Уильям Джеймс Дюрант, Ариэль Дюрант

Руссо и Революция

История цивилизации во Франции, Англии и Германии от 1756 г. до 1756 г. и в остальной Европе от 1715 г. до 1789 г.

@importknig

Перевод этой книги подготовлен сообществом «Книжный импорт».

Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.

Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.

Подпишитесь на нас в Telegram: https://t.me/importknig

КНИГА I. ПРЕЛЮДИЯ

ГЛАВА I. Руссо-странник 1712–56

I. ИСПОВЕДАНИЯ

Как случилось, что человек, родившийся в бедности, потерявший при рождении мать и вскоре покинутый отцом, пораженный мучительной и унизительной болезнью, оставленный на двенадцать лет скитаться среди чужих городов и противоречивых верований, отвергнутый обществом и цивилизацией, отвергнутый Вольтером, Дидро, «Энциклопедией» и Веком Разума, гонимый с места на место как опасный бунтарь, подозреваемый в преступлениях и безумии, и видя в последние месяцы жизни апофеоз своего величайшего врага, — как же получилось, что этот человек, после своей смерти одержал победу над Вольтером, возродил религию, преобразовал образование, возвысил нравы Франции, вдохновил романтическое движение и Французскую революцию, повлиял на философию Канта и Шопенгауэра, пьесы Шиллера, романы Гете, поэмы Вордсворта, Байрона и Шелли, социализм Маркса, этику Толстого и в целом оказал на потомков большее влияние, чем любой другой писатель или мыслитель того восемнадцатого века, в котором писатели были влиятельнее, чем когда-либо прежде? Здесь, как нигде, перед нами встает проблема: какова роль гения в истории, человека в сравнении с массой и государством?

Европа была готова к Евангелию, которое возвысило бы чувства над мыслями. Она устала от ограничений, налагаемых обычаями, условностями, нравами и законами. Она достаточно наслушалась о разуме, аргументах и философии; все это буйство неокрепших умов, казалось, лишило мир смысла, душу — воображения и надежды; втайне мужчины и женщины жаждали снова поверить. Париж устал от Парижа, от суматохи и спешки, от замкнутости и безумной конкуренции городской жизни; теперь он идеализировал более медленный темп сельской жизни, где простая рутина может принести здоровье телу и покой душе, где можно снова увидеть скромных женщин, где вся деревня будет еженедельно собираться на перемирие в приходской церкви. И этот гордый «прогресс», эта хваленая «эмансипация разума» — разве они поставили что-то на место того, что разрушили? Дали ли они человеку более понятную или вдохновляющую картину мира и человеческой судьбы? Улучшили ли они участь бедняков, принесли ли утешение в тяжелой утрате или боли? Руссо задал эти вопросы, придал форму и чувство этим сомнениям; и после того как его голос затих, вся Европа прислушалась к нему. Пока Вольтера боготворили на сцене и в Академии (1778), а Руссо, поносимый и презираемый, прятался в безвестности парижской комнаты, началась эпоха Руссо.

На закате жизни он написал самую знаменитую из автобиографий — «Исповедь». Чувствительный к любой критике, подозревая Гримма, Дидро и других в заговоре с целью очернить его в парижских салонах и в «Мемуарах госпожи д'Эпинэ», он начал в 1762 году, по настоянию издателя, писать собственный рассказ о своей истории и характере. Всякая автобиография, конечно, тщеславна, но Руссо, осужденный церковью, объявленный вне закона тремя государствами и покинутый самыми близкими друзьями, имел право защищать себя, пусть даже очень долго. Когда он прочитал несколько отрывков из этой защиты на собраниях в Париже, его враги добились правительственного запрета на дальнейшие публичные чтения его рукописи. Обескураженный, он оставил ее после своей смерти со страстной мольбой к потомкам:

Перед вами единственный человеческий портрет, написанный в точном соответствии с натурой, который существует сейчас и, вероятно, будет существовать когда-либо. Кто бы вы ни были, кого судьба и доверие сделали арбитром этой записи, я прошу вас, по моим несчастьям и по вашему чувству, и во имя всего человечества, не уничтожать работу, полезную и уникальную, которая может служить первым образцом для сравнения при изучении человека… и не отнимать у чести моей памяти единственный надежный памятник моего характера, который не был изуродован моими врагами».1

Его крайняя чувствительность, субъективность и сентиментальность стали достоинствами и недостатками его книги. «Чувствующее сердце, — говорил он, — было основой всех моих несчастий»;2 Но это придавало теплую близость его стилю, нежность его воспоминаниям, часто щедрость его суждениям, которые растапливают нашу антипатию по мере чтения. Здесь все абстрактное становится личным и живым; каждая строчка — это чувство; эта книга — источник той Миссисипи интроспективных саморазоблачений, которые оросили литературу XIX века. Не то чтобы у «Исповеди» не было предшественников, но даже святой Августин не мог сравниться с полнотой этого самоотречения или его претензией на истину. Она начинается со всплеска вызывающего красноречия:

Я затеваю предприятие, которому не было примера, и исполнение которого не будет иметь подражателей. Я хочу показать своим товарищам человека во всей правде природы; и этим человеком буду я сам.

Я одна. Я знаю свое сердце и знаком с людьми. Я не похож ни на одного из тех, кто существует. Если я не лучше, то, по крайней мере, я другой. Хорошо или плохо сделала природа, разбив форму, в которой я был отлит, — об этом никто не может судить, только прочитав меня.

Пусть труба Страшного суда прозвучит тогда, когда она прозвучит, я приду с этой книгой в руках, чтобы предстать перед Судьей. Я громко произнесу: «Вот как я поступал, как я думал, кем я был. Я одинаково откровенно рассказывал о хорошем и плохом. Я не утаил ничего дурного и не добавил ничего хорошего…Я показал себя таким, каким я был: презренным и мерзким, когда я был таким, добрым, великодушным, возвышенным, когда я был таким; и я раскрыл свою внутреннюю душу…».3

Эта претензия на полную искренность повторяется снова и снова. Но Руссо признает, что его воспоминания о событиях пятидесятилетней давности часто отрывочны и ненадежны. В целом часть I отличается обезоруживающей откровенностью; часть II обезображена утомительными жалобами на преследования и заговоры. Что бы еще ни представляла собой книга, это одно из самых откровенных психологических исследований, известных нам, история чувствительного и поэтического духа в болезненном конфликте с жестким и прозаичным веком. В любом случае, «Исповедь, не будь она автобиографией, стала бы одним из величайших романов мира».4*

II. БЕЗДОМНЫЕ: 1712–31

«Я родился в Женеве в 1712 году, сын Исаака Руссо и Сюзанны Бернар, гражданки». Последнее слово имело большое значение, ведь из двадцати тысяч жителей Женевы только шестнадцать сотен имели имя и права гражданина, и это должно было войти в историю Жан-Жака. Его семья была французского происхождения, но поселилась в Женеве с 1529 года. Его дед был кальвинистским священником; внук оставался в основном кальвинистом во всех странствиях своей веры. Отец был часовых дел мастером, мнительным и непостоянным, женитьба которого (1704) принесла ему приданое в шестнадцать тысяч флоринов. После рождения сына Франсуа он оставил жену (1705) и отправился в Константинополь, где пробыл шесть лет. Затем он вернулся, по неизвестным причинам, и «я был печальным плодом этого возвращения».8 Мать умерла от послеродовой лихорадки через неделю после рождения Жан-Жака. «Я появился на свет с такими слабыми признаками жизни, что не было надежды сохранить меня»; тетя выхаживала и спасла его, за что, по его словам, «я безропотно прощаю вас». Тетя хорошо пела и, возможно, привила ему устойчивый вкус к музыке. Он был очень развит и вскоре научился читать, а поскольку Исаак любил романы, отец и сын вместе читали романы, оставшиеся в маленькой библиотеке матери; Жан-Жак воспитывался на смеси французских любовных романов, «Жизни» Плутарха и кальвинистской морали, и эта смесь выбила его из колеи. Он достаточно точно описал себя как «одновременно надменного и нежного, с характером женственным и в то же время непобедимым, который, колеблясь между слабостью и мужеством, роскошью и добродетелью, постоянно ставил меня в противоречие с самим собой».9

В 1722 году отец поссорился с капитаном Готье, пустил ему кровь из носа, был вызван в местный магистрат, бежал из города, чтобы избежать тюремного заключения, и поселился в Ньоне, в тринадцати милях от Женевы. Через несколько лет он снова женился. Франсуа и Жан-Жака взял на воспитание их дядя Габриэль Бернар. Франсуа поступил в ученики к часовщику, сбежал и исчез из истории. Жан-Жака и его двоюродного брата Абрахама Бернара отправили в школу-интернат, которую содержал пастор Ламберсье в соседней деревне Босси. «Здесь мы должны были изучать латынь со всем тем ничтожным мусором, который получил название образования».10 Кальвинистский катехизис составлял существенную часть учебной программы.

Ему нравились его учителя, особенно сестра пастора, мадемуазель Ламберсье. Ей было тридцать, Жан-Жаку — одиннадцать, и он влюбился в нее, как ему показалось. Когда она хлестала его за какой-то проступок, он получал удовольствие от страданий в ее руках; «чувственность смешивалась с умом и стыдом, что оставляло больше желания, чем страха, повторения».11 Когда он провинился еще больше, удовольствие, которое он получал от наказаний, стало настолько очевидным, что она решила никогда больше не пороть его. Мазохистский элемент оставался в его эротическом облике до самого конца.

Так я прошел возраст полового созревания, обладая чрезвычайно пылкой натурой, не зная и даже не желая иного удовлетворения страстей, кроме того, о котором невинно дала мне представление мисс Ламберсье; а когда я стал мужчиной, этот детский вкус, вместо того чтобы исчезнуть, лишь сменился другим. Эта глупость, соединенная с природной робостью, всегда мешала мне быть очень предприимчивым с женщинами, так что я проводил свои дни, томясь в молчании по тем, кем я больше всего восхищался, не смея раскрыть свои желания.

Сейчас я сделал первый и самый трудный шаг в туманном и мучительном лабиринте моей исповеди. Мы никогда не испытываем столь сильного отвращения при разглашении того, что действительно преступно, как при разглашении того, что просто смешно».12

Возможно, что в более поздней жизни Руссо находил удовольствие в том, что чувствовал себя избиваемым миром, своими врагами и своими друзьями.

Рядом с наказаниями мадемуазель Ламберсье он наслаждался великолепными пейзажами, которые его окружали. «Страна была столь очаровательна… что я проникся страстью к сельской жизни, которую время не смогло погасить».13 Эти два года в Босси были, вероятно, самыми счастливыми в его жизни, несмотря на то что он открыл для себя несправедливость мира. Наказанный за проступок, которого он не совершал, он отреагировал на это с неизгладимой обидой, и впоследствии он «научился распускать руки, бунтовать, лгать; все пороки, свойственные нашим годам, начали портить нашу счастливую невинность».14

Он так и не получил дальнейшего формального или классического образования; возможно, отсутствие уравновешенности, рассудительности и самоконтроля, а также подчинение разума чувствам отчасти объясняются ранним окончанием его обучения. В 1724 году, в возрасте двенадцати лет, он вместе со своим кузеном был отозван в семью Бернара. Он навестил отца в Ньоне и там влюбился в мадемуазель Вульсон, которая отвергла его, а затем в мадемуазель Готон, которая, «хотя и позволяла себе самые большие вольности со мной, никогда не позволяла, чтобы они были сделаны с ней в ответ».15 После года колебаний он поступил в подмастерья к граверу в Женеве. Ему нравилось рисовать, и он научился гравировать корпуса часов, но мастер жестоко бил его за мелкие проступки и «побуждал меня к порокам, которые я от природы презирал, таким как лживость, безделье и воровство». Некогда счастливый мальчик превратился в угрюмого и необщительного интроверта.

Он утешал себя интенсивным чтением книг, взятых в ближайшей библиотеке, и воскресными экскурсиями в деревню. В двух случаях он так долго просидел в поле, что обнаружил городские ворота закрытыми, когда попытался вернуться; он провел ночь под открытым небом, явился на работу в полуоцепенении и получил особую порку. В третий раз воспоминания об этих побоях заставили его принять решение не возвращаться в город. Еще не достигнув шестнадцати лет (15 марта 1728 года), без денег и только с одеждой на спине, он отправился в Конфиньон в католической Савойе, примерно в шести милях от города.

Там он постучал в дверь деревенского священника, преподобного Бенуа де Понтверра. Возможно, ему рассказывали, что старый куратор так стремился обратить в свою веру бродячих женевцев, что хорошо кормил их, полагая, что сытый желудок способствует развитию ортодоксального ума. Он накормил Жан-Жака хорошим обедом и велел ему «отправиться в Анси, где вы найдете добрую и милосердную даму, которой щедрость короля позволяет обращать души от тех заблуждений, от которых она с радостью отказалась».16 Это, добавляет Руссо, была «госпожа де Варенс, новообращенная, к которой священники ухитрялись посылать тех несчастных, кто был склонен продать свою веру; с ними она была вынуждена разделить пенсию в две тысячи франков, пожалованную ей королем Сардинии». Бездомный юноша решил, что часть этой пенсии может стоить мессы. Через три дня в Анси он предстал перед мадам Франсуазой-Луизой де Ла Тур, баронессой де Варенс.

Ей было двадцать девять лет, она была красива, грациозна, нежна, щедра, очаровательно одета; «не может быть более прекрасного лица, более тонкой шеи или красивых рук более изысканной формы»;17 В целом она была лучшим аргументом в пользу католицизма, который Руссо когда-либо видел. Она родилась в Веве в хорошей семье и совсем молодой вышла замуж за месье (впоследствии барона) де Варенса из Лозанны. После нескольких лет болезненной несовместимости она оставила его, переправилась через озеро в Савойю и получила покровительство короля Виктора Амадея, находившегося в то время в Эвиане. Поселившись в Анси, она приняла католичество, будучи уверенной, что если ее религиозный ритуал будет правильным, то Бог простит ей случайные любовные связи; кроме того, она не могла поверить, что нежный Иисус отправит мужчину — и уж точно не красивую женщину — в вечный ад.18

Жан-Жак с радостью остался бы с ней, но она была занята; она дала ему денег и велела отправиться в Турин, чтобы получить образование в Хосписе Святого Духа. Его приняли там 12 апреля 1728 года, а 21 апреля он крестился в римско-католическую веру. Писал тридцать четыре года спустя — через восемь лет после возвращения в протестантизм — он с ужасом описывал свой опыт пребывания в хосписе, включая покушение на его добродетель со стороны мавританского товарища-катехумена; он представлял, что подошел к обращению с отвращением, стыдом и долгими проволочками. Но, видимо, он приспособился к условиям, в которых оказался в хосписе, поскольку оставался там без принуждения более двух месяцев после принятия в Римскую церковь.19

В июле он покинул хоспис, вооружившись двадцатью шестью франками. После нескольких дней осмотра достопримечательностей он нашел работу в магазине, куда его привлекла внешность женщины за прилавком. Он сразу же влюбился в нее; вскоре он встал перед ней на колени и предложил ей всю жизнь. Мадам Базиль улыбнулась, но не позволила ему пройти дальше своей руки; кроме того, с минуты на минуту должен был появиться ее муж. «Мои неудачи в отношениях с женщинами, — говорит Руссо, — всегда объяснялись тем, что я слишком хорошо их любил»;20 Но такова была его природа — находить больший экстаз в созерцании, чем в исполнении. Он снимал свою возбужденность «той опасной добавкой, которая обманывает природу и спасает молодых людей моего темперамента от многих расстройств, но за счет их здоровья, их бодрости, а иногда и жизни».21 Эта практика, усугубленная страшными запретами, возможно, сыграла тайную роль в развитии его раздражительности, романтических увлечений, дискомфорта в обществе и любви к одиночеству. Здесь «Исповедь» откровенна до беспрецедентности:

Мои мысли были постоянно заняты девушками и женщинами, но в свойственной мне манере. Эти мысли приводили мои чувства в постоянную и неприятную активность…Мое возбуждение доходило до того, что, не имея возможности удовлетворить свои желания, я разжигал их самыми экстравагантными маневрами. Я искал темные переулки, укромные убежища, где я мог бы на расстоянии предстать перед лицами [другого] пола в том состоянии, в котором я хотел бы быть рядом с ними. Они видели не непристойный предмет — я и не мечтал об этом; это был смешной предмет [ягодицы]. Глупое удовольствие, которое я испытывал, демонстрируя их на их глазах, не поддается описанию. От этого был всего лишь шаг до желаемой процедуры [порки]; и я не сомневаюсь, что какая-нибудь решительная женщина, проходя мимо, устроила бы мне развлечение, если бы у меня хватило смелости продолжать.

Однажды я расположился в глубине двора, где находился колодец, к которому часто приходили за водой молодые женщины дома. Я предложил девушкам… зрелище скорее смехотворное, чем соблазнительное. Самые мудрые из них сделали вид, что ничего не видят; другие начали смеяться; третьи почувствовали себя оскорбленными и подняли тревогу.

Увы, ни одна девушка не предложила побить его; вместо этого появился гвардеец с тяжелой шпагой и страшными усами, за которым следовали четыре или пять старух, вооруженных метлами. Руссо спасся, объяснив, что он «молодой чужеземец из высшего рода, чей разум не в себе», но его средства могут позволить ему впоследствии заслужить их прощение. Ужасный человек был тронут и отпустил его, к большому неудовольствию старух.22

Тем временем он устроился лакеем в услужение к госпоже де Верчеллис, туринской даме с высоким уровнем культуры. Там он совершил преступление, которое тяготило его совесть до конца жизни. Он украл одну из разноцветных лент мадам; когда его обвинили в краже, он притворился, что ее дал ему другой слуга. Марион, которая была совершенно невиновна в краже, пророчески упрекнула его: «Ах, Руссо, я думала, что у тебя добрый нрав. Вы делаете меня очень несчастной, но я бы не оказалась в вашем положении».23 Оба были уволены. В «Исповеди» добавляется:

Я не знаю, что стало с жертвой моей клеветы, но маловероятно, что после этого ей удалось бы устроить свою жизнь, поскольку она страдала от обвинений, жестоких для ее характера во всех отношениях…Мучительное воспоминание об этой операции… до сих пор тяготит мою совесть; и я могу с уверенностью сказать, что желание хоть в какой-то мере освободиться от нее в значительной степени способствовало принятию решения написать мою «Исповедь».24

Эти шесть месяцев в качестве лакея наложили отпечаток на его характер; при всем своем сознании гениальности он так и не смог добиться самоуважения. Молодой священник, с которым он познакомился во время службы у госпожи де Верселлис, внушил ему, что его недостатки можно преодолеть, если он будет искренне стремиться приблизиться к этике Христа. Любая религия, говорил «месье Гайм», хороша, если она распространяет христианское поведение; поэтому он предположил, что Жан-Жак будет счастливее, если вернется к родной среде обитания и вере. Эти взгляды «одного из лучших людей, которых я когда-либо знал», остались в памяти Руссо и вдохновили его на создание знаменитых страниц в «Эмиле». Год спустя, в семинарии Сен-Лазар, он встретил другого священника, аббата Гатье, «очень нежного сердцем», который скучал по продвижению по службе из-за того, что забеременела одна девица из его прихода. «Это, — замечает Руссо, — было ужасным скандалом в епархии, где священники (по правилам) никогда не должны были иметь детей, кроме как от замужних женщин».25 Из «этих двух достойных священников я составил образ савойского викария».

В начале лета 1729 года Руссо, которому уже исполнилось семнадцать, снова почувствовал зов открытого пути; кроме того, он надеялся, что с госпожой де Варенс он сможет найти себе занятие, менее оскорбляющее его гордость. Вместе с веселым женевским пареньком по имени Бакель он отправился из Турина через перевал Мон-Сени в Альпах в Шамбери и Анси. Его романтическое перо окрасило эмоции, с которыми он приближался к жилищу госпожи де Варенс. «Ноги мои дрожали, глаза заволокло туманом, я никого не видел, не слышал и не вспоминал, и вынужден был часто останавливаться, чтобы перевести дух и привести в чувство свои смятенные чувства».26 Несомненно, он не был уверен в том, что его примут. Как он мог объяснить ей все свои злоключения с тех пор, как покинул ее? «Ее первый взгляд избавил меня от всех страхов. Мое сердце вскочило при звуке ее голоса. Я бросился к ее ногам и в порыве живейшей радости прижался губами к ее руке».27 Она не обижалась на поклонение. Она нашла для него комнату в своем доме, а когда некоторые подняли брови, сказала: «Пусть говорят, что хотят, но раз уж Провидение послало его обратно, я твердо решила его не бросать».

III. МАМАН: 1729–40 ГГ

Его сильно влекло к ней, как любого юношу в близости с женщиной десяти лет. Он тайком целовал кровать, на которой она спала, стул, на котором она сидела, «а может быть, и сам пол, когда я подумал, что она по нему ходила».28 (здесь мы подозреваем, что романтика взяла верх над историей); и он неистово ревновал всех, кто соперничал с ним за ее время. Она позволяла ему мурлыкать и называла его petit chat (маленький кот) и enfant; постепенно он смирился и стал называть ее Maman. Она нанимала его писать письма, вести счета, собирать травы и помогать в алхимических экспериментах. Она давала ему читать книги — «Зритель», «Пуфендорф», «Сент-Эвремон», «Анриаду» Вольтера. Сама она любила полистать «Исторический и критический словарь» Бейля. Она не позволяла своей теологии расстраивать ее; и если ей нравилось общество отца Гроса, настоятеля местной семинарии, то, возможно, потому, что он помогал ей плести кружева. «Пока он был занят этим делом, она бегала по комнате, то туда, то сюда, в зависимости от случая. Увлеченный шнурками, господин супериора с ворчанием следовал за ней, повторяя в каждый момент: «Лови, мадам, стой спокойно»; все это представляло собой сцену поистине увеселительную».29

Возможно, именно этот веселый священник предположил, что, хотя Жан-Жак и проявлял все признаки глупости, он мог бы получить достаточно образования, чтобы стать деревенским куратором. Мадам де Варенс, радуясь возможности найти для него карьеру, согласилась. Так осенью 1729 года Руссо поступил в семинарию Сен-Лазар и готовился к священническому служению. К этому времени он уже привык к католицизму, даже полюбил его;30 Он любил его торжественные ритуалы, процессии, музыку и ладан, колокола, которые, казалось, каждый день возвещали, что Бог на небесах и что все в мире хорошо — или будет хорошо; кроме того, не может быть плохой религия, которая очаровала и простила госпожу де Варенс. Но он получил так мало формального образования, что сначала ему пришлось пройти концентрированный курс латинского языка. Он не смог терпеливо переносить склонения, спряжения и исключения; после пяти месяцев усилий учителя отправили его обратно к госпоже де Варенс с сообщением, что он «довольно хороший парень», но не годится для святого ордена.

Она попробовала еще раз. Заметив его склонность к музыке, она познакомила его с Николозом Ле Мэтром, органистом собора в Анси. Жан-Жак переехал к нему на зиму 1729–30 годов, утешаясь тем, что находится всего в двадцати шагах от маман. Он пел в хоре и играл на флейте; ему нравились католические гимны; его хорошо кормили, и он был счастлив. Все шло хорошо, за исключением того, что месье Ле Мэтр слишком много пил. Однажды маленький хормейстер поссорился с хозяевами, собрал свои ноты в коробку и покинул Анси. Мадам де Варенс велела Руссо сопровождать его до Лиона. Там мэтр, охваченный трепетным бредом, упал без чувств на улице. Испугавшись, Жан-Жак позвал на помощь прохожих. Он дал им адрес, который искал музыкальный мастер, а затем сбежал обратно в Анси к маман. «Нежность и правда моей привязанности к ней вырвали из моего сердца все мыслимые проекты и все глупости честолюбия. Я не представлял себе иного счастья, кроме как жить рядом с ней, и не мог сделать ни шагу, не чувствуя, что расстояние между нами увеличивается».31 Мы должны помнить, что ему было всего восемнадцать лет.

Добравшись до Анси, он узнал, что мадам уехала в Париж, и никто не знает, когда она вернется. Он был опустошен. День за днем он бесцельно гулял по сельской местности, утешая себя красками весны и милым щебетанием несомненно влюбленных птиц. Больше всего он любил вставать рано и смотреть, как солнце триумфально поднимается над горизонтом. Во время одной из таких прогулок он увидел двух девиц верхом на лошадях, которые уговаривали своих неохотников перейти ручей вброд. В порыве героизма он поймал одну лошадь за уздечку и повел ее наперерез, а вторая последовала за ним. Он уже собирался отправиться в путь, но девушки настояли на том, чтобы он проводил их в домик, где можно было бы высушить туфли и чулки. По их приглашению он подскочил к мадемуазель Г. «Когда пришлось прижаться к ней, чтобы удержаться, мое сердце забилось так сильно, что она это почувствовала»;32 В этот момент он начал перерастать свое увлечение госпожой де Варенс. Трое молодых людей провели день на пикнике вместе; Руссо дошел до того, что поцеловал руку одной из девушек; затем они покинули его. Он вернулся в Анси возвышенным и почти не беспокоился о том, что там нет маман. Он попытался снова найти этих мадемуазель, но безуспешно.

Вскоре он снова отправился в путь, на этот раз сопровождая служанку госпожи де Варенс во Фрибур. Проезжая через Женеву, «я был так поражен, что едва мог продолжать путь… образ [республиканской] свободы так возвысил мою душу».33 Из Фрибурга он пешком отправился в Лозанну. Из всех известных истории писателей он был самым преданным ходоком. От Женевы до Турина, от Анси до Лозанны, от Невшателя до Берна, от Шамбери до Лиона он знал дорогу и с благодарностью впитывал достопримечательности, запахи и звуки.

Я люблю гулять в свое удовольствие и останавливаться на досуге; прогулочная жизнь необходима мне. Путешествовать пешком, по прекрасной стране, в хорошую погоду, имея приятный объект для завершения путешествия, — вот образ жизни, наиболее соответствующий моему вкусу».34

Неуютный в обществе образованных мужчин, робкий и неразговорчивый перед красивыми женщинами, он был счастлив наедине с лесами и полями, водой и небом. Он сделал природу своим наперсником и в тишине рассказывал ей о своих любовных переживаниях и мечтах. Он воображал, что настроения природы порой вступают в мистическое согласие с его собственными. Хотя он не был первым, кто заставил людей почувствовать красоту природы, он был ее самым горячим и действенным апостолом; половина поэзии природы со времен Руссо принадлежит к его роду. Галлер почувствовал и описал величие Альп, но Руссо сделал склоны Швейцарии вдоль северного берега Женевского озера своим особым царством и передал через века аромат их террасных виноградников. Когда ему предстояло выбрать место для дома Жюли и Вольмара, он поселил их здесь, в Кларенсе, между Веве и Монтрё, в земном раю, где сочетаются горы, зелень, вода, солнце и снег.

Не добившись успеха в Лозанне, Руссо переехал в Невшатель: «Здесь… преподавая музыку, я незаметно приобрел некоторые знания о ней».35 В соседнем Будри он встретил греческого прелата, который собирал средства на восстановление Гроба Господня в Иерусалиме; Руссо присоединился к нему в качестве переводчика, но в Солере покинул его и вышел из Швейцарии во Францию. Во время этой прогулки он зашел в домик и спросил, не купить ли ему ужин; крестьянин предложил ему ячменный хлеб и молоко, сказав, что это все, что у него есть; но, увидев, что Жан-Жак не сборщик налогов, он открыл люк, спустился и вышел с пшеничным хлебом, ветчиной, яйцами и вином. Руссо предложил заплатить; крестьянин отказался и объяснил, что вынужден прятать свою лучшую еду, чтобы не подвергаться дополнительным поборам. «То, что он мне сказал… произвело на меня впечатление, которое никогда не изгладится, посеяв семена той неугасимой ненависти, которая с тех пор растет в моем сердце к досадам, которые терпят эти несчастные люди, и к их угнетателям».36

В Лайоне он проводил бездомные дни, ночуя на скамейках в парке или на земле. Некоторое время он занимался копированием музыки. Затем, узнав, что госпожа де Варенс живет в Шамбери (пятьдесят четыре мили к востоку), он отправился к ней. Она нашла для него работу секретаря местного интенданта (1732–34). Тем временем он жил под ее крышей, и его счастье лишь немного уменьшилось после того, как он узнал, что ее управляющий делами, Клод Анет, также был ее любовником. О том, что его собственная страсть утихла, свидетельствует уникальный отрывок из «Исповеди»:

Я не мог без боли узнать, что она живет в большей близости с другим, чем с собой…Тем не менее, вместо того чтобы испытывать неприязнь к человеку, имевшему такое преимущество передо мной, я обнаружил, что привязанность, которую я испытывал к ней, распространяется и на него. Я желал ей счастья превыше всего, а поскольку он был причастен к ее планам, я был уверен, что и он должен быть счастлив. Тем временем он полностью проникся взглядами своей хозяйки; он проникся ко мне искренней дружбой; и таким образом… мы жили в союзе, который делал нас взаимно счастливыми и который могла расторгнуть только смерть». Одним из доказательств превосходства характера этой милой женщины является то, что все, кто ее любил, любили друг друга, даже ревность и соперничество подчинялись более сильным чувствам, которые она им внушала; и я никогда не видел, чтобы кто-то из тех, кто ее окружал, питал к ней хоть малейшую неприязнь». Пусть читатель на мгновение остановится на этой похвале, и если он сможет вспомнить какую-либо другую женщину, которая заслуживает этого, пусть привяжется к ней, если хочет обрести счастье.37

Следующий шаг в этом многоголосом романе так же противоречил всем правилам адюльтера. Узнав, что соседка, госпожа де Ментон, стремится первой научить Жан-Жака искусству любви, госпожа де Варенс, не желая отказываться от этой чести или желая уберечь юношу от менее нежных рук, предложила ему себя в качестве любовницы, без ущерба для своих аналогичных услуг для Анет. Жан-Жаку понадобилось восемь дней, чтобы обдумать это предложение; долгое знакомство с ней сделало его скорее сыновним, чем чувственным в своих мыслях о ней; «я слишком любил ее, чтобы желать ее».38 Он уже страдал от недугов, которые должны были преследовать его до самого конца, — воспаления мочевого пузыря и стриктуры уретры. Наконец, со всей скромностью, он согласился на ее предложение.

День, которого больше боялись, чем надеялись, наконец настал… Мое сердце подтвердило мои обязательства, не желая награды. Тем не менее я его получил. Я впервые увидел себя в объятиях женщины, и женщины, которую я обожал. Был ли я счастлив? Нет. Я вкусил удовольствие, но не знаю, какая непобедимая печаль отравила его. Мне казалось, что я совершил кровосмешение. Два или три раза, сжимая ее в своих объятиях, я заливал ее лоно своими слезами. Что касается ее, то она не была ни грустной, ни веселой; она была ласково-спокойной. Поскольку она почти не была чувственной и не искала удовольствий, она не испытывала экстаза и никогда не испытывала угрызений совести.39

Вспоминая об этом эпохальном событии, Руссо приписывает маневры мадам яду философии.

Повторяю, все ее недостатки были следствием ее ошибок, а не страстей. Она была хорошо рождена, сердце ее было чисто, манеры благородны, желания регулярны и добродетельны, вкус тонок; казалось, она создана для той элегантной чистоты манер, которую она всегда любила, но никогда не практиковала, потому что, вместо того чтобы слушать веления своего сердца, она следовала велениям своего разума, который сбивал ее с пути…К несчастью, она увлеклась философией, и мораль, которую она из нее извлекла, испортила то, что предлагало ее сердце».40

Анет умер в 1734 году. Руссо оставил свой пост у интенданта и взял на себя управление делами мадам. Он обнаружил, что они запутаны и близки к банкротству. Некоторый доход ему приносило преподавание музыки; в 1737 году он получил три тысячи франков, причитавшихся ему по наследству от матери; часть этих денег он потратил на книги, а остальное отдал мадам де Варенс. Он заболел, и маман нежно ухаживала за ним. Поскольку в ее доме не было сада, она сняла (1736) пригородный коттедж Les Charmettes. Там «моя жизнь прошла в абсолютном спокойствии». Хотя он «никогда не любил молиться в покоях», отдых на природе заставлял его благодарить Бога за красоту природы, за мадам де Варен и просить божественного благословения на их союз. В это время он был твердо привержен католической теологии с мрачным янсенистским оттенком. «Страх перед адом часто мучил меня».41

Обеспокоенный «испарениями» — модной в то время формой ипохондрии — и думая, что у него полип возле сердца, он отправился на дилижансе в Монпелье. По пути он развеял свою меланхолию, якобы вступив в связь с мадам де Ларнаж (1738), матерью пятнадцатилетней девочки. Вернувшись в Шамбери, он обнаружил, что госпожа де Варенс пытается применить аналогичное средство, взяв в качестве нового любовника молодого парикмахера по имени Жан Винценрид. Руссо протестовал; она называла его ребенком и уверяла, что в ее любви есть место для двух Джинсов. Он отказался «так унижать ее» и предложил вернуться к прежнему статусу сына. Она выразила согласие, но обида на то, что ее так легко сдали, охладила ее привязанность к нему. Он удалился в Ле-Шарметт и занялся философией.

Теперь он впервые (ок. 1738 г.) ощутил дуновение ветра Просвещения, доносившееся из Парижа и Сири. Он прочел несколько работ Ньютона, Лейбница и Поупа, заглянул в дебри «Словаря» Бейля. Он снова взялся за латынь, добился больших успехов самостоятельно, чем раньше с учителями, и успел прочитать кусочки Вергилия, Горация и Тацита, а также латинский перевод «Диалогов» Платона. Монтень, Ла Брюйер, Паскаль, Фенелон, Прево и Вольтер явились для него как головокружительное откровение. «Ничто из написанного Вольтером не ускользнуло от нас»; более того, именно книги Вольтера «внушили мне желание писать изящно и заставили меня стремиться подражать манерам этого автора, которым я был так очарован».42 Незаметно старая теология, которая была каркасом его мыслей, потеряла форму и строгость; и он обнаружил, что без ужаса принимает сотни ересей, которые показались бы скандальными в его юности. На смену Богу Библии пришел почти страстный пантеизм. Да, Бог есть, и без него жизнь была бы бессмысленной и невыносимой; но он не был внешним, мстительным божеством, придуманным жестокими и страшными людьми, он был душой Природы, и Природа была в основе своей прекрасна, а человеческая природа — в основе своей добра. На этом и на Паскале Руссо построит свою философию.

В 1740 году госпожа де Варенс нашла для него место воспитателя детей месье Бонно де Мабли, великого бургомистра Лиона. Он расстался с ней без единого упрека с обеих сторон; она подготовила его гардероб к поездке и соткала для него несколько нарядов своими собственными, когда-то очаровательными руками.

IV. ЛИОН, ВЕНЕЦИЯ, ПАРИЖ: 1740–49 ГГ

Семья Мабли стала для Руссо новым интеллектуальным стимулом. Проректор был старшим из трех выдающихся братьев: один — почти коммунист Габриэль Бонно де Мабли, другой — почти материалист аббат Этьен Бонно де Кондильяк, и Руссо познакомился со всеми тремя. Конечно, он влюбился в мадам де Мабли, но она была достаточно любезна, чтобы не обращать на это внимания, и Жан-Жаку пришлось заняться воспитанием двух ее сыновей. Он составил для госпожи де Мабли изложение своих педагогических идей; отчасти они совпадали с либертарианскими принципами, которые через двадцать два года получили свое классическое романтическое изложение в «Эмиле»; отчасти они противоречили его последующему неприятию «цивилизации», поскольку признавали ценность искусств и наук в развитии человечества. Часто встречаясь с такими людьми, как профессор Лионской академии Бордес (который был другом Вольтера), он все больше проникался идеями Просвещения и учился смеяться над народным невежеством и суеверием. Но он оставался подростком. Однажды, заглянув в общественную баню, он увидел молодую женщину, совершенно не обремененную ничем; его сердце перестало биться. Вернувшись в свою комнату, он написал ей смелую, но анонимную записку:

Вряд ли я осмелюсь признаться вам, мадемуазель, в обстоятельствах, которым я обязан счастьем видеть вас и муками любви к вам….. Не столько эта фигура, легкая и стройная, которая ничего не теряет от наготы; не столько эти изящные формы, эти грациозные контуры;…не столько свежесть лилий, так обильно рассыпанных по вашему лицу, сколько этот нежный румянец… который я увидел, покрывающий ваше чело, когда предложил себя вашему взору после того, как слишком озорно разоблачил вас, спев куплет.43

Он был уже достаточно взрослым, чтобы влюбляться в молодых женщин. Почти любая презентабельная девушка навевала на него тоску и мечты, но особенно Сюзанна Серр. «Однажды — увы, лишь однажды в жизни! — мой рот коснулся ее губ. О память! Неужели я потеряю тебя в могиле?» Он начал подумывать о женитьбе, но признался: «Мне нечего предложить, кроме своего сердца».44 Поскольку это не было законным платежным средством, Сюзанна приняла другую руку, и Руссо удалился в свои мечты.

Ему не суждено было стать ни успешным любовником, ни хорошим учителем.

У меня было почти столько же знаний, сколько необходимо для воспитателя… и природная мягкость моего нрава казалась рассчитанной на эту работу, если бы к ней не примешивалась поспешность. Когда дела шли хорошо, и я видел, что труды, которых я не жалел, увенчались успехом, я был ангелом; но когда они шли вразнос, я был дьяволом. Если мои ученики не понимали меня, я спешил; когда они проявляли какие-либо признаки дурного расположения, я так провоцировал их, что мог убить. Я решил бросить своих учеников, будучи уверенным, что мне никогда не удастся воспитать их должным образом». Месье де Мабли видел это так же ясно, как и я, хотя я склонен думать, что он никогда бы не уволил меня, если бы я не избавил его от этой проблемы.45

И вот, с грустью смирившись или мягко отстранившись, он с усердием вернулся в Шамбери, снова ища утешения в объятиях Маман. Она приняла его ласково и предоставила ему место за столом вместе со своим кавалером; но он не был счастлив в этой ситуации. Он зарылся в книги и музыку и придумал систему нотной грамоты, в которой вместо нот использовались цифры. Когда он решил отправиться в Париж и представить свое изобретение в Академию наук, все аплодировали его решению. В июле 1742 года он вернулся в Лион, чтобы получить рекомендательные письма к столичным знатным особам. Мабли дал ему письма к Фонтенелю и графу де Кайлюсу, а Бордес представил его герцогу де Ришелье. Из Лиона он отправился на общественном автобусе в Париж, мечтая о величии.

В это время Франция была вовлечена в войну за австрийское наследство (1740–48); но пока конфликт разгорался на чужой территории, Париж продолжал жить своей жизнью — позолоченное веселье, интеллектуальные волнения, театры, разглагольствующие о Расине, салоны, сверкающие ересью и остроумием, епископы, читающие Вольтера, нищие, соревнующиеся с проститутками, лоточники, выклянчивающие свой товар, ремесленники, потеющие ради хлеба. В этот водоворот Жан-Жак Руссо попал в августе 1742 года, в возрасте тридцати лет, с пятнадцатью ливрами в кошельке. Он снял комнату в отеле «Сен-Кантен» на улице Кордельеров, недалеко от Сорбонны — «мерзкая улица, жалкая гостиница, убогая квартира»46. 22 августа он представил Академии свой «Проект новых знаков для музыкальной нотации». Сведущие люди отвергли его проект, рассыпавшись в комплиментах. Рамо объяснил: «Ваши знаки очень хороши… но они вызывают возражения, так как требуют работы ума, которая не всегда может сопровождаться быстротой исполнения. Положение наших нот описывается глазом без участия этой операции». Руссо признал это возражение непреодолимым.47

Тем временем благодаря рекомендательным письмам он получил доступ к Фонтенелю, который, будучи уже восьмидесятипятилетним, слишком осторожно относился к своей энергии, чтобы воспринимать его всерьез; и к Мариво, который, хотя и был занят успехом как романист и драматург, прочитал рукопись комедии Руссо «Нарцисс» и предложил улучшения. Новичок познакомился с Дидро, который, будучи на год моложе Жан-Жака, до сих пор не опубликовал ничего важного.

Он любил музыку и знал ее теоретически;…и он сообщил мне некоторые из своих литературных проектов. Это скоро образовало между нами более интимную связь, которая продолжалась пятнадцать лет и которая, вероятно, существовала бы и теперь, если бы я, к несчастью, не был… той же профессии, что и он сам».48

Вместе с Дидро он ходил в театр или играл в шахматы; в этой игре Руссо познакомился с Филидором и другими знатоками и «не сомневался, что в конце концов я стану выше их всех».49 Он нашел вход в дом и салон мадам Дюпен, дочери банкира Самюэля Бернара, и завязал дружбу с ее пасынком, Клодом Дюпеном де Франсуа. Тем временем он уже видел дно своего кошелька.

Он начал искать себе занятие, которое могло бы помочь его друзьям прокормить его. Благодаря влиянию госпожи де Бешенваль ему предложили должность секретаря французского посольства в Венеции. После долгого путешествия, осложненного войной, он добрался до Венеции весной 1743 года и предстал перед послом, графом де Монтегю. Этот граф, уверяет Руссо, был почти неграмотным; секретарю приходилось не только расшифровывать, но и составлять документы; он представлял послания французского правительства венецианскому сенату от своего лица, не забыв итальянский, который выучил в Турине. Он гордился своим новым статусом и жаловался, что торговое судно, которое он посетил, не дало ему канонады в честь салюта, хотя «люди менее значительные получили ее».50 Хозяин и хозяин поссорились из-за того, кто должен прикарманить плату за выдачу секретарем паспортов во Францию. На свою долю Руссо преуспевал, необычайно хорошо питался, посещал театр и оперу, влюблялся в итальянскую музыку и девушек.

Однажды, «чтобы не показаться слишком большим болваном среди своих товарищей», он посетил проститутку Ла Падоана. Он попросил ее спеть; она спела; он дал ей дукат и повернулся, чтобы уйти; она отказалась взять монету, не заработав ее. Он удовлетворил ее и вернулся в свой дом, «настолько убежденный в том, что я должен ощутить последствия этого шага, что первым делом послал за королевским хирургом, чтобы попросить у него лекарство»; но доктор «убедил меня, что я сформирован таким образом, что не могу легко заразиться».51 Через некоторое время его друзья устроили ему вечеринку, на которой в качестве приза должна была выступать хорошенькая блудница Зульетта. Она пригласила его в свою комнату и разделась. «Внезапно, вместо того чтобы быть пожираемым пламенем, я почувствовал, как смертельный холод пробежал по моим венам, и, больной сердцем, я сел и заплакал, как ребенок». Позже он объяснил свою неспособность тем, что одна из грудей женщины была деформирована. Зульетта с презрением отвернулась и посоветовала ему «оставить женщин в покое и заняться математикой».52

Месье де Монтегю, имея задолженность по жалованью, удержал жалованье Руссо. Они снова поссорились; секретарь был уволен (4 августа 1744 года). Руссо пожаловался своим друзьям в Париже; был отправлен запрос послу; тот ответил: «Я должен сообщить вам, как сильно нас обманул сир Руссо. Его вспыльчивость и дерзость, вызванные высоким мнением о себе и его безумием, — вот что удерживает его в том состоянии, в котором мы его нашли. Я выгнал его, как плохого камердинера».53 Жан-Жак вернулся в Париж (11 октября) и изложил свою версию случившегося чиновникам в правительстве; они не предложили ему никакого возмещения, он обратился к госпоже де Бешенваль, но она отказалась его принять. Он отправил ей страстное письмо, в котором чувствуется накал далекой Революции:

Я ошибался, мадам; я считал вас справедливой, а вы всего лишь благородная [титулованная]. Я должен был помнить об этом. Я должен был понять, что мне, иностранцу и плебею, не подобает жаловаться на джентльмена. Если моя судьба еще раз запустит меня в руки посла того же сорта, я буду страдать без жалоб. Если ему недостает достоинства, если он лишен душевной возвышенности, то это потому, что благородство обходится без всего этого; если он связан со всем гнусным в одном из самых безнравственных городов, то это потому, что его предки создали ему достаточно чести; если он общается с рыцарями, если он сам является таковым, если он лишает слугу жалованья, ах, тогда, мадам, я буду думать только о том, как удачно не быть сыном своих собственных дел! Эти предки — кто они были? Неизвестные люди, без состояния, равные мне; у них был какой-то талант, они сделали себе имя; но природа, сеющая семена добра и зла, дала им жалкое потомство.54

А в «Исповеди» Руссо добавил:

Справедливость и бесполезность моих жалоб оставили в моем сознании семена негодования против наших глупых общественных институтов, в которых благосостояние общества и реальная справедливость всегда приносятся в жертву неизвестно какой видимости порядка, которая не делает ничего иного, как добавляет санкцию общественного авторитета к угнетению слабых и беззаконию сильных.55

Монтэгу, вернувшись в Париж, послал Руссо «немного денег, чтобы рассчитаться со мной….. Я получил то, что мне предложили, заплатил все свои долги и остался, как и прежде, без единого франка в кармане». Вновь поселившись в отеле «Сен-Квентин», он зарабатывал на жизнь копированием музыки. Когда нынешний герцог д'Орлеан, узнав о его бедности, подарил ему музыку для копирования и пятьдесят луидоров, Руссо оставил себе пять, а остальные вернул как переплату.56

Он зарабатывал слишком мало, чтобы содержать жену, но считал, что при стоической экономии может позволить себе любовницу. Среди тех, кто ел за его столом в отеле «Сен-Квентин», были хозяйка, несколько безбедных аббатов и молодая женщина, служившая в отеле прачкой или швеей. Тереза Левассер была такой же робкой, как Жан-Жак, и так же сознавала свою бедность, хотя и не очень гордилась ею. Когда аббатисы дразнили ее, он защищал ее; она стала смотреть на него как на своего защитника, и вскоре они оказались в объятиях друг друга (1746). «Я начал с того, что заявил ей, что никогда не брошу ее и не женюсь на ней».57 Она призналась, что не была девственницей, но заверила его, что согрешила лишь однажды и очень давно. Он великодушно простил ее, заверив, что девственница двадцати лет — большая редкость для Парижа в любом случае.

Она была простым существом, лишенным всякого очарования, без всякого кокетства. Она не могла рассуждать о философии или политике, как салонная женщина, но умела готовить, вести дом и терпеливо переносить его странные настроения и манеры. Обычно он говорил о ней как о своей «экономке», а она о нем — как о «моем мужчине». Он редко брал ее с собой на свидания с друзьями, потому что она оставалась постоянно подростковой в умственном отношении, как и он — в нравственном.

Сначала я пытался улучшить ее ум, но мои старания оказались бесполезными. Ее ум такой, каким его создала природа; он не поддавался культивированию. Я не краснею, признавая, что она никогда не умела хорошо читать, хотя пишет сносно… Она никогда не могла перечислить двенадцать месяцев года по порядку или отличить одну цифру от другой, несмотря на все мои старания научить ее. Она не умеет ни считать деньги, ни определять цену чего-либо. Слово, которое, когда она говорит, приходит ей на ум, часто противоположно тому, которое она хотела сказать. В свое время я составил словарь ее фраз, чтобы позабавить месье де Люксембурга, а ее qui pro quos часто становились знаменитыми среди тех, с кем я был наиболее близок.58

Когда она забеременела, он «оказался в величайшем замешательстве»: что ему делать с детьми? Друзья заверили его, что это вполне обычная практика — отправлять нежеланных детей в приют для подкидышей. Когда появился младенец, это было сделано, несмотря на протесты Терезы, но при содействии ее матери (1747). В течение следующих восьми лет появились еще четверо детей, от которых избавились таким же образом. Некоторые скептики предполагают, что у Руссо никогда не было детей и что он придумал эту историю, чтобы скрыть свою импотенцию, но его многочисленные извинения за это уклонение от ответственности делают эту теорию неправдоподобной. Он частным образом признался в своем поведении в этом вопросе Дидро, Гримму и мадам д'Эпинэ;59 Он косвенно признал это в «Эмиле»; он гневался на Вольтера за то, что тот предал это огласке; в «Исповеди» он прямо признал это и выразил раскаяние. Он не был создан для семейной жизни, будучи бескожной массой нервов, скитальцем душой и телом. Ему не хватало отрезвляющей заботы детей, и он так и не стал мужчиной.

В это время ему посчастливилось найти выгодную работу. Он служил секретарем у мадам Дюпен, затем у ее племянника, а когда Дюпен де Франсуа стал генеральным приемником, Руссо получил должность кассира с жалованьем в тысячу франков в год. Он перенял золотую косу, белые чулки, парик и шпагу, с помощью которых литераторы, чтобы попасть в аристократические дома, подражали аристократической одежде;60 Мы можем представить себе дискомфорт его раздвоенной личности. Его принимали в нескольких салонах, и он приобрел новых друзей: Рейналь, Мармонтель, Дуэлос, мадам д'Эпинэ и, что самое близкое и роковое, Фридрих Мельхиор Гримм. Он посещал захватывающие ужины в доме барона д'Ольбаха, где Дидро убивал богов тем, что его враги называли челюстной костью осла. В этом логове неверных большая часть католицизма Жан-Жака растаяла.

Тем временем он писал музыку. В 1743 году он начал комбинацию оперы и балета, которую назвал Les Muses galantes, воспевающую любовь Анакреона, Овидия и Тассо; она была поставлена в 1745 году, с некоторым шиком, в доме сборщика налогов Ла Попелиньера. Рамо отмахнулся от нее как от пастиччо, состоящего из плагиатов итальянских композиторов, но герцогу де Ришелье она понравилась, и он поручил Руссо переработать оперу-балет «Праздники Рамира», предварительно подготовленную Рамо и Вольтером. 11 декабря 1745 года Руссо написал свое первое письмо литературному монарху Франции:

Пятнадцать лет я работал над тем, чтобы стать достойным вашего уважения и той благосклонности, с которой вы благоволите к молодым Музам, обнаружившим в себе талант. Но, написав музыку к опере, я превратился в музыканта. Какой бы успех ни имели мои слабые усилия, они будут достаточно славны для меня, если принесут мне честь быть известным вам и вызвать восхищение и глубокое уважение, с которым я имею честь быть, сэр, вашим скромным и покорнейшим слугой.61

Вольтер ответил: «Сударь, вы объединяете в себе два таланта, которые до сих пор всегда считались раздельными. Вот две веские причины, по которым я должен вас уважать и любить».

С таких любовных писем началась их знаменитая вражда.

V. ЯВЛЯЕТСЯ ЛИ ЦИВИЛИЗАЦИЯ БОЛЕЗНЬЮ?

В 1749 году Дидро был заключен в тюрьму в Венсене за некоторые оскорбительные фрагменты в его «Письмах о слепых». Руссо написал госпоже де Помпадур письмо с просьбой освободить его друга или разрешить разделить его заключение. Несколько раз в течение того лета он проделывал путь в десять миль между Парижем и Венсеном, чтобы навестить Дидро. Во время одной из таких поездок он взял с собой номер «Меркюр де Франс», чтобы почитать его во время прогулки. Так он наткнулся на объявление о премии Дижонской академии за лучшее сочинение по вопросу: «Способствовало ли восстановление наук и искусств развращению или очищению нравов?». Он испытывал искушение принять участие в конкурсе, ведь ему было уже тридцать семь лет, и пора было заявить о себе. Но достаточно ли он разбирался в науке, искусстве или истории, чтобы обсуждать подобные темы, не раскрывая недостатков своего образования? В письме к Малешербе от 12 января 1762 года он с характерным чувством описал откровение, которое пришло к нему во время этой прогулки:

В один миг я почувствовал, что меня ослепили тысячи сверкающих огней. Толпы ярких идей нахлынули на мое сознание с такой силой и путаницей, что привели меня в неописуемое волнение; я почувствовал, что голова моя кружится в головокружении, подобном тому, которое бывает при опьянении. Сильное сердцебиение угнетало меня. Не в силах идти из-за затрудненного дыхания, я опустился под одно из деревьев у дороги и провел там полчаса в таком возбужденном состоянии, что когда поднялся, то увидел, что передняя часть моего жилета вся мокрая от слез…Ах, если бы мне удалось написать хотя бы четверть того, что я видел и чувствовал под этим деревом, с какой ясностью я бы показал все противоречия нашей социальной системы! С какой простотой я должен был бы показать, что человек по природе своей добр и что только наши институты сделали его плохим!62

Последняя фраза стала песней всей его жизни, а слезы, залившие его жилетку, стали истоками романтического движения во Франции и Германии. Теперь он мог излить свое сердце против всей искусственности Парижа, развращенности его нравов, неискренности его изысканных манер, разнузданности его литературы, чувственности его искусства, снобизма классового деления, бездушной расточительности богатых, финансируемой за счет поборов с бедных, иссушения души в результате замены религии наукой, чувства логикой. Объявив войну этому вырождению, он мог оправдать свою собственную простоту культуры, свои деревенские манеры, свою неловкость в обществе, свое отвращение к злобным сплетням и непочтительному остроумию, свое непоколебимое сохранение религиозной веры среди атеизма своих друзей. В душе он снова был кальвинистом, с тоской вспоминая о морали, которую ему объясняли в юности. Отвечая Дижону, он возвышал свою родную Женеву над Парижем и объяснял себе и другим, почему он был так счастлив в Les Charmettes и так несчастен в салонах.

Прибыв в Венсенн, он открыл Дидро свое намерение участвовать в состязании. Дидро аплодировал ему и велел атаковать цивилизацию своего времени со всей возможной силой. Вряд ли кто-либо другой из конкурентов осмелился бы занять такую позицию, а позиция Руссо была бы индивидуальной.* Жан-Жак вернулся в свое жилище, стремясь уничтожить искусства и науки, которые Дидро готовился превознести в «Энциклопедии, или Толковом словаре наук, искусств и ремесел» (1751 и далее).

Я сочинял «Рассуждения» весьма необычным образом….. Я посвящал ему часы ночи, в которые сон покидал меня; я медитировал в постели с закрытыми глазами, а в уме снова и снова прокручивал свои периоды с невероятным трудом и тщательностью….. Как только «Рассуждения» были закончены, я показал их Дидро. Он остался доволен произведением и указал на некоторые исправления, которые, по его мнению, следовало бы внести….. Я отослал сочинение, не сказав о нем никому [больше], кроме, кажется, Гримма.65

Дижонская академия увенчала его сочинение первой премией (23 августа 1750 года) — золотой медалью и тремястами франками. Дидро с характерным энтузиазмом организовал публикацию этого «Рассуждения об искусствах и науках» и вскоре сообщил автору: «Ваш «Discours» пользуется небывалым успехом; никогда еще не было случая, чтобы он имел подобный успех».66 Париж словно осознал, что здесь, в самой середине эпохи Просвещения, появился человек, бросивший вызов веку Разума, и бросивший его голосом, который будет услышан.

Поначалу казалось, что эссе аплодирует победам разума:

Это благородное и прекрасное зрелище — видеть, как человек поднимает себя, так сказать, из ничего своими собственными усилиями; рассеивает светом разума все густые облака, которыми он был окутан от природы; поднимается над собой, взлетает мыслью даже в небесные области, охватывая гигантскими шагами, подобно солнцу, огромные пространства вселенной; и что еще более величественно и чудесно, возвращается в себя, чтобы там изучать человека и познавать его собственную природу, его обязанности и его цель. Все эти чудеса мы наблюдаем в течение нескольких последних поколений.67

Вольтер, должно быть, одобрительно улыбнулся этому первоначальному экстазу: вот новый рекрут в ряды философов, в ряды добрых товарищей, истребляющих суеверия и нечисть; и разве этот молодой Лошенвар уже не вносит свой вклад в «Энциклопедию»? Но уже через страницу аргументация принимает неприятный оборот. Весь этот прогресс знаний, говорит Руссо, сделал правительства более могущественными, подавив свободу личности; он заменил простые добродетели и прямую речь более грубого века лицемерием сметливости.

Искренняя дружба, настоящее уважение и безупречное доверие изгнаны из среды людей. Ревность, подозрительность, страх, холодность, сдержанность, ненависть и обман постоянно скрываются под этой однообразной и обманчивой завесой вежливости, этой хвастливой откровенности и урбанистичности, которыми мы обязаны свету и лидерству нашего века… Пусть искусства и науки заявят о своей доле в этой благотворной работе!68

Это разложение нравов и характеров под влиянием прогресса знаний и искусства — почти закон истории. «Египет стал матерью философии и изящных искусств; вскоре он был завоеван».69 Греция, некогда населенная героями, дважды покоряла Азию; «письмо» тогда находилось в зачаточном состоянии, и добродетели Спарты не были заменены, как греческий идеал, утонченностью Афин, софистикой софистов, сладострастными формами Праксителя; когда эта «цивилизация» достигла своего расцвета, она была низвергнута ударом Филиппа Македонского, а затем смиренно приняла иго Рима. Рим завоевал весь средиземноморский мир, когда был нацией крестьян и солдат, приученных к стоической дисциплине; но когда он расслабился в эпикурейских поблажках и воспел непристойности Овидия, Катулла и Марциала, он стал театром порока, «презрением среди народов, предметом насмешек даже для варваров».70 А когда Рим возродился в эпоху Возрождения, искусство и литература вновь истощили силы правителей и губернаторов и оставили Италию слишком слабой, чтобы противостоять нападению. Карл VIII Французский овладел Тосканой и Неаполем, почти не обнажив меча, «и весь его двор приписывал этот неожиданный успех тому факту, что принцы и дворяне Италии с большей серьезностью прилагали усилия к развитию своего понимания, а не к активным и военным занятиям» 71.71

Литература сама по себе является элементом распада.

Рассказывают, что халиф Омар на вопрос, что делать с Александрийской библиотекой, ответил…: «Если книги в библиотеке содержат что-либо противоречащее Корану, они дурны и должны быть сожжены; если же они содержат только то, чему учит Коран, они излишни». Это рассуждение было названо нашими литераторами верхом абсурда; но если бы на месте Омара был Григорий Великий, а на месте Корана — Евангелие, библиотека все равно была бы сожжена, и это было бы, возможно, самым прекрасным поступком в его жизни.72

Или вспомните о разрушающем воздействии философии. Одни из этих «любителей мудрости» говорят нам, что материи не существует; другие уверяют, что ничего, кроме материи, не существует, и нет другого Бога, кроме самой Вселенной; третьи объявляют, что добродетель и порок — всего лишь имена, и ничто не имеет значения, кроме силы и мастерства. Эти философы «подтачивают основы нашей веры и разрушают добродетель». Они презрительно улыбаются таким старым словам, как патриотизм и религия, и посвящают свои таланты… разрушению и дискредитации всего того, что люди считают самым священным».73 В древности подобная чепуха недолго пережила своего автора, но теперь, благодаря печати, «пагубные измышления Гоббса и Спинозы будут жить вечно». Следовательно, изобретение книгопечатания стало одним из величайших бедствий в истории человечества, и «легко понять, что в будущем государи будут прилагать не меньше усилий, чтобы изгнать это ужасное искусство из своих владений, чем когда-либо, чтобы поощрить его».74

Обратите внимание на энергичность и совершенство тех народов, которые никогда не знали философии и науки, литературы и искусства: персы времен Кира, германцы, описанные Тацитом, или, «в наше время, тот деревенский народ [Швейцария], чье прославленное мужество не смогли покорить даже невзгоды, а верность не смог испортить никакой пример». К ним гордый женеванец добавляет «те счастливые народы, которые не знали даже названия многих пороков, которые нам трудно подавить, — дикарей Америки, чей простой и естественный способ правления Монтень без колебаний предпочел не только законам Платона, но и самым совершенным представлениям о правлении, какие только может предложить философия».75

Каков же должен быть наш вывод? Это то, что

Роскошь, распутство и рабство во все века были бичом усилий нашей гордыни выйти из того счастливого состояния невежества, в которое нас поместила мудрость Провидения…Пусть люди хоть раз узнают, что природа хотела бы уберечь их от науки, как мать выхватывает опасное оружие из рук своего ребенка».76

Ответ на вопрос Академии наук заключается в том, что обучение без добродетели — это ловушка; что единственный реальный прогресс — это нравственный прогресс; что развитие образования развратило, а не очистило нравы человечества; и что цивилизация — это не восхождение человека к более благородному состоянию, а падение человека из сельской простоты, которая была раем невинности и блаженства.

Ближе к концу «Рассуждений» Руссо проверил себя и с некоторым трепетом посмотрел на руины науки, искусства, литературы и философии, которые он оставил после себя. Он вспомнил, что его друг Дидро готовил энциклопедию, посвященную прогрессу науки. Внезапно он обнаружил, что некоторые философы — например, Бэкон и Декарт — были «возвышенными учителями», и предложил, чтобы живые образцы этой породы принимались правителями государств в качестве советников. Разве Цицерон не был сделан консулом Рима, а величайший из современных философов — канцлером Англии?77 Возможно, Дидро вписал эти строки, но последнее слово осталось за Жан-Жаком:

Что же касается нас, простых людей, которых Небо не соизволило одарить столь великими талантами, то… пусть мы останемся в своей безвестности…Оставим другим задачу наставления человечества в их долге, а сами ограничимся исполнением своего собственного…Добродетель! Возвышенная наука для простых умов…разве твои принципы не начертаны на каждом сердце? Нужно ли нам делать больше, чтобы изучать твои законы, чем… прислушиваться к голосу совести?…Вот истинная философия, с которой мы должны научиться быть довольными».78

Париж не знал, воспринимать ли эти «Рассуждения» всерьез или трактовать их как озорное эссе в гиперболах и парадоксах. Некоторые утверждали (Руссо говорит нам79), что он не верил ни единому слову. Дидро, веривший в науку, но страдавший от ограничений условностей и морали, очевидно, одобрил преувеличения Руссо как необходимое наказание парижского общества; а члены двора аплодировали эссе как давно заслуженный упрек наглым и подрывным философам.80 Должно быть, многие чувствительные души, подобно этому красноречивому автору, чувствовали себя не в своей тарелке в шуме и блеске Парижа. Руссо выразил проблему, которая возникает в каждом развитом обществе. Стоят ли плоды технологий спешки, напряжения, достопримечательностей, шума и запахов индустриальной жизни? Не подрывает ли просвещение нравственность? Разумно ли следовать за наукой к взаимному уничтожению, а за философией — к разочарованию в каждой укрепляющей надежде?

Дюжина критиков встала на защиту цивилизации: Борд из Лионской академии, Лакат из Руанской академии, Формей из Берлинской академии и не менее гениальный Станислас Лещинский, некогда король Польши, а ныне герцог Лотарингии. Ученые отмечали, что эта диатриба лишь расширила сомнения, высказанные Монтенем в его эссе «О каннибалах». Другие слышали голос Паскаля, отступающего от науки к религии, и, конечно, тысячи «докторов и святых» уже давно осудили цивилизацию как болезнь или грех. Теологи могли утверждать, что «невинность» и счастье «естественного состояния», из которого, по теории Руссо, вышел человек, были лишь пересказом истории Эдема; «цивилизация» заняла место «первородного греха» как причины падения человека; в обоих случаях стремление к знаниям положило конец блаженству. Такие утонченные люди, как Вольтер, удивлялись, что человек тридцати семи лет от роду должен был написать такую юношескую иеремиаду против достижений науки, благородства хороших манер и вдохновения искусства. Такие художники, как Буше, вполне могли корчиться под плетью Руссо, но такие художники, как Шарден и Ла Тур, могли обвинить его в огульном обобщении. Солдаты улыбались, глядя на то, как нежный музыкант превозносит воинские качества и вечную готовность к войне.

Друг Руссо Гримм протестовал против любого возвращения к «природе». «Какая дьявольская чепуха!» — воскликнул он и задал колючий вопрос: «Что такое «природа»?»81 Бейль заметил: «Едва ли найдется слово, которое употребляется более неопределенно, чем… природа. Нельзя с уверенностью заключить, что раз «это происходит от природы, значит, это хорошо и правильно». Мы видим в человеческом роде много очень плохих вещей, хотя нельзя сомневаться, что они — дело рук природы».82 Концепция первобытной природы Руссо была, конечно, романтической идеализацией; природа (жизнь без социального регулирования и защиты) «красна зубами и когтями», и ее высший закон: «Убей или будь убит». Природа», которую любил Жан-Жак, как в Веве или Кларенсе, была природой цивилизованной, прирученной и облагороженной человеком. По правде говоря, он не хотел возвращаться к первобытным условиям, со всей их грязью, незащищенностью и физическим насилием; он хотел вернуться к патриархальной семье, возделывающей землю и живущей ее плодами. Он жаждал освободиться от правил и ограничений полированного общества, от классического стиля умеренности и разумности. Он ненавидел Париж и тосковал по Les Charmettes. Под конец жизни, в книге Les Rêveries d'un promeneur solitaire, он идеализировал свою дезадаптацию:

Я родился самым доверчивым из людей, и за сорок лет совместной жизни ни разу не обманулся в этом доверии. Попав внезапно в другой порядок людей и вещей, я угодил в тысячу ловушек… Убедившись, что в гримасах, которыми меня осыпали, нет ничего, кроме обмана и фальши, я быстро перешел в другую крайность….. Я стал испытывать отвращение к мужчинам…. Я никогда по-настоящему не привыкал к гражданскому обществу, где все — заботы, обязательства, долг и где моя природная независимость делает меня всегда неспособным к подчинению, необходимому тому, кто хочет жить среди людей».83

А в «Исповеди» он мужественно признал, что это первое «Рассуждение», «хотя и полное силы и огня, совершенно лишено логики и порядка; из всех произведений, которые я когда-либо писал, оно самое слабое в рассуждениях и самое лишенное числа [прозаического ритма?] и гармонии».84

Тем не менее он энергично отвечал своим критикам и подтверждал свои парадоксы. Из вежливости по отношению к Станисласу он сделал исключение: подумав, он решил не сжигать библиотеки и не закрывать университеты и академии; «все, чего мы этим добьемся, — это вновь ввергнем Европу в варварство»;85 и «когда люди развращены, лучше для них быть учеными, чем невеждами».86 Но он не отказался ни от одного пункта в своем обвинении парижского общества. Чтобы обозначить свой уход из него, он отбросил шпагу, золотую тесьму и белые чулки и облачился в простую одежду и небольшой парик среднего класса. «Таким образом, — говорит Мармонтель, — с этого момента он выбрал роль, которую ему предстояло играть, и маску, которую он должен был носить».87 Если это была маска, то ее носили так хорошо и упорно, что она стала частью человека и изменила лицо истории.

VI. ПАРИЖ И ЖЕНЕВА: 1750–54 ГГ

В декабре 1750 года Руссо так сильно страдал от болезни мочевого пузыря, что был прикован к постели в течение шести недель. Это несчастье усилило его склонность к меланхолии и уединению. Богатые знакомые прислали ему своих врачей, но тогдашняя медицинская наука не позволяла им помочь ему. «Чем больше я подчинялся их указаниям, тем желтее, худее и слабее становился. Мое воображение… не представляло мне по эту сторону могилы ничего, кроме продолжающихся страданий от гравия, камней и задержки мочи. Все, что приносило облегчение другим — птицы, ванны, кровопускание, — усиливало мои мучения».88

В начале 1751 года Тереза подарила ему третьего ребенка, который вслед за своими предшественниками попал в приют для подкидышей. Позже он объяснил, что был слишком беден, чтобы воспитывать детей, что они были бы испорчены воспитанием у Левассеров, и что они бы помешали его работе как писателя и музыканта. Болезнь заставила его отказаться от должности и доходов кассира Дюпена де Франсуа; отныне он содержал себя главным образом за счет копирования музыки по десять су за страницу. По небрежности Дидро или по скупости издателей Руссо ничего не получил от продажи «Рассуждений». Его музыка оказалась более прибыльной, чем его философия.

18 октября 1752 года, благодаря влиянию Дуэлоса, оперетта Руссо «Деревенский черт» была представлена королю и двору в Фонтенбло, и с таким успехом, что через неделю ее повторили. Представление для публики в Париже (1 марта 1753 года) получило более широкое признание, и ушедший на покой автор снова стал знаменитостью. Маленький антракт, для которого Руссо написал и слова, и музыку, был почти аблигато к «Рассуждениям»: пастушка Колетт, опечаленная флиртом Колена с городскими демуазельками, получает от деревенской прорицательницы совет вернуть его с помощью собственного флирта; Колен, приревновав, возвращается, и они вместе поют баллады, восхваляющие сельскую жизнь в противовес городской. Руссо присутствовал на премьере и был почти примирен с обществом:

Перед королем не хлопают, поэтому все было слышно, что было выгодно и автору, и произведению. Я слышал вокруг себя шепот женщин, которые казались прекрасными, как ангелы. Они негромко говорили друг другу: «Это очаровательно, это восхитительно; нет ни одного звука, который не доходил бы до сердца». Удовольствие дарить эти эмоции стольким приятным особам довело меня до слез, и я не смог сдержать их в первом же дуэте, когда заметил, что плакал не только я один.89

Вечером герцог д'Омон передал ему, что на следующее утро в одиннадцать часов он должен явиться во дворец, чтобы быть представленным королю; посыльный добавил, что король, как ожидается, назначит композитору пенсию. Но бладжер Руссо наложил вето на этот план.

Можно ли поверить, что ночь после столь блестящего дня была для меня ночью мучений и недоумений? Первой моей мыслью было, что после представления мне часто хочется удалиться; это причиняло мне сильные страдания в театре и могло мучить меня на следующий день, когда я должен был находиться на галерее или в апартаментах короля, среди всех великих, ожидая отъезда его величества. Моя немощь была главной причиной, которая не позволяла мне смешиваться с вежливыми компаниями и наслаждаться беседой на ярмарке…Никто, кроме людей, знакомых с этим положением, не может судить о том ужасе, который внушает риск, связанный с ним».90

Поэтому он отправил сообщение, что не может приехать. Два дня спустя Дидро упрекнул его за то, что он упустил такой шанс обеспечить себя и Терезу более достойно. «Он говорил о пенсии с большей теплотой, чем я ожидал от философа по такому вопросу…Хотя я был обязан ему за его добрые пожелания, я не мог насладиться его максимализмом, что вызвало жаркий спор, первый, который я когда-либо имел с ним».91 Девин не остался в стороне от его деятельности. Он так понравился госпоже де Помпадур, что она сама сыграла роль Колетты во время второго представления при дворе; она послала ему пятьдесят луидоров, а Людовик — сто.92 Сам король, «обладающий самым ужасным голосом в своем королевстве», ходил и пел печальную арию Колетт «Я потерял своего слугу» — предчувствие Глюка.

Тем временем Руссо готовил статьи о музыке для «Энциклопедии». «Я выполнил их в большой спешке и, следовательно, очень плохо, в течение трех месяцев, которые Дидро мне отпустил». Рамо подверг эти статьи резкой критике в памфлете «Ошибки в музыке в «Энциклопедии»» (1755). Руссо исправил статьи и положил их в основу «Музыкального словаря» (1767). Современники, за исключением Рамо, оценили его как «музыканта самого первого порядка»;93 Сейчас мы должны считать его хорошим композитором в незначительном жанре; но он был, без сомнения, самым интересным автором по музыке в том поколении.

Когда в 1752 году в Париж приехала труппа итальянских оперных певцов, разгорелся спор о сравнительных достоинствах французской и итальянской музыки. Руссо вступил в полемику с «Письмом о французской музыке» (1753), «в котором, — говорит Гримм, — он доказывает, что невозможно сочинить музыку на французские слова; что французский язык совершенно непригоден для музыки; что у французов никогда не было музыки и никогда не будет».94 Руссо был за мелодию. «Мы пели какую-то старую песню, — писал он в своих «Rêveries», — которая была гораздо лучше, чем современный диссонанс»;95 Какой возраст не слышал этой жалобы? В статье «Опера» в своем «Музыкальном словаре» он дал подсказку Вагнеру: он определил оперу как «драматическое и лирическое зрелище, которое стремится объединить все прелести изящных искусств в представлении страстного действия… Составными частями оперы являются поэма, музыка и декорации: поэзия обращается к духу, музыка — к слуху, живопись — к глазу…Греческие драмы можно назвать операми».96

Примерно в это же время (1752) Морис-Квентин де Ла Тур изобразил Руссо в пастели.97 Он изобразил Жан-Жака улыбающимся, красивым и ухоженным; Дидро осудил портрет как несправедливый по отношению к истине.98 Мармонтель описал Руссо, каким его видели в эти годы на обедах у д'Ольбаха: «Он только что получил премию… в Дижоне….. Робкая вежливость, иногда… настолько угодливая, что граничила со смирением. Сквозь его боязливую замкнутость проглядывало недоверие; его опущенные глаза следили за всем взглядом, полным мрачной настороженности. Он редко вступал в разговор и редко открывался нам».99

Так решительно осудив науку и философию, Руссо чувствовал себя не в своей тарелке среди философов, господствовавших в салонах. Его «Рассуждения» заставили его встать на защиту религии. Госпожа д'Эпинэ рассказывает, как на ужине, который давала госпожа Кино, хозяйка, сочтя разговор слишком непочтительным, попросила своих гостей «уважать хотя бы естественную религию». «Не более, чем любую другую», — возразил маркиз де Сен-Ламбер, в последнее время соперник Вольтера за мадам дю Шатле, а вскоре соперник Руссо за мадам д'Удето. Мадам д'Эпинэ продолжает:

На этот ответ Руссо рассердился и пробормотал нечто такое, что заставило компанию посмеяться над ним. «Если, — сказал он, — трусость — позволять кому-либо говорить плохо об отсутствующем друге, то преступление — позволять кому-либо говорить плохо о своем Боге, который присутствует; а я верю в Бога, месье»… Повернувшись к Сен-Ламберу, я сказал: «Вы, месье, поэт, согласитесь со мной, что существование вечного существа, всемогущего и в высшей степени разумного, является зародышем самого прекрасного энтузиазма». «Я признаю, — ответил он, — что прекрасно видеть этого Бога, склонившего лицо к земле… но это зародыш глупости…» «Месье, — прервал его Руссо, — если вы скажете еще хоть слово, я выйду из комнаты». И действительно, он уже покинул свое место и всерьез подумывал о бегстве, когда принц де-Вас объявил,100

И все забыли о предмете спора. Если верить воспоминаниям госпожи д'Эпинэ, Руссо сказал ей, что эти атеисты вполне заслуживают вечного ада.101

В предисловии к своей комедии «Нарцисс», которая была поставлена в Комеди Франсез 18 декабря 1752 года, Руссо возобновил войну с цивилизацией. «Вкус к письму всегда возвещает в народе о начале разврата, который он очень скоро ускоряет. Этот вкус возникает в народе только из двух дурных источников…: праздности и стремления к отличию».102 Тем не менее он продолжал до 1754 года посещать «синагогу» вольнодумцев д'Ольбаха. Однажды Мармонтель, Гримм, Сен-Ламбер и другие услышали, как аббат Пети читал сочиненную им трагедию. Они нашли ее плачевной, но очень хвалили; аббат выпил слишком много вина, чтобы понять их иронию, и раздулся от удовольствия. Руссо, возмущенный неискренностью своих друзей, обрушился на аббата с безжалостной тирадой: «Ваша пьеса ничего не стоит;…все эти господа насмехаются над вами; уходите отсюда и возвращайтесь викарием в свою деревню».103 Д'Ольбах упрекнул Руссо за грубость; Руссо в гневе ушел и в течение года не выходил из дома.

Его спутники разрушили его католицизм, но не веру в основы христианства. Его мальчишеский протестантизм снова всплыл на поверхность, когда католицизм утих. Он идеализировал Женеву своей юности и думал, что там ему будет комфортнее, чем в Париже, который раздражал его душу. Вернувшись в Женеву, он вернет себе гордое звание гражданина с вытекающими из этого исключительными привилегиями. В июне 1754 года он сел в карету до Шамбери, нашел госпожу де Варенс бедной и несчастной, открыл ей свой кошелек и отправился в Женеву. Там его встретили как раскаявшегося блудного сына; кажется, он подписал заявление, подтверждающее кальвинистское вероучение;104 Женевское духовенство радовалось возвращению энциклопедиста в свою евангельскую веру. Он был восстановлен в правах гражданина и впоследствии с гордостью подписывал себя «Жан-Жак Руссо, гражданин».

Я был так впечатлен добротой, проявленной ко мне… гражданским советом и церковной консисторией, а также большой вежливостью и любезным поведением магистратов, министров и горожан, что… я не думал возвращаться в Париж, разве что для того, чтобы разбить хозяйство, найти место для месье и мадам Левассер или обеспечить их пропитание, а затем вернуться с Терезой в Женеву, чтобы там обосноваться до конца своих дней».105

Теперь он мог более полно, чем в детстве, оценить красоту озера и его берегов. «Я сохранил живое воспоминание о… дальнем конце озера, и об этом, спустя несколько лет, я дал описание в «Новой Элоизе»». Швейцарские крестьяне вписались в буколическую идиллию, которую ему предстояло написать в этом романе: они владели своими фермами, были свободны от налога на подати и корве, зимой занимались домашними ремеслами и стояли в стороне от шума и раздоров мира. Он имел в виду небольшие города-государства Швейцарии, когда описывал свой политический идеал в Le Contrat social.

В октябре 1754 года он уехал в Париж, пообещав вскоре вернуться. Вольтер прибыл в Женеву через два месяца после отъезда Руссо и поселился в Ле-Делис. В Париже Жан-Жак возобновил дружбу с Дидро и Гриммом, но уже не так доверительно, как раньше. Узнав о смерти госпожи д'Ольбах, он написал барону нежное письмо с соболезнованиями; два человека примирились, и Руссо снова сел за стол с неверными. Еще три года он был, судя по всему, одним из философов; его новое кальвинистское вероисповедание легло на его мысли. Теперь он был поглощен тем, чтобы пропустить через печать свое второе «Рассуждение», которое должно было потрясти мир больше, чем первое.

VII. ПРЕСТУПЛЕНИЯ ЦИВИЛИЗАЦИИ

В ноябре 1753 года Дижонская академия объявила очередной конкурс. Новый вопрос гласил: «Каково происхождение неравенства между людьми, и разрешено ли оно естественным правом?» «Пораженный этим великим вопросом, — говорит Руссо, — я был удивлен, что Академия осмелилась предложить его; но поскольку она проявила смелость… я немедленно взялся за обсуждение».106 Он озаглавил свой труд «Рассуждения о происхождении и основах неравенства между людьми». В Шамбери 12 июня 1754 года он посвятил это второе «Рассуждение» «Женевской республике» и добавил обращение к «почтеннейшим, величественным и суверенным лордам», высказав несколько примечательных мнений о политике:

В своих поисках лучших правил, которые здравый смысл может установить для создания правительства, я был настолько поражен, обнаружив их в реальности в вашем собственном, что даже если бы я не родился в ваших стенах, я бы счел необходимым предложить эту картину человеческого общества тому народу, который из всех других, кажется, обладает его величайшими преимуществами и лучше всего защищается от его злоупотреблений.107

Он похвалил Женеву в выражениях, вполне применимых к сегодняшней Швейцарии:

Страна, отвлеченная, благодаря удачному отсутствию власти, от жестокой любви к завоеваниям и защищенная, благодаря еще более удачному положению, от страха стать завоевателем других государств: свободный город, расположенный между несколькими государствами, ни одно из которых не должно быть заинтересовано в нападении на него, в то время как каждое заинтересовано в том, чтобы предотвратить нападение на него со стороны других.108

А будущий кумир Французской революции одобрил ограничения, наложенные на демократию в Женеве, где голосовать могли лишь восемь процентов населения:

Чтобы предотвратить корыстные и непродуманные проекты, а также все те опасные нововведения, которые в конце концов погубили афинян, каждый человек не должен иметь права предлагать новые законы по своему усмотрению; это право должно принадлежать исключительно магистратам….. Прежде всего, именно великая древность законов делает их священными и почитаемыми; люди скоро научаются презирать законы, которые они видят ежедневно изменяемыми; и государства, приучая себя пренебрегать своими древними обычаями под предлогом улучшения, часто вводят большее зло, чем то, которое они пытаются устранить.109

Была ли это лишь просьба о восстановлении в женевском гражданстве?

Достигнув этой цели, Руссо представил свое сочинение на рассмотрение Дижонской академии. Премию ему не присудили, но когда в июне 1755 года он опубликовал «Discours», то получил удовлетворение от того, что снова стал волнующей темой парижских салонов. Он не оставил ни одного парадокса, чтобы разжечь дискуссию. Он не отрицал «естественного» или биологического неравенства; он признавал, что некоторые люди от рождения здоровее или сильнее других в теле, характере или уме. Но он утверждал, что все остальные виды неравенства — экономическое, политическое, социальное, моральное — неестественны и возникли, когда люди вышли из «состояния природы», создали частную собственность и государства для защиты собственности и привилегий. «Человек от природы добр»;110 Он становится плохим главным образом благодаря социальным институтам, которые сдерживают или развращают его склонность к естественному поведению. Руссо представлял себе идеальное первобытное состояние, в котором большинство людей были сильными конечностями, быстрыми ногами, ясным взором,* и жили активной жизнью, в которой мысль всегда была инструментом и сопутствующим действию фактором, а не его отягощающей заменой. Он противопоставлял это естественное здоровье распространяющимся болезням, порождаемым цивилизацией, богатством и сидячими занятиями.

Большая часть наших бед — дело наших рук, и мы могли бы избежать их, почти всех, если бы придерживались того простого, однообразного и уединенного образа жизни, который предписан природой. Если она предназначила человеку быть здоровым, то я осмелюсь заявить, что состояние размышления — это состояние, противоречащее природе, и что мыслящий человек — это развращенное животное [l'homme qui médite est un animal dépravé']. Когда мы думаем о хорошем телосложении дикарей — по крайней мере тех, кого мы не испортили своими спиртными напитками, — и размышляем о том, что их почти не беспокоят никакие болезни, кроме ран и старости, мы склонны полагать, что, следуя истории гражданского общества, мы будем рассказывать историю человеческих болезней.112

Руссо признавал, что его идеальное «состояние природы… возможно, никогда не существовало, и, вероятно, никогда не будет существовать»;113 Он предлагал его не как исторический факт, а как стандарт для сравнения. Именно это он имел в виду, говоря о поразительном предложении: «Давайте начнем с того, что отложим факты в сторону, поскольку они не влияют на вопрос. Исследования, к которым мы можем приступить… должны рассматриваться не как исторические истины, а лишь как условные и гипотетические рассуждения».114 Однако мы можем составить некоторое представление о жизни человека до возникновения социальной организации, наблюдая за состоянием и поведением современных государств, ибо «государства сегодня остаются в состоянии природы»115-каждое из которых индивидуально суверенно и фактически не знает никаких законов, кроме законов хитрости и силы; мы можем предположить, что досоциальный человек жил в таком же состоянии индивидуального суверенитета, незащищенности, коллективного хаоса и периодически повторяющегося насилия. Идеалом Руссо было не такое воображаемое досоциальное существование (ведь общество может быть таким же древним, как и человек), а более поздняя стадия развития, на которой люди жили в патриархальных семьях и племенных группах и еще не ввели частную собственность. «Самое древнее из всех обществ и единственное, которое является естественным, — это семья».116 Это было время максимального счастья для человечества; у него были недостатки, боли и наказания, но не было никаких законов, кроме родительской власти и семейной дисциплины; «это было в целом лучшее состояние, которое мог испытать человек, так что он мог выйти из него только в результате какого-то рокового случая».117 Этой случайностью стало установление индивидуальной собственности, из которой проистекало экономическое, политическое и социальное неравенство, а также большинство зол современной жизни.

Первый человек, который, огородив участок земли, решил сказать: «Это мое», и нашел людей, достаточно простых, чтобы поверить ему, был настоящим основателем гражданского общества. От скольких преступлений, войн и убийств, от скольких ужасов и несчастий мог бы спасти человечество тот, кто, выдернув колья или засыпав ров, взывал к своим товарищам: «Остерегайтесь слушать этого самозванца; вы погибнете, если хоть раз забудете, что плоды земли принадлежат всем нам, а сама земля — никому».118

Из этой разрешенной узурпации проистекают проклятия цивилизации: классовое разделение, рабство, крепостное право, зависть, грабежи, войны, юридическая несправедливость, политическая коррупция, коммерческое сутяжничество, изобретения, наука, литература, искусство, «прогресс» — одним словом, вырождение. Чтобы защитить частную собственность, была организована сила, ставшая государством; чтобы облегчить управление, было разработано право, чтобы приучить слабых подчиняться сильным с минимальными затратами сил и средств.119 Таким образом, получилось, что «привилегированные немногие наедаются излишествами, в то время как голодающие толпы испытывают недостаток в самом необходимом для жизни».120 К этим основным неравенствам добавляется масса производных неравенств: «постыдные методы, иногда практикуемые для предотвращения рождения человеческих существ», аборты, детоубийство, кастрация, извращения, «обнажение или убийство множества младенцев, ставших жертвами нищеты своих родителей».121 Все эти беды деморализуют, они неведомы животным, они превращают «цивилизацию» в раковую опухоль на теле человечества. По сравнению с этим полиморфным разложением и извращением жизнь дикаря является здоровой, здравой и гуманной.

Должны ли мы вернуться к дикости? «Должно ли общество быть полностью упразднено? Должно ли мое и твое быть аннулировано, и должны ли мы вернуться в леса, чтобы жить среди медведей?» Для нас это уже невозможно: яд цивилизации у нас в крови, и мы не искореним его бегством в леса. Покончить с частной собственностью, правительством и законом означало бы ввергнуть людей в хаос, худший, чем цивилизация. «Покинув ее, человек уже никогда не сможет вернуться к временам невинности и равенства».122 Революция может быть оправдана, ибо сила может справедливо свергнуть то, что было создано и поддерживается силой;123 но сейчас революция нецелесообразна. Лучшее, что мы можем сделать, — это снова изучить Евангелия и попытаться очистить наши злые побуждения, практикуя этику христианства.124 Мы можем сделать естественное сочувствие к ближним основой морали и общественного порядка. Мы можем принять решение жить менее сложной жизнью, довольствуясь самым необходимым, презирая роскошь, избегая гонки и лихорадки «прогресса». Мы можем отбросить одну за другой искусственность, лицемерие и развращенность цивилизации и переделать себя под честность, естественность и искренность. Мы можем оставить шум и беспорядок наших городов, их ненависть, разврат и преступления и отправиться жить в сельскую простоту и домашние обязанности и довольство. Мы можем отказаться от претензий и слепых путей философии и вернуться к религиозной вере, которая поддержит нас перед лицом страданий и смерти.

Сегодня, услышав все это сотни раз, мы чувствуем некоторую искусственность в этом праведном негодовании. Мы не уверены, что зло, описанное Руссо, проистекает из порочных институтов, а не из природы человека; в конце концов, именно человеческая природа создала институты. Когда Жан-Жак писал свое второе «Рассуждение», идеализация «дружелюбного и плавного дикаря» достигла своего апогея. В 1640 году Уолтер Хамонд опубликовал памфлет, «доказывающий, что жители Мадагаскара — самые счастливые люди в мире».125 Рассказы иезуитов об индейцах гуронах и ирокезах, казалось, подтверждали картину Дефо, в которой Робинзон Крузо изображался в виде приветливого человека Пятницы. Вольтер обычно смеялся над легендой о благородном дикаре, но в «L'lngénu» он использовал ее с удовольствием. Дидро обыгрывал ее в «Дополнении к путешествию Бугенвиля». А Гельвеций высмеял идеализацию дикаря Руссо,126 а Дуэлос, хотя и был верным другом Жан-Жака, утверждал, что «именно среди дикарей чаще всего совершаются преступления; детство народа — это не возраст его невинности».127 В целом интеллектуальный климат благоприятствовал тезису Руссо.

Жертвы инвектив Руссо успокаивали свою совесть, представляя «Рассуждения», как и его предшественника, в качестве позы. Мадам дю Деффан открыто назвала его шарлатаном.128 Скептики смеялись над его признаниями в христианской ортодоксии, над его буквальным толкованием Бытия.129 Философы стали относиться к нему с недоверием, считая, что он нарушает их планы по привлечению правительства к своим идеям социальных реформ; они не любили апеллировать к недовольству бедняков; они признавали реальность эксплуатации, но не видели никакого конструктивного принципа в замене магистратов толпами. Само правительство не выразило никакого протеста против обличений Руссо; вероятно, суд воспринял эссе как упражнение в декламации. Руссо гордился своим красноречием; он послал копию «Рассуждений» Вольтеру и с нетерпением ждал похвалы. Ответ Вольтера — одна из жемчужин французской литературы, мудрости и нравов:

Я получил, месье, вашу новую книгу против человеческой расы. Я благодарю вас за нее. Вы порадуете людей, которым расскажете истины, которые их касаются, но не исправите их. Вы в очень правдивых красках рисуете ужасы человеческого общества;…никто еще не использовал столько интеллекта, чтобы убедить людей стать зверями. При чтении вашей работы возникает желание ходить на четырех лапах [marcher à quatre pattes]. Однако, поскольку прошло уже более шестидесяти лет с тех пор, как я утратил эту привычку, я чувствую, к сожалению, что возобновить ее невозможно.

Я согласен с вами, что литература и науки иногда были причиной большого зла… [Но] признайте, что ни Цицерон, ни Варро, ни Лукреций, ни Вергилий, ни Гораций не имели ни малейшего отношения к проскрипциям Мария, Суллы, Антония, Лепида, Октавия…Признайтесь, что Петрарка и Боккаччо не были причиной кишечных бед Италии, что бадинаж Маро не был причиной резни святого Варфоломея, а «Сид» Корнеля не был причиной войн Фронды. Великие преступления были совершены знаменитыми, но невежественными людьми. То, что превратило и всегда будет превращать этот мир в долину слез, — это ненасытная скупость и неукротимая гордыня людей…Литература питает душу, исправляет ее, утешает; она создает вашу славу в то самое время, когда вы пишете против нее.

M. Шапюи сообщил мне, что ваше здоровье совсем плохо. Вы должны приехать и поправить его на родном воздухе, насладиться свободой, пить со мной молоко наших коров и питаться нашими травами. Я, очень философски и с самым нежным почтением, месье, ваш очень скромный и очень покорный слуга.130

Руссо ответил ему такой же любезностью и пообещал посетить Les Délices, когда вернется в Швейцарию.131 Но он был глубоко разочарован тем, как приняли его «Рассуждения» в Женеве, которой он посвятил их с такой вкрадчивой похвалой. Очевидно, тесная олигархия, правившая республикой, почувствовала некоторые колкости этого сочинения и не обрадовалась повальному осуждению Руссо собственности, правительства и закона. «Я не заметил, чтобы хоть один женеванец был доволен сердечным рвением, проявленным в этом произведении».132 Он решил, что время для его возвращения в Женеву еще не пришло.

VIII. КОНСЕРВАТОР

В том же 1755 году, когда было опубликовано второе «Рассуждение», в V томе «Энциклопедии» появилась большая статья Руссо «Рассуждения о политической экономии». Она требует внимания, поскольку отличается от предыдущих «Рассуждений» в некоторых важных аспектах. Здесь общество, правительство и закон почитаются как естественные результаты природы и потребностей человека, а частная собственность описывается как социальное благо и основное право. «Несомненно, что право собственности — самое священное из всех прав гражданства, а в некоторых отношениях даже более важное, чем сама свобода… Собственность — это истинная основа гражданского общества и реальная гарантия начинаний граждан»;133 То есть люди не будут работать сверх того, что необходимо для удовлетворения их простейших потребностей, если они не могут оставить прибавочный продукт в своей собственности, чтобы потреблять или передавать его по своему усмотрению. Теперь Руссо одобряет передачу имущества от родителей к детям и с радостью принимает классовое деление, которое к этому приводит. «Нет ничего более гибельного для нравственности и республики, чем постоянное перемещение рангов и состояний среди граждан; такие изменения являются одновременно и доказательством, и источником тысячи расстройств, они опрокидывают и запутывают все».134

Но он продолжает выступать против социальной несправедливости и классового фаворитизма закона. Как государство должно защищать частную собственность и ее законное наследование, так и «члены общества должны отчислять из своего имущества на содержание государства». На всех людей должен быть наложен строгий налог, пропорциональный их имуществу и «избытку их владений».135 Не должно быть налога на предметы первой необходимости, но должен быть высокий налог на предметы роскоши. Государство должно финансировать национальную систему образования. «Если дети будут воспитываться совместно [в национальных школах] в лоне равенства, если они будут проникнуты законами государства и предписаниями общей воли… мы не можем сомневаться, что они будут взаимно беречь друг друга как братья… чтобы со временем стать защитниками и отцами страны, детьми которой они стали».136 Патриотизм лучше космополитизма или водянистой претензии на всеобщее сочувствие.137

Как два предыдущих рассуждения были в подавляющем большинстве индивидуалистическими, так и статья о политической экономии носит преимущественно социалистический характер. Теперь Руссо впервые провозглашает своеобразную доктрину, согласно которой в каждом обществе существует «общая воля», превышающая алгебраическую сумму желаний и неприязней составляющих его индивидов. Общество, в развивающейся философии Руссо, — это социальный организм, обладающий собственной душой:

Политическое тело — это также моральное существо, обладающее волей; и эта общая воля, которая всегда стремится к сохранению и благополучию целого и каждой его части, является источником законов и служит для всех членов государства в их отношениях друг с другом правилом того, что справедливо или несправедливо.138

Вокруг этой концепции Руссо строит этику и политику, которые отныне будут доминировать в его взглядах на общественные дела. Бунтарь, считавший добродетель проявлением свободного и естественного человека, теперь определяет ее как «не что иное, как соответствие отдельных воль общей воле»;139 И тот, кто совсем недавно считал закон одним из грехов цивилизации, удобным инструментом для удержания эксплуатируемых масс в покорном порядке, теперь заявляет, что «только закону люди обязаны справедливостью и свободой; это тот спасительный орган всеобщей воли, который устанавливает в гражданском праве естественное равенство между людьми; это небесный голос, который диктует каждому гражданину предписания общественного разума».140

Возможно, измученные редакторы «Энциклопедии» предупредили Руссо, чтобы в этой статье он умерил свой натиск на цивилизацию. Семь лет спустя, в «Общественном договоре», мы увидим, что он защищает сообщество от индивидуума и строит свою политическую философию на понятии священной и высшей общей воли. Тем временем, однако, он продолжал оставаться индивидуалистом и бунтарем, ненавидя Париж, ополчаясь против своих друзей и каждый день наживая новых врагов.

IX. ПОБЕГ ИЗ ПАРИЖА: 1756 ГОД

Его ближайшими друзьями теперь были Гримм, Дидро и мадам д'Эпинэ. Гримм родился в Ратисбоне в 1723 году и был на одиннадцать лет моложе Руссо. Он получил образование в Лейпциге в последнее десятилетие жизни Баха и под руководством Иоганна Августа Эрнести получил основательные знания по языкам и литературе Древней Греции и Рима. Приехав в Париж в 1749 году, он выучил французский язык с немецкой основательностью и вскоре писал статьи для Le Mercure. В 1750 году он стал личным секретарем графа фон Фризена. Любовь к музыке привязала его к Руссо, а более глубокий голод привел его к ногам мадемуазель Фель, певицы из оперы. Когда она предпочла М. Каюзака, Гримм, по словам Руссо,

Он принимал это так близко к сердцу, что внешние проявления его болезни стали трагическими… Он проводил дни и ночи в постоянной летаргии. Он лежал с открытыми глазами… не разговаривая, не принимая пищу и не шевелясь… Мы с аббатом Рейналем присматривали за ним; аббат, более крепкий, чем я, и более здоровый, чем я, — ночью, а я — днем, причем оба никогда не отсутствовали одновременно».141

Фон Фризен вызвал врача, который отказался прописать что-либо, кроме времени. «В конце концов, однажды утром Гримм встал, оделся и вернулся к своему обычному образу жизни, не упоминая ни тогда, ни позже… об этой нерегулярной вялости».142

Руссо познакомил Гримма с Дидро, и все трое мечтали вместе отправиться в Италию. Гримм с жадностью впитывал поток идей, изливавшихся из рога изобилия ума Дидро; он выучил язык непочтительных философов, написал агностический «Катехизис для детей» и посоветовал фон Фризену взять сразу трех любовниц «в память о Святой Троице».143 Руссо раздражала растущая близость между Гриммом, которого Сент-Бёв называл «самым французским из немцев», и Дидро, «самым немецким из французов».144 «Гримм, — жаловался Жан-Жак, — вы пренебрегаете мной, и я вам это прощаю». Гримм поверил ему на слово. «Он сказал, что я прав… и отбросил всякую сдержанность; так что я больше не видел его, кроме как в компании наших общих друзей».145

В 1747 году аббат Рейналь начал рассылать французским и иностранным подписчикам раз в две недели бюллетень «Nouvelles littéraires», в котором сообщалось о событиях во французском мире литературы, науки, философии и искусства. В 1753 году он передал это предприятие Гримму, который, при содействии Дидро и других авторов, продолжал его до 1790 года. При Гримме у писем появилось много именитых подписчиков, в том числе королева Швеции Луиза Ульрика, бывший король Польши Станислас Лещинский, Екатерина II, принцесса Саксен-Готская, принц и принцесса Гессен-Дармштадтские, герцогиня Саксен-Кобургская, великий герцог Тосканский, герцог Карл Август Саксен-Веймарский. Фридрих Великий некоторое время сдерживался, имея несколько корреспондентов во Франции; в конце концов он согласился получать письма, но так и не заплатил. В первом номере журнала «Гримм» (май 1753 года) было объявлено о его плане:

В предлагаемых нам листах мы не будем тратить время на брошюры, которыми ежедневно завален Париж;… скорее мы постараемся дать точный отчет, логический анализ (critique raisonnée) книг, которые заслуживают внимания публики. Драма, составляющая столь блестящую часть французской литературы, займет значительное место в нашем отчете. В общем, мы не позволим упустить ничего, что достойно любопытства других народов.146

Эта знаменитая «Литературная переписка» сегодня является главным и ценным свидетельством интеллектуальной истории Франции второй половины XVIII века. Гримм мог быть откровенным в своих критических замечаниях, поскольку они не были известны ни французской публике, ни автору, о котором шла речь. Как правило, он был справедлив, за исключением более позднего случая с Руссо. Он высказал много разумных суждений, но ошибочно оценил «Кандида» как «неспособного выдержать серьезную критику»; это, однако, не было предрассудком, поскольку он описал Вольтера как «самого увлекательного, самого приятного и самого знаменитого человека в Европе».147 Вольтер ответил на комплимент в своей дерзкой манере: «О чем думает этот богемец, если у него больше остроумия, чем у нас?»148 Именно «Переписка» Гримма, как никакие другие произведения, кроме сочинений Вольтера, распространила по Европе идеи французского Просвещения. Однако он сомневался в философах и их вере в прогресс. «Мир, — говорил он, — состоит из одних только злоупотреблений, которые никто, кроме безумца, не попытается исправить».149 А в 1757 году он писал:

Мне кажется, что восемнадцатое столетие превзошло все другие по хвалебным отзывам, которые оно осыпало в свой адрес….. Еще немного, и лучшие умы убедят себя в том, что мягкая и мирная империя философии вот-вот сменит долгие бури неразумия и навсегда утвердит покой, спокойствие и счастье человечества… Но, к несчастью, у истинного философа есть менее утешительные, но более точные представления….. Я далек от мысли, что мы приближаемся к веку разума, и мне не хватает совсем немного, чтобы поверить в то, что Европе угрожает какая-то роковая революция».150

Здесь мы улавливаем намек на гордость и тщеславие, которые иногда раздражали друзей Гримма. Более галльский, чем галлы, он часами ухаживал за собой, пудрил лицо и волосы и так обрызгивал себя духами, что его прозвали «мускусным медведем».151 Его корреспонденция показывает, как он рассыпает комплименты с нетерпением. Фридрих Великий поставил условием подписки на письма, что Гримм должен «избавить меня от своих комплиментов».152 Такая лесть, конечно, была частью эпистолярного стиля Старого режима.

Гримм, обычно холодный и расчетливый, привлек внимание Парижа тем, что едва не погиб за мадемуазель Фель и сразился на дуэли за мадам д'Эпинэ. Луиза-Флоранс Тардье д'Эсклавель была дочерью валансьеннского барона, погибшего на службе у короля в 1737 году. Восемь лет спустя Луиза в возрасте двадцати лет вышла замуж за Дени-Жозефа Лалива д'Эпинэ, сына богатого сборщика налогов. Они поселились в красивом замке де ла Шевретт, в девяти милях от Парижа, рядом с лесом Монморанси. Ее счастье бурлило. «Сможет ли мое сердце выдержать такое счастье?» — задавалась она вопросом. Она написала кузену: «Он играл на клавесине, я сидела на подлокотнике его кресла, моя левая рука лежала на его плече, а другая перелистывала листья; он не упускал случая поцеловать ее каждый раз, когда она проходила перед его губами».153

Она не была красавицей, но была очаровательно миниатюрной, très bien faite (по ее словам);154 а ее большие черные глаза впоследствии будут восхищать Вольтера. Но «всегда чувствовать одно и то же» — это вскоре «то же самое, что ничего не чувствовать»;155 Через год М. д'Эпинэ перестал замечать эти глаза. Он был распутным до женитьбы, стал таким снова. Он много пил, играл в азартные игры и потратил целое состояние на сестер Веррьер, которых поселил в коттедже близ Ла Шевретт. Тем временем его жена родила ему двоих детей. В 1748 году он вернулся из поездки по провинциям, переспал с женой и заразил ее сифилисом. Разбитая здоровьем и духом, она добилась законного развода с мужем. Он согласился на щедрую компенсацию, она унаследовала состояние своего дяди, сохранила Ла Шевретт, пыталась забыть о своем несчастье, заботясь о детях и помогая друзьям. Когда одна из них, госпожа де Жюлли, смертельно заболела оспой, Луиза отправилась ухаживать за ней и оставалась с ней до конца, рискуя заразиться инфекцией, которая могла убить ее или изуродовать на всю жизнь.

Все ее друзья согласились, что она должна завести любовника. Один из них появился (1746), тот самый Дюпен де Франсуа, который дал работу Руссо. Он начал с музыки, а закончил сифилисом; вскоре он вылечился, а она продолжала страдать.156 Он вместе с ее мужем делился с Десмуазелями де Веррьер. Дуэлос прямо сказал ей: «Между Франсуа и вашим мужем есть две сестры».157 Она впала в бред, который продолжался тридцать часов. Дюлос попытался занять место Дюпена, но она прогнала его. К этим несчастьям добавилось еще одно. Умирая, госпожа де Жюлли передала Луизе пачку бумаг, раскрывающих ее похождения, с убедительной просьбой сжечь их. Луиза так и сделала. Тогда господин де Жюлли обвинил ее в том, что она сознательно сожгла свидетельства о своих долгах перед ним. Она отвергла обвинение, но видимость была против нее, так как было известно, что, несмотря на разрыв, она оказывала мужу финансовую помощь.

Именно в этот момент в драму вступает Гримм. В 1751 году Руссо познакомил его с Луизой; несколько раз они вместе играли и пели музыку. Однажды вечером на приеме у графа фон Фризена один из гостей выразил убеждение в виновности мадам д'Эпинэ. Гримм выступил в ее защиту; спор перешел в поединок, обвинитель и защитник сразились на дуэли; Гримм был легко ранен. Вскоре после этого пропавшие документы были найдены, мадам оправдали, она поблагодарила Гримма как своего кавалера, и их взаимное уважение переросло в одну из самых прочных любовей того переменчивого века. Когда барон д'Ольбах заболел от горя из-за смерти жены, а Гримм уехал ухаживать за ним в деревню, Луиза спросила его: «А кто будет моим рыцарем, месье, если на меня нападут в ваше отсутствие?» Гримм ответил: «Тот же, кто и раньше — ваша прошлая жизнь».158 Ответ был не то чтобы нелепым, но выше всяких похвал.

Руссо познакомился с мадам д'Эпинэ в 1748 году у мадам Дюпен. Она пригласила его в Ла Шевретт. В ее «Мемуарах» он описан достаточно полно:

Он делает комплименты, но не вежлив, или, по крайней мере, лишен налета вежливости. Кажется, что он не знаком с правилами поведения в обществе, но легко заметить, что он бесконечно умен. У него смуглый цвет лица, белые глаза, которые переполнены огнем и придают оживление его выражению… Говорят, что у него плохое здоровье, и он терпит муки, которые тщательно скрывает. Именно это, как мне кажется, и придает ему время от времени угрюмость».159

Его изображение не слишком галантно:

Ее разговор, хотя и был достаточно приятным в смешанной компании, был неинтересен наедине. Я с удовольствием оказывал ей маленькие знаки внимания и дарил ей маленькие братские поцелуи, которые, казалось, были не более чувственными, чем у нее самой…Она была очень худа, очень бледна, и грудь у нее была как тыльная сторона ладони. Одного этого недостатка было бы достаточно, чтобы умерить мои самые пылкие желания».160

В течение семи лет его принимали в доме мадам д'Эпинэ. Видя, как ему неуютно в Париже, она думала о том, как помочь ему, но знала, что он откажется от денег. Однажды, когда они гуляли по парку за Ла Шевретт, она показала ему коттедж под названием «Эрмитаж», который принадлежал ее мужу. Он не использовался и был в запустении, но его расположение на самом краю леса Монморанси вызвало у Руссо восклицание: «Ах, мадам, какое восхитительное жилище! Это убежище было специально подготовлено для меня».161 Мадам ничего не ответила, но когда в сентябре 1755 года они снова отправились в коттедж, Руссо с удивлением обнаружил, что он отремонтирован, шесть комнат обставлены, а территория ухожена и опрятна. Он цитирует ее слова: «Моя дорогая, вот ваше убежище; вы сами выбрали его; дружба предлагает его вам. Надеюсь, это избавит вас от жестокой мысли о разлуке со мной». Она знала, что он подумывал о том, чтобы жить в Швейцарии; возможно, она не знала, что его энтузиазм по поводу Женевы остыл. Он «омыл слезами благодетельную руку» своей подруги, но не решался принять ее предложение. Она убедила Терезу и мадам Левассер принять ее план, и «в конце концов она одержала победу над всеми моими решениями».

В Пасхальное воскресенье 1756 года, дополнив свой дар изяществом, она приехала в Париж в своей карете и отвезла своего «медведя», как она его называла, вместе с его хозяйкой и тещей в Эрмитаж. Тереза не радовалась разлуке с Парижем, но Руссо, нюхая воздух, был счастлив как никогда со времен своей идиллии с мадам де Варенс. «9 апреля 1756 года я начал жить».162 Гримм омрачил это событие предупреждением госпоже д'Эпинэ:

Вы оказываете Руссо очень плохую услугу, отдавая ему Эрмитаж, но себе вы оказываете гораздо худшую. Одиночество завершит работу по очернению его воображения; все его друзья будут в его глазах несправедливыми и неблагодарными, и вы в первую очередь, если хоть раз откажетесь отдать себя в его распоряжение.163

Затем Гримм, теперь уже секретарь маршала д'Эстре, отправился играть свою роль в войне, которой предстояло перекроить карту мира.

ГЛАВА II. Семилетняя война 1756–63 гг.

I. КАК НАЧАТЬ ВОЙНУ

К 1756 году в Европе было восемь лет мира. Но война за австрийское наследство ничего не решила. Австрия оказалась неуверенной в Богемии и Италии, Пруссия — в Силезии, Британия — в Ганновере, Франция — в Индии, Америке и на Рейне. Экс-ла-Шапельскому договору (1748) не удалось достичь территориального урегулирования, сравнимого по стабильности с Вестфальским договором, заключенным за столетие до этого. Старое равновесие сил было нарушено ростом прусской армии и британского флота; армия могла броситься на новые захваты, флоту требовалось лишь время, чтобы захватить колонии Франции, Голландии и Испании. Поднимающийся дух национализма подпитывался в Англии прибылями и перспективами торговли, в Пруссии — успешной войной, во Франции — культурным превосходством, неловко осознаваемым в условиях военного упадка. Конфликт между католицизмом и протестантизмом зашел в тупик; обе стороны ждали удобного случая, чтобы возобновить Тридцатилетнюю войну за обладание европейской душой.

Австрия взяла на себя инициативу в подготовке нового броска человеческих костей. Мария Терезия, тридцатидевятилетняя, но все еще справедливая глава Австрийской империи, обладала всей гордостью своего габсбургского происхождения, всем гневом поруганной женщины; как она могла жить с Силезией, отторгнутой от ее наследственного королевства, территориальную целостность которого гарантировали все крупные государства Европы? Даже унизивший ее Фридрих позже похвалит ее «мужество и способности», а также то, что «когда казалось, что события сговорились погубить ее, эта… младшая правительница уловила дух правления и стала душой своего совета».1 Потерпев поражение, уступив Силезию в качестве цены за мир, она сделала мир лишь перемирием и посвятила себя реформе администрации, восстановлению своих разбитых армий и приобретению сильных союзников. Она часто посещала лагеря, где обучались ее войска; для этого она ездила в Прагу в Богемии, в Ольмюц в Моравии; она вдохновляла солдат наградами и отличиями, а еще больше своим царственным и в то же время женственным присутствием. Ее генералам не нужно было клясться ей в верности, так как это было в их крови и рыцарстве; поэтому князь Лихтенштейнский потратил 200 000 экю (1 500 000 долларов?) из своего состояния, чтобы набрать и оснастить для нее полный артиллерийский корпус. Она основала под Веной военное училище для молодых дворян и привлекла к работе в нем лучших преподавателей геометрии, географии, фортификации, и истории. «При ней, — говорил Фридрих, — военное дело Австрии приобрело степень совершенства, никогда не известную ее предшественникам, и женщина осуществила замыслы, достойные великого человека».2

Дипломатия была другой стороной замысла. Она рассылала повсюду агентов, чтобы завоевать друзей для Австрии и возбудить враждебность к Фридриху. Она отмечала растущую мощь России, которая была организована Петром Великим и теперь находилась под командованием царицы Елизаветы Петровны; она позаботилась о том, чтобы язвительные замечания Фридриха об увлечениях русской императрицы достигли ее ушей. Мария Терезия с радостью возобновила бы союз с Англией, но эта антанта была испорчена сепаратным миром Англии с Пруссией (1745), который вынудил Австрию отдать Силезию. Теперь внешняя политика Англии была направлена на защиту ее торговли на Балтике от могущества России и ее владений в Ганновере от любой угрозы со стороны Пруссии или Франции. От России зависела древесина для ее флота, а от ее флота зависела победа в войне. Поэтому 30 сентября 1755 года Англия подписала договор, который обязывал Россию в обмен на английские субсидии содержать 55 000 солдат в Лифляндии; они, как надеялись англичане, удержат Фридриха от любых экспансионистских авантюр на западе.

Но как Англия должна вести себя с Францией? На протяжении сотен лет Франция была ее врагом. Раз за разом Франция разжигала или финансировала вражду Шотландии с Англией; неоднократно она готовилась или угрожала вторгнуться на Британские острова. Теперь она была единственным государством, бросавшим вызов Британии на море и в колониальном мире. Решительное поражение Франции означало бы завоевание ее колоний в Америке и Индии, уничтожение ее военно-морского флота или его бессилие; тогда Британская империя стала бы не только безопасной, но и верховной. Так Уильям Питт Старший доказывал парламенту день за днем, выступая с самыми убедительными речами, которые когда-либо доводилось слышать этому органу. Но можно ли победить Францию? Да, говорил Питт, путем присоединения Пруссии к Англии. Не будет ли опасно позволить Пруссии усилиться? Нет, ответил Питт; у Пруссии была большая армия, которая при таком плане помогла бы Англии защитить Ганновер, но у нее не было флота, и поэтому она не могла соперничать с Англией на море. Казалось бы, разумнее позволить протестантской Пруссии заменить католическую Францию или католическую Австрию в качестве доминирующей державы на континенте, если это позволит «Британии править волнами» и захватывать колонии. Любые победы Фридриха в Европе укрепят Англию за границей; отсюда и хвастовство Питта, что он завоюет Америку и Индию на полях сражений континента. Англия будет поставлять деньги, Фредерик будет вести сухопутные сражения, Англия завоюет полмира. Парламент согласился; Британия предложила Пруссии пакт о взаимной обороне.

Фридрих был вынужден принять этот план, так как развитие событий омрачало его победы. Он знал, что Франция заигрывает с Австрией; если Франция и Австрия — что еще хуже, если и Россия — объединятся против него, он вряд ли сможет противостоять им всем; в таком затруднительном положении ему могла помочь только Англия. Если бы он подписал предложенный Англией пакт, он мог бы призвать ее удержать Россию от нападения на него; а если бы Россия воздержалась, Австрию можно было бы отговорить от войны. 16 января 1756 года Фридрих подписал Вестминстерский договор, который обязывал Англию и Пруссию противостоять вводу иностранных войск в Германию. Этот единственный пункт, как они надеялись, защитит Пруссию от России, а Ганновер — от Франции.

Франция, Австрия и Россия считали этот договор предательством со стороны своих союзников. Не было официального расторжения союзов, которые связывали Англию с Австрией, а Францию с Пруссией во время Войны за австрийское наследство. Мария Терезия, как она сообщила британскому послу, была потрясена, узнав, что ее английские друзья подписали договор со «смертельным и постоянным врагом моей персоны и моей семьи».3 Людовик XV пожаловался, что Фредерик его обманул; Фредерик ответил, что договор носит чисто оборонительный характер и не должен наносить обиды ни одной державе, не помышляющей о нападении. Госпожа де Помпадур, которая выбирала французские министерства и занимала в них главенствующее положение, вспомнила, что Фридрих обвинил ее в хранении крупных сумм в английских банках и назвал ее «la demoiselle Poisson» (госпожа Рыба) и «Cotillon IV» (Петтикоат IV — четвертая любовница Людовика XV). Людовик помнил, что Фредерик высмеивал барские нравы французского короля. Дезертирство поразило Францию как раз тогда, когда ее армии и казна были истощены, а флот только начинал оправляться от пренебрежения, которому он подвергался во времена мирного министерства кардинала Флери. В 1756 году у Франции было сорок пять линейных кораблей, у Англии — 130;4 Военно-морские запасы были завалены коррупцией и воровством, военно-морская дисциплина была разрушена неправомерным продвижением титулованных некомпетентных лиц и частыми поражениями. К кому теперь Франция могла обратиться за союзником? К России? Но Англия не дала ей возможности. К Австрии? Но в последней войне Франция нарушила свое обещание гарантировать наследство Марии Терезии, присоединилась к Пруссии и продолжала нападать на нее даже после того, как Фредерик заключил мир. Австрия при Габсбургах и Франция при Бурбонах были врагами на протяжении столетий; как могли они и их народы, давно приученные к взаимной ненависти, вдруг стать друзьями?

И все же именно такой «разворот союзов» предлагало Франции австрийское правительство. Насколько мы сейчас можем проследить историю этого плана, он сформировался в голове графа Венцеля Антона фон Кауница, самого способного, самого проницательного и самого настойчивого дипломата, созданного на европейском континенте в XVIII веке. Семилетняя война должна была стать состязанием в оружии между Фридрихом Великим и маршалом Дауном и состязанием в мозгах между Кауницем и Питтом. «У принца Кауница, — говорил Фридрих, — самая мудрая голова в Европе».5

Будучи вторым сыном, Кауниц должен был стать священником; вместо этого, в частном порядке, он стал учеником Вольтера.6 Поскольку его отец служил послом в Ватикане и губернатором Моравии, сын унаследовал дипломатию. В тридцать один год он стал австрийским посланником в Турине. Его первая депеша своему правительству была настолько логично обоснована и настолько тщательно продумана с учетом политических реалий, что граф фон Ульфельд, вручая ее Марии Терезии, сказал: «Вот ваш первый министр».77 В тридцать семь лет он стал полномочным представителем Австрии на конгрессе в Экс-ла-Шапель. Там он защищал интересы Марии Терезии с такой настойчивостью и умением, что даже в своем поражении императрица была благодарна за его услуги и преданность. И когда уже в 1749 году он предложил ей свой план союза с Францией, она с открытым сердцем встретила идею привлечения традиционного врага ее дома. Ее сердце было занято победой над Фридрихом и возвращением Силезии. Но этого, объяснил Кауниц, нельзя добиться союзом с Англией, чья власть находилась на морях; для этого необходим союз с Францией и Россией, чья власть находилась на суше. Между ними и Австрией Фридрих мог быть разбит. Императрица велела Кауницу трудиться для достижения этой цели.

В 1751 году он был отправлен послом в Париж. Он поразил дворянство пышностью своего официального въезда в город; порадовал население раздачей милостыни; позабавил салоны своим роскошным одеянием, набором косметики и тщательно напудренными локонами;8 «Самый высокопарный, фантастический, слегка наглый тип», — считал Карлайл;9 Но он произвел впечатление на короля, его любовницу и их министров своей осведомленностью в делах и оценкой политики. Постепенно он подготовил их умы к заключению антанты с Австрией. Он представлял себе возможность привлечь Россию, Польшу и Саксонию к участию в дисциплинировании Фредерика. Он спрашивал, что выиграла Франция от союза с Пруссией — только усиление земельной державы, которая бросала вызов континентальной гегемонии Франции; и разве Фредерик не нарушал свои обещания, когда это отвечало его интересам?

Кауниц добился значительных успехов, когда Мария Терезия призвала его обратно в Вену, чтобы он стал ее канцлером с полной властью над внутренними и внешними делами (1753). Против его плана долгое время выступали стареющие дворяне при венском дворе; он терпеливо излагал и защищал его; императрица поддержала его, и 21 августа 1755 года предложение о союзе с Францией получило официальное одобрение императорского министерства. Графу Георгу фон Стархембергу, сменившему Кауница на посту австрийского посла в Париже, было поручено при любой возможности продвигать великий замысел в отношениях с Людовиком XV и мадам де Помпадур. Кауниц отправил мэтрше льстивое письмо (30 августа 1755 года) и приложил к нему записку, которую просил тайно передать королю. Она так и сделала. Записка была от Марии Терезии и гласила:

Как императрица и королева, я обещаю, что никогда не будет разглашено ничего из того, что будет предложено от моего имени графом Стархембергом христианнейшему королю, и что в этом отношении всегда будет соблюдаться глубочайшая тайна, независимо от успеха или неудачи переговоров. Разумеется, будет понятно, что король даст аналогичное заявление и обещание.

Вена, 21 июня 1755 года10

Людовик назначил аббата де Берниса и маркизу де Помпадур для приватной беседы со Стархембергом в ее павильоне «Бабиоль». Там посол от имени императрицы предложил Франции отказаться от союза с Пруссией и обязаться оказать Австрии хотя бы финансовую помощь в случае войны. Он утверждал, что Фредерик — бесполезный и ненадежный союзник, и намекал, что Фредерик даже сейчас ведет тайные дела с британским министерством. Австрия, со своей стороны, воздержится от любых враждебных действий против Франции, если та начнет войну с Англией; в случае такой войны Австрия позволит Франции занять Остенде и Ньепорт, а в конечном итоге может позволить Австрийским Нидерландам отойти к Франции.

Людовик отметил, что пакт вовлекает его в войну Австрии против Пруссии, но не обязывает Австрию помогать Франции против Англии. У него были веские причины опасаться армии Фридриха больше, чем австрийской, которая так часто терпела поражения и так плохо вела себя в недавней войне. Он поручил Бернису ответить, что Франция не изменит своего союза с Пруссией до тех пор, пока не будут представлены доказательства того, что Фредерик ведет дела с Англией. Кауниц пока не мог предложить таких доказательств, и его курс был временно приостановлен. Но когда Людовик получил от Фредерика признание англо-прусского Вестминстерского договора, он увидел, что союз с Пруссией фактически умер. Возможно, среди грехов ему пришла в голову мысль, что он может умиротворить Всевышнего, объединив католические державы — Францию, Австрию, Польшу и Испанию — в план по управлению судьбами Европы.11 1 мая 1756 года Версальский мирный договор завершил разворот союзов. В преамбуле говорилось, что единственной целью договора является поддержание мира в Европе и баланса сил. Если одной из договаривающихся сторон будет угрожать опасность в ее европейских владениях со стороны любой державы, кроме Англии, другая придет ей на помощь дипломатическим вмешательством и, если потребуется, субсидиями или войсками. Австрия не обещала помощи Франции против Англии, а Франция не оказывала помощи Австрии против Пруссии, если только Пруссия не была бы явным агрессором. Поскольку Людовик не видел вероятности того, что Пруссия поставит под угрозу свои выгоды, вновь напав на Австрию, он и его любовница могли обманывать себя, полагая, что новый союз обеспечит мир на континенте.

Кауниц пока не достиг своей цели — добиться помощи Франции против Пруссии. Но он был терпелив; возможно, ему удастся склонить Фридриха к нападению на Австрию. Тем временем ему не составило труда склонить царицу к новому союзу. Елизавета стремилась устранить прусское препятствие для расширения России на запад. Она предложила напасть на Пруссию до конца 1756 года, если Австрия пообещает сделать то же самое; и она обещала в этом случае не заключать мира с Пруссией, пока Силезия не будет полностью возвращена Австрии. Она с восторгом узнала, что Франция подписала Версальский мирный договор. Кауниц должен был сдерживать ее энтузиазм; он знал, что ее армии не будут готовы к крупной кампании до 1757 года. Только 31 декабря 1756 года он подписал договор, по которому Россия официально присоединилась к франко-австрийской антанте.

Тем временем Англия, уверенная в том, что ее союз с Фридрихом обездвижит Австрию, уже начала морские операции против Франции без всякого объявления войны. С июня 1755 года английские военные корабли захватывали французские суда везде, где это было возможно. В ответ Франция подготовила вторжение в Англию и отправила эскадру из пятнадцати кораблей под командованием Дуэ де Ришелье для нападения на Менорку. Этот остров был захвачен англичанами во время Войны за испанское наследство (1709). Для усиления небольшого гарнизона Британия направила десять кораблей под командованием адмирала Джона Бинга; еще три корабля присоединились к ним в Гибралтаре. 20 мая 1756 года враждебные флоты столкнулись у Минорки. Французы были отбиты, но английская эскадра понесла такой урон, что Байнг отвел ее обратно в Гибралтар, не делая никаких попыток высадить подкрепление на Минорке. Беспомощный гарнизон капитулировал, Франция получила стратегический пост в Средиземном море, Ришелье прославили как героя в Париже и Версале, а Байнг был казнен на собственной квартердеке в Портсмутской гавани (14 марта 1757 года) по обвинению в том, что не сделал все возможное для победы; Вольтер и Ришелье тщетно ходатайствовали за него. По мнению Вольтера, таким образом Англия «ободряла других», занимавших британские посты. 17 мая 1756 года Англия объявила войну Франции, но официальное начало Семилетней войны осталось за Фредериком.

Он знал, что завоевание Силезии оставляло за ним право на реванш в любой момент, когда Мария Терезия найдет новые ресурсы и союзников. Его собственные ресурсы были крайне ограничены. Его королевство представляло собой набор разрозненных осколков: Восточная Пруссия была отделена от собственно Пруссии Польшей, а прусские провинции Вестфалия и Восточная Фризия были отделены от Бранденбурга независимыми немецкими государствами. Включая эти разрозненные фрагменты и Силезию, вся Пруссия в 1756 году насчитывала около четырех миллионов жителей, Англия — восемь миллионов, Франция — двадцать. Большая часть населения Пруссии проживала в Силезии, которая все еще была наполовину католической и проавстрийской. Всего в семи милях от Берлина проходила граница враждебной Саксонии, курфюрст которой, католический король Польши Август III, смотрел на Фридриха как на наглого и хищного неверного. Как можно было выжить в этом котле вражды?

Только с помощью ума, экономики, хорошей армии и хороших генералов. Его собственный ум был острым, как ни у кого другого; он был самым образованным правителем своего века; он с честью выдержал переписку, беседу и полемику с Вольтером. Но его язык был слишком острым, чтобы его можно было распустить; он мог бы иметь более спокойные моря, если бы не говорил о Елизавете Петровне, Марии Терезии и мадам де Помпадур как о «трех первых шлюхах Европы»;12 Утешительно видеть, что даже Великий может быть глуп время от времени. Что касается экономики Пруссии, то Фридрих подчинил ее государственному контролю и тому, что казалось ему неизбежными потребностями возможной войны. В сложившихся обстоятельствах он не осмелился изменить феодальную структуру прусской жизни, чтобы не нарушить феодальную организацию своей армии. Эта армия была его спасением и его религией. Девяносто процентов его доходов шло на ее содержание.13 Он называл ее Атласом, чьи сильные плечи несли государство.14 Он увеличил ее со 100 000 человек, завещанных ему отцом, до 150 000 в 1756 году. Он приучил ее с помощью суровых наказаний к немедленному и точному повиновению, к неуклонному маршу к линии противника без выстрела до приказа, к смене направления и массовому маневрированию под огнем. В начале войны у нее были лучшие генералы в Европе после самого Фридриха — Шверин, Зейдлиц и Джеймс Кит.

Не менее важными, чем его генералы, были шпионы, которых он рассеял среди своих врагов. Они не оставляли сомнений в том, что Мария Терезия формирует вокруг себя кордон враждебных сил. В 1753–55 годах его агенты в Дрездене и Варшаве получили копии секретной переписки между саксонским и австрийским министерствами, которые убедили его, что эти дворы сговорились напасть на Пруссию и — если фортуна будет благосклонна — расчленить ее, и что Франция потворствует этому плану.15 23 июня 1756 года он приказал прусскому генералу в Кенигсберге быть готовым к нападению со стороны России. Он уведомил британское правительство, что «у венского двора есть три цели, к которым ведут его нынешние шаги: установить деспотию в империи, погубить протестантское дело и вновь завоевать Силезию».16 Он узнал, что Саксония планирует увеличить свою армию с семнадцати тысяч до сорока тысяч человек в течение зимы;17 Он догадался, что союзники ждут весны 1757 года, чтобы напасть на него с трех сторон, и решил нанести удар до завершения мобилизации.

Он считал, что единственный шанс избежать опасности — вывести из строя хотя бы одного из своих противников, прежде чем они смогут объединиться в бою. Шверин согласился с ним, но один из его министров, граф фон Подевильс, умолял его не давать врагам повода называть его агрессором; Фридрих назвал его «месье де ла таймид политик».18 Давным-давно, в секретном «Политическом завещании» (1752), он советовал своему преемнику завоевать Саксонию и тем самым дать Пруссии географическое единство, экономические ресурсы и политическую власть, необходимые для выживания.19 Он отбросил эту идею, считая ее неосуществимой; теперь она казалась ему военной необходимостью. Он должен защитить свою западную границу, разоружив Саксонию. Даже в своем почти идеалистическом «Анти-Макиавеле» (1740) он санкционировал наступательную войну, чтобы предотвратить угрожающее нападение.20 Митчелл, прусский министр в Англии, сообщил ему, что, хотя британское правительство очень хочет сохранить мир на континенте, оно признает чрезвычайную ситуацию, в которой оказался Фридрих, и не будет считать его «ни в малейшей степени виноватым, если он попытается предупредить своих врагов, вместо того чтобы ждать, пока они осуществят свои враждебные намерения».21

В июле 1756 года он отправил к Марии Терезии посланника с просьбой заверить, что Австрия не намерена нападать на Пруссию ни в этом, ни в следующем году. Один из членов австрийского кабинета считал, что такое заверение должно быть дано; Кауниц отказался посылать его; Мария-Терезия лишь сказала, что «в нынешнем кризисе я считаю необходимым принять меры для обеспечения безопасности себя и своих союзников, которые никому не повредят».22 Фридрих направил императрице второе послание с просьбой дать более четкий ответ на его запрос о гарантиях; она ответила, что «не заключала никакого наступательного союза; и хотя критическое положение Европы вынуждает ее вооружаться, она не намерена нарушать Дрезденский договор [по которому она обязалась заключить мир с Фридрихом], но не свяжет себя никаким обещанием действовать в зависимости от обстоятельств».23 Фридрих ожидал такого ответа; прежде чем он дошел до него, он ввел свою армию в Саксонию (29 августа 1756 года). Так началась Семилетняя война.

II. ПРЕСТУПНИК: 1756–57 ГГ

Он предпринял полусерьезную попытку привлечь саксонского курфюрста в союзники, предложив ему в качестве взятки Богемию Марии Терезии. Август презрел эту викарную филантропию; он приказал своим генералам остановить продвижение Фридриха, и бежал в Варшаву. Саксонские силы были слишком малы, чтобы противостоять лучшей армии Европы; они отступили в цитадель в Пирне; Фридрих без сопротивления вошел в Дрезден (9 сентября 1756 года). Тут же он приказал своим агентам открыть саксонские архивы и принести ему оригиналы тех документов, которые раскрывали участие Саксонии в плане по наказанию, а возможно, и по расчленению Пруссии. Стареющая курфюрстина-королева собственной персоной преградила доступ к архивам и потребовала от Фридриха уважать ее королевскую неприкосновенность; он приказал ее удалить; она бежала; документы были сохранены.

Мария Терезия послала армию из Богемии, чтобы выбить захватчика; Фридрих встретил ее и разбил при Лобосице, на дороге из Дрездена в Прагу (1 октября). Он вернулся и осадил Пирну; она сдалась (15 октября); четырнадцать тысяч пленных саксонских солдат он ввел в состав своих дивизий, утверждая, что это дешевле, чем кормить их как пленных; аппетит немцев был печально известен. Он объявил Саксонию завоеванной страной и направил ее доходы на собственные нужды. Зимой он опубликовал саксонские документы. Мария Терезия назвала их подделкой и обратилась к Франции, России и всем богобоязненным христианам с призывом помочь ей против человека, который своей грубой агрессией вновь вверг Европу в войну.

Европа в целом согласилась с осуждением Фридриха. Немецкие княжества, опасаясь участи Саксонии в случае победы Фридриха, объявили войну Пруссии (17 января 1757 года) и собрали рейхсармию, или императорскую армию, для действий против прусского короля. Кауниц не терял времени, напоминая Людовику XV, что Франция обещала помощь в случае угрозы Австрии. Дофина, дочь саксонского курфюрста, умоляла своего свекра спасти ее отца. Госпожа де Помпадур, надеявшаяся насладиться мирным правлением, теперь склонялась к войне. В благодарность за помощь Мария Терезия послала ей королевский портрет, украшенный драгоценными камнями стоимостью 77–278 ливров;24 Помпадур вступила в военное положение. Людовик, обычно медлительный в принятии решений, принял решение с неистовой энергией. Вторым Версальским договором (1 мая 1757 года) Франция связала себя оборонительно-наступательным союзом с Австрией, обязалась выплачивать ей ежегодную субсидию в размере двенадцати миллионов флоринов, согласилась снарядить две немецкие армии и предложила направить французские силы в количестве 105 000 человек на «полное уничтожение Пруссии». Она обещала никогда не заключать мир с Пруссией, пока Силезия не будет возвращена Австрии. После этого Франция должна была получить пять пограничных городов в Австрийских Нидерландах, а эти южные Нидерланды должны были быть переданы испанским инфантам Бурбонам в обмен на испанские герцогства в Италии. Возможно, Франция сознательно списывала свои колонии на британское завоевание, направив почти все свои ресурсы на поглощение «Бельгии». Кауниц мог чувствовать, что одержал важную дипломатическую победу.

Теперь ему было легко привлечь Россию к активной помощи. Петербургская конвенция (2 февраля 1757 года) обязывала Россию и Австрию выставить по восемьдесят тысяч войск и вести войну до тех пор, пока Силезия не будет воссоединена с Австрией, а Пруссия не будет низведена до второстепенной державы. Обратившись к Швеции, Кауниц привлек ее к союзу, гарантировав ей в случае победы всю ту часть Померании, которая была уступлена ей по Вестфальскому договору. Швеция должна была предоставить 25 000 человек, Австрия и Франция — финансировать их. Польша, под руководством короля-беженца Августа III, обещала свои скромные ресурсы франко-австрийскому союзу. Теперь почти вся Европа, за исключением Англии, Ганновера, Дании, Голландии, Швейцарии, Турции и Гессен-Касселя, была объединена против Фридриха.

И у Англии возникло искушение бросить Фредерика на произвол судьбы. Георг II с ужасом увидел, что его любимый Ганновер, курфюршество, из которого его отец пришел править Британией, лежит беззащитным на пути превосходящих армий, а Фредерик слишком далек и измучен, чтобы послать существенную помощь. Искушение стало почти непреодолимым, когда Кауниц предложил оставить Ганновер в неприкосновенности, если Англия не будет вмешиваться в континентальную войну; в этот момент судьба Фредерика была решена. Питт, назначенный государственным секретарем 19 ноября 1756 года, поначалу склонялся к тому, чтобы Пруссия и Ганновер разделились между собой, а Англия сосредоточила бы все свои военные ресурсы на борьбе за колонии; неудивительно, что Георг II, любящий Ганновер, ненавидел Питта. Вскоре Питт изменил свое мнение и заявил, что Франция, победившая Фредерика, станет хозяином Европы, а вскоре и Англии; парламент должен проголосовать за деньги для Фредерика и войска для Ганновера; Францию нужно заставить тратить силы в Европе, а Англия будет вырывать колонии и рынки из завоеванных морей.

Поэтому в январе 1757 года Британия подписала второй союз с Пруссией, пообещав субсидии Фридриху и солдат Ганноверу. Но затем, внезапно, Питт был уволен (5 апреля), политика запуталась в политике, помощь Фридриху была отложена, и почти год он стоял один, со 145 000 человек, против армий, сходящихся на него со всех сторон: на западе 105 000 войск из Франции и 20 000 из немецких государств; на юге 133 000 из Австрии; на востоке 60 000 из России; на севере 16 000 из Швеции. И в тот же день, когда Питт пал, император Франциск I — обычно любезный и послушный муж Марии Терезии — официально объявил Фридриха преступником и призвал всех добрых людей преследовать его как нечестивого врага человечества.

III. ОТ ПРАГИ ДО РОССБАХА: 1757 ГОД

10 января Фридрих отправил своим министрам в Берлине несколько секретных инструкций: «Если я буду убит, дела должны продолжаться без малейших изменений….. Если мне не повезет попасть в плен, я запрещаю проявлять хоть малейшее внимание к моей персоне или к тому, что я могу написать в плену».25

Это был бесполезный жест, ведь без его военного гения Пруссия была потеряна. Его единственная надежда заключалась в том, чтобы противостоять врагам по очереди, прежде чем они смогут объединиться. Французы еще не были готовы к сражению, и, возможно, полки, которые Англия отправляла в Ганновер, могли бы задержать их на некоторое время. Австрийцы накапливали в соседних Богемии и Моравии огромные запасы оружия и провианта, чтобы оснастить свои армии для вторжения в Силезию. Фредерик решил сначала захватить эти ценные запасы, сразиться с австрийцами, а затем отправиться в обратный путь, чтобы встретиться с французами. Он вывел свои силы из Саксонии, приказал герцогу Брауншвейг-Беверну из Восточной Германии и маршалу Шверину из Силезии продвигаться в Богемию и встретить его на холмах, возвышающихся над Прагой с запада. Так и было сделано; магазины были захвачены, и 6 мая под Прагой 64 000 пруссаков встретились с 61 000 австрийцев под командованием принца Карла Лотарингского в первом большом сражении войны.

Вопрос решался не числом, не стратегией, а мужеством. Полки Шверина под австрийским огнем шли по пояс, по плечи, через болота. На какое-то время они пали духом и обратились в бегство; тогда семидесятитрехлетний Шверин поднял их, обернул знамена вокруг своего тела, поскакал прямо в лицо врагу, был поражен сразу пятью шарами и упал замертво. Его люди, любившие его едва ли не больше, чем боявшиеся смерти, в ярости бросились на врага и превратили поражение в победу. Бойня с обеих сторон была огромной, и потери Фридриха составили четыреста офицеров и его лучший генерал; в этой войне генералы не умирали в постели. 46 000 оставшихся в живых австрийцев отошли в свою цитадель в Праге и приготовились к осаде.

Но осада далась Фридриху нелегко, поскольку маршал Леопольд фон Даун, самый умелый из австрийских полководцев, подходил из Моравии с 64 000 человек. Оставив часть своей армии для блокады цитадели, Фридрих с 32 000 солдат двинулся на восток и встретил наступающие массы у Колина (16 июня). Шансы против него были слишком велики, а полководческое искусство Дауна в данном случае превосходило его собственное. Два генерала Фридриха не подчинились его приказам, что вызвало замешательство; Фридрих вышел из себя и крикнул отступающей кавалерии: «Будете ли вы жить вечно?»26 Пехота, ошеломленная резней, отказалась наступать. Отчаявшись, Фредерик покинул поле боя, оставив 14 000 пруссаков убитыми, ранеными или пленными. Он отвел 18 000 оставшихся в живых солдат обратно в Прагу, отказался от осады и вернулся с остатками войск в Саксонию.

В Лейтмерице он дал армии отдых на три недели. Там 2 июля он получил известие, что его мать, София Доротея, умерла. Железный человек войны сломался, разрыдался и на день уединился. Возможно, сейчас он размышляет о том, не было ли его нападение на Силезию семнадцать лет назад глупым искушением Немезиды. Он разделил свое горе с сестрой Вильгельминой, маркграфиней Байройтской, которую любил больше всех на свете. 7 июля, когда его гордость была почти исчерпана, он послал ей отчаянный призыв:

Поскольку вы, моя дорогая сестра, настаиваете на том, чтобы взять на себя великое дело мира, я прошу вас быть достаточно доброй, чтобы послать господина де Мирабо… предложить фаворитке [госпоже де Помпадур, бывшей Котильонской IV] целых 500 000 крон за мир….. Предоставляю все это вам… перед которым я преклоняюсь и который, хотя и гораздо более опытный, чем я, но все же другой».27

Из этого подхода ничего не вышло. Вильгельмина попробовала другой способ: она написала Вольтеру, жившему в то время в Швейцарии, и умоляла его использовать свое влияние. Вольтер передал ее предложение кардиналу де Тенсину, который выступал против франко-австрийского союза. Тенсин попытался сделать это и потерпел неудачу.28 Союзники чувствовали запах победы. Теперь Мария Терезия говорила о полном расчленении королевства Фридриха: Силезия и Глац должны быть возвращены не только ей, но и Магдебург и Хальберштадт должны были отойти к Августу III, Померания — к Швеции, а Клев и Равенсбург — к курфюрсту Палатина.

Ее надежды казались обоснованными. Французская «армия Дофине» вступила в Германию; часть ее, под командованием любимого генерала Помпадур, принца де Субиза, шла на соединение с императорской армией под Эрфуртом; другая часть, под командованием Марешаля д'Эстре, выдвинулась навстречу ганноверским войскам под командованием сына Георга II, герцога Камберлендского. У деревни Гастенбек французы нанесли этой армии столь серьезное поражение (26 июля), что герцог подписал в Клостер-Зевене (8 сентября) «конвенцию», в которой обещал удержать свои ганноверские войска от дальнейших действий против Франции.

Весть об этой унизительной капитуляции могла дойти до Фридриха примерно в то же время, что и известие о высадке шведской армии в Померании, а также о том, что русская армия численностью 100 000 человек под командованием маршала Степана Апраксина вторглась в Восточную Пруссию и разгромила 30 000 пруссаков при Гросс-Егерсдорфе (30 июля). Эти неудачи, дополненные его собственным поражением в Богемии, практически уничтожили надежды Фридриха на победу над столь многочисленными и столь укрепленными материальными и людскими резервами врагами. Отказавшись как от морали, так и от теологии христианства, он вернулся к этике стоиков и задумался о самоубийстве. До конца войны он носил при себе флягу с ядом; он решил, что враги не смогут взять его иначе как в виде трупа. 24 августа он отправил Вильгельмине полуистерическую паремию смерти:

А теперь, поборники священной лжи, продолжайте водить трусов за нос;…для меня чары жизни кончились, очарование исчезло. Я вижу, что все люди — лишь забава Судьбы, и что если и существует некое мрачное и неумолимое Существо, позволяющее презренному стаду существ продолжать размножаться здесь, то оно ценит их как ничто; оно смотрит на коронованного Фалариса и закованного Сократа, на наши добродетели и наши проступки, на ужасы войны и жестокие чумы, опустошающие землю, как на вещи, безразличные для него. Поэтому мое единственное убежище и единственное пристанище, дорогая сестра, — в объятиях смерти.29

В ответ (15 сентября) она поклялась присоединиться к нему в самоубийстве:

Мой дорогой брат, твое письмо и то, которое ты написал Вольтеру… чуть не убили меня. Какие роковые решения, великий Боже! Ах, мой дорогой брат, ты говоришь, что любишь меня, и все же вонзаешь кинжал в мое сердце. Ваше письмо… заставило меня пролить реки слез. Теперь мне стыдно за такую слабость… Твой жребий будет моим. Я не переживу ни ваших несчастий, ни несчастий Дома, к которому принадлежу. Можете считать, что таково мое твердое решение.

Но после такого заявления позвольте мне попросить вас оглянуться назад и посмотреть, в каком плачевном состоянии находился ваш враг, когда вы лежали перед Прагой. Это внезапный вихрь Фортуны для обеих сторон…Цезарь был когда-то рабом пиратов, а стал властелином земли. Такой великий гений, как ваш, находит средства даже тогда, когда кажется, что все потеряно. Я страдаю в тысячу раз больше, чем могу рассказать вам; тем не менее надежда не покидает меня….. Я должна закончить, но я никогда не перестану быть, с самым глубоким уважением, Вашей Вильгельминой.30

Она обратилась к Вольтеру с просьбой поддержать ее, и в начале октября в своем первом с 1753 года письме к Фредерику он поддержал ее доводы:

Катос и Отос, чью смерть Ваше Величество считает благородной, не имели ничего другого, кроме как сражаться или умереть… Вы должны помнить о том, сколько существует судов, которые видят в вашем вторжении в Саксонию нарушение международного права… Наша мораль и ваше положение далеки от того, чтобы требовать такого поступка [как самоубийство]… Ваша жизнь нужна; вы знаете, как она дорога многочисленной семье… Дела Европы никогда не будут долго стоять на одном месте, и долг такого человека, как вы, держать себя в готовности к событиям….. Если бы ваша храбрость привела вас к этой героической крайности, это не было бы одобрено. Ваши партизаны осудили бы его, ваши враги торжествовали бы.31

На что Фредерик ответил в прозе и стихах:

Для меня, страдающего от голода,

Я должен, противостоя ораве,

Почувствовать, жить и умереть в рою.

«Что касается меня, которому грозит кораблекрушение, то я должен, противостоя буре, думать, жить и умереть как царь».32

В перерывах между стихами (всегда на французском) он искал французскую армию; теперь он жаждал сражения, которое решило бы для него вопрос жизни или смерти. В Лейпциге 15 октября он послал за Иоганном Кристофом Готтшедом (который писал стихи на немецком языке) и попытался убедить его, что немецкая поэзия невозможна. Так много взрывов — Кнап, Клоп, Кротц, Крок; так много гуттуралов, так много согласных — даже в имени профессора пять согласных подряд; как можно создать мелодию на таком языке? Готтшед запротестовал; Фридриху пришлось готовиться к очередному походу; но через десять дней, вернувшись в Лейпциг, он снова принял старого поэта, нашел время выслушать оду Готтшеда на немецком языке и подарил ему золотую табакерку в знак доброй воли.

Во время этой литературной паузы пришло еще больше плохих новостей: хорваты под командованием графа Хадика наступали на Берлин, и, по слухам, шведские и французские батальоны сходились к прусской столице. Фредерик оставил там гарнизон, но слишком маленький, чтобы отразить такую лавину. Если Берлин падет, его главный источник снабжения оружием, порохом и одеждой окажется в руках врага. Он поспешил со своей армией, чтобы спасти город и свою семью. На марше он получил известие, что ни французские, ни шведские войска не движутся к Берлину; что Хадик, остановившись в пригороде, вымогал у Берлина выкуп в 27 000 фунтов стерлингов и безропотно увел своих хорватов (16 октября). Были и другие утешительные сведения: русские под командованием Апраксина, измученные болезнями и голодом, отступили из Восточной Пруссии в Польшу. Менее приятные сообщения извещали Фридриха о том, что главная французская армия под командованием Субиза вошла в Саксонию, разграбила западные города и соединилась с императорской армией под командованием герцога Саксен-Гильдбургхаузенского. Утомленный король повернул назад и повел свои войска к окрестностям Россбаха, расположенного в тридцати милях к западу от Лейпцига.

Там его усталая армия, сократившаяся до 21 000 человек, наконец-то столкнулась лицом к лицу с 41 000 войсками Франции и Рейха. Несмотря на это, Субиз советовал не рисковать сражением; лучше, говорил он, продолжать уклоняться от Фредерика и изматывать его бесплодными маршами, пока подавляющее превосходство союзников в живой силе и материалах не заставит его сдаться. Субиз знал о развале дисциплины в своих рядах и отсутствии энтузиазма у преимущественно протестантских солдат рейхсармии в борьбе против Фридриха.33 Хильдбургхаузен умолял действовать, и Субиз уступил. Немецкий маршал повел своих людей в длинный обход, чтобы атаковать пруссаков на их левом фланге. Фридрих, наблюдавший за происходящим с вершины дома в Россбахе, приказал своей кавалерии под командованием Зейдлица совершить контрнаступление на правый фланг противника. Укрытая холмами, с дисциплинированной быстротой прусская кавалерия численностью 3800 человек обрушилась на союзные войска и преодолела их, прежде чем они успели перестроиться в боевой порядок. Французы подоспели слишком поздно и были разбиты прусской артиллерией; через девяносто минут решающее сражение при Россбахе было закончено (5 ноября 1757 года). Союзники в беспорядке отступили, оставив на поле боя 7700 убитых; пруссаки потеряли всего 550 человек. Фридрих приказал хорошо обращаться с пленными и пригласил захваченных офицеров разделить с ним стол. С французским изяществом и остроумием он оправдывал ограниченный рацион: «Mais, messieurs, je ne vous attendais pas sitôt, en si grand nombre» (Но, господа, я не ожидал вас так скоро, в таком большом количестве).34

Военные со всех сторон удивлялись несоразмерности потерь и превосходному полководческому искусству, которое сделало это возможным. Даже Франция признавалась в восхищении, а французский народ, так недавно вступивший в союз с Пруссией, еще не мог смотреть на Фредерика как на своего врага. Разве он не говорил и не писал на хорошем французском? Философы аплодировали его победам и считали его своим защитником свободной мысли против религиозного обскурантизма, с которым они боролись у себя дома.35 В ответ на галантные эмоции французов Фридрих сказал: «Я не привык считать французов врагами».36 Но в частном порядке он сочинил на французском языке стихотворение, в котором выразил свое удовольствие от того, что дал французам пинка в куль, который Карлайл деликатно перевел как «место чести».37

Англия ликовала вместе с ним и вновь обрела веру в своего союзника. Лондон праздновал его день рождения с кострами на улицах, а набожные методисты прославляли неверного героя как спасителя единственной истинной религии. Питт был возвращен на пост главы правительства (29 июля 1757 года); отныне он был непоколебимой опорой прусского короля. «Англия долго не могла найти великого человека для этого поединка, — сказал Фридрих, — но вот, наконец, он нашелся!»38 Питт осудил Клостер-Зевенскую конвенцию как трусость и измену — хотя подписал ее сын короля; он убедил парламент послать лучшую армию для защиты Ганновера и помощи Фридриху (октябрь); если раньше он проголосовал только за 164 000 фунтов стерлингов для «наблюдательной армии» Камберленда, то теперь он проголосовал за 1 200 000 фунтов стерлингов для «оперативной армии». Питт и Фредерик объединились, выбрав в качестве командующего новыми силами шурина и военного ученика Фредерика, герцога Фердинанда Брауншвейгского, тридцати шести лет от роду, красивого, культурного, храброго, который так хорошо играл на скрипке, что, по словам Берни, «мог бы сделать на ней свое состояние».39 Вот инструмент, благородно подходящий для того, чтобы играть вторую скрипку на флейте Фредерика!

IV. ЛИСА В БУХТЕ: 1757–60 ГГ

Фредерику было не до ликования. Французская армия под командованием Ришелье все еще удерживала большую часть Ганновера. В день Россбаха 43 000 австрийцев осадили Швайдниц, главный оплот и склад пруссаков в Силезии; Фридрих оставил там 41 000 человек, но из-за дезертирства и смерти их число сократилось до 28 000; Ими плохо руководил герцог Брауншвейг-Беверн, который проигнорировал приказ короля атаковать осаждающих; 11 ноября он сдал крепость, уступив австрийцам 7000 пленных, 330 000 талеров и провиант, достаточный для содержания 88 000 человек в течение двух месяцев. Победители, усиленные до 83 000 человек за счет соединения с войсками принца Карла и маршала Дауна, двинулись на Бреслау; 22 ноября они разгромили небольшие силы пруссаков; Бреслау пал, и большая часть Силезии была возвращена торжествующей Марии Терезии. Фредерик вполне мог чувствовать, что его победа при Россбахе аннулирована.

Но эта победа вернула ему мужество, и он больше не говорил о самоубийстве. Его армия тоже оправилась от маршей и сражений и, похоже, была не на шутку возмущена тем, как французские солдаты оскверняли протестантские церкви в Саксонии. Фридрих обратился к своим людям с призывом помочь ему вернуть Силезию. За двенадцать ветреных дней они прошли 170 миль по труднопроходимой местности. По пути к ним присоединились остатки прусских войск, потерпевших поражение при Швайднице и Бреслау. 3 декабря Фредерик с 43 000 человек увидел 72 000 австрийцев, которые расположились лагерем у Лейтена на дороге в Бреслау. Вечером Фредерик обратился к своим капитанам с речью, предваряющей военные речи Наполеона:

Вам небезызвестно, господа, какие бедствия постигли нас, пока мы были заняты французской и императорской армиями. Швайдниц потерян… Бреслау потерян и все наши военные запасы; большая часть Силезии потеряна… Мои затруднения были бы непоправимы, если бы не моя беспредельная уверенность в вашем мужестве, вашем постоянстве и вашей любви к Отечеству… Вряд ли найдется среди вас человек, который не отличился бы каким-нибудь выдающимся доблестным подвигом. Я льщу себя тем, что при ближайшем удобном случае вы не откажетесь принести жертву, которую может потребовать от вас ваша страна.

Эта возможность близка. Я буду чувствовать, что ничего не добился, если Австрия останется владеть Силезией. Итак, позвольте мне сказать вам, что я предлагаю, вопреки всем правилам военного искусства, атаковать армию принца Карла, в три раза превосходящую нашу, где бы я ее ни обнаружил. Вопрос не в его численности и не в прочности его позиций; все это, благодаря мужеству наших войск и тщательному выполнению наших планов, я надеюсь преодолеть. Я должен сделать этот шаг, иначе все будет потеряно; мы должны победить врага, иначе мы будем погребены под его батареями». Так я читаю дело; так я и буду действовать.

Доведите мою решимость до сведения всех офицеров армии; подготовьте людей к предстоящей работе и скажите им, что я считаю себя вправе требовать точного исполнения приказов. Что касается вас, то, принимая во внимание, что вы пруссаки, могу ли я думать, что вы поступите недостойно? Но если среди вас найдется тот или та, кто боится разделить со мной все опасности [здесь Фредерик посмотрел в лицо каждому по очереди], он может получить увольнение сегодня же вечером и не потерпит от меня ни малейшего упрека….

Я знал, что никто из вас не покинет меня. Я рассчитываю на вашу верную помощь и на победу. Если я не выживу, чтобы вознаградить вас за вашу преданность, это должно сделать Отечество. Возвращайтесь сейчас в лагерь и доложите своим войскам о том, что вы от меня услышали.

Кавалерийский полк, который не бросится на врага сразу же, по получении приказа, я сразу же после сражения распрягу и сделаю гарнизонным полком. Пехотный батальон, который начнет колебаться, какова бы ни была опасность, должен лишиться своих цветов, шпаг и золотых галунов с мундиров.

А теперь, господа, спокойной ночи. Скоро мы победим врага или больше не увидим друг друга.40

До этого австрийцы, следуя фабианской политике, избегали сражений с Фридрихом, не решаясь противопоставить свои войска и генералов прусской дисциплине и тактическому гению Фридриха; но теперь, вдохновленные превосходством в численности и недавними победами, они решили, вопреки совету маршала Дауна, встретиться с королем в бою. И вот, 5 декабря 1757 года, человеческие пешки династического соперничества — 43 000 против 73 000 — столкнулись с мечами и пушками друг друга в величайшем сражении войны. «Эта битва, — говорил Наполеон, — была шедевром. Само по себе оно достаточно, чтобы дать Фредерику право на место в первом ряду генералов».41 Прежде всего он стремился овладеть холмами, с которых его артиллерия могла вести огонь по рядам противника поверх голов его пехоты. Он расположил свои войска в косом порядке, который издревле использовал Эпаминондас из Фив: отдельные колонны должны были двигаться под углом примерно в сорок пять градусов, чтобы ударить по врагу сбоку и тем самым нарушить его линию обороны. Фридрих сделал вид, что направляет свой сильный натиск на австрийский правый фланг; принц Карл ослабил свой левый фланг, чтобы усилить правый; Фридрих бросил свои лучшие войска на ослабленный левый фланг, разгромил его, а затем повернул, чтобы атаковать правый фланг во фланг, в то время как прусская кавалерия обрушилась на этот фланг из укрытия на холмах. Порядок восторжествовал над беспорядком, австрийцы сдались или бежали, 20 000 из них были взяты в плен — невиданный в военной истории улов;42Еще 3000 были убиты, а 116 артиллерийских орудий попали в руки пруссаков. Пруссаки тоже понесли большие потери — 1141 убитый, 5118 раненых, 85 пленных. Когда бойня закончилась, Фридрих поблагодарил своих генералов: «Этот день принесет славу вашему имени и нации до самых последних потомков».43

Победитель страстно желал вернуть себе Силезию. Через день после битвы его армия осадила австрийский гарнизон в Бреслау; Шпрехер, его командир, расклеил по городу плакаты, возвещавшие о немедленной смерти каждого, кто проронит хоть слово о капитуляции; через двенадцать дней (18 декабря) он сдался. Фридрих взял 17 000 пленных и ценные военные запасы. Вскоре вся Силезия, за исключением гарнизона и укрепленного Швайдница, снова оказалась в руках Пруссии. Принц Карл, смирившись перед молчаливыми упреками Дауна, удалился в свое поместье в Австрии. Бернис и другие французские лидеры советовали Людовику XV заключить мир; Помпадур отменила их и заменила Берниса герцогом де Шуазелем на посту министра иностранных дел (1758); но Франция, подозревая, что она сражается за Австрию, жертвуя при этом своими колониями, потеряла интерес к войне. Ришелье проявил так мало энтузиазма, так мало рвения в достижении своего преимущества в Ганновере, что его отозвали от командования (февраль 1758 года).

Его сменил граф де Клермон, аббат, которому Папа разрешил сохранить свой титул, играя роль генерала.44 Французы эвакуировали Ганновер перед решительными действиями герцога Фердинанда Брауншвейгского; в марте они уступили ему Минден; вскоре вся Вестфалия была освобождена от французов, которые и там прославились грабежами и осквернениями.45 Фердинанд двинулся на запад и, имея вдвое меньше людей, разбил главные силы Клермона при Крефельде на Рейне (23 июня). Клермон уступил свой пост герцогу де Контадесу; к разбитой армии присоединились Субиз с новыми французскими войсками и уцелевшие россбахцы; перед этими объединенными силами Фердинанд отступил к Мюнстеру и Падерборну.

Воодушевленная сезоном побед, Англия подписала (11 апреля) третий договор с Фредериком, пообещав ему субсидию в размере 670 000 фунтов стерлингов до октября и обязавшись не заключать сепаратный мир.46 Тем временем Фридрих, доведя до истощения свою собственную Пруссию, обложил налогами Саксонию и другие завоеванные территории. Он выпустил обесцененную валюту и (подобно Вольтеру) нанял еврейских финансистов, чтобы те заключали для него выгодные сделки с иностранной валютой.47 К весне 1758 года он восстановил свою армию до 145 000 человек. В апреле он атаковал и отвоевал Швайдниц. Обойдя основную австрийскую армию (восстановленную под командованием Дауна), он двинулся на юг с 70 000 человек к Ольмюцу в Моравии; если ему удастся захватить этот австрийский опорный пункт, он надеялся двинуться на саму Вену.

Но примерно в это же время 50 000 русских под командованием графа Фермора пронеслись по Восточной Пруссии и атаковали Кюстрин, расположенный всего в пятидесяти милях к востоку от Берлина. Фридрих отказался от осады Ольмюца и поспешил на север с 15 000 человек. По дороге он узнал, что Вильгельмина тяжело больна; он остановился в Грюссау, чтобы отправить ей тревожную записку: «О вы, самая дорогая из моей семьи, вы, к которой я больше всего привязан из всех существ этого мира — ради всего, что вам дороже всего, сохраните себя, и пусть я буду иметь утешение проливать свои слезы на вашей груди!»48

После нескольких дней и ночей в походе он присоединился к прусским войскам под командованием графа цу Дохны у Кюстрина. 25 августа 1758 года с 36 000 человек он столкнулся с 42 000 русских Фермора у Цорндорфа. Его излюбленная тактика фланговой атаки была здесь невозможна из-за болотистой местности; Фермор оказался таким же находчивым командиром, как и Фредерик, а русские сражались с мужеством и упорством, которые пруссаки редко встречали у австрийцев или французов. Зейдлиц и его кавалерия завоевали все почести, какие только можно было получить в день кровавой бойни между соперниками. Русские отступили в полном порядке, оставив 21 000 убитых, раненых или пленных; пруссаки потеряли 12 500 убитых и раненых и 1000 пленных.

Но кто сможет продолжать сражаться на стольких фронтах одновременно? Пока Фридрих находился на севере, Даун привел свою армию на соединение с императорскими полками и теперь осаждал Дрезден, где Фридрих оставил гарнизон под командованием принца Генриха. 16 000 шведов прошли через Померанию, присоединились к русским и опустошили большую часть Бранденбургской марки, и вместе с ними могли снова угрожать Берлину. Новая армия из 30 000 австрийцев и венгров под командованием генерала Харша вошла в Силезию и направилась к Бреслау. Какую из трех столиц следует защищать в первую очередь? Реорганизовав свои удрученные и теперь уже мятежные войска, Фридрих отправил их маршем по двадцать две мили в день через Пруссию в Саксонию и достиг своего осажденного брата как раз вовремя, чтобы отговорить Дауна от нападения. Дав своим людям две недели отдыха, он отправился изгонять Харша из Силезии. У Хохкирха в Силезии Даун преградил ему путь. Фридрих разбил лагерь неподалеку от противника и четыре дня ждал, пока из Дрездена прибудет провизия. Внезапно, в пять часов утра 14 октября 1758 года, Даун, на которого Фредерик рассчитывал, чтобы избежать инициативы, обрушился на прусское правое крыло. Движение австрийцев было скрыто густым туманом, пруссаки были буквально застигнуты врасплох; у них не было времени сформировать тактические линии, которые задумал Фридрих. Фредерик безрассудно пытался восстановить порядок; ему это удалось, но слишком поздно, чтобы исправить ситуацию. После пяти часов сражения, 37 000 пешек против 90 000, он дал сигнал к отступлению, оставив на поле 9450 человек против 7590 австрийцев.

Он снова задумался о самоубийстве. С таким способным генералом, как Даун, во главе австрийцев, с таким способным генералом, как Салтыков, формирующим новую русскую армию, и с его собственными силами, уменьшающимися в численности, качестве и дисциплине, в то время как его противники могли восполнить любые потери, казалось очевидным, что победа Пруссии может быть достигнута только чудом; а Фридрих не верил в чудеса. На следующий день после Хохкирха он показал своему читателю, де Катту, сочиненную им «Апологию самоубийства» и сказал: «Я могу закончить трагедию, когда захочу».49 В этот день (15 октября 1758 года) Вильгельмина умерла, оставив распоряжение, чтобы письма брата к ней были положены на ее грудь в могиле.50 Фредерик обратился к Вольтеру с просьбой написать что-нибудь в память о ней; Вольтер откликнулся хорошо, но его ода, посвященная «гетеросексуальной и чистой женщине»51 не могла сравниться с простым пылом, с которым король отдал дань уважения в своей «Истории семилетней войны»:

Доброта ее сердца, ее щедрые и благожелательные наклонности, благородство и возвышенность ее души, миловидность ее характера соединяли в ней блестящие дары ума с основой твердой добродетели…Самая нежная и постоянная дружба соединяла короля [Фредерик писал в третьем лице] и эту достойную сестру. Эти узы зародились в самом раннем детстве; одинаковое воспитание и одинаковые чувства связали их в дальнейшем, а взаимная верность во всех испытаниях сделала эти узы нерасторжимыми».52

Весной в бой вступили новые французские армии. 13 апреля 1759 года при Бергене (близ Франкфурта-на-Майне) французские войска, которыми умело командовал герцог де Брольи, нанесли Фердинанду Брауншвейгскому поражение, но Фердинанд искупил свою вину при Миндене. Там (1 августа) с 43 000 немцев, англичан, и шотландцев он разгромил 60 000 французов под командованием Брольи и Контадеса столь решительно и с относительно небольшими потерями, что смог отправить 12 000 солдат к Фридриху, чтобы восполнить ослабление армии короля в результате катастрофической кампании на востоке.

23 июля 50 000 русских, хорватов и казаков Салтыкова разгромили под Цюллихау 26 000 пруссаков, которых Фридрих оставил для охраны подступов к Берлину со стороны Польши; теперь ничто не могло помешать русской лавине обрушиться на столицу Пруссии. Королю ничего не оставалось, как положиться на брата, который должен был удержать Дрезден против Дауна, в то время как сам он отправился в поход навстречу русским. По дороге он получил подкрепление и смог собрать 48 000 человек, но тем временем к русским присоединились 18 000 австрийцев под командованием генерала Лаудона, доведя численность Салтыкова до 68 000 человек. 12 августа 1759 года эти две армии — самые большие массы человеческой плоти со времен конкурентной бойни войны за испанское наследство — сразились при Кунерсдорфе (в шестидесяти милях к востоку от Берлина) в самой беспощадной, а для Фридриха — самой трагической битве войны. После двенадцати часов боя казалось, что он имеет преимущество; затем 18 000 человек Лаудона, которых держали в резерве, обрушились на измученных пруссаков и обратили их в бегство. Фридрих отважился на любую опасность, чтобы собрать свои войска; трижды он лично вел их в атаку; три лошади были под ним подстрелены; маленький золотой футляр в его кармане остановил пулю, которая могла бы положить конец его карьере. Он не был доволен своим побегом: «Неужели, — кричал он, — ни один дьявольский шар не может меня достать?»53 Солдаты умоляли его отойти в безопасное место, и вскоре они подали ему любой пример. Он обратился к ним: «Дети, не оставляйте меня, вашего короля, вашего отца!» Но никакие уговоры не могли заставить их снова идти вперед. Многие из них сражались шесть часов под палящим солнцем, не имея ни времени, ни возможности выпить чашку воды. Они бежали, и наконец он присоединился к ним, оставив за собой 20 000 пленных, раненых и убитых, против 15 700 вражеских потерь. Среди смертельно раненых был Эвальд фон Клейст, лучший немецкий поэт той эпохи.

Как только Фридрих смог найти место для отдыха, он отправил послание принцу Генриху: «Из армии в 48 000 человек у меня в данный момент не более 3000, и я больше не владею своими силами….. Это большое несчастье, и я его не переживу». Он сообщил своим генералам, что завещает свое командование принцу Генриху. Затем он опустился на солому и заснул.

На следующее утро он обнаружил, что 23 000 беглецов из сражения вернулись в свои полки, устыдившись своего бегства и готовые снова служить ему, хотя бы потому, что им хотелось есть. Фридрих забыл покончить с собой; вместо этого он реорганизовал эти и другие несчастные души в новое войско численностью 32 000 человек и занял позицию на дороге из Кунерсдорфа в Берлин, рассчитывая предпринять последнюю попытку защитить свою столицу. Но Салтыков не пришел. Его людям тоже нужно было есть; они находились во вражеской стране, и добывать пищу было опасно, а линия связи с дружественной Польшей была длинной и опасной. Салтыков решил, что австрийцам пора выступить против Фридриха. Он отдал приказ отступать.

Даун согласился, что следующий ход должен быть его. Сейчас, по его мнению, самое время взять Дрезден. Принц Генрих вывел из города войска, чтобы отправиться на помощь Фридриху; для охраны цитадели он оставил всего 3700 человек, но для отражения атаки были возведены мощные оборонительные сооружения. Новый командующий в Дрездене Курт фон Шметтау был верным слугой короля, но когда после Кунерсдорфа он получил от самого Фридриха сообщение о том, что все потеряно, он потерял надежду на успешное сопротивление. С запада к Дрездену приближалась пятнадцатитысячная императорская армия, с востока Даун активно обстреливал город из пушек. 4 сентября Шметтау сдался; 5 сентября от Фридриха пришло сообщение, что он должен держаться, что помощь уже на подходе. Даун, с 72 000 человек, сделал Дрезден своей зимней резиденцией. Фредерик с половиной этого числа перебрался в близлежащий Фрайберг и перезимовал там.

Зима 1759–60 годов выдалась исключительно суровой. В течение нескольких недель снег покрывал землю до колена. Только офицеры находили приют в домах; простые солдаты Фредерика жили в самодельных хижинах, прижавшись к кострам, кропотливо рубили и приносили дрова, чтобы прокормиться, и сами не имели почти никакой другой пищи, кроме хлеба. Они спали вплотную друг к другу, чтобы было тепло. Болезни в обоих лагерях унесли почти столько же жизней, сколько и сражения; за шестнадцать дней армия Дауна потеряла таким образом четыре тысячи человек.54 19 ноября Фредерик писал Вольтеру: «Если эта война продлится еще долго, Европа вернется к теням невежества, а наши современники станут похожи на диких зверей».55

Франция, хотя и была неизмеримо богаче Пруссии деньгами и людьми, была близка к банкротству. Тем не менее Шуазель снарядил флот для вторжения в Англию, но он был уничтожен англичанами в бухте Киберон (20 ноября 1759 года). Налоги умножались со всей изобретательностью правительств и финансистов. 4 марта 1759 года маркиза де Помпадур добилась назначения Этьена де Силуэта генеральным контролером финансов. Он предложил сократить пенсии, ввести налог на поместья дворян, обратить их серебро в деньги и даже ввести налог на генеральных фермеров, собирающих налоги. Богачи жаловались, что их превращают в тени прежних людей; отныне словом «силуэт» стали называть фигуру, уменьшенную до простейшей формы. 6 октября французское казначейство приостановило выплаты по своим обязательствам. 5 ноября Людовик XV переплавил свое серебро, чтобы показать хороший пример; но когда Силуэт предложил королю обойтись без сумм, которые обычно выделялись ему на азартные игры, Людовик согласился с такой видимой болью, что Шуазель наложил вето на эту идею. 21 ноября Силуэт был отстранен от должности;

Как и почти все французы, король чувствовал, что с него хватит войны; он был готов выслушать предложения о мире. В июне Вольтер высказал Фредерику свои соображения по этому поводу; Фредерик ответил (2 июля): «Я люблю мир так же сильно, как и вы, но я хочу, чтобы он был хорошим, прочным и почетным»; а 22 сентября он добавил, снова обращаясь к Вольтеру: «Для заключения мира есть два условия, от которых я никогда не отступлю: во-первых, заключить его совместно с моими верными союзниками;… во-вторых, сделать его почетным и славным».56 Вольтер передал эти горделивые ответы (один из них датирован после фиаско в Кунерсдорфе) Шуазелю, который не нашел в них ручек для переговоров. А верный союзник Питт, занятый поглощением французских колоний, как мог заключить мир до того, как создал Британскую империю?

V. СТАНОВЛЕНИЕ БРИТАНСКОЙ ИМПЕРИИ

Важнейший этап Семилетней войны проходил не в Европе, поскольку там он привел лишь к незначительным изменениям в расстановке сил. Она велась на Атлантике, в Северной Америке и Индии. В этих регионах результаты войны были огромными и долговременными.

Первый шаг в формировании Британской империи был сделан в XVII веке, когда военно-морское превосходство перешло от голландцев к англичанам. Второй ознаменовался Утрехтским договором (1713), по которому Англия получила монополию на поставку африканских рабов в испанские и английские колонии в Америке. Рабы производили рис, табак и сахар; часть сахара превращалась в ром; торговля ромом способствовала обогащению купцов Англии (старой и новой); прибыль от торговли финансировала расширение британского флота. К 1758 году у Англии было 156 линейных кораблей, у Франции — семьдесят семь.57 Таким образом, третьим шагом в создании империи стало сокращение французской мощи на морях. Этот процесс был прерван успехом Ришелье на Минорке, но возобновился после уничтожения французского флота у Лагуша, Португалия (13 апреля 1759 года), и другого флота в заливе Киберон. В результате торговля Франции с ее колониями сократилась с тридцати миллионов ливров в 1755 году до четырех миллионов в 1760-м.

Господство на Атлантике было завоевано, и путь для британского завоевания Французской Америки был открыт. Сюда входили не только бассейн реки Святого Лаврентия и район Великих озер, но и бассейн Миссисипи от озер до Мексиканского залива; даже долина реки Огайо была в руках французов. Французские форты доминировали в Чикаго, Детройте и Питтсбурге, чье переименование в форт Дюкейн символизировало результаты войны. Французские владения блокировали расширение английских колоний в Америке на запад; если бы Англия не победила в Семилетней войне, Северная Америка могла бы быть разделена на Новую Англию на востоке, Новую Францию в центре и Новую Испанию на западе; разделения и конфликты Европы были бы воспроизведены в Америке. Миролюбивый Бенджамин Франклин предупреждал английских колонистов, что они никогда не будут ни в безопасности в своих владениях, ни свободны в своем развитии, если французы не будут остановлены в своей американской экспансии; а Джордж Вашингтон вошел в историю, попытавшись взять форт Дюкейн.

Канада и Луизиана были двумя дверями во Французскую Америку; ближе к Англии и Франции была Канада. По реке Святого Лаврентия в Канаду поступали припасы и войска для жителей, а охранял эту дверь французский форт Луисбур на острове Кейп-Бретон в устье великой реки. 2 июня 1758 года Луисбур был осажден английской флотилией из сорока двух кораблей с 18 000 солдат под командованием адмирала Эдварда Боскауэна. Форт защищали десять кораблей и 6200 человек; подкрепления, присланные из Франции, были перехвачены британским флотом. Гарнизон храбро сражался, но вскоре его оборона была разбита британскими пушками. Сдача форта (26 июля 1758 года) положила начало британскому завоеванию Канады.

Этот процесс лишь немного замедлился благодаря стратегии и героизму маркиза де Монткальма. Посланный из Франции (1756) командовать французскими регулярными войсками в Канаде, он продвигался от одного успеха к другому, пока не был остановлен коррупцией и разногласиями во франко-канадской администрации, а также неспособностью Франции прислать ему помощь. В 1756 году он захватил английский форт в Освего, обеспечив французам контроль над озером Онтарио; в 1757 году он осадил и взял форт Уильям Генри в верховьях озера Джордж; в 1758 году с 3800 человек он разбил 15 000 британских и колониальных войск при Тикондероге. Но он встретил свое счастье, когда с 15 000 человек защищал Квебек от английского генерала Джеймса Вулфа, под командованием которого было всего 9000 солдат. Вульф сам возглавил свои войска, поднявшись на высоты, ведущие к Авраамовой равнине. Монткальм был смертельно ранен при руководстве обороной; Вульф был смертельно ранен на поле победы (12–13 сентября 1759 года). 8 сентября 1760 года французский губернатор Канады Водрей-Каваньяль капитулировал, и большая провинция перешла под контроль Великобритании.

Повернув свои корабли на юг, англичане напали на французские острова в Карибском море. Гваделупа была захвачена в 1759 году, Мартиника — в 1762-м; все французские владения в Вест-Индии, за исключением острова Доминг, отошли к Британии. Чтобы увеличить прибыль от победы, Питт послал эскадры в Африку, чтобы захватить французские работорговые станции на западном побережье; это было сделано; французская торговля рабами рухнула; Нант, главный порт Франции, пришел в упадок. Цена на рабов в Вест-Индии выросла, и британские торговцы рабами сделали новые состояния на удовлетворении спроса.58 Следует добавить, что англичане не были более бесчеловечными в этом имперском процессе, чем испанцы или французы; они просто были более эффективными; и именно в Англии движение против рабства впервые приняло эффективную форму.

Тем временем британские предприятия — морские, военные, торговые — занимались поглощением Индии. Английская Ост-Индская компания создала опорные пункты в Мадрасе (1639), Бомбее (1668) и Калькутте (1686). Французские купцы установили господство в Пондишери, к югу от Мадраса (1683), и в Чандернагоре, к северу от Калькутты (1688). Все эти центры власти расширялись по мере упадка могольского владычества в Индии; каждая группа использовала подкуп и солдат для расширения своей зоны влияния; уже во время Войны за австрийское наследство (1740–48) Франция и Англия воевали друг с другом в Индии. Мир в Экс-ла-Шапель лишь прервал этот конфликт, а Семилетняя война возобновила его. В марте 1757 года английский флот под командованием адмирала Чарльза Уотсона при поддержке войск Ост-Индской компании под командованием шропширского юноши Роберта Клайва отбил у французов Чандернагор; 23 июня Клайв, имея всего 3200 человек, разбил 50 000 индусов и французов при Пласси (восемьдесят миль к северу от Калькутты) в битве, которая обеспечила британский контроль над северо-восточной Индией. В августе 1758 года английский флот под командованием адмирала Джорджа Покока вытеснил из индийских вод французскую эскадру, которая защищала французские владения вдоль побережья; после этого, когда англичане могли свободно, а французы не могли доставлять людей и припасы, триумф Англии стал лишь вопросом нескольких месяцев. В 1759 году французская осада Мадраса графом де Лалли была сорвана из-за прибытия по морю британской провизии и подкреплений. Французы потерпели решительное поражение при Вандиваше 22 января 1760 года; Пондишери сдался англичанам 16 января 1761 года. Этот последний французский форпост был возвращен Франции в 1763 году, но все понимали, что французское владение сохраняется только с согласия Великобритании.

Индия и Канада до нашего времени оставались двумя бастионами, восточным и западным, империи, которая была построена на деньги, смелость, жестокость и мозги, в полном соответствии с международной моралью XVIII века. Сейчас, с запоздалой ретроспективой, мы понимаем, что эта империя была естественным продуктом человеческой природы и материальных условий, и что альтернативой ей была не независимость беспомощных народов, а аналогичная империя, созданная Францией. В конечном счете, несмотря на Кливов, Гастингсов и Киплингов, управление половиной мира британским флотом — сравнительно гуманное и городское поддержание порядка в условиях постоянно угрожающего хаоса — стало скорее благословением, чем бичом для человечества.

VI. ИСТОЩЕНИЕ: 1760–62 ГГ

Чем занимался охотящийся прусский лис в ту суровую зиму 1759–60 гг. Он собирал и разменивал деньги, призывал и обучал людей, писал и публиковал стихи. В январе пиратский парижский издатель выпустил «Oeuvres du philosophe de Sans-Souci», радостно печатая те безрассудные стихи, которые Вольтер увез с собой из Потсдама в 1753 году и за которые Фридрих перехватил его и задержал во Франкфурте-на-Майне. Эти стихи забавляли некоронованных особ, но заставляли трепетать от ярости королевские парики, в том числе и парики союзника Фридриха Георга II. Фридрих протестовал против того, что пиратское издание было испорчено вредоносными интерполяциями; он велел своему другу маркизу д'Аргенсу (директору изящных искусств Берлинской академии) немедленно выпустить «подлинное издание», тщательно очищенное. Это было сделано в марте, и Фридрих смог вернуться к войне. 24 февраля он написал Вольтеру:

Сталь и смерть произвели среди нас ужасные опустошения, и печально то, что мы еще не подошли к концу трагедии. Вы можете легко представить себе результат столь жестоких потрясений для меня. Я, как могу, облекаю себя в стоицизм…Я стар, разбит, сед, морщинист; я теряю зубы и веселье».59

Огромные массы солдат собирались для того, чтобы определить, кто из правителей должен облагать налогами больше людей. Салтыков в апреле вернулся из России со 100 000; у Лаудона было 50 000 австрийцев в Силезии против 34 000 принца Генриха; Даун в Дрездене со 100 000 надеялся прорваться через 40 000 Фридриха, которые сейчас стояли лагерем под Мейсеном; французы со 125 000 ожидали наступления против 70 000 Фердинанда; в общей сложности 375 000 человек были нацелены на Берлин. 21 марта 1760 года Австрия и Россия возобновили свой союз, с секретным пунктом о передаче Пруссии России, как только Силезия будет возвращена Австрии.60

Лаудон пролил первую кровь в 1760 году, разгромив 13 000 пруссаков при Ландешуте (23 июня). 10 июля Фридрих начал осаду Дрездена с применением тяжелой артиллерии, превратив большую часть красивейшего города Германии в руины. Бомбардировка ничего не дала; узнав, что Лаудон приближается к Бреслау, он оставил осаду, прошел сто миль за пять дней, встретил армию Лаудона у Лигница (15 августа 1760 года), нанес ей потери в 10 000 человек и вошел в Бреслау. Но 9 октября армия казаков под командованием Фермора захватила Берлин, разграбила его военные склады и потребовала выкуп в два миллиона талеров, что равнялось половине британской субсидии, которую Фридрих получал ежегодно. Он выступил в поход, чтобы освободить свою столицу; русские бежали, услышав о его приближении, и Фридрих повернул обратно в Саксонию. По дороге он написал Вольтеру (30 октября): «Вам повезло, что вы последовали совету Кандида и ограничились возделыванием своего сада. Не каждому дано это делать. Вол должен пахать борозду, соловей — петь, дельфин — плавать, а я — сражаться».61

У Торгау на Эльбе (3 ноября) 44 000 пруссаков встретили 50 000 австрийцев. Фридрих послал половину своей армии под командованием Иоганна фон Цитена в обход и атаковать врага в тыл. Маневр не удался, так как Зитен был задержан вражеским отрядом на пути. Фридрих лично повел свои дивизии в ярость боя; и здесь под ним подстрелили трех лошадей; снаряд попал ему в грудь, но с израсходованной силой; он упал без сознания на землю, но вскоре пришел в себя; «Это пустяки», — сказал он и вернулся в бой. Он одержал пиррову победу; австрийцы сдались, потеряв 11 260 человек, но Фридрих оставил на поле боя 13 120 пруссаков. Он отступил в Бреслау, ставший теперь его главным центром снабжения. Даун по-прежнему удерживал Дрезден, терпеливо ожидая смерти Фридриха. Зима снова дала отдых оставшимся в живых.

1761 год был годом дипломатии, а не войны. В Англии смерть Георга II (25 октября 1760 года), который очень заботился о Ганновере, и воцарение Георга III, который заботился о нем гораздо меньше, дали королевскую санкцию народному недовольству войной, которая тяжким бременем ложилась на английские фунты. Шуазель предложил Франции сепаратный мир; Питт отказался и сохранил полное доверие к Фредерику; но британский контингент в Ганновере был сокращен, и Фердинанду пришлось уступить французам Брауншвейг и Вольфен-Бюттель. Шуазель обратился к Испании и в «Семейном пакте» — семейном договоре между королями Бурбонов — убедил ее присоединиться к союзу против Пруссии. Военные события совпали с этими дипломатическими неудачами и вновь поставили Фридриха на грань поражения. Лаудон с 72 000 человек добился соединения с 50 000 русских; они полностью отрезали Фридриха от Пруссии и наметили планы по взятию и удержанию Берлина. 1 сентября 1761 года австрийцы снова взяли Швейдниц и его магазины. 5 октября Питт, подавленный народным требованием мира, подал в отставку, чтобы не предавать Фредерика. Его преемник, граф Бьют, считал дело Фредерика безнадежным и видел в переговорах о мире средство укрепить Георга III против парламента. Он умолял Фредерика признать поражение, хотя бы в виде передачи части Силезии Австрии. Фредерик отказался; Бьюти отказал ему в дальнейших субсидиях. Почти вся Европа, включая многих пруссаков, призывала Фридриха пойти на уступки. Его войска потеряли всякую надежду на победу; они предупредили своих офицеров, что больше не будут нападать на врага, а если нападут, то сдадутся.62 На исходе 1761 года Фридрих оказался один против десятка врагов. Он признал, что спасти его может только чудо.

Его спасло чудо. 5 января 1762 года,63 Царица Елизавета, ненавидевшая Фридриха, умерла, и ее сменил Петр III, который восхищался им как идеальным завоевателем и королем. Узнав об этом, Фридрих приказал одеть, обуть, накормить и освободить всех русских пленных. 2 3 февраля Петр объявил об окончании войны с Пруссией. 5 мая он подписал мирный договор, составленный по его просьбе самим Фридрихом; 22 мая его примеру последовала Швеция; 10 июня Петр вновь вступил в войну, но уже в качестве союзника Пруссии. Он надел прусский мундир и записался добровольцем на службу «под королем, моим господином». Это был один из самых удивительных поворотов в истории.

Это согрело сердце Фридриха и восстановило боевой дух его армии, но он наполовину согласился со своими врагами, что Петр сошел с ума. Он был встревожен, когда узнал, что Петр предлагает напасть на Данию, чтобы вернуть Голштинию; Фридрих приложил все усилия, чтобы отговорить его, но Петр настаивал; в конце концов, говорит нам Фридрих, «я должен был молчать и бросить этого бедного принца на растерзание самоуверенности, которая его погубила».64

Бютэ, теперь активно враждовавший с Фридрихом, просил Петра позволить двадцати тысячам русских, находившимся в австрийской армии, оставаться там; Петр отправил копию этого послания Фридриху и приказал русским войскам присоединиться к Фридриху и служить ему. Бют предложил Австрии сепаратный мир, обещая поддержать уступку прусской территории Австрии; Кауниц отказался; Фридрих осудил Бют как негодяя.65 Он был рад узнать, что Франция прекратила субсидирование Австрии и что турки напали на австрийцев в Венгрии (май 1762 года).

28 июня Петр был свергнут в результате государственного переворота, в результате которого Екатерина II стала «императрицей Всероссийской»; 6 июля Петр был убит. Екатерина приказала Черничеву, командовавшему русскими под командованием Фридриха, немедленно вернуть их домой. Фридрих как раз готовил атаку на Даун. Он попросил Черничева скрыть в течение трех дней известие о распоряжении царицы. Без использования этих русских вспомогательных войск Фридрих разбил Дауна при Буркерсдорфе (21 июля). Черничев отозвал свои войска, и Россия больше не принимала участия в войне. Избавившись от опасности на севере, король прогнал австрийцев и захватил Швайдниц. 29 октября принц Генрих с 24 000 человек разбил 39 000 австрийцев и имперцев при Фрейберге в Саксонии; это было единственное крупное сражение за всю войну, в котором победили пруссаки, не находившиеся под командованием Фридриха. Кроме того, это было последнее важное сражение Семилетней войны.

VII. МИР

Вся Западная Европа была истощена. Больше всего — Пруссия, где призывали в армию четырнадцатилетних мальчиков, разоряли фермы и разоряли купцов. У Австрии было больше людей, чем денег, и она лишилась жизненно важной русской помощи. Испания потеряла Гавану и Манилу, почти весь ее флот был уничтожен. Франция была банкротом, ее колонии исчезли, ее торговля почти исчезла с моря. Англии нужен был мир, чтобы закрепить свои завоевания.

5 сентября 1762 года Бьюти отправил герцога Бедфорда в Париж для переговоров с Шуазелем. Если Франция уступит Канаду и Индию, Англия вернет Гваделупу и Мартинику, а Франция сможет сохранить, с согласия Великобритании, западные провинции Фредерика — Везель и Гельдерланд.66 Питт осудил эти предложения с пылким красноречием, но общественное мнение поддержало Бьюта, и 5 ноября Англия и Португалия подписали с Францией и Испанией мир в Фонтенбло. Франция отказывалась от Канады, Индии и Минорки; Англия возвращала Франции и Испании ее завоевания в Карибском бассейне; Франция обещала сохранять нейтралитет между Пруссией и Австрией и вывести свои войска с прусской территории в западной Германии. Дополнительный Парижский мир (10 февраля 1763 года) подтвердил эти договоренности, но оставил за Францией право на рыбную ловлю в районе Ньюфаундленда и некоторые торговые посты в Индии. Испания уступила Англии Флориду, но получила от Франции Луизиану. Формально эти соглашения нарушали обещание Британии не заключать сепаратный мир; на самом деле они были благом для Фредерика, поскольку оставляли ему только двух противников — Австрию и Рейх, и теперь он был уверен, что сможет удержать свои позиции против этих разочарованных врагов.

Мария Терезия смирилась с тем, что ей придется заключить мир со своим самым ненавистным врагом. Все ее основные союзники покинули ее, а 100 000 турок шли в Венгрию. Она отправила посланника к Фридриху с предложением о перемирии. Тот согласился, и в Губертусбурге (близ Лейпцига) 5–15 февраля 1763 года Пруссия, Австрия, Саксония и немецкие князья подписали договор, положивший конец Семилетней войне. После пролития крови, дукатов, рублей, талеров, крон, франков и фунтов стерлингов на континенте был восстановлен status quo ante bellum: Фридрих сохранил за собой Силезию и Глац, Везель и Гельдерланд, эвакуировал Саксонию и обещал поддержать кандидатуру сына Марии Терезии Иосифа в качестве короля римлян и, следовательно, будущего императора. При заключительном подписании помощники Фредерика поздравили его с «самым счастливым днем в вашей жизни»; он ответил, что самый счастливый день в его жизни будет последним.67

Каковы были результаты войны? Австрия навсегда потеряла Силезию и получила военный долг в размере 100 000 000 экю. Престижу австрийских правителей как традиционных носителей императорского титула был положен конец; Фридрих имел дело с Марией Терезой как с правительницей Австро-Венгрии, а не Священной Римской империи. Немецкие князья империи теперь были предоставлены сами себе и вскоре подчинились прусской гегемонии в Рейхе; власть Габсбургов упала, власть Гогенцоллернов возросла; дорога для Бисмарка была открыта. Патриотизм и национализм стали мыслить категориями Германии, а не каждого гордого отдельного государства; немецкая литература получила стимул к «Буре и натиску» и возвысилась до Гете и Шиллера.

Швеция потеряла 25 000 человек и не приобрела ничего, кроме долгов. Россия потеряла 120 000 человек в сражениях, лишениях и болезнях, но вскоре восстановит их; она открыла новую эру в своей современной истории походом на запад; раздел Польши теперь был неизбежен. Для Франции результатом стали огромные потери в колониях и торговле, а также почти полное банкротство, которое еще на шаг продвинуло ее к краху. Для Англии результаты оказались более значительными, чем осознавали даже ее лидеры: контроль над морями, контроль над колониальным миром, создание великой империи, начало 182-летнего господства в мире. Для Пруссии результатом стало территориальное опустошение, тринадцать тысяч домов в руинах, сто городов и деревень сожжены дотла, тысячи семей выкорчеваны; 180 000 пруссаков (по оценке Фредерика68) погибли в бою, в лагере или в плену; еще большее число умерло от недостатка лекарств и продовольствия; в некоторых районах только женщины и старики оставались обрабатывать поля. Из 4 500 000 человек, составлявших население в 1756 году, в 1763 году осталось только 4 000 000.

Теперь Фридрих был героем всей Германии (кроме Саксонии!). Он с триумфом вошел в Берлин после шестилетнего отсутствия. Город, хотя и обездоленный, с каждой семьей в трауре, сиял иллюминацией, приветствуя его, и прославлял его как своего спасителя. Железный дух старого воина был тронут: «Да здравствует мой дорогой народ!» — воскликнул он. «Да здравствуют мои дети!»69 Он был способен к смирению; в час поклонения он не забывал о многочисленных ошибках, совершенных им как генералом — величайшим из современных генералов, за исключением Наполеона; и он все еще мог видеть тысячи прусских юношей, кровавой смертью которых была оплачена Силезия. Заплатил и он сам. Сейчас ему был преждевременный возраст — пятьдесят один год. Спина согнута, лицо и фигура худые и осунувшиеся, зубы выпали, волосы поседели на одной стороне головы, кишечник мучили колики, понос и геморрой.70 Он заметил, что теперь его место — в доме для престарелых инвалидов.71 Он прожил еще двадцать три года и пытался искупить свои грехи мирным и упорядоченным правлением.

В политическом плане главными результатами Семилетней войны стали возвышение Британской империи и становление Пруссии как первоклассной державы. В экономическом плане главным результатом стало продвижение к промышленному капитализму: эти гаргантюанские армии были славными рынками для массового потребления товаров массового производства; какой клиент может быть более желанным, чем тот, который обещает уничтожить купленный товар при первой же возможности и заказать еще? В моральном плане война способствовала пессимизму, цинизму и моральному разладу. Жизнь стоила дешево, смерть была неминуема, страдания были в порядке вещей, грабеж был допустим, удовольствие следовало получать везде, где только можно было его найти. «Если бы не эта кампания, — писал Гримм в Вестфалии в 1757 году, — я бы никогда не понял, как далеко могут завести ужасы нищеты и несправедливости человека»;72 А ведь они только начинались. Страдания как помогали, так и мешали религии: если меньшинство было обращено к атеизму суровой реальностью зла, то большинство было обращено к благочестию необходимостью верить в конечный триумф добра. Реакция на религию вскоре наступила во Франции, Англии и Германии. Протестантизм в Германии был спасен от уничтожения; вероятно, если бы Фридрих проиграл, Пруссия пережила бы, как Богемия после 1620 года, принудительное восстановление католической веры и власти. Торжество воображения над реальностью — один из юморов истории.

КНИГА II. ФРАНЦИЯ ПЕРЕД ПОТОПОМ 1757–74

ГЛАВА III. Жизнь государства

I. ХОЗЯЙКА УЕЗЖАЕТ

ММЕ. Де Помпадур оказалась в числе жертв войны. Некоторое время очарование ее личности держало короля в плену, пока народ оплакивал ее; но после попытки убийства Дамьена (5 января 1757 года) Людовик XV, внезапно осознав себя Богом, послал ей весточку, что она должна немедленно уехать. Он совершил гуманную ошибку, придя попрощаться с ней; он нашел ее тихо и печально упакованной. Какая-то уцелевшая нежность одолела его, и он попросил ее остаться.1 Вскоре все ее прежние привилегии и полномочия были восстановлены. Она вела переговоры с дипломатами и послами, поднимала и опускала министров и генералов. Марк-Пьер де Вуайе, граф д'Аржансон, противостоял ей на каждом шагу; она пыталась умиротворить его и получила отпор; она заменила его аббатом де Бернисом в качестве министра иностранных дел, а затем Шуазелем (1758). Сохраняя нежность к родственникам и королю, она противостояла всем остальным со стальным сердцем в больном каркасе. Некоторых врагов она отправила в Бастилию и позволила им оставаться там в течение многих лет.2 Тем временем она свила гнездо, украсила свои дворцы и заказала для себя величественный мавзолей под Вандомской площадью.

Она несла в народе, в парламенте и при дворе главную вину за поражения Франции в войне, но не получала заслуг за победы. На нее возложили ответственность за непопулярный союз с Австрией, хотя она играла в нем лишь незначительную роль. Ее осудили за катастрофу при Россбахе, где французами командовал ее человек Субиз; ее критики не знали — или считали это несущественным, — что Субиз советовал не давать сражения и был вынужден вступить в него из-за опрометчивости немецкого генерала. Если бы Субиз добился своего, если бы его план измотать Фридриха маршами и дезертирством был выполнен, если бы царица Елизавета не умерла так несвоевременно и не оставила Россию юному идолопоклоннику Фридриха, возможно, прусское сопротивление рухнуло бы, Франция получила бы Австрийские Нидерланды, а Помпадур была бы пронесена по морю крови к всенародному прославлению. Ей не удалось умиротворить великого бога Шанса.

Парламент ненавидел ее за то, что она поощряла короля игнорировать Парламент. Духовенство ненавидело ее как друга Вольтера и энциклопедистов; Кристоф де Бомон, архиепископ Парижа, сказал, что «хотел бы увидеть, как она сгорит».3 Когда парижские жители страдали от высокой цены на хлеб, они кричали, что «эта проститутка, управляющая королевством, доводит его до разорения». «Если бы она была здесь, — сказал кто-то из толпы на Понт-де-ла-Тур-риель, — от нее скоро не осталось бы и мощей».4 Она не смела показываться на улицах Парижа, а в Версале ее окружали враги. Она писала маркизе де Фонтенель: «Я совершенно одинока среди этой толпы мелких сеньоров, которые меня ненавидят и которых я презираю. Что касается большинства женщин, то от их разговоров у меня болит голова. Их тщеславие, их высокопарность, их подлость и их измены делают их невыносимыми».5

По мере того как война затягивалась, а Франция видела, как у нее отбирают Канаду и Индию, как Фердинанд Брауншвейгский держит французские армии на расстоянии, а на улицах Парижа появляются вернувшиеся солдаты, раненые и искалеченные, королю стало ясно, что он совершил трагическую ошибку, послушав Кауница и Помпадур. В 1761 году он утешился новой любовницей, мадемуазель де Романс, которая родила ему будущего аббата де Бурбона. Сплетничали, что Помпадур отомстила, приняв Шуазеля в качестве своего любовника,6 Но она была слишком слаба, а Шуазель слишком умен для такой связи; Шуазелю она отдала скорее свою власть, чем свою любовь. Возможно, именно теперь она произнесла отчаянное пророчество: «После меня наступит разрядка». 7

Она всегда была хрупкой. Еще в юности она отхаркивала кровь; и хотя мы не уверены, что у нее был туберкулез, мы знаем, что ее кашель болезненно усилился, когда ей исполнилось сорок. Певческий голос, некогда восхищавший короля и двор, теперь стал хриплым и напряженным. Ее друзья были шокированы ее истощением. В феврале 1764 года она слегла в постель с высокой температурой и кровавым воспалением легких. В апреле ее состояние стало настолько тяжелым, что она вызвала нотариуса для составления своего последнего завещания. Она оставила подарки своим родственникам, друзьям и слугам и добавила: «Если в этом завещании я забыла о ком-то из моих родственников, я прошу моего брата позаботиться о них». Людовику XV она завещала свой парижский особняк, который, как Елисейский дворец, сейчас занимает президент Франции. Король проводил много часов у ее постели; в последние дни жизни он редко выходил из комнаты. Дофин, который всегда был ее врагом, писал епископу Вердена: «Она умирает с мужеством, редким для обоих полов. Ее легкие полны воды или гноя, ее сердце зажато или расширено. Это невероятно жестокая и мучительная смерть».8 Даже для этой последней битвы она сохранила богатое одеяние, а ее иссохшие щеки были румяными. Она царствовала почти до самого конца. Придворные толпились вокруг ее дивана; она раздавала милости и выдвигала людей на высокие посты, и король действовал по многим ее рекомендациям.

Наконец она признала свое поражение. 14 апреля она с благодарностью приняла последние таинства, которые пытались утешить смерть надеждой. Так долго остававшаяся другом философов, теперь она пыталась вернуть веру своего детства. Как ребенок, она молилась:

Я отдаю свою душу Богу, умоляя Его сжалиться над ней, простить мои грехи, даровать мне благодать покаяться в них и умереть достойно Его милости, надеясь умиротворить Его справедливость во славу драгоценной крови Иисуса Христа, моего Спасителя, и благодаря заступничеству Девы Марии и всех святых в раю.9

Священнику, который уходил, когда она впала в последнюю агонию, она прошептала: «Подожди минутку, мы вместе покинем дом».10 Она умерла 15 апреля 1764 года, задохнувшись от закупорки легких. Ей было сорок два года.

Нельзя сказать, что Людовик отнесся к ее смерти равнодушно; он просто скрывал свое горе.11 «Король, — сказал дофин, — очень огорчен, хотя он держит себя с нами и со всеми».12 Когда 17 апреля под холодным и проливным дождем из Версальского дворца вынесли женщину, которая была половиной его жизни на протяжении двадцати лет, он вышел на балкон, чтобы проводить ее. «У маркизы будет очень плохая погода», — сказал он своему камердинеру Шамплосту. Это не было легкомысленным замечанием, поскольку Шамплост сообщил, что в глазах королевы стояли слезы, и Людовик печально добавил: «Это единственная дань, которую я могу ей отдать».13 По ее собственному желанию она была похоронена рядом со своим ребенком Александрином в ныне исчезнувшей церкви Капуцинок на Вандомской площади.

Двор радовался, что освободился от ее власти; народ, который не чувствовал ее очарования, проклинал ее дорогостоящую экстравагантность и вскоре забыл ее; художники и писатели, которым она помогала, оплакивали потерю милостивого и понимающего друга. Дидро был резок: «Что же осталось от этой женщины, стоившей нам столько людей и денег, оставившей нас без чести и без энергии, ниспровергнувшей всю политическую систему Европы? Горстка пыли». А Вольтер, из Ферни, писал:

Я очень опечален смертью мадам де Помпадур. Я был обязан ей, и я скорблю из чувства благодарности. Кажется абсурдным, что в то время как древний перочинный станок, едва способный ходить, еще жив, прекрасная женщина, сделавшая блестящую карьеру, должна умереть в возрасте сорока лет. Возможно, если бы она могла жить спокойно, как я, она была бы жива и сегодня… В ее уме и сердце была справедливость….. Это конец мечты.14

II. ВОССТАНОВЛЕНИЕ ФРАНЦИИ

Только после Наполеона Франция полностью оправилась от Семилетней войны. Высокие налоги препятствовали развитию сельского хозяйства при Людовике XIV; они продолжали действовать и при Людовике XV; тысячи акров, обрабатывавшихся в XVII веке, в 1760 году оставались невозделанными и превращались в пустыню.15 Скот истощился, удобрений не хватало, почва голодала. Крестьяне придерживались старых неуклюжих способов обработки земли, поскольку налоги росли с каждым улучшением, увеличивавшим богатство крестьян. Многие крестьяне не имели тепла в своих домах зимой, кроме как от скота, который жил вместе с ними. Аномальные морозы 1760 и 1767 годов погубили посевы и виноградники в период их роста. Один плохой урожай мог обречь деревню на голодную смерть и страх перед голодными волками, затаившимися поблизости.

Тем не менее экономический подъем начался сразу же после подписания мира. Правительство было неэффективным и коррумпированным, но для помощи крестьянству было предпринято множество мер. Королевские интенданты распространяли семена и строили дороги; агрономические общества публиковали сельскохозяйственную информацию, устраивали конкурсы, присуждали премии; некоторые сборщики налогов отличались гуманной умеренностью.16 Под влиянием физиократов многие сеньоры заинтересовались улучшением методов ведения сельского хозяйства и продуктов. Число крестьян-собственников росло. К 1774 году только шесть процентов населения Франции по-прежнему трудились в условиях крепостного права.17 Но каждый рост производства приводил к росту населения; земля была богатой, но средний крестьянский надел был небольшим, и бедность сохранялась.

Из крестьянских чресел выходили людские излишки, которые шли на производство в растущие города. За редким исключением промышленность все еще находилась на стадии домашнего и ремесленного производства. Крупные капиталистические организации доминировали в металлургии, горнодобывающей промышленности, мыловарении и текстиле. В 1760 году в Марселе насчитывалось тридцать пять мыловаренных фабрик, на которых трудилась тысяча рабочих.18 Процветание Лиона уже зависело от меняющегося рынка сбыта продукции его ткацких станков. Английские чесальные машины появились около 1750 года, а до 1770 года джени, работающая на сорока восьми веретенах одновременно, стала заменять во Франции прялку. Французы быстрее изобретали, чем применяли, поскольку им не хватало капитала, который Англия, обогащенная торговлей, могла использовать для финансирования механических усовершенствований в промышленности. Паровая машина была известна во Франции с 1681 года.19 В 1769 году Жозеф Кугно использовал его для приведения в действие первого известного автомобиля; год спустя он был использован для перевозки тяжелых грузов со скоростью четыре мили в час; однако машина вышла из-под контроля и разрушила стену, и ей приходилось останавливаться каждые пятнадцать минут, чтобы пополнить запасы воды.20

За редким исключением транспорт передвигался на лошадях, телегах, каретах или лодках. Дороги и каналы были намного лучше, чем в Англии, но трактиры были хуже. Регулярная почтовая служба была создана в 1760 году; она была не совсем частной, поскольку Людовик XV приказал почтмейстерам вскрывать письма и сообщать правительству о подозрительном содержимом.21 Внутренней торговле мешали пошлины, внешней — войны и потеря колоний. Индийская компания обанкротилась и была распущена (1770). Торговля с европейскими государствами, однако, значительно выросла в течение столетия, с 176 600 000 ливров в 1716 году до 804 300 000 ливров в 1787 году; но часть этого роста просто отражала инфляцию. Торговля с французской Вест-Индией процветала за счет сахара и рабов.

Постепенная инфляция, вызванная отчасти обесцениванием валюты, отчасти ростом мирового производства золота и серебра, оказывала стимулирующее воздействие на промышленное и торговое предпринимательство; бизнесмен обычно мог рассчитывать продать свой товар по более высокой цене, чем та, по которой он покупал рабочую силу и материалы. Таким образом, средние классы увеличивали свои состояния, в то время как низшие классы делали все возможное, чтобы удержать доходы на уровне цен. Та же инфляция, которая позволяла правительству обманывать своих кредиторов, снижала стоимость его доходов, так что налоги росли по мере падения ливров. Король стал зависеть от банкиров, таких как братья Пари, в частности от Пари-Дюверни, который так восхитил Помпадур своими фискальными махинациями, что во время войны мог сделать или сломать министров и генералов.

Основной тенденцией экономического развития Франции XVIII века стал переход главенствующего богатства от тех, кто владел землей, к тем, кто контролировал промышленность, торговлю или финансы. Вольтер отмечал в 1755 году: «Благодаря растущей прибыли от торговли… среди великих слоев населения богатство меньше, чем раньше, а среди средних слоев — больше. В результате расстояние между классами уменьшилось».22 Предприниматели, подобные Ла Попелиньеру, могли строить дворцы, вызывавшие зависть знати, и украшать свои столы лучшими поэтами и философами королевства; именно буржуазия теперь покровительствовала литературе и искусству. Аристократия утешала себя тем, что обнимала свои привилегии и демонстрировала свой стиль; она настаивала на благородном происхождении как на предпосылке для получения армейских или епископских постов; она выставляла напоказ свои гербы и размножала родословные; она стремилась — часто тщетно — не допускать способных или выдающихся простолюдинов к высоким административным должностям и ко двору. Богатый буржуа требовал, чтобы карьера была открыта для талантов любого происхождения, а когда его требование игнорировалось, он начинал флиртовать с революцией.

Вся классовая война, кроме крестьянской, обрела зримые очертания в буйстве и великолепии Парижа. Половина богатств Франции стекалась в столицу, и там же гноилась половина нищеты Франции. Париж, — говорил Руссо, — это, пожалуй, тот город в мире, где состояние наиболее неравноценно, где соседствуют кричащее богатство и самая ужасающая нищета».23 Шестьдесят нищих входили в официальный эскорт, сопровождавший труп старшего сына дофина в 1761 году.24 В Париже к 1770 году проживало 600 000 из 22 000 000 душ населения Франции.25 В нем жили самые бдительные, самые информированные и самые развращенные люди Европы. Здесь были лучшие улицы, самые великолепные проспекты и набережные, самое оживленное движение, самые лучшие магазины, самые роскошные дворцы, самые мрачные доходные дома и одни из самых красивых церквей в мире. Гольдони, приехавший в Париж из Венеции в 1762 году, восхищался:

Какие толпы! Какое скопление людей всех мастей!.. Какой удивительный вид открылся моим чувствам и разуму, когда я приблизился к Тюильри! Я увидел размеры этого огромного сада, не имеющего себе равных во вселенной, и мои глаза не могли измерить его длину….. Величественная река, многочисленные и удобные мосты, обширные набережные, толпы карет, бесконечная толпа людей.26

Тысяча магазинов соблазняли кошельками и без кошельков; тысяча торговцев выставляли свои товары на улицах; сотня ресторанов (это слово впервые появилось в 1765 году) предлагала накормить голодных; тысяча торговцев собирала, подделывала или продавала антиквариат; тысяча парикмахеров подравнивала и пудрила волосы или парики даже ремесленников. В узких переулках художники и ремесленники создавали картины, мебель и украшения для зажиточных людей. Здесь же находилась сотня типографий, выпускавших книги, иногда со смертельным риском; в 1774 году объем книжной торговли в Париже оценивался в 45 000 000 ливров — в четыре раза больше, чем в Лондоне.27 «Лондон хорош для англичан, — говорил Гаррик, — но Париж хорош для всех».28 В 1768 году Вольтер сказал: «У нас в Париже более тридцати тысяч людей, интересующихся искусством».29 Здесь, вне всяких сомнений, находилась культурная столица мира.

III. ФИЗИОКРАТЫ

В апартаментах в Версале, в комнатах и под благосклонным взглядом мадам де Помпадур, сформировалась та экономическая теория, которой суждено было взбудоражить революцию и сформировать капитализм девятнадцатого века.

Французская экономика изо всех сил пыталась развиваться, несмотря на пелену правил, наложенных гильдиями и Кольбером, и миф о меркантилизме, принимавшем золото за богатство. Чтобы увеличить экспорт, сократить импорт и использовать «благоприятный баланс» серебра и золота в качестве опоры для политической и военной мощи, Франция и Англия подвергли свои национальные экономики сетке правил и ограничений, полезных для экономического порядка, но вредящих производству, поскольку препятствующих инновациям, предпринимательству и конкуренции. Все это, говорили такие люди, как Гурне, Кесне, Мирабо, Дю Пон де Немур и Турго, противоречит природе; человек по своей природе склонен к приобретению и конкуренции, и если освободить его природу от лишних пут, он поразит мир количеством, разнообразием и качеством своей продукции. Поэтому, говорили эти «физиократы», пусть природа (по-гречески physis) правит (kratein); пусть люди изобретают, производят и торгуют в соответствии со своими природными инстинктами; или, как говорил Гурне, laissez faire — «пусть он делает» так, как считает нужным. Знаменитая фраза уже была старой, поскольку около 1664 года, когда Кольбер спросил бизнесмена Лежандра: «Что мы [правительство] должны сделать, чтобы помочь вам?», тот ответил: «Nous laisser faire — пусть мы сделаем это, пусть мы одни». 30

Жан-Клод Винсент де Гурне стал первым ясным голосом физиократов во Франции. Несомненно, он знал о протестах Буагильбера и Вобана Людовику XIV против удушающих ограничений, наложенных на сельское хозяйство феодальным режимом. На него произвели такое впечатление «Краткие замечания о торговле и процентах» (1668) сэра Джозайи Чайлда, что он перевел их на французский язык (1754); и, предположительно, он читал «Эссе о природе торговли» (ок. 1734) Ричарда Кантильона во французском варианте (1755). Некоторые относят к этой последней книге рождение экономики как «науки» — аргументированного анализа источников, производства и распределения богатства. «Земля, — говорил Кантильон, — это источник или материал, из которого извлекается богатство», но «человеческий труд — это форма, которая производит богатство»; и он определял богатство не в терминах золота или денег, а как «пропитание, удобства и комфорт жизни».31 Это определение само по себе стало революцией в экономической теории.

Гурне был зажиточным купцом, работавшим сначала (1729–44 гг.) в Кадисе. После обширных деловых операций в Англии, Германии и Соединенных провинциях он поселился в Париже и был назначен интендантом торговли (1751). Путешествуя по Франции с инспекционными поездками, он на собственном опыте наблюдал, как гильдии и правительство ограничивают экономическую деятельность и обмен. Он не оставил письменных формулировок своих взглядов, но они были обобщены после его смерти (1759) его учеником Тюрго. Он настаивал на том, что существующие экономические правила должны быть сокращены, если не отменены; каждый человек лучше правительства знает, какая процедура лучше всего способствует его работе; когда каждый свободен следовать своим интересам, будет производиться больше товаров, и богатство будет расти.32

Существуют уникальные и первобытные законы, основанные только на природе, по которым все существующие в торговле ценности уравновешивают друг друга и устанавливают определенную цену, подобно тому как тела, предоставленные самим себе, располагаются в соответствии со своим удельным весом;33

То есть стоимость и цены определяются отношениями спроса и предложения, которые, в свою очередь, обусловлены природой человека. Гурне пришел к выводу, что государство должно вмешиваться в экономику только для защиты жизни, свободы и собственности, а также для стимулирования, с помощью различий и наград, количества и качества производства. М. Трюден, возглавлявший Бюро торговли, принял эти доктрины, а Тюрго придал им силу своего красноречия и признанной честности.

Франсуа Кесне придерживался несколько иной физиократической линии. Сын землевладельца, он никогда не терял интереса к земле, хотя и получил образование врача. Он сколотил состояние благодаря своему мастерству в медицине и хирургии и стал врачом госпожи де Помпадур и короля (1749). В своих покоях в Версале он собрал компанию еретиков — Дюкло, Дидро, Бюффона, Гельвеция, Тюрго…; там они свободно обсуждали все, кроме короля, которого мечтали превратить в «просвещенного деспота» как проводника мирных реформ. Окунувшись в эпоху Разума, Кесне почувствовал, что пришло время применить разум к экономике. Хотя в своих работах он был самоуверенным догматиком, в душе он был добрым человеком, отличавшимся честностью в безнравственном окружении.

В 1750 году он познакомился с Гурнеем и вскоре стал больше интересоваться экономикой, чем медициной. Под осторожными псевдонимами он писал эссе для «Энциклопедии» Дидро. Его статья «Фермы» приписывает их дезертирство высоким налогам и воинской повинности. В статье «Зерно» (1757) отмечалось, что мелкие фермы не способны выгодно использовать самые продуктивные методы, и [предпочтение отдавалось крупным плантациям, управляемым «предпринимателями» — предвосхищением сельскохозяйственных мамонтов нашего времени. Правительство должно улучшить дороги, реки и каналы, отменить все пошлины на перевозки и освободить продукты сельского хозяйства от всех ограничений торговли.

В 1758 году Кесне опубликовал «Экономическую таблицу», которая стала основным манифестом физиократов. Хотя она была напечатана в правительственной типографии в Версальском дворце под надзором короля, в ней осуждалась роскошь как расточительное использование богатства, которое могло бы быть использовано для производства большего богатства. По мнению Кеснея, богатство составляют только продукты земли. Он разделил общество на три класса: класс производительный — фермеры, шахтеры и рыбаки; класс располагаемый — люди, способные занять военную или административную должность; и класс старинный — ремесленники, превращающие продукты земли в полезные предметы, и торговцы, доводящие их до потребителя. Поскольку налоги, взимаемые со второго или третьего класса, в конечном итоге (по мнению Кеснея) ложатся на владельцев земли, наиболее научным и удобным будет единый налог (impôt unique) на годовую чистую прибыль каждого участка земли. Налоги должны взиматься непосредственно государством, а не частными финансистами (fermiers généraux). Правительство должно быть абсолютной и наследственной монархией.

Сейчас предложения Кесне кажутся порочными из-за недооценки труда, промышленности, торговли и искусства, но некоторым его современникам они казались озаряющим откровением. Самый яркий из его последователей, Виктор Рикети, маркиз де Мирабо, считал, что Tableau économique соперничает с письменностью и деньгами как с самыми благородными изобретениями истории. Маркиз родился в 1715 году и умер в 1789-м, точно попав в эпоху Вольтера. Он унаследовал комфортабельное поместье, жил как лорд, писал как демократ, озаглавил свою первую книгу «Друг людей, или Трактат о народонаселении» (1756) и заслужил имя, которое он взял себе, — «Друг человечества». После публикации своего шеф-повара он попал под влияние Кеснея; он пересмотрел свою книгу и расширил ее до шеститомного трактата, который выдержал сорок изданий и сыграл важную роль в подготовке умов Франции к 1789 году.

Маркиз не был так обеспокоен размножением людей, как Мальтус в 1798 году. Он считал, что нация становится великой благодаря многочисленному населению и что это становится возможным благодаря тому, что «люди размножаются, как крысы в сарае, если у них есть средства к существованию».34-что мы и наблюдаем до сих пор. Он пришел к выводу, что следует всячески поощрять тех, кто выращивает пищу. Неравномерное распределение богатства, по его мнению, препятствует производству продуктов питания, поскольку поместья богатых занимают земли, которые могли бы стать плодородными фермами. В предисловии Мирабо сообщал королю, что крестьяне

Самый продуктивный класс из всех, те, кто не видит под собой ничего, кроме своей и вашей кормилицы — Матери-Земли; кто неустанно опускается под тяжестью самых утомительных трудов; кто благословляет вас каждый день и не просит у вас ничего, кроме мира и защиты. Именно их потом и (вы не знаете!) кровью вы удовлетворяете ту кучу бесполезных людей, которые вечно твердят вам, что величие принца заключается в ценности и количестве… милостей, которые он распределяет между своими придворными. Я видел, как судебный пристав, собирающий налоги, отрубил руку бедной женщине, которая вцепилась в кастрюлю, последнюю утварь в доме, которую она защищала от конфискации. Что бы ты сказал, великий князь?35

В книге «Теория налогов» (1760) революционный маркиз напал на генеральных фермеров, собирающих налоги, как на паразитов, посягающих на жизненные силы нации. Разгневанные финансисты убедили Людовика XV заточить его в Венсенском замке (16 декабря 1760 года); Кесне склонил мадам де Помпадур к заступничеству; Людовик освободил маркиза (25 декабря), но приказал ему оставаться в своем имении в Ле Биньоне. Мирабо извлекал пользу из необходимости, изучая сельское хозяйство из первых рук, и в 1763 году выпустил «Сельскую философию», «самый полный трактат по экономике до Адама Смита».36 Гримм назвал его «Пятикнижием секты [физиократов]».37

В общей сложности этот уникальный маркиз написал сорок книг, вплоть до самой смерти — и все это несмотря на проблемы, которые доставлял ему сын, которого он в отчаянии отправил в тюрьму, чтобы обезопасить себя. Как и сын, он был жесток и беспутен, женился ради денег, обвинил жену в прелюбодеянии, позволил ей вернуться к родителям и завел любовницу. Он осуждал письма де каше как нетерпимую тиранию, а позже убедил министерство выпустить пятьдесят таких писем, чтобы помочь ему дисциплинировать свою семью.38

Сегодня нам трудно осознать, какой ажиотаж вызвали публикации физиократов и с каким рвением они вели свои кампании. Ученики Кесне считали его Сократом экономики; они представляли ему свои работы, прежде чем отправить их в печать, и во многих случаях он вносил свой вклад в их книги. В 1767 году Лемерсье де ла Ривьер, бывший губернатор Мартиники, опубликовал то, что Адам Смит считал «наиболее отчетливым и наиболее связным изложением доктрины».39 L'Ordre naturel et essentiel des sociétés politiques. В экономических отношениях (рассуждал он) действуют законы, соответствующие тем, которые Ньютон обнаружил во Вселенной; экономические беды возникают из-за незнания или нарушения этих законов.

Вы хотите, чтобы общество достигло наивысшей степени богатства, численности населения и могущества? Тогда доверьте его интересы свободе, и пусть она будет всеобщей. Благодаря этой свободе (которая является необходимым элементом промышленности) и желанию наслаждаться — стимулируемому конкуренцией и просвещенному опытом и примером — вы гарантируете, что каждый человек всегда будет действовать ради своей наибольшей возможной выгоды и, следовательно, будет способствовать всеми силами своего интереса общему благу, как правителя, так и каждого члена общества.40

Пьер-Самюэль дю Пон подвел итог евангелию в книге «Физиократия» (1768), которая дала школе ее историческое название. Дюпон распространял теорию также в двух периодических изданиях, влияние которых ощущалось на всем пути от Швеции до Тосканы. Он служил генеральным инспектором мануфактур при Тюрго и пал вместе с падением Тюрго (1776). Он помогал вести переговоры с Англией о заключении договора, признавшего независимость Америки (1783). Был избран в Собрание знатных особ (1787) и Учредительное собрание (1789). Там, чтобы отличить его от другого члена по фамилии Дюпон, его стали называть Дюпон де Немур, по названию города, который он представлял. Выступив против якобинцев, он оказался под угрозой их прихода к власти; в 1799 году он отправился в ссылку в Америку. В 1802 году он вернулся во Францию, а в 1815 году окончательно поселился в США, где основал одну из самых известных американских семей.

На первый взгляд, доктрина физиократов благоприятствовала феодализму, поскольку феодалы по-прежнему владели или взимали феодальную дань по меньшей мере с трети земель Франции. Но они, которые до 1756 года почти не платили налогов, были потрясены идеей, что все налоги должны ложиться на землевладельцев; они также не могли принять отмену феодальных пошлин на провоз товаров через их владения. Средние классы, которые думали о новых достоинствах, возмущались мыслью о том, что они являются бесплодной, непродуктивной частью нации. А философы, хотя и были в основном согласны с физиократами в том, что нужно полагаться на короля как на проводника реформ, не могли поддержать их в заключении мира с церковью.41 Дэвид Хьюм, посетивший Кеснея в 1763 году, считал физиократов «самым химеричным и высокомерным набором людей, который можно найти в наше время со времен разрушения Сорбонны».42 Вольтер высмеял их (1768) в книге «Человек с сорока коронами» («L'Homme aux quarante écus»).43 В 1770 году Фердинандо Галиани, итальянский приверженец «синагоги» атеистов д'Ольбаха, издал «Dialoghi sul commercio dei grani», которую Дидро в том же году перевел на французский. Вольтер сказал, что Платон и Мольер, должно быть, объединились при написании этого прекрасного вклада в уже «мрачную науку» экономики. Галиани с парижским остроумием высмеял физиократическое представление о том, что только земля производит богатство. Освобождение торговли зерном от всякого регулирования (утверждал он) разорило бы фермеров Франции и могло бы вызвать голод внутри страны, пока ловкие купцы экспортировали бы французское зерно в другие государства. Именно это и произошло в 1768 и 1775 годах.

В одной истории рассказывается, как Людовик XV спросил Кесне, что бы он сделал, если бы стал королем. «Ничего», — ответил Кесне. «Кто же тогда будет править?» «Законы».44-под этим физиократ подразумевал «законы», заложенные в природе человека и управляющие спросом и предложением. Король согласился испытать их. 17 сентября 1754 года его министерство отменило все пошлины и ограничения на продажу и перевозку зерна — пшеницы, ржи и кукурузы — внутри королевства; в 1764 году эта свобода была распространена и на экспорт зерна, за исключением случаев, когда оно достигало установленной цены. Оставленные на волю спроса и предложения, цены на хлеб на некоторое время упали, но неурожай 1765 года поднял их намного выше обычного. Нехватка зерна достигла стадии голода в 1768–69 годах; крестьяне добывали пищу в свинарниках, ели сорняки и траву. В приходе с населением 2200 душ 1800 человек просили хлеба. Люди жаловались, что в то время как им грозила голодная смерть, спекулянты экспортировали зерно. Критики обвинили правительство в том, что оно наживается на операциях этих монополистов в рамках «Пакта голода», и эта горькая вариация на тему «Пакта семьи» 1761 года прозвучала в последующие годы, обвинив даже любезного Людовика XVI в том, что он извлекает выгоду из высоких цен на хлеб. Некоторые чиновники, очевидно, были виновны, но Людовик XV — нет. Он поручил определенным торговцам покупать зерно в хорошие годы, хранить его и выставлять на рынок в годы нехватки; но когда оно продавалось, цены были слишком высоки для обедневших людей. Правительство принимало запоздалые меры по исправлению ситуации; оно импортировало зерно и распределяло его по наиболее нуждающимся провинциям. Общественность требовала восстановления государственного контроля над торговлей зерном; Парламент присоединился к этому требованию; именно в этот момент Вольтер опубликовал свой труд «Человек в четыреста лет». Правительство уступило; 23 декабря 1770 года эдикты, разрешавшие свободную торговлю зерном, были отменены.

Несмотря на эту неудачу, физиократические идеи пробивали себе дорогу как в стране, так и за рубежом. Эдикт 1758 года установил свободную торговлю шерстью и шерстяными изделиями. Адам Смит посетил Кеснея в 1765 году, был привлечен его «скромностью и простотой» и утвердился в своем собственном пристрастии к экономической свободе. Он считал, что «главная ошибка этой системы… заключается в том, что она представляет класс ремесленников, производителей и купцов как совершенно бесплодный и непродуктивный», но в итоге пришел к выводу, что «эта система, при всех ее недостатках, возможно, является ближайшим приближением к истине, которое еще было опубликовано по предмету политической экономии».45 Идеи физиократов хорошо сочетались с желанием Англии — и без того величайшего экспортера среди стран — сократить экспортные и импортные пошлины. Доктрина о том, что богатство будет расти быстрее при свободе от правительственных ограничений на производство и распределение, нашла сочувственный отклик в Швеции при Густаве III, в Тоскане при великом герцоге Леопольде, в Испании при Карле III. Любовь Джефферсона к правительству, которое управляет меньше всего, отчасти была отголоском физиократических принципов. Генри Джордж признавал влияние физиократов на свою поддержку единого налога на недвижимость.46 Философия свободного предпринимательства и торговли очаровала американский деловой класс и послужила дополнительным стимулом для быстрого развития промышленности и богатства в Соединенных Штатах. Во Франции физиократы обеспечили теоретическую основу для освобождения средних классов от феодальных и правовых препятствий для внутренней торговли и политического продвижения. Перед смертью Кесне (16 декабря 1774 года) он имел счастье видеть, как один из его друзей стал генеральным контролером финансов; и если бы он прожил еще пятнадцать лет, то увидел бы триумф многих физиократических идей во время революции.

IV. ВОЗВЫШЕНИЕ ТЮРГО: 1727–74 ГГ

Был ли Тюрго физиократом? Его богатая и разнообразная биография отталкивает любые ярлыки. Он происходил из старинной семьи — «прекрасной расы», как называл ее Людовик XV, — которая из поколения в поколение занимала важные посты. Его отец был государственным советником и prévôt des marchands — высшей административной должностью в Париже. Его старший брат был maître des requêtes (секретарем по петициям и искам) и одним из ведущих членов Парижского парламента. Как младший сын, Анн-Роберт-Жак Тюрго был предназначен для священничества. В Коллеж Луи-ле-Гран, семинарию Сен-Сюльпис и Сорбонну он сдал все экзамены на отлично и в возрасте девятнадцати лет стал аббатом де Брюкуром. Он научился читать на латыни, греческом, иврите, испанском, итальянском, немецком и английском и свободно говорить на трех последних из этих языков. В 1749 году его избрали настоятелем Сорбонны, и в этом качестве он прочитал две лекции, которые вызвали шум за стенами теологии.

В июле 1750 года он выступил в Сорбонне с латинской речью на тему «Преимущества, которые дало человечеству установление христианства»: оно спасло античность от суеверий, сохранило многие искусства и науки и подарило человечеству освобождающую концепцию закона справедливости, превосходящего все человеческие предрассудки и интересы. «Можно ли было надеяться на это, опираясь на какой-либо другой принцип, кроме религии?… Только христианская религия… выявила права человечества».47 В этом благочестии есть отголосок философии; очевидно, молодой настоятель читал Монтескье и Вольтера, что оказало определенное влияние на его богословие.

В декабре 1750 года он выступил в Сорбонне с философским докладом «Философские успехи человеческой души» (Tableau philosophique des progrès successifs de l'esprit humain). Это историческое провозглашение новой религии прогресса было выдающимся выступлением для двадцатитрехлетнего юноши. Предвосхищая Конта — возможно, следуя Вико, — он разделил историю человеческого разума на три этапа: теологический, метафизический и научный:

До того как человек понял причинно-следственную связь физических явлений, ничто не было столь естественным, как предположение, что они порождены разумными существами, невидимыми и похожими на самих себя… Когда философы осознали нелепость этих басен о богах, но еще не прониклись естественной историей, они решили объяснить причины явлений абстрактными выражениями, такими как сущности и способности….. Лишь позднее, наблюдая за взаимным механическим действием тел, были сформулированы гипотезы, которые можно было развить с помощью математики и проверить на опыте.48

Животные, говорил этот блестящий юноша, не знают прогресса; они остаются неизменными из поколения в поколение; человек же, научившись накапливать и передавать знания, способен совершенствовать инструменты, с помощью которых он работает с окружающей средой и обогащает свою жизнь. Пока продолжается накопление и передача знаний и технологий, прогресс неизбежен, хотя он может быть прерван природными катаклизмами и превратностями судьбы. Прогресс не является равномерным и всеобщим: одни нации идут вперед, другие отступают; искусство может стоять на месте, в то время как наука движется вперед, но в целом движение идет вперед. Тюрго не зря предсказал Американскую революцию: «Колонии подобны плодам, которые держатся на дереве только до тех пор, пока не созреют. Становясь самодостаточными, они делают то, что сделал Карфаген, и то, что когда-нибудь сделает Америка».49

Вдохновленный идеей прогресса, Тюрго, еще учась в Сорбонне, задумал написать историю цивилизации. Сохранились лишь его заметки к некоторым разделам проекта; из них следует, что он намеревался включить в него историю языка, религии, науки, экономики, социологии и психологии, а также расцвет и падение государств.5 °Cмерть отца оставила ему достаточный доход, и в конце 1750 года он решил оставить церковную карьеру. Его коллега-аббат протестовал и обещал ему быстрое продвижение по службе, но Турго ответил, по словам Дю Пон де Немура: «Я не могу обречь себя на то, чтобы носить маску всю жизнь».51

Он получил лишь незначительные заказы и мог свободно заниматься политической карьерой. В январе 1752 года он стал заместителем генерального прокурора, а в декабре — советником в Парламенте; в 1753 году он приобрел должность мэтра рескриптов, в которой завоевал репутацию промышленника и справедливого человека. В 1755–56 годах он сопровождал Гурнэ в инспекционных поездках по провинциям; теперь он изучал экономику, непосредственно общаясь с фермерами, купцами и промышленниками. Через Гурне он познакомился с Кеснеем, а через него — с Мирабо-отцом, Дю Поном де Немуром и Адамом Смитом. Он никогда не причислял себя к физиократической школе, но его деньги и перо были главной поддержкой журнала Дю Пона, Éphémérides.

Тем временем (1751) его ум и манеры привели его в салоны госпожи Жоффрен, госпожи де Граффиньи, госпожи дю Деффан и госпожи де Леспинасс. Там он познакомился с д'Алембером, Дидро, Гельвецием, д'Ольбахом и Гриммом. Одним из первых результатов этих контактов стала публикация (1753) двух «Лет о толерантности». В «Энциклопедию» Дидро он включил статьи о существовании, этимологии, ярмарках и рынках, но когда это предприятие было осуждено правительством, он отказался от участия. Путешествуя по Швейцарии и Франции, он посетил Вольтера (1760), положив начало дружбе, которая продлилась до смерти Вольтера. Мудрец из Ферни писал д'Алемберу: «Вряд ли я когда-либо видел человека более милого и более информированного».52 Философы считали его своим и надеялись через него повлиять на короля.

В 1766 году он написал для двух китайских студентов, которые собирались вернуться в Китай, стостраничный конспект по экономике — Reflexions sur la formation et la distribution des richesses. Опубликованный в «Эфемеридах» (1769–70), он получил признание как одно из самых кратких и убедительных изложений физиократической теории. Земля, утверждал Тюрго, является единственным источником богатства; все классы, кроме земледельцев, живут за счет излишков, которые те производят сверх своих потребностей; эти излишки составляют «фонд заработной платы», из которого можно платить ремесленникам. Здесь следует ранняя формулировка того, что стало известно как «железный закон заработной платы»:

Заработная плата рабочего ограничивается его средствами к существованию конкуренцией между рабочими… Простой рабочий, у которого есть только его руки и его промышленность, не имеет ничего, кроме того, что ему удается продать свой труд другим… Работодатель платит ему так мало, как только может; и поскольку у него есть выбор среди большого числа рабочих, он предпочитает того, кто работает за наименьшую плату. Поэтому рабочие вынуждены снижать цену, конкурируя друг с другом. В любом виде труда не может не случиться, а на самом деле так и происходит, что заработная плата рабочего ограничивается тем, что необходимо для его существования.53

Далее Тюрго подчеркнул важность капитала. Кто-то за счет своих сбережений должен предоставить инструменты и материалы для производства, прежде чем нанять рабочего, и он должен содержать рабочих до тех пор, пока продажа продукции не пополнит его капитал. Поскольку предприятие никогда не может быть уверено в успехе, прибыль должна уравновешивать риск потери капитала. «Именно это непрерывное продвижение и возвращение капитала составляет… денежное обращение, то полезное и плодотворное обращение, которое дает жизнь всем трудам общества… и с большим основанием сравнивается с циркуляцией крови в животном организме».54 В эту циркуляцию нельзя вмешиваться; прибыли и проценты, как и заработная плата, должны достигать своего естественного уровня в соответствии с предложением и спросом. Капиталисты, фабриканты, купцы и рабочие должны быть свободны от налогов; они должны ложиться только на землевладельцев, которые будут возмещать себе убытки, взимая большую плату за свои продукты. Не должно быть никаких пошлин на перевозку или продажу любых предметов потребления.

В этих «Рефлексиях» Тюрго заложил теоретическую основу капитализма XIX века — до эффективной организации труда. Один из самых добрых и честных людей своего времени не видел для рабочих лучшего будущего, чем прожиточный минимум. Однако этот же человек стал преданным государственным служащим. В августе 1761 года он был назначен интендантом — королевским надзирателем за женералитетом Лиможа, одного из беднейших регионов Франции. По его подсчетам, от сорока восьми до пятидесяти процентов дохода с этих земель уходило на налоги государству и десятину церкви. Местные крестьяне были угрюмыми, дворяне — неотесанными. «Я имею несчастье, — писал он Вольтеру, — быть интендантом. Я говорю «несчастье», потому что в наш век ссор и пререканий счастье есть только в философской жизни среди своих книг и друзей». Вольтер ответил: «Вы завоюете сердца и кошельки лимузенцев… Я считаю, что интендант — единственный человек, который может быть полезен. Разве он не может отремонтировать дороги, возделать поля, осушить болота, разве он не может поощрять мануфактуры?»

Тюрго сделал все это. В течение тринадцати лет он ревностно трудился в Лиможе, завоевав расположение народа и неприязнь дворянства. Он неоднократно обращался в Государственный совет с просьбой снизить ставку налога. Он улучшил распределение налогов, устранил несправедливость, организовал государственную службу, освободил торговлю зерном и построил 450 миль дорог; они были частью общенациональной программы дорожного строительства (начатой французским правительством в 1732 году), которой мы обязаны прекрасными, затененными деревьями шоссе Франции сегодня. До Турго дороги строились на корвете — принудительном и неоплачиваемом труде крестьянства; он отменил корвет в Лиможе и оплатил труд общим налогом на всех мирян. Он убедил жителей выращивать картофель в качестве пищи для людей, а не только для животных. Его энергичные меры по оказанию помощи во время голода 1768–72 годов вызвали всеобщее восхищение.

20 июля 1774 года новый король пригласил его войти в состав центрального правительства. Вся Франция ликовала и смотрела на него как на человека, который спасет разваливающееся государство.

V. КОММУНИСТЫ

Пока физиократы закладывали теоретические основы капитализма, Морелли, Мабли и Лингет излагали идеи социализма и коммунизма. Отказавшись от надежд на рай, образованные классы утешали себя земными заменителями: обеспеченные люди, игнорируя религиозные запреты, предавались богатству и власти, женщинам, вину и искусству; простолюдины находили утешение в видениях утопии, в которой блага земли будут поровну делиться между простыми и умными, слабыми и сильными.

В XVIII веке не существовало социалистического движения, не было такой определенной группы, как левеллеры в кромвелевской Англии или коммунистические иезуиты Парагвая; были лишь отдельные люди, то тут, то там присоединявшие свои голоса к нарастающему крику, который в «Гракхе» Бабефа стал фактором Французской революции. Вспомним, что скептик-священник Жан Меслиер в своем «Завещании» 1733 года ратовал за коммунистическое общество, в котором национальный продукт будет делиться поровну, а мужчины и женщины будут спариваться и расходиться по своему усмотрению; при этом, по его мнению, будет полезно убить несколько королей55.55 За семь лет до появления этой прокламации в печати Руссо в своем втором «Рассуждении» (1755) осудил частную собственность как источник всех зол цивилизации; но даже в этой вспышке он отказался от какой-либо социалистической программы, и к 1762 году герои его книг были хорошо оснащены собственностью.

В том же году вместе с «Рассуждением о происхождении неравенства» Руссо появился «Кодекс природы» малоизвестного радикала, о котором, кроме его книг, мы почти ничего не знаем, кроме его фамилии — Морелли. Мы не должны путать его с Андре Морелле, которого мы уже видели в качестве автора «Энциклопедии». Морелли впервые поразил умы своей книгой «Качества великого короля» (1751), в которой изобразил короля-коммуниста. В 1753 году он придал своей мечте поэтическую форму под названием Naufrage des îles flottantes, ou La Basiliade; здесь добрый король, возможно, после прочтения первого «Рассуждения» Руссо, возвращает свой народ к простой и естественной жизни. Лучшим и наиболее полным изложением коммунистического идеала стал «Кодекс природы» Морелли (1755–60). Многие приписывают его Дидро, а маркиз д'Аржансон считает, что он превосходит «Сущность законов» Монтескье (1748). Морелли, как и Руссо, считал, что человек от природы добр, что социальные инстинкты склоняют его к хорошему поведению и что законы развращают его, устанавливая и защищая частную собственность. Он хвалил христианство за то, что оно склоняет к коммунизму, и скорбел о том, что церковь санкционировала собственность. Институт частной собственности породил «тщеславие, толстокожесть, гордость, честолюбие, злодейство, лицемерие, порочность…; все дурное сводится к этому тонкому и пагубному элементу — желанию обладать».56 Затем софисты делают вывод, что природа человека делает коммунизм невозможным, тогда как в действительности именно нарушение коммунизма извратило природные добродетели человека. Если бы не жадность, эгоизм, соперничество и ненависть, порождаемые частной собственностью, люди жили бы вместе в мирном и совместном братстве.

Путь к восстановлению должен начаться с устранения всех препятствий для свободного обсуждения вопросов морали и политики, «предоставления полной свободы мудрым людям для нападок на заблуждения и предрассудки, поддерживающие дух собственности». Дети должны отбираться у родителей в шесть лет и воспитываться государством на общих началах до шестнадцати лет, после чего они должны быть возвращены родителям; тем временем в школах их будут учить думать об общем благе, а не о личных приобретениях. Частная собственность должна быть разрешена только на предметы, относящиеся к интимным потребностям человека. «Все продукты будут собираться в общественных хранилищах, чтобы распределяться между всеми гражданами для удовлетворения жизненных потребностей».57 Каждый трудоспособный человек должен работать; с двадцати одного до двадцати пяти лет он должен помогать на фермах. Не будет класса досуга, но каждый сможет свободно выйти на пенсию в сорок лет, и государство позаботится о том, чтобы о нем хорошо заботились в старости. Страна будет разделена на города-сады с торговым центром и общественной площадью. Каждая община будет управляться советом отцов старше пятидесяти лет, а эти советы будут избирать верховный сенат, который будет управлять и координировать все.

Возможно, Морелли недооценил природный индивидуализм людей, силу инстинкта приобретательства и противодействие, которое жажда свободы могла бы оказать тирании, необходимой для поддержания неестественного равенства. Тем не менее его влияние было значительным. Бабёф заявил, что почерпнул свой коммунизм из «Кодекса природы» Морелли, а Шарль Фурье, вероятно, взял из того же источника свой план (1808) кооперативных «фаланстеров», который в свою очередь привел к таким коммунистическим экспериментам, как Brook Farm (1841). В кодексе Морелли содержится знаменитый принцип, который стал источником вдохновения и бедствий для русской революции: «каждому по способностям, каждому по потребностям» — от каждого по способностям, каждому по потребностям.58

Философы в целом отвергали систему Морелли как неосуществимую и принимали частную собственность как неизбежное следствие человеческой природы. Но в 1763 году Морелли нашел энергичного союзника в лице Симона-Анри Линге, юриста, который нападал как на закон, так и на собственность. Лишенный права заниматься практикой, Линге издавал (1777–92) журнал Annales politiques, в котором обрушивал огонь на социальные злоупотребления. По его мнению, право превратилось в инструмент для легализации и сохранения собственности, изначально завоеванной силой или мошенничеством.

Законы призваны прежде всего защищать собственность. Поскольку у того, кто имеет собственность, можно отнять гораздо больше, чем у того, кто ее не имеет, они, очевидно, являются гарантией, предоставленной богатым против бедных. Трудно поверить, и, тем не менее, это очевидно, что законы в некотором смысле являются заговором против большинства человеческой расы.59

Следовательно, неизбежна классовая война между владельцами собственности или капитала и рабочими, которые, конкурируя друг с другом, должны продавать свой труд собственникам-работодателям. Лингет презирал утверждения физиократов о том, что освобождение экономики от государственного контроля автоматически приведет к процветанию; напротив, это ускорит концентрацию богатства; цены будут расти, а заработная плата отставать. Контроль цен со стороны богатых увековечивает рабство наемного работника даже после того, как рабство «отменено» законом; «все, что они [бывшие рабы] приобрели, — это постоянный страх голодной смерти, несчастье, от которого их предшественники в этом низшем слое человечества были по крайней мере избавлены»;60 Рабы жили и питались круглый год; но в бесконтрольной экономике работодатель волен бросить своих работников в нищету, когда он не может извлечь из них никакой выгоды; тогда он делает попрошайничество преступлением. Против всего этого, считал Лингет, нет иного средства, кроме коммунистической революции. В свое время он не рекомендовал ее, поскольку она скорее приведет к анархии, чем к справедливости, но он чувствовал, что условия для такого восстания быстро формируются.

Никогда еще нужда не была более всеобщей, более убийственной для класса, который на нее обречен; никогда, возможно, среди видимого процветания Европа не была так близка к полному перевороту…Мы достигли, прямо противоположным путем, именно той точки, которой достигла Италия, когда война рабов [под предводительством Спартака] залила ее кровью и принесла огонь и резню к самым воротам хозяйки мира».61

Революция пришла в его время, несмотря на его советы, и отправила его на гильотину (1794).

Аббат Габриэль Бонно де Мабли сохранил голову, умерев за четыре года до революции. Он происходил из известной семьи в Гренобле; одним из его братьев был Жан Бонно де Мабли, у которого Руссо останавливался в 1740 году; другим — Кондильяк, который произвел сенсацию в психологии. Другой знаменитый родственник, кардинал де Тенсин, пытался сделать из него священника, но Габриэль остановился на мелких орденах, посещал салон госпожи де Тенсин в Париже и поддался философии. В 1748 году он поссорился с кардиналом и ушел в научную отставку; после этого единственными событиями в его жизни стали его книги, все из которых были когда-то знамениты.*

Семь лет, проведенных в Париже и Версале, дали ему знания о политике, международных отношениях и человеческой природе. В результате получилась уникальная смесь социалистических устремлений с пессимистическими сомнениями. Мабли настаивал (вопреки Макиавелли), что те же моральные нормы, которые применяются к отдельным людям, должны применяться и к поведению государств, но он признавал, что для этого потребуется система международного права, имеющая обязательную силу. Подобно Вольтеру и Морелли, он был теистом без христианства, но считал, что мораль невозможно поддерживать без религии сверхъестественных наказаний и наград, поскольку большинство людей «обречены на постоянное младенчество своего разума».62 Он предпочитал стоическую этику этике Христа, а греческие республики — современным монархиям. Он был согласен с Морелли в том, что пороки человека проистекают не из природы, а из собственности; это «источник всех бед, от которых страдает общество».63 «Страсть к обогащению заняла все большее место в человеческом сердце, заглушая всякую справедливость»;64 И эта страсть усиливается по мере роста неравенства состояний. Зависть, стяжательство и классовое разделение отравляют естественное дружелюбие человечества. Богатые умножают свою роскошь, бедные опускаются до унижения и деградации. Что толку в политической свободе, если сохраняется экономическое рабство? «Свобода, которой, как думает каждый европеец, он пользуется, — это всего лишь свобода покинуть одного хозяина и отдаться другому».65

Насколько счастливее и прекраснее были бы люди, если бы не было моего и твоего! Мабли считал, что индейцы были счастливее при иезуитском коммунизме в Парагвае, чем французы его времени; что шведы и швейцарцы той эпохи, отказавшиеся от стремления к славе и деньгам и довольствовавшиеся умеренным достатком, были счастливее англичан, завоевывавших колонии и торговлю. В Швеции, утверждал он, характер был в большем почете, чем слава, а скромное довольство ценилось выше большого богатства.66 Настоящей свободой обладают только те, кто не стремится быть богатым. В обществе, за которое ратовали физиократы, не было бы счастья, потому что люди всегда были бы охвачены желанием сравняться в имуществе с теми, кто более обеспечен, чем они сами.

Таким образом, Мабли пришел к выводу, что коммунизм — единственный общественный строй, который будет способствовать добродетели и счастью. «Установите общность благ, а затем нет ничего проще, чем установить равенство условий и утвердить на этом двойном основании благосостояние человека».67 Но как можно установить такой коммунизм, когда люди настолько испорчены, как сейчас? Тут скептик Мабли поднимает голову и с отчаянием признает, что «никакая человеческая сила сегодня не сможет восстановить равенство, не вызвав больших беспорядков, чем те, которых хотел бы избежать».68 Теоретически демократия великолепна, но на практике она терпит крах из-за невежества и корыстолюбия масс.69 Все, что мы можем сделать, — это рассматривать коммунизм как идеал, к которому цивилизация должна постепенно и осторожно двигаться, медленно меняя привычки современного человека от конкуренции к сотрудничеству. Нашей целью должно быть не увеличение богатства, и даже не увеличение счастья, а рост добродетели, ибо только добродетель приносит счастье. Первым шагом на пути к лучшему правительству должен стать созыв Генеральных штатов, которые должны разработать конституцию, предоставляющую верховную власть законодательному собранию (это было сделано в 1789–91 годах). Следует ограничить площадь земель, которыми владеет один человек; крупные поместья должны быть разбиты, чтобы распространить крестьянское землевладение; необходимо строго ограничить наследование богатства; запретить «бесполезные искусства», такие как живопись и скульптура.

Многие из этих предложений были приняты во время Французской революции. Собрание сочинений Мабли было опубликовано в 1789 году, в 1792-м, в 1793-м; а в книге, опубликованной вскоре после революции, Гельвеций, Мабли, Руссо, Вольтер и Франклин в таком порядке названы главными вдохновителями этого события и истинными святыми новой диспенсации».70

VI. КОРОЛЬ

Людовик XV, насколько он их знал, улыбался этим коммунистам, как ничтожным мечтателям, и дружелюбно переходил от кровати к кровати. При дворе продолжались безрассудные азартные игры и экстравагантные проявления; принц де Субиз потратил 200 000 ливров, чтобы развлечь короля в течение одного дня; каждый «прогресс» его величества в одном из его загородных мест обходился налогоплательщикам в 100 000 ливров. Полсотни сановников имели свои гостиницы, или дворцы, в Версале или Париже, а десять тысяч слуг с гордостью трудились, чтобы удовлетворить потребности и капризы вельмож, прелатов, любовниц и королевской семьи. У самого Людовика было три тысячи лошадей, 217 карет, 150 пажей, одетых в бархат и золото, и тридцать лекарей, чтобы пускать ему кровь, очищать и отравлять. За один 1751 год королевская семья потратила 68 000 000 ливров — почти четверть государственных доходов.71 Народ жаловался, но по большей части анонимно; каждый год сотня памфлетов, плакатов, сатирических песен демонстрировала непопулярность короля. «Людовик, — говорилось в одной брошюре, — если вы когда-то и были предметом нашей любви, то лишь потому, что ваши пороки были нам еще неизвестны. В этом королевстве, обезлюдевшем из-за вас и отданном в добычу горцам, которые правят вместе с вами, если и остались французы, то только для того, чтобы ненавидеть вас».72

Что привело к превращению Людовика Бьен-Эме в презираемого и оскорбляемого короля? Сам он, если не считать его экстравагантности, небрежности и прелюбодеяний, был не таким уж плохим, каким его рисовала мстительная история. Он был физически красив, высок, силен, мог охотиться днем и развлекать женщин ночью. Воспитатели избаловали его; Виллеруа дал ему понять, что вся Франция принадлежит ему по наследству и божественному праву. Гордость суверенитета была умерина и смята тенью и традициями Людовика XIV; молодой король был одержим и робел от ощущения своей неспособности соответствовать этому величественному стандарту величия и воли; он стал неспособен к решительности и с удовольствием предоставлял принятие решений своим министрам. Его мальчишеская начитанность и цепкая память обеспечили ему некоторое знакомство с историей, и со временем он приобрел значительные познания в европейских делах; в течение многих лет он вел собственную тайную дипломатическую переписку. Он обладал вялым умом, хорошо и безжалостно оценивал характер окружающих его мужчин и женщин. В беседе и остроумии он не уступал лучшим умам своего двора. Но, по-видимому, он принимал даже самые абсурдные догмы теологии, которую Флери вдалбливал ему в юности. Религия превратилась для него в периодическую лихорадку, когда он чередовал благочестие с прелюбодеянием. Он страдал от страха перед смертью и адом, но в азартной игре надеялся на отпущение грехов в articulo mortis. Он прекратил преследование янсенистов, и, оглядываясь назад, мы видим, что философы, то появлявшиеся, то исчезавшие, пользовались в его правление значительной свободой действий.

Иногда он был жесток, но чаще всего гуманен. Помпадур и Дю Барри научились любить его как за него самого, так и за власть, которую он им давал. Его холодность и неразговорчивость были частью его застенчивости и недоверия к себе; за этой сдержанностью скрывались элементы нежности, которые он особенно выражал в своей привязанности к дочерям; они любили его как отца, который давал им все, кроме хорошего примера. Обычно его манеры были любезны, но временами он был черств и слишком спокойно говорил о недугах или приближающейся смерти своих придворных. Он совсем забыл о джентльменстве, резко уволив д'Аржансона, Морепа и Шуазеля; но это тоже могло быть следствием неуверенности; ему было трудно сказать «нет» человеку в лицо. Однако он умел смело встречать опасность, как на охоте или в Фонтенуа.

Достойный на публике, он был приятен и общителен со своими близкими друзьями, готовя для них кофе своими помазанными руками. Он соблюдал сложный этикет, установленный Людовиком XIV для королевских особ, но возмущался формализмом, который он накладывал на его жизнь. Часто он вставал раньше официального рычага и сам разводил огонь, чтобы не разбудить слуг; чаще он засиживался в постели до одиннадцати. Ночью, после того как его укладывал спать официальный кучер, он мог ускользнуть, чтобы насладиться своей любовницей или даже посетить инкогнито город Версаль. Он избегал искусственности двора с помощью охоты; в те дни, когда он не убегал в погоню, придворные говорили: «Король сегодня ничего не делает».73 Он знал о своих гончих больше, чем о своих министрах. Он считал, что его министры могут позаботиться о делах лучше, чем он сам; и когда его предупреждали, что Франция движется к банкротству и революции, он утешал себя мыслью, что «les choses, comme elles sont, dureront autant que moi» (дела, как они есть, будут жить до моего времени).74

В сексуальном плане он был чудовищем безнравственности. Мы можем простить ему любовницу, которую он взял, когда королева была подавлена его мужественностью; мы можем понять его увлечение Помпадур, его чувствительность к красоте, грации и яркой живости женщин; но мало что в королевской истории настолько презренно, как его серийный проход через девушек, приготовленных для его постели в Парке Серф. Приход Дю Барри стал, по сравнению с этим, возвращением к нормальной жизни.

VII. ДЮ БАРРИ

Она появилась на свет в деревне Вокулер в Шампани около 1743 года как Мари-Жанна Бекю, дочь мадемуазель Анны Бекю, которая, судя по всему, так и не раскрыла личность отца. Подобные тайны были довольно частым явлением в низших слоях общества. В 1748 году Анна переехала в Париж и стала поварихой у месье Дюмонсо, который устроил семилетнюю Жанну в монастырь Сент-Анн. Там милая девочка прожила девять лет и, судя по всему, небезуспешно; она сохранила приятные воспоминания об этом хорошо устроенном женском монастыре, получила образование в области чтения, письма и вышивания и на всю жизнь сохранила простую и беспрекословную набожность, а также благоговение перед монахинями и священниками; приют, который она дала преследуемым священникам во время революции, привел ее на гильотину.75

Выйдя из монастыря, она взяла фамилию нового приятеля своей матери, месье Рансона. Ее отправили к парикмахеру учиться его искусству, но оно включало в себя соблазнение, и Жанна, неотразимо красивая, не знала, как устоять. Мать передала ее мадам де Ла Гард в качестве компаньонки, но посетители мадам уделяли Жанне слишком много внимания, и вскоре она была уволена. Мельничный магазин, в котором она стала продавщицей, привлекал необычное количество мужчин-покровителей. Она стала содержанкой целой череды грабителей. В 1763 году она попала в руки Жана дю Барри, азартного игрока, который подбирал женщин для аристократических руэ. Под элегантным именем Жанна де Вобернье она пять лет служила этому своднику в качестве хозяйки на его вечеринках и добавила к своим прелестям некоторую утонченность. Дю Барри думал, что и он, как мадам Пуассон, нашел «лакомство для короля».

В 1766 году добрый король Станислас умер в Лотарингии, которая таким образом стала провинцией Франции. Его дочь, Мария Лещинская, скромная, благочестивая королева Франции, после его смерти быстро пришла в упадок, так как их взаимная любовь поддерживала ее в долгом рабстве у неверного мужа в чужой среде; и 24 июня 1768 года она скончалась, оплакиваемая даже королем. Он дал своим дочерям надежду, что больше не будет брать любовниц. Но в июле он увидел Жанну, которая случайно прогуливалась по Версальскому дворцу так же невинно, как двадцать четыре года назад Ла Помпадур прогуливалась по охотничьему парку в Сенаре.

Он был поражен ее сладострастной красотой, весельем и игривостью; вот кто мог снова развлечь его и согреть его холодное и меланхоличное сердце. Он послал за ней своего камердинера Лебеля; «граф» дю Барри с готовностью согласился расстаться с ней за королевское вознаграждение. Чтобы умиротворить внешность, Людовик настоял на том, чтобы у девушки был муж. Вскоре «граф» выдал ее замуж за своего брата Гийома, настоящего, но обедневшего графа дю Барри, которого привезли для этой цели из Левиньяка в Гаскони. Жанна попрощалась с ним сразу после церемонии (1 сентября 1768 года) и больше никогда его не видела. Гийому была назначена пенсия в размере пяти тысяч ливров. Он завел себе любовницу, увез ее в Левиньяк, прожил с ней там двадцать пять лет и женился на ней, узнав, что его жена была гильотинирована.

Жанна, получившая новое имя графиня дю Барри, тайно присоединилась к королю в Компьене, а затем открыто — в Фонтенбло. Герцог де Ришелье спросил Людовика, что он видит в этой новой игрушке. «Только то, — ответил его величество, — что она заставляет меня забыть о том, что скоро мне исполнится шестьдесят лет».76 Придворные были в ужасе. Они легко могли понять, что мужчине нужна любовница; но взять женщину, которую некоторые из них знали как проститутку, и возвысить ее над маркизами и герцогинями! Шуазель надеялся предложить свою сестру королю в качестве титулярной фрейлины; эта отвергнутая дама подтолкнула своего обычно осторожного брата к открытой враждебности к хорошенькой выскочке, и Ла Барри так и не простил его.

Новая хозяйка вскоре купалась в ливрах и драгоценных камнях. Король назначил ей пенсию в 1 300 000 франков и еще 150 000 в виде аннуитета, взимаемого с города Парижа и Бургундского государства. Ювелиры поспешили снабдить ее кольцами, ожерельями, браслетами, диадемами и другими сверкающими украшениями, за которые они выставили королю счет в 2 000 000 франков за четыре года. В общей сложности за эти четыре года она обошлась казне в 6 000 375 ливров.77 Жители Парижа, наслышанные о ее блеске, скорбели о том, что новая Помпадур пришла, чтобы поглотить их налоги.

22 апреля 1769 года, войдя в сиянии драгоценностей и под руку с Ришелье, она была официально представлена при дворе. Мужчины восхищались ее прелестями, женщины принимали ее так холодно, как только осмеливались. Она спокойно переносила эти оскорбления и умиротворяла некоторых придворных скромностью своего поведения и мелодичным смехом, которым она веселила короля. Даже к своим врагам (кроме Шуазеля) она не проявляла злобы; она добилась расположения, склонив его величество к более частым, чем прежде, помилованиям. Постепенно она собрала вокруг себя титулованных мужчин и женщин, которые пользовались ее заступничеством перед королем. Как и Помпадур, она заботилась о своих родственниках; она купила недвижимость и титул для своей матери, обеспечила пенсии для своей тети и кузин. Она оплатила долги Жана дю Барри, подарила ему целое состояние и купила для него роскошную виллу в Л'Исль-Журдене. Она сама выиграла у короля замок Лувесьенн, который занимали принц и принцесса де Ламбалль, на краю королевского парка в Марли. Она поручила величайшему архитектору того поколения Жаку-Анжу Габриэлю перестроить замок в соответствии с ее пожеланиями, а тщательному краснодеревщику Пьеру Гутьеру — украсить его мебелью и предметами искусства на сумму 756 000 ливров.

Ей не хватало образования и связей, благодаря которым Помпадур стала охотным и разборчивым покровителем литературы, философии и искусства. Но она собрала библиотеку книг в хороших переплетах, от Гомера до порнографии, от благочестивых «Пенсе» Паскаля до пикантных иллюстраций Фрагонара; и в 1773 году она послала Вольтеру свое почтение и портрет с «поцелуем в каждую щеку». Он ответил стихотворением, как всегда умным:

Quoi! Два избиения в конце моей жизни!

Какой пассаж вы хотите мне отправить!

Два! Это слишком много, очаровательная Эгери.

Je serai mort de plaisir au premier*78

Она просила Людовика XV разрешить Вольтеру вернуться в Париж, но он отказался, и ей пришлось довольствоваться покупкой часов у Ферни. В 1778 году, когда старый мастер приехал в Париж умирать, она была среди тех, кто поднялся по лестнице на Рю де Бон, чтобы засвидетельствовать ему свое почтение. Он был очарован и поднялся с постели, чтобы проводить ее до двери. По дороге она встретила Жака-Пьера Бриссо, будущего революционера; он надеялся представить Вольтеру рукопись по уголовному праву; накануне он просил разрешения войти, но ему отказали; он попытался снова. Она подвела его к двери Вольтера и договорилась о его приеме. В своих «Мемуарах» он вспоминал ее «улыбку, полную тепла и доброты».79

Она была бесспорно добродушной и великодушной. Она безропотно переносила враждебность королевской семьи и отказ Марии-Антуанетты разговаривать с ней. Одного только Шуазеля она не могла простить, и то потому, что он не прекращал своих попыток изгнать ее со двора. Скоро и ему, и ей придется уйти.

VIII. CHOISEUL

Он происходил из старинного лотарингского рода и уже в раннем возрасте стал графом де Стейнвилем. Он отличился своей храбростью в войне за австрийское наследство. В 1750 году, в возрасте тридцати одного года, он пополнил состояние своей семьи, женившись на богатой наследнице. Его блестящий ум и остроумие вскоре принесли ему известность при дворе, но он прервал свое восхождение, выступив против Помпадур. В 1752 году он сменил сторону и завоевал ее признательность, раскрыв ей заговор с целью добиться ее отставки. Она добилась его назначения послом в Рим, а затем в Вену. В 1758 году он был вызван в Париж, чтобы сменить Берниса на посту министра иностранных дел, и получил титул герцога и пэра Франции. В 1761 году он передал свое министерство брату Сезару, но продолжал руководить внешней политикой; сам он взял на себя военное и морское министерства. Он стал настолько могущественным, что временами отменял и запугивал короля.80 Он восстановил армию и флот; сократил спекуляцию и коррупцию в сфере военных выплат и поставок, восстановил дисциплину в рядах и заменил в офицерском корпусе вышедших в отставку сановников нетитулованными специалистами. Он развил французские колонии в Вест-Индии и присоединил Корсику к французской короне. Он симпатизировал философам, защищал публикацию «Энциклопедии», поддержал изгнание иезуитов (1764) и подмигнул на реорганизацию гугенотов во Франции. Он обеспечил безопасность Вольтера в Ферни, продолжил кампанию в поддержку семьи Калас и заслужил похвалу Дидро: «Великий Шуазель, вы без сна следите за судьбой Отечества».81

В целом его политика в скромной степени спасла Францию от катастрофы, которую принес ей австрийский мезальянс. Он сократил субсидии, которые Франция обычно выплачивала Швеции, Швейцарии, Дании и некоторым немецким князьям. Он поощрял усилия Карла III по вступлению Испании в XVIII век и стремился укрепить Францию и Испанию, заключив между королями Бурбонов Семейный пакт (1761). План провалился, но Шуазель заключил мир с Англией на гораздо лучших условиях, чем можно было предположить по военной ситуации. Он предвидел восстание английских колоний в Америке и укрепил позиции Франции в Сен-Домингу, Мартинике, Гваделупе и Французской Гвиане в надежде создать новые колониальные владения, которые компенсировали бы Франции потерю Канады. Оба Наполеона проводили одну и ту же политику в 1803 и 1863 годах.

На фоне этих достижений мы должны взвесить его неспособность остановить проникновение русских в Польшу и его настойчивое стремление подтолкнуть Францию и Испанию к возобновлению военных действий с Англией. Людовику надоело воевать, и он с пониманием отнесся к тем, кто добивался падения Шуазеля. Умный министр очаровывал многих своей любезностью с придворными, расточительными развлечениями друзей, находчивостью и работоспособностью на службе Франции; но он усиливал соперничество и вражду открытой критикой и неосторожными высказываниями, а его неослабевающая оппозиция Дю Барри давала его врагам интимный доступ к королю. Неистощимый Ришелье поддерживал Дю Барри, а его племянник герцог д'Эгийон стремился сменить Шуазеля на посту главы правительства. Королевская семья, возмущенная деятельностью Шуазеля против иезуитов, снизошла до того, чтобы использовать презираемую любовницу в качестве инструмента для смещения нечестивого министра.

Людовик неоднократно просил его избежать войны с Англией и с Дю Барри; Шуазель продолжал тайно замышлять войну и открыто презирать любовницу. Наконец она объединила все свои силы против него. 24 декабря 1770 года раздраженный король отправил Шуазелю отрывистое послание: «Мой кузен, мое недовольство вашими услугами вынуждает меня сослать вас в Шантелуп, куда вы должны отправиться в течение ближайших двадцати четырех часов». Большинство придворных, потрясенных столь резким увольнением того, кто совершил великие дела для Франции, осмелились навлечь на себя королевский гнев, выразив свое сочувствие павшему министру. Многие вельможи отправились в Шантелуп, чтобы утешить Шуазеля в его изгнании. Это было комфортное изгнание, ведь поместье герцога включало в себя один из лучших дворцов и самых просторных частных парков во Франции; оно находилось в Турени, недалеко от Парижа. Там Шуазель жил богато и элегантно, поскольку Дю Барри уговорил короля прислать ему сразу 300 000 ливров и обязательство выплачивать по 60 000 ливров в год.82 Философы оплакивали его падение; «Все пропало!» — кричали обедающие у д'Ольбаха, а Дидро описывал их как тающих в слезах.

IX. ВОССТАНИЕ ПАРЛЕМЕНТОВ

На смену Шуазелю пришел «Триумвират», в котором д'Эгийон был министром иностранных дел, Рене-Николя де Мопеу — канцлером, а аббат Жозеф-Мари Террай — финансовым контролером. Террей предоставил Дю Барри все средства, которые она требовала; в остальном же он героически сократил расходы. Он приостановил амортизацию и снизил процентную ставку по государственным обязательствам; он разработал новые налоги, сборы и пошлины, удвоил пошлины на внутренний транспорт; в целом он сэкономил 36 000 000 ливров и добавил 15 000 000 к доходам. По сути, он отсрочил финансовый крах путем частичного банкротства, но многие люди страдали от правительственных неплатежей и присоединяли свои голоса к тревожному недовольству. Вскоре дефицит снова вырос и достиг 40 000 000 ливров в последний год правления (1774). То, что сегодня может показаться скромным национальным долгом для страны, отличающейся финансовой стабильностью, стало дополнительным поводом для беспокойства тех, кто ссужал деньги правительству, и кто теперь с меньшей враждебностью слушал нарастающие крики о необходимости перемен.

Кульминационным кризисом последнего десятилетия правления Людовика XV стала борьба его министров за сохранение абсолютной власти короля против активного восстания парлементов. Как мы уже видели, это были не представительные или законодательные органы, как британский парламент; это были судебные палаты, служившие апелляционными судами в тринадцати городах Франции. Кроме того, подобно английскому парламенту против Карла I, они претендовали на защиту от королевского абсолютизма «основного закона», или установленных обычаев, своих регионов; и поскольку регент Филипп д'Орлеан подтвердил их «право протеста» против королевских или министерских эдиктов, они перешли к утверждению, что ни один такой эдикт не может стать законом, если они не примут и не зарегистрируют его.

Если бы парлементы избирались народом или образованным и собственническим меньшинством (как в Британии), они могли бы послужить переходом к демократии и в какой-то мере были полезным сдерживающим фактором для центрального правительства; как правило, поэтому народ поддерживал их в конфликтах с королем. Однако на самом деле парлементы, почти полностью состоявшие из богатых юристов, были одной из самых консервативных сил во Франции. Будучи «дворянством мантии», эти юристы стали столь же исключительными, как и «дворянство шпаги»; «парламент за парламентом постановлял, что новые должности, несущие дворянство, должны быть ограничены… уже знатными семьями».83 Парижский парламент был самым консервативным из всех. Он соперничал с духовенством, выступая против свободы мысли и публикаций; он запрещал, а иногда и сжигал книги философов. Его победил янсенизм, который привнес кальвинистскую теологию в католическую церковь. Вольтер отмечал, что янсенистский парламент Тулузы пытал и убил Жана Каласа, а парижский парламент одобрил казнь Ла Барра, в то время как министерство Шуазеля отменило приговор Каласу и защитило энциклопедистов.

Кристоф де Бомон, архиепископ Парижский, усугубил конфликт между янсенистами и ортодоксальными католиками, приказав духовенству, находящемуся под его юрисдикцией, совершать таинства только над теми, кто исповедовался у священника-неянсениста. Парижский парламент при широком общественном одобрении запретил священникам подчиняться этому приказу; он обвинил архиепископа в разжигании раскола и конфисковал часть его временных владений. Государственный совет короля назвал эту процедуру незаконной конфискацией и потребовал от Парламента устраниться от участия в религиозных спорах. Парламент отказался; напротив, он составил «Великие соображения» (4 мая 1753 года), которые в какой-то степени предвещали Революцию: они исповедовали верность королю, но говорили ему, что «если подданные должны повиноваться королям, то те, в свою очередь, должны повиноваться законам»;84 Подразумевалось, что Парламент, как хранитель и толкователь законов, будет действовать как верховный суд над королем. 9 мая Государственный совет издал депеши, изгоняющие большинство членов Парижского парламента из столицы. Провинциальные парламенты и население Парижа выступили в поддержку изгнанников. Маркиз д'Аржансон отметил в декабре, что «парижане находятся в состоянии сдержанного возбуждения».85 Правительство, опасаясь народного восстания, приказало своим солдатам патрулировать улицы и охранять дом архиепископа. В марте 1754 года д'Аржансон писал: «Все готовится к гражданской войне».86 Кардинал де Ларошфуко придумал компромисс, чтобы сохранить лицо: правительство отозвало изгнанников (7 сентября), но приказало Парламенту и духовенству воздержаться от дальнейших споров. Приказ не был выполнен. Парижский архиепископ продолжил кампанию против янсенизма, да так энергично, что Людовик сослал его в Конфлан (3 декабря). Парламент объявил, что папская булла против янсенизма не является правилом веры, и велел духовенству игнорировать ее. Правительство колебалось, но в конце концов, нуждаясь в займе у духовенства для ведения Семилетней войны, приказало Парламенту принять папскую буллу (13 декабря 1756 года).

Бурные дебаты вскружили многим головы. 5 января 1757 года Робер-Франсуа Дамиенс напал на короля на одной из версальских улиц и ранил его большим перочинным ножом; затем он стоял в ожидании ареста. Людовик сказал своему нерадивому телохранителю: «Охраняйте его, но пусть никто не причинит ему вреда».87 Рана оказалась незначительной, и нападавший заявил: «У меня не было намерения убивать короля. Я мог бы сделать это, если бы у меня было такое желание. Я сделал это только для того, чтобы Бог коснулся сердца короля и подействовал на него, чтобы вернуть все на свои места».88 В письме из тюрьмы королю он повторил, что «архиепископ Парижский является причиной всех волнений по поводу таинств, поскольку отказался от них».89 Его (по его словам) возбудили речи, которые он слышал в Парламенте; «если бы я никогда не попал в суд… я бы никогда не попал сюда».90 Эти речи так взволновали его, что он послал за лекарем, чтобы тот пришел и пустил ему кровь; но никто не пришел; если бы ему пустили кровь (утверждал он), он бы не напал на короля.91 Большая палата Парламента судила, осудила и приговорила его, а его отца, мать и сестру — к вечному изгнанию. Дамиенс подвергся пыткам, предписанным законом для цареубийц: его плоть разорвали раскаленными щипцами, его обрызгали кипящим свинцом, его разорвали на части четыре лошади (28 марта 1757 года). Высокородные дамы платили за точки обзора, с которых можно было наблюдать за операцией. Король выразил отвращение к пыткам и отправил изгнанной семье пенсии.

Эта попытка вызвала некоторое сочувствие к королю: Евреи и протестанты присоединились к молитвам за его скорейшее выздоровление; но когда стало известно, что рана была, по выражению Вольтера, всего лишь «булавочным уколом» (piqûre d'épingle), прилив общественной поддержки вновь обратился к Парламенту. Люди начали обсуждать представительное правление в противовес абсолютной монархии. «Они видят в Парламенте, — писал д'Аржансон, — средство от досады, которую они испытывают… Восстание тлеет». В июне 1763 года Парижский парламент вновь подтвердил, что «проверка законов парламентом — один из тех законов, которые нельзя нарушить, не нарушив закон, по которому существуют сами короли».92 Парламент Тулузы пошел дальше, заявив, что закон требует «свободного согласия нации»;93 но под словом «нация» он подразумевал парламенты. 23 июля 1763 года важный судебный орган, Суд помощников, под председательством храброго и честного Малешерба, представил королю доклад о национальной бедности, некомпетентности и коррупции в управлении национальными финансами; он просил его «выслушать сам народ через голос его депутатов в созыве Генеральных штатов королевства».94 Это было первое четкое требование о созыве национального собрания, которое не созывалось с 1614 года.

В решающей борьбе, которая привела к изгнанию иезуитов из Франции (1764)95 Парижский парламент перешел в наступление и заставил короля принять решение. В июне и ноябре Парламент Ренна, верховный судебный орган Бретани, направил Людовику решительный протест против непосильных налогов, взимаемых герцогом д'Эгийоном, тогдашним губернатором провинции. Не получив удовлетворения, он приостановил свои заседания, и большинство его членов ушли в отставку (май 1765 года). Генеральный прокурор Луи-Рене де Ла Шалоте опубликовал нападки на центральное правительство. Он, его сын и три советника были арестованы и обвинены в мятеже. Король приказал реннскому парламенту судить их; тот отказался, и все парламенты Франции, опираясь на общественное мнение, поддержали этот отказ. 3 марта 1766 года Людовик предстал перед Парижским парламентом, предостерег его от попустительства мятежу и объявил о своем намерении править как абсолютный монарх.

Только в моем лице сосредоточена суверенная власть… Мне одному принадлежит законодательная власть, безусловная и безраздельная. Весь общественный порядок исходит от меня. Мой народ и я — одно целое, и права и интересы нации, которую некоторые осмеливаются считать отдельным от монарха органом, непременно соединяются с моими и покоятся только в моих руках».96

Он добавил, что его клятвы были даны не нации, как утверждал Парламент, а только Богу. Парижский парламент продолжал отстаивать мнение Ренна, но 20 марта он официально принял в качестве «неизбежных максим» доктрину, согласно которой «суверенитет принадлежит только королю; он подотчетен только Богу;… законодательная власть полностью принадлежит государю».97 Шуазель и другие призывали короля пойти на ответные уступки. Ла Шалотэ и его товарищи по заключению были освобождены, но сосланы в Сент, недалеко от Ла-Рошели. Д'Эгийон был отозван из Бретани и присоединился к противникам Шуазеля. Парламент Ренна возобновил свои заседания (июль 1769 года).

Вольтер вступил в конфликт, выпустив в 1769 году «Историю парижского парламента, написанную аббатом Биг» (Histoire du Parlement de Paris, par M. l'abbé Big). Он отрицал авторство книги и написал письмо, в котором критиковал ее как «шедевр ошибок и неловкостей, преступление против языка»;98 Тем не менее, книга принадлежала ему. Хотя книга была написана в спешке, она продемонстрировала значительный исторический анализ, но ей не хватало беспристрастности; она представляла собой длинное обвинение Парламента как реакционного учреждения, которое на каждом шагу выступало против прогрессивных мер — например, против создания Французской академии, прививок от оспы и свободного отправления правосудия. Вольтер обвинял парлементы в сословном законодательстве, суевериях и религиозной нетерпимости. Они осудили первых печатников Франции; они приветствовали резню в день святого Варфоломея; они приговорили маршала д'Анкра к сожжению как ведьму. По словам Вольтера, они были учреждены для выполнения чисто судебных функций и не имели права издавать законы; если они возьмут эти полномочия, то заменят самодержавие короля олигархией богатых юристов, закрепившейся вне всякого народного контроля. Вольтер написал эту длинную заметку во время прихода к власти Шуазеля, чьи либеральные наклонности поощряли веру в то, что прогресс может быть достигнут благодаря королю, просвещенному просвещенными министрами. Дидро не был согласен с Вольтером; он утверждал, что, какими бы реакционными ни были парлементы, их право контролировать законодательство служило желательным сдерживающим фактором для королевской тирании.99

Возвращение д'Эгийона в Париж привело к новому кризису. Парламент Ренна обвинил герцога в злоупотреблениях; он согласился на рассмотрение этих обвинений парижским парламентом; когда стало ясно, что он будет признан виновным, госпожа дю Барри обратилась к королю с просьбой вмешаться. Канцлер Мопеу поддержал ее, и 27 июня 1770 года Людовик объявил, что слушания раскрывают государственную тайну и должны быть прекращены. Он аннулировал взаимные жалобы, объявил д'Эгийона и Ла Шалота невиновными и приказал всем участникам спора воздержаться от дальнейшей агитации. Не согласившись с этими приказами как с произвольным вмешательством в законный ход правосудия, Парламент заявил, что свидетельские показания серьезно подорвали честь д'Эгийона, и рекомендовал ему воздержаться от выполнения всех обязанностей пэра до тех пор, пока он не будет оправдан в судебном порядке. 6 сентября Парламент опубликовал постановление, в котором королю было предложено проложить колею:

Многочисленные действия абсолютной власти, осуществляемые повсеместно вопреки духу и букве конституционных законов монархии, являются несомненным доказательством преднамеренного проекта по изменению формы правления и замене всегда равной силы законов нерегулярными действиями произвольной власти.100

Затем Парламент объявил перерыв до 3 декабря.

Мопеу использовал этот промежуток времени для подготовки бескомпромиссной защиты королевской власти. 27 ноября за подписью короля он издал декрет, который, признавая право на обжалование, запрещал отклонять эдикты, возобновленные после рассмотрения жалоб. В ответ Парламент обратился к королю с просьбой предать злостных советников трона в руки закона.101 7 декабря Людовик созвал Парламент в Версаль и в официальной речи велел им принять и зарегистрировать указ от 27 ноября. По возвращении в Париж магистраты решили воздержаться от всех функций Парламента до тех пор, пока ноябрьский декрет не будет отозван. Людовик приказал им возобновить заседания; приказ был проигнорирован. Шуазель пытался заключить мир внутри страны, чтобы лучше вести войну за рубежом; Людовик отстранил его от должности; теперь Мопеу доминировал в Государственном совете, а Дю Барри порхала вокруг короля. Она показала ему портрет английского Карла I работы Вандика и предупредила его о подобной судьбе: «Ваш Парламент тоже отрубит вам голову».102

3 января 1771 года Людовик вновь приказал принять ноябрьский эдикт. Парламент ответил, что эдикт нарушает основные законы Франции. 20 января, между часом и четырьмя часами утра, мушкетеры короля вручили каждому магистрату грамоту с предложением выбора между повиновением и изгнанием из Парижа. Подавляющее большинство из них заявили о своей любви к королю, но остались непреклонны. В течение следующих двух дней 165 членов Парижского парламента были изгнаны в разные уголки Франции. Народ приветствовал их, когда они покидали Дворец правосудия.

Теперь Мопеу решил заменить парлементы новой судебной организацией. Королевским указом он учредил в Париже верховный суд, состоящий из Государственного совета и нескольких покладистых юристов; в Аррасе, Блуа, Шалоне, Клермон-Ферране, Лионе и Пуатье он учредил высшие судебные советы в качестве апелляционных судов для провинций. Были исправлены некоторые злоупотребления в судебной системе, пресечена продажность, правосудие отныне должно было осуществляться безвозмездно. Вольтер приветствовал реформы и опрометчиво предсказывал: «Я абсолютно уверен, что канцлер одержит полную победу, и что народу это понравится».103 Но народ не мог спокойно принять уничтожение такого древнего института, как парламенты; ничто так часто не порицается и так глубоко не любится, как прошлое. Большинство населения презирало новые суды как дополнительные инструменты королевской автократии. Дидро, хотя он и не питал иллюзий относительно парлементов, оплакивал их уход как «конец конституционного правительства….. В один миг мы перескочили от монархического государства к самому полному деспотизму».104 Одиннадцать пэров королевства и даже некоторые члены королевской семьи выразили свое неодобрение попытке Мопеу заменить парлементы. Видимых волнений в народе не было, но слова liberté, droits (законы) и légalité, которые в последнее время часто звучали в Парламенте, теперь переходили из уст в уста. Сатиры на развратного короля обрели новую дерзость и горечь. Плакаты призывали герцога д'Орлеана возглавить революцию.

Почти сами того не желая, парламенты, несмотря на свой консерватизм, оказались вовлечены в брожение революционных идей. Рассуждения Руссо, коммунизм Морелли, предложения Мабли, тайные собрания масонов, разоблачение Энциклопедией злоупотреблений в правительстве и церкви, стаи памфлетов, распространяемых по столице и провинциям — все это стояло в яростной оппозиции к притязаниям на абсолютную власть и божественное право со стороны бездействующего и сексуально распущенного короля. «Весь мир» — то есть общественное мнение — был в движении, как сила в истории.

До 1750 года основная тяжесть критики ложилась на церковь, но затем, подстегиваемая подавлением «Энциклопедии», она все чаще обрушивается на государство. Писал Гораций Уолпол из Парижа в октябре 1765 года:

Смеяться не модно…Добрые люди, им некогда смеяться. Сначала нужно снести Бога и короля, а мужчины и женщины, великие и малые, благочестиво участвуют в разрушении…Знаете ли вы, кто такие философы, и что означает этот термин? Во-первых, он охватывает почти всех, а во-вторых, означает людей, которые, поклявшись воевать против папства, ставят своей целью, многие из них, ниспровержение всей религии, а еще больше — уничтожение царской власти».105

Это, конечно, преувеличение; большинство философов (за исключением Дидро) были сторонниками монархии и боялись революции. Они нападали на дворянство и все наследственные привилегии; они указывали на сотни злоупотреблений и призывали к реформам; но они содрогались при мысли о передаче всей власти народу.106 Тем не менее Гримм писал в своей «Корреспонденции» за январь 1768 года:

Общая усталость от христианства, которая проявляется во всех частях света, и особенно в католических государствах; беспокойство, которое смутно будоражит умы людей и заставляет их нападать на религиозные и политические злоупотребления — [все это] явление, характерное для нашего века, как дух реформ был характерен для шестнадцатого, и оно предвещает скорую и неизбежную революцию.107

X. КОРОЛЬ УЕЗЖАЕТ

Людовику XV, как и Людовику XIV, не хватало искусства умереть в свое время. Он знал, что Франция ждет его исчезновения, но не мог смириться с мыслью о смерти. Австрийский посол сообщал в 1773 году: «Время от времени король делает замечания относительно своего возраста, здоровья и того страшного отчета, который он должен однажды предоставить Высшему существу».108 Людовик был мимолетно тронут уходом своей дочери Луизы-Марии в монастырь кармелиток, якобы для искупления грехов отца; там, как нам рассказывают, она мыла полы и стирала белье. Когда он пришел к ней, она упрекнула его за его образ жизни, умоляла его уволить Дю Барри, жениться на принцессе де Ламбаль и примириться с Богом.

Несколько его друзей умерли в последние годы царствования; двое из них, потеряв сердце, упали замертво у его ног.109 И все же он, казалось, получал какое-то жуткое удовольствие, напоминая престарелым придворным об их приближающейся кончине. «Сувре, — обратился он к одному из своих генералов, — ты стареешь; где ты хочешь быть похоронен?» «Сир, — ответил Сувре, — у ног вашего величества». Нам говорят, что этот ответ «заставил короля помрачнеть и задуматься».110 Мадам дю Оссе считала, что «более меланхоличного человека не рождалось».111

Смерть короля стала долгожданной местью, которую невольно осуществил пол, который он обожал и унижал. Когда его похоть сочла недостаточным даже Дю Барри, он взял в свою постель девушку, настолько юную, что она едва ли была девственницей; она несла в себе микробы оспы и заразила короля. 29 апреля 1774 года болезнь начала отмечать его. Три его дочери настаивали на том, чтобы остаться с ним и ухаживать за ним, хотя у них не было иммунитета. (Ночью они ушли, и Дю Барри занял их место. Но 5 мая король, желая принять таинства, мягко отстранил ее: «Теперь я понимаю, что серьезно болен. Скандал в Меце не должен повториться. Я в долгу перед Богом и своим народом. Поэтому мы должны расстаться. Отправляйтесь в замок герцога д'Эгийона в Рюэле и ждите дальнейших распоряжений. Пожалуйста, верьте, что я всегда буду относиться к вам с глубочайшей любовью».112

7 мая король в официальной церемонии перед судом заявил, что раскаивается в том, что устроил скандал своим подданным; но он утверждал, что «не должен отчитываться за свое поведение ни перед кем, кроме Бога».113 Наконец он приветствовал смерть. «Никогда в жизни, — сказал он своей дочери Аделаиде, — я не чувствовал себя более счастливым».114 Он скончался 10 мая 1774 года в возрасте шестидесяти четырех лет, процарствовав пятьдесят девять лет. Его труп, заразивший воздух, был поспешно доставлен в королевские хранилища в Сен-Дени без помпы и под сарказм толпы, выстроившейся вдоль дороги. Вновь, как и в 1715 году, Франция радовалась смерти своего короля.

ГЛАВА IV. Искусство жизни

I. НРАВСТВЕННОСТЬ И БЛАГОДАТЬ

— Тот, кто не жил в 1780 году, — сказал Талейран, — не знал удовольствия от жизни»* Конечно, при условии, что человек принадлежал к высшим слоям общества и не имел предрассудков в пользу морали.

Трудно дать определение морали, ибо каждая эпоха дает свое собственное определение в соответствии со своими нравами и грехами. Французы на протяжении веков избавлялись от моногамии адюльтером, как Америка избавляется от нее разводом; и, по мнению галльцев, разумный адюльтер наносит семье или, по крайней мере, детям меньше вреда, чем развод. В любом случае, прелюбодеяние процветало во Франции XVIII века и было в целом попустительским. Когда Дидро в своей «Энциклопедии» хотел провести различие между «связывать» и «привязывать», он привел пример: «Один привязан к жене, другой привязан к любовнице».2 «Пятнадцать из двадцати знатных господ при дворе», по словам современника, «живут с женщинами, на которых они не женаты».3 Завоевать любовницу было так же необходимо для статуса, как и иметь деньги. Любовь была откровенно чувственной: Буше изображал ее в виде роз, Фрагонар — в виде кружев и изящества; Бюффон жестоко говорил: «В любви нет ничего хорошего, кроме плоти».4

То тут, то там проявлялась более тонкая любовь, даже в Кребийоне-сыне;5 Среди философов Гельвеций осмелился увлечься своей женой, а д'Алембер остался верен Жюли де Леспинасс во всех вариациях на ее захватывающую тему. Жан-Жак Руссо предпринял в эту эпоху реформу нравов, которую проводил один человек; и стоит ли также отдавать должное романам Сэмюэля Ричардсона? Некоторые женщины стали носить добродетель как моду,6 а некоторые с благодарностью восприняли вспомнившееся Евангелие добрачного целомудрия и послебрачной верности как спасение от унижения служить ступенькой для бабников. По крайней мере, моногамия перестала быть позорным знаком. Руэ, выйдя замуж, вновь открыли для себя старые удовольствия семейной жизни; лучше погрузиться в глубины единства, чем вечно царапать поверхность разнообразия. Многие женщины, начинавшие с легкомысленного поведения, остепенились, когда появились дети; некоторые нянчили своих детей еще до увещеваний Руссо, и часто эти дети, выросшие под материнской любовью, отвечали ей сыновним интересом. Марешаль де Люксембург после бурной юности, полной приключений, стала образцовой женой, верной своему мужу и нежной матерью Руссо. Когда граф де Морепас умер (1781), служа Людовику XV и Людовику XVI и пережив долгую ссылку между министерствами, его жена вспоминала, что они «провели пятьдесят лет вместе и ни одного дня врозь».7 Мы слишком много слышим — мы сами слишком много говорим о женщинах, которые вошли в историю, нарушив брачные обеты; мы слишком мало слышим о тех, кого не могла сделать неверными даже неверность. Мадемуазель Кроза, обрученная в двенадцать лет с будущим герцогом де Шуазелем, терпеливо переносила его увлечение честолюбивой сестрой; она сопровождала его в изгнании, и даже искушенный Уолпол почитал ее как святую. Герцогиня де Ришелье продолжала любить своего мужа, несмотря на все его измены, и была благодарна судьбе за то, что та позволила ей умереть в его объятиях.8

Извращения, порнография и проституция продолжались. Французский закон требовал смертной казни за содомию, и в 1750 году на площади де Грев были сожжены два педераста;9 Но обычно закон игнорировал добровольные и частные гомосексуальные акты между взрослыми людьми.10 Экономическая мораль была тогда такой же, как и сейчас; обратите внимание на отрывок из «Эмиля» Руссо 11 (1762) о фальсификации пищи и напитков. Политическая мораль была тогда такой же, как и сейчас; было много преданных государственных служащих (Малешерб, Тюрго, Неккер), но также много тех, кто получал свои должности благодаря деньгам или связям и возмещал себе убытки, находясь на посту, выходя за рамки буквы закона. Многие праздные дворяне роскошно жили на крови своих крестьян; но общественная и частная благотворительность была нарасхват.

В целом французы XVIII века были добродушным народом, несмотря на кодекс сексуальной этики, который своей откровенностью нарушал христианские нормы. Посмотрите на карьеру Руссо, сколько людей приходили к нему на помощь и утешали его, несмотря на то, что угодить ему было трудно; и часто эти отзывчивые души принадлежали к той аристократии, которую он поносил. Рыцарство угасло в отношении мужчин к женщинам, но сохранилось в поведении французских офицеров по отношению к военным пленникам своего сословия. Раздражительный и враждебный Смоллетт, путешествуя по Франции в 1764 году, писал: «Я уважаю французских офицеров в особенности за их галантность и доблесть, и особенно за ту великодушную гуманность, которую они испытывают к своим врагам, даже среди ужасов войны».12 Гойя изобразил, но, возможно, преувеличил, жестокость французских солдат по отношению к испанским простолюдинам во время наполеоновских войн. Конечно, французы могли быть бессердечно жестокими, предположительно потому, что были приучены к жестокости войной и уголовным кодексом. Они были неспокойны, устраивали драки с поножовщиной в колледжах и уличные беспорядки, заменявшие выборы. Они были импульсивны и бросались в добро или зло, не теряя времени на раздумья. Они были шовинистами, которые не могли понять, почему остальной мир настолько варварский, что говорит на любом другом языке, кроме французского. Мадам Дени отказывалась учить английское слово «хлеб» — «Почему они все не могут говорить «боль»?13 Пожалуй, больше, чем любой другой народ, они любили славу. Скоро они будут умирать тысячами с криками «Vive l' Empereur!».

Конечно, французы были верхом воспитанности. Обычаи вежливости, установленные при Людовике XIV, были запятнаны лицемерием, цинизмом и поверхностностью, но по сути своей они сохранились и придали жизни образованных классов изящество, с которым сегодня не может соперничать ни одно общество. «Французы так вежливы, так любезны, — говорит Казанова, — что к ним сразу тянет», но добавляет, что никогда не сможет им доверять.14

Они превосходили всех в чистоте; у француженок это стало одной из кардинальных добродетелей, которую они соблюдали до самой смерти. А быть опрятно одетой было частью хороших манер. Мужчины и женщины при дворе иногда грешили против хорошего вкуса, надевая на себя обширные украшения или экстравагантные прически. Мужчины носили волосы в виде косы, которую маршал де Сакс осуждал как опасную на войне, дающую врагу ручку; и они пудрили волосы так же тщательно, как и их дамы. Женщины поднимали волосы так высоко, что боялись танцевать, чтобы не загореться от люстр. Один немецкий посетитель подсчитал, что подбородок французской дамы находится ровно посередине между ее ногами и верхней частью волос.15 Парикмахеры делали состояния, часто меняя прически. Чистота не распространялась на женские волосы, так как на их укладку уходили часы, и все, кроме самых причудливых женщин, сохраняли одну и ту же прическу в течение нескольких дней, не тревожа ее расческой. Некоторые дамы носили с собой граттуары из слоновой кости, серебра или золота, чтобы почесывать голову с пикантным изяществом.

Макияж лица был таким же сложным, как и сейчас. Леопольд Моцарт писал своей жене из Парижа в 1763 году: «Ты спрашиваешь, красивы ли парижские дамы. Как можно сказать, когда они раскрашены, как нюрнбергские куклы, и так изуродованы этим отвратительным трюком, что глаз честного немца не может отличить от природы красивую женщину, когда он ее видит?»16 Женщины носили с собой косметику и обновляли цвет лица на публике так же беззастенчиво, как и сегодня. Мадам де Монако приводила себя в порядок перед тем, как отправиться на гильотину. Трупы, как и в наше время, гримировали, пудрили и приводили в порядок. Женское платье представляло собой сложную смесь приглашений и препятствий: низкое декольте, кружевные лифы, гипнотизирующие драгоценные камни, широкие юбки и туфли на высоком каблуке, обычно из льна или шелка. Бюффон, Руссо и другие протестовали против корсетов, но они оставались в моде, пока Революция не отменила их.

Разнообразие и веселье светской жизни были одной из достопримечательностей Парижа. В кафе Procope, La Régence и Gradot развлекались интеллектуалы и бунтари, горожане и женщины, а в салонах блистали светила литературы, музыки и искусства. Родовитые и богатые лорды поддерживали танцы в Версале и Париже ужинами, приемами и балами. В высших слоях общества к искусству относились еда и беседы. Французская кухня была предметом зависти всей Европы. Французское остроумие достигло той утонченности, когда все темы становились тонкими, а скука затуманивала блеск. Во второй половине XVIII века искусство беседы пришло в упадок; декламация перегрела его, ораторы опередили слушателей, а остроумие подешевело из-за своего изобилия и небрежных укусов. Вольтер, который сам умел жалить, напомнил Парижу, что остроумие без вежливости — это грубость;17 А Ла Шалотэ считал, что «вкус к умничанию… изгнал из салонов науку и истинную образованность».18

In the parks — which were neatly groomed and alive with statuary — people strolled at their ease, or followed their children or their dogs, and gay blades pursued damsels skilled in vain retreat. Сады Тюильри тогда были, пожалуй, красивее, чем сейчас. Выслушайте мадам Виже-Лебрен:

В те времена Опера находилась совсем рядом, на границе с Пале-Роялем. Летом представление заканчивалось в половине восьмого, и все элегантные люди выходили еще до его окончания, чтобы прогуляться по территории. По моде женщины несли очень большие носовые букеты, которые, вместе с душистой пудрой в волосах, буквально благоухали в воздухе….. Я знаю, что до революции такие сборища продолжались до двух часов ночи. Под открытым небом при свете луны устраивались музыкальные представления… Всегда было много народу».19

II. МУЗЫКА

Франция восприняла музыку как часть своего gaieté Parisienne. Она не заботилась о том, чтобы соперничать с Германией в мессах и торжественных хоралах; она почти игнорировала Моцарта, когда он приехал в Париж, но забывала о шовинизме, когда ее слух очаровывали итальянские мелодии. Она делала из своей музыки галантные праздники; она специализировалась на формах, подходящих или напоминающих о танцах — курантах, сарабандах, жигулях, гавотах, менуэтах. Ее музыка, как и ее мораль, ее манеры и ее искусство, вращалась вокруг женщины и часто получала названия, напоминающие о ее образе — «Энхантересса», «Инженю», «Мими», «Карильон де Си-тер».

Во Франции, как и в Италии, опера buff a была более популярна, чем опера seria, до прихода Глюка (1773). Труппа, называвшая себя Opéra-Comique, обосновалась в Париже в 1714 году; в 1762 году она объединилась с Comédie-Italienne; в 1780 году эта расширенная Opéra-Comique переехала в постоянный дом в Зале Фа-варт. Человеком, который сделал ее состояние, был Франсуа-Андре Филидор, который путешествовал по Европе как чемпион по шахматам и написал двадцать пять опер, почти все юмористического характера, такие как «Санчо Панса» и «Том Джонс», но демонстрирующие хороший вкус и законченное искусство. Его оперы теперь забыты, но «защита Филидора» и «наследие Филидора» до сих пор вспоминаются как классические ходы в шахматах. Балет был излюбленной интермедией во французской опере; здесь французская грация находила другой выход, а движение становилось поэзией. Жан-Жорж Новерр, балетмейстер Парижской оперы, написал некогда знаменитый трактат по хореографии — «Листки о танце и балете» (1760); он подготовил почву для реформ Глюка, выступая за возвращение к греческим идеалам танца, с естественностью движений, простотой костюма и акцентом на драматическое значение, а не на абстрактные конфигурации или виртуозные подвиги.

Публичные концерты стали частью жизни во всех крупных городах Франции. В Париже «Духовные концерты» (основанные в Тюильри в 1725 году) установили высокий стандарт инструментальной музыки. В то время как Опера-Комик играла «Падронскую служанку» Перголези, Концерты исполняли его Stabat Mater, которая была так хорошо принята, что ее повторяли ежегодно до 1800 года.20 Концерты принесли французской публике композиции Генделя, Гайдна, Моцарта, Джоммелли, Пиччини и Баха и предоставили платформу для ведущих виртуозов того времени.

Эти приезжие исполнители сходились в одном: Франция отстает в музыке от Германии, Австрии и Италии. Философы присоединились к этому суждению. «Жаль, — писал Гримм (немец), — что люди в этой стране так мало понимают в музыке»;21 Он исключил мадемуазель Фель, которая пела прекрасным горлом. Гримм был согласен с Руссо и Дидро, требуя «возвращения к природе» в опере; эти трое возглавляли итальянскую фракцию в той самой Guerre des Bouffons, которая началась с представления оперы-буфф итальянской труппой в Париже. Мы уже отмечали в другом месте этот спор между французским и итальянским музыкальными стилями; он еще не был закончен, так как Дидро все еще вел «Войну буффонов» в своей «Неве Рамо»; и в своей «Тройной беседе о натуральном мальчике» (1757) он призвал Мессию, который избавит французскую оперу от напыщенной декламации и вычурного артистизма. «Пусть явится тот, кто поставит на лирической [оперной] сцене истинную трагедию и истинную комедию!» — и в качестве примера подходящего текста он привел «Ифигению в Аулисе» Еврипида.22 Услышал ли Глюк, находившийся тогда в Вене, этот призыв? Вольтер пророчески повторил его в 1761 году:

Остается надеяться, что появится гений, достаточно сильный, чтобы отвратить нацию от этого злоупотребления [артистизмом] и придать сценической постановке… достоинство и этический дух, которых ей сейчас не хватает… Прилив дурного вкуса нарастает,* незаметно затопляя память о том, что когда-то было славой нации. И все же я повторяю: опера должна быть поставлена на другую основу, чтобы она больше не заслуживала того презрения, с которым к ней относятся все народы Европы».23

В 1773 году Глюк приехал в Париж, и 19 апреля 1774 года состоялась французская премьера оперы «Ифигения в Аулиде». Но эта история не терпит отлагательств.

III. ТЕАТР

В этот период Франция не создала ни одной пьесы, которая подверглась бы забвению, — возможно, за исключением нескольких, которые Вольтер прислал из «Деликатесов» или «Ферни». Но Франция дала драме все возможности для постановки и признания. В 1773 году Виктор Луи возвел в Бордо лучший театр в королевстве, с помпезным портиком из коринфских колонн, классической балюстрадой и скульптурными украшениями. Комедия Франсез, признанная Гарриком лучшей группой актеров в Европе, размещалась в Театре Франсе, построенном в 1683 году на улице Фосс, Сен-Жермен-де-Пре: три яруса галерей в узком продолжении, которые заставляли декламировать и устанавливали ораторский стиль актерской игры во Франции. Сотни семей устраивали частные театральные представления, от Вольтера в Ферни до королевы в Трианоне, где Мария-Антуанетта играла Колетту в пьесе Руссо «Деревенский девственник», а принц де Линь считал, что «более десяти качественных дам играют и поют лучше, чем кто-либо в театре».24 «Маленькие театры» появлялись во Франции повсюду. Монастырь бернардинцев, спрятанный в лесах Бреса, построил для своих монахов маленький театр, «лишенный» (по словам одного из них) «знаний фанатиков и мелких умов».25

Несмотря на любительскую конкуренцию, звезды Комеди-Франсез блистали по всей Франции. Мы видели, как жители Женевы и Ферни пришли посмотреть на Лекайна, когда он играл с Вольтером в Шательене. Его настоящее имя было Анри-Луи Каин, но это было проклятое прозвище, которое он с готовностью сменил. Его лицо также не было удачным; мадемуазель Клерон не сразу смогла привязаться к нему даже в пьесе. Вольтер обнаружил его способности в любительском спектакле, натренировал его и нашел для него место в Театре Франсе. 14 сентября 1750 года Лекайн дебютировал в роли Тита в вольтеровском «Бруте», а затем на протяжении целого поколения исполнял главные мужские роли в пьесах Вольтера. Неугомонный патриарх любил его до конца.

Но любимицей Вольтера на сцене (теперь, когда Адриенна Лекуврер ушла из жизни) была мадемуазель Клерон. Юридически она была Клер-Жозеф Ипполит Лерис де Ла Тюд. Родившись без права на брак в 1723 году и не ожидая, что выживет, она дожила до восьмидесяти лет, что не всегда является благословением для героинь сцены. Воспитывать ее не сочли нужным, но она пробралась в Театр Франсе, была очарована декорациями плюс орациями и так и не смогла преодолеть склонность к произнесению речей даже в экстазе любви. Она объявила, что будет актрисой; мать пригрозила переломать ей руки и ноги, если она не откажется от столь греховной затеи;26 Она упорствовала и вступила в странствующую труппу. Вскоре она приобрела нравственные качества, которые были присущи ее новой профессии. «Благодаря своему таланту, приятной внешности и легкости, с которой ко мне подходили, я видела у своих ног столько мужчин, что мне, наделенной от природы нежным сердцем, было бы невозможно стать недоступной для любви».27

Вернувшись в Париж, она очаровала месье де Ла Попелиньера; она понравилась ему, и он использовал свое влияние, чтобы получить для нее место в Опере; четыре месяца спустя герцогиня де Шатору, нынешняя любовница короля, добилась ее приема в Комеди-Франсез. Труппа попросила ее выбрать первую роль, ожидая, что она последует обычаю и выберет второстепенную роль; она предложила сыграть Федру; труппа запротестовала, но позволила ей добиться своего; она триумфально справилась с этой авантюрой. Отныне она играла трагические роли, в которых ее единственной соперницей была мадемуазель Дюмесниль. Она приобрела репутацию корыстной распутницы. Она развлекала вельмож, заставляла их хорошо платить, припрятывала свои доходы, а затем отдавала большую их часть своему любимому любовнику, шевалье де Жокуру, который писал статьи по экономике для «Энциклопедии». Она также заплатила цену за внимание Мармонтеля, с которым мы вскоре познакомимся как с автором «Нравственных рассказов». Рассмотрим женскую сторону этого вопроса в ее письме к нему: «Возможно ли, чтобы вы не знали, какие неприятности вы мне причинили (неумышленно, но они все равно были), и что из-за этих неприятностей я уже шесть недель нахожусь в постели, в критической опасности? Я не могу поверить, что вы знали об этом, иначе вы не стали бы выходить в общество, пока все знают, в каком я состоянии».28 Тем не менее они с Мармонтелем оставались закадычными друзьями на протяжении тридцати лет.

Именно он, благодаря критике и предложениям, заставил ее внести важные изменения в актерскую игру. До 1748 года она следовала методу, принятому в Театре Франсе, — сильная и эмоциональная речь, величественные жесты, трепетная страсть. Мармонтель находил это неестественным и неприятным. Во время своих связей Клерон много читала и стала одной из самых образованных женщин своего времени; ее слава и esprit позволили ей попасть в культурное общество; она поняла, что самые пустые сосуды вызывают наибольший резонанс. В 1752 году приступ сифилиса заставил ее на время уйти со сцены. Выздоровев, она приняла ангажемент на тридцать пять представлений в Бордо. В первый же вечер, по ее словам, она сыграла Федру в традиционной манере, «со всем шумом, яростью и неистовостью, которым тогда так аплодировали в Париже». Ей аплодировали. Но на следующий вечер она играла Агриппину в «Британнике» Расина тихим голосом и сдержанными жестами, оставляя эмоции сдержанными до финальной сцены. Ей аплодировали. Вернувшись в Париж, она покорила старую публику своим новым стилем. Дидро горячо одобрил ее; он имел ее в виду, когда писал «Парадокс актера» — о том, что хороший актер внутренне спокоен и самообладает даже в самые страстные моменты своих ролей; и он спрашивал: «Какая актерская игра была когда-либо более совершенной, чем у Клерон?»29 Она любила шокировать своих поклонников, рассказывая, что мысленно пересматривает свои ежемесячные счета, и при этом передавала публике пафос, доводивший ее до слез.30 Вольтер не приветствовал новый метод, но он эффективно поддержал ее, а она его, в реформировании костюма и мебели на сцене. До сих пор все актрисы играли свои роли любой нации и эпохи в парижской одежде XVIII века, с юбками-обручами и напудренными волосами; Клерон поразила зрителей, одев свое тело и волосы в стиле того времени, о котором идет речь в пьесе; когда она играла Идаме в «Китайской сироте» Вольтера, костюм и мебель были китайскими.

В 1763 году Клерон отправилась в Женеву, чтобы проконсультироваться с доктором Троншином. Вольтер попросил ее остаться с ним в Les Délices. «Мадам Дени больна, я тоже. Месье Трончин придет в нашу больницу, чтобы осмотреть нас троих».31 Она приехала, и так понравилась старому мудрецу, что он заманил ее в Ферни на более длительный срок и уговорил принять участие в нескольких представлениях в его театре. На старом рисунке он изображен семидесятилетним, стоящим перед ней на коленях в страстном признании.

Она ушла со сцены в 1766 году, уже в сорок три года потеряв здоровье и даже точность речи. Как и Лекуврер, она влюбилась в лихого молодого дворянина; она продала почти все свое имущество, чтобы спасти его от кредиторов; он отплатил ей тем, что отдал свою любовь и ее ливры другим женщинам. Затем, в возрасте сорока девяти лет, она получила от тридцатишестилетнего Кристиана Фридриха Карла Александра, маркграфа Ансбаха и Байройта, приглашение жить с ним в Ансбахе в качестве его наставницы и любовницы. Она поехала (1773) и в течение тринадцати лет не отпускала его. Во Франции он проникся идеалами Просвещения; при ее поддержке он провел несколько реформ в своем княжестве — отменил пытки и установил свободу вероисповедания. Последним ее достижением стало то, что она убедила его спать каждую ночь со своей женой. Со временем Клерон заскучала и затосковала по Парижу. Маркграф изредка брал ее с собой; в одну из таких поездок он завел себе новую любовницу и оставил Клерон в Париже с большим состоянием. Сейчас ей было шестьдесят три года.

Ее принимали в салонах, даже добродетельная мадам Неккер; она давала уроки ораторского искусства будущей мадам де Сталь. Она заводила новых любовников, в том числе позже мужа самой мадам де Сталь, которая была рада избавиться от него. Он устроил стареющую актрису в комфортных условиях, но революция спустила ее ливры, и она жила в нищете, пока Наполеон не восстановил ее пенсию в 1801 году. В том же году гражданин Дюпуарье предложил ей последнюю связь. Она отговорила его в жалостливой записке, которая подытоживает трагедию многих старых актрис: «Вероятно, ваша память все еще помнит меня блестящей, молодой и окруженной всем моим престижем. Вы должны пересмотреть свои представления. Я плохо вижу, плохо слышу, у меня больше нет зубов, мое лицо покрыто морщинами, моя высохшая кожа едва прикрывает мой слабый каркас».32 Он все же пришел, и они утешали друг друга, вспоминая молодость. Она умерла в 1803 году, упав с кровати.

Она давно пережила классическую трагическую драму, величайший выразитель которой в XVIII веке, Вольтер, провозгласил ее верховным интерпретатором. Парижская публика, преимущественно среднего класса, была пресыщена рифмованными речами принцев, принцесс, священников и королей; величественные александрины Корнеля и Расина, помпезно марширующие на шести ногах, казались теперь символом аристократической жизни; но разве в истории были только дворяне? Да, конечно, Мольер показывал других, но это было в комедии; разве не было трагедий, глубоких испытаний и благородных чувств в домах и сердцах людей без родословной? Дидро считал, что пришло время для драм буржуазии. И если дворянство сторонилось сентиментальности и требовало, чтобы эмоции носили величественную маску, то новая драма, по мнению Дидро, должна раскрепостить чувства и не стыдиться доводить зрителей до платочков и слез. Поэтому он и некоторые другие после него писали drames larmoyants — плачущие пьесы. Более того, некоторые из новых драматургов не только изображали и возвышали жизнь среднего класса, они нападали на дворянство, духовенство, наконец, даже на правительство — его коррупцию, налоги, роскошь и расточительство; они не просто обличали деспотизм и фанатизм (это хорошо делал Вольтер), они восхваляли республики и демократию; и эти отрывки аплодировали с особой теплотой.33 Французская сцена присоединилась к сотне других сил, готовивших революцию.

IV. МАРМОНТЕЛЬ

«Авторы есть везде, — писал Гораций Уолпол из Парижа в 1765 году, — и они «хуже, чем их собственные сочинения, что я не считаю комплиментом ни тому, ни другому».34 Конечно, в литературном отношении этот век не мог сравниться ни с эпохой Мольера и Расина, ни с эпохой Гюго, Флобера и Бальзака; в этот короткий период между 1757 и 1774 годами мы имеем в качестве памятных авторов только Руссо и Мармонтеля, живые угольки огня Вольтера и тайное, неопубликованное буйство Дидро. Мужчины и женщины так интенсивно предавались беседам, что их ум истощался еще до того, как они брались за чернила. Аристократический лоск вышел из печати; на сцену вышли философия, экономика и политика; содержание теперь доминировало над формой. Даже поэзия склонялась к пропаганде; «Les Saisons» Сен-Ламбера (1769) подражал Джеймсу Томсону, но осуждал фанатизм и роскошь без времени года и, подобно Лиру, думал о зиме в терминах ледяных порывов, свистящих над лачугами бедняков.

Жан-Франсуа Мармонтель был обязан своим ростом проницательности, женщинам и Вольтеру. Он родился в 1723 году, а в старости написал милые «Записки отпрыска» (1804), которые дают нам нежную картину его детства и юности. Хотя он стал скептиком и почти идолопоклонником Вольтера, он не мог не сказать ничего хорошего о благочестивых людях, которые его воспитали, и о добрых и преданных иезуитах, которые дали ему образование. Он так полюбил их, что принял постриг, стремился вступить в их орден и преподавал в их колледжах в Клермоне и Тулузе. Но, как и многие другие воспитанники иезуитов, он улетел на ветрах просвещения и потерял, по крайней мере, свою интеллектуальную девственность. В 1743 году он подарил стихи Вольтеру, которому они так понравились, что он послал Мармонтелю комплект своих произведений, исправленных его собственной рукой. Молодой поэт хранил их как священную реликвию и отказался от всяких мыслей о карьере священника. Два года спустя Вольтер обеспечил ему место в Париже и свободный вход в Театр Франсе; более того, по скрытой доброте своего родительского бездетного сердца Вольтер продал стихи Мармонтеля, а вырученные деньги послал ему. В 1747 году пьеса Мармонтеля «Дени ле Тиран» («Дионисий»), посвященная Вольтеру, была принята и поставлена; она имела успех, превосходящий все его надежды; «в один день я стал знаменит и богат».35 Вскоре он уже был второстепенным львом в салонах; он пировал на ужинах, платил остроумием и нашел путь в постель Клерона.

Вторая пьеса, «Аристомен», принесла ему еще больше денег, друзей и любовниц. На собраниях мадам де Тенсин он встретил Фонтенеля, Монтескье, Гельвеция, Мариво; за столом барона д'Ольбаха он услышал Дидро, Руссо и Гримма. Ведомый женщинами, он пробивал себе дорогу в мир. Восхваляя Людовика XV в умных стихах, он был принят при дворе. Помпадур была очарована его красивым лицом и цветущей молодостью; она уговорила брата нанять его секретарем, а в 1758 году назначила редактором официального журнала Mercure de France. Он написал либретто для Рамо и статьи для «Энциклопедии». Он так понравился мадам Жеффрен, что она предложила ему уютную квартиру в своем доме, где он оставался в течение десяти лет в качестве платного гостя.

В «Меркюр» он поместил (1753–60) серию «Нравственных рассказов» (Contes moraux), которые вознесли это периодическое издание в литературу. Ex uno judice omnes. Солиман II, устав от турецких удовольствий, просит трех европейских красавиц. Первая сопротивляется месяц, уступает неделю, а затем откладывается в сторону. Другая прекрасно поет, но ее разговор усыпляет. Роксалана не просто сопротивляется, она поносит султана как развратника и преступника. «Ты забыла, кто я и кто ты?» — кричит он. Роксалана: «Ты могущественен, я прекрасна, так что мы квиты». Она не отличается необыкновенной красотой, но у нее ретроузкий нос, и это ошеломляет Солимана. Он пробует все средства, чтобы сломить ее сопротивление, но безуспешно. Он угрожает убить ее, она предлагает избавить его от этой проблемы, покончив с собой. Он оскорбляет ее, она оскорбляет его еще сильнее. Но при этом она говорит ему, что он красив и что ему нужно только ее руководство, чтобы стать таким же прекрасным, как француз. Он оскорблен и доволен. Наконец он женится на ней и делает ее своей королевой. Во время церемонии он спрашивает себя: «Возможно ли, чтобы маленький вздернутый носик ниспроверг законы империи?»36 Мораль Мармонтеля: именно мелочи становятся причиной великих событий, и если бы мы знали эти тайные мелочи, то полностью пересмотрели бы историю.

Почти все у Мармонтеля складывалось удачно, пока он не опубликовал (1767) роман «Белизер». Он был превосходен, но выступал за религиозную терпимость и ставил под сомнение «право меча истребить ересь, иррелигию и нечестие и привести весь мир под иго истинной веры».37 Сорбонна осудила книгу как содержащую предосудительную доктрину. Мармонтель предстал перед синдиком Сорбонны и запротестовал: «Сударь, разве вы не осуждаете дух эпохи, а не меня?»38 Дух эпохи проявился и в его смелости, и в мягкости наказания. Десятью годами раньше его отправили бы в Бастилию, а его книга была бы конфискована; на самом же деле продажа его романа прошла успешно, с «разрешения и привилегии короля», и правительство довольствовалось тем, что рекомендовало ему молчать по этому поводу.39 Однако мадам Жеффрен была очень встревожена, когда декрет Сорбонны о запрете Белизера был не только зачитан в церквях, но и вывешен на ее двери. Она мягко предложила Мармонтелю найти другое жилье.

Он, как обычно, встал на ноги. В 1771 году он был назначен королевским историографом с хорошим жалованьем; в 1783 году он стал «вечным секретарем» Французской академии; в 1786 году он стал профессором истории в лицее. В 1792 году, в возрасте шестидесяти девяти лет, измученный эксцессами революции, он удалился в Эврё, а затем в Абловиль; там он написал свои «Мемуары», в которых даже Сорбонна была прощена. Последние годы жизни он провел в безмятежной бедности, благодарный за то, что прожил полную и яркую жизнь. Он умер в последний день 1799 года.

V. ЖИЗНЬ ИСКУССТВА

1. Скульптура

Король имел тонкий вкус к искусству, как и лорды и дамы его двора, а также миллионеры, которые теперь стремились управлять государством. Событием в истории Франции стало то, что в 1769 году на Севрских фабриках, основанных мадам де Помпадур, начали производить твердый фарфор; и хотя немцы из Дрездена и Мейсена сделали это шестьюдесятью годами ранее, продукция Севра вскоре завоевала европейский рынок. Такие великие художники, как Буше, Каффьери, Пажу, Пигаль, Фальконе и Клодион, не преминули создать эскизы для севрского фарфора. Тем временем фаянсовый и мягкий фарфор изысканного дизайна продолжал поступать от гончаров из Севра, Сен-Клу, Шантильи, Венсена.

Гончары, металлурги, краснодеревщики и гобеленовые ткачи объединили свои ресурсы, чтобы украсить комнаты королевских особ, знати и финансистов. Часы, подобные тем, что спроектировал Буазот, а Гутьер отлил из бронзы,40 были характерным украшением этой эпохи. Пьер Гутьер и Жак Каффьери преуспели в изготовлении «ормолу» — дословно «толченое золото», на самом деле сплав, состоящий в основном из меди и цинка, с резьбой, чеканкой и инкрустацией в мебели. Мастера-краснодеревщики образовали гордую и могущественную гильдию, члены которой должны были ставить на своих работах печать со своим именем в знак ответственности. Лучшие из них прибыли во Францию из Германии: Жан-Франсуа Эбен и его ученик Жан-Анри Ризенер; эти двое, объединив свое мастерство, создали для Людовика XV (1769) великолепное «Бюро короля», оргию дизайна, резьбы, инкрустации и позолоты в стиле рококо, за которое король заплатил 63 000 ливров. Им пользовались Наполеоны I и III, а в 1870 году он был передан Лувру. Сейчас она оценивается в 50 00ο фунтов стерлингов.41

В эту эпоху, которая так ценила тактильные ощущения, скульптура ценилась почти по классическому образцу, ведь ее сутью была форма, а Франция училась тому, что форма, а не цвет, является душой искусства. И здесь женщины снова затмили богов; не в природных несовершенствах реальности, а в идеальных формах и драпировках, которые могли собрать и придумать чувствительные скульпторы. Скульптура украшала не только дворцы и церкви, но и сады и общественные парки; так, статуи в Тюильрийском саду были одними из самых популярных фигур в Париже, а Бордо, Нанси, Ренн и Реймс подражали Парижу в терракоте, мраморе и бронзе.

Гийом Кусту II (всего на год моложе царствования) теперь создал свою лучшую работу. В 1764 году Фридрих Великий заказал ему статуи Венеры и Марса; в 1769 году Кусту отправил их в Потсдам для дворца Сансуси. Также в 1769 году он начал работу над величественной гробницей Дофина и Дофины (родителей Людовика XVI) для собора в Сенсе; над ней он трудился до самой смерти (1777). В последние десятилетия своей жизни он стал свидетелем появления столь блестящего квартета скульпторов, какой когда-либо знала Франция: Пигаль, Фальконе, Каффьери и Пажу.

Не сумев выиграть гран-при, которым оплачивалось художественное образование в Риме, Пигаль отправился туда за свой счет при содействии Кусту. Вернувшись в Париж, он добился приема в Академию изящных искусств со своим первым шедевром — «Меркурий, прикрепляющий свои каблуки» (Mercure Attachânt Ses Talonnières). Увидев его, старый скульптор Жан-Батист Лемуан воскликнул: «Je voudrais l'avoir fait!» (Людовику XV она тоже понравилась, и в 1749 году он послал ее своему союзнику Фридриху II. Каким-то образом она попала обратно в Лувр, где мы можем полюбоваться замечательным мастерством, с которым молодой художник передал нетерпение олимпийского глашатая встать и уйти. Мадам де Помпадур нашла работы Пигаля по душе и дала ему множество заказов. Он сделал ее бюст, который сейчас находится в музее Метрополитен в Нью-Йорке; а когда ее любовь к королю утихла и перешла в дружбу, он вырезал ее изображение под названием «Деесса де л'Амитиэ» (1753).42 Он создал статую Людовика как простого горожанина для Королевской площади в Реймсе и закончил работу над Людовиком XV Бушардона для нынешней площади Согласия. Он изобразил Дидро в бронзе, как человека, раздираемого противоречивыми философскими идеями. Но он позволил себе впасть в гистрион в гробнице, которую он вырезал для останков маршала де Сакса в церкви Святого Фомы в Страсбурге — влюбленный воин, идущий на смерть, как на победу.

Самой обсуждаемой статуей этого периода была та, которую интеллигенция Европы выбрала для создания Вольтера в Пигаль. Мадам Неккер предложила ее на на одном из своих званых вечеров 17 апреля 1770 года. Все семнадцать гостей (среди которых были д'Алембер, Морелле, Рей-наль, Гримм и Мармонтель) приветствовали это предложение, и публике было предложено подписаться на расходы. Возникли некоторые возражения, поскольку необычно ставить статуи живым людям, кроме королевских особ, а Корнелю и Расину до их смерти статуи не ставили. Тем не менее, подписки поступали даже от половины европейских государей; Фридрих прислал двести луидоров в память о своем старом друге и враге. Руссо просил разрешения внести свой вклад; Вольтер возражал; д'Алембер уговорил его согласиться. Фрерон, Палиссо и другие антифилософы предложили свою лепту, но получили отказ; философы оказались медлительнее своих противников в прощении. Что касается самого Вольтера, то он предупредил мадам Неккер, что не годится для статуи:

Мне семьдесят шесть лет, и я едва оправился от тяжелого недуга, который в течение шести недель очень плохо лечил мое тело и душу. Говорят, что месье Пигаль должен приехать и смоделировать мой облик. Но, мадам, необходимо, чтобы у меня был лик, а место, где он был, вряд ли можно определить. Мои глаза впали на три дюйма; щеки — старый пергамент, плохо держащийся на костях, которые ни на чем не держатся; те немногие зубы, которые у меня были, все исчезли. То, что я вам говорю, — не кокетство, а чистая правда. Бедняка никогда не лепили в таком состоянии; мсье Пигаль поверил бы, что с ним играют; а я, со своей стороны, должен был бы так сильно возгордиться, что никогда не осмелился бы появиться в его присутствии. Я бы посоветовал ему, если бы он хотел положить конец этому странному делу, взять свою модель, с небольшими изменениями, с маленькой фигурки из севрского фарфора».43

Пигаль удвоил проблему, предложив сделать обнаженную статую знаменитого беса, но его отговорили. Он отправился в Ферни в июне, и в течение восьми дней стыдливый философ сидел перед ним, то и дело, но так беспокойно — диктовал секретарю, корчил гримасы, дул на различные предметы в комнате, — что скульптор был близок к нервному срыву.44 Вернувшись в Париж с формой, он трудился над задачей два месяца, и 4 сентября представил результат; половина элиты пришла полюбоваться и улыбнуться. Сейчас она находится в вестибюле библиотеки Института.

Единственным соперником Пигаля за первенство в скульптуре в этот период был Этьен-Морис Фальконе, и Дидро рассказывает нам красивую историю их вражды. Будучи на два года моложе, Фальконе сначала избегал прямой конкуренции, выполняя фигуры из фарфора. Особенно восхитителен был Пигмалион, которого Дюру смоделировал по эскизу Фальконе, изображающий изумление греческого скульптора, когда его мраморная Галатея наклоняется, чтобы заговорить с ним. Эта фигура могла бы символизировать полузабытую истину: если произведение искусства не говорит с нами, оно не является искусством. Когда Пигалю показали этот кусочек глины, превратившийся в непреходящее значение, он произнес традиционный комплимент одного великого художника другому: «Хотел бы я это сделать!». Но Фальконе, увидев Citoyen Людовика XV Пигаля, не совсем ответил на комплимент. «Месье Пигаль, — сказал он, — вы мне не нравитесь, и я полагаю, что вы отвечаете мне взаимностью. Я видел ваш Citoyen. Создать такое произведение было возможно, и вы это сделали; но я не верю, что искусство может хоть на йоту превзойти его. Это не мешает нам оставаться такими, какими мы были».45

Сорок лет испытаний омрачили Фальконе, прежде чем к нему пришло полное признание. Он удалился в себя, жил в диогенской простоте, легко ссорился, принижал свои работы и презирал славу, прижизненную или посмертную. Наконец, слава пришла к нему благодаря его картине Baigneuse (1757) — хорошенькая купальщица пробует пальцами ног температуру воды.46 Теперь к нему потеплела мадам де Помпадур; для нее он вырезал Amour Menaçant — Купидона, грозящего выпустить стрелу, зараженную любовью. На некоторое время Фальконе стал Буше и Фрагонаром в скульптуре, создав такие очаровательные картины, как «Венера и Купидон», «Венера, обнажающаяся перед Парижем»… Он преуспел в создании канделябров, маленьких фонтанов и статуэток; он вырезал из мрамора часы «Три грации», которые сейчас находятся в Лувре; и он порадовал Помпадур, изобразив ее в виде Музыки.47 В 1766 году он принял приглашение Екатерины II в Россию; в Санкт-Петербурге он вырезал свой шедевр — Петра Великого на скачущем коне. Он разделил с Дидро и Гриммом благосклонность императрицы, работал на нее в течение двенадцати лет, ссорился с ней и ее министрами, уехал в раздражении и вернулся в Париж. В 1783 году его разбил паралич; в течение восьми лет, которые ему оставались, он не выходил из своей комнаты, утвердившись в своем мрачном взгляде на жизнь.

Жан-Жак Каффьери мог бы быть более жизнерадостным, ведь его отец, Жак, один из ведущих бронзовщиков предшествующей эпохи, вынашивал успех. Он рано поступил в Академию изящных искусств с фигурой старика, одетого только в усы, под названием «Река». Комедия Франсез поручила ему украсить свои залы бюстами французских драматургов; он привел всех в восторг своими идеализированными изображениями Корнеля, Мольера и Вольтера. Его шедевр — бюст драматурга Жана де Ротру, который он сделал с гравюры, хранящейся в семье; это д'Артаньян в среднем возрасте — распущенные волосы, горящие глаза, драчливый нос, щетинистые усы; это один из лучших бюстов в истории скульптуры. Завидуя Комедии, труппа Оперы уговорила Каффьери изобразить и их героев; он сделал бюсты Люлли и Рамо, но они исчезли. Сохранился прекрасный «Портрет молодой девушки»,48 возможно, участницы балета Оперы, очаровательное примирение скромных глаз и гордой груди.

Любимым скульптором мадам дю Барри был Огюстен Пажу. После обычного послушничества в Риме он рано достиг процветания благодаря королевским заказам и заказам из-за границы. Он сделал дюжину портретов новой хозяйки; на одном из них, хранящемся в Лувре, великолепно вырезан классический костюм. По просьбе короля он изобразил Бюффона для Королевского сада;49 Затем он увековечил память Декарта, Тюренна, Паскаля и Боссюэ. Его лучшие работы сохранились в рельефах, которыми он украсил нижний ярус лож в оперном театре в Версале. Он прожил достаточно долго, чтобы работать на Людовика XVI, оплакивать казнь этого короля и наблюдать, как Наполеон овладевает континентом.

2. Архитектура

Было ли во Франции за эти восемнадцать лет какое-нибудь запоминающееся здание? Не так уж много. Церкви уже были слишком просторны для оставшихся верующих, а дворцы вызывали зависть голодающих. Возрождение интереса к римской архитектуре благодаря раскопкам в Геркулануме (1738) и Помпеях (1748–63) питало возрождение классических стилей — линии простоты и достоинства, фасад с колоннами и фронтоном, а иногда и просторный купол. Жак-Франсуа Блондель, профессор Королевской академии архитектуры, был сторонником таких классических форм, а его преемник, Жюльен-Давид Леруа, в 1754 году выпустил трактат «Les plus Beaux Monuments de la Grèce», который ускорил процесс опьянения. Анн-Клод де Тюбьер, граф де Кайлюс, после долгих путешествий по Италии, Греции и Ближнему Востоку, опубликовал (1752–67) семь эпохальных томов «Recueil d'antiquités égyptiennes, étrusques, grècques, romaines, et gauloises», тщательно проиллюстрированных по некоторым его собственным рисункам; Эта книга оказала сильное влияние на весь мир французского искусства и даже на французские нравы, заставив отказаться от неровностей барокко и фривольности рококо и вновь обратиться к более чистым линиям классического стиля». Так, в 1763 году Гримм сказал своим клиентам:

Вот уже несколько лет мы активно ищем античные памятники и формы. Пристрастие к ним стало настолько всеобщим, что теперь все должно быть выполнено в стиле «а ля грак», начиная с архитектуры и заканчивая мельничным делом; наши дамы причесываются в стиле «а ля грак», наши прекрасные джентльмены сочли бы себя опозоренными, если бы не держали в руках маленькую шкатулку в стиле «а ля грак».50

А Дидро, апостол буржуазного романтизма, внезапно сдался новой волне (1765), прочитав перевод «Истории древнего искусства» Винкельмана. «Мне кажется, — писал он, — что мы должны изучать античность, чтобы научиться видеть природу».51 Это предложение само по себе было революцией.

В 1757 году Жак-Жермен Суффло начал строительство церкви Святой Женевьевы, которую Людовик XV, заболев в Меце, поклялся воздвигнуть в честь покровительницы Парижа, как только выздоровеет. Король сам заложил первый камень, и возведение этого здания «стало великим архитектурным событием второй половины XVIII века» во Франции.52 Суффло спроектировал его в форме римского храма, с портиком со скульптурным фронтоном и коринфскими колоннами, четырьмя крыльями, переходящими в греческий крест на центральном хоре под тройным куполом. Споры возникали почти на каждом этапе строительства. Обиженный и удрученный нападками на свой проект, Суфло умер в 1780 году, оставив сооружение незавершенным. Четыре опоры, спроектированные им для поддержки купола, оказались слишком слабыми, и Шарль-Этьен Кювилье заменил их гораздо более красивым кругом колонн. Этот шедевр классического возрождения был секуляризован революцией; его переименовали в Пантеон в память о шедевре Марка Агриппы в Риме, как место погребения «всех богов» нового порядка, даже Вольтера, Руссо и Марата; он перестал быть христианской церковью и стал языческой усыпальницей; в своей архитектуре и судьбе он символизировал постепенный триумф язычества над христианством.

Классический стиль одержал очередную победу в первой церкви Мадлен (Магдалены), начатой в 1764 году; колоннады и нефы с плоскими потолками заменили арки и своды, а купол накрыл хор. Наполеон смахнул ее недостроенной, чтобы освободить место для более классической Мадлен, которая занимает это место сегодня.

Это возвращение к серьезным классическим модам после бунтарской пышности барокко при Людовике XIV и игривой элегантности рококо при Людовике XV было частью перехода при самом Людовике XV к стилю Louis Seize — стилю зданий, мебели и орнамента, который носил имя гильотинированного короля. Искусство перешло от неисчислимых изгибов и излишнего декора к трезвой простоте прямых линий и структурных форм. Как будто упадок христианства вырвал сердце из готической экзальтации и не оставил искусству иного выхода, кроме стоической заповедности, лишенной богов и прижатой к земле.

Величайшим из французских строителей этого поколения был Жак-Анж Габриэль, в чьих предках архитектура была в крови. По заказу Людовика XV (1752) он перестроил старый замок в Компьене, украсив вход греческим портиком с дорическими колоннами, дентильным карнизом и балюстрадой без колокольчиков. Аналогичного дизайна он придерживался при перестройке правого крыла дворца в Версале (1770). К этому же дворцу он пристроил (1753–70) изысканный оперный театр. Ровные колонны, изящные резные карнизы и красивая балюстрада делают этот интерьер одним из самых красивых во Франции. Устав от придворной публичности и формальностей, Людовик обратился к Габриэлю с просьбой построить для него небольшой дом, спрятанный в лесу; Габриэль выбрал место в миле от дворца и возвел там в стиле французского Ренессанса Пти Трианон (1762–68). Здесь Помпадур надеялась насладиться уединением и непринужденностью; здесь некоторое время резвился Дю Барри; затем Мария-Антуанетта сделала это место своим любимым пристанищем в качестве королевской пастушки в те счастливые, беспечные дни, когда солнце еще освещало Версаль.

3. Грез

В интимной обстановке аристократических домов картины были излюбленным украшением. Статуи были холодны и бесцветны, они радовали глаз и ум, а не сердце и душу; картины же могли отражать перемену настроений и вкусов и переносить дух на открытые пространства, в тенистые деревья или на далекие сцены, пока тело оставалось неподвижным. Так, Клод-Жозеф Верне изобразил так много кораблей, плавающих во французских водах, что Людовик XV в известной шутке решил, что нет необходимости строить еще больше. Французское правительство наняло Верне, чтобы он посетил порты и сделал картины с изображением стоящих там на якоре судов; он сделал это и заставил Францию гордиться своими флотами. Дидро приобрел один из морских пейзажей и ландшафтов Верне и так высоко ценил его, что обратился с молитвой к вымышленному Богу: «Я оставляю все тебе, забери все назад; да, все, кроме Верне!»53-Еще был Юбер Робер, которого называли «Робер руин», потому что он почти все свои пейзажи украшал римскими руинами, как, например, Пон-дю-Гар в Ниме. Тем не менее, уверяет нас мадам Виже-Лебрен, он был «очень востребован» в парижских салонах, хотя ужасно любил поесть.54-Также был Франсуа-Юбер Друэ, сохранивший для нас, благодаря чутким портретам, прелесть маркизы де Соро и невинное детство будущего Карла X и его сестры Марии-Аделаиды.55 Но давайте посмотрим на Грёза и Фрагонара более пристально.

Жан-Батист Грёз был Руссо и Дидро кисти, который придал своим краскам сентиментальность и сделал себя Апеллесом буржуазии. Сентиментальность счастливее, чем утонченность, и не так поверхностна; мы должны простить Грёзу то, что он видел и рисовал приятные стороны жизни, любил веселый детский смех, хрупкую невинность хорошеньких девушек и скромное довольство домов среднего класса. Без Грёза и Шардена мы могли бы предположить, что вся Франция была упадочной и развращенной, что Дю Барри был ее образцом, что Венера и Марс были ее единственными богами. Но именно дворяне были декадентами, именно Людовик XV был развращен, и именно аристократия и монархия пали во время революции. Народные массы — за исключением сельской и городской толпы — сохранили добродетели, которые спасают нацию, и Грез изобразил их. Дидро приветствовал Шардена и Грёза, а не Буше и Фрагонара, как голос и здоровье Франции.

Мы имеем обычные истории о юности художника: он хотел рисовать; отец запрещал это делать, прикрываясь бездельем; мальчик по ночам пробирался к кровати, чтобы рисовать картины; отец, увидев одну из них, сдался и отправил его учиться у художника в Лионе. Жан-Батист недолго довольствовался тем, чему смог научиться там, и отправился в Париж. Некоторое время он работал в нищете, которая испытывает молодой талант. Впоследствии у него были веские причины показать лучшую сторону людей, ведь, как и большинство из нас, он находил много доброты, смешанной с суетливым невниманием мира. Около 1754 года коллекционер произведений искусства Ла Лив де Жюлли купил «Père de Famille» Грёза (Дидро использовал это же название для своей второй пьесы, 1758) и призвал его продолжать работу. Наставник королевской семьи, увидев картину Грёза, рекомендовал его в качестве кандидата в Академию. Но каждый кандидат должен был в течение шести месяцев представить картину с изображением какой-либо исторической сцены. Такие «истории» были не по плечу Грёзу; он снял свою кандидатуру и принял предложение аббата Гугено профинансировать его поездку в Рим (1755).

Ему было уже тридцать, и он давно должен был почувствовать магнетизм женщины; разве половина искусства не является побочным продуктом этой непреодолимой силы? В Риме он испытал ее до мучительного предела. Он был ангажирован для обучения рисованию Лаэтии, дочери герцога; она была в полном расцвете юности; что ему оставалось делать, кроме как влюбиться? И он был красив, с вьющимися волосами и веселым румяным лицом; Фрагонар, его сокурсник, называл его «влюбленным херувимом»; посмотрите в Лувре его автопортрет в старости и представьте его в тридцать лет; неизбежно Летиция, кровь которой не умела считать дукаты, играла Элоизу для его Абеляра, операция опущена. Он не воспользовался ею. Она предложила выйти замуж; он страстно желал ее, но понимал, что брак бедного художника с наследницей герцога скоро обернется для девушки трагедией, и, не владея собой, решил больше не встречаться с ней. Она заболела, он навестил ее, утешил, но вернулся к своему решению. Нас уверяют, что в течение трех месяцев он лежал в постели с лихорадкой и частым бредом.56 В 1756 году он вернулся в Париж, совершенно не тронутый ни классическим искусством, ни неоклассическим возрождением.

«Через несколько дней после моего приезда в Париж, — рассказывает он, — я случайно проходил, не знаю по какой случайности, по улице Сен-Жак, когда заметил мадемуазель Бабути у ее прилавка».57 Габриэль Бабути работала в книжном магазине; несколько лет назад Дидро покупал ее книги и «хорошо ее любил» (его слова). Теперь (1756–57) ей было «больше тридцати лет» (по словам Грёза), и она боялась стать девой; Жан-Батист показался ей не богатым, но восхитительным; после того как он нанес ей несколько визитов, она спросила его: «Месье Грёз, вы женитесь на мне, если я захочу?» Как всякий порядочный француз, он ответил: «Мадемуазель, разве любой мужчина не будет слишком счастлив провести свою жизнь с такой очаровательной женщиной, как вы?» Больше он ничего не сказал, но она дала понять соседям, что он — ее суженый. У него не хватило духу возразить ей, он женился на ней, и в течение семи лет они были вполне счастливы. Она обладала роскошной красотой и охотно служила ему моделью во многих позах, которые ничего не показывали, но все предполагали. За эти годы она подарила ему троих детей; двое выжили и вдохновляли его на творчество.

Мир знает его по изображениям детей. Мы не должны ожидать здесь высшего совершенства «Дона Бальтасара Карлоса» Веласкеса.58 или «Яков II в детстве» Вандика;59 В девочках Грёза нас иногда отталкивают преувеличенные и плаксивые чувства, как в берлинском «Портрете девицы»; но почему мы должны отвергать кудри, румяные щеки и полные тоски и доверия глаза Невинности? 60 или непринужденную простоту «Молодой крестьянки»?61 В «Мальчике с учебником» нет позы;62 Это любой парень, утомленный заданием, казалось бы, не имеющим отношения к жизни. Из 133 сохранившихся картин Грёза тридцать шесть — девочки. Иоганн Георг Вилле, немецкий гравер, живший в Париже, купил как можно больше этих детских идеализаций и «ценил их больше, чем самые лучшие картины того времени».63 Грёз отплатил за комплимент, изобразив непритязательного саксонца образцом мужественности. По мере взросления в творчестве Грёза эти девушки становятся все более искусственными; Ла Латьер («Молочница»)64 наряжена как на бал, а девушка из «Разбитого кувшина» (La Cruche Cassée)65 не имеет никакого оправдания (кроме красоты), чтобы обнажить сосок по дороге от колодца. Но на портрете Софи Арнульд66 шляпка с перьями, дерзкая поза и карминовые губы кажутся вполне уместными.

Грёз был маленьким Шарденом, соприкоснувшимся с Буше; человеком, искренне восхищающимся добродетелью и жизнью среднего класса, но время от времени приправляющим ее чувственной приманкой, которой Шарден бы избегал. Когда Грёз забывал о плоти своих женщин, он мог достичь идиллии буржуазного домашнего уюта, как в «Деревенской невесте» (L'Accordée de Village) 67 Выставленная в последнюю неделю Салона 1761 года, она получила самые высокие награды и стала предметом обсуждения в Париже. Дидро превозносил ее за душевное волнение, а Театр итальянцев сделал ей беспрецедентный комплимент, представив ее на сцене в виде «живой картины». Знатоки находили в ней недостатки — плохо управляемый свет, диссонирующие цвета, несовершенство рисунка и исполнения; аристократы смеялись над ее чувствами; но парижская публика, до дна проглотившая адюльтер и в этом же году рыдавшая над «Жюли» Руссо, была настроена уважать моральные наставления, которые почти во всеуслышание звучали от отца невесты к обещанному супругу. Каждая матрона из среднего класса знала чувства матери, отдающей свою дочь в руки испытаний и опасностей брака; и любой крестьянин почувствовал бы себя как дома в том коттедже, где курица и ее птенцы клевали зерно на полу или пили в безопасности из чаши у ног отца. Маркиз де Мариньи сразу же купил картину, а позже король заплатил за нее 16 650 ливров, чтобы предотвратить ее продажу за границу. Сейчас она находится в одном из малопосещаемых залов Лувра, испорченная порчей слишком поверхностных красок и прошедшая мимо реакции реализма и цинизма против оптимистических настроений.

Почти все художники Парижа считали, что Грёз опустил искусство, превратив его в проповедь романтики, вместо того чтобы раскрывать истину и характер с проникновением и беспристрастностью. Дидро защищал его как «первого из наших художников, который придал искусству мораль и расположил свои картины так, чтобы они рассказывали историю».68 Он доходил до восклицательных знаков по поводу нежных трагедий, которые изображал Грёз: «Délicieux! Délicieux!» — кричал он по поводу «Молодой девушки, оплакивающей свою мертвую птицу». Сам он ратовал за темы и чувства среднего класса в драме; он видел в Грёзе ценного союзника и превозносил его даже выше Шардена. Грёз воспринимал его слишком серьезно; он создал себе стереотип апостола добродетели и чувств; он посылал в парижские журналы длинные изложения моральных уроков, содержащихся в создаваемых им картинах. В конце концов, он исчерпал свой прием у художественной публики, даже когда сентиментальность была восходящим настроением эпохи.

За все двенадцать лет, прошедших с момента принятия его кандидатуры в Академию, он так и не представил ей историческую картину, необходимую для полноправного членства. По мнению Академии, жанровая картина, описывающая домашнюю или повседневную жизнь, требовала менее зрелого таланта, чем образное воссоздание и компетентное изображение какой-либо исторической сцены; поэтому она принимала жанровых художников только в качестве agréés (буквально, согласных), но еще не имела права на академические почести или профессорские звания. В 1767 году Академия объявила, что картины Грёза больше не будут выставляться в Салоне раз в два года, пока он не представит историческую картину.

29 июля 1769 года Грёз прислал картину, на которой изображен Септимий Северус, упрекающий своего сына Каракаллу за попытку его убийства.69 Картина была показана членам Академии. Через час директор сообщил ему, что он принят, но добавил: «Месье, вы приняты в Академию, но только как художник жанра. Академия приняла во внимание превосходство ваших предыдущих работ; она закрыла глаза на нынешнюю работу, которая недостойна и ее, и вас».70 Потрясенный, Грёз защищал свою картину, но один из членов Академии продемонстрировал недостатки рисунка. Грёз обратился к публике в письме в «Авант-Курьер» (25 сентября 1769 года); его объяснение не произвело впечатления на знатоков, и даже Дидро признал справедливость критики.

Дидро предположил, что неадекватность картины объясняется расстройством психики художника из-за краха его брака. Он обвинил Габриэль Бабути в том, что она превратилась в высокомерную лисицу, истощающую средства мужа своими экстравагантными поступками, изматывающую его досадами и разрушающую его гордость своими постоянными изменами.71 Сам Грёз представил комиссару полиции (11 декабря 1785 года) показания, в которых обвинил жену в том, что она упорно принимала своих любовников в его доме и вопреки его протестам. В более позднем письме он обвинил ее в краже у него крупных сумм, а — в попытке «пробить мне голову горшком».72 Он добился законного развода, забрал с собой двух дочерей и оставил ей половину своего состояния и аннуитет в размере 1350 ливров.

Его характер испортился под этими ударами. Он стал обижаться на любую критику и потерял всякую скромность в возвеличивании своих картин. Публика, однако, соглашалась с его самооценкой; она стекалась в его мастерскую и делала его богатым, покупая его картины и гравюры, сделанные на их основе. Он вкладывал свои доходы в государственные облигации — ассигнаты; после революции эти облигации потеряли свою ценность, и Грёз оказался нищим, а поглощение Франции классовым насилием, политическим экстазом и неоклассической реакцией уничтожило рынок для его картин домашнего благополучия и мира. Новое правительство спасло его умеренной пенсией в 1537 ливров (1792), но вскоре он превысил ее и обратился с просьбой об авансе. Уличная женщина по имени Антигона стала жить с ним и заботиться о его слабеющем здоровье. Когда он умер (1805), почти весь мир забыл его, и только два художника сопровождали его труп до могилы.

4. Фрагонар

Жан-Оноре Фрагонар лучше, чем Грёз, выдержал испытания успехом, ибо превзошел Грёза как в чувственности, так и в технике. Его элегантное искусство — последнее возвышение женщины Франции XVIII века.

Он родился в Грасе в Провансе (1732) и перенес в свое искусство ароматы и цветы родного края, а также романтическую любовь трубадуров; к этому он добавил парижское веселье и философские сомнения. Привезенный в Париж в пятнадцать лет, он попросил Буше взять его в ученики; Буше ответил ему, как можно любезнее, что берет только продвинутых учеников. Фрагонар поступил на работу к Шардену. В свободное от работы время он копировал шедевры везде, где только мог их найти. Некоторые из этих копий он показывал Буше, который, сильно впечатленный, принимал его в ученики и задействовал его юношеское воображение в создании эскизов для гобеленов. Парень так быстро совершенствовался, что Буше предложил ему участвовать в конкурсе на Римскую премию, и Фрагонар представил историческую картину «Иеровоам, приносящий жертву идолам».73 Это было замечательное произведение для двадцатилетнего юноши — величественные римские колонны, струящиеся одежды, старые головы, бородатые, в тюрбанах или лысые; Фрагонар так рано понял, что в старом лице больше характера, чем в том, которое еще не высечено чувством и реакцией. Академия присудила ему премию; он три года занимался в мастерской Карла Ванлоо, а затем (1765) в экстазе отправился в Рим.

Поначалу он был обескуражен обилием шедевров.

Энергия Микеланджело ужасала меня, я испытывал эмоции, которые не мог выразить; а при виде красот Рафаэля я был тронут до слез, и карандаш выпал у меня из рук. В конце концов я остался в состоянии праздности, которое не хватало сил преодолеть. Тогда я сосредоточился на изучении таких художников, которые позволяли мне надеяться, что когда-нибудь я смогу соперничать с ними. Так мое внимание привлекли и удержали Бароччо, Пьетро да Кортона, Солимена и Тьеполо.74

Вместо того чтобы копировать старых мастеров, он рисовал планы или эскизы дворцов, арок, церквей, пейзажей, виноградников, чего угодно; ведь он уже приобрел то мастерство работы с карандашом, которое должно было сделать его одним из самых ловких и законченных рисовальщиков эпохи, богатой на это основное искусство.* Немногие рисунки передают больше жизни природы, чем зеленые деревья виллы д'Эсте, увиденные Фрагонаром в Тиволи.75

По возвращении в Париж он поставил перед собой задачу удовлетворить Академию «историей» как необходимым morceau de réception. Как и Грёз, он находил исторические сюжеты непривлекательными; современный Париж с его очаровательными женщинами влек его сильнее, чем прошлое; влияние Буше все еще теплилось в его настроении. После долгих проволочек он представил картину «Великий священник Коресус жертвует собой, чтобы спасти Каллирое» (Le Grand Prêtre Corésus Se Sacrifie pour Sauver Callirhoé); не будем останавливаться, чтобы узнать, кто эти священник и дева; Академия нашла их яркими и хорошо нарисованными и предоставила Фрагонару членство. Дидро восторгался: «Я не верю, что какой-либо другой художник в Европе мог бы представить себе эту картину»;76 Людовик XV купил ее в качестве эскиза для гобелена. Но Фрагонар покончил с историческими сюжетами; более того, после 1767 года он отказался выставляться в Салоне; он почти полностью работал по частным заказам, где мог потакать собственному вкусу, освободившись от академических ограничений. Задолго до французских романтиков он восстал против «коричневого соуса» Ренессанса и с радостью отправился в моря, где было меньше карт.

Не совсем неизведанный. Ватто открыл путь своими лучезарно одетыми женщинами, с легкой совестью отправляющимися на остров Венеры; Буше последовал за ним с буйством чувств; Грез соединил чувственность и невинность. Фрагонар объединил их всех: нежные одеяния, развевающиеся на ветру; изящные пирожные, предлагающие беспрепятственные сладости; статные дамы, гипнотизирующие мужчин шелестом платья или хрупкостью блузки, или ритмичной грацией, или тающей улыбкой; и дети, пухлые, румяные, с уложенными в хвост волосами, еще не знавшие смерти. На своих рисунках и миниатюрах он изобразил почти все аспекты детской жизни — младенцев, ласкающих своих матерей, девочек, ласкающих своих кукол, мальчиков, садящихся на осла или играющих с собакой…

Галльская амурность Фрагонара отвечала запросам стареющих придворных и усталых любовниц на картины, прославляющие и возбуждающие плоть. Он перерыл языческую мифологию в поисках богинь, чьи радужные тела не подвержены влиянию времени; теперь уже Венера, а не Дева, возносилась с триумфом к небесам. Он украл половину религиозных ритуалов для церемоний любви: Поцелуй77 это молитва, «Клятва любви» — священное обещание, «Жертвоприношение розы» — высшая жертва. Среди четырех картин, написанных Фрагонаром для замка госпожи дю Барри в Лув-Сьенне, одна имеет название, которое могло бы охватить половину творчества художника: L'Amour Qui Embrasse l'Univers («Любовь, которая поджигает мир»). Он перелистывал «Иерусалимскую либрату», чтобы найти сцену, где нимфы демонстрируют свои прелести перед целомудренным Ринальдо. Он стал Буше постели, обнажая женщин наполовину или полностью, как в La Dormeuse («Спящая красавица»), La Chemise Enlevée («Снятая блузка») или La Bacchante Endormie.78 Затем, осознав, что нагота может разочаровать, он вернулся от откровений к предложениям и написал свою самую известную картину «Опасности качелей» («Les Hasards de l'Escarpolette»);79 Любовник с восторгом взирает на тайны нижнего белья, открывающиеся по мере того, как его дама раскачивается все выше и выше, со смехом подбрасывая в воздух одну туфельку. Наконец, Фрагонар мог быть Грёзом и даже Шарденом: он изображал скромных женщин, как в «Этюде», «Лекции»,80 И в «Мадемуазель Коломбе» он обнаружил, что у женщин есть душа.

В 1769 году, в возрасте тридцати семи лет, он согласился на брак. Когда мадемуазель Жерар приехала из Граса, чтобы изучать искусство в Париже, ей достаточно было назвать место своего рождения, чтобы получить допуск в студию Фрагонара. Она не была красавицей, но это была женщина в полном расцвете сил; и «Фраго» (так он себя называл) решил, подобно мадам Бовари, что в моногамии не может быть большей скуки, чем в супружеской измене. Он находил новое удовольствие в совместной работе с ней над такими картинами, как «Первые шаги ребенка», и в соединении своей подписи с ее. Когда она родила их первого ребенка, она попросила привезти из Граса свою четырнадцатилетнюю сестру, чтобы та помогала ей с младенцем и домом; он согласился, и в течение нескольких лет этот супружеский союз жил в шатком мире.

Теперь он соперничал с Грёзом в изображении домашней жизни и с Буше в передаче спокойствия сельских сцен. Он написал несколько религиозных картин и сделал портреты своих друзей. Он был более постоянен как друг, чем как любовник, оставаясь неизменно любящим Грёза, Робера и Давида, несмотря на их успех. С приходом Революции он посвятил патриотическую картину La Bonne Mère нации. Его сбережения были в основном аннулированы инфляцией и правительственными дефолтами, но Давид, любимый художник новой эпохи, добился его назначения на какую-то незначительную синекуру. Примерно в это время он написал замечательный автопортрет, который висит в Лувре: крепкая и грузная голова, белые волосы подстрижены, глаза спокойны и уверены. Террор вызывал у него страх и отвращение, и он бежал в свой родной Грас, где нашел убежище в доме своего друга Мобера. Он украсил стены панно, известными под общим названием «Роман о любви и юности» (Roman d'Amour et de la Jeunesse). Он предназначал их для мадам дю Барри, но она, не имея больше достатка, отказалась от них; теперь они находятся среди сокровищ галереи Фрика в Нью-Йорке.

Однажды летним днем, возвращаясь разгоряченным и вспотевшим с прогулки по Парижу, он остановился в кафе и съел лед. Почти сразу же с ним случился застой мозга, и он умер с благословенной внезапностью (22 августа 1806 года). В Грассе ему поставили красивый памятник, у ног которого лежит голый еж, а позади него — молодая женщина, взметнувшая юбки в радостном танце.

Художник должен заплатить цену за то, что символизирует эпоху; его слава угасает вместе с ее страстями и может вернуться только тогда, когда пафос расстояния облагораживает его, или какой-то поворот в течениях приносит прошлую моду в современный вкус. Фрагонар процветал, потому что его искусство, desnuda или vestida, радовало его время, успокаивая и украшая упадок; но суровый кодекс Революции, борющейся за свою жизнь против всех остальных стран Европы, нуждался в других богах, кроме Венеры, чтобы вдохновлять его, и нашел их в стоических героях республиканского Рима. Царствование женщины закончилось, вернулось правление воина. Греко-римские модели, переосмысленные Винк-кельманом, послужили новому поколению художников, а неоклассический стиль сметал барокко и рококо приливной волной античных форм.

VI. ВЕЛИКИЕ САЛОНЫ

1. Мадам Жоффрен

Царствование женщины закончилось, но только после зенита салонов. Этот уникальный институт достиг своего апогея при мадам Жоффрен и угас в лихорадке романтики при мадемуазель де Леспинассе. Он возродится после революции, с госпожами де Сталь и Рекамье, но уже никогда не будет иметь той изюминки и полноты, как в те времена, когда политические знаменитости встречались по субботам у госпожи дю Деффан, художники — по понедельникам, философы и поэты — по средам у госпожи Жоффрен. Жоффрена, философы и ученые — по вторникам у мадам Гельвеций, по воскресеньям и четвергам у барона д'Ольбаха, литературные и политические львы — по вторникам у мадам Неккер, и любой из них мог встретиться в любой вечер у Жюли де Леспинасс. Кроме того, существовало множество мелких салонов: у госпож де Люксембург, де Ла Вальер, де Форкалькье, де Тальмон, де Брольи, де Бюсси, де Круссоль, де Шуазель, де Камбис, де Мир-Пуа, де Бово, д'Анвиль, д'Эгийон, д'Гудето, де Марше, Дюпен и д'Эпинэ.

Этих «Юнон» отличала не красота — почти все они были среднего возраста или старше; это был тот комплекс интеллекта, такта, грации, влияния и ненавязчивых денег, который позволял хозяйке собирать женщин с шармом и мужчин с умом, способных заставить собрание или каузери блеснуть остроумием или мудростью, не поджигая его страстью или предрассудками. В таком салоне не было места ни флирту, ни эротическим темам, ни двойным смыслам.81 Каждый мужчина мог иметь любовницу, каждая женщина — любовника, но это было вежливо завуалировано в цивилизованный обмен любезностями и идеями. Платоническая дружба могла найти там признание, как, например, у Дю Деф-фана и Горация Уолпола или у Леспинасса и д'Алембера. По мере приближения революции салоны теряли свою беспристрастную приподнятость и становились центрами бунта.

Салон мадам Жоффрен завоевал самую высокую репутацию, потому что она была самой искусной укротительницей львов среди салонных женщин, допускала больше свободы в дискуссиях и умела, не выглядя деспотичной, не дать свободе выйти за рамки хороших манер или хорошего вкуса. Она была одной из немногих женщин, вышедших из среднего класса и содержавших выдающийся салон. Ее отец, камердинер дофины Марии-Анны, женился на дочери банкира; их первым ребенком, родившимся в 1699 году, была Мария-Тереза, ставшая мадам Жеффрин. Мать, культурная женщина с талантом к живописи, строила большие планы по развитию своей дочери, но умерла в 1700 году, родив сына. Двое детей были отправлены жить к бабушке на улицу Сент-Оноре. Полвека спустя, отвечая на просьбу Екатерины II написать краткую автобиографию, мадам Жоффрен объяснила свой недостаток эрудицией:

Моя бабушка… была очень мало образована, но ее ум был так наблюдателен, так умен, так быстр, что… он всегда служил ей вместо знаний. Она так приятно рассказывала о вещах, о которых ничего не знала, что никто не желал, чтобы она знала их лучше…Она была настолько довольна своей участью, что считала образование излишним для женщины. «Я так хорошо управлялась, — говорила она, — что никогда не чувствовала в нем необходимости. Если моя внучка глупа, знания сделают ее самоуверенной и невыносимой; если у нее есть ум и чувство, она поступит, как я; она восполнит недостаток своим тактом и восприятием». Поэтому в детстве она учила меня просто читать, но заставляла читать очень много. Она учила меня думать и заставляла меня рассуждать; она учила меня разбираться в людях и заставляла меня говорить, что я о них думаю, и рассказывать, как она сама о них судит…Она не могла вынести изящества, которому учат мастера танца; она хотела, чтобы у меня была только та грация, которую природа дает хорошо сложенному человеку».82

Религия, по мнению бабушки, важнее образования, поэтому двух сирот каждый день водили на мессу.

Бабушка позаботилась и о замужестве Мари. Состоятельный бизнесмен Франсуа Жоффрен, сорока восьми лет, предложил выйти замуж за тринадцатилетнюю девочку; бабушка считала, что это хорошая пара, а Мари была слишком хорошо воспитана, чтобы возражать. Однако она настояла на том, чтобы взять с собой брата и присоединиться к месье Жоффрену в уютном доме на улице Сент-Оноре, который ей предстояло сохранить до конца жизни. В 1715 году она родила дочь, а в 1717-м — сына, который умер в возрасте десяти лет.

На той же фешенебельной улице мадам де Тенсин открыла знаменитый салон. Она пригласила туда мадам Жоффрен. Месье Жоффрен возразил: прошлое Ла Тенсин наделало немало шума, а ее любимыми гостями были такие опасные вольнодумцы, как Фонтенель, Монтескье, Мариво, Прево, Гельвеций и Мармонтель. Тем не менее мадам Жоффрен пошла. Она была очарована этими необузданными умами; как утомительны, по сравнению с ними, были купцы, приезжавшие навестить ее стареющего мужа! Ему было уже шестьдесят пять, а она была бальзаковской женщиной десяти лет. Она тоже начала развлекаться. Он возражал, она его переубеждала; в конце концов он согласился председательствовать на ее обедах, обычно молчаливый и всегда вежливый. Когда он умер (1749) в возрасте восьмидесяти четырех лет, обедающие почти не замечали его отсутствия. Один из них, вернувшийся из путешествия, поинтересовался, что стало с пожилым господином, который так незаметно сидел во главе стола. Мадам Жеффрен тихо ответила: «Это был мой муж. Он умер».83

Мадам де Тенсин также завершила свой курс в 1749 году, к ужасу своих привычных гостей. Мы должны снова записать замечание девяностодвухлетнего Фонтенеля: «Такая хорошая женщина! [Она была настоящим синтезом грехов.] Какое беспокойство! Где же я теперь буду обедать по вторникам?» Но он просиял: «Ну, теперь по вторникам я буду обедать у мадам Жоф-френ».84 Она была рада его появлению, ведь он был философом еще до Монтескье и Вольтера, его память простиралась до Мазарина, у него оставалось еще семь лет, и он, будучи плохо слышащим, мог переносить поддразнивания, не обижаясь. Большинство знаменитостей, блиставших за столом Тенсина, последовали его примеру, и вскоре на полуденных ужинах в среду у Жоффрена собирались, в то или иное время, Монтескье, Дидро, д'Ольбах, Гримм, Морелле, Рейналь, Сен-Ламбер и остроумный маленький неаполитанец аббат Фердинандо Галиани, секретарь неаполитанского посла в Париже.

После смерти мужа, несмотря на скандальное противодействие дочери, мадам Жеффрен позволила Дидро, д'Алемберу и Мармонтелю задавать линию и тон дискуссии на своих обедах по средам. Она была патриоткой и христианкой, но восхищалась смелостью и живостью философов. Когда была организована «Энциклопедия», она внесла более 500 000 ливров на ее расходы. Ее дом стал известен как «салон Энциклопедии», а когда Палиссо сатирически изобразил бунтарей в своей комедии «Философы» (1760), он высмеял ее как Сидализу, фею-крестную этой компании. В дальнейшем она просила своих львов рычать повежливее, а дикое красноречие сдерживала сдержанным комплиментом: «Ах, есть кое-что хорошее!»85 В конце концов она отозвала свое постоянное приглашение Дидро, но послала ему набор новой мебели и неудобный роскошный халат.

Она обнаружила, что художники, философы и государственные деятели не очень-то сочетаются: философы любят поговорить, государственные деятели ожидают благоразумия и хороших манер; художники — бурное племя, и только художники могли их понять. Поэтому мадам, коллекционировавшая предметы искусства и заразившаяся эстетическим духом от графа де Кайлюса, приглашала ведущих художников и знатоков Парижа на специальные ужины по вечерам в понедельник. Приходили Буше, Ла Тур, Верне, Шарден, Ванлоо, Кошен, Друэ, Робер, Удри, Натье, Суфло, Кайлюс, Бушардон, Грёз. Мармонтель был единственным допущенным философом, поскольку жил в доме мадам Жоффрен. Приветливая хозяйка не только развлекала этих гостей, но и покупала их работы, позировала для их портретов и хорошо им платила. Шарден изобразил ее в лучшем виде, как дородную и добродушную матрону в кружевном чепце.86 После смерти Ванлоо она купила две его картины за четыре тысячи ливров; она продала их русскому князю за пятьдесят тысяч ливров, а прибыль отправила вдове.87

В завершение своего гостеприимства мадам Жоффрен угощала своих друзей-женщин маленькими суперами. Но ни одна женщина не была приглашена на обеды по понедельникам, а мадемуазель де Леспинасс (возможно, как альтер эго д'Алембера) была одной из немногих, кто приходил на званые вечера по средам. Мадам была несколько собственницей, к тому же она считала, что присутствие женщин отвлекает ее львов от философии и искусства. Ее политика сегрегации казалась оправданной благодаря высокой репутации ее собраний, на которых проходили интересные и значимые дискуссии. Иностранцы в Париже добивались приглашений; возможность сказать по возвращении домой, что они посетили салон мадам Жоффрен, была отличием, уступающим разве что приему у короля. Хьюм, Уолпол и Франклин были среди ее благодарных гостей. Послы в Версале — даже лорд граф фон Кауниц — считали своим долгом появиться в знаменитом доме на улице Сент-Оноре. В 1758 году принц Кантемир, русский посол, привез с собой принцессу Анхальт-Цербстскую, которая рассказала о достижениях своей дочери; через четыре года эта дочь стала Екатериной II, и в течение многих лет после этого императрица Всероссийская вела очаровательную переписку с буржуазной салонньеркой. Красивый и блестящий швед, посещавший некоторые обеды мадам, отправился домой, чтобы стать Густавом III.

Еще более симпатичный юноша, Станислас Понятовский, был частым гостем, почти преданным мадам Жоффрен (которая иногда оплачивала его долги);88 Вскоре он стал называть ее маман, а когда стал королем Польши (1764), пригласил ее посетить Варшаву в качестве гостьи. Хотя ей было уже шестьдесят четыре года, она согласилась. По дороге она с триумфом остановилась в Вене: «Меня здесь знают лучше, — писала она, — чем в паре ярдов от моего собственного дома».89 Некоторое время в королевском дворце в Варшаве (1766) она играла в мать и давала советы королю. Письма, которые она посылала в Париж, передавались там из рук в руки, как письма Вольтера из Ферни; «те, кто не читал писем мадам Жеффрен, — писал Гримм, — не годились для того, чтобы попасть в хорошее общество».90 Когда она вернулась в Париж и возобновила свои ужины, сто знаменитостей ликовали; Пирон и Делиль написали стихи в честь ее возвращения.

Поездка была тяжелой — в карете через пол-Европы и обратно; мадам Жоффрен уже никогда не была такой бодрой и энергичной, как прежде. Она, которая однажды выразила свое неверие в жизнь после смерти,91 и свела религию к благотворительности, теперь возобновила соблюдение католических обрядов. Мармонтель описал ее особую набожность:

Чтобы быть в ладу с небесами, не выходя за рамки своего общества, она предавалась своего рода подпольной набожности. Она ходила на мессу так же тайно, как другие ходят на интриги; у нее была квартира в женском монастыре… и скамья в церкви капуцинов, с такой же тайной, как у галантных женщин того времени были свои маленькие дома для любовных утех».92

В 1776 году католическая церковь объявила о проведении юбилея, в рамках которого все, кто посетит определенные церкви в указанное время, получат послабления и индульгенции. 11 марта мадам Жоффрен посетила длинную службу в соборе Нотр-Дам. Вскоре после возвращения домой она упала в апоплексическом припадке. Философы были возмущены тем, что ее болезнь последовала за богослужением; язвительный аббат Морелле заметил: «Она собственным примером подтвердила ту максиму, которую часто повторяла: «Человек умирает только от глупости»».93 Дочь, маркиза де Ла Ферте-Имбо, взяла на себя заботу о больной матери и прогнала философов. Мадам больше не видела ни д'Алембера, ни Морелле, но распорядилась, чтобы после ее смерти пенсии, которые она им назначила, были увеличены. Она прожила еще год, парализованная и зависимая, но до конца раздавала милостыню.

2. Госпожа дю Деффан

В Европе был только один салон, который мог соперничать с салоном Жоффрена по славе и почитателям. Мы уже изучали карьеру и характер Мари де Виши-Шамрон: как в детстве она приводила в ужас монахинь и священников своим вольнодумством; как она вышла замуж за маркиза дю Деффана, оставила его и уединилась с салоном (1739 и далее), сначала на улице Боне, затем (1747) в монастыре Святого Иосифа на улице Сен-Доминик. Новое место отпугнуло всех философов, кроме одного, который раньше приходил насладиться ее вином и остроумием; д'Алембер остался, будучи наименее драчливым из этой плеяды; остальными ее приверженцами были мужчины и женщины из аристократии, которые были склонны поносить Ла Жеффрина как буржуазию. Когда маркиза ослепла в возрасте пятидесяти семи лет (1754), друзья по-прежнему приходили на ее ужины; но в остальное время она чувствовала одиночество с нарастающим унынием, пока не уговорила племянницу остаться с ней и служить помощницей хозяйки на званых вечерах.

Жюли де Леспинасс была незаконнорожденной дочерью графини д'Альбон и Гаспара де Виши, брата госпожи дю Деффан. Графиня признала ее, воспитала вместе с другими своими детьми, дала ей исключительно хорошее образование и пыталась узаконить ее, но одна из дочерей возражала, и это так и не было сделано. В 1739 году эта сводная сестра вышла замуж за Гаспара де Виши и переехала жить к нему в замок Шамронд в Бургундии. В 1748 году графиня умерла, оставив Жюли, которой тогда было шестнадцать лет, ренту в триста ливров. Мадам де Виши забрала Жюли в Шамронд, но обращалась с ней как с незаконнорожденной сиротой, которая служила гувернанткой для детей. Когда госпожа дю Деффан посетила Шамрон, она была поражена прекрасным умом и манерами госпожи де Леспинасс; она завоевала доверие девушки и узнала, что та настолько несчастна в своем нынешнем положении, что решила поступить в монастырь. Маркиза предложила Жюли приехать и жить с ней в Париже. Семья возражала, опасаясь, что дю Деффан устроит узаконивание Жюли и тем самым даст ей право на долю в поместье Альбон. Маркиза пообещала, что не станет так обижать своих родственников. Тем временем Жюли поступила в монастырь (октябрь 1752 года), но не в качестве послушницы, а в качестве пансионерки. Маркиза повторила свое предложение. После года колебаний Жюли согласилась. 13 февраля 1754 года маркиза прислала ей странное письмо, о котором следует помнить, оценивая дальнейшие события:

Я представлю вас как молодую леди из моей провинции, которая намерена поступить в монастырь, и скажу, что предложил вам жилье, пока вы не найдете подходящий вариант. С вами будут обращаться вежливо и даже с комплиментами, и вы можете рассчитывать на то, что ваше самоуважение никогда не будет оскорблено.

Однако… есть еще один момент, который я должен вам объяснить. Малейшая хитрость, даже самая пустяковая, если бы вы применили ее в своем поведении, была бы для меня невыносима. Я от природы недоверчив, и все, в ком я обнаруживаю лукавство, становятся для меня подозрительными, пока я не потеряю к ним всякое доверие. У меня есть два близких друга — Формон и д'Алембер. Я страстно люблю их, но не столько за их приятное обаяние и дружбу, сколько за их абсолютную правдивость. Поэтому вы должны, моя королева, решиться жить со мной с максимальной правдой и искренностью…Вам может показаться, что я поучаю, но уверяю вас, что я никогда не делаю этого, кроме как в отношении искренности. В этом вопросе я не знаю пощады».94

В апреле 1754 года Жюли переехала жить к мадам дю Деффан, сначала в каретном сарае, затем в комнате над апартаментами маркизы в монастыре Сен-Жозеф. Возможно, по предложению мадам герцог д'Орлеан назначил ей пенсию в 692 ливра.95 Она помогала слепой хозяйке принимать и рассаживать гостей на салонных собраниях; она скрашивала их приятными манерами, быстрым умом, свежей и скромной молодостью. Она не была красавицей, но ее яркие черные глаза и насыщенные каштановые волосы составляли привлекательное сочетание. В нее влюблялась половина мужчин, даже старый верный кавалер мадам, Шарль-Жан-Франсуа Эно, председатель суда по расследованиям, которому было семьдесят, он постоянно болел и всегда был рубиновым от выпитого вина. Жюли принимала их комплименты с должным вниманием, но даже в этом случае маркиза, вдвойне чувствительная из-за своей слепоты, должно быть, чувствовала, что с ее трона ушло какое-то поклонение. Возможно, к этому примешивался еще один элемент: старшая женщина начала любить младшую с такой нежностью, которую не хотела разделять. Обе были сосудами страсти, несмотря на то что маркиза обладала одним из самых проницательных умов того времени.

Влюбленность Джули была неизбежна. Сначала (?) в молодого ирландца, о котором нам известно только имя Тааффе. Будучи допущенным в салон, он приходил почти каждый день, и вскоре маркизе стало ясно, что он пришел повидаться не с ней, а с мадемуазель. Ее встревожило, что Жюли благосклонно приняла его ухаживания. Она предостерегла Жюли от компрометации. Гордая девушка обиделась на материнский совет. Боясь потерять девушку и желая уберечь ее от скоропалительной привязанности, которая не сулила ничего постоянного, маркиза приказала Жюли не выходить из своей комнаты, когда позвонит Тааффе. Жюли повиновалась, но была так возбуждена ссорой, что приняла опиум, чтобы успокоить нервы. Многие люди в XVIII веке использовали опиум в качестве успокоительного средства. Мадемуазель де Леспинасс увеличивала дозу с каждым новым романом.

Она научилась забывать Тааффе, но ее следующая любовь вошла в историю, поскольку выпала на долю человека, которого мадам дю Деффан приняла с материнской, но собственнической привязанностью. В 1754 году Жан Ле Ронд д'Алембер находился на пике своей славы как математик, физик, астроном и автор «Энциклопедии», о которой говорил весь интеллектуальный Париж. Вольтер в скромной обстановке назвал его «выдающимся писателем века».96 Однако у него не было ни одного из преимуществ Вольтера. Он был незаконнорожденным; его мать, госпожа де Тенсин, отреклась от него, а отца он не видел с детства. Он жил как простой буржуа в доме стекольщика Руссо. Он был красив, опрятен, обходителен, иногда весел; он мог говорить почти с любым специалистом на любую тему, но при этом скрывать свою образованность за фасадом историй, мимики и остроумия. В остальном он почти не шел на компромиссы с миром. Он предпочитал свою независимость благосклонности королей и королев; когда госпожа дю Деффан добивалась его вступления во Французскую академию, он отказался, заверив себя голосом Эно, восхваляя его «Хронологический обзор истории Франции» (1744). В нем была доля сатиры, которая заставляла его остроумие время от времени кусаться;97 он мог быть нетерпеливым, «иногда жестоко холеричным по отношению к оппонентам».98 Он никогда не знал, что говорить или делать наедине с женщинами, но его застенчивость привлекала их, как бы оспаривая действенность их чар.

Когда мадам дю Деффан впервые встретилась с ним (1743), она была поражена диапазоном и ясностью его ума. Ей было тогда сорок шесть, ему — двадцать шесть. Она приняла его как своего «дикого кота» (chat sauvage);99 приглашала его не только в свой салон, но и на частные ужины тет-а-тет; она поклялась, что готова «спать двадцать два часа из двадцати четырех, лишь бы оставшиеся два часа мы провели вместе».100 Именно после одиннадцати лет этой теплой дружбы в их жизни появилась Жюли.

Между родным сыном и родной дочерью существовала естественная связь. Д'Алембер отметил это в ретроспективе:

У нас обоих не было родителей и семьи, и, пережив с самого рождения брошенность, несчастье и несчастливость, природа словно послала нас в мир, чтобы мы нашли друг друга, стали друг для друга всем тем, чего каждому из нас не хватало, стояли вместе, как две ивы, погнутые бурей, но не выкорчеванные, потому что в своей слабости они переплели свои ветви.101

Он почувствовал эту «выборную близость» почти с первого взгляда. «Время и обычаи все зачерствели, — писал он ей в 1771 году, — но они бессильны тронуть мою привязанность к вам, привязанность, которую вы внушили мне семнадцать лет назад».102 И все же он ждал девять лет, прежде чем признаться в любви, а затем сделал это косвенно: в 1763 году он написал ей из Потсдама, что, отказываясь от приглашения Фридриха стать президентом Берлинской академии наук, он имел «тысячу причин, об одной из которых у вас не хватает ума догадаться».103- странный недостаток ума у д'Алембера, ведь была ли когда-нибудь женщина, которая не знала бы, когда мужчина влюблен в нее?

Мадам дю Деффан чувствовала растущую теплоту между своей дорогой гостьей и опекаемой племянницей; она также заметила, что Жюли становится центром обсуждения и интереса в салоне. Некоторое время она не высказывала никаких упреков, но в письме к Вольтеру (1760) сделала несколько горьких замечаний в адрес д'Алембера. Она позволила своему другу прочитать гостям, до прихода д'Алембера, ответ Вольтера, касающийся этих замечаний. Д'Алембер вошел вскоре после начала чтения и услышал этот отрывок; он смеялся вместе с другими, но ему было больно. Маркиза попыталась загладить свою вину, но рана осталась. Во время визита к Фредерику в 1763 году он почти ежедневно писал письма мадемуазель де Леспинасс, реже — мадам. После возвращения в Париж он вошел в привычку навещать Жюли в ее квартире, прежде чем они спускались в салон; иногда Турго, Шастелюкс или Мармонтель сопровождали его в этих интимных визитах. Стареющая хозяйка чувствовала, что ее предают те, кому она помогала и кого любила. Теперь она смотрела на Жюли как на своего врага и выказывала свои чувства десятком раздражающих способов — холодным тоном, мелочными требованиями, периодическими напоминаниями о зависимости Жюли. Жюли с каждым днем становилась все более нетерпимой к этой «слепой и беспутной старухе» и к обязанности всегда быть под рукой или поблизости, чтобы в любой час оказать помощь маркизе. Каждый день усугублял ее несчастье, ибо каждый день имел свой укор. «Всякая боль наносит глубокий удар, — писала она позднее, — но удовольствие — птица быстролетная».104 В последнем порыве мадам обвинила ее в том, что она обманывает ее в собственном доме и за ее счет. Жюли ответила, что не может больше жить с человеком, который так о ней отзывается, и в один из дней в начале мая 1764 года ушла искать другое жилье. Маркиза сделала разрыв непоправимым, настояв на том, чтобы д'Алембер выбрал между ними; д'Алембер ушел и больше не вернулся.

Некоторое время старый салон казался смертельно раненым из-за этих ампутаций. Большинство обитателей салона продолжали приходить к маркизе, но некоторые из них — маркиза де Люксембург, герцогиня де Шатильон, графиня де Буфлер, Турго, Шастелюкс, даже Эно — отправились к Жюли, чтобы выразить свое сочувствие и постоянный интерес. В салоне остались только старые и верные друзья, а также новички, искавшие отличия и хорошей еды. Мадам описала изменения в 1768 году:

Вчера здесь было двенадцать человек, и я восхищался разными видами и степенями тщетности. Мы все были совершенными дураками, каждый в своем роде… Мы были необычайно утомительны. Все двенадцать ушли в час дня, но ни один не оставил после себя сожаления…Пон-де-Вейль — мой единственный друг, и он надоедает мне до смерти три четверти времени».105

С тех пор как погас свет, она никогда не любила жизнь, но теперь, когда ее самые дорогие друзья ушли, она погрузилась в безнадежное и циничное отчаяние. Подобно Иову, она проклинала день своего рождения. «Из всех моих горестей слепота и возраст — наименьшие… Есть только одно несчастье… и это — родиться».106 Она одинаково смеялась над мечтами романтиков и философов — не только над «Элоизой» и «Савойским викарием» Руссо, но и над долгим походом Вольтера за «истиной». «А вы, месье де Вольтер, провозглашенный любитель Истины, скажите мне честно, нашли ли вы ее? Вы боретесь с заблуждениями и уничтожаете их, но что вы ставите на их место?»107 Она была скептиком, но предпочитала искренних сомневающихся, таких как Монтень и Сент-Эвре-Монд, агрессивным бунтарям, таким как Вольтер и Дидро.

Она считала себя покончившей с жизнью, но жизнь еще не совсем покончила с ней. Ее салон периодически возрождался во время министерства Шуазеля, когда вокруг старой маркизы собирались ведущие люди правительства, а дружба любезной герцогини де Шуазель вносила некоторую яркость в омраченные дни. А в 1765 году к ней стал приходить Гораций Уолпол, и постепенно она прониклась к нему привязанностью, которая стала ее последней отчаянной хваткой в жизни. Мы надеемся встретить ее снова в этом последнем и удивительном обличье.

3. Мадемуазель де Леспинасс

Жюли выбрала для себя трехэтажный дом на пересечении улицы Бельшасс и улицы Сен-Доминик, всего в ста ярдах от монастырского дома маркизы. Она не была обделена: помимо нескольких небольших пенсий, она получила пенсию в 2600 ливров из «доходов короля» (1758 и 1763), очевидно, по настоянию Шуазеля; а теперь госпожа Жоффрен, по предложению д'Алембера, одарила ее отдельными аннуитетами в две тысячи ливров и тысячу крон. Маркиза Люксембург подарила ей полный набор мебели.

Вскоре после того, как Жюли поселилась в этих новых покоях, она слегла с тяжелым случаем оспы. «Мадемуазель де Леспинасс опасно больна, — писал Дэвид Хьюм мадам де Бюффлер, — и я рад, что д'Алембер в такой момент оторвался от своей философии».108 Действительно, каждое утро философ проходил большое расстояние, чтобы до поздней ночи дежурить у ее постели, а затем возвращался в свою собственную комнату у мадам Руссо. Жюли поправилась, но осталась навсегда слабой и нервной, ее цвет лица огрубел и покрылся пятнами. Можно представить, что это значило для тридцатидвухлетней женщины, все еще не вышедшей замуж.

Она вылечилась как раз вовремя, чтобы ухаживать за д'Алембером, который лег в постель весной 1765 года с желудочным заболеванием, приведшим его к смерти. Мармонтель был потрясен, обнаружив, что он живет в «маленькой комнате, плохо освещенной, плохо проветренной, с очень узкой кроватью, похожей на гроб».109 Другой друг, финансист Вате-ле, предложил д'Алемберу воспользоваться роскошным домом неподалеку от Храма. Философ с грустью согласился покинуть женщину, которая приютила и кормила его с самого детства. «О, чудесный день!» — воскликнул Дюкло, — «д'Алембер отлучен от груди!». В новые покои Жюли ездила ежедневно, отплачивая за его заботу о ней своей безграничной преданностью. Когда он достаточно окреп, чтобы переехать, она попросила его занять несколько комнат на верхнем этаже ее дома. Он приехал осенью 1765 года и платил ей умеренную арендную плату. Он не забывал мадам Руссо; он часто навещал ее, делился с ней частью своих доходов и не переставал извиняться за их разлуку. «Бедная приемная мать, ты любишь меня больше, чем своих собственных детей!»110

Некоторое время Парис считал Жюли своей любовницей. Внешний вид оправдывал это предположение. Д'Алембер обедал с ней, писал за нее письма, управлял ее делами, вкладывал ее сбережения, собирал ее доходы. Публично они всегда были вместе; ни одному хозяину не приходило в голову пригласить одного без другого. Тем не менее постепенно даже сплетников осенило, что Жюли не была для д'Алембера ни любовницей, ни женой, ни любовником, а лишь сестрой и другом. Похоже, она так и не поняла, что его любовь к ней, хотя он и не мог выразить ее словами, была полной. Госпожи Жоффрен и Неккер, обе образцовой нравственности, приняли эти отношения как платонические. Стареющая салонньерка приглашала их обоих на оба своих приема.

Суровым испытанием для материнской доброты мадам Жоффрен стало то, что она не выразила ни малейшего протеста, когда мадемуазель де Леспинасс создала свой собственный салон. У Жюли и д'Алембера появилось столько друзей, что уже через несколько месяцев ее гостиная почти ежедневно, с пяти до девяти часов, была заполнена избранными посетителями, как женщинами, так и мужчинами, почти всеми известными или высокопоставленными. Д'Алембер вел беседу, Жюли добавляла все очарование женственности, всю теплоту гостеприимства. Обед или ужин не предлагался, но салон приобрел репутацию самого возбуждающего в Париже. Сюда приходили Турго и Ломени де Бриенн, вскоре занявшие высокие посты в правительстве; аристократы Шастелюкс и Кондорсе, прелаты де Буамон и Буагелен, скептики Юм и Морелле, писатели Мабли, Кондильяк, Мармонтель и Сен-Ламбер. Сначала они приходили, чтобы увидеть и услышать д'Алембера; затем, чтобы насладиться сочувственным мастерством, с которым Жюли привлекала каждого гостя, чтобы он блеснул своим особым мастерством. Здесь не было запретных тем; обсуждались самые деликатные проблемы религии, философии или политики; но Жюли, обученная этому искусству мадам Жоффрен, умела успокоить взволнованных и вернуть спор к обсуждению. Желание не обидеть хрупкую хозяйку было тем неписаным законом, который поддерживал порядок в этой вольнице. В конце правления Людовика XV салон мадемуазель де Леспинасс, по мнению Сент-Бёва, был «самым модным, самым посещаемым, в эпоху, которая насчитывала так много блестящего».111

Ни один другой салон не предлагал такой двойной приманки. Жюли, хоть и без отца, но с пятнами, стала второй любовью дюжины выдающихся мужчин. А д'Алембер находился в расцвете сил. Гримм сообщал:

В его беседе можно было найти все, что могло бы научить и отвлечь ум. Он с такой же легкостью, как и с доброй волей, подходил к любой теме, которая могла бы понравиться большинству, привнося в нее почти неисчерпаемый фонд идей, анекдотов и любопытных воспоминаний. Не было темы, какой бы сухой или несерьезной она ни была, которую он не умел бы сделать интересной… Все его юмористические высказывания отличались тонкой и глубокой оригинальностью».112

И послушайте Дэвида Хьюма, пишущего Горацию Уолполу:

Д'Алембер — очень приятный собеседник и безупречной нравственности. Отказавшись от предложений царицы и короля Пруссии, он показал себя выше личной выгоды и тщеславных амбиций…У него пять пенсий: одна от короля Пруссии, одна от короля Франции, одна как член Академии наук, одна как член Французской академии и одна от его собственной семьи. Вся сумма не превышает шести тысяч ливров в год; на половину этой суммы он живет прилично; другую половину он раздает бедным людям, с которыми связан. Одним словом, я почти не знаю человека, который, за некоторыми исключениями… был бы лучшим образцом добродетельного и философского характера».113

Жюли находился на противоположных полюсах по отношению к д'Алемберу во всем, кроме удобства и изящества речи. Но если Энциклопедист был одним из последних героев Просвещения, искавшим разум и меру в мыслях и действиях, то Жюли, после Руссо, была первым ясным голосом романтического движения во Франции, созданием (по словам Мармонтеля) «самой живой фантазии, самого пылкого духа, самого зажигательного воображения, которое существовало со времен Сапфо».114 Никто из романтиков, ни во плоти, ни в печати — ни Элоиза Руссо, ни сам Руссо, ни Кларисса Ричардсона, ни Манон Прево — не превзошел ее ни в остроте чувств, ни в пылкости внутренней жизни. Д'Алембер был объективен или старался быть таковым; Жюли была субъективна до уровня порой эгоистичного самозабвения. И все же она «страдала вместе с теми, кого видела страдающими».115 Она из кожи вон лезла, чтобы утешить больного или обиженного, и лихорадочно добивалась избрания Шастелюкса и Лахарпа в Академию. Но когда она влюбилась, то забыла обо всем и обо всех — в первом случае о мадам дю Деффан, во втором и третьем — о самом д'Алембере.

В 1766 году в салон вошел молодой дворянин, маркиз Хосе де Мора-и-Гонзага, сын испанского посла. Ему было двадцать два года, Жюли — тридцать четыре. Он был женат в двенадцать лет на девочке одиннадцати лет, которая умерла в 1764 году. Жюли вскоре почувствовала очарование его молодости, а возможно, и богатства. Их взаимное влечение быстро переросло в обещание жениться. Услышав об этом, отец приказал ему отправиться на военную службу в Испанию. Мора отправился, но вскоре сложил с себя полномочия. В январе 1771 года у него началось кровохарканье; он отправился в Валенсию, надеясь на облегчение; не вылечившись, он поспешил в Париж к Жюли. Они провели много счастливых дней вместе, к удовольствию ее маленького двора и тайным страданиям д'Алембера. В 1772 году посол был отозван в Испанию и настоял на том, чтобы сын поехал с ним. Ни один из родителей не согласился на его женитьбу на Жюли. Мора оторвался от них и отправился на север, чтобы воссоединиться с ней, но умер от туберкулеза в Бордо 27 мая 1774 года. В тот день он написал ей: «Я ехал к тебе и должен умереть. Какая ужасная участь!.. Но вы любили меня, и мысль о вас до сих пор дает мне счастье. Я умираю за тебя». С его пальцев сняли два кольца: на одном была прядь волос Жюли, на другом выгравированы слова: «Все проходит, но любовь длится». Великодушный д'Алембер писал о Море: «Я от себя лично сожалею об этом чувствительном, добродетельном и высокодуховном человеке… самом совершенном существе, которое я когда-либо знал…Я навсегда запомню те бесценные мгновения, когда душа, столь чистая, столь благородная, столь сильная и столь сладостная, любила сливаться с моей».116

Сердце Жюли разрывалось от известия о смерти Мора, и тем более от того, что в это время она отдала свою любовь другому мужчине. В сентябре 1772 года она познакомилась с двадцатидевятилетним графом Жаком-Антуаном де Гибером, который отличился в Семилетней войне. Более того, его «Всестороннее исследование тактики» было признано шедевром генералами и интеллектуалами; Наполеон должен был носить с собой копию этого труда, аннотированную его собственной рукой, во всех своих кампаниях; а его «Предварительное рассуждение», осуждающее все монархии, сформулировало за двадцать лет до революции основные принципы 1789 года. Мы можем судить о восхищении, которое вылилось на Гибера, по теме, выбранной для обсуждения в одном из ведущих салонов: «Кто больше завидует матери, сестре или любовнице господина де Гибера?».117 У него, конечно, была любовница — Жанна де Монтсож, самая последняя и самая долгая из его любовных связей. В горькую минуту Жюли сурово осудила его:

Легкомыслие и даже жестокость, с которыми он относится к женщинам, проистекают из того, что он не придает им особого значения… Он считает их кокетливыми, тщеславными, слабыми, лживыми и легкомысленными. Тех, о ком он судит наиболее благоприятно, он считает романтичными; и хотя он вынужден признать в некоторых из них хорошие качества, он не ценит их более высоко, но считает, что у них меньше пороков, чем добродетелей».118

Однако он был красив, его манеры были безупречны, в его речи сочетались содержательность с чувством, а эрудиция с ясностью. «Его беседа, — говорит мадам де Сталь, — была «самой разнообразной, самой оживленной и самой богатой из всех, которые я когда-либо знала».119

Жюли считала, что ей повезло, что Гиберт предпочитал ее собраниям. Очарованные славой друг друга, они развили то, что с его стороны стало случайным завоеванием, а с ее — смертельной страстью. Именно эта всепоглощающая любовь обеспечила письмам Гибера место во французской литературе и среди самых откровенных документов того времени; здесь, даже в большей степени, чем в романе Руссо «Жюли, или Новая Элоиза» (1761), нашло свое живое выражение проторомантическое движение во Франции.

Самое раннее из сохранившихся писем к Гиберу (15 мая 1773 года) показывает, что она уже участвует в его делах. Но ее раздирали угрызения совести из-за нарушения клятвы верности Мору. Поэтому она написала Гиберу, который уезжал в Страсбург:

Ах, mon Dieu! Каким чаром, каким роком вы пришли отвлечь меня? Почему я не умер в сентябре? Я мог бы умереть тогда без… упреков, которые я теперь себе делаю. Увы, я чувствую, что все еще могу умереть за него; нет ни одного моего интереса, которым бы я не пожертвовал ради него…О, он простит меня! Я так много страдала! Мое тело и душа были так истощены долгим пребыванием в печали. Полученное известие о нем повергло меня в безумие. Именно тогда я впервые увидел вас; тогда вы приняли мою душу, тогда вы принесли в нее наслаждение. Не знаю, что было слаще — чувствовать это или быть обязанным вам».120

Восемь дней спустя она записала все свои защитные слова: «Если бы я была молода, красива и очень обаятельна, я бы не преминула увидеть много искусства в вашем поведении со мной; но поскольку я ничего из этого не представляю, я нахожу в нем доброту и честь, которые навсегда завоевали вам право на мою душу».121 Временами она писала Абеляру со всей непосредственностью Элоизы:

Только Ты один во вселенной можешь обладать моим существом и занимать его. Мое сердце, моя душа отныне могут быть заполнены только Тобой…Ни разу не открывалась сегодня моя дверь, чтобы не билось мое сердце; бывали моменты, когда я с ужасом ожидал услышать твое имя, и тогда я сокрушался, что не слышу его. Так много противоречий, так много противоречивых эмоций, и три слова объясняют их: Я люблю тебя.122

Конфликт двух любовей усилил нервное возбуждение, которое, возможно, было вызвано голодом ее надежд на женское воплощение и растущей склонностью к чахотке. Она написала Гиберу 6 июня 1773 года:

Хотя ваша душа взволнована, она не похожа на мою, которая беспрестанно переходит от конвульсий к депрессии. Я принимаю яд [опиум], чтобы успокоить себя. Ты видишь, что я не в силах руководить собой; просвети меня, укрепи меня. Я поверю тебе; ты будешь моей опорой».123

Гиберт вернулся в Париж в октябре, разорвал отношения с мадам де Монтсож и предложил свою любовь Жюли. Она с благодарностью приняла предложение и уступила ему физически — в прихожей своей ложи в Опере (10 февраля 1774 года).124 Позже она утверждала, что это, когда ей было сорок два года, было ее первым отступлением от того, что она называла «честью» и «добродетелью».125 но она не упрекала себя:

Помните ли вы, в какое состояние вы меня привели и в каком, по вашему мнению, оставили? Так вот, я хочу сказать вам, что, быстро вернувшись к себе, я снова поднялся [курсив мой] и увидел себя ни на волосок ниже, чем прежде… И что вас, возможно, удивит, так это то, что из всех порывов, влекших меня к вам, последний — единственный, за который я не испытываю никаких угрызений совести….. Этим отказом, этой последней степенью отречения от себя и от всех личных интересов я доказал вам, что на земле есть только одно несчастье, которое кажется мне невыносимым, — обидеть вас и потерять вас. Этот страх заставил бы меня отдать жизнь.126

Некоторое время она испытывала приступы счастья. «Я постоянно думала о вас, — писала она ему (ведь они держали свою связь в тайне и жили порознь). «Я так поглощена тобой, что понимаю чувства преданного к своему Богу».127 Гиберт неизбежно устал от любви, которая изливалась так обильно, не оставляя никаких шансов на его власть. Вскоре он обратил внимание на графиню де Буфлер и возобновил свой роман с госпожой де Монтсаж (май 1774 года). Жюли упрекала его, он холодно отвечал. Затем, 2 июня, она узнала, что Мора умер по дороге к ней, благословляя ее имя. Она погрузилась в бред раскаяния и попыталась отравиться; Гиберт помешал ей. Теперь ее письма к нему были в основном о Море и о том, насколько молодой испанский дворянин превосходил всех мужчин, которых она когда-либо знала. Гиберт виделся с ней реже, Монтсоге — чаще. Надеясь остаться хотя бы одной из его любовниц, Жюли планировала для него браки; он отверг ее выбор и 1 июня 1775 года женился на семнадцатилетней и богатой мадемуазель де Курсель. Жюли писала ему письма с ненавистью и презрением, заканчивая их признаниями в нерушимой любви.128

В пылу страсти ей удалось скрыть ее природу от д'Алембера, который считал причиной отсутствия, а затем смерти Мора. Он принял Гибера в своем салоне, проникся к нему искренней дружбой и лично отправлял запечатанные письма, которые она писала своему любовнику. Но он заметил, что она потеряла к нему интерес, что временами ее возмущало его присутствие. И действительно, она писала Гиберу: «Если бы это не казалось слишком неблагодарным, я бы сказала, что отъезд месье д'Алембера доставил бы мне некоторое удовольствие. Его присутствие тяготит мою душу. Он не дает мне покоя; я чувствую себя слишком недостойной его дружбы и его доброты».129 Когда она умерла, он написал ей «manes»:

По какой причине, которую я не могу ни представить, ни заподозрить, это чувство, [когда-то] столь нежное ко мне…внезапно сменилось отчуждением и неприязнью? Чем я вам так не угодила? Почему вы не пожаловались мне, если вам было на что жаловаться?… Или, моя дорогая Жюли… ты сделала мне какую-то обиду, о которой я не знал, и которую было бы так приятно простить, если бы я знал о ней?… Двадцать раз я готов был броситься в ваши объятия и попросить вас рассказать мне, в чем мое преступление; но я боялся, что эти объятия оттолкнут меня….

Девять месяцев я искал момента, чтобы рассказать тебе о своих страданиях и чувствах, но в течение этих месяцев ты всегда оказывалась слишком слабой, чтобы вынести нежные упреки, с которыми я обращался к тебе. Единственным моментом, когда я мог показать вам, раскрыв глаза, свое опустошенное и обескураженное сердце, был тот страшный миг, за несколько часов до вашей смерти, когда вы так душераздирающе просили меня простить вас…Но тогда у вас уже не было сил ни говорить со мной, ни слышать меня;…и таким образом я упустила, так и не оправившись, тот момент моей жизни, который был бы для меня самым драгоценным — возможность еще раз сказать вам, как вы были дороги мне, как я разделяла ваши страдания и как сильно желала покончить с ними вместе. Я отдал бы все мгновения, которые мне осталось прожить, за тот единственный миг, которого у меня уже никогда не будет, миг, когда, проявив к вам всю нежность своего сердца, я, возможно, вернул бы ваше.130

Крах мечты Жюли помог туберкулезу убить ее. Был вызван доктор Бордю (с которым мы уже встречались в «Сне Дидро о д'Алембере»), и признал ее состояние безнадежным. С апреля 1776 года она не вставала с постели. Гиберт приходил к ней каждое утро и вечер, а д'Алембер покидал ее постель только для того, чтобы поспать. Салон был прекращен, но приходили и Кондорсе, и Суар, и добрая мадам Жоффрен, которая сама умирала. В последние дни Жюли не пускала к себе Гибера, не желая, чтобы он видел, как конвульсии обезобразили ее лицо; но она часто посылала ему записки, и теперь он тоже протестовал: «Я всегда любил вас, я любил вас с первой минуты нашей встречи; вы дороже мне всего на свете».131 Это, молчаливая верность д'Алембера и забота друзей были ее единственным утешением в страданиях. Она составила завещание, в котором назначила д'Алембера душеприказчиком и передала ему все свои бумаги и вещи*.

Ее брат, маркиз де Виши, приехал из Бургундии и убеждал ее заключить мир с Церковью. Графу д'Альбону он писал: «Я счастлив сказать, что убедил ее принять таинства, несмотря на всю «Энциклопедию»».132 Она послала Гиберу последнее слово: «Друг мой, я люблю тебя… Прощайте». Она благодарила д'Алембера за его долгую преданность и просила его простить ее неблагодарность. Она умерла той же ночью, в ранние часы 23 мая 1776 года. Ее похоронили в тот же день в церкви Сен-Сюльпис, как она и желала в своем завещании — «как бедную».

ГЛАВА V. Вольтер Патриарх 1758–78

I. ДОБРЫЙ ГОСПОДЬ

В октябре 1758 года Вольтер купил старинное поместье в Ферни, в графстве Гекс, граничащем со Швейцарией. Вскоре к нему добавилось соседнее сеньоратство Турнэ; теперь он стал законным сеньором и в юридических делах подписывался «граф де Турнэ»; герб красовался над его порталом и на серебряных тарелках.1

С 1755 года он жил в женевском доме Les Délices и с удовольствием играл роль философа-миллионера, который прекрасно развлекался. Но статья д'Алембера в «Энциклопедии» о Женеве, раскрывающая частные ереси ее священнослужителей, подвергла Вольтера обвинениям в том, что он выдал их своему другу. Он перестал быть персоной грата на швейцарской земле и стал искать себе другое место жительства. Ферни находился во Франции, всего в трех милях от Женевы; там он мог надрать нос кальвинистским лидерам, а если католические лидеры в Париже за 250 миль от него возобновят кампанию за его арест, он мог в один час оказаться за границей; тем временем (1758–70) его друг герцог де Шуазель возглавлял французское министерство. Возможно, чтобы уберечься от конфискации при изменении политического ветра, он купил Ферни на имя своей племянницы мадам Дени, лишь оговорив с ней, что она будет признавать его хозяином поместья, пока он жив. До 1764 года Лес-Делис оставался его основным домом; он не торопился переделывать дом в Ферни и, наконец, переехал в него в том же году.

Новый особняк был построен из камня по проекту Вольтера и состоял из четырнадцати спален, которые сеньор приготовил для своего двора. «Это не дворец, — писал он, — а комфортабельный загородный дом, к которому примыкают земли, дающие много сена, пшеницы, соломы и овса. У меня есть несколько дубов, прямых, как сосны, которые касаются неба».2 Турнэ добавил к дому старый замок, ферму, амбар, конюшни, поля и леса. В общей сложности в его конюшнях содержались лошади, волы и пятьдесят коров; амбары были достаточно просторны, чтобы хранить продукты его земли и при этом оставлять место для винных прессов, птичников и овчарен; четыреста ульев поддерживали гудение плантации; а деревья давали древесину, чтобы согреть кости хозяина от зимних ветров. Он покупал и сажал молодые деревья и выращивал саженцы в своих теплицах. Он расширил сады и участки вокруг своего дома до трех миль в окружности; там росли фруктовые деревья, виноградные лозы и огромное разнообразие цветов. За всеми этими строениями, растениями и полями, а также за их тридцатью смотрителями он наблюдал лично. Теперь, как и при въезде в Ле-Делис, он был так доволен, что забыл о смерти. Он писал мадам дю Деффан: «Я обязан своей жизнью и здоровьем тому курсу, который я выбрал. Если бы я осмелился, я бы считал себя мудрым, настолько я счастлив».3

Над тридцатью с лишним слугами и гостями, жившими в замке, мадам Дени властвовала неровной рукой. Она была добродушна, но вспыльчива и любила деньги чуть больше, чем все остальное. Она называла своего дядю скупым, он отрицал это; в любом случае он «передавал ей, мало-помалу, большую часть своего состояния».4 Он любил ее в детстве, потом как женщину; теперь он был рад, что она стала его метрдотелем. Она играла в пьесах, которые он ставил, и так хорошо, что он сравнивал ее с Клероном. Эта похвала вскружила ей голову; она начала сама писать драмы, и Вольтеру стоило большого труда отговорить ее от того, чтобы выставлять их на всеобщее обозрение. Ей наскучила деревенская жизнь, и она тосковала по Парижу; отчасти для того, чтобы развлечь ее, Вольтер приглашал и терпел столь длинную череду гостей. Ей не нравился его секретарь Ваньер, но она очень любила преподобного Адама, старого иезуита, которого Вольтер принимал у себя в доме как любезного противника в шахматах и которого он однажды удивил у ног служанки Барбары.5 Однажды, возможно, позволив Лахарпу уехать с одной из рукописей Мастера, Дени так разозлила Вольтера, что он отослал ее в Париж с рентой в двадцать тысяч франков.6 Через восемнадцать месяцев он сломался и умолял ее вернуться.

Ферни стал целью паломничества для тех, кто мог позволить себе путешествие и вкусил просвещения. Сюда приезжали мелкие правители, такие как герцог Вюртембергский и курфюрст Палатинский, лорды, такие как принц де Линь и герцоги де Ришелье и Виллар, знатные особы, такие как Чарльз Джеймс Фокс, собиратели, такие как Берни и Босуэлл, грабители, такие как Казанова, и тысячи более мелких душ. Когда приходили незваные гости, он неубедительно врал: «Скажите им, что я очень болен», «Скажите им, что я умер»; но никто не верил. «Боже мой!» — писал он маркизу де Виллетту, — «избавь меня от друзей; о врагах я позабочусь сам».7

Он едва успел обосноваться в Ферни, как появился Босуэлл (24 декабря 1764 года), еще не остывший от визитов к Руссо. Вольтер прислал сообщение, что он все еще в постели и его нельзя беспокоить. Это лишь слегка обескуражило нетерпеливого шотландца; он упорно продолжал оставаться на месте, пока Вольтер не вышел; они коротко поговорили, после чего Вольтер удалился в свой кабинет. На следующий день, находясь в гостинице в Женеве, Босуэлл написал мадам Дени:

Я должен просить вас, мадам, оказать мне большую услугу от месье де Вольтера. Я намерен иметь честь вернуться в Ферни в среду или четверг. Ворота этого трезвого города закрываются в самый… нелепый час, так что после ужина приходится откланиваться, пока прославленный хозяин не успел осветить своих гостей.

Возможно ли, мадам, что мне будет позволено провести одну ночь под крышей месье де Вольтера? Я выносливый и энергичный шотландец. Вы можете поселить меня в самой высокой и холодной мансарде. Я даже не откажусь поспать на двух стульях в спальне вашей служанки.8

Вольтер велел племяннице передать шотландцу, чтобы тот приезжал; для него найдется постель. Он приехал 27 декабря, поговорил с Вольтером, пока тот играл в шахматы, был очарован английским разговором и ругательствами хозяина, а затем был «очень учтиво поселен» в «красивой комнате».9 На следующее утро он взялся обратить Вольтера в ортодоксальное христианство; вскоре Вольтер, едва не упав в обморок, был вынужден просить отсрочки. Через день Босуэлл обсудил религиозность хозяина с преподобным Адамом, который сказал ему: «Я молюсь за месье де Вольтера каждый день….. Жаль, что он не христианин. У него много христианских добродетелей. У него прекраснейшая душа. Он доброжелателен, милосерден, но очень сильно предубежден против христианской религии».10

Чтобы развлечь своих гостей, Вольтер обеспечивал их едой, мудростью, остроумием и драматическим искусством. Рядом со своим домом он построил небольшой театр; Гиббон, увидев его в 1763 году, описал его как «очень аккуратный и хорошо устроенный, расположенный как раз рядом с его часовней, которая значительно уступает ему».11 Философ смеялся над Руссо и женевскими священниками, которые осуждали сцену как трибуну дьявола. Он обучал не только мадам Дени, но и своих слуг и гостей играть в своих и других пьесах, сам выступал на сцене в главных ролях, а профессиональных актеров охотно уговаривали выступить перед самым знаменитым писателем в мире.

Посетители находили его внешний вид почти таким же очаровательным, как и его разговор. Принц де Линь описывал его, как затянутого в халат с цветочным узором, огромный парик, увенчанный чепцом из черного бархата, куртку из тонкого хлопка, доходившую до колен, красные бриджи, серые чулки, туфли из белого сукна.12 По словам Ваньера, его глаза были «блестящими и наполненными огнем»; тот же преданный секретарь сообщал, что его хозяин «часто промывал глаза чистой прохладной водой» и «никогда не пользовался очками».13 В последние годы жизни, устав бриться, он выдергивал свою бороду щипцами. «Он питал необыкновенную любовь к чистоте и аккуратности, — продолжает Ваньер, — и сам был скрупулезно чист».14 Он часто пользовался косметикой, духами и помадами; его обостренное обоняние страдало от любого неприятного запаха.15 Он был «невероятно худым», с достаточным количеством плоти, чтобы прикрыть кости. Доктор Берни, посетив его в 1770 году, писал: «Нелегко представить себе, что жизнь может существовать в форме, состоящей почти из кожи и костей… Он полагал, что я хочу сформировать представление о… ходьбе после смерти».16 Он назвал себя «смешным из-за того, что не умер».17

Он болел полжизни. У него был особенно чувствительный эпидермис; он часто жаловался на различный зуд,18 возможно, от нервозности или чрезмерной чистоплотности. Временами он страдал от странности — медленного и болезненного мочеиспускания; в этом отношении они с Руссо, так часто враждовавшие, были братьями по коже. Он пил кофе на каждом шагу: по пятьдесят раз в день, по словам Фридриха Великого;19 три раза в день, по словам Ваньера.20 Он смеялся над врачами, отмечая, что Людовик XV пережил сорок своих лекарей, а «кто когда-нибудь слышал о столетнем докторе?».21-но сам он пользовался многими лекарствами. Он был согласен с кандидатом в доктора медицины Мольером, что лучшее средство от серьезных болезней — это clister turn donare;22 Трижды в неделю он очищал себя раствором кассии или мыльной клизмой.23 Лучшее лекарство, считал он, профилактика, а лучшая профилактика — это чистка внутренних органов и внешних покровов.24 Несмотря на свои годы, недуги и посетителей, он работал с энергией, которая присуща человеку, не носящему лишней плоти. Ваньер считал, что его хозяин спал «не более пяти-шести часов» в сутки.25 Он работал далеко за полночь, а иногда поднимал отца Адама с постели, чтобы тот помог ему найти греческое слово.26

Он считал, что действие — хорошее средство от философии и самоубийства. Еще лучше — действовать на свежем воздухе. Вольтер буквально возделывал свой сад; иногда он пахал или сеял собственными руками.27 Мадам дю Деффан уловила в его письмах удовольствие, с которым он наблюдал за ростом капусты. Он надеялся, что потомки запомнят его хотя бы по тысячам деревьев, которые он посадил. Он рекультивировал пустыри и осушил болота. Он открыл племенную конюшню, привел десять кобыл и принял предложение маркиза де Вуайе о жеребце. «Мой сераль готов, — писал он, — ничего не нужно, кроме султана». В последние годы так много пишут о народонаселении, что мне хочется хотя бы заселить землю Гекса лошадьми, поскольку я мало способен удостоиться чести увеличить свой собственный род».28 Физиологу Галлеру он писал: «Лучшее, что мы можем сделать на этой земле, — это возделывать ее; все остальные эксперименты в физике по сравнению с этим — детские игры. Честь тем, кто сеет землю; горе тому жалкому человеку в короне, шлеме или тонзуре, который ее беспокоит!»29

Не имея достаточно земли, чтобы обеспечить сельскохозяйственной работой все население вокруг, он организовал в Ферни и Турнэ мастерские по изготовлению часов и плетению чулок, для которых на его тутовых деревьях выращивали шелк. Он давал работу всем, кто ее просил, пока на него не стало работать восемьсот человек. Он построил сотню домов для своих рабочих, ссудил им деньги под четыре процента и помог найти рынки сбыта для их продукции. Вскоре коронованные особы стали покупать часы Ферни, а титулованные дамы, соблазненные его письмами, носили чулки, некоторые из которых, как он утверждал, были сотканы его собственной рукой. Екатерина II купила часы Ферни на сумму 39 000 ливров и предложила помочь ему найти сбыт в Азии. В течение трех лет часы, часы и ювелирные изделия, изготовленные в Ферни, регулярно отправлялись в Голландию, Италию, Испанию, Португалию, Марокко, Алжир, Турцию, Россию, Китай и Америку. Благодаря новым отраслям промышленности Ферни вырос из деревни с сорока крестьянами до двенадцатисот человек за время пребывания Вольтера в городе. «Дайте мне справедливый шанс, — писал он Ришелье, — и я стану человеком, который построит город».30 Католики и протестанты жили в мире на землях неверных.

Его отношения с «вассалами» были отношениями добропорядочного сеньора. Он относился к ним совестливо и вежливо. «Он разговаривал со своими крестьянами, — говорит принц де Линь, — как с послами».31 Он освободил их от налогов на соль и табак (1775).32 Он тщетно, но упорно боролся за то, чтобы все крестьяне Pays de Gex были освобождены от крепостной зависимости. Когда региону угрожал голод, он импортировал пшеницу из Сицилии и продавал ее намного дешевле, чем она ему стоила.33 Ведя свою войну против инфантильности — против суеверий, мракобесия и преследований, — он уделял много времени практическому управлению. Он оправдывал себя тем, что не покинул Ферни, чтобы навестить своих друзей: «У меня восемьсот человек, которых я должен направлять и поддерживать;… я не могу отсутствовать, чтобы все не погрузилось в хаос».34 Его успехи в качестве администратора поражали всех, кто видел результаты. «Он проявил ясность суждений и здравый смысл», — сказал один из его самых суровых критиков.35 Те, кем он управлял, научились любить его; однажды они бросили лавровые листья в его карету, когда он проезжал мимо.36 Молодые люди особенно любили его, потому что он каждое воскресенье открывал для них свой замок для танцев и угощений;37 Он подбадривал их и радовался их веселью. «Он был очень счастлив, — рассказывала мадам де Галлатин, — и не замечал, что ему восемьдесят два года».38 Он это заметил, но был доволен. «Je deviens patriarche», — писал он, — «Я становлюсь патриархом».39

II. СКИПЕТР ПЕРА

Тем временем он продолжал писать, отправляя невероятное количество, разнообразие и качество историй, трактатов, драм, рассказов, стихов, статей, памфлетов, писем и критических обзоров международной аудитории, которая с нетерпением ждала каждого его слова. За один 1768 год он написал «Человека с четырьмя иконами», «Принцессу де Бэби-Лон» (одну из лучших своих сказок), «Эпитра в Буало», «Профессию в любви», «Пирронизм истории», два либретто комической оперы и пьесу. Почти каждый день он сочинял «беглый стих» — короткие, легкие, изящные эпиграммы в рифму; в этом отношении ему нет равных во всей литературе, даже в сводном превосходстве греческой антологии.

Его труды по религии и философии занимали нас в других местах. Мы лишь вкратце рассмотрим пьесы, написанные им в Ферни, — «Танкред», «Нанин», «Экосез», «Сократ», «Саул», «Ирен»; они наименее живые из его потомства, хотя в свое время о них говорил весь Париж. Танкред», представленный в Театре Франсе 3 сентября 1759 года, вызвал всеобщие аплодисменты, даже у злейшего врага Вольтера Фрерона. Мадемуазель Клерон в роли Деборы и Лекайн в роли Танкреда достигли в этой драме вершины своего искусства. Сцена была очищена от зрителей, что позволило создать просторную и яркую декорацию; средневековый и рыцарский сюжет был приятным отступлением от классических тем; действительно, ученик Буало написал здесь романтическую пьесу. Нанин узнала, что Вольтер, как и Дидро, находился под влиянием Ричардсона; Руссо сам высоко оценил его. В «Сократе» есть сокровенная строка: «Триумф разума в том, чтобы хорошо жить с теми, у кого его нет».40

Прославленный в свое время как равный Корнелю и Расину, Вольтер бесконечно изучал их и долго колебался, кому из них отдать предпочтение; в конце концов он выбрал Расина. Он смело ставил обоих выше Софокла и Еврипида, а «Мольера, в его лучших произведениях, превосходил чистый, но холодный Теренций и шут Аристофан».41 Узнав, что Мари Корнель, внучатая племянница драматурга, живет в нищете недалеко от Эврё, он предложил удочерить ее и обеспечить ей образование, а, узнав, что она набожна, заверил, что ей будет предоставлена любая возможность исповедовать свою религию. Она приехала к нему в декабре 1760 года; он удочерил ее, научил писать на хорошем французском языке, исправил ее произношение и ходил с ней на мессу. Чтобы собрать за ней приданое, он предложил Французской академии поручить ему отредактировать работы Корнеля. Академия согласилась. Он сразу же начал перечитывать пьесы своего предшественника, составлять предисловия и примечания; будучи хорошим бизнесменом, он рекламировал проект и собирал подписку. Людовик XV, царица Елизавета, Фридрих Прусский подписались на двести экземпляров каждый, мадам де Помпадур и Шуазель — на пятьдесят, а дополнительные подписки поступили от Честерфилда и других иностранных знатных особ. В результате у Марии Корнель было много поклонников. Она дважды выходила замуж и в 1768 году стала матерью Шарлотты Кордей.

Вольтер был величайшим историком, а также величайшим поэтом и драматургом своего времени. В 1757 году императрица Елизавета попросила его написать биографию ее отца, Петра Великого. Она пригласила Вольтера в Петербург и пообещала ему целый мир почестей. Он ответил, что слишком стар для таких путешествий, но напишет историю, если ее министр, граф Шувалов, пришлет ему документы, иллюстрирующие карьеру Петра и изменения, вызванные царскими реформами. В юности он видел Петра в Париже (1716); он считал его великим человеком, но все же варваром; и чтобы не вдаваться в его недостатки, он решил написать не биографию, а историю России в то памятное царствование — задача гораздо более сложная. Он предпринял значительные исследования, работал над трудом с 1757 по 1763 год и опубликовал его в 1759–63 годах под названием Histoire de la Russie sous Pierre le Grand. Это была достойная работа для своего времени, и она оставалась лучшим изложением темы до XIX века; но честный Мишле нашел ее «скучной».42 Царица видела часть книги; она послала Вольтеру несколько «больших бриллиантов» в счет оплаты, но они были украдены по дороге, и царица умерла, не дождавшись окончания работы над книгой.

То и дело, пока вокруг него бушевала Семилетняя война, он брался за обновление своей «Histoire générale, or Essai sur les moeurs», добавив к ней (1755–63) «Précis du siècle de Louis XV». Это была деликатная операция, поскольку формально он все еще находился под запретом французского правительства; мы должны простить ему, что он осторожно скользнул по недостаткам царствующего короля; тем не менее это было превосходное повествование, простое и ясное; в рассказе о принце Чарльзе Эдуарде Стюарте (Бонни Принц Чарли) он почти соперничал со своим собственным Карлом XII. Верный своей концепции, согласно которой история лучше всего отражает достижения человеческого разума, он добавил заключительное рассуждение «О прогрессе понимания в эпоху Людовика XV» и отметил то, что показалось ему признаками роста:

Целый орден [иезуитов], упраздненный светской властью, дисциплина других орденов, реформированная этой властью, разделение между [юрисдикцией] магистратов и епископов, ясно показывают, насколько рассеялись предрассудки, насколько расширились знания о правительстве и до какой степени просветились наши умы. Семена этих знаний были посеяны в прошлом веке; в настоящем они прорастают повсюду, даже в самых отдаленных провинциях… Чистая наука осветила полезные искусства, и они уже начали залечивать раны государства, нанесенные двумя роковыми войнами…Познание природы и дискредитация древних басен, некогда почитавшихся историей; здравая метафизика, освобожденная от нелепостей школ: таковы продукты этого века, и человеческий разум значительно усовершенствовался.

Отдав долг истории, Вольтер вернулся к философии и к кампании против католической церкви. Он быстро выпустил те небольшие книги, которые мы уже рассматривали, в качестве легкой артиллерии в войне против инфантильности: Невежественный философ, Важная экспертиза Милорда Болингброка, L'lngénu (или Гурон), Histoire de Jenni, и La Raison par alphabet. Во время всех этих трудов он вел самую замечательную переписку, которую когда-либо вел один человек.

Когда Казанова посетил его в 1760 году, Вольтер показал ему коллекцию из примерно пятидесяти тысяч писем, полученных им до этого года; впоследствии их должно было стать еще почти столько же. Поскольку адресат оплачивал почтовые расходы, Вольтер иногда тратил сто ливров на письма, которые получал за день. Тысяча поклонников, тысяча врагов, сотня молодых авторов, сотня философов-любителей присылали ему подарки, букеты, оскорбления, проклятия, запросы и рукописи. Нередко встревоженный дознаватель умолял его ответить по почте, существует ли Бог и есть ли у человека бессмертная душа. В конце концов он поместил предупреждение в «Меркюр де Франс»: «Несколько человек жаловались на то, что не получают подтверждения посылок, отправленных в Ферни, Турни или Ле-Делис, уведомляем, что из-за огромного количества этих посылок стало необходимо отказаться от получения всех, которые не исходят от лиц, с которыми владелец имел честь быть знакомым».43

В окончательном издании Теодора Бестермана переписка Вольтера занимает девяносто восемь томов. Брюнетьер считал ее «самой живой частью всего его творчества».44 И в самом деле, во всей этой необъятной переписке нет ни одной скучной страницы, потому что в этих письмах мы все еще можем услышать, как самый блестящий собеседник своего времени говорит со всей интимностью друга. Никогда ни до, ни после писатель не улавливал на своем бегущем перо-куртуазном каламе столько любезности, живости, очарования и изящества. Это пиршество не только остроумия и красноречия, но и теплой дружбы, гуманного чувства и острой мысли. Рядом с ними письма госпожи де Севинье, хотя и восхитительные, кажутся случайным трепетом над поверхностью тривиальных и преходящих вещей. Несомненно, в эпистолярном стиле Вольтера было что-то условное, но, кажется, он имел в виду именно это, когда писал д'Алемберу: «Обнимаю вас со всей силой и сожалею, что это должно быть на таком большом расстоянии». (На что д'Алембер ответил: «Прощайте, мой дорогой и прославленный друг; я нежно обнимаю вас и более чем когда-либо tuus in animo» — ваш по духу).45 И послушайте, как Вольтер обращается к госпоже дю Деффан: «Adieu, madame…. Из всех истин, которые я ищу, самая надежная, кажется, та, что у вас есть душа, которая мне близка и к которой я буду нежно привязан в течение того небольшого времени, что мне осталось».46

Его письма к парижским знакомым ценились адресатами и передавались из рук в руки, как самородки новостей и жемчужины стиля. Ведь именно в письмах стиль Вольтера достигал наибольшего блеска. Он не был на высоте в его историях, где плавное и текучее повествование более желательно, чем красноречие или остроумие; в его пьесах он переходил к напыщенной декламации; но в письмах он мог позволить алмазному острию своего пера вспыхнуть в эпиграмме или осветить тему с несравненной точностью и краткостью. К элегантности Фонтенеля он добавил образованность Байля, а из «Провинциальных писем» Паскаля почерпнул нотки иронии. За семьдесят лет своей писательской деятельности он противоречил сам себе, но никогда не был неясен; мы с трудом можем поверить, что он был философом, настолько он ясен. Он переходит непосредственно к сути, к жизненно важному пункту идеи. Он скуп на прилагательные и симиляры, чтобы не усложнять мысль, и почти каждое второе предложение — это вспышка света. Иногда вспышек слишком много, слишком много ударов остроумия; время от времени читатель устает от блеска и теряет несколько дротиков проворного ума Вольтера. Он понимал, что избыток блеска — это недостаток, как драгоценные камни на мантии. «Французский язык, — скромно признавался он, — был доведен до высшей точки совершенства в эпоху Людовика XIV».47

Среди его корреспондентов была половина знатных людей того времени — не только все философы, все крупные писатели Франции и Англии, но и кардиналы, папы, короли и королевы. Кристиан VII извинялся перед ним за то, что не установил сразу все вольтеровские реформы в Дании; Станислас Понятовский из Польши скорбел о том, что его прочили в королевскую семью как раз по дороге в Ферней; Густав III из Швеции благодарил Вольтера за то, что тот иногда бросает взгляд на холодный Север, и молился, чтобы «Бог продлил ваши дни, столь драгоценные для человечества».48 Фридрих Великий отругал его за жестокость по отношению к Мопертюи и за дерзость по отношению к королям;49 Но через месяц он написал: «Здоровья и процветания самому злобному и самому обольстительному человеку с гением, который когда-либо был или когда-либо будет в этом мире»;50 а 12 мая 1760 года добавил:

Со своей стороны я пойду туда [в Аид] и скажу Вергилию, что француз превзошел его в своем искусстве. Я скажу то же самое Софоклу и Еврипиду; я буду говорить Фукидиду о ваших историях, Квинту Курцию о вашем Карле XII; и, возможно, я буду побит камнями этими ревнивыми мертвецами за то, что один человек объединил в себе все их различные достоинства».51

19 сентября 1774 года Фредерик продолжил свои восхваления: «После вашей смерти вас некому будет заменить; это будет конец хороших писем во Франции».52 (Конечно, это ошибка; во Франции никогда не бывает конца хорошей литературы). И наконец, 24 июля 1775 года Фридрих опускает свой скипетр перед пером Вольтера: «Со своей стороны, я утешаюсь тем, что жил в век Вольтера; этого мне достаточно».53

Екатерина Великая писала Вольтеру, как одна коронованная особа другой — в самом деле, как ученик учителю. Она с упоением читала его в течение шестнадцати лет, прежде чем проложить себе путь к российскому трону; затем, в октябре 1763 года, она начала их переписку, ответив от первого лица на письмо в стихах, которое он отправил одному из членов ее дипломатического корпуса.54 Вольтер называл ее Семирамидой Севера, изящно скользил по ее преступлениям и стал ее апологетом во Франции. Она умоляла избавить ее от комплиментов, он их отпускал. Она ценила его пристрастие, ибо знала, что во многом благодаря ему — а затем Гримму и Дидро — она получила «хорошую прессу» во Франции. Французская философия стала инструментом русской дипломатии. Вольтер рекомендовал Екатерине использовать против турок колесницы с косым вооружением по ассирийскому образцу; ей пришлось объяснять, что несогласованные турки не станут нападать достаточно плотным строем, чтобы их можно было удобно скосить.55 Он забыл о своей ненависти к войне в своем энтузиазме по поводу возможности того, что армии Екатерины освободят Грецию от турок; он призывал «французов, бретонцев, итальянцев» поддержать этот новый крестовый поход; и он скорбел, когда Семирамида остановилась недалеко от его цели. Байрон подхватил его идею.

Многие французы ругали Вольтера за его заигрывания с королевскими особами; они считали, что он опускает себя, порхая вокруг тронов и произнося комплименты. И, несомненно, это трепетание иногда доходило до его головы. Но он тоже вел дипломатическую игру. Он никогда не претендовал на республиканские настроения; он неоднократно утверждал, что «просвещенные» короли могут добиться большего прогресса, чем возведение на престол неустойчивых, неграмотных, суеверных масс. Он воевал не против государства, а против католической церкви, и в этой борьбе поддержка правителей была ценным подспорьем. Мы видели, насколько ценной была эта поддержка в его триумфальных походах на Калас и Сирвен. Для него было очень важно, что в борьбе за религиозную терпимость на его стороне были и Фридрих, и Екатерина. Он также не терял надежды завоевать Людовика XV. Он завоевал госпожу де Помпадур и Шуазель; он сватался к госпоже дю Барри. В его стратегии не было никаких угрызений совести, и к концу царствования его поддержала половина правительства Франции. Битва за религиозную терпимость была выиграна.

III. ВОЛЬТЕР ПОЛИТИКУС

Чего он надеялся достичь в политике и экономике? Он ставил перед собой как высокие, так и низкие цели: его главной задачей было освободить людей от теологических мифов и власти священников — задача достаточно трудная; для остального он просил провести некоторые реформы, но не утопию. Он улыбался «тем законодателям, которые управляют вселенной… и из своих чертогов отдают приказы королям».56 Как и почти все философы, он был против революции; он был бы потрясен ею — возможно, гильотинирован.* Кроме того, он был скандально богат, и, несомненно, его богатство наложило отпечаток на его взгляды.

В 1758 году он предложил инвестировать 500 000 франков (625 000 долларов?) в Лотарингию.58 17 марта 1759 года он писал Фредерику: «Я получаю шестьдесят тысяч ливров [75 000 долларов?] своего [годового] дохода из Франции….. Я признаю, что я очень богат». Его состояние было нажито благодаря «советам» друзей-финансистов, таких как братья Паризе, выигрышам в лотереи во Франции и Лотарингии, доле в наследстве отца, покупке государственных облигаций, доле в коммерческих предприятиях, а также за счет предоставления денег в долг частным лицам. Его устраивала доходность в шесть процентов, что было умеренно, учитывая риски и потери. Он потерял тысячу экю (3750 долларов?) в результате банкротства фирмы Гиллиарта в Кадисе (1767 год).59 В 1768 году, говоря о восьмидесяти тысячах франков (100 000 долларов?), которые Вольтер одолжил герцогу де Ришелье, Гиббон отмечает: «Герцог разорен, ценная бумага ничего не стоит, а деньги исчезли»;60 К моменту смерти Вольтера четвертая часть займа была возвращена. Пенсия приносила Вольтеру четыре тысячи франков в год. В общей сложности в 1777 году его доход составил 206 000 франков (257 500 долларов?).61 Он с должной щедростью относился к этому богатству, но чувствовал себя обязанным защищать его как не обязательно неподобающее философу.

Я видел так много бедных и презираемых литераторов, что решил не увеличивать их число. Во Франции человек должен быть наковальней или молотом; я родился наковальней. С каждым днем скромное наследство становится все меньше, потому что в долгосрочной перспективе все растет в цене, а правительство часто облагает налогом и доходы, и деньги…В молодости надо быть экономным, а в старости оказываешься обладателем капитала, который тебя удивляет; именно в это время фортуна нам больше всего нужна».62

Еще в 1736 году в своей поэме Le Mondain он признался: «Я люблю роскошь, и даже мягкую жизнь, все удовольствия, все искусства». Он считал, что потребность богатых в роскоши приводит к тому, что их деньги попадают в оборот к ремесленникам; и он подозревал, что без богатства не было бы великого искусства.63 Когда Вольтер опубликовал атеистическо-коммунистическое «Завещание» Меслиера, он опустил раздел против собственности. Он считал, что ни одна экономическая система не может быть успешной без стимула в виде собственности. «Дух собственности удваивает силы человека».64 Он надеялся, что каждый человек будет собственником; и в то время как Руссо санкционировал крепостное право в Польше, Вольтер писал: «Польша была бы в три раза более густонаселенной и богатой, если бы крестьяне не были рабами».65 Однако он не был сторонником того, чтобы крестьяне богатели; кто же тогда будет сильными солдатами для государства?66

Он не разделял энтузиазма Руссо по поводу равенства; он знал, что все люди созданы несвободными и неравными. Он отвергал идею Гельвеция о том, что если дать всем равное образование и равные возможности, то вскоре все станут равны по образованию и способностям. «Какая глупость — воображать, что каждый человек может стать Ньютоном!»67 Во все времена будут сильные и слабые, умные и простые, а значит, богатые и бедные.

В нашем меланхоличном мире невозможно предотвратить разделение людей, живущих в обществе, на два класса — богатых, которые командуют, и бедных, которые подчиняются…Каждый человек имеет право на частное мнение о своем равенстве с другими людьми, но из этого не следует, что повар кардинала должен брать на себя право приказывать своему хозяину готовить обед. Повар, однако, может сказать: «Я такой же человек, как и мой хозяин; я родился, как и он, в слезах, и умру, как и он, в муках… Мы оба выполняем одни и те же животные функции». Если турки овладеют Римом и я тогда стану кардиналом, а мой хозяин — поваром, я возьму его к себе на службу». Эта формулировка совершенно разумна и справедлива, но, ожидая, пока великий турок захватит Рим, повар обязан выполнять свой долг, иначе все человеческое общество будет подорвано.68

Будучи сыном нотариуса и лишь недавно став сеньором, он имел смешанные взгляды на аристократию, предпочитая, очевидно, английский тип.69 Он принимал монархию как естественную форму правления. «Почему почти вся земля управляется монархами?… Честный ответ таков: потому что люди редко бывают достойны управлять собой».70 Он смеялся над божественным правом королей и приводил их и государство к завоеваниям. «Племя для своих грабительских походов выбирает вождя; оно приучает себя подчиняться ему, он приучает себя командовать; я считаю, что это и есть происхождение монархии».71 Естественно ли это? Посмотрите на фермерский двор.

Фермерский двор — самое совершенное представление монархии. Нет короля, сравнимого с петухом. Если он надменно и свирепо марширует посреди своего стада, то не из тщеславия. Если враг наступает, он не довольствуется тем, что отдает приказ своим подданным идти и убивать за него…; он идет сам, ставит за собой войска и сражается до последнего вздоха. Если он побеждает, то сам поет Te Deum…Если правда, что пчелами управляет королева, которой все ее подданные предаются любви, то это еще более совершенное правительство».72

Живя в Берлине, а затем в Женеве, он мог изучать монархию и «демократию» в их живом действии. Как и другие философы, он был предвзят тем, что несколько монархов — Фридрих II, Петр III, Екатерина II — и некоторые министры — Шуазель, Аранда, Тануччи, Помбаль — прислушивались к призывам о реформах или давали пенсии философам. В эпоху, когда русский крестьянин был так примитивен, когда массы повсюду были в основном неграмотны и слишком устали, чтобы думать, предлагать народное правление казалось абсурдным. На самом деле «демократии» в Швейцарии и Голландии были олигархиями. Именно население, которое любило старые мифы и обряды религии, стояло массивной армией на пути интеллектуальной свободы и развития. Только одна сила была достаточно сильна, чтобы противостоять католической церкви во Франции, как она успешно противостояла протестантским церквям в Англии, Голландии и Германии; и это было государство. Только благодаря существующим монархическим правительствам во Франции, Германии и России философы могли надеяться на победу в борьбе с суеверием, фанатизмом, преследованиями и инфантильной теологией. Они не могли рассчитывать на поддержку парлементов, поскольку те соперничали с церковью и превосходили короля в обскурантизме, цензуре и нетерпимости. С другой стороны, подумайте, что сделал Генрих Мореплаватель для Португалии, что Генрих IV для Франции, или Петр Великий для России, или Фридрих Великий для Пруссии. «Почти ничего великого не было сделано в мире, кроме как благодаря гению и твердости одного человека, борющегося с предрассудками толпы».73 Так философы молились о просвещенных королях. «Добродетель на троне, — писал Вольтер в «Меропе», — это самое прекрасное произведение небес».74*

Политика Вольтера отчасти проистекала из подозрения, что многие люди не способны переварить образование, даже если оно им будет предложено. Он говорил о «мыслящей части человеческой расы — то есть о стотысячной части».76 Он опасался умственной незрелости и эмоциональной возбудимости людей в целом. «Quand le populace se mêle de raisonner, tout est perdu» (Когда народ начинает рассуждать, все пропадает).77 И поэтому до глубокой старости он не испытывал особой симпатии к демократии. Когда Казанова спросил его: «Хотели бы вы, чтобы народ обладал суверенитетом?», он ответил: «Боже упаси!»78 А Фредерику: «Когда я умолял вас стать реставратором изящных искусств Греции, моя просьба не заходила так далеко, чтобы просить вас восстановить афинскую демократию. Мне не нравится, когда правит сброд».79 Он согласился с Руссо в том, что «демократия, кажется, подходит только для маленьких стран», но добавил дополнительные ограничения: «только с теми, кто счастливо расположен… чья свобода обеспечивается их положением, и кого в интересах их соседей сохранить».80 Он восхищался голландской и швейцарской республиками, но и там у него были некоторые сомнения.

Если вы вспомните, что голландцы съели на гриле сердце двух братьев де Витт; если вы… вспомните, что республиканец Джон Кальвин… написав, что мы не должны преследовать никого, даже тех, кто отрицает Троицу, заставил испанца, который думал о Троице иначе, чем он, сжечь живьем на зеленых [медленно горящих] кострах; тогда, по правде говоря, вы придете к выводу, что в республиках не больше добродетели, чем в монархиях.81

После всех этих антидемократических заявлений мы видим, что он активно поддерживает женевский средний класс против патрициев (1763), а бесправных уроженцев Женевы — против аристократии и буржуазии (1766); отложим эту историю до ее места.

Действительно, с возрастом Вольтер становился все более радикальным. В 1768 году он выпустил книгу «Человек с сорока кронами» (L'Homme aux quarante écus). В первый год она разошлась десятью тиражами, но была сожжена Парижским парламентом, который отправил печатника на галеры. Такая суровость была вызвана не насмешками, которые история обрушила на физиократов, а ярким изображением крестьян, доведенных до нищеты налогами, и монахов, живущих в праздности и роскоши на участках, обрабатываемых крепостными. В другом памфлете 1768 года под названием L'A, B, C (от которого Вольтер старательно открещивался) он заставил «месье Б» сказать:

Я бы легко приспособился к демократическому правительству… Все, кто владеет владениями на одной территории, имеют одинаковое право поддерживать на ней порядок. Мне нравится, когда свободные люди сами устанавливают законы, по которым они живут. Мне приятно, что мой каменщик, мой плотник, мой кузнец, которые помогли мне построить жилье, мой сосед фермер, мой друг фабрикант, поднимут себя над своим ремеслом и будут знать общественные интересы лучше, чем самый наглый турецкий чиновник. При демократии ни один рабочий, ни один ремесленник не должен опасаться ни притеснений, ни презрения…Быть свободным, иметь только равных — вот истинная, естественная жизнь человека; все остальные способы жизни — недостойные артикуляции, плохие комедии, в которых один человек играет роль хозяина, другой — раба, один — паразита, другой — сводника».82

В 1769 году или вскоре после него (в возрасте семидесяти пяти лет) в новом издании «Философского словаря» Вольтер дал горькое описание правительственных тираний и злоупотреблений во Франции,83 и похвалил Англию в сравнении с ней:

Английская конституция фактически достигла той точки совершенства, когда всем людям возвращаются те естественные права, которых они лишены почти во всех монархиях. Этими правами являются: полная свобода личности и собственности; свобода прессы; право быть судимым во всех уголовных делах независимым жюри; право быть судимым только в соответствии со строгой буквой закона; право каждого человека исповедовать, без всякого вмешательства, ту религию, которую он выбирает, отказываясь от должностей, которые могут занимать только члены установленной церкви. Это… бесценные привилегии…Быть уверенным в том, что, ложась спать, вы встанете с тем же имуществом, с которым ушли на покой; что вас не вырвут из объятий жены и детей глубокой ночью, чтобы бросить в темницу или похоронить в изгнании в пустыне; что… вы будете иметь возможность опубликовать все свои мысли;… эти привилегии принадлежат каждому, кто ступает на английскую землю… Мы не можем не верить, что в государствах, не основанных на таких принципах, произойдут революции».84

Как и многие другие наблюдатели, он предвидел революцию во Франции. 2 апреля 1764 года он написал маркизу де Шовелену:

Повсюду я вижу семена неизбежной революции, свидетелем которой, однако, я не буду иметь удовольствия стать. Французы во всем опаздывают, но в конце концов они приходят. Просвещение так широко распространилось, что оно вырвется наружу при первой же возможности; и тогда произойдет довольно красивый взрыв. Молодым повезло; они увидят великие вещи.

И все же, когда он вспоминал, что живет во Франции по воле короля, которого он обидел, поселившись в Потсдаме; когда он видел, как Помпадур, Шуазель, Малешерб и Тюрго склоняют французское правительство к религиозной терпимости и политическим реформам, и, возможно, потому, что он жаждал разрешения вернуться в Париж, он в целом принимал более патриотичный тон и не одобрял насильственную революцию:

Когда бедняки остро ощущают свою нищету, начинаются войны, как, например, народная партия против сената в Риме, крестьянство в Германии, Англии и Франции. Все эти войны рано или поздно заканчивались подчинением народа, потому что у великих есть деньги, а деньги в государстве управляют всем.85

Поэтому вместо переворота снизу, где за умением разрушать не последует умение восстанавливать, а простые многие вскоре снова окажутся в подчинении у умных немногих, Вольтер предпочел добиваться ненасильственной революции путем передачи просвещения от мыслителей к правителям, министрам и магистратам, купцам и фабрикантам, ремесленникам и крестьянам. «Разум должен сначала утвердиться в умах лидеров; затем он постепенно спускается и в конце концов управляет народом, который не подозревает о его существовании, но который, видя умеренность своих начальников, учится подражать им».86 В конечном счете, считал он, единственное настоящее освобождение — это образование, единственная настоящая свобода — это интеллект. «Чем более просвещенными будут люди, тем более свободными они будут» (Plus les hommes sont éclairés, plus ils seront libres).87 Единственные настоящие революции — это те, которые меняют ум и сердце, а единственные настоящие революционеры — это мудрецы и святые.

IV. РЕФОРМАТОР

Вместо того чтобы агитировать за радикальную политическую революцию, Вольтер работал над умеренными, постепенными реформами в рамках существующей структуры французского общества; и в этом самоотверженном кругу он добился большего, чем любой другой человек его времени.

Его основной призыв был направлен на тщательный пересмотр французского права, которое не пересматривалось с 1670 года. В 1765 году он прочитал на итальянском языке эпохальную «Трактат о преступлениях и наказаниях» миланского юриста Беккариа, который, в свою очередь, был вдохновлен философами. В 1766 году Вольтер опубликовал «Комментарий к книге о преступлениях и наказаниях», откровенно признав лидерство Беккариа; он продолжал нападать на несправедливость и варварство французского права до 1777 года, когда в возрасте восьмидесяти двух лет опубликовал книгу «Приз за справедливость и человечность» (Prix de la justice et de l'humanité).

Прежде всего, он требовал подчинить церковное право гражданскому, ограничить власть духовенства в требовании унизительных покаяний или принуждении к безделью во время многочисленных святых дней; он просил смягчить наказания за святотатство и отменить закон, оскорбляющий тело и конфискующий имущество самоубийц. Он настаивал на том, чтобы отличать грех от преступления, и покончить с представлением о том, что наказание за преступление должно мстить за оскорбленного Бога.

Ни один церковный закон не имеет силы, пока не получит прямой санкции правительства… Все, что касается браков, зависит исключительно от магистратов, а священники должны ограничиваться благословением союза… Предоставление денег в долг под проценты является исключительно предметом гражданского права… Все священнослужители во всех случаях должны находиться под полным контролем правительства, поскольку они являются подданными государства… Ни один священник не должен обладать властью лишать гражданина даже самых незначительных привилегий под предлогом того, что этот гражданин грешник… Магистраты, земледельцы и священники должны одинаково участвовать в расходах государства».88

Он сравнивал французское законодательство с городом Парижем — продуктом разрозненного строительства, случайностей и обстоятельств, хаосом противоречий; путешественник во Франции, говорил Вольтер, менял свои законы почти так же часто, как менял почтовых лошадей.89 Все законы различных провинций должны быть унифицированы и приведены к общей гармонии. Каждый закон должен быть ясным, четким и, насколько это возможно, не допускать юридического сутяжничества. Все граждане должны быть равны перед законом. Смертная казнь должна быть отменена как варварская и расточительная. Безусловно, варварство — наказывать смертью за подлог, кражу, контрабанду или поджог. Если кража будет караться смертью, у вора не будет причин избегать убийства; поэтому в Италии многие ограбления на дорогах сопровождаются убийствами. «Если вы повесите на публичной виселице [как это произошло в Лионе в 1772 году] девушку-служанку, укравшую у своей хозяйки дюжину салфеток, она не сможет добавить дюжину детей к числу ваших граждан… Между дюжиной салфеток и человеческой жизнью нет никакой пропорции».90 Конфискация имущества человека, приговоренного к смерти, — это откровенный грабеж невиновного со стороны государства. Если Вольтер иногда рассуждал с чисто утилитарной точки зрения, то это потому, что он знал, что такие аргументы перевесят для большинства законодателей любые гуманитарные призывы.

Но в вопросе о судебных пытках его гуманность проявилась с особой силой. По французским законам судьям разрешалось применять пытки для получения признаний до суда, если подозрительные улики указывали на виновность. Вольтер пытался пристыдить Францию, ссылаясь на указ Екатерины II об отмене пыток в якобы варварской России. «Французы, которые, не знаю почему, считаются очень гуманным народом, удивлены тем, что англичане, которые имели бесчеловечность отнять у нас всю Канаду, отказались от удовольствия применять пытки».91

Некоторые судьи, по его мнению, были задирами, которые действовали как прокуроры, а не как судьи, видимо, полагая, что обвиняемый виновен, пока не доказана его невиновность. Он протестовал против содержания обвиняемых в нечистых тюрьмах, иногда в цепях и в течение нескольких месяцев, прежде чем они предстанут перед судом. Он отмечал, что человеку, обвиненному в крупном преступлении, запрещалось общаться с кем бы то ни было, даже с адвокатом. Он снова и снова приводил примеры обращения с Каласом и Сирвенами, иллюстрирующие поспешное осуждение невинных людей. Он утверждал, что показания всего двух человек, пусть даже очевидцев, больше не должны считаться достаточными для осуждения человека за убийство; он приводил случаи ложного свидетельства и призывал отменить смертную казнь хотя бы для того, чтобы предотвратить казнь одного невинного в тысяче случаев. Смертные приговоры во Франции могли выноситься большинством в два голоса среди судей; Жан Калас был приговорен к смертной казни голосованием восемь против пяти. Вольтер требовал, чтобы для вынесения смертного приговора требовалось подавляющее большинство, а лучше единогласие. «Какой абсурдный ужас — играть жизнью и смертью гражданина в игре шесть к четырем, или пять к трем, или четыре к двум, или три к одному!»92

В целом реформы, предложенные Вольтером, были компромиссом между его наследием в среднем классе, его ненавистью к церкви, его опытом и инвестициями как бизнесмена и землевладельца и его искренними чувствами как гуманиста. Его требования были умеренными, но во многих случаях действенными. Он выступал за свободу прессы, и перед его смертью она была значительно расширена — хотя бы за счет подмигивания правительства. Он требовал прекратить религиозные преследования, и в 1787 году они были практически прекращены во Франции. Он предложил разрешить протестантам строить церкви, передавать или наследовать имущество и пользоваться полной защитой законов; это было сделано до революции. Он потребовал узаконить браки между лицами разных религий; они были узаконены. Он осуждал продажу должностей, налоги на предметы первой необходимости, ограничения на внутреннюю торговлю, сохранение крепостного права и мортиры; он советовал государству вернуть Церкви управление завещаниями и воспитание молодежи; и во всех этих вопросах его голос влиял на события. Он возглавил кампанию за исключение зрителей со сцены Театра Франсе; это было сделано в 1759 году. Он рекомендовал, чтобы налоги ложились на все классы и пропорционально их богатству; это должно было дождаться революции. Он хотел пересмотреть французское законодательство; это было сделано в Кодексе Наполеона (1807); самое значительное достижение воина-государственника, определявшего правовую структуру Франции вплоть до нашего времени, стало возможным благодаря юристам и философам.

V. САМ ВОЛЬТЕР

Как подвести итог его жизни, этого самого удивительного человека восемнадцатого века? Нам больше не нужно говорить о его уме — он раскрылся на ста страницах этих томов. Никто никогда не бросал ему вызов в быстроте и ясности мысли, в остроте и изобилии остроумия. Он определял остроумие с нежной осторожностью:

То, что называют остроумием, — это иногда поразительное сравнение, иногда тонкая аллюзия; это может быть игра слов — вы используете слово в одном смысле, зная, что ваш собеседник [сначала] поймет его в другом. Или это хитрый способ привести в сопоставление идеи, которые обычно не рассматриваются в ассоциации….. Это искусство находить связь между двумя несхожими идеями или разницу между двумя похожими идеями. Это искусство сказать половину того, что вы имеете в виду, а остальное оставить на усмотрение воображения. И я бы рассказал вам о нем гораздо больше, если бы сам им владел.93

Ни у кого не было больше, и, возможно, как мы уже говорили, у него было слишком много. Его чувство юмора иногда выходило из-под контроля; слишком часто оно было грубым, а иногда доходило до шутовства.

Быстрота восприятия, соотнесения и сравнения не оставляла ему времени на последовательность, а стремительная череда идей не всегда позволяла проникнуть в тему до ее человеческих глубин. Возможно, он слишком легко относился к массам как к «canaille»; мы не могли ожидать, что он предвидит время, когда всеобщее образование станет необходимым для технологически прогрессивной экономики. Он не терпел ни геологических теорий Бюффона, ни биологических спекуляций Дидро. Он осознавал свои пределы и имел свои моменты скромности. «Ты думаешь, что я достаточно ясно выражаю свои мысли, — говорил он другу, — я как маленький ручеек — он прозрачен, потому что не глубок».94 В 1766 году он писал Дакену:

С двенадцати лет я прозревал огромное количество вещей, к которым у меня нет таланта. Я знаю, что мои органы не устроены так, чтобы далеко продвинуться в математике. Я показал, что у меня нет склонности к музыке. Положитесь на уважение старого философа, который имеет глупость… считать себя очень хорошим фермером, но не имеет глупости считать, что у него есть все таланты».95

Было бы несправедливо требовать от человека, занимавшегося столькими вопросами, чтобы он исчерпал все имеющиеся данные по каждой теме, прежде чем бросить их на острие своего пера. Он был не только ученым; он был воином, человеком письма, который превратил письмо в форму действия, в оружие преобразования. Однако из его библиотеки, состоящей из 6210 томов, и маргинальных комментариев к ним видно, что он усердно и кропотливо изучал удивительное разнообразие предметов, и что в политике, истории, философии, теологии и библейской критике он был очень ученым человеком. Диапазон его любознательности и интересов был огромен, как и богатство его идей и ретентивность его памяти. Он не принимал на веру ни одной традиции, но все исследовал сам. Он обладал должным скептицизмом, который без колебаний противопоставлял здравый смысл как абсурдам науки, так и легендам народной веры. Один беспристрастный ученый назвал его «мыслителем, который собрал больше точной информации о мире во всех его аспектах, чем любой человек со времен Аристотеля».96 Никогда еще один ум не переносил в литературу и действие столь обширную массу материалов из столь разных областей.

Мы должны представить его как странную смесь эмоциональной нестабильности с умственным видением и силой. Его нервы постоянно заставляли его быть в напряжении. Он не мог усидеть на месте, только когда был поглощен литературным сочинением. Когда дама с одной ягодицей спросила его: «Что хуже — быть сто раз изнасилованным негритянскими пиратами, получить удар в живот… быть разрезанным на куски, грести на галерах… или сидеть и ничего не делать?» Кандид задумчиво ответил: «Это большой вопрос».97 У Вольтера были дни счастья, но он редко знал душевный и телесный покой. Он должен был быть занят, активен, покупать, продавать, сажать, писать, действовать, декламировать. Он боялся скуки хуже смерти, а в минуты скуки называл жизнь «либо эннуией, либо взбитыми сливками».98

Мы могли бы нарисовать уродливую картину, если бы описали его внешность, не отметив его глаза, или перечислили его недостатки и глупости, не отметив его достоинств и обаяния. Он был буржуазным джентльменом, считавшим, что имеет такое же право на титул, как и его нерадивые должники. По изяществу манер и речи он мог соперничать с самым знатным сеньором, но умел торговаться из-за мелких сумм и обрушил на премьер-министра де Бросса яростные ракеты из-за четырнадцати вязанок дров, которые тот настаивал принять в дар, а не продать. Он любил деньги как корень своей безопасности. Мадам Дени без обиняков обвинила его в скупости: «Любовь к деньгам мучает вас… В душе вы самый низкий из людей. Я буду скрывать пороки вашего сердца так же хорошо, как и паниковать»;99 Но когда она писала это (1754), она экстравагантно жила в Париже на средства, которые серьезно истощали его кошелек; и все оставшиеся годы своей жизни с ним она жила в Ферни.

Как до, так и после того, как он стал миллионером, он обхаживал социально или политически влиятельных людей с лестью, которая иногда была близка к подхалимству. В «Эпитре к кардиналу Дюбуа» он назвал этот сосуд пороков более великим человеком, чем кардинал Ришелье.100 Когда он добивался приема во Французскую академию и нуждался в церковной поддержке, он заверил влиятельного пьера де Ла Тура, что желает жить и умереть в Святой католической церкви.101 Его печатная ложь могла бы составить книгу; многие из них не были напечатаны, некоторые были непечатаемыми. Он считал эту процедуру оправданной на войне; по его мнению, Семилетняя война была всего лишь спортом королей по сравнению с его тридцатилетней войной против Церкви; и правительство, которое может посадить в тюрьму человека за то, что он говорит правду, не может справедливо жаловаться, если он лжет. 19 сентября 1764 года, в самый разгар войны, он написал д'Алемберу: «Как только возникнет малейшая опасность, будьте добры уведомить меня, чтобы я мог отречься от своих сочинений в публичной прессе с привычной откровенностью и невинностью». Он отрекся почти от всех своих произведений, кроме «Анриады» и поэмы о битве при Фонтенуа. «Нужно смело показывать правду потомкам, а современникам — с осторожностью. Очень трудно совместить эти две обязанности».102

Само собой разумеется, что он был тщеславен: тщеславие — стимул развития и секрет авторства. Обычно Вольтер держал свое тщеславие под контролем; он часто пересматривал свои сочинения в соответствии с предложениями и критикой, высказанными в хорошем духе. Он щедро хвалил авторов, которые не соперничали с ним — Мармонтеля, Лахарпа, Бомарше. Но он мог по-детски ревновать к конкурентам, как в его лукаво-критической «Элоге Кребийона»; Дидро считал, что у него «обида на каждый пьедестал».103 Его ревность привела его к язвительным оскорблениям Руссо: он называл его «мальчиком часовщика», «Иудой, предавшим философию», «бешеным псом, который всех кусает», «безумцем, родившимся от случайного спаривания собаки Диогена с собакой Эрасистрата».104 Он считал, что первая половина «Жюли, или Новой Элоизы» была написана в борделе, а вторая — в сумасшедшем доме. Он предсказал, что «Эмиль» будет забыт через месяц.105 Он чувствовал, что Руссо отвернулся от той французской цивилизации, которая, при всех ее грехах и преступлениях, была дорога Вольтеру как вино истории.

Будучи нервами и костями с небольшим количеством плоти, Вольтер был еще более чувствительным, чем Руссо. И как мы должны чувствовать наши боли острее, чем наши удовольствия, так и он принимал похвалу в штыки, но был «доведен до отчаяния» неблагоприятной критикой.106 Он редко был достаточно мудр, чтобы сдерживать свое перо; он отвечал каждому оппоненту, каким бы незначительным он ни был. Хьюм описывал его как человека, «который никогда не прощает [?] и никогда не считает врага ниже своего достоинства».107 С такими упорными противниками, как Десфонтен и Фрерон, он боролся без ограничений и перемирий; он использовал все приемы сатиры, насмешки и язвительности, даже хитроумное искажение истины.108 Его ярость шокировала старых друзей и нажила новых врагов. «Я умею ненавидеть, — говорил он, — потому что умею любить».109 «По моим звездам [я] немного склонен к злобе»;110 Поэтому он с успехом подвигнул всех своих соратников на то, чтобы разгромить кандидатуру де Бросса в Академии (1770). Он подвел итог, используя смесь д'Артаньяна и Рабле:

Что касается моего ничтожества, то я до последнего момента веду войну с янсенистами, молинистами, фреронцами, помпиньянами справа и слева, с проповедниками и Жан-Жаком Руссо. Я получаю сто ударов и отдаю двести, и я смеюсь…Да будет славен Бог! Я смотрю на весь мир как на фарс, который иногда становится трагедией. Все одинаково в конце дня, и все одинаково в конце дней».111

В своем антисемитизме он обратил на целый народ негодование, вызванное его встречами с несколькими людьми. С точки зрения этих воспоминаний Вольтер интерпретировал историю евреев, скрупулезно отмечая их недостатки и редко давая им повод для сомнений. Он не мог простить евреям того, что они породили христианство. «Когда я вижу, как христиане проклинают евреев, мне кажется, что я вижу, как дети бьют своих отцов».112 В Ветхом Завете он не видел ничего, кроме записей об убийствах, разврате и массовых убийствах. Книга Притчей казалась ему «собранием тривиальных, подлых, бессвязных изречений, без вкуса, без отбора и без замысла», а Песнь Песней — «неумелой рапсодией».113 Однако он хвалил иудеев за их древнее неверие в бессмертие, за воздержание от прозелитизма и за относительную терпимость; саддукеи отрицали существование ангелов, но не подвергались преследованиям за ересь.

Перевешивали ли его достоинства пороки? Да, и даже если не ставить на чашу весов его интеллектуальные и моральные качества. Против его скупости мы должны поставить его щедрость, против его любви к деньгам — его радостное принятие потерь и готовность поделиться своими приобретениями. Послушайте Коллини, который, будучи его секретарем в течение многих лет, должен был знать его недостатки:

Нет ничего более беспочвенного, чем обвинения в скупости, выдвинутые против него… Скупости никогда не было места в его доме. Я никогда не знал человека, которого его домочадцы могли бы легче ограбить. Он был скуп только на свое время…В отношении денег он придерживался тех же принципов, что и в отношении времени: нужно, говорил он, экономить, чтобы быть либеральным».114

Из его писем можно узнать о многих подарках, которые он раздавал, обычно не называя своего имени, и не только друзьям и знакомым, но даже людям, которых он никогда не видел.115 Он позволял книготорговцам оставлять себе прибыль от его книг. Мы видели, как он помогал мадемуазель Корнель; мы увидим, как он помогал мадемуазель Варикур. Мы видели, как он помогал Вовенаргу и Мармонтелю; то же самое он сделал с Лахарпом, который потерпел неудачу как драматург, прежде чем превратился в самого влиятельного критика Франции; Вольтер попросил, чтобы половина его собственной правительственной пенсии в две тысячи франков была отдана Лахарпу, не сообщая ему, кто является дарителем.116 «Всем известно, — писал Мармонтель, — с какой добротой он принимал всех молодых людей, проявлявших хоть какой-то поэтический талант».117

Если Вольтер, сознавая свой малый рост, не обладал особой физической храбростью (позволив выпороть себя капитану Борегару в 1722 году118), то он обладал поразительной моральной смелостью (нападая на самый могущественный институт в истории, Римскую католическую церковь). Если в спорах он был ожесточен, то быстро прощал оппонентов, искавших примирения; «его ярость исчезала с первым же обращением».119 Он осыпал лаской всех, кто просил его об этом, и был предан своим друзьям. Когда после двадцати четырех лет совместной жизни он расстался с Ваньером, «он плакал как ребенок».120 Что касается его сексуальной морали, то она была выше уровня его отношений с мадам дю Шатле и ниже уровня отношений с его племянницей. Он был терпим к сексуальным нарушениям, но в ярости восставал против несправедливости, фанатизма, преследований, лицемерия и жестокости уголовного закона. Он определял нравственность как «делание добра человечеству»; в остальном он смеялся над запретами и наслаждался вином, женщинами и песнями в философской умеренности. В небольшом рассказе под названием «Бабабек» он с характерной резкостью осуждает аскетизм. Омни спрашивает брамина, есть ли шанс, что он в конце концов достигнет девятнадцатого неба.

«Это зависит, — ответил брамин, — от того, какой образ жизни вы ведете».

«Я стараюсь быть хорошим гражданином, хорошим мужем, хорошим отцом, хорошим другом. Я иногда даю деньги в долг без процентов богатым; я даю бедным; я сохраняю мир среди своих соседей».

«Но, — спросил брамин, — не втыкаешь ли ты иногда себе в спину гвозди?»

«Никогда, преподобный отец».

«Мне жаль, — ответил брамин, — но ты, конечно, никогда не достигнешь девятнадцатого неба».121

Венцом и искупительной добродетелью Вольтера была его человечность. Своими кампаниями в защиту Каласа и Сирвена он всколыхнул совесть Европы. Он осуждал войну как «великую иллюзию»: «Нация-победительница никогда не наживается на трофеях побежденных; она платит за все; она страдает столько же, когда ее армии добиваются успеха, сколько и когда они терпят поражение»;122 Кто бы ни победил, человечество проиграет. Он обратился к людям с разными потребностями и состояниями с просьбой помнить, что они братья; и эта просьба была с благодарностью услышана в глубинах Африки.123 Он также не был подвержен обвинению Руссо в том, что те, кто проповедует любовь к человечеству, распространяют свою любовь так широко, что у них мало что остается для ближнего; все, кто знал его, помнили его доброту и вежливость по отношению к самым низким людям, окружавшим его. Он уважал любое эго, зная его чувствительность, исходя из знания своего собственного.124 Его гостеприимство выдержало чрезмерное обращение к нему. «Как я была тронута, — писала мадам де Граффиньи, — обнаружив, что вы всегда так же прекрасно добры, как и велики, и видя, как вы делаете вокруг себя добро, которое вы хотели бы сделать всему человечеству».125 Он мог быть вспыльчивым и выходить из себя, но «вы и представить себе не можете, — писал другой посетитель, — насколько этот человек любвеобилен в душе».126

По мере того как слава о его помощи гонимым распространялась по Европе, а по Франции распространялись сообщения о его частных благотворительных акциях и благодеяниях, в общественном сознании формировался новый образ Вольтера. Он больше не был антихристом, не был воином против веры, любимой бедняками; он был спасителем Каласа, добрым сеньором Ферни, защитником сотни жертв нетерпимых верований и несправедливых законов. Женевские священнослужители выражали сомнение, что на Страшном суде их вера уравновесит дела этого нечестивца.127 Образованные мужчины и женщины прощали его нечестивость, его ссоры, его тщеславие, даже его злобу; они видели, как из враждебности он перерос в благожелательность; и теперь они думали о нем как о почтенном патриархе французской литературы, славе Франции перед грамотным миром. Это был человек, которого даже население прославляло, когда он приезжал в Париж умирать.

ГЛАВА VI. Руссо-романтик 1756–62

I. В СКИТУ: 1756–57 ГГ

9 апреля 1756 года Руссо переехал в коттедж госпожи д'Эпинэ вместе со своей гражданской женой Терезой Левассер и ее матерью. Некоторое время он был счастлив, ему нравились песни и щебетание птиц, шелест и аромат деревьев, покой одиноких прогулок по лесу. На прогулки он брал с собой карандаш и блокнот, чтобы ловить идеи в их полете.

Но он не был создан для мира. Его чувствительность удваивала каждую неприятность и придумывала новые. Тереза была верной хозяйкой, но она не могла быть спутницей его ума. «Человек, который думает, — писал он в «Эмиле», — не должен вступать в союз с женой, которая не может разделить его мысли».1 Бедной Терезе было мало пользы от идей и письменных слов. Она отдавала ему свое тело и душу; она терпела его истерики и, вероятно, отвечала добром на добро; она позволила ему обойти грань адюльтера с мадам д'Удето и сама, насколько нам известно, была покорно верна, за исключением эпизода, за который поручился только Босуэлл. Но как могла эта простая женщина ответить на размах и дикое разнообразие ума, которому предстояло потрясти полконтинента? Послушайте объяснение самого Руссо:

Что подумает читатель, когда я скажу ему… что с первого момента, когда я увидел ее, и до того момента, когда я пишу, я никогда не испытывал к ней ни малейшей любви, что я никогда не желал обладать ею… и что физические желания, которые удовлетворялись с помощью ее лица, были для меня исключительно половыми, и ни в коем случае не исходили от личности?…Первое из моих желаний, самое большое, самое сильное и самое ненасытное, было всецело в моем сердце: желание интимной [духовной] связи, настолько интимной, насколько это вообще возможно. Эта единственная потребность была такова, что самого тесного телесного союза было недостаточно; потребовались бы две души».2

Тереза могла бы предъявить встречные претензии, ведь Руссо к тому времени перестал выполнять свои супружеские обязанности. В 1754 году он заявил женевскому врачу: «В течение долгого времени я подвергался грубейшим страданиям из-за неизлечимой болезни задержки мочи, вызванной закупоркой уретры, которая закупоривает канал до такой степени, что даже катетеры знаменитого доктора Дарана не могут быть введены туда».3 Он утверждал, что прекратил все сексуальные отношения с Терезой после 1755 года.4 «До этого времени, — добавил он, — я был добр; с этого момента я стал добродетельным или, по крайней мере, увлечен добродетелью».

Присутствие тещи делало треугольник болезненно острым. Он содержал ее и свою жену, как мог, на доходы от копирования музыки и продажи своих сочинений. Однако у мадам Левассер были и другие дочери, которым требовались порции на замужество, и они всегда были в нужде. Гримм, Дидро и д'Ольбах составили для этих двух женщин аннуитет в четыреста ливров, обязавшись скрыть это от Руссо, чтобы не задеть его гордость. Мать (по словам Руссо5) оставляла большую часть денег себе и другим дочерям и делала долги на имя Терезы. Тереза выплачивала эти долги и долго скрывала аннуитет; наконец Руссо узнал об этом и разразился гневом на друзей за то, что они так унизили его. Они подпитывали его гнев, убеждая переехать из Эрмитажа до наступления зимы; коттедж (утверждали они) не был приспособлен для холодов, и даже если бы его жена смогла вынести это, выжила бы мать? Дидро в своей пьесе Le Fils naturel,6 писал: «Хороший человек живет в обществе, а плохой — в одиночестве». Руссо отнес это к себе; началась долгая ссора, в которой примирения были лишь перемириями. Руссо чувствовал, что Гримм и Дидро, завидуя покою, который он обрел в лесу, пытаются заманить его обратно в развращенный город. В письме к своей благодетельнице, госпоже д'Эпинэ (в то время жившей в Париже), он откровенно и проницательно раскрыл свой характер:

Я хочу, чтобы мои друзья были моими друзьями, а не хозяевами; чтобы они советовали мне, но не пытались управлять мной; чтобы они имели все права на мое сердце, но не имели права на мою свободу. Я считаю необычным то, как люди вмешиваются, прикрываясь дружбой, в мои дела, не сообщая мне о своих…Их нетерпение оказать мне тысячу услуг утомляет меня; в этом есть оттенок покровительства, который меня утомляет; кроме того, любой другой мог бы сделать столько же.

Будучи затворником, я более чувствителен, чем другие люди. Предположим, я ссорюсь с тем, кто живет среди толпы; он задумается об этом на мгновение, а затем сто и одна отвлекающая мысль заставит его забыть об этом до конца дня. Но ничто не отвлекает меня от этих мыслей. Не спя, я думаю о ней всю ночь напролет; гуляя в одиночестве, я думаю о ней от восхода до заката. Мое сердце не имеет ни минуты передышки, и недоброжелательность друга заставит меня за один день пережить годы горя. Как инвалид, я имею право на снисхождение, причитающееся от ближних к маленьким слабостям и нравам больного человека. Я беден, и моя бедность (или мне так кажется) дает мне право на некоторое внимание…

Так что не удивляйтесь, если я буду ненавидеть Париж все больше и больше. Для меня в Париже нет ничего, кроме твоих писем. Никогда больше меня там не увидят. Если вы хотите высказать свое мнение по этому вопросу, и так энергично, как вам нравится, вы имеете на это право. Они будут приняты к сведению и окажутся бесполезными.7

Она энергично ответила ему: «О, оставьте эти мелочные жалобы для пустоголовых и пустоголовых!»8 Тем временем она часто осведомлялась о его здоровье и комфорте, делала для него покупки и посылала небольшие подарки.

Однажды в сильный мороз, открыв пакет с несколькими вещами, которые я попросил ее купить для меня, я обнаружил маленький нижний панталон из английской фланели, который, как она сказала, она носила, и пожелал, чтобы я сделал из него нижнее пальто под талию. Эта более чем дружеская забота показалась мне такой нежной — как будто она разделась, чтобы одеть меня, — что в порыве чувств я несколько раз поцеловал и записку, и подъюбник, проливая при этом слезы. Тереза сочла меня сумасшедшим.9

В первый год пребывания в Эрмитаже он составил «Музыкальный словарь» и перевел на свой язык двадцать три тома аббата де Сен-Пьера о войне и мире, образовании и политических реформах. Летом 1756 года он получил от автора копию поэмы Вольтера, посвященной землетрясению, которое убило пятнадцать тысяч человек и ранило еще пятнадцать тысяч в Лиссабоне в День всех святых, 1 ноября 1755 года. Вольтер, как и полмира, недоумевал, почему предположительно благодетельное Провидение выбрало для этой беспорядочной бойни столицу страны, полностью принадлежащей католикам, и час — 9:40 утра, когда все благочестивые люди совершали церковный обряд. В настроении полнейшего пессимизма Вольтер рисовал картину жизни и природы как бессердечно нейтральную между злом и добром. Отрывок из «Исповеди» дает нам представление о реакции Руссо на эту мощную поэму.

Пораженный тем, что этот бедняга, пресыщенный (если можно так выразиться) благополучием и почестями, горько восклицает о несчастьях этой жизни и считает, что все вокруг не так, я придумал безумный проект — заставить его обратить внимание на себя и доказать ему, что все правильно. Вольтер, хотя и казался верующим в Бога, на самом деле никогда не верил ни во что, кроме дьявола, поскольку его мнимое божество — это злобное существо, которое, по его словам, не имеет никакого удовольствия, кроме зла. Вопиющая нелепость этой доктрины особенно отвратительна на примере человека, наслаждающегося величайшим благополучием, который, находясь на лоне счастья, пытается страшным и жестоким изображением всех бедствий, от которых он избавлен, довести своих собратьев до отчаяния. Я, имевший большее право, чем он, исчислять и взвешивать все беды человеческой жизни, беспристрастно рассмотрел их и доказал ему, что из всех возможных бедствий нет ни одного, которое можно было бы приписать Провидению и которое не имело бы своим источником скорее злоупотребление человеком своими способностями, чем природу.10

Итак, 18 августа 1756 года Руссо отправил Вольтеру двадцатипятистраничное «Письмо о провидении». Оно начиналось с красивой благодарности:

Ваши последние стихи, месье, пришли ко мне в моем одиночестве; и хотя все мои друзья знают, с какой любовью я отношусь к вашим сочинениям, я не знаю, кто мог бы прислать мне эту книгу, если только не вы сами. Я нашел в ней и удовольствие, и наставление, и узнал руку мастера;…я обязан сразу же поблагодарить вас за этот том и за вашу работу».11

Он призывал Вольтера не винить Провидение в несчастьях человечества. Большинство бед происходит по нашей собственной глупости, греху или преступлению.

Заметьте, что природа не собрала двадцать тысяч домов в шесть или семь этажей, и если бы жители этого огромного города были более равномерно рассеяны и более легко размещены, ущерб был бы гораздо меньше, возможно, он был бы нулевым. Все бы разбежались при первом толчке, и мы бы увидели их на следующий день в двадцати лигах от нас, таких же спокойных, как будто ничего не произошло».12

Вольтер писал, что мало кто захочет возродиться в тех же условиях; Руссо ответил, что это верно только для богатых людей, пресыщенных удовольствиями, пресыщенных жизнью и лишенных веры; или для литераторов, ведущих сидячий образ жизни, нездоровых, рефлексирующих и недовольных; это не верно для простых людей, таких как французский средний класс или швейцарские сельские жители. Только злоупотребление жизнью превращает ее в проблему для нас.13 Более того, зло части может быть благом для целого; смерть отдельного человека делает возможным возрождение вида. Провидение универсально, а не партикулярно: оно следит за целым, но оставляет конкретные события на усмотрение вторичных причин и естественных законов.14 Ранняя смерть, подобная той, что постигла лиссабонских детей, может быть благом; в любом случае неважно, есть ли Бог, поскольку Он воздаст всем за незаслуженные страдания.15 А вопрос о существовании Бога не поддается разумному решению. Мы можем выбирать между верой и неверием, но зачем отвергать вдохновляющую и утешительную веру? Что касается его самого, то «я слишком много страдал в этой жизни, чтобы не надеяться на другую. Все тонкости метафизики не заставят меня ни на минуту усомниться в благодетельном Провидении и бессмертии души. Я чувствую это, я верю в это, я желаю этого;… я буду защищать эти убеждения до последнего вздоха».16

Письмо закончилось дружелюбно: Руссо выразил свое согласие с Вольтером в вопросах религиозной терпимости и заверил его: «Я предпочел бы быть христианином по вашей моде, а не по моде Сорбонны».17 Он умолял Вольтера сочинить, со всей силой и очарованием его стихов, «катехизис для гражданина», в котором был бы заложен кодекс морали, чтобы вести людей через смятение века. Вольтер написал вежливое признание и пригласил Руссо быть его гостем в Les Délices.18 Он не сделал официальной попытки опровергнуть аргументы Руссо, но ответил на них косвенно в «Кандиде» (1759).

II. В ЛЮБВИ

Зима 1756–57 годов была для Руссо насыщенной событиями. В эти месяцы он начал писать самый знаменитый роман восемнадцатого века: Julie, ou La Nouvelle Héloïse. Сначала он задумал его как исследование дружбы и любви: кузины Жюли и Клер любят Сен-Пре, но когда он соблазняет Жюли, Клер остается верной подругой для обеих. Стыдясь писать только роман, Руссо предложил поднять сюжет до уровня философии, заставив Жюли стать религиозной и жить в образцовой моногамии с Вольмаром, джентльменом-агностиком, поддавшимся влиянию Вольтера и Дидро. Согласно «Исповеди» Руссо:

Буря, вызванная «Энциклопедией»… была в это время в самом разгаре. Две партии, возбужденные друг против друга до последней степени ярости, вскоре стали походить на разъяренных волков… а не на христиан и философов, имевших взаимное желание просветить и убедить друг друга и наставить своих собратьев на путь истины…Будучи по природе своей врагом всякого духа партийности, я свободно говорил каждому из них суровые истины, но они не слушали. Я придумал другое средство, которое в моей простоте казалось восхитительным: оно заключалось в том, чтобы ослабить их взаимную ненависть, уничтожив их предрассудки, и показать каждой стороне добродетели и заслуги, которые в другой заслуживают общественного почитания и уважения. Этот проект… имел успех, которого следовало ожидать: он привлек и объединил противоборствующие стороны не иначе как для того, чтобы сокрушить автора…Удовлетворенный… своим планом, я вернулся к ситуациям в деталях…и в результате получились I и II части «Элоизы».19

Каждый вечер, сидя у камина, он читал несколько страниц Терезе и мадам Левассер. Воодушевленный слезами Терезы, он передал рукопись мадам д'Эпинэ, когда она вернулась в свой замок Ла Шевретт, расположенный в миле от Эрмитажа. В своих мемуарах она вспоминает: «По прибытии сюда… мы нашли Руссо, ожидавшего нас. Он был спокоен и находился в самом лучшем расположении духа. Он принес мне часть романа, который он начал писать…Вчера он вернулся в Эрмитаж, чтобы продолжить эту работу, которая, по его словам, составляет счастье всей его жизни».20 Вскоре после этого она написала Гримму:

После ужина мы читали рукопись Руссо. Не знаю, плохо ли я настроен, но я не удовлетворен ею. Она замечательно написана, но слишком замысловата, кажется нереальной и лишенной теплоты. Персонажи не говорят ни слова из того, что должны были бы сказать; всегда говорит автор. Я не знаю, как выпутаться из этого. Мне не хотелось бы обманывать Руссо, и я не могу решиться огорчить его».21

Каким-то образом в ту зиму Руссо наполнил Жюли теплом. Было ли это потому, что в его жизнь вошел живой роман? Около 30 января 1757 года его посетила дама, с которой он познакомился в Париже как с невесткой госпожи д'Эпинэ. Элизабет-Софи де Беллегард вышла замуж за графа д'У-дето, оставила его и вот уже несколько лет была любовницей маркиза де Сен-Ламбера — некогда соперника Вольтера в борьбе за госпожу дю Шатле. И ее муж, и ее любовник были отправлены на войну. Летом 1756 года графиня арендовала замок Эобонн, расположенный в двух с половиной милях от Эрмитажа. Сен-Ламбер написал ей, что Руссо находится в нескольких минутах езды от нее, и предложил ей смягчить свое одиночество посещением знаменитого автора, поставившего всю цивилизацию в оборонительное положение. Она отправилась в карете; когда та застряла в трясине, она продолжила путь пешком и прибыла в туфлях и платье, испачканных грязью. «Она заставила все вокруг звучать от смеха, к которому я от души присоединился».22 Тереза дала ей сменить одежду, и маркиза осталась для «деревенского общения». Ей было двадцать семь, Руссо — сорок пять. Она не отличалась особой красотой лица или фигуры, но ее доброта, добрый нрав и веселый дух скрашивали его мрачную жизнь. На следующий день после обеда она прислала ему красивое письмо, обращаясь к нему по титулу, который он взял после репатриации в Женеву:

Мой дорогой гражданин, я возвращаю вам одежду, которую вы любезно одолжили мне. Уезжая, я нашел гораздо лучшую дорогу, и я должен сказать вам о своей радости по этому поводу, потому что это делает гораздо более возможным увидеть вас снова. Мне жаль, что я так мало вас видел….. Я бы меньше сожалел, если бы был более свободен и всегда был уверен, что не помешаю вам. Прощайте, мой дорогой гражданин, и прошу вас поблагодарить мадемуазель Левассер за всю ту доброту, которую она мне оказала.23

Через несколько дней Сен-Ламбер вернулся с фронта. В апреле он был отозван на службу, и вскоре после этого энергичная графиня прискакала в Эрмитаж верхом на лошади, одетая как мужчина. Руссо был шокирован этим нарядом, но вскоре понял, что в нем скрывается очаровательная женщина. Оставив Терезу заниматься домашними делами, он и его гостья вышли в лес, и мадам д'Удето призналась ему в страстной любви к Сен-Ламберу. В мае он нанес ей ответный визит, отправившись в Эбонн в то время, когда, как она сказала ему, она будет «совершенно одна». «Во время моих частых поездок в Обонну, — говорит он, — я иногда ночевал там….. Я видел ее почти каждый день в течение трех месяцев….. Я видел мою Жюли в мадам д'Юдето, и вскоре я уже не видел ничего, кроме мадам д'Юдето [в Жюли], но со всеми теми совершенствами, которыми я украшал кумира моего сердца».24

На какое-то время он настолько отдался «моему бреду», что перестал работать над романом; вместо этого он писал любовные письма, которые она должна была найти в нишах деревьев Эобонны. Он сообщал ей, что влюблен, но не говорил, в кого именно; она, конечно, знала. Она упрекала его, утверждала, что душой и телом принадлежит Сен-Ламберу, но позволяла ему продолжать визиты и пылкие ухаживания; в конце концов, женщина существует только тогда, когда ее любят, и вдвойне, когда любят двое. «Она не отказывала мне ни в чем, что могла бы дать самая нежная дружба; но она не дала мне ничего, что сделало бы ее неверной». Он рассказывает об их «долгих и частых беседах… в течение четырех месяцев, которые мы провели вместе, в близости, почти не имеющей примера между двумя друзьями разного пола, сдерживающими себя в рамках, которые мы никогда не превышали».25 В его рассказе об этой связи мы видим романтическое движение в полном разгаре: ничто в его романе не могло соперничать с этими экстазами:

Мы оба были опьянены страстью — она к своему любовнику, я к ней; наши вздохи и восхитительные слезы смешивались вместе…В этом восхитительном опьянении она ни на минуту не забывала о себе, и я торжественно заявляю, что если когда-либо, ведомый своими чувствами, я пытался сделать ее неверной, то никогда не желал добиться успеха… Долг самоотречения возвысил мой разум. Я мог бы совершить преступление; оно сто раз совершалось в моем сердце; но обесчестить мою Софи! Ах, разве такое возможно? Нет! Я сто раз говорил ей, что это не так. Я любил ее слишком хорошо, чтобы обладать ею…Таково было единственное наслаждение человека с самой горючей конституцией, но в то же время, пожалуй, одного из самых робких смертных, которых когда-либо создавала природа».26

Мадам д'Эпинэ заметила, что ее «медведь» теперь редко заходит к ней, а вскоре она узнала о его поездках к невестке. Она была уязвлена. «Тяжело, в конце концов, — писала она Гримму в июне, — что философ должен сбежать от вас в тот момент, когда вы меньше всего этого ожидаете».27 Однажды в Эобонне Руссо застал «Софи» в слезах. Сен-Ламберу сообщили о ее флирте, причем (как она выразилась в разговоре с Жан-Жаком) «плохо сообщили. Он поступает со мной справедливо, но он раздосадован. Я очень боюсь, что ваше безрассудство будет стоить мне покоя до конца моих дней».28 Они сошлись на том, что, должно быть, именно мадам д'Эпинэ открыла секрет Сен-Ламберу, поскольку «мы оба знали, что она с ним переписывалась». Или же она могла открыть его Гримму, который иногда виделся с Сен-Ламбером в Вестфалии. Если принять рассказ Руссо, госпожа д'Эпинэ пыталась выведать у Терезы письма, которые он получал от госпожи д'Удето. В диком письме к своей хозяйке он обвинил ее в предательстве:

Двое влюбленных [Софи и Сен-Ламбер], тесно связанные между собой и достойные любви друг друга, дороги мне….. Я предполагаю, что были предприняты попытки разлучить их, и что меня использовали, чтобы внушить одному из них ревность. Выбор был неразумным, но он оказался удобным для целей злого умысла; и в этом злом умысле я подозреваю именно вас…Таким образом, женщина, которую я больше всего уважаю…была бы обременена позором разделения своего сердца и своей личности между двумя любовниками, а я — тем, что был одним из этих несчастных. Если бы я знал, что хоть на одно мгновение в вашей жизни вы думали так о ней или о себе, я бы ненавидел вас до последнего часа». Но я обвиняю вас именно в том, что вы это сказали, а не в том, что вы это подумали.

Знаете ли вы, каким образом я искуплю свои недостатки за то короткое время, что мне предстоит провести рядом с вами? Тем, что никто, кроме меня, не сделает: я свободно расскажу вам, что думает о вас мир, и какие прорехи в вашей репутации вы должны исправить.29

Мадам д'Эпинэ, виновная или нет (мы не знаем), была огорчена жестокостью этих обвинений. Она сообщила о них своему далекому любовнику Гримму. Тот ответил, что предостерегал ее от «дьявольских разборок», в которые она может быть вовлечена, пустив в Эрмитаж угрюмого и неисчислимого Руссо.30 Она пригласила Жан-Жака в Ла Шевретт; она встретила его объятиями и слезами; он отвечал слезами на слезы; она не дала ему никаких объяснений, о которых мы знаем; он обедал с ней, ночевал в ее доме и уехал на следующее утро с выражениями дружбы.

Дидро усложнил ситуацию. Он посоветовал Руссо написать Сен-Ламберу письмо, в котором признался бы в своей нежности к Софи, но заверил бы его в ее верности. Руссо (по словам Дидро) обещал это сделать. Но мадам д'Удето умоляла его не писать и дать ей возможность самой выпутаться из затруднений, в которые ее поставили его увлечение и ее измена. Когда Сен-Ламбер вернулся с фронта, Дидро заговорил с ним об этой истории, полагая, что Руссо в ней признался. Руссо упрекнул Дидро в том, что тот его предал; Дидро упрекнул Руссо в том, что тот его обманул. Только Сен-Ламбер вел себя философски. Он пришел с Софи в Эрмитаж; он «пригласил себя на ужин со мной… обращался со мной строго, но дружелюбно» и не подверг худшему наказанию, чем спать и храпеть, пока Жан-Жак читал вслух свое длинное письмо Вольтеру. Мадам д'Удето, однако, препятствовала дальнейшим встречам с Руссо. По ее просьбе он вернул письма, которые она ему написала, но когда он попросил вернуть те, что написал ей, она сказала, что сожгла их. «В этом, — рассказывает он, — я осмелился усомниться… и сомневаюсь до сих пор. Ни одно из моих писем к ней не было брошено в огонь. Письма Элоизы [к Абе-лару] были найдены горячими; боже мой! Что бы сказали о них?»31 Уязвленный и пристыженный, он удалился в свой воображаемый мир; он возобновил написание «Новой Элоизы» и выплеснул в нее страсти своих писем к мадам д'Удето.

Когда Гримм вернулся с войны (сентябрь 1757 года), его ждали новые унижения. «Я с трудом узнал того самого Гримма, который раньше «считал себя в чести, когда я бросал на него взгляд».32 Руссо не мог понять холодности Гримма по отношению к нему; он не знал, что Гримм знал об оскорбительном письме госпоже д'Эпинэ. Гримм был почти таким же эгоцентристом, как Жан-Жак, но в остальном противоположен ему по уму и характеру — скептичен, реалистичен, прямолинеен и жесток.33 Руссо одним письмом потерял двух друзей.

III. МНОГО ДЕЛ

Новый кризис разразился, когда в октябре 1757 года госпожа д'Эпинэ решила посетить Женеву. Об этом рассказывает Руссо:

«Друг мой, — сказала она мне, — я немедленно отправляюсь в Женеву; моя грудь в плохом состоянии, а здоровье настолько подорвано, что я должна поехать и посоветоваться с Трончином». Я был еще более удивлен этим решением, принятым так внезапно и в начале плохого времени года…Я спросил ее, кого она возьмет с собой. Она сказала, что своего сына и [его воспитателя] господина де Линана; затем она небрежно добавила: «А вы, дорогая, разве вы не поедете тоже?» Поскольку я не думал, что она говорит серьезно, зная, что в это время я едва ли мог ходить в свою комнату [то есть ездить между Ла Шевретт и Эрмитажем], я пошутил над полезностью одного больного для другого. Сама она, похоже, не собиралась делать это предложение всерьез, и на этом дело было прекращено.34

У него были веские причины не ехать с мадам: недуг не позволял, да и как он мог оставить Терезу? К тому же сплетни шептали, что его хозяйка беременна, предположительно от Гримма; Руссо на какое-то время поверил в эту историю и похвалил себя за то, что избежал нелепой ситуации. Бедная женщина говорила правду: она страдала от туберкулеза; похоже, она искренне желала, чтобы Руссо сопровождал ее; и почему бы ему не быть счастливым вновь посетить за ее счет город, которым он так гордился как Citoyen? Зная о ее чувствах, Дидро написал Руссо письмо, в котором убеждал его серьезно отнестись к ее просьбе и удовлетворить ее, хотя бы в качестве некоторой компенсации за ее благодеяния. Он ответил в своем характерном стиле:

Я понимаю, что мнение, которое вы высказываете, исходит не от вас. Кроме того, что я не склонен терпеть, когда меня водят за нос под вашим именем третьи или четвертые лица, я замечаю в этом вторичном совете некоторую скрытность, которая плохо согласуется с вашей откровенностью, и от которой вы, как на свой счет, так и на мой, в будущем лучше воздержаться.35

22 октября он взял письмо Дидро и свой ответ Ла Шевретте и прочитал их «громким, ясным голосом» Гримму и госпоже д'Эпинэ. Двадцать пятого она уехала в Париж; Руссо отправился к ней, чтобы неловко попрощаться; «к счастью, — рассказывает он, — она уехала утром, и у меня еще было время пообедать с ее невесткой» в Эбонне.36 Двадцать девятого числа (согласно воспоминаниям мадам д'Эпинэ) он написал Гримму:

Скажите, Гримм, почему все мои друзья утверждают, что я должен сопровождать мадам д'Эпинэ? Я ошибаюсь, или они все околдованы?…Госпожа д'Эпинэ отправляется в красивом почтовом автобусе, сопровождаемая мужем, воспитателем сына и пятью или шестью слугами… Смогу ли я выдержать поездку в почтовом автобусе? Могу ли я надеяться проделать столь долгий путь так быстро и без происшествий? Остановится ли он каждый миг, чтобы я мог сойти, или я ускорю свои мучения и последние часы, будучи вынужденным сдерживать себя?… Мои преданные друзья… [похоже] намерены до смерти меня измучить».37

30 октября мадам д'Эпинэ уехала из Парижа в Женеву. 5 ноября Гримм (согласно «Мемуарам») ответил Руссо:

Я сделал все возможное, чтобы не отвечать определенно на ужасные извинения, которые вы мне адресовали. Вы вынуждаете меня сделать это…Я никогда не считал, что вы должны были сопровождать мадам д'Эпинэ в Женеву. Даже если бы вашим первым побуждением было предложить ей свою компанию, она должна была бы отказаться от вашего предложения и напомнить вам о том, чем вы обязаны своему положению, своему здоровью и женщинам, которых вы втянули в свое затворничество; таково мое мнение.

Вы смеете говорить со мной о своем рабстве, со мной, которая более двух лет была ежедневным свидетелем всех доказательств самой нежной и щедрой дружбы, которую дарила вам эта женщина. Если бы я мог простить вас, я бы считал себя недостойным иметь друга. Я никогда больше не увижу вас в своей жизни и буду считать себя счастливым, если смогу изгнать из памяти воспоминания о вашем поведении. Я прошу вас забыть меня и больше не беспокоить.38

Из Женевы мадам д'Эпинэ писала Гримму: «Я получила благодарность Республики за то, как я обошлась с Руссо, и официальную депутация часовщиков по тому же вопросу. Здешние жители относятся ко мне с почтением из-за него».39 Трончин предупредил ее, что она должна будет оставаться под его опекой в течение года. Она была частым гостем в домах Вольтера в Женеве и Лозанне. После некоторой задержки Гримм присоединился к ней, и они провели восемь месяцев в счастье*.

23 ноября 1757 года Руссо (по его словам) написал ей следующее:

Если бы можно было умереть от горя, меня бы сейчас не было в живых…Дружба, мадам, между нами угасла, но то, что больше не существует, имеет свои права, и я их уважаю. Я не забыл вашей доброты ко мне, и вы можете ожидать от меня такой благодарности, какую только можно испытывать к человеку, которого я больше не могу любить.

Я хотел уйти из Эрмитажа, и я должен был это сделать. Мои друзья считают, что я должен оставаться там до весны; и поскольку мои друзья желают этого, я останусь там до тех пор, если вы согласитесь.40

В начале декабря Дидро пришел к Руссо и застал его в гневе и слезах из-за «тирании», которую проявляли по отношению к нему его друзья. Отчет Дидро об этом визите содержится в его письме к Гримму от 5 декабря:

Этот человек — безумец (forcené). Я видел его; я упрекнул его, со всей силой, которую давала мне честность, в чудовищности его поведения. Он вложил в свою защиту гневную страсть, которая поразила меня… Этот человек встает между мной и моей работой и тревожит мой разум; как будто рядом со мной находится один из проклятых… О, что это за зрелище — злой и свирепый человек! Пусть я никогда больше не увижу его; он заставит меня поверить в чертей и ад».41

Руссо получил ответ от госпожи д'Эпинэ 10 декабря. Очевидно, Гримм рассказал ей о комментариях Руссо по поводу его «рабства» в Эрмитаже, так как она писала с необычной горечью:

После того как в течение нескольких лет вы оказывали вам все возможные знаки дружбы, теперь я могу только пожалеть вас. Вы очень несчастны.

Поскольку вы твердо решили покинуть Эрмитаж и убеждены, что вам следует это сделать, я удивлен, что ваши друзья убедили вас остаться там. Со своей стороны я никогда не советуюсь со своими по поводу своего долга, и мне нечего больше сказать вам по поводу вашего.42

15 декабря, несмотря на приближение зимы, Руссо покинул Эрмитаж вместе с Терезой и всем их имуществом. Ее мать он отправил жить в Париж вместе с другими дочерьми, но обещал участвовать в ее содержании. Он переехал в коттедж в Монморанси, арендованный агентом Луи-Франсуа де Бурбона, принца де Конти. Там, отвернувшись от своих прежних друзей, он за пять лет создал три самые влиятельные книги века.

IV. РАЗРЫВ С ФИЛОСОФАМИ

Его новый дом находился в месте, которое он называл «садом Мон-Луи»: «одинокая комната», перед которой был газон, а в конце сада — старая башня с «альковом, совершенно открытым для воздуха». Когда приходили гости, ему приходилось принимать их «посреди моих грязных тарелок и разбитых горшков», и он дрожал от страха, что «пол, прогнивший и разваливающийся», рухнет под его гостями. Его не беспокоила бедность; он достаточно зарабатывал, переписывая музыку; он радовался тому, что является грамотным ремесленником,43 и больше не является содержанцем богатой женщины. Когда любезные соседи присылали ему подарки, он обижался; он считал, что получать больше, чем дарить, — это унижение. Принц де Конти дважды присылал ему поросят; он сказал графине де Буфлер, что третий подарок будет возвращен.

Вскользь отметим, как много аристократов помогали бунтарям Просвещения, не столько соглашаясь с их взглядами, сколько проявляя щедрое сочувствие к нуждающимся гениям. В дворянстве Старого режима было много элементов благородства. И Руссо, осуждавший аристократию, особенно с ней сдружился. Иногда гордый ремесленник забывал о себе и хвастался своими титулованными друзьями. Говоря о своем газоне, он писал:

Эта терраса была моей гостиной, где я принимал господина и госпожу де Люксембург, герцога де Виллероя, принца де Тингри, маркиза д'Арментьера, герцогиню де Монморанси, герцогиню де Буфлер,* графиня де Валентинуа, графиня де Буффлерс и другие лица того же ранга, которые… соизволили совершить паломничество на Мон-Луи.44

Недалеко от коттеджа Руссо находился дом маршала и маршалки де Люксембург. Вскоре после его приезда они пригласили его на ужин; он отказался. Летом 1758 года они повторили приглашение; он снова отказался. На Пасху 1759 года они пришли с полудюжиной титулованных друзей, чтобы набить ему бороду в его уединении. Он был напуган; Марешаль, будучи герцогиней де Буфлер, заслужила репутацию очаровательницы слишком многих мужчин. Но она пережила свои грехи и превратилась в женщину, обладающую скорее материнским, чем сексуальным обаянием; вскоре она растопила его застенчивость и вызвала его на оживленный разговор. Гости удивлялись, почему человек с такими достоинствами живет в такой бедности. Марешаль предложил Руссо и Терезе переехать к нему, пока не будет отремонтирован коттедж; Жан-Жак все еще сопротивлялся; в конце концов его и Терезу уговорили на время занять «Маленький замок» в Люксембургском поместье. Они переехали в него в мае 1759 года. Иногда Руссо навещал Люксембургов в их роскошном доме; там его легко уговорили прочитать им и их гостям некоторые части романа, который он заканчивал. Через несколько недель он и Тереза вернулись в свой собственный коттедж, но он продолжал навещать Люксембургов, и они оставались верны ему при всех перепадах его настроения. Гримм жаловался, что Руссо «покинул своих старых друзей и заменил нас людьми самого высокого ранга».45 Но именно Гримм отверг Руссо. В письме к Малешербе от 28 января 1762 года Жан-Жак ответил тем, кто обвинял его в том, что он одновременно осуждает и обхаживает дворянство:

Сэр, я испытываю острую неприязнь к социальным классам, которые доминируют над другими…Мне нетрудно признаться в этом вам, отпрыску прославленного рода….. Я ненавижу великих, я ненавижу их положение, их суровость, их предрассудки… их пороки….. В таком настроении я отправился, как заведенный, в замок [Люксембургов] в Монморанси. Тогда я увидел хозяев; они любили меня, а я, сударь, любил их и буду любить, пока жив….. Я бы отдал им, не скажу, что жизнь, ибо этот дар был бы слабым;…но я отдам им единственную славу, которая когда-либо касалась моего сердца, — честь, которую я жду от потомства и которую оно мне непременно воздаст, ибо это мне причитается, а потомство всегда справедливо».

Одну бывшую подругу он надеялся сохранить — госпожу д'Удето; но Сен-Ламбер упрекнул ее за сплетни, в которых Париж связывал ее имя с именем Руссо, и она велела Руссо воздержаться от писем к ней. Он вспомнил, что признался в своей страсти к ней Дидро; теперь он пришел к выводу, что именно Дидро болтал об этом в салонах, и «я решил порвать с ним навсегда».46

Он выбрал самый неудачный момент и средство. 27 июля 1758 года Гель-ветий опубликовал в «De l'Esprit» мощную атаку на католическое духовенство. Последовавший за этим фурор привел к росту требований о подавлении «Энциклопедии» (тогда она состояла из семи томов) и всех произведений, критикующих церковь или государство. В VII томе была опубликована опрометчивая статья д'Алембера о Женеве, в которой он восхвалял кальвинистское духовенство за его тайное унитарианство и умолял женевские власти разрешить создание театра. В октябре 1758 года Руссо опубликовал «Письмо к господину д'Алемберу о зрелищах». Сдержанное по тону, оно, тем не менее, было объявлением войны веку Разума, безбожию и безнравственности Франции середины восемнадцатого века. В предисловии Руссо не преминул откреститься от Дидро, не называя его имени: «У меня был Аристарх, суровый и рассудительный. У меня его больше нет; я больше не хочу его; но я буду сожалеть о нем постоянно, и мое сердце тоскует по нему даже больше, чем по моим сочинениям». И в сноске он добавил, полагая, что Дидро предал его Сен-Ламберу:

Если вы обнажили меч против друга, не отчаивайтесь, ведь есть способ вернуть его ему. Если вы своими словами сделали его несчастным, не бойтесь, ведь с ним можно примириться. Но если вы возмутили его, обидели, раскрыли тайну, нанесли рану его сердцу предательством, в его глазах не будет милости; он уйдет от вас и никогда не вернется.47

Письмо, 135 страниц в переводе* отчасти было защитой религии, публично проповедуемой в Женеве. Как вскоре выяснится из его «Эмиля», сам Руссо был унитаристом, отвергавшим божественность Христа; но, подавая прошение о получении женевского гражданства, он исповедовал полное кальвинистское вероучение; в этом «Письме» он защищал ортодоксальную веру и веру в божественное откровение как необходимые помощники народной морали. «То, что может быть доказано разумом, для большинства людей является лишь заинтересованным расчетом личной выгоды»; следовательно, «естественная религия» позволила бы морали выродиться в нечто большее, чем избегание разоблачения.

Но теология была второстепенным вопросом в аргументации Руссо; его лобовая атака была направлена на предложение д'Алембера легализовать театр в Женеве. Здесь тайным врагом был не д'Алембер, а Вольтер: Вольтер, чья слава жителя Женевы раздражающе затмевала славу Руссо как женевского горожанина; Вольтер, который осмелился ставить пьесы в Женеве или в ее окрестностях и который, несомненно, побудил д'Алембера вставить призыв к созданию женевского театра в статью «Энциклопедии». Что? Ввести в городе, известном своими пуританскими нравами, форму развлечений, которая почти везде прославляла безнравственность? Трагические драмы почти всегда изображали преступления; они не очищали страсти, как считал Аристотель; они разжигали страсти, особенно сексуальные и насильственные. В комедиях редко изображалась здоровая супружеская любовь; часто они смеялись над добродетелью, как это делал даже Мольер в «Мизантропе». Весь мир знал, что актеры ведут беззаконную и аморальную жизнь и что большинство соблазнительных актрис французской сцены были образцами распущенности, служа центрами и источниками разврата в обществе, которое их боготворило. Возможно, в больших городах, таких как Париж и Лондон, эти пороки сцены затрагивают лишь небольшую часть населения, но в таком маленьком городе, как Женева (с населением всего 24 000 человек), яд распространился бы по всем рядам, а представления возбудили бы новомодные представления и партийные распри.48

До сих пор Руссо повторял пуританский, или кальвинистский, взгляд на театр; он говорил во Франции в 1758 году то, что Стивен Госсон говорил в Англии в 1579 году, Уильям Прайн в 1632 году, Джереми Кольер в 1698 году. Но Руссо не ограничивался обличением. Он не был пуританином; он выступал за балы и танцы под общественным патронажем и контролем. Должны быть общественные развлечения, но социальные и полезные, такие как пикники, игры на открытом воздухе, фестивали, парады. (Здесь Руссо добавил оживленное описание регаты на Женевском озере.49)

Письмо, по его словам, «имело большой успех». Париж начинал уставать безнравственности; не было больше изюминки в нетрадиционных отклонениях, которые сами стали традиционными. Город был переполнен мужчинами, которые вели себя как женщины, и женщинами, которые стремились быть похожими на мужчин. Хватит с него и классической драмы с ее застывшими формами. Он видел, как плохо выглядят генералы и солдаты мадам де Помпадур против спартанских войск Фредерика. Слышать, как философ хорошо отзывается о добродетели, было очень приятно. Моральное влияние «Письма» будет расти, пока вместе с другими работами Руссо оно не станет одним из факторов почти революционного возвращения к благопристойности при Людовике XVI.

Философы не могли этого предвидеть. Они почувствовали в прокламации Руссо акт предательства: он напал на них в момент наибольшей опасности. В январе 1759 года правительство окончательно запретило публикацию и продажу «Энциклопедии». Когда Руссо осудил парижские нравы, его бывшие приближенные, вспомнив о его преследовании мадам д'Удето, осудили его как лицемера. Когда он осуждал сцену, ему указывали на то, что он написал для сцены «Деревенского дьявола» и «Нарцисса» и часто посещал театр. Сен-Ламбер в резкой форме отклонил (10 октября 1758 года) копию «Письма», которую Руссо ему прислал:

Я не могу принять подарок, который вы мне предложили… Возможно, у вас, насколько я знаю, есть основания жаловаться на Дидро, но это не дает вам права публично оскорблять его. Вам небезызвестен характер гонений, от которых он страдает. Я не могу удержаться, чтобы не сказать вам, месье, как сильно потряс меня этот ваш отвратительный поступок… Мы с вами слишком сильно расходимся в наших принципах, чтобы когда-либо быть приемлемыми друг для друга. Забудьте, что я существую…. Я обещаю забыть вашу личность и не помнить о вас ничего, кроме ваших талантов.50

Однако госпожа д'Эпинэ, вернувшись из Женевы, поблагодарила Руссо за копию, которую он ей направил, и пригласила его на ужин. Он пошел и в последний раз встретился с Сен-Ламбером и мадам д'Удето.

Из Женевы пришло несколько десятков хвалебных писем. Воодушевленные позицией Руссо, женевские магистраты запретили Вольтеру устраивать новые театральные постановки на женевской земле. Вольтер перевез свои драматические владения в Турни, а резиденцию перевел в Ферни. Он чувствовал укор поражения. Он клеймил Руссо как дезертира и отступника и скорбел о том, что маленькая стайка философов впала в самопожирающую вражду. «Печально известный Жан-Жак, — писал он, — это Иуда братства».51 Руссо ответил на это в письме (29 января 1760 года) к женевскому пастору Полю Мульту:

Вы говорите со мной о Вольтере? Почему имя этого шута оскверняет вашу переписку? Этот жалкий тип погубил мою страну [Женеву]. Я бы ненавидел его больше, если бы меньше презирал. Я только вижу в его великих дарованиях нечто дополнительно постыдное, что позорит его самого, когда он ими пользуется…О, граждане Женевы, он заставляет вас хорошо заплатить за убежище, которое вы ему дали!52

Руссо огорчился, узнав, что Вольтер ставит пьесы в Турне и что многие граждане Женевы пересекают границу Франции, чтобы стать свидетелями этих представлений, а некоторые даже принять в них участие. Его негодование получило дополнительный повод, когда его письмо Вольтеру о землетрясении в Лиссабоне было напечатано в одном из берлинских журналов (1760), очевидно, из-за того, что Вольтер по неосторожности дал рукопись другу. Теперь (17 июня) Руссо отправил Вольтеру одно из самых необычных писем в переписке этого бурного века. Упрекнув Вольтера в несанкционированной публикации, он продолжал:

Вы мне не нравитесь, месье. Мне, вашему ученику и энтузиасту, вы нанесли самые болезненные увечья. Вы разорили Женеву в награду за убежище, которое вы там получили. Вы оттолкнули от меня моих сограждан в награду за те похвалы, которые я воздавал вам среди них. Это вы делаете невыносимой для меня жизнь в моей собственной стране; это вы заставите меня умереть на чужбине, лишенного всех утешений умирающего и брошенного с позором на какую-нибудь мусорную кучу, в то время как все почести, которых может ожидать человек, будут сопутствовать вам в моей родной стране. Короче говоря, я ненавижу вас, раз вы так пожелали; но я ненавижу вас с чувством человека, который все еще способен любить вас, если бы вы этого захотели. Из всех чувств, которыми было наполнено мое сердце по отношению к вам, остались только восхищение вашим прекрасным гением и любовь к вашим сочинениям. Если я почитаю в вас только ваши таланты, это не моя вина. Я никогда не буду испытывать недостатка ни в уважении, которое им причитается, ни в поведении, которого это уважение требует».53

Вольтер не ответил, но в частном порядке назвал Руссо «шарлатаном», «безумцем», «маленькой обезьянкой» и «жалким дураком».54 В переписке с д'Алембером он показал себя таким же чувствительным и страстным, как Жан-Жак.

Я получил длинное письмо от Руссо. Он совершенно обезумел…Он пишет против сцены после того, как сам написал плохую комедию; он пишет против Франции, которая его питает; он находит четыре или пять гнилых шестов из бочки Диогена и залезает на них, чтобы лаять на нас; он бросает своих друзей. Он пишет мне — мне! — самое оскорбительное письмо, которое когда-либо набрасывал фанатик….. Если бы он не был бессодержательным нищим пигмеем, раздутым от тщеславия, большого вреда не было бы; но он добавил к дерзости своего письма позорную интригу с социнианскими педантами здесь, чтобы помешать мне иметь свой театр в Турне, или, по крайней мере, помешать горожанам играть там со мной. Если он хотел этой подлой уловкой подготовить для себя триумфальное возвращение на низкие улицы, откуда он вышел, то это поступок негодяя, и я никогда его не прощу. Я бы отомстил Платону, если бы он разыграл меня подобным образом; тем более лакею Диогена». Автор «Новой Алоизы» — не кто иной, как порочный плут.55

В этих двух письмах двух самых известных писателей XVIII века за якобы безличными течениями времени мы видим нервы, остро чувствующие каждый удар в конфликте, и обычное человеческое тщеславие, которое пульсирует в сердцах философов и святых.

V. НОВАЯ ЭЛОИЗА

Книга, которую Вольтер назвал неправильно, в течение трех лет была убежищем Руссо от его врагов, друзей и всего мира. Начатая в 1756 году, она была закончена в сентябре 1758 года, отправлена издателю в Голландию и появилась в феврале 1761 года под названием «Жюли, или Новая Элоиза», «Письма двух друзей», recueillies et publiées par J.-J. Rousseau. Форма письма для романа была уже старой, но в данном случае она, вероятно, была определена на примере «Клариссы» Ричардсона.

История невероятная, но уникальная. Жюли — дочь барона д'Этанжа, семнадцати или около того лет. Ее мать приглашает молодого и красивого Сен-Пре стать ее воспитателем. Новый Абеляр влюбляется в новую Элоизу, как и предвидела бы любая настоящая мать. Вскоре он уже посылает своей воспитаннице любовные письма, которые задают мелодию целому столетию романтической фантастики:

Я дрожу, как только наши руки встречаются, и я не знаю, как это происходит, но они встречаются постоянно. Я начинаю дрожать, как только чувствую прикосновение вашего пальца; меня охватывает лихорадка, или, скорее, бред, во время этих занятий; мои чувства постепенно покидают меня; и когда я нахожусь вне себя, что я могу сказать, что я могу сделать, где спрятаться, как отвечать за свое поведение?56

Он предлагает уехать, но оставляет слово за делом.

До свидания, очаровательная Жюли…Завтра я уйду навсегда. Но будьте уверены, что моя бурная безупречная страсть к вам закончится только вместе с моей жизнью; что мое сердце, полное столь божественного объекта, никогда не унизит себя, допустив второе впечатление; что оно разделит все свои будущие почести между вами и добродетелью; и что никакой другой огонь никогда не осквернит алтарь, на котором обожали Жюли».57

Жюли может улыбнуться такому обожанию, но она слишком женственна, чтобы отослать столь восхитительного аколита от алтаря. Она просит его отложить бегство. Во всяком случае, электрический контакт мужчины с женщиной привел ее в подобное возбуждение; вскоре она признается, что тоже почувствовала таинственное жало: «В первый же день нашей встречи я впитала яд, который теперь заражает мои чувства и мой разум; я почувствовала его мгновенно, и твои глаза, твои чувства, твои рассуждения, твое виновное перо ежедневно усиливают его пагубность».58 Тем не менее он не должен просить ничего более греховного, чем поцелуй. «Ты будешь добродетельным или презираемым; я буду респектабельным или снова стану самим собой; это единственная надежда, которая у меня осталась и которая предпочтительнее надежды на смерть». Сен-Пре соглашается соединить бред с добродетелью, но считает, что для этого потребуется сверхъестественная помощь:

Небесные силы!..Вдохнови меня душой, способной вынести счастье! Божественная любовь! Дух моего существования, о, поддержи меня, ибо я готов рухнуть под тяжестью экстаза!.. О, как мне противостоять стремительному потоку блаженства, переполняющему мое сердце, и как рассеять опасения робко любящей девушки [une craintive amante]?59

— И так далее на протяжении 657 страниц. На странице 91 она целует его. Словами не передать, «что стало со мной через мгновение после этого, когда я почувствовал, как мои руки задрожали, как нежные губы — губы моей Джули — прижались к моим, а я сам оказался в ее объятиях! Быстрее молнии внезапный огонь вырвался из моего тела».60 К письму xxix он соблазнил ее, или она его. Он проливает на нее потоки восторга, но она думает, что все потеряно. «Один незащищенный момент предал меня бесконечным страданиям. Я упала в бездну позора, из которой нет возврата».61

Мать Жюли, узнав о ее совращении, умирает от горя. Барон клянется убить Сен-Пре, после чего отправляется в кругосветное путешествие. Раскаиваясь и повинуясь отцу, Жюли выходит замуж за Вольмара, русского высокого происхождения и солидных лет. Тайно она продолжает переписываться с Сен-Пре и испытывать к нему чувства более сильные, чем покорная привязанность к мужу. Она с удивлением обнаруживает, что Вольмар, хотя и атеист, хороший человек, верный ей, заботящийся о ее комфорте, справедливый и великодушный ко всем. В одном из писем Сен-Пре она уверяет его, что муж и жена могут найти удовлетворение в браке по расчету. Но она больше никогда не познает полного счастья. Ее добрачное отклонение тяготит ее память. Наконец она признается мужу в том грехе. Он знал о нем и решил никогда не упоминать о нем; он говорит ей, что это был вовсе не грех, и, чтобы подтвердить ее отпущение грехов, приглашает Сен-Прё приехать и остаться с ними в качестве воспитателя их детей. Сен-Прё приезжает, и мы убеждаемся, что они живут в гармонии, пока смерть не разлучит их. Невероятный муж отсутствует несколько дней. Жюли и Сен-Пре катаются на лодках по Женевскому озеру; они переправляются в Савойю, и он показывает ей камни, на которых во время своего изгнания написал ее имя; он плачет, она держит его дрожащую руку, но они безгрешно возвращаются в ее дом в Кларенсе, в департаменте Во.62

Они удивляются, как Вольмар может быть таким хорошим без религиозной веры. Сен-Прё, который, как и Жюли, является набожным протестантом, объясняет эту аномалию:

Проживая в римско-католических странах, он никогда не был лучшего мнения о христианстве, чем то, что он там исповедовал. Их религия, по его мнению, служила лишь интересам их священников; она состояла из нелепых гримас и жаргона слов без смысла. Он видел, что здравомыслящие и честные люди единодушно придерживались его мнения и не стеснялись говорить об этом; более того, сами священнослужители под розой высмеивали в частном порядке то, что они проповедовали и чему учили публично; поэтому он часто уверял нас, что, потратив много времени и усилий на поиски, он не встретил больше трех священников, которые верили бы в Бога.63

Руссо добавляет в сноске: «Не дай Бог, чтобы я одобрил эти жесткие и необдуманные утверждения!». Несмотря на это, Вольмар регулярно посещает протестантские службы вместе с Жюли, из уважения к ней и своим соседям. Жюли и Сен-Пре видят в нем «страннейшую нелепость» — человека, который «думает как неверный, а ведет себя как христианин».64

Он не заслужил последнего удара. Жюли, умирая от лихорадки, полученной при спасении сына от утопления, передает Вольмару незапечатанное письмо к Сен-Пре, в котором признается Сен-Пре, что он всегда был ее единственной любовью. Можно понять неизменность этого первого впечатления, но зачем «вознаграждать долгую верность и доверие мужа столь жестоким отказом на смертном одре? Это вряд ли согласуется с благородством, которым автор наделил характер Жюли.

Тем не менее она является одним из величайших портретов в современной художественной литературе. Хотя она, вероятно, была навеяна «Клариссой» Ричардсона, ее вдохновили воспоминания самого Руссо: две девушки, чьих лошадей он перевел через ручей в Анси; воспоминания о госпоже де Варенс в первые годы его жизни под ее защитой; а затем госпожа д'Удето, которая заставила его почувствовать переполнение любовью, подавив его желание. Конечно, Жюли не является ни одной из этих женщин, и, возможно, ни одной женщиной, которую Руссо когда-либо встречал, но лишь составной идеал его мечты. Картину портит то, что Руссо настаивает на том, чтобы почти все его персонажи говорили как Руссо; Жюли, по мере того как материнство углубляет ее, становится мудрецом, который пространно рассуждает обо всем — от домашней экономики до мистического единения с Богом. «Мы разберемся в обоснованности этого аргумента», — говорит она; но какая милая женщина когда-нибудь опускалась до такого батонизма?

Сен-Пре, конечно, особенно Руссо, чувствительный ко всем женским чарам, жаждущий преклонить колени у их идеализированных ног и излить красноречивые фразы преданности и страсти, которые он репетировал в своем одиночестве. Руссо описывает его как «вечно совершающего какое-то безумие и вечно пытающегося стать мудрым».65 Сен-Пре — невероятный ханжа по сравнению с откровенно злодейской Лавлейс Ричардсона. Он тоже должен разевать рот на Руссо: описывает Париж как водоворот зол — большое богатство, большая бедность, некомпетентное правительство, плохой воздух, плохая музыка, банальные разговоры, тщеславная философия, почти полный крах религии, морали и брака; повторяет первое «Рассуждение» о природной доброте человека и развращающем и унижающем влиянии цивилизации; хвалит Жюли и Вольмара за то, что они предпочитают тихую и благотворную жизнь в деревне Кларенс.

Вольмар — самый оригинальный персонаж в галерее Руссо. Кто был его образцом? Возможно, д'Ольбах, «любезный атеист», барон-философ, добродетельный материалист, преданный муж одной жены, а затем ее сестры. И, возможно, Сен-Ламбер, который шокировал Руссо проповедью атеизма, но простил его за любовь к любовнице. Руссо откровенно признается, что использует живые прототипы и личные воспоминания:

Переполненное постигшим меня несчастьем и все еще охваченное столь бурными эмоциями, мое сердце добавляло чувства своих страданий к идеям, которые внушали мне размышления…Сам того не замечая, я описывал положение, в котором находился, давал портреты Гримма, госпожи д'Эпинэ, госпожи д'Удето, Сен-Ламбера и себя.66

Через эти портреты Руссо раскрыл почти все грани своей философии. Он дал идеальную картину счастливого брака, сельскохозяйственного поместья, управляемого с эффективностью, справедливостью и гуманностью, и детей, воспитанных в образцовом сочетании свободы и послушания, сдержанности и ума. Он предвосхитил аргументы своего «Эмиля»: воспитание должно быть направлено сначала на здоровье тела, затем на стоическую дисциплину характера и только потом на разум. «Единственное средство сделать детей послушными, — говорит Жюли, — это не рассуждать с ними, а убедить их в том, что разум выше их возраста»;67 До полового созревания не должно быть никакого обращения к разуму, никакого интеллектуального воспитания вообще. И в рассказе не обошлось без обсуждения религии. Вера Жюли становится инструментом ее искупления; религиозная церемония, освятившая ее брак, принесла ей чувство очищения и посвящения. Однако книга пронизана ярко выраженной протестантской верой. Сен-Пре высмеивает то, что кажется ему лицемерием католического духовенства в Париже, Вольмар осуждает безбрачие священнослужителей как прикрытие для прелюбодеяния, а Руссо от себя лично добавляет: «Навязывать безбрачие столь многочисленной группе, как римское духовенство, значит не столько запретить им иметь собственных женщин, сколько приказать им удовлетворять себя за счет женщин других мужчин».68 Мимоходом Руссо заявляет о необходимости религиозной терпимости, распространяя ее даже на атеистов: «Ни один истинно верующий не будет ни нетерпимым, ни гонителем. Если бы я был магистратом и если бы закон предусматривал смертную казнь для атеистов, я бы начал с того, что сжег бы, как такового, того, кто пришел бы доносить на другого».69

Роман оказал эпохальное влияние, пробудив в Европе интерес к красотам и возвышенностям природы. В Вольтере, Дидро и д'Алембере лихорадка философии и городской жизни не способствовала восприятию величия гор и калейдоскопа неба. Преимущество Руссо заключалось в том, что он родился среди самых впечатляющих пейзажей Европы. Он прошел пешком из Женевы в Савойю, через Альпы в Турин, а из Турина во Францию; он наслаждался видами, звуками и ароматами сельской местности; он ощущал каждый восход солнца как триумф божества над злом и сомнением. Он представлял себе мистическое согласие между своими настроениями и изменчивым нравом земли и воздуха; его экстаз любви охватывал каждое дерево и цветок, каждую травинку. Он поднялся в Альпы до середины их высоты и обнаружил чистоту воздуха, которая, казалось, очищала и проясняла его мысли. Он описывал эти переживания с таким чувством и живостью, что альпинизм, особенно в Швейцарии, стал одним из главных видов спорта в Европе.

Никогда еще в современной литературе чувство, страсть и романтическая любовь не получали столь подробного и красноречивого изложения и защиты. Выступая против преклонения перед разумом от Буало до Вольтера, Руссо провозгласил примат чувства и его право быть услышанным в толковании жизни и оценке вероучений. С «Новой Элоизы» романтическое движение бросило вызов классической эпохе. Конечно, романтические моменты были и в эпоху расцвета классики: Оноре д'Эрфе играл с буколической любовью в «Астрее» (1610–27); мадемуазель де Скюдери растягивала любовь в «Артамене, или Великом Кире» (1649–53); мадам де Ла Файетт поженила любовь и смерть в «Принцессе де Клев» (1678); Расин поднял ту же тему в «Федре» (1677) — самой вершине классического века. Вспомним, как Руссо унаследовал старые романы от матери и читал их вместе с отцом. Что касается Альп, то Альбрехт фон Халлер уже воспевал их величие (1729), а Джеймс Томсон воспевал красоту и ужас времен года (1726–30). Жан-Жак наверняка читал «Манон Леско» Прево (1731), и (поскольку он с трудом читал по-английски) он должен был быть знаком с «Клариссой» Ричардсона (1747–48) в переводе Прево. Из этого двухтысячестраничного (все еще неоконченного) соблазнения он почерпнул буквенную форму повествования как благоприятную для психологического анализа; и он дал Жюли кузину-наперсницу в лице Клэр, как Ричардсон дал Клариссе мисс Хоу. Руссо с негодованием отметил, что вскоре после «Жюли» Дидро опубликовал экстатический «Éloge de Richardson» (1761), приглушив славу «Жюли».

Джули вполне равна Клариссе по оригинальности и недостаткам, значительно превосходя ее по стилю. Обе они богаты неправдоподобностями и тяжелы проповедями. Но Франция, превосходящая весь мир по стилю, никогда не знала, чтобы французский язык приобретал такие краски, пылкость, плавность и ритм. Руссо не просто проповедовал чувства, он ими владел; все, к чему он прикасался, было пронизано чувствительностью и сентиментальностью, и хотя мы можем улыбаться его восторгам, мы находим себя согретыми его огнем. Мы можем возмущаться и торопиться с несвоевременными рассуждениями, но мы читаем дальше; и время от времени сцена, пронизанная сильным чувством, возобновляет жизнь повести. Вольтер мыслил идеями и писал эпиграммами; Руссо видел картинами и сочинял ощущениями. Его фразы и периоды не были бесхитростными; он признавался, что переворачивал их в постели, пока страсть художника пугала сон.70 «Я должен читать Руссо, — говорил Кант, — пока красота его выражения не перестанет меня отвлекать, и только тогда я смогу исследовать его с умом».71

Жюли пользовалась успехом у всех, кроме философов. Гримм назвал ее «слабым подражанием» «Клариссе» и предсказал, что она скоро будет забыта.72 «Не надо больше о романе Жан-Жака, будьте добры», — прорычал Вольтер (21 января 1761 г.); «Я прочел его, к моему огорчению, и ему было бы приятно, если бы у меня было время сказать, что я думаю об этой глупой книге».73 Месяц спустя он высказал это в «Письмах о Новой Элоизе», опубликованных под псевдонимом. Он указывал на грамматические ошибки и не подавал признаков того, что ему понравились описания природы Руссо — хотя позже он будет подражать Жан-Жаку, взобравшись на холм, чтобы поклониться восходящему солнцу. Париж узнал руку Вольтера и решил, что патриарх уязвлен ревностью.

Не обращая внимания на эти уколы, Руссо был в восторге от приема своего первого полнометражного произведения. «Во всей истории литературы, — думал Мишле, — никогда еще не было такого большого успеха».74 Издание следовало за изданием, но тиражи значительно отставали от спроса. В магазинах образовывались очереди, чтобы купить книгу; нетерпеливые читатели платили двенадцать су в час, чтобы взять ее на время; те, у кого она была днем, сдавали ее на ночь другим.75 Руссо с удовольствием рассказывал, как одна дама, собираясь на бал в Оперу, заказала карету, взялась за Жюли и так заинтересовалась, что читала до четырех утра, пока ждала горничную и лошадей.76 Он приписывал свой триумф удовольствию, которое женщины получали от чтения о любви; но были и женщины, которым надоело быть любовницами, и они жаждали быть женами и иметь отцов для своих детей. Сотни писем пришли Руссо в Монморанси с благодарностью за его книгу; так много женщин признавались ему в любви, что его воображение заключило: «В высшей жизни не было ни одной женщины, с которой я не имел бы успеха, если бы взялся это сделать».77

Это было нечто новое, когда человек так полно раскрывал себя, как это сделал Руссо через Сен-Пре и Жюли; и ничто так не интересно, как человеческая душа, пусть даже частично или бессознательно обнаженная для обозрения. Здесь, сказала мадам де Сталь, «все завесы сердца были сорваны».78 Началось господство субъективной литературы, длинная череда, продолжающаяся до наших дней, саморазоблачений, сердец, разбитых в печати, «прекрасных душ», публично купающихся в трагедии. Быть эмоциональным, выражать эмоции и чувства стало модой не только во Франции, но и в Англии и Германии. Классический режим сдержанности, порядка, разума и формы начал угасать, правление философов близилось к концу. После 1760 года восемнадцатый век принадлежал Руссо.79

ГЛАВА VII. Руссо-философ

I. ОБЩЕСТВЕННЫЙ ДОГОВОР

За два месяца до публикации «Новой Элоизы» Руссо написал М. Ленипсу (11 декабря 1760 года):

Я навсегда оставил профессию автора. Осталось искупить старый грех в печати, после чего публика больше никогда обо мне не услышит. Я не знаю большего счастья, чем быть неизвестным только своим друзьям… Отныне копирование [музыки] будет моим единственным занятием».1

И снова 25 июня 1761 года:

До сорока лет я был мудр, в сорок взялся за перо, а до пятидесяти отложил его, проклиная каждый день своей жизни тот день, когда моя глупая гордыня заставила меня взяться за него и когда я увидел, что мое счастье, мой покой, мое здоровье — все это ушло в дым без надежды обрести их вновь.2

Это была поза? Не совсем. Правда, в 1762 году он опубликовал и Du Contrat social, и Émile; но они были завершены к 1761 году; это был «старый грех, который нужно было искупить в печати». Правда и то, что позднее он написал ответы архиепископу Парижскому, Женевской консистории, а также на просьбы Корсики и Польши предложить им конституции; но эти сочинения были pièces d'occasion, вызванными непредвиденными событиями. После его смерти были опубликованы «Исповедь», «Диалоги» и «Речи одинокого променера». В сущности, он придерживался своего романного обета. Неудивительно, что в 1761 году он чувствовал себя измотанным и законченным, ведь за пять лет он написал три крупных произведения, каждое из которых стало событием в истории идей.

Еще в 1743 году, когда он был секретарем французского посла в Венеции, его наблюдения за венецианским правительством в сравнении с женевским и французским привели его к замыслу основательного трактата о политических институтах. Два «Рассуждения» были искрами из этого костра, но это были поспешные попытки привлечь внимание преувеличением, и ни одно из них не соответствовало его развивающейся мысли. Тем временем он изучал Платона, Гроция, Локка и Пуфендорфа. Но magnum opus, о котором он мечтал, так и не был завершен. Руссо не обладал упорядоченным умом, терпеливой волей и спокойным нравом, необходимыми для такого предприятия. Ему пришлось бы рассуждать так же, как и чувствовать, скрывать страсти, а не выставлять их напоказ, а такое самоотречение было ему не под силу. Его отказ от авторства был признанием поражения. Но в 1762 году он подарил миру блестящий фрагмент своего плана на 125 страницах, опубликованных в Амстердаме под названием Du Contrat social, ou Principes du droit politique.

Всем известен дерзкий клич, открывающий первую главу: «L'homme estné libre, et partout il est dans les fers» («Человек рождается свободным, и повсюду он в цепях»). Руссо начал с сознательной гиперболизации, ибо знал, что логика обладает мощной virtus dormitiva; он правильно рассудил, взяв столь пронзительную ноту, ибо эта строка стала крылатой фразой целого столетия. Как и в «Рассуждениях», он предполагал первобытное «состояние природы», в котором не существовало законов; он обвинял существующие государства в том, что они уничтожили эту свободу; и предлагал вместо них «найти такую форму ассоциации, которая будет защищать и охранять всей общей силой личность и имущество каждого члена ассоциации и в которой каждый, объединяясь со всеми, сможет все же подчиняться только себе и оставаться таким же свободным, как и прежде… Такова фундаментальная проблема, решение которой предлагает «Общественный договор»».3

Общественный договор, говорит Руссо, существует не как обязательство управляемых подчиняться правителю (как в «Левиафане» Гоббса), а как соглашение индивидов о подчинении своих суждений, прав и полномочий потребностям и суждениям всего сообщества. Каждый человек неявно вступает в такой договор, принимая на себя защиту общинных законов. Суверенная власть в любом государстве принадлежит не какому-либо правителю — индивидуальному или корпоративному, — а общей воле сообщества; и этот суверенитет, хотя он может быть делегирован частично и на время, никогда не может быть передан.

Но что такое эта всеобщая воля? Является ли она волей всех граждан или только большинства? И кого считать гражданами? Это не воля всех (volonté de tous), ибо она может противоречить многим индивидуальным волям. Это также не всегда воля большинства, живущего [или голосующего] в какой-то конкретный момент; это воля сообщества как имеющего жизнь и реальность, дополнительную к жизни и воле отдельных членов». [Руссо, подобно средневековому «реалисту», приписывает коллективу, или общей идее, реальность, дополнительную к реальности его отдельных составляющих. Общая воля, или «общественный дух», должна быть голосом не только ныне живущих граждан, но и тех, кто умер или еще родится; поэтому ее характер определяется не только нынешними желаниями, но и прошлой историей и будущими целями сообщества. Он похож на старую семью, которая считает себя единым целым на протяжении многих поколений, чтит своих предков и защищает свое потомство. Так отец, из чувства долга перед еще не родившимися внуками, может отменить желания своих живых детей, а государственный деятель может чувствовать себя обязанным думать не об одном, а о многих поколениях».]* Тем не менее «голос большинства всегда обязывает всех остальных».4 Кто может голосовать? Каждый гражданин.5 Кто является гражданином? Очевидно, не все взрослые мужчины. Руссо особенно неясен в этом вопросе, но он хвалит д'Алембера за то, что тот различает «четыре сословия людей… живущих в нашем городе [Женеве], из которых только два составляют общество; ни один другой французский писатель… не понял настоящего значения слова «гражданин». «6

В идеале, говорит Руссо, закон должен быть выражением общей воли. Человек по своей природе преимущественно добр, но у него есть инстинкты, которые необходимо контролировать, чтобы сделать общество возможным. В «Общественном договоре» нет идеализации «состояния природы». На мгновение Руссо говорит как Локк или Монтескье, даже как Вольтер:

Переход от естественного состояния к гражданскому производит в человеке весьма примечательные изменения, заменяя в его поведении закон инстинктом и придавая его действиям ту нравственность, которой им раньше недоставало…Хотя в этом [гражданском] состоянии он лишается некоторых преимуществ, которые он имел от природы, он получает взамен другие, столь великие, его способности так стимулируются и развиваются, его идеи так расширяются, а вся его душа так возвышается, что, если бы злоупотребления его нового состояния часто не опускали его ниже того, что он оставил, он должен был бы постоянно благословлять тот счастливый момент, который навсегда вырвал его из этого состояния и вместо глупого и лишенного воображения животного сделал его разумным существом и человеком».7

Итак, Руссо (который когда-то говорил как не совсем философский анархист) теперь выступает за святость закона, если закон выражает общую волю. Если же, как это часто бывает, человек не согласен с этой волей, выраженной в законе, государство может справедливо заставить его подчиниться.8 Это не нарушение свободы, а ее сохранение, даже для непокорного индивида; ведь в гражданском государстве только благодаря закону человек может наслаждаться свободой от нападения, грабежа, преследования, клеветы и сотни других бед. Поэтому, заставляя человека подчиняться закону, общество фактически «принуждает его быть свободным».9 Особенно это касается республик, поскольку «повиновение закону, который мы сами себе предписываем, есть свобода».10

Правительство — это исполнительный орган, которому общая воля временно делегирует часть своих полномочий. О государстве следует думать не только как о правительстве, но и как о правительстве, гражданах и общей воле или коммунальной душе. Любое государство является республикой, если оно управляется законами, а не самодержавными декретами; в этом смысле даже монархия может быть республикой. Но если монархия абсолютна — если король не только принимает, но и исполняет законы — тогда нет res publica, или содружества, есть только тиран, управляющий рабами». Поэтому Руссо отказался присоединиться к тем философам, которые восхваляли «просвещенный деспотизм» Фридриха II или Екатерины II как средство продвижения цивилизации и реформ. Он считал, что народы, живущие в арктическом или тропическом климате, могут нуждаться в абсолютном правлении для сохранения жизни и порядка;11 но в умеренных зонах желательно сочетание аристократии и демократии. Наследственная аристократия — «худшее из всех правительств»; «выборная аристократия» — лучшее;12 Т. е. лучшее правительство — это то, в котором законы устанавливаются и управляются меньшинством людей, периодически выбираемых за их интеллектуальное и моральное превосходство.

Демократия, как прямое правление всего народа, казалась Руссо невозможной:

Если понимать этот термин в строгом смысле, то настоящей демократии никогда не было и не будет. Это противоречит естественному порядку вещей, когда многие управляют, а немногие управляемы. Невозможно представить себе, что народ должен постоянно собираться, чтобы посвятить свое время государственным делам, и очевидно, что он не может создавать комиссии для этой цели, не меняя формы правления…

Кроме того, сколько труднообъединимых условий предполагает такое правительство? Во-первых, очень маленькое государство, где можно легко собрать народ и где каждый гражданин может с легкостью знать всех остальных; во-вторых, большая простота нравов, чтобы дела не множились и не поднимали острых проблем; далее, большая степень равенства в ранге и состоянии, без чего равенство прав и власти не может долго существовать; и, наконец, мало или совсем нет роскоши, ибо роскошь развращает сразу богатых и бедных — богатых владением, а бедных — любостяжанием… Вот почему знаменитый писатель [Монтескье] сделал добродетель основополагающим принципом республик, ибо все эти условия не могли бы существовать без добродетели….. Если бы существовал народ богов, его правительство было бы демократическим, но столь совершенное правительство не для людей.13

Эти отрывки могут быть истолкованы неверно. Руссо использует термин «демократия» в том смысле, который редко приписывается ему в политике и истории, — как правительство, в котором все законы принимаются всем народом, собравшимся на национальные ассамблеи. На самом деле «выборная аристократия», которую он предпочитал, — это то, что мы должны называть представительной демократией, — правительство чиновников, выбранных народом за их якобы высшую пригодность. Однако Руссо отвергает представительную демократию на том основании, что представители вскоре будут принимать законы в своих собственных интересах, а не для общественного блага. «Народ Англии считает себя свободным, но он жестоко ошибается; он свободен только во время выборов членов парламента; как только они выбраны, рабство охватывает народ, и он перестает считаться с ним».14 Представители должны избираться на административные и судебные должности, но не на законодательные; все законы должны приниматься народом на общем собрании, и это собрание должно иметь право отзывать избранных чиновников.15 Таким образом, идеальное государство должно быть достаточно маленьким, чтобы все граждане могли часто собираться. «Чем больше государство, тем меньше свободы».16

Был ли Руссо социалистом? Во втором «Рассуждении» почти все пороки цивилизации выводились из установления частной собственности; однако даже в этом сочинении этот институт был слишком глубоко укоренен в социальной структуре, чтобы его можно было устранить без хаотической и опустошающей революции. Общественный договор допускает частную собственность, но под контролем общины; община должна сохранять все основные права, она может изымать частную собственность для общего блага и должна установить максимальный размер собственности, допустимый для одной семьи.17 Она может санкционировать завещание имущества, но если видит, что богатство стремится к разрушительной концентрации, то может использовать налоги на наследство для перераспределения богатства и уменьшения социального и экономического неравенства. «Именно потому, что сила вещей всегда стремится разрушить равенство, законодательство должно всегда стремиться его поддерживать».18 Одна из целей общественного договора состоит в том, чтобы «люди, которые могут быть неравны по силе или интеллекту, стали равными в социальных и юридических правах» 19.19 Налоги должны в значительной мере распространяться на предметы роскоши. «Социальное государство выгодно людям только тогда, когда все что-то имеют и никто не имеет слишком много».20 Руссо не был приверженцем коллективизма и никогда не думал о «диктатуре пролетариата»; он презирал зарождающийся пролетариат городов и соглашался с Вольтером, называя его «canaille» — отбросы, отбросы.21 Его идеалом было процветающее, независимое крестьянство и добродетельный средний класс, состоящий из семей, подобных семье Вольмара в «Новой Элоизе». Пьер-Жозеф Прудон обвинял его в возведении на престол буржуазии.22

Какое место должна занимать религия в государстве? Некоторая религия, считал Руссо, необходима для нравственности; «ни одно государство никогда не было создано без религиозной основы».23

Мудрые люди, если они пытаются говорить с простым стадом на своем языке, а не на его собственном, не могут быть поняты…Чтобы молодые люди могли предпочесть здравые принципы политической теории… следствие должно стать причиной: социальный дух, который должен быть создан этими институтами, должен быть заложен в самом их основании; и люди должны быть до закона такими, какими они должны стать с помощью закона. Поэтому законодатель, не имея возможности апеллировать ни к силе, ни к разуму, должен прибегнуть к авторитету иного порядка, способному принуждать без насилия…Вот что во все века заставляло отцов народов прибегать к божественному вмешательству и приписывать богам свою мудрость, чтобы народы, подчиняясь законам государства, как законам природы…могли свободно повиноваться и с покорностью нести иго общественного блага».24

Руссо не всегда придерживался этого старого политического взгляда на религию, но в «Общественном договоре» он сделал сверхъестественную веру инструментом государства, а священников рассматривал в лучшем случае как своего рода небесную полицию. Однако он отвергал римско-католическое духовенство в качестве таких агентов, поскольку его церковь претендовала на то, чтобы быть выше государства, и поэтому являлась разрушительной силой, разделяющей лояльность граждан.25 Более того (утверждал он), христианин, если он серьезно относится к своему богословию, сосредотачивает свое внимание на загробной жизни и не придает большого значения этой жизни; в этом смысле он — плохой гражданин. Из такого христианина получается равнодушный солдат; он может сражаться за свою страну, но только под постоянным принуждением и надзором; он не верит в войну за государство, потому что у него есть только одно отечество — Церковь. Христианство проповедует рабство и покорную зависимость; поэтому его дух настолько благоприятен для тирании, что тираны приветствуют его сотрудничество. «Истинные христиане созданы для того, чтобы быть рабами».26 Здесь Руссо соглашался с Дидро, предвосхищал Гиббона и на данный момент был более яростным антикатоликом, чем Вольтер.

Тем не менее, он считал, что какая-то религия необходима, какая-то «гражданская религия», сформулированная государством и обязательная для всего населения. Что касается вероисповедания:

Догмы гражданской религии должны быть немногочисленными, простыми и точно сформулированными, но без объяснений и комментариев. Существование могущественного, разумного и благодетельного Божества, обладающего провидением и предусмотрительностью; грядущая жизнь, счастье праведников, наказание нечестивых, святость общественного договора и законов — таковы ее позитивные догмы.27

Таким образом, Руссо, по крайней мере в политических целях, исповедовал основные верования христианства, отвергая при этом его этику как слишком пацифистскую и интернациональную — прямо противоположно обычной философской процедуре сохранения этики христианства при отбрасывании его теологии. Он допускал существование других религий в своем воображаемом государстве, но только при условии, что они не противоречат официальному вероучению. Он терпел те религии, «которые терпят другие», но «тот, кто осмелится сказать: «Вне Церкви нет спасения», должен быть изгнан из государства, если только государство не является Церковью, а князь — понтификом».28 Не допускается отрицание статей государственной религии.

Хотя государство не может заставить никого верить в них, оно может изгнать его, но не за нечестие, а как антисоциальное существо, неспособное искренне любить законы и справедливость и жертвовать, в случае необходимости, своей жизнью ради долга. Если же кто, публично признав эти догмы, ведет себя так, будто не верит в них, пусть будет наказан смертью».29

Наряду с фразой «Человек рождается свободным, но повсюду находится в цепях» эта фраза является самой известной в «Общественном договоре». Принятое буквально, оно могло бы предать смерти любого человека, действующего так, будто он не верит ни в Бога, ни в рай, ни в ад; примененное к Парижу того времени, оно практически обезлюдило бы столицу. Любовь Руссо к поразительным и абсолютным заявлениям, вероятно, ввела его в заблуждение, заставив сказать больше, чем он имел в виду. Возможно, он вспомнил Аугсбургскую диету (1555), на которой подписавшие ее князья согласились, что каждый из них имеет право изгнать со своей территории любого человека, не принимающего веру князя — Cuius regio eius religio; а женевские законы, воспринятые буквально (как в случае с Серветусом), послужили предлогом для внезапной дикости Руссо. В Древних Афинах асебея — непризнание официальных богов — считалась смертным преступлением, как, например, изгнание Анаксагора и отравление Сократа; гонения на христиан в императорском Риме также оправдывались; а в пенологии Руссо приказ о его аресте в этом 1762 году можно было назвать актом христианского милосердия.

Был ли «Общественный договор» революционной книгой? И нет, и да. То тут, то там, среди требований Руссо к правительству, ответственному перед общей волей, его успокаивали некоторые моменты осторожности, как, например, когда он писал: «Ни одна опасность, кроме величайшей, не может противостоять опасности изменения общественного порядка; и священная власть законов никогда не должна быть арестована, за исключением случаев, когда на карту поставлено существование страны».30 Он винил частную собственность почти во всех бедах, но призывал к ее сохранению, поскольку это необходимо в силу неисправимой испорченности человечества. Он задавался вопросом, будет ли природа человека после революции воспроизводить старые институты и кабалу под новыми именами. «Люди, привыкшие к господам, не позволят господству прекратиться…Принимая свободу за свободный волюнтаризм, они своими революциями попадают в руки соблазнителей, которые лишь усугубляют их цепи».31

Тем не менее, это был самый революционный голос того времени. Хотя в других местах он принижал и не доверял массам, здесь его призыв был обращен к толпе. Он знал, что неравенство неизбежно, но осуждал его с силой и красноречием. Он недвусмысленно заявил, что правительство, упорно идущее вразрез с общей волей, может быть справедливо свергнуто. Пока Вольтер, Дидро и д'Алембер делали реверансы королям и императрицам, Руссо поднял против существующих правительств крик протеста, которому суждено было быть услышанным от одного конца Европы до другого. В то время как философы, уже укоренившиеся в существующем положении вещей, призывали лишь к частичной реформе отдельных недугов, Жан-Жак атаковал весь экономический, социальный и политический порядок, причем с такой тщательностью, что никакое средство не казалось возможным, кроме революции. И он объявил о ее наступлении: «Невозможно, чтобы великие королевства Европы просуществовали долго. Каждое из них пережило период своего великолепия, после чего неизбежно должно прийти в упадок. Кризис приближается: мы стоим на пороге революции».32 И далее он предсказывал далеко идущие преобразования: «Российская империя будет стремиться завоевать Европу, и сама будет завоевана. Татары — ее подданные или соседи — станут ее хозяевами и нашими хозяевами в результате революции, которую я считаю неизбежной».33

Общественный договор», который, как мы видим в ретроспективе, был самым революционным из произведений Руссо, вызвал гораздо меньше шума, чем «Новая Элоиза». Франция была готова к эмоциональной разрядке и романтической любви, но она не была готова обсуждать свержение монархии. Эта книга была самым последовательным аргументом, который Руссо когда-либо создавал, и за ней было не так легко уследить, как за искрометной живостью Вольтера. Впечатленные ее последующей популярностью, мы с удивлением узнаем, что ее популярность и влияние начались после, а не до Революции.34 Несмотря на это, д'Алембер пишет Вольтеру в 1762 году: «Не стоит слишком громко выступать против Жан-Жака и его книги, ведь он скорее король в Залах».35-т. е. среди грузных рабочих на центральном рынке Парижа, и, как следствие, среди населения. Возможно, это было преувеличением, но мы можем датировать 1762 годом поворот философии от нападок на христианство к критике государства.

Немногие книги вызывали столько критики. Вольтер пометил свой экземпляр «Социального договора» маргинальными репликами; так, по поводу предписания Руссо смерти за активное неверие он сказал: «Всякое принуждение к догме отвратительно».36 Ученые напоминают нам, насколько древним было утверждение о том, что суверенитет принадлежит народу: Марсилий Падуанский, Уильям Оккам, даже такие католические богословы, как Беллармин, Мариана и Суарес, выдвигали это утверждение в качестве удара по коленям королей. Оно появилось в трудах Джорджа Бьюкенена, Гроция, Мильтона, Алджернона Сидни, Локка, Пуфендорфа… «Общественный договор», как и почти вся политическая и моральная философия Руссо, — это эхо и рефлекс Женевы, созданный гражданином, достаточно далеким, чтобы идеализировать ее, не ощущая на себе ее когтей. Эта книга — сплав Женевы и Спарты, «Институтов» Кальвина и «Законов» Платона.

Сотни критиков указывали на несоответствие между индивидуализмом «Рассуждений» Руссо и юридизмом «Общественного договора». Задолго до рождения Руссо Фильмер в «Патриархе» (1642) избавился от представления о том, что человек рождается свободным; он рождается подвластным отцовской власти, законам и обычаям своей группы. Сам Руссо после первоначального призыва к свободе все дальше и дальше уходил от свободы к порядку — к подчинению индивида общей воле. В основном противоречия в его работах лежат между его характером и его мыслями; он был бунтарем-индивидуалистом по темпераменту, болезням и отсутствию формальной дисциплины; он был коммунистом (никогда не коммунистом, даже не коллективистом) по своему запоздалому пониманию того, что ни одно действующее общество не может состоять из маньяков. Мы должны допустить развитие: идеи человека зависят от его опыта и лет; естественно, что мыслящий человек может быть индивидуалистом в юности — любящим свободу и стремящимся к идеалам — и умеренным в зрелости, любящим порядок и примирившимся с возможным. Эмоционально Руссо всегда оставался ребенком, возмущаясь условностями, запретами, законами; но когда он рассуждал, то понял, что в рамках ограничений, необходимых для социального порядка, могут сохраняться многие свободы; и в конце концов он понял, что в обществе свобода — не жертва, а продукт закона, что она скорее увеличивается, чем уменьшается благодаря всеобщему повиновению ограничениям, налагаемым коллективно. И философские анархисты, и политические тоталитаристы могут цитировать Руссо в своих целях,37 и в равной степени несправедливо, поскольку он признавал, что порядок — это первый закон свободы, а порядок, за который он выступал, должен был быть выражением общей воли.

Руссо отрицал наличие реальных противоречий в своей философии. «Все мои идеи последовательны, но я не могу изложить их все сразу».38 Он признал, что его книга «нуждается в переписывании, но у меня нет ни сил, ни времени, чтобы это сделать»;39 Когда у него были силы, гонения отнимали у него время, а когда гонения прекратились и появилось время, силы были исчерпаны. В эти поздние годы он стал сомневаться в своих собственных аргументах. Те, кто гордится тем, что досконально понимает «Общественный договор», умнее меня».40 На практике он полностью игнорировал заложенные им принципы; ему и в голову не пришло применить их, когда его попросили разработать конституции для Польши или Корсики. Если бы он продолжил линию преобразований, которой придерживался после 1762 года, то оказался бы в объятиях аристократии и церкви, а возможно, и под ножом гильотины.

II. ÉMILE

1. Образование

Мы можем многое простить автору, который в течение пятнадцати месяцев смог опубликовать «Новую Элоизу» (февраль 1761 г.), «Общественный договор» (апрель 1762 г.) и «Эмиля» (май 1762 г.). Все три книги были изданы в Амстердаме, но «Эмиль» был опубликован также в Париже, с разрешения правительства, полученного с большим риском для любезного Малешерба. Марк-Мишель Рей, амстердамский издатель, заслуживает отдельного приветствия. Получив неожиданную прибыль от «Элоизы», он назначил Терезе пожизненную ренту в триста ливров; предвидя, что «Эмиль» будет продаваться лучше, чем «Социальный договор» (который он купил за тысячу ливров), он заплатил Жан-Жаку шесть тысяч ливров за новую и более длинную рукопись.

Книга возникла отчасти из бесед с госпожой д'Эпинэ о воспитании ее сына и приобрела форму небольшого эссе, написанного «в угоду хорошей матери, способной думать», — госпоже де Шенонсо, дочери госпожи Дюпен. Руссо думал о нем как о продолжении «Новой Элоизы»: как должны воспитываться дети Жюли? На мгновение он усомнился в том, что человек, отправивший всех своих детей в приют для подкидышей и потерпевший неудачу в качестве воспитателя в семье Мабли, может рассуждать о воспитании и образовании; но, как обычно, он счел приятным дать волю своему воображению, не сдерживаемому опытом. Он изучал «Эссе» Монтеня, «Телемак» Фенелона, «Трактат об образовании» Роллина и «Некоторые мысли о воспитании» Локка. Его собственное первое «Рассуждение» стало для него вызовом, поскольку в нем человек представлялся добрым от природы, но испорченным цивилизацией, включая образование. Можно ли сохранить и развить эту природную доброту с помощью правильного воспитания? Гельвеций только что дал утвердительный ответ на этот вопрос в книге De l'Esprit (1758), но он представил аргумент, а не план.

Руссо начал с того, что отверг существующие методы как обучение, как правило, путем заучивания, устаревших и порочных идей; как попытку сделать из ребенка послушный автомат в разлагающемся обществе; как лишение ребенка возможности думать и судить самостоятельно; как деформацию его в посредственность и клеймение банальностями и классическими ярлыками. Такое обучение подавляло все природные импульсы и превращало образование в пытку, которой каждый ребенок стремился избежать. Но образование должно быть счастливым процессом естественного раскрытия, обучения у природы и опыта, свободного развития своих способностей для полноценной и интересной жизни. Оно должно быть «искусством обучения людей»:41 сознательное руководство растущим телом к здоровью, характером — к нравственности, умом — к интеллекту, чувствами — к самоконтролю, общительности и счастью.

Руссо хотел бы иметь государственную систему общественного образования, но поскольку в то время общественное образование направлялось церковью, он предписал частное обучение, которое должен был проводить неженатый наставник, посвятивший своему ученику многие годы своей жизни. Воспитатель должен был как можно больше отдалить ребенка от родителей и родственников, чтобы он не заразился накопленными пороками цивилизации. Руссо очеловечил свой трактат, представив, что ему доверена почти полная власть над воспитанием очень податливого юноши по имени Эмиль. Это совершенно невероятно, но Руссо удалось сделать эти 450 страниц самой интересной книгой о воспитании из всех когда-либо написанных. Когда Кант взял в руки «Эмиля», он был настолько поглощен, что забыл о ежедневной прогулке.42

Если воспитателем будет природа, он предоставит ребенку столько свободы, сколько позволит безопасность. Для начала он убедит кормилицу освободить младенца от пеленания, поскольку оно препятствует его росту и правильному развитию конечностей. Затем он заставит мать сосать своего ребенка, а не отдавать его мокрой кормилице; ведь кормилица может навредить ребенку грубостью или пренебрежением, а может добросовестной заботой заслужить от него любовь, которая, естественно, должна быть направлена на мать как на первый источник и связующее звено семейного единства и нравственного порядка». Здесь Руссо написал строки, которые оказали восхитительное воздействие на молодых матерей подрастающего поколения:

Верните всем людям их первородные обязанности? Начните с матери; результаты вас удивят. Каждое зло следует за этим первым грехом…Мать, чьи дети не видны, вызывает скудное уважение; нет домашней жизни, узы природы не укрепляются узами привычки; отцы, матери, братья и сестры перестают существовать. Они почти чужие люди, как же им любить друг друга? Каждый думает о себе.

Но когда матери станут нянчить собственных детей, произойдет реформа нравов; естественное чувство возродится в каждом сердце; не будет недостатка в гражданах для государства; этот первый шаг сам по себе восстановит взаимную привязанность. Очарование дома — лучшее противоядие от порока. Шумная игра детей, которую мы считали такой утомительной, превращается в наслаждение; мать и отец… становятся ближе друг к другу; брачные узы укрепляются…Таким образом, излечение одного зла повлечет за собой повсеместную реформацию; природа вновь обретет свои права. Когда женщины станут хорошими матерями, мужчины станут хорошими мужьями и отцами».43

Эти знаменитые параграфы сделали кормление грудью матерей частью изменений в нравах, начавшихся в последнее десятилетие правления Людовика XV. За десять лет до этого Бюффон выступил с подобным призывом, но он не дошел до женщин Франции. Теперь самые красивые груди Парижа дебютировали в качестве органов материнства и сексуального очарования.

Руссо разделил образовательную карьеру своего воспитанника на три периода: двенадцать лет детства, восемь — юности и неопределенный возраст подготовки к браку и воспитанию, к экономической и социальной жизни. В первый период образование должно быть почти полностью физическим и моральным; книги и обучение, даже религия, должны ожидать развития ума; до двенадцати лет Эмиль не будет знать ни слова из истории и едва ли услышит упоминание о Боге.44 Воспитание тела должно быть на первом месте. Поэтому Эмиль воспитывается в деревне, как единственном месте, где жизнь может быть здоровой и естественной.

Люди созданы не для того, чтобы тесниться в муравейниках, а для того, чтобы рассеиваться по земле и обрабатывать ее. Чем больше их скопление, тем более развращенными они становятся. Болезни и порок — неизбежные результаты перенаселенности городов… Дыхание человека смертельно для его собратьев… Человека пожирают наши города. Через несколько поколений род вымирает или вырождается; он нуждается в обновлении, и это обновление всегда приходит из деревни. Посылайте своих детей обновляться; посылайте их восстанавливать в открытом поле силы, утраченные в дурном воздухе наших переполненных городов».45

Поощряйте мальчика любить природу, развивать привычку к простоте, жить на натуральных продуктах. Разве есть еда вкуснее той, что выращена в собственном саду? Вегетарианская диета — самая полезная и приводит к наименьшим заболеваниям.46

Безразличие детей к мясу — одно из доказательств того, что вкус к мясу неестественен. Они предпочитают растительную пищу, молоко, выпечку, фрукты и т. д. Остерегайтесь изменить этот естественный вкус и сделать своих детей мясоедами. Делайте это если не ради их здоровья, то ради их характера. Как объяснить тот факт, что большие мясоеды обычно более свирепы и жестоки, чем другие люди?47

После правильного питания — хорошие привычки. Эмиля нужно научить рано вставать. «Мы видели, как солнце встает в середине лета, мы увидим его и на Рождество;…мы не лежебоки, мы наслаждаемся холодом».48 Эмиль часто моется, и по мере того, как он становится сильнее, он уменьшает теплоту воды, пока «наконец он не купается зимой и летом в холодной, даже в ледяной воде». Чтобы избежать риска, это изменение происходит медленно, постепенно, незаметно».49 Он редко пользуется головными уборами и круглый год ходит босиком, за исключением тех случаев, когда покидает дом и сад. «Детей следует приучать к холоду, а не к жаре; сильный холод никогда не приносит им вреда, если они достаточно рано подвергаются ему».50 Поощряйте естественную тягу ребенка к активности. «Не заставляйте его сидеть на месте, когда он хочет побегать, и не бегайте, когда он хочет побыть в тишине… Пусть он бегает, прыгает и кричит от души».51 Держите врачей подальше от него, пока можете.52 Пусть он учится на деле, а не по книгам и даже не в процессе обучения; пусть он делает все сам; просто дайте ему материалы и инструменты. Умный учитель организует проблемы и задачи и позволит своему ученику учиться, ударяя большой палец и натыкаясь на носок; он будет оберегать его от серьезных травм, но не от мук воспитания.

Природа — лучший проводник, и ей следует следовать по эту сторону от таких травм:

Давайте возьмем за неоспоримое правило, что первые порывы природы всегда правильны. В человеческом сердце нет первородного греха… Никогда не наказывайте своего ученика, ибо он не знает, что значит поступать неправильно. Никогда не заставляйте его говорить: «Прости меня»… Совершенно безнравственный в своих поступках, он не может сделать ничего нравственно плохого и не заслуживает ни наказания, ни упрека… Сначала предоставьте зародышу его характера свободу проявляться; не сдерживайте его ни в чем; так вы лучше увидите его таким, какой он есть на самом деле».53

Однако ему необходимо нравственное воспитание; без него он будет опасен и несчастен. Но не надо проповедовать. Если вы хотите, чтобы ваш ученик научился справедливости и доброте, будьте сами справедливы и добры, и он будет подражать вам. «Пример! Пример! Без этого вы никогда не сможете научить детей чему-либо».54 Здесь также можно найти естественную основу. И добро, и зло (с точки зрения общества) врождены в человеке; воспитание должно поощрять добро и препятствовать злу. Самолюбие универсально, но оно может быть изменено, пока не пошлет человека в смертельную опасность, чтобы сохранить семью, страну или честь. Существуют социальные инстинкты, сохраняющие семью и группу, а также эгоистические инстинкты, сохраняющие личность.55 Сочувствие (pitié) может проистекать из любви к себе (например, когда мы любим родителей, которые нас кормят и защищают), но оно может вылиться во многие формы социального поведения и взаимопомощи. Таким образом, некий вид совести представляется универсальным и врожденным.

Окиньте взглядом все народы мира, пролистайте все тома их истории; среди всех этих странных и жестоких форм поклонения, среди этого удивительного разнообразия нравов и обычаев вы везде найдете одни и те же [основные] представления о добре и зле…В глубине нашего сердца есть врожденный принцип справедливости и добродетели, по которому, несмотря на все наши максимы, мы оцениваем свои поступки или поступки других людей как добрые или злые; и именно этот принцип мы называем совестью».56

После этого Руссо разражается апострофой, которую мы найдем почти буквальным отголоском у Канта:

Совесть! Совесть! Божественный инстинкт, бессмертный голос с небес; верный путеводитель существа невежественного и конечного, но разумного и свободного, непогрешимый, судья добра и зла, делающий человека подобным Богу! В тебе заключается совершенство человеческой природы и нравственность его поступков; кроме тебя, я не нахожу в себе ничего, что могло бы поднять меня выше зверей, — ничего, кроме печальной привилегии блуждать от одного заблуждения к другому с помощью необузданного интеллекта и разума, не знающего принципов».57

Поэтому интеллектуальное воспитание должно происходить только после формирования морального облика. Руссо смеется над советом Локка рассуждать с детьми:

Те дети, с которыми постоянно разговаривают, кажутся мне исключительно глупыми. Из всех человеческих способностей разум… является последним и самым лучшим ростом, и вы хотите использовать его для раннего обучения ребенка? Сделать человека разумным — это камень преткновения хорошего образования, и все же вы утверждаете, что обучаете ребенка через его разум. Вы начинаете не с того конца».58

Нет; мы должны, скорее, тормозить умственное воспитание. «Держите детский ум [интеллект] в бездействии столько, сколько сможете».59 Если у него появятся мнения до двенадцати лет, вы можете быть уверены, что они будут абсурдными. И не стоит пока беспокоить его наукой: это бесконечная погоня, в которой все, что мы открываем, лишь усугубляет наше невежество и нашу глупую гордыню.60 Пусть ваш ученик на собственном опыте познает жизнь и работу природы; пусть он наслаждается звездами, не претендуя на то, чтобы проследить их историю.

В возрасте двенадцати лет можно начать интеллектуальное образование, и Эмиль может прочитать несколько книг. Он может перейти от природы к литературе, прочитав «Робинзона Крузо», ведь это история человека, который на своем острове прошел через различные стадии, через которые люди прошли от дикости к цивилизации. Но к двадцати годам Эмиль не прочтет много книг. Он будет полностью игнорировать салоны и философов. Он не будет интересоваться искусством, ведь истинная красота — только в природе.61 Он никогда не станет «ни музыкантом, ни актером, ни писателем».62 Скорее, он приобретет достаточные навыки в каком-нибудь ремесле, чтобы зарабатывать на жизнь своими руками, если это когда-нибудь понадобится. (Многие безработные эмигранты тридцать лет спустя будут сожалеть о том, что смеялись, как Вольтер, над «gentilhomme menuisier» — джентльменом-плотником Руссо.63) В любом случае Эмиль (хотя он и является наследником скромного состояния) должен служить обществу либо вручную, либо умственно. «Человек, который ест в праздности то, что не заработал, — вор».64

2. Религия

Наконец, когда Эмилю исполнится восемнадцать лет, мы сможем поговорить с ним о Боге.

Я знаю, что многие из моих читателей будут удивлены тем, что я прослеживаю путь моего ученика через его ранние годы, не говоря с ним о религии. В пятнадцать лет он даже не будет знать, что у него есть душа; в восемнадцать он, возможно, еще не будет готов узнать о ней….. Если бы мне нужно было изобразить самую душераздирающую глупость, я бы нарисовал педанта, обучающего детей катехизису; если бы я хотел свести ребенка с ума, я бы заставил его объяснить, чему он научился в катехизисе….. Несомненно, нельзя терять ни минуты, если мы должны заслужить вечное спасение; но если для его получения достаточно повторения определенных слов, то я не вижу причин, почему бы нам не посещать небеса вместе со скворцами и сороками, так же как и с детьми.65

Несмотря на эту прокламацию, которая привела в ярость архиепископа Парижского, Руссо теперь направил свои самые острые стрелы на философов. Представьте себе Вольтера или Дидро, читающих это:

Я обратился к философам…Я обнаружил, что все они одинаково горды, самоуверенны, догматичны; даже в своем так называемом скептицизме они утверждали, что знают все, ничего не доказывали, насмехались друг над другом. Эта последняя черта… поразила меня как единственный пункт, в котором они были правы. Хвастуны в нападении, они слабаки в защите. Взвесьте их аргументы — все они разрушительны; посчитайте их голоса — каждый говорит только за себя…Нет ни одного из них, кто, если бы ему случилось обнаружить разницу между ложью и истиной, не предпочел бы свою собственную ложь истине, которую открыл другой. Где тот философ, который не обманул бы весь мир ради собственной славы?66

Продолжая осуждать нетерпимость, Руссо, в отличие от Бейля, осудил атеизм как более опасный, чем фанатизм. Он предложил своим читателям «исповедание веры», с помощью которого он надеялся повернуть вспять атеизм д'Ольбаха, Гельвеция и Дидро, к вере в Бога, свободу воли и бессмертие. Он вспомнил двух аббатов — Гайма и Гатье, с которыми встречался в юности; он соединил их в воображаемого викария в Савойе; и он вложил в уста этого деревенского священника чувства и аргументы, которые оправдывали (по мнению Руссо) возвращение к религии.

Викарий Савояр изображен как священник небольшого прихода в итальянских Альпах. В частном порядке он признается в некотором скептицизме: сомневается в боговдохновенности пророков, чудесах апостолов и святых, подлинности Евангелий;67 И, подобно Юму, он спрашивает: «Кто рискнет сказать мне, сколько очевидцев необходимо, чтобы чудо было достоверным?»68 Он отвергает просительную молитву; наши молитвы должны быть гимнами во славу Божью и выражением покорности Его воле.69 Многие пункты католического вероучения кажутся ему суеверием или мифологией.70 Тем не менее он считает, что может наилучшим образом послужить своему народу, если не будет говорить о своих сомнениях, проявлять доброту и милосердие ко всем (как верующим, так и неверующим) и неукоснительно выполнять все ритуалы Римской церкви. Добродетель необходима для счастья; вера в Бога, свободу воли, рай и ад необходима для добродетели; религии, несмотря на свои преступления, сделали мужчин и женщин более добродетельными, по крайней мере, менее жестокими и злодейскими, чем они могли бы быть в противном случае. Когда эти религии проповедуют доктрины, которые кажутся неразумными, или утомляют нас церемониями, мы должны заглушить свои сомнения ради группы.

Даже с точки зрения философии религия по сути верна. Викарий начинает, как Декарт: «Я существую, и у меня есть органы чувств, через которые я получаю впечатления; это первая истина, которая меня поражает, и я вынужден ее принять».71 Он быстро пересказывает Беркли: «Причина моих ощущений лежит вне меня, ибо они воздействуют на меня независимо от того, есть у меня для них причина или нет; они возникают и уничтожаются независимо от меня… Таким образом, кроме меня самого, существуют и другие сущности». Третий шаг отвечает Юму и предвосхищает Канта: «Я обнаруживаю, что обладаю способностью сравнивать свои ощущения, следовательно, я наделен активной силой» для работы с опытом.72 Этот разум не может быть интерпретирован как форма материи; в акте мышления нет признаков материального или механического процесса. Как нематериальный разум может воздействовать на материальное тело, мы не можем понять; но это факт, который сразу бросается в глаза, и его нельзя отрицать ради каких-то абстрактных рассуждений. Философы должны научиться признавать, что что-то может быть истинным, даже если они не могут этого понять, и особенно если из всех истин эта истина является самой очевидной.

Следующий шаг (признает викарий) — простое рассуждение. Я не воспринимаю Бога, но рассуждаю, что, подобно тому как в моих добровольных действиях присутствует разум как видимая причина движения, так и за движениями Вселенной, вероятно, стоит космический разум. Бог непознаваем, но я чувствую, что Он есть везде и всюду. Я вижу замысел в тысяче случаев, от строения моих глаз до движения звезд; мне не придет в голову приписывать случайности (как бы часто она ни умножалась [à la Diderot]) соответствие средств целям в живых организмах и в системе мира, как я приписал бы случайности восхитительный набор букв при печатании «Энеиды». 73

Если за чудесами Вселенной стоит разумное божество, невероятно, чтобы оно допустило, чтобы справедливость была окончательно повержена. Чтобы избежать опустошающей веры в победу зла, я должен верить в доброго Бога, гарантирующего победу добра. Поэтому я должен верить в загробную жизнь, в небеса, где воздается за добродетель; и хотя меня возмущает идея ада, и я предпочел бы верить, что злые люди мучаются в аду в своих собственных сердцах, все же я приму даже эту ужасную доктрину, если она необходима для контроля над злыми порывами человечества. В таком случае я буду молить Бога не делать адские муки вечными».74 Следовательно, доктрина чистилища, как места сокращенного наказания для всех, кроме самых упорных и нераскаявшихся грешников, более гуманна, чем разделение всех умерших на вечно блаженных и вечно проклятых. Допустим, мы не можем доказать существование рая, но как жестоко отнимать у людей эту надежду, которая утешает их в горе и поддерживает в поражениях!75 Без веры в Бога и в загробную жизнь нравственность оказывается под угрозой, а жизнь — бессмысленной, ибо в атеистической философии жизнь — это механическая случайность, проходящая через тысячу страданий к мучительной и вечной смерти.

Следовательно, мы должны признать, что религия в целом является жизненно важным благом для человечества. Не стоит также обращать особого внимания на различные секты, на которые распалось христианство; все они хороши, если улучшают поведение и питают надежду. Смешно и неприлично полагать, что те, кто исповедует другие вероучения, имеет других богов и священные писания, чем наше собственное, будут «прокляты». «Если бы на земле существовала только одна религия и все, кто выходит за ее пределы, были бы обречены на вечное наказание… Бог этой религии был бы самым несправедливым и жестоким из тиранов».76 Поэтому Эмилю не будут преподавать какую-либо конкретную форму христианства, «но мы предоставим ему возможность самому выбрать ее в соответствии с правильным использованием своего разума».77 Лучший способ — продолжать исповедовать ту религию, которую мы унаследовали от наших родителей или нашей общины. А самому Руссо совет его воображаемого викария таков: «Вернитесь в свою страну, вернитесь к религии ваших отцов, следуйте ей в искренности сердца и никогда не оставляйте ее; она очень проста и очень свята; ни в одной другой религии нет более чистой морали или более удовлетворяющей разум доктрины».78

Руссо в 1754 году предвосхитил этот совет — он вернулся в Женеву и к ее вероучению; однако он не сдержал своего обещания приехать и поселиться там после того, как уладит свои дела во Франции. В «Письмах с горы», которые он написал десять лет спустя, он отрекся, как мы увидим, от большей части веры своих отцов. В последнее десятилетие его жизни мы увидим, что он советует религию другим, но в своей повседневной жизни почти не проявляет признаков религиозной веры или практики. Протестанты и католики, кальвинисты и иезуиты, присоединились к нападкам на него и его викарное «Исповедание веры» как на сущностно нехристианское.79 Воспитание, которое он предлагал Эмилю, шокировало христианских читателей как фактически безрелигиозное, поскольку они подозревали, что средний юноша, воспитанный без религии, не примет ее впоследствии, кроме как из соображений социального удобства. Несмотря на формальное принятие кальвинизма, Руссо отвергал доктрину первородного греха и искупительную роль смерти Христа. Он отказывался принимать Ветхий Завет как слово Божье, а Новый Завет считал «полным невероятных вещей, вещей, противных разуму».80 Но он любил Евангелия как самую трогательную и вдохновляющую из всех книг.

Может ли книга, одновременно столь величественная и столь простая, быть делом рук человеческих? Возможно ли, чтобы тот, чья история изложена в ней, был не более чем человеком?…Какая мягкость и чистота в его поступках, какое трогательное изящество в его учениях! Как возвышенны его изречения, как глубоко мудры его проповеди, как справедливы и разборчивы его ответы! Какой человек, какой мудрец может жить, страдать и умереть без слабости и показности?…Если жизнь и смерть Сократа — это жизнь и смерть философа, то жизнь и смерть Христа — это жизнь и смерть Бога».81

3. Любовь и брак

Когда Руссо закончил пятьдесят страниц «Савойского викария» и вернулся к «Эмилю», перед ним встали проблемы секса и брака.

Должен ли он рассказывать своему ученику о сексе? Нет, пока он сам не спросит об этом; тогда скажите ему правду.82 Но делайте все, что соответствует истине и здоровью, чтобы затормозить сексуальное сознание. В любом случае не стимулируйте его.

Когда наступает критический возраст, представляйте молодым людям такие зрелища, которые будут сдерживать, а не возбуждать их сексуально…Удалите их из больших городов, где вычурные наряды и дерзость женщин торопят и предвосхищают побуждения природы, где все предлагает их взору удовольствия, о которых они не должны знать, пока не достигнут возраста, чтобы выбирать самим….. Если их тяга к искусству удерживает их в городе, оберегайте их… от опасного безделья. Тщательно выбирайте их компанию, их занятия и их удовольствия; не показывайте им ничего, кроме скромных и жалких картин… и питайте их чувствительность, не стимулируя их чувства».83

Руссо беспокоился о плачевных результатах практики, о которой он, похоже, знал не понаслышке:

Никогда не оставляйте молодого человека ни днем, ни ночью, и, по крайней мере, делите с ним его комнату. Никогда не позволяйте ему ложиться спать, пока он не захочет спать, и пусть он встает, как только проснется….. Если он однажды приобретет эту опасную привычку, он будет уничтожен. С этого времени тело и душа будут истощены; он унесет с собой в могилу последствия… самой роковой привычки, которую может приобрести молодой человек».

И он излагает закон своему ученику:

Если вы не можете совладать со своими страстями, дорогой Эмиль, мне жаль вас, но я не буду колебаться ни минуты; я не позволю уклониться от целей природы. Если ты должен быть рабом, я предпочту отдать тебя тирану, от которого смогу тебя избавить; что бы ни случилось, мне легче освободить тебя от рабства у женщин, чем от самого себя».84

Но не позволяйте своим соратникам заманивать вас в бордель! «Почему эти молодые люди хотят убедить вас? Потому что они хотят соблазнить вас… Их единственный мотив — тайная злоба, потому что они видят, что вы лучше их; они хотят опустить вас до своего уровня».

Лучше выйти замуж. Но на ком? Наставник описывает свой идеал девушки, женщины и жены и стремится запечатлеть его в сознании Эмиля как ориентир и цель в поисках второй половинки. Руссо боялся мужественных, властных, нескромных женщин; он видел падение цивилизации в господстве все более мужественных женщин над все более женственными мужчинами. «В каждой стране мужчины таковы, какими их делают женщины;…верните женщинам женственность, и мы снова станем мужчинами».85 «Парижские женщины узурпируют права одного пола, не желая отказываться от прав другого; следовательно, они не обладают ни одним из них в полной мере».86 В протестантских странах, где скромность — не шутка софистов, а залог верного материнства, дела обстоят лучше.87 Место женщины — в доме, как у древних греков; она должна принимать своего мужа как хозяина, но в доме она должна быть верховной.88 Так будет сохранено здоровье расы.

Образование девочек должно быть направлено на воспитание таких женщин. Они должны получать образование дома, у своих матерей; они должны учиться всем домашним искусствам, от приготовления пищи до вышивания. Они должны получить много религии, и как можно раньше, ибо это поможет им в воспитании скромности, добродетели и послушания. Дочь должна беспрекословно принимать религию своей матери, а жена — религию своего мужа.89 В любом случае пусть она избегает философии и презирает быть салонной девушкой.90 Однако не следует подавлять в девушке унылую робость; «она должна быть живой, веселой и энергичной; она должна петь и танцевать от души и наслаждаться всеми невинными удовольствиями юности»; пусть она посещает балы и спортивные состязания, даже театры — под надлежащим присмотром и в хорошей компании.91 Ее ум должен быть активным и бдительным, если она хочет стать подходящей женой для думающего мужчины. И ей «можно позволить определенную долю кокетства» как часть сложной игры, в которой она проверяет своих женихов и выбирает свою половинку.92 Правильное изучение женского рода — это изучение мужского.93

Когда этот идеал девичества и женственности закрепится в надеждах Эмиля, он может отправиться на поиски своей второй половинки. Выбор будет делать он сам, а не его родители или воспитатель, но он обязан уважительно посоветоваться с ними, учитывая их заботу о нем на протяжении многих лет. Вы хотите поехать в большой город и посмотреть на девушек, которые там выставлены? Очень хорошо; поедем в Париж, и вы сами увидите, что представляют собой эти восхитительные демуазели». Так Эмиль некоторое время живет в Париже, общается в «обществе». Но он не находит там девушки, подобной той, которую описал его хитрый наставник. «Тогда прощай, Париж, прославленный Париж, со всем твоим шумом, дымом и грязью, где женщины перестали верить в честь, а мужчины — в добродетель. Мы ищем любви, счастья, невинности; чем дальше мы уедем от Парижа, тем лучше».94

И вот наставник и ученик снова в деревне; и вот в тихой деревушке, вдали от сумасшедшей толпы, они встречают Софи. Здесь («Книга V») трактат Руссо превращается в историю любви, идеализированную, но восхитительную и рассказанную с мастерством опытного писателя. После долгих рассуждений о воспитании, политике и религии он возвращается к романтике, и пока Тереза занята работой по дому, он вновь мечтает о той нежной женщине, которую находил лишь в разрозненные моменты своих странствий; и он называет ее по имени своего последнего пламени.

Эта новая Софи — дочь некогда преуспевающего джентльмена, который теперь живет в довольном одиночестве и простоте. Она здорова, мила, скромна, нежна и полезна; она быстро и спокойно помогает матери во всем; «нет ничего, что она не могла бы сделать своей иглой».95 Эмиль находит повод приехать еще раз, а она находит повод для его новых визитов; постепенно его осеняет, что Софи обладает всеми теми качествами, которые его наставник представлял как идеал; какое божественное совпадение! Через несколько недель он достигает головокружительной высоты — целует подол ее платья. Еще несколько недель, и они обручены. Руссо настаивает на том, что это должна быть формальная и торжественная церемония; необходимо принять все меры — ритуальные и прочие, — чтобы возвеличить и закрепить в памяти святость брачных уз. И вот, когда Эмиль трепещет на грани блаженства, невероятный воспитатель, бросив на произвол судьбы свободу и природу, заставляет его оставить свою суженую на два года отсутствия и отправиться в путешествие, чтобы проверить их привязанность и верность. Эмиль плачет и повинуется. Когда он возвращается, все еще чудом сохранивший девственность, он находит Софи послушно нетронутой. Они женятся, и наставник объясняет им их обязанности друг перед другом. Он велит Софи быть послушной своему мужу только в постели и на корабле. «Вы будете долго управлять им по любви, если сделаете свои услуги скудными и ценными;…пусть Эмиль чтит целомудрие своей жены, не жалуясь на ее холодность».96 Книга завершается триединой победой:

Однажды утром… Эмиль входит в мою комнату, обнимает меня и говорит: «Мой господин, поздравьте вашего сына; он надеется, что скоро ему выпадет честь стать отцом. Какая ответственность ляжет на нас, как вы нам будете нужны! Но не дай Бог, чтобы я позволил вам воспитывать сына так же, как и отца; не дай Бог, чтобы столь сладкая и святая задача была выполнена кем-то, кроме меня… Но продолжайте быть учителем молодых учителей. Советуйте и контролируйте нас; нас легко провести; пока я жив, я буду нуждаться в вас….. Вы выполнили свой долг; научите меня следовать вашему примеру, пока вы наслаждаетесь отдыхом, который вы так хорошо заработали».97

После двух столетий восхвалений, насмешек и экспериментов мир пришел к общему мнению, что Эмиль прекрасен, наводит на размышления и невозможен. Воспитание — скучная тема, мы вспоминаем о нем с болью, нам неинтересно о нем слышать, и мы возмущены любым дальнейшим навязыванием его после того, как отбыли свой срок в школе. И все же из этой запретной темы Руссо сделал очаровательный роман. Простой, прямой, личный стиль завораживает нас, несмотря на некоторые цветистые возвеличивания; мы увлекаемся и отдаем себя всеведущему воспитателю, хотя не решаемся отдать своих сыновей. Восхваляя материнскую заботу и семейную жизнь, Руссо забирает Эмиля у родителей и воспитывает его в антисептической изоляции от общества, в котором ему предстоит жить в дальнейшем. Никогда не воспитывая детей, он не знает, что средний ребенок по «природе» — завистливый, жадный, властолюбивый маленький воришка; если мы будем ждать, пока он научится дисциплине без заповедей и трудолюбию без наставлений, он превратится в нерадивого, непоседливого и анархичного недотепу, неумытого, неопрятного и невыносимого. И где мы найдем воспитателей, готовых посвятить двадцать лет обучению одного ребенка? «Такая забота и внимание, — говорила мадам де Сталь (1810), — заставили бы каждого человека посвятить всю свою жизнь воспитанию другого существа, и только дедушки, наконец, были бы свободны, чтобы заниматься своими собственными делами».98

Вероятно, Руссо осознал эти и другие трудности после того, как оправился от экстаза сочинительства. В Страсбурге в 1765 году к нему подошел энтузиаст, рассыпаясь в комплиментах: «Вы видите, сударь, человека, который воспитывает своих сыновей на принципах, которые он имел счастье почерпнуть из вашего «Эмиля». «Тем хуже, сударь, для вас и вашего сына!» — прорычал Руссо.99 В пятом «Письме с горы» он объяснил, что написал книгу не для обычных родителей, а для мудрецов: «Я ясно дал понять в предисловии… что моя задача — предложить план новой системы воспитания на рассмотрение мудрецов, а не метод для отцов и матерей».100 Как и его учитель Платон, он забирал ребенка от заразы родителей в надежде, что тот, получив спасительное образование, сможет воспитывать своих собственных детей. Как и Платон, он «заложил на небесах образец» совершенного состояния или метода, чтобы «тот, кто желает, мог созерцать его и, созерцая, управлять собой соответствующим образом».101 Он объявил о своей мечте и верил, что где-то, у каких-то мужчин и женщин, она вызовет вдохновение и послужит улучшению. Так и случилось.

ГЛАВА VIII. Руссо-изгой 1762–67

I. ФЛАЙТ

Примечательно, что книга, содержащая, как и «Эмиль», столь открытые нападки на все, кроме основ христианства, должна была пройти цензуру и быть напечатана во Франции. Но цензором был терпимый и сочувствующий Малешерб. Прежде чем разрешить публикацию, он настоятельно попросил Руссо удалить некоторые отрывки, которые почти наверняка вызвали бы активную враждебность церкви. Руссо отказался. Другие еретики избегали личного преследования, пользуясь псевдонимами, но Руссо смело указывал свое авторство на титульных листах своих книг.

В то время как философы осудили «Эмиля» как очередную измену философии, прелаты Франции и магистраты Парижа и Женевы осудили его как отступника от христианства. Анти-янсенистский архиепископ Парижа подготовил к августу 1762 года мощный мандат против книги. Прожансенистский Парижский парламент был занят изгнанием иезуитов; тем не менее, он хотел продемонстрировать свое рвение к католицизму; появление Эмиля давало возможность нанести удар в защиту Церкви. Государственный совет, враждуя с Парламентом и не желая отставать от него в ревности к ортодоксии, предложил арестовать Руссо. Узнав об этом, друзья-аристократы посоветовали ему немедленно покинуть Францию. 8 июня госпожа де Креки отправила ему взволнованное послание: «Это чистая правда, что издан приказ о вашем аресте. Во имя Господа, уезжайте!.. Сожжение вашей книги не причинит вреда, но ваша персона не выдержит тюремного заключения. Посоветуйтесь со своими соседями».1

Соседями были маршал и маршалка де Люксембург. Они опасались вмешательства, если Руссо будет арестован;2 Они и принц де Конти убеждали его бежать и дали ему средства и карету для долгой поездки через всю Францию в Швейцарию. Он уступил неохотно. Он передал Терезу на попечение Марешаля и покинул Монморанси 9 июня. В этот день был издан указ об аресте Руссо, но он был исполнен с милосердным опозданием, так как многие в правительстве были рады позволить ему сбежать. В тот же день мэтр Омер Жоли де Флери, размахивая экземпляром «Эмиля», заявил парижскому парламенту

Это произведение, по-видимому, было написано исключительно с целью свести все к естественной религии и развить эту преступную систему в плане автора по воспитанию ученика;…

Он считает все религии одинаково хорошими, и все они имеют свои причины в климате, правительстве и характере людей;…

Вследствие этого он осмеливается пытаться уничтожить истинность Священного Писания и пророчеств, достоверность чудес, описанных в Священных книгах, непогрешимость откровения и авторитет Церкви… Он высмеивает и хулит христианскую религию, автором которой является только Бог.

Автор этой книги, имевший смелость подписать ее своим именем, должен быть арестован как можно скорее. Важно, чтобы… правосудие со всей строгостью показало пример как автору, так и тем, кто… участвовал в печатании или распространении такого произведения.

После этого Парламент постановил, что

Указанная книга должна быть разорвана и сожжена во дворе Дворца [правосудия], у подножия парадной лестницы, верховным палачом; все, у кого есть экземпляры этой книги, должны сдать их в Реестр для уничтожения; ни один издатель не должен печатать, продавать или распространять эту книгу; все продавцы или распространители ее должны быть арестованы и наказаны по всей строгости закона;…а Ж.-Ж. Руссо должен быть задержан и доставлен в тюрьму Консьержери Дворца.3

11 июня Эмиль был «разорван и сожжен», как и было приказано, но уже 11 июня Руссо добрался до Швейцарии. «Как только я оказался на территории Берна, я велел постовому остановиться; я вышел из кареты, распростерся на земле, поцеловал ее и воскликнул в порыве радости: «Небо, покровитель добродетели, будь славен; я касаюсь страны свободы!»».4

Он не был до конца уверен. Он поехал в Ивердон, близ южной оконечности Невшательского озера, в кантоне Берн; там он остановился на месяц у своего старого друга Рогена. Стоит ли ему искать пристанище в Женеве? Но 19 июня Совет двадцати пяти, правящий Женевой, осудил и «Эмиля», и «Общественный договор» как

Нечестивая, скандальная, дерзкая, полная богохульств и клеветы на религию. Под видом сомнений автор собрал все, что могло бы подточить, поколебать и разрушить главные основы богооткровенной христианской религии… Эти книги тем более опасны и предосудительны, что они написаны по-французски [а не на эзотерической латыни], в самом соблазнительном стиле, и появляются под именем «Гражданин Женевы».5

Поэтому Совет приказал сжечь обе книги, запретил их продажу и постановил арестовать Руссо, если он когда-либо въедет на территорию республики. Женевское духовенство не выразило никакого протеста против этого отречения самого знаменитого сына Женевы; несомненно, они опасались, что любое сочувствие, проявленное ими к автору «Исповедания веры савойского викария», подтвердит разоблачение д'Алембером их тайных унитарианских настроений. Якоб Верн, многолетний друг Руссо, выступил против него и потребовал опровержения. «Если [вспоминал Руссо] среди населения и ходили какие-то слухи, то они были неблагоприятны для меня, и со мной публично обращались все сплетники и педанты, как с учеником, которого грозят выпороть за то, что он неправильно прочитал свой катехизис».6

Вольтер был тронут положением своего соперника. Он читал «Эмиля»; его комментарии до сих пор можно увидеть на его экземпляре в Женевской библиотеке. В письме от 15 июня он писал об этой книге: «Это солянка из глупой мокрой няни в четырех томах, с сорока страницами против христианства, одними из самых смелых из когда-либо известных… Он говорит столько же обидных вещей против философов, сколько и против Иисуса Христа, но к философам он будет более снисходителен, чем к священникам».7 В любом случае он восхищался «Исповеданием веры»: «пятьдесят хороших страниц», — назвал он их, но добавил: «Прискорбно, что их написал… такой бездарь [coquin]».8 Госпоже дю Деффан он писал: «Я всегда буду любить автора «Викария Савояра», что бы он ни сделал и что бы он ни сделал».9 Когда он узнал, что Жан-Жак бездомный, он воскликнул: «Пусть он приедет сюда [в Ферни]! Он должен приехать! Я приму его с распростертыми объятиями. Он будет здесь хозяином больше, чем я. Я буду относиться к нему как к собственному сыну».10 Он разослал это приглашение по семи разным адресам; видимо, оно дошло до одного адреса, поскольку Руссо позже выразил сожаление, что не получил ответа.11 В 1763 году Вольтер повторил приглашение; Руссо отклонил его и обвинил Вольтера в том, что тот подстрекал Совет двадцати пяти к осуждению «Общественного договора» и «Эмиля». Вольтер отрицал это, по-видимому, искренне.

В начале июля 1762 года Бернский сенат уведомил Руссо, что не может терпеть его присутствия на бернской земле; он должен покинуть ее в течение пятнадцати дней или подвергнуться тюремному заключению. Тем временем он получил любезную записку от д'Алембера, в которой тот советовал ему искать местожительства в княжестве Невшатель; оно находилось под юрисдикцией Фридриха Великого и управлялось графом Маришалем Джорджем Китом, который, по словам д'Алембера, «примет и отнесется к вам так, как ветхозаветные патриархи принимали и относились к гонимой добродетели».12 Руссо колебался, ведь он критически отзывался о Фридрихе как о тиране в философском обличье.13 Тем не менее, 10 июля 1762 года он принял приглашение племянницы Рогена, госпожи де Ла Тур, занять принадлежащий ей дом в Мотье-Траверсе, в пятнадцати милях к юго-западу от Невшателя, в месте, которое Босвелл опишет как «прекрасную дикую долину, окруженную огромными горами».14 Около 11 июля Жан-Жак обратился к губернатору и, с характерным смирением и гордостью, написал

КОРОЛЬ ПРУССКИЙ:

Я сказал о вас много дурного; вероятно, скажу еще больше; однако, гонимый из Франции, из Женевы, из кантона Берн, я пришел искать убежища в ваших государствах…Сударь, я не заслужил от вас милости и не прошу ее; но я счел нужным заявить вашему величеству, что нахожусь в вашей власти и что я желаю быть таковым. Ваше Величество может распоряжаться мной как угодно.

В неопределенный срок Фредерик, все еще участвующий в Семилетней войне, написал Киту:

Мы должны помочь этому бедному несчастному. Его единственное преступление заключается в том, что он придерживается странных мнений, которые считает хорошими. Я пошлю сто крон, из которых вы будете достаточно любезны, чтобы дать ему столько, сколько ему нужно. Думаю, он примет их в натуральном виде охотнее, чем наличными. Если бы мы не были в состоянии войны, если бы мы не были разорены, я бы построил ему скит с садом, где он мог бы жить так, как, я полагаю, жили наши первые отцы….. Я думаю, что бедный Руссо упустил свое призвание; он, очевидно, был рожден для того, чтобы стать знаменитым анкоритом, отцом-пустынником, прославленным своими аскезами и флагелляциями….. Я заключаю, что мораль вашего дикаря столь же чиста, сколь нелогичен его разум.15

Маришаль, о котором Руссо говорит как о худом, пожилом, рассеянном святом, прислал ему провизию, уголь и дрова и предложил «построить мне маленький домик». Жан-Жак воспринял это предложение как исходящее от Фредерика и отказался от него, но «с этого момента я так искренне привязался к нему, что заинтересовался его славой настолько, насколько до этого считал несправедливыми его успехи».16 I ноября, когда война уже близилась к концу, он написал Фредерику письмо с описанием задач мира:

SIRE:

Вы мой защитник и благодетель, и у меня сердце, созданное для благодарности; я хочу оправдаться перед вами, если смогу.

Ты хочешь дать мне хлеб; нет ли среди твоих подданных кого-нибудь, кто испытывал бы недостаток в нем?

Убери с глаз моих тот меч, что сверкает и ранит меня…Карьера королей твоего уровня велика, и ты еще далек от своего времени. Но время поджимает; не осталось ни одного мгновения, которое ты мог бы потерять…Можешь ли ты решиться умереть, не став величайшим из людей?

Если бы мне было позволено увидеть, как Фридрих Справедливый и Боязливый покроет наконец свои государства счастливым народом, чьим отцом он будет, то Жан-Жак Руссо, враг королей, пошел бы умирать от радости к подножию его трона.17

Фредерик ничего не ответил, но когда Кит отправился в Берлин, король сказал ему, что получил «ругань» от Руссо.18

Будучи уверенным, что у него есть дом, Жан-Жак послал за Терезой, чтобы она присоединилась к нему. Он не был уверен, что она приедет, так как «давно заметил, что ее привязанность становится все холоднее». Он приписывал это тому, что перестал вступать с ней в сексуальные отношения, поскольку «связь с женщинами вредила моему здоровью».19 Возможно, теперь она предпочла бы Париж Швейцарии. Но она приехала. Они встретились со слезами на глазах и с нетерпением ждали нескольких лет мира.

II. РУССО И АРХИЕПИСКОП

Следующие четыре года были для них самыми несчастливыми. Кальвинистское духовенство Невшателя публично осудило Руссо как еретика, а магистрат запретил продажу «Эмиля». Возможно, чтобы успокоить их, или искренне желая следовать наставлениям своего «викария», Руссо обратился к пастору в Мотьере с просьбой разрешить ему присоединиться к общине. (Он был принят, посещал богослужения и причащался «с волнением сердца, и глаза мои наполнились слезами умиления».20 Он дал волю насмешкам, приняв армянский костюм — меховой чепец, кафтан и пояс; длинное одеяние позволило ему скрыть последствия непроходимости мочи. В этом одеянии он посещал церковь и был в нем на приеме у лорда Кита, который не сделал никаких замечаний по этому поводу, кроме пожелания «салам алейкум». Он продолжал пополнять свой доход, копируя музыку; теперь он добавил рукоделие и научился плести кружева. «Как и женщины, я носил с собой подушку, когда наносил визиты или садился за работу у своей двери… Это позволяло мне без устали проводить время с соседками».21

Вероятно, примерно в это время (конец 1762 года) его издатели убедили его начать писать «Исповедь». Он отказался от авторства, но это будет не столько авторство, сколько защита своего характера и поведения перед целым миром врагов, и особенно перед обвинениями философов и сплетниками из салонов. Кроме того, ему приходилось отвечать на самую разнообразную корреспонденцию. Женщины особенно дарили ему утешительный фимиам своего обожания, и не только потому, что сочувствовали преследуемому автору знаменитого романа, но и потому, что жаждали вернуться к религии и видели в савойском викарии и его создателе не настоящего врага веры, а ее храброго защитника от опустошающего атеизма. Для таких женщин и некоторых мужчин он стал отцом-исповедником, наставником душ и совести. Он советовал им оставаться в религии своей юности или вернуться к ней, невзирая на все трудности, которые предлагали наука и философия; эти невероятности не имели значения, и их можно было молча отбросить; главное — это вера в Бога и бессмертие; с этой верой и надеждой можно было подняться над всеми непонятными бедствиями природы, над всеми болями и скорбями жизни. Молодой католик, восставший против своей религии, попросил сочувствия; Руссо, забыв о своих собственных бунтарских настроениях, сказал ему, что не стоит так много говорить о случайных вещах: «Если бы я родился католиком, я бы им и остался, хорошо зная, что ваша церковь накладывает весьма спасительный запрет на блуждания человеческого разума, который не находит ни дна, ни берега, когда хочет заглянуть в бездны вещей».22 Почти всем этим претендентам на мудрость он советовал бежать из города в деревню, от искусственности и сложности к естественной простоте жизни и скромному довольству браком и родительством.

Женщины, которых шокировали мирские священники и аббаты-агностики, влюбились, хотя бы по переписке, в этого немирного еретика, которого осуждали все церкви. Титулованная и уважаемая госпожа де Бло воскликнула перед компанией лордов и дам: «Только самая высокая добродетель могла бы удержать женщину с истинным чувством от того, чтобы посвятить свою жизнь Руссо, если бы она была уверена, что он страстно полюбит ее».23 Мадам де Ла Тур приняла некоторые комплименты в его письмах за признание в любви; она отвечала ему нежно, тепло, восторженно; она послала ему свой портрет, протестуя, что он ее не удовлетворяет; она впала в отчаяние, когда он ответил ей со спокойствием человека, который никогда ее не видел.24 Однако другие поклонники желали целовать землю, по которой он ходил; некоторые воздвигали ему алтари в своих сердцах; некоторые называли его возрожденным Христом. Временами он принимал их всерьез и считал себя распятым основателем новой веры.25

На фоне этих возвеличиваний, как бы подтверждая аналогию, первосвященник Храма призвал народ осудить его как опасного революционера. 20 августа 1762 года Кристоф де Бомон, архиепископ Парижский, выдал всем священникам своей епархии мандат на чтение в своих общинах и публикацию во всем мире его двадцатидевятистраничного обличения Эмиля. Он был человеком строгой ортодоксальности и святой репутации; он боролся с янсенистами, энциклопедистами и философами; теперь ему казалось, что Руссо, внешне отделившись от неверных, присоединился к ним в нападках на веру, на которой, по мнению архиепископа, покоился весь общественный строй и нравственная жизнь Франции.

В начале он процитировал Второе послание святого Павла к Тимофею: «Наступят бедственные дни, когда явятся люди, прельщенные сами собою, дерзкие и гордые богохульники, нечестивые клеветники, раздутые от высокомерия, любители удовольствий, а не Бога, люди, развращенные духом и порочные в вере».26 Несомненно, эти времена наступили!

Неверие, подстегиваемое всеми страстями, предстает под всеми формами, чтобы хоть как-то приспособиться ко всем возрастам, характерам и степеням. Иногда… оно заимствует стиль легкий, приятный и фривольный; отсюда столько сказок, столь же непристойных, сколь и нечестивых [романы Вольтера], забавляющих воображение как средство обольщения ума и развращения сердца. Иногда, поражая глубиной и возвышенностью своих взглядов, они притворяются, что возвращаются к первым принципам знания и берут на себя божественную власть, чтобы сбросить иго, которое, по их словам, позорит человечество. Иногда она, как разъяренная женщина, выступает против религиозного рвения, но при этом с энтузиазмом проповедует всеобщую терпимость. А иногда, объединяя все эти разнообразные манеры речи, он смешивает серьезное с игривым, чистые максимы с непристойностями, великие истины с великими заблуждениями, Веру с богохульством; одним словом, он берется примирить свет с тьмой, Иисуса Христа с Белиаром.27

Это, сказал архиепископ, особенно характерно для Эмиля, книги, наполненной языком философии, но не являющейся философией; изобилующей крупицами знаний, которые не просветили автора и должны только запутать его читателей; человека, склонного к парадоксам мнений и поведения, сочетающего простоту манер с пышностью мысли, древние максимы с безумием новаторства, безвестность своего затворничества с желанием быть известным всему миру. Он порицает науки и культивирует их; он превозносит совершенство Евангелия и разрушает его учение. Он сделал себя Наставником человеческой расы, чтобы обмануть ее, Наблюдателем общественности, чтобы ввести мир в заблуждение, Оракулом века, чтобы уничтожить его. Что за предприятие!28

Архиепископ был потрясен предложением Руссо не упоминать Эмилю о Боге и религии до двенадцати или даже восемнадцати лет. Таким образом, «вся природа напрасно возвещала бы славу своего Творца», а все нравственные наставления лишились бы поддержки религиозной веры. Но человек не добр от природы, как предполагал автор; он рождается с пятном первородного греха; он участвует во всеобщей порче человечества. Мудрый воспитатель — лучше всего священник, ведомый божественной благодатью, — будет использовать все справедливые средства, чтобы питать добрые порывы в людях и искоренять злые; поэтому он будет кормить ребенка «духовным молоком религии, чтобы он мог расти к спасению»; только такое воспитание может сделать из ребенка «искреннего поклонника истинного Бога и верного подданного государя».29 Так много греха и преступлений остается даже после такого усердного обучения; представьте себе, чем бы они были без него. Поток нечестия захлестнул бы нас.30

По этим причинам, — заключил архиепископ,

Посоветовавшись с несколькими лицами, отличающимися благочестием и мудростью, и призвав святое имя Божие, мы осуждаем упомянутую книгу как содержащую отвратительную доктрину, разрушающую естественное право и основы христианской религии; как устанавливающую принципы, противоречащие моральному учению Евангелий; как склонную нарушать мир в государствах и вести к восстанию против власти государя; как содержащую очень большое количество предложений, ложных, скандальных, полных ненависти к Церкви и ее служителям…Поэтому мы категорически запрещаем всем и каждому в нашей епархии читать или хранить указанную книгу под страхом наказания».31

Этот мандат был напечатан «с привилегией короля» и вскоре достиг Мотье-Траверса. Руссо, всегда решивший больше ничего не писать, решил ответить. Прежде чем отложить перо (18 ноября 1762 года), он напечатал свой ответ на 128 страницах. Он был напечатан в Амстердаме в марте 1763 года под названием «Жан-Жак Руссо, гражданин Женевы, Кристофу де Бомону, археологу Парижа». Вскоре он был осужден Парижским парламентом и Женевским советом. Напав на обе ведущие религии Европы, Руссо в ответ обрушился на них обоих; теперь застенчивый романтик, отвергавший философов, повторял их аргументы с безрассудной смелостью.

Он начал с вопроса, который до сих пор задают друг другу все оппоненты в бесконечных спорах: «Почему я должен что-то говорить вам, монсеньер? На каком общем языке мы можем говорить, как мы можем понять друг друга?»32 Он сожалел о том, что когда-либо писал книги; он не делал этого до тридцати восьми лет, и впал в ошибку, случайно заметив тот «несчастный вопрос» Дижонской академии. Критики его «Рассуждений» заставили его ответить; «спор привел к спору… и я, так сказать, оказался автором в том возрасте, когда обычно отказываются от авторства»; с того времени и по сей день «отдых и друзья исчезли».33 За всю свою карьеру, утверждал он, он был более пылкий, чем просвещенный… но искренний во всем;… простой и добрый, но чувствительный и слабый, часто делающий зло и всегда любящий добро;… придерживающийся скорее своих чувств, чем своих интересов;… боящийся Бога без страха перед адом; рассуждающий о религии, но без распутства; не любящий ни нечестия, ни фанатизма, но ненавидящий нетерпимых больше, чем вольнодумцев;… исповедующий свои недостатки перед друзьями и свои мнения перед всем миром.34

Он оплакивал не столько католическое, сколько кальвинистское осуждение Эмиля. Тот, кто с гордостью называл себя жителем Женевы, бежал из Франции, надеясь вдохнуть в родном городе воздух свободы и найти там прием, который утешит его за унижения. Но теперь «что я могу сказать? Сердце мое замирает, рука дрожит, перо падает с нее. Я должен молчать;…я должен втайне поглотить самое горькое из моих горестей».35 Вот человек, который «в век, столь прославленный философией, разумом и гуманностью», осмелился «защищать дело Божье», вот его «клеймят, преследуют, гонят из страны в страну, из убежища в убежище, не считаясь с его бедностью, не жалея его немощей»; наконец, он находит убежище у «прославленного и просвещенного князя» и уединяется в маленькой деревушке, спрятанной среди гор Швейцарии; наконец, он думает найти безвестность и покой, но даже там его преследуют анафемы священников. Этот архиепископ, «добродетельный человек, столь же благородный душой, как и рождением», должен был бы обличать гонителей; вместо этого он бесстыдно разрешал их, «тот, кто должен был выступать за дело угнетенных».36

Руссо понял, что архиепископ особенно оскорблен доктриной о том, что люди рождаются добрыми или, по крайней мере, не злыми; Бомон понял, что если бы это было так, если бы человек не был испорчен при рождении, унаследовав вину Адама и Евы, то доктрина об искуплении Христом пала бы; а эта доктрина составляла самую суть христианского вероучения. Руссо ответил, что доктрина первородного греха нигде четко не прописана в Библии. Он понял, что архиепископ был потрясен предложением отложить религиозное обучение; он ответил, что воспитание детей монахинями и священниками не уменьшило ни греха, ни преступлений; эти ученики, повзрослев, потеряли страх перед адом и предпочитают маленькое удовольствие под рукой всему обещанному раю; а сами священники — были ли они образцами добродетели в современной Франции?37 Тем не менее, «я христианин, искренний христианин, согласно учению Евангелия; не христианин как ученик священников, но как ученик Иисуса Христа». Затем, устремив взгляд на Женеву, Руссо добавил: «Счастливый тем, что родился в самой святой и разумной религии на земле, я остаюсь нерушимо привязанным к вере моих отцов. Как и они, я принимаю Писание и разум как единственные правила моей веры».38 Он чувствовал упрек со стороны тех, кто говорил ему, что «хотя все разумные люди думают так, как вы, нехорошо, чтобы так думали простолюдины».

Об этом мне кричат со всех сторон; об этом, возможно, сказали бы мне вы сами, если бы мы остались вдвоем в вашем кабинете. Таковы люди; они меняют свой язык вместе с одеждой; они говорят правду только в халате; в своей публичной одежде они умеют только лгать. И они не только обманывают и самозванствуют перед лицом человечества, но и не стыдятся наказывать против собственной совести того, кто отказывается быть таким же публичным обманщиком и лжецом, как они сами.39

Это различие между тем, во что мы верим, и тем, что мы проповедуем, лежит в основе коррупции в современной цивилизации. Существуют предрассудки, которые мы должны уважать, но не в том случае, если они превращают образование в сплошной обман и подрывают моральные основы общества.40 А если эти предрассудки становятся убийственными, будем ли мы молчать об их преступлениях?

Я не говорю и не считаю, что нет хорошей религии… но я говорю… что среди господствующих религий нет ни одной, которая не наносила бы жестоких ран человечеству. Все секты мучили других, все приносили Богу в жертву человеческую кровь. Каков бы ни был источник этих противоречий, они существуют; разве преступно желать их устранить?41

В конце своего ответа Руссо с любовью защищал своего Эмиля и удивлялся, почему его автору не воздвигли статую.

Если допустить, что я совершал ошибки, даже если я всегда ошибался, неужели книга, в которой повсюду — даже в ее ошибках, даже в том вреде, который в ней может быть, — чувствуется искренняя любовь к добру и рвение к истине, не заслуживает снисхождения?…Книга, которая дышит только миром, кротостью, терпением, любовью к порядку и повиновением законам во всем, даже в вопросах религии? Книга, в которой дело религии так хорошо поставлено, где мораль так уважаема… где порочность рисуется как глупость, а добродетель — как такая милая?… Да, не побоюсь сказать: если бы в Европе существовало хоть одно правительство, по-настоящему просвещенное… оно оказало бы автору «Эмиля» публичные почести, воздвигло бы ему статуи. Я слишком хорошо знаю людей, чтобы ожидать от них такого признания; я не знал их настолько хорошо, чтобы ожидать того, что они сделали».42

Они воздвигли ему статуи.

III. РУССО И КАЛЬВИНИСТЫ

Письмо Кристофу Бомону порадовало лишь немногих вольнодумцев во Франции и нескольких политических бунтарей в Швейцарии. Из двадцати трех «опровержений», адресованных автору, почти все были от протестантов. Женевское кальвинистское духовенство усмотрело в «Письме» нападки на чудеса и библейское вдохновение; потворствовать подобным ересям означало бы вновь навлечь на себя опасность, которой их подверг д'Алембер. Разгневанный тем, что женевские либералы не выступили в его защиту, Руссо (12 мая 1763 года) направил в Большой совет Женевы заявление об отказе от гражданства.

Это действие получило определенную поддержку. 18 июня делегация подала первому синдику республики «Очень скромное и почтительное представление граждан и мещан Женевы», в котором, среди прочих претензий, жаловалась на незаконность приговора над Руссо и на то, что конфискация экземпляров «Эмиля» из женевских книжных магазинов нарушила права собственности. Совет двадцати пяти отклонил протест, а в сентябре прокурор Жан-Роберт Троншен (двоюродный брат врача Вольтера) опубликовал «Письма о кампании», защищая оспариваемые действия Совета. Репрезентанты» обратились к Руссо с просьбой ответить Троншину. Не желая оставлять плохое без внимания, Руссо опубликовал (декабрь 1764 г.) девять «Писем с горы» — ответ из своего горного дома олигархии Женевской равнины. Разъяренный против духовенства и Совета, он нападал на кальвинизм и католицизм и сжег за собой почти все мосты.

Формально он адресовал письма лидеру Représentants. Он начал с того, что поспешно осудил свои книги и свою личность, не дав возможности защититься. Он признал недостатки своих книг: «Я сам нашел в них множество ошибок; не сомневаюсь, что другие могут увидеть гораздо больше, и что есть еще такие, которых ни я, ни другие не заметили«…Выслушав обе стороны, публика вынесет свой приговор;…книга восторжествует или падет, и дело закрыто».43 Но была ли книга «пагубной»? Мог ли кто-нибудь читать «Нувель Элоиз» и «Профессию любви савойского викария» и действительно верить, что их автор намеревался уничтожить религию? Действительно, эти труды были направлены на уничтожение суеверий как «самой страшной чумы человечества, печали мудрецов и орудия тирании»;44 Но разве они не утверждают необходимость религии? Автора обвиняют в том, что он не верит в Христа; он верит в Христа, но совсем не так, как его обвинители:

Мы признаем авторитет Иисуса Христа, потому что наш разум соглашается с его заповедями, и мы находим их возвышенными… Мы признаем откровение как исходящее от Духа Божьего, причем мы не знаем, каким образом…Признавая божественный авторитет Евангелия, мы верим, что Иисус Христос был облечен этим авторитетом; мы признаем более чем человеческую добродетель в Его поведении и более чем человеческую мудрость в Его учении.

Второе письмо (забытое «Общественный договор») отрицало право гражданского совета судить в вопросах религии. При осуждении Эмиля был нарушен основной принцип протестантской Реформации — право человека самостоятельно толковать Священное Писание.45 «Если вы сегодня докажете мне, что в вопросах веры я обязан подчиняться чужим решениям, завтра я стану католиком».46 Руссо признал, что реформаторы, в свою очередь, стали гонителями индивидуального толкования,47 но это не отменяло принципа, без которого протестантское восстание против папской власти было бы несправедливым. Он обвинил кальвинистское духовенство («кроме моего пастора») в том, что оно переняло нетерпимый дух католицизма; если бы они были верны духу Реформации, они бы защищали его право публиковать собственное толкование Библии. Теперь он мог сказать доброе слово о взглядах д'Алембера на женевское духовенство:

Философ бросает на них быстрый взгляд; он проникает в них, видит, что они ариане, социниане; он говорит об этом и думает оказать им честь; но он не видит, что ставит под угрозу их мирские интересы — единственный вопрос, который обычно определяет здесь, внизу, веру людей.48

В третьем письме он отвечает на обвинения в том, что отвергал чудеса. Если мы определяем чудо как нарушение законов природы, то никогда не сможем узнать, является ли что-либо чудом, поскольку мы не знаем всех законов природы.49 Но и тогда каждый день происходило новое «чудо», достигнутое наукой не в нарушение, а благодаря более глубокому познанию законов природы. «В древности пророки заставляли огонь сходить с неба по их слову; сегодня дети делают то же самое с маленьким кусочком [горящего] стекла». Иисус Навин заставил солнце остановиться; любой составитель альманаха может пообещать тот же результат, рассчитав солнечное затмение.50 И как европейцы, совершающие подобные чудеса среди варваров, считаются у них богами, так и «чудеса» прошлого — даже чудеса Иисуса — могли быть естественными результатами, неправильно истолкованными населением как божественные нарушения естественного закона.51 Возможно, Лазарь, которого Христос воскресил из мертвых, на самом деле не был мертв. Кроме того, как могут «чудеса» учителя доказать истинность его учения, когда учителя доктрин, которые обычно считаются ложными, совершали «чудеса», о которых сообщалось как о столь же реальных, как, например, когда маги Египта соперничали с Аароном в превращении жезлов в змей?52 Христос предостерегал от «лжехристов», которые «покажут великие знамения и чудеса».53

Руссо начал свои письма с целью помочь представителям среднего класса; он не призывал к дальнейшему расширению избирательного права в демократическом направлении. Более того, в Письме vi он вновь заявляет о своей приверженности выборной «аристократии» как наилучшей форме правления и заверяет женевских правителей, что идеал, который он набросал в «Общественном договоре», по сути, совпадает с женевской конституцией.54 Но в Письме VII он сообщил своим друзьям из протестующей буржуазии, что эта конституция признает суверенитет граждан, имеющих право голоса, только во время выборов в Генеральный совет и его ежегодную ассамблею; в остальное время года граждане бессильны.55 Все это время маленький Совет двадцати пяти был «верховным арбитром законов, а значит, и судеб всех людей». В сущности, горожане и буржуа, выступавшие в качестве суверенов в Генеральном совете, после его закрытия становились «рабами деспотической власти, отданными беззащитными на милость двадцати пяти деспотов».56 Это был почти призыв к революции. Однако Руссо не одобрял такого последнего средства. В своем последнем письме он восхваляет буржуазию как самый здравомыслящий и миролюбивый класс в государстве, оказавшийся между богатым и деспотичным патрициатом и «грубым и глупым населением»;57 но он советовал репрессантам сохранять терпение и уповать на правосудие и время, чтобы исправить свои ошибки.

Книга «Письма о мире» оскорбила врагов Руссо и вызвала недовольство его друзей. Женевское духовенство было встревожено его ересями, а еще больше — его утверждением, что они их разделяют. Теперь он яростно выступал против кальвинистских священников, называл их «canaille, мошенниками, глупыми придворными, бешеными волками» и отдавал предпочтение простым католическим священникам из французских деревень и городов.58 Репрессанты не использовали «Письма» в своей успешной кампании за расширение политической власти; они считали Руссо опасным и неисчислимым союзником. Он решил больше не принимать участия в женевской политике.

IV. РУССО И ВОЛЬТЕР

В Письме v он задавался вопросом, почему «господин де Вольтер», которого так часто посещают члены женевского совета, не «внушил им тот дух терпимости, который он беспрестанно проповедует и в котором иногда нуждается». И он вложил в уста Вольтера воображаемую речь59 в пользу свободы слова для философов на том основании, что их читает лишь незначительное число людей. Подражание легкой и изящной манере Вольтера было превосходным. Но мудрец из Ферни был представлен как признающий свое авторство недавно опубликованной «Проповеди пятидесяти», авторство которой Вольтер неоднократно отрицал, так как она была полна ересей. Мы не знаем, было ли раскрытие тайны Руссо преднамеренным и злонамеренным; Вольтер думал, что да, и был в ярости, поскольку это подвергало его возможности повторного изгнания из Франции как раз в тот момент, когда он поселился в Ферни.

«Негодяй!» — воскликнул он, прочитав письмо. «Чудовище! Я должен его приструнить — да, я приструню его в его горах на коленях его кормилицы!»

«Успокойтесь, — сказал кто-то из прохожих, — я знаю, что Руссо хочет нанести вам визит и очень скоро будет в Ферни».

«Ах, пусть только придет!» — вскричал Вольтер, явно размышляя над тем, как бы устроить хаос.

«Но как вы его примете?»

«Я накормлю его ужином, уложу в свою постель и скажу: «Здесь хороший ужин; это лучшая постель в доме; сделайте мне удовольствие, примите одно и другое и будьте счастливы здесь»».60

Но Руссо не пришел. Вольтер отомстил, выпустив (31 декабря 1764 года) анонимный памфлет «Чувства горожан», который является одним из самых черных пятен на его характере и карьере. Его нужно процитировать, чтобы поверить.

Мы жалеем глупца, но когда его слабоумие переходит в ярость, мы связываем его. Терпимость, которая является добродетелью, затем становится пороком… Мы прощали романы этого человека, в которых порядочность и скромность так же ущербны, как и здравый смысл… Когда он смешал религию со своими выдумками, наши судьи были вынуждены подражать парижским… и бернским…Сегодня разве не истощается терпение, когда он издает новую книгу, в которой с яростью оскорбляет христианскую религию, Реформацию, которую он исповедует, всех служителей Святого Евангелия и все государственные органы?…Он ясно говорит от своего имени: «В Евангелии нет чудес, которые мы могли бы воспринимать буквально, не отказываясь от здравого смысла».

Разве он ученый, который спорит с учеными? Нет, он человек, который до сих пор носит на себе трагические следы своего разврата и который… таскает за собой из города в город и с горы на гору несчастную женщину, чью мать он заставил умереть, а детей выставил за дверь больницы… отрекаясь от всех чувств природы, как он отбрасывает чувства чести и религии.

Неужели он хочет уничтожить нашу конституцию, изуродовав ее, как он хочет уничтожить христианство, которое он исповедует? Достаточно предупредить его, что город, который он беспокоит, отвергает его….. Если он думает, что мы возьмемся за меч [совершим революцию] из-за [осуждения] Эмиля, он может отнести эту идею к разряду своих нелепостей и глупостей. Но ему следует сказать, что если мы легкомысленно наказываем нечестивого романтика, то капитально наказываем гнусного предателя».61

Это было позорное выступление, которое вряд ли можно было оправдать гневом, болезнями и возрастом Вольтера. (Неудивительно, что Руссо никогда не верил (даже сегодня мы с трудом верим), что это написал Вольтер; вместо этого он приписал это генуэзскому министру Верну, который тщетно протестовал, что не он является автором. В один из лучших своих моментов Руссо опубликовал ответ на «Сентенции» (январь 1765 года):

Я хочу с простотой сделать заявление, которое, как кажется, требуется от меня в этой статье. Ни одна малая или большая болезнь, о которой говорит автор, никогда не поражала мое тело. Болезнь, поразившая меня, не имеет ни малейшего сходства с той, о которой говорит автор; она родилась вместе со мной, как знают те, кто заботился о моем детстве и кто еще жив. Она известна ММ. Малуэн, Моранд, Тьерри, ДаранCOPY00. Если они найдут в этом [недуге] хоть малейший признак распутства, я прошу их сбить меня с толку и опозорить…Мудрая и уважаемая в мире женщина, которая заботится обо мне в моих несчастьях… несчастна только потому, что разделяет мое несчастье. На самом деле ее мать полна жизни и находится в добром здравии, несмотря на свой преклонный возраст [она дожила до девяноста трех лет]. Я никогда не подвергала и не подвергала опасности детей у дверей больницы или где-либо еще….. Больше я ничего не добавлю… разве что скажу, что в час смерти я предпочел бы сделать то, в чем меня обвиняет автор, чем написать подобную статью».62

Хотя о том, что Руссо отдал своих детей в приют для подкидышей (не совсем точно, что их «разоблачили»), было известно парижским сплетникам (он признался в этом маршалу Люксембурга), памфлет Вольтера стал первым публичным разоблачением. Жан-Жак подозревал мадам д'Эпинэ в том, что она раскрыла его во время своего визита в Женеву. Теперь он был убежден, что она, Гримм и Дидро вступили в сговор с целью очернить его репутацию. В это время Гримм неоднократно нападал на Руссо в «Литературной корреспонденции», 63 а в своем письме от 15 января 1765 года, говоря о «Письмах с горы», он присоединился к Вольтеру, обвинившему Руссо в государственной измене: «Если где-нибудь на земле и существует такое преступление, как государственная измена, то оно, несомненно, заключается в нападении на основную конституцию государства с помощью оружия, которое мсье Руссо использовал для свержения конституции своей страны».

Длительная ссора между Вольтером и Руссо — одно из самых печальных пятен на лице Просвещения. Их рождение и положение далеко отстояли друг от друга. Вольтер, сын преуспевающего нотариуса, получил хорошее образование, особенно в области классики; Руссо, родившийся в обедневшей и вскоре разорившейся семье, не получил формального образования и не унаследовал классической традиции. Вольтер принял литературные нормы, установленные Буало: «Любите разум, пусть все ваши сочинения черпают из разума свое великолепие и свою ценность»;64 Для Руссо (как и для Фауста, соблазняющего Маргариту с помощью Руссо) «чувство — это все».65 Вольтер был таким же чувствительным и возбудимым, как Жан-Жак, но обычно он считал дурным тоном позволять страстям запятнать его искусство; он чувствовал в обращении Руссо к чувству и инстинкту индивидуалистический анархический иррационализм, который начнется с бунта и закончится религией. Он отвергал Руссо, а Руссо вторил Паскалю. Вольтер жил как миллионер, Руссо копировал музыку, чтобы заработать на хлеб. Вольтер был воплощением всех светских граций; Руссо чувствовал себя не в своей тарелке на светских раутах, был слишком нетерпелив и раздражителен, чтобы сохранить друга. Вольтер был сыном Парижа, его веселья и роскоши; Руссо был ребенком Женевы, мрачным и пуританским буржуа, обиженным на классовые различия, которые его ущемляли, и на роскошь, которой он не мог наслаждаться. Вольтер защищал роскошь как средство пустить деньги богатых в оборот, дав работу бедным; Руссо осуждал ее как «кормящую сто бедняков в наших городах и заставляющую сто тысяч погибать в наших деревнях».66 Вольтер считал, что грехи цивилизации перевешиваются ее удобствами и искусствами; Руссо везде чувствовал себя неуютно и почти все осуждал. Реформаторы прислушивались к Вольтеру, революционеры — к Руссо.

Когда Гораций Уолпол заметил, что «этот мир — комедия для тех, кто думает, и трагедия для тех, кто чувствует», то67 он невольно сжал в одну строку жизни двух самых влиятельных умов восемнадцатого века.

V. БОСУЭЛЛ ВСТРЕЧАЕТ РУССО

Исключительно приятное представление о Жан-Жаке мы получаем из отчета Босуэлла о пяти визитах к нему в декабре 1764 года. Неизбежный идолопоклонник торжественно поклялся (21 октября) «не разговаривать с неверным и не наслаждаться женщиной до встречи с Руссо».68 3 декабря он отправился из Невшателя в Мотье-Траверс. На полпути, в Бро, он остановился в трактире и спросил дочь хозяина, что она знает о его добыче. Ее ответ был обескураживающим:

«Месье Руссо часто приезжает и остается здесь на несколько дней со своей экономкой, мадемуазель Левассер. Он очень приятный человек. У него прекрасное лицо. Но он не любит, когда люди приходят и смотрят на него, как на человека с двумя головами. Боже мой! Любопытство людей просто невероятно. Многие, многие люди приходят к нему, а он часто не принимает их. Он болен и не хочет, чтобы его беспокоили».69

Конечно же, Босуэлл отправился в путь. В Мотьере он остановился в деревенском трактире и

Я подготовил письмо мсье Руссо, в котором сообщал, что к нему приехал древний шотландский джентльмен двадцати четырех лет от роду, надеющийся на встречу с ним. Я заверил его, что заслуживаю его уважения… К концу письма я показал ему, что у меня есть сердце и душа… Это письмо — настоящий шедевр. Я навсегда сохраню его как доказательство того, что моя душа может быть возвышенной».70

Его письмо на французском языке было тонкой смесью нарочитой наивности и неотразимого обожания:

Ваши труды, сэр, растопили мое сердце, возвысили мою душу, разожгли мое воображение. Поверьте, вы будете рады видеть меня….. О дорогой Сен-Пре! Просвещенный наставник! Красноречивый и любезный Руссо! У меня предчувствие, что сегодня родится поистине благородная дружба….. Я должен многое сказать вам. Хотя я всего лишь молодой человек, я пережил такое разнообразие бытия, которое поразит вас…Но я прошу вас, будьте один…. Я не знаю, не предпочту ли я никогда не видеть вас, чем увидеть вас впервые в компании. Я жду вашего ответа с нетерпением.71

Руссо передал, что может приехать, если пообещает сделать свой визит коротким. Босуэлл отправился в путь, «одетый в пальто и жилет, алый с золотыми кружевами, бриджи и сапоги из грецкой кожи. Кроме того, на мне было пальто из зеленого камлота, подбитое лисьим мехом». Дверь открыла Тереза, «маленькая, живая, аккуратная француженка». Она провела его наверх к Руссо — «благовоспитанному чернокожему [смуглому] человеку в платье армянина. Я спросил его, как он себя чувствует. «Очень болен, но я отказался от врачей». «Руссо выразил восхищение Фредериком, презрение к французам — «презренная нация», но «в Испании вы найдете великие души». Босуэлл: «И в горах Шотландии». Руссо говорил о теологах как о «джентльменах», которые «дают новое объяснение чему-то, оставляя его таким же непонятным, как и прежде». Они обсудили Корсику; Руссо сказал, что его попросили разработать для нее законы; Босуэлл начал свой неизменный энтузиазм в отношении корсиканской независимости. Вскоре Руссо отпустил его, сказав, что хочет прогуляться в одиночестве.

4 декабря Босуэлл вернулся на осаду. Руссо некоторое время беседовал с ним, а затем отстранил его: «Вы мне надоели. Это моя натура, я ничего не могу с этим поделать». Босуэлл: «Не церемоньтесь со мной». Руссо: «Уходите». Тереза проводила Босуэла до двери. Она сказала ему: «Я двадцать два года прожила с месье Руссо; я бы не отдала свое место, чтобы стать королевой Франции. Я стараюсь извлекать пользу из добрых советов, которые он мне дает. Если он умрет, мне придется уйти в монастырь».72

5 декабря Босуэлл снова был у двери. Руссо вздохнул: «Мой дорогой сэр, мне жаль, что я не могу поговорить с вами так, как мне хотелось бы». Босуэлл «отказался от подобных оправданий» и завязал разговор, заявив, что «я стал католиком и намереваюсь скрыться в монастыре». Руссо: «Какая глупость!»… Босуэлл: «Скажите мне искренне, вы христианин?». Руссо «ударил себя в грудь и ответил: «Да, я упиваюсь тем, что я христианин». «Босуэлл (который страдал от меланхолии): «Скажите, вы страдаете от меланхолии?» Руссо: «Я родился спокойным. У меня нет природной склонности к меланхолии. Мои несчастья заразили меня ею». Босвелл: «Что вы думаете о монастырях, покаянии и подобных средствах?» Руссо: «Мамзели, все они». Босуэлл: «Не возьмете ли вы, сударь, на себя [духовное] руководство мной?» Руссо: «Я не могу». Босуэлл: «Я вернусь». Руссо: «Я не обещаю, что увижу вас. У меня все болит. Мне каждую минуту нужен камерный горшок».73

Тем же днем, в maison du village, Босуэлл написал четырнадцатистраничный «Очерк моей жизни» и отправил его Руссо. В нем он признавался в одном из своих прелюбодеяний и спрашивал: «Возможно ли мне еще сделать себя мужчиной?» Он вернулся в Невшатель, но 14 декабря снова оказался у дверей Руссо. Тереза сказала ему, что ее хозяин «очень болен». Босуэлл продолжал настаивать; Руссо принял его. «Я нашел его сидящим в сильной боли». Руссо: «Меня одолевают недуги, разочарования и печаль. Я пользуюсь зондом [расширителем уретры]. Все считают моим долгом ухаживать за ним… Приходите после обеда». Босуэлл: «Надолго ли?» Руссо: «Четверть часа, и не больше». Босуэлл: «Двадцать минут». Руссо: «Пошел ты!» — но он не мог удержаться от смеха.

Босуэлл, вернувшись в четыре часа, мечтал о Людовике XV. «Мораль кажется мне неопределенной вещью. Например, я хотел бы иметь тридцать женщин. Могу ли я не удовлетворить это желание?» «Нет». «Но подумайте, если я богат, я могу взять несколько девушек; я рожу им ребенка; таким образом, размножение увеличится. Я даю за ними приданое и выдаю замуж за хороших крестьян, которые очень рады их заполучить. Таким образом, они становятся женами в том же возрасте, как если бы они оставались девственницами, а я, со своей стороны, имею возможность наслаждаться большим разнообразием женщин». Затем, не произведя никакого впечатления этой королевской гипотезой, он спросил: «Скажите, пожалуйста, как я могу искупить причиненное мне зло?» Руссо дал золотой ответ: «Зло можно искупить только добром».74 Босуэлл попросил Руссо пригласить его на ужин; Руссо ответил: «Завтра». Босуэлл вернулся в трактир «полный прекрасного настроения».

15 декабря он обедал с Жан-Жаком и Терезой на кухне, которая показалась ему «опрятной и веселой». Руссо был в хорошем настроении, без признаков душевных расстройств, которые проявились позже. Его собака и кошка прекрасно уживались вместе и с ним. «Он положил на траншею немного еды и заставил свою собаку танцевать вокруг нее. Он пел… оживленные песни сладким голосом и с большим вкусом». Босвелл говорил о религии. «Англиканская церковь — мой выбор». Руссо: «Да, но это не Евангелие». «Вы не любите святого Павла?» «Я уважаю его, но думаю, что он отчасти виноват в том, что вы помутили голову. Он был бы англиканским священником».

Мадемуазель Левассер: «Не хотите ли вы, сэр, увидеть месье де Вольтера?» Босвелл:

«Безусловно». Затем Руссо: «Месье де Вольтер не испытывает к вам симпатии». Руссо: «Не любят тех, кого сильно обидели. Его разговоры очень приятны; они даже лучше, чем его книги». Босуэлл просрочил прием, но когда он уходил, Руссо «несколько раз поцеловал меня и с элегантным радушием заключил в объятия». Когда Босуэлл добрался до гостиницы, хозяйка сказала ему: «Сэр, мне кажется, вы плакали». «Это, — добавляет он, — я сохранил как истинный панегирик моей человечности».75

VI. КОНСТИТУЦИЯ ДЛЯ КОРСИКИ

Возможно, по подсказке Руссо, Босуэлл, посетив Вольтера в Ферни, отправился в Италию, в Неаполь и на Корсику. Корсика под руководством Паскуале ди Паоли освободилась от генуэзского господства (1755). Руссо в «Общественном договоре» приветствовал рождение нового государства:

В Европе до сих пор есть одна страна, открытая для Законодателя. Это остров Корсика. Доблесть и стойкость, с которыми этот храбрый народ показал себя способным вернуть и защитить свою свободу, заслуживают помощи мудрого человека, который научит их, как ее сохранить. Я предчувствую, что когда-нибудь этот маленький остров поразит Европу.76

Вольтер счел бы Руссо последним человеком в Европе, которого можно было бы пригласить в качестве законодателя; но 31 августа 1764 года Жан-Жак получил следующее письмо от Маттео Буттафуоко, корсиканского посланника во Франции:

Вы упомянули Корсику, сэр, в своем «Contrat social», в самом лестном для нашей страны ключе. Такая похвала из уст столь искреннего человека, как вы… вызвала сильное желание, чтобы вы стали тем мудрым законодателем, который поможет нации сохранить свободы, добытые ценой столь большой крови. Я, конечно, понимаю, что задача, которую я осмеливаюсь поручить вам, требует особого знания деталей….. Если вы соизволите принять это поручение, я обеспечу вас всем необходимым; а месье Паоли… приложит все усилия, чтобы прислать вам с Корсики все сведения, которые вам могут понадобиться. Этот уважаемый начальник, а также все мои соотечественники, которые имеют возможность познакомиться с вашими работами, разделяют мое желание и чувства уважения, которые испытывает к вам вся Европа и которые причитаются вам по многим причинам».77

В ответном письме Руссо (15 октября 1764 года) он согласился с заданием и попросил прислать материал, иллюстрирующий характер, историю и проблемы корсиканцев. Он признавался, что задача может оказаться «не по силам, хотя и не по рвению»; но «обещаю вам, — писал он Буттафуоко 26 мая 1765 года, — что до конца жизни у меня не будет других интересов, кроме меня и Корсики; все остальные дела будут полностью изгнаны из моих мыслей».78 Он сразу же приступил к работе над своим «Проектом конституции Корсики».

В рамках «общественного договора» Руссо предложил каждому гражданину подписать торжественное и безотзывное обязательство отдать себя — «тело, имущество, волю и все мои силы» — корсиканской нации.79 Он приветствовал храбрых корсиканцев, завоевавших независимость, но предупредил их, что у них много пороков — лень, бандитизм, вражда, свирепость, проистекающие в основном из ненависти к своим иностранным хозяевам. Лучшее лекарство от этих пороков — полностью сельскохозяйственная жизнь. Законы должны всячески способствовать тому, чтобы люди оставались на земле, а не собирались в городах. Сельское хозяйство формирует индивидуальный характер и здоровье нации; торговля, коммерция, финансы открывают двери для всех видов сутяжничества и должны пресекаться государством. Все путешествия должны быть пешими или на животных. Ранние браки и многодетные семьи должны поощряться; мужчины, не вступившие в брак к сорока годам, должны лишаться гражданства. Частная собственность должна быть уменьшена, государственная — увеличена. «Я хотел бы, чтобы государство было единственным собственником, а отдельный человек получал бы долю в общей собственности только пропорционально своим заслугам».80 При необходимости население должно быть призвано обрабатывать государственные земли. Правительство должно контролировать все образование и общественную мораль. Форма правления должна строиться по образцу швейцарских кантонов.

В 1768 году Франция выкупила Корсику у Генуи, послала туда армию, свергла Паоли и подчинила остров французским законам. Руссо отказался от своего Pro-jet и осудил французское вторжение как нарушение «всей справедливости, всего человечества, всего политического права, всего разума».81

VII. ФУГИТИВ

В течение двух лет Руссо скромно и тихо жил в Мотье, читал, писал, лечил свой недуг, перенес приступ радикулита (октябрь 1764 года), и вежливо принимал посетителей, которые проходили мимо пристального взгляда Терезы. Один из них с благодарностью описал его:

Вы даже не представляете, как очаровательно его общество, какая неподдельная вежливость в его манерах, какая глубина спокойствия и жизнерадостности в его разговоре. Не ожидали ли вы совсем другой картины и не представляли ли себе эксцентричное существо, всегда серьезное и порой даже резкое? Ах, какая ошибка! К выражению большой мягкости он присоединяет огненный взгляд и глаза, живее которых не видел никто. Когда вы беретесь за любое дело, которым он интересуется, то его глаза, губы, руки — все вокруг говорит. Вы ошибетесь, если представите в нем вечного ворчуна. Вовсе нет; он смеется с теми, кто смеется, болтает и шутит с детьми, подбадривает свою домработницу.82

Но местные священнослужители обнаружили ереси в «Эмиле» и «Письмах с горы», и им показалось скандалом, что такой монстр должен и дальше загрязнять Швейцарию своим присутствием. Чтобы успокоить их, он предложил (10 марта 1765 г.) связать себя официальным документом, «никогда не публиковать никаких новых работ на тему религии, никогда даже случайно не касаться ее в других новых работах;… и, кроме того, я буду продолжать свидетельствовать своими чувствами и своим поведением о том, что я очень дорожу счастьем быть объединенным с церковью».83 Невшательская консистория вызвала его для дачи показаний и ответа на обвинения в ереси; он умолял освободить его: «Для меня было бы невозможно, несмотря на всю мою добрую волю, терпеть долгое сидение».84-что было до боли правдиво. Его собственный пастор ополчился против него и в публичных проповедях обличал его как антихриста.85 Нападки священнослужителей привели в ярость их прихожан; некоторые жители деревни стали забрасывать Руссо камнями, когда он выходил на прогулку. Около полуночи с 6 на 7 сентября он и Тереза были разбужены камнями, которые били по стенам и разбивали окна; один большой камень пролетел сквозь стекло и упал к его ногам. Сосед — деревенский чиновник — вызвал на помощь несколько стражников; толпа рассеялась, но оставшиеся в Мотье друзья Руссо посоветовали ему покинуть город.

Ему несколько раз предлагали убежище, «но я был так привязан к Швейцарии, что не мог решиться покинуть ее, пока там можно было жить».86 За год до этого он посетил крошечный остров Сен-Пьер посреди Бьеннского озера; на острове был всего один дом — дом смотрителя; здесь, думал Руссо, было идеальное место для непопулярного любителя уединения. Остров находился в кантоне Берн, который изгнал его два года назад, но он получил неофициальные заверения, что может переехать на остров, не опасаясь ареста.87

И вот, примерно в середине сентября 1765 года, после двадцати шести месяцев пребывания в Мотье, они с Терезой покинули ставший им родным дом и отправились жить к семье смотрителя в место, настолько уединенное, что «ни жители, ни церковники не могут его беспокоить».88 «Я думал, что на этом острове я буду более отделен от людей… и скорее забыт человечеством».89 Чтобы покрыть свои расходы, он предоставил типографу Дю Пейру право публиковать все свои работы, «и сделал его хранителем всех моих бумаг, с явным условием не пользоваться ими до самой моей смерти, имея в виду тихо закончить свои дни, не делая ничего, что могло бы вновь привлечь ко мне внимание публики».90 Маришаль Кит предложил ему аннуитет в двенадцать сотен ливров; он согласился взять половину. Другую сумму он выделил для Терезы. Он поселился с ней на острове, не ожидая от жизни ничего другого. Ему было уже пятьдесят три года.

Тринадцать лет спустя — в последний год своей жизни — он написал одну из лучших своих книг, Rêveries d'un promeneur solitaire. В ней со сдержанным красноречием описано его существование на острове Святого Петра. «Восхитительное безделье было первым и главным наслаждением, которое я желал вкусить во всей его сладости».91 Мы уже видели, как он восхищался Линнеем; теперь, взяв в руки одну из книг шведского ботаника, он начал перечислять и изучать растения на своем маленьком участке. Или в погожие дни, как Торо на Уолденском пруду,

Когда вода успокаивалась, я в одиночестве садился в лодку, которую греб на середину озера. Там, вытянувшись во весь рост в лодке, устремив глаза к небу, я позволял себе медленно бродить по воле воды, иногда по нескольку часов, погружаясь в тысячу восхитительных грез».92

Даже на этих водах он не мог долго отдыхать. 17 октября 1765 года Бернский сенат приказал ему покинуть остров и кантон в течение пятнадцати дней. Он был обескуражен и ошеломлен. «Меры, которые я предпринял, чтобы заручиться молчаливым согласием правительства, спокойствие, с которым я остался, чтобы обустроить свое жилище, визиты нескольких людей из Берна», заставили его поверить, что теперь он в безопасности от преследований и нападок. Он умолял Сенат дать ему объяснения и отсрочку и предлагал отчаянную альтернативу изгнанию:

Я вижу только один выход, и каким бы страшным он ни казался, я приму его не только без отвращения, но и с готовностью, если их превосходительства соизволят на это согласиться. Им будет угодно, чтобы я провел остаток своих дней в тюрьме в одном из их замков или в другом месте их владений, которое они сочтут нужным выбрать. Я буду жить там за свой счет и дам гарантию, что никогда не потребую от них никаких затрат. Я согласен остаться без бумаги и пера, без каких-либо сообщений извне…Только позвольте мне сохранить несколько книг, свободу изредка гулять в саду, и я буду доволен».

Неужели его разум начал разрушаться? Он уверяет нас в обратном:

Не думайте, что столь жестокая на вид мера — плод отчаяния. В данный момент мой разум совершенно спокоен. У меня было время все обдумать, и только после глубоких размышлений я пришел к этому решению. Запомните, молю вас, что если это решение кажется необычным, то мое положение еще более необычно. Рассеянная жизнь, которую я вынужден вести в течение нескольких лет без перерыва, была бы ужасна для человека в полном здравии; подумайте, каково это для несчастного инвалида, измученного усталостью и несчастьями, у которого теперь нет иного желания, кроме как умереть в мире.93

Ответом из Берна был приказ покинуть остров и всю бернскую территорию в течение двадцати четырех часов.94

Куда же ему отправиться? У него были приглашения в Потсдам от Фредерика, на Корсику от Паоли, в Лотарингию от Сен-Ламбера, в Амстердам от издателя Рея и в Англию от Дэвида Хьюма. 22 октября Хьюм, в то время секретарь британского посольства в Париже, написал Руссо:

Ваши необычные и неслыханные несчастья, независимо от вашей добродетели и гения, должны заинтересовать чувства каждого человека в вашу пользу; но я льщу себя, что в Англии вы могли бы найти абсолютную безопасность от любых преследований, не только благодаря терпимому духу наших законов, но и благодаря уважению, которое все там испытывают к вашей личности.95

29 октября Руссо покинул остров Сен-Пьер. Он договорился с Терезой, чтобы она пока оставалась в Швейцарии, а сам отправился в Страсбург. Там он пробыл целый месяц, колеблясь. Наконец он решил принять приглашение Хьюма в Англию. Французское правительство выдало ему паспорт для приезда в Париж. Там Хьюм впервые встретился с ним и вскоре полюбил его. Весь Париж говорил о возвращении изгнанника. «Невозможно, — писал Юм, — выразить или представить себе энтузиазм этой нации в пользу Руссо… Ни один человек никогда так не наслаждался своим вниманием….. Вольтер и все остальные совершенно затмились».96

Новая дружба была порочна с самого своего рождения. Здесь трудно точно установить факты или беспристрастно сообщить о них. 1 января 1766 года Гримм отправил своим клиентам следующее сообщение:

Жан-Жак Руссо въехал в Париж 17 декабря. На следующий день он прогуливался в Люксембургском саду в своем армянском костюме; поскольку никто не был предупрежден, никто не получил выгоды от этого зрелища. Месье принц де Конти поселил его в Храме, где этот армянин ежедневно проводит свой суд. Кроме того, он ежедневно в назначенный час прогуливается по бульварам возле своей резиденции.*… Вот письмо, которое обошло весь Париж во время его пребывания здесь и имело большой успех.98

В этот момент Гримм переписал письмо, якобы пришедшее к Руссо от Фридриха Великого. Оно было составлено как мистификация Руссо Горацием Уолполом. Пусть сам Уолпол расскажет об этом в своем письме к Х. С. Конвею от 2 января 1766 года:

Моя нынешняя слава связана с очень пустяковым сочинением, которое, однако, наделало невероятный шум. Однажды вечером я был у мадам Жеффрен, шутил над жеманством и противоречиями Руссо и сказал несколько вещей, которые их позабавили. Вернувшись домой, я записал их в письмо и на следующий день показал его Гельветию и Дуэ де Нивернуа; оно так понравилось им, что, указав мне на некоторые недостатки языка… они упросили меня дать его посмотреть. Как вы знаете, я охотно смеюсь над гопниками, политическими или литературными, пусть их таланты сколь угодно велики; я был не прочь. Копии распространились как лесной пожар, et me voici à la mode [и вот, я в моде]… Вот письмо [буквальный перевод с французского Уолпола]:

«Король Пруссии — М. Руссо: Мой дорогой Жан-Жак:

Вы отказались от Женевы, своей родины; вас прогнали из Швейцарии, страны, столь воспетой в ваших сочинениях; Франция выписала против вас ордер. Приходите ко мне; я восхищаюсь вашими талантами; меня забавляют ваши мечты, которые (заметим мимоходом) занимают вас слишком много и слишком долго. Наконец-то вы должны стать мудрым и счастливым. О вас уже достаточно говорили за особенности, не свойственные истинно великому человеку. Покажите своим врагам, что иногда у вас есть здравый смысл; это будет раздражать их, не причиняя вам вреда. Мои штаты предлагают вам мирное уединение; я желаю вам добра и хотел бы помочь вам, если вы найдете в этом пользу. Но если вы и дальше будете отвергать мою помощь, будьте уверены, что я никому об этом не скажу. Если вы упорно ломаете голову, пытаясь найти новые несчастья, выбирайте, какие пожелаете; я — король, и могу достать любые по вашему желанию; и — что, конечно, никогда не случится с вами среди ваших врагов — я перестану преследовать вас, когда вы перестанете находить свою славу в том, что вас преследуют.

Ваш добрый друг,

Фредерик».99

Уолпол никогда не встречался с Руссо. Его утонченный интеллект и унаследованное состояние не находили смысла в сочинениях Жан-Жака. Он знал о недостатках и глупостях Руссо по ужинам у мадам Жоффрен, где он встречался с Дидро и Гриммом. Он, вероятно, не подозревал, что Руссо, чувствительный до невроза, был близок к душевному краху в результате череды споров и несчастий. Если Уолпол знал об этом, то его jeu d'esprit был позорно жесток. Следует добавить, однако, что, когда Юм попросил у него совета в поисках пристанища для Руссо в Англии, Уолпол обязался оказать изгнаннику всяческое содействие.100

Знал ли Хьюм об этом письме? Очевидно, он присутствовал у мадам Жеффрин, когда оно было впервые придумано; его обвиняют в том, что он «принимал участие» в его составлении.101 Он писал маркизе де Брабантан 16 февраля 1766 года: «Единственная любезность, которую я позволил себе в связи с притворным письмом короля Пруссии, была сделана мной за обеденным столом лорда Оссори».102 3 января 1766 года Хьюм нанес прощальный визит обедающим у барона д'Хольбаха. Он рассказал им о своих надеждах освободить «маленького человека» от преследований и сделать его счастливым в Англии. Д'Гольбах был настроен скептически. «Мне жаль, — сказал он, — развеивать льстящие вам надежды и иллюзии, но я говорю вам, что пройдет совсем немного времени, и вы будете жестоко обмануты. Вы не знаете своего человека. Говорю вам прямо: вы пригрели у себя в груди гадюку».103

На следующее утро Юм и Руссо с Жан-Жаком де Люзе и собакой Руссо Султаном выехали из Парижа в двух почтовых фаэтонах в Кале. Руссо сам оплатил свои расходы, отказавшись от предложений Юма, госпожи де Бюффлер и госпожи де Верделин предоставить ему средства. Когда они достигли Дувра (10 января), Руссо обнял Юма и поблагодарил его за то, что тот привез его в страну свободы.

VIII. РУССО В АНГЛИИ

Они прибыли в Лондон 13 января 1766 года. Прохожие обратили внимание на костюм Руссо — меховую шапку, пурпурную мантию и кушак; он объяснил Хьюму, что страдает недугом, из-за которого ему неудобно носить бриджи.104 Хьюм убедил своего друга Конвея предложить пенсию для выдающегося иностранца; Георг III согласился на сто фунтов в год и выразил желание неофициально взглянуть на него. Гаррик зарезервировал для Руссо и Хьюма ложу в театре Друри-Лейн напротив королевской ложи на вечер, когда король и королева должны были присутствовать. Но когда Хьюм позвал Руссо, ему с большим трудом удалось уговорить его оставить свою собаку, чей вой из-за того, что его заперли, разрывал сердце изгнанника. Наконец «я поймал Руссо в свои объятия и… отчасти силой, уговорил его идти».105 После спектакля Гаррик устроил ужин для Руссо, который похвалил его за игру: «Сэр, вы заставили меня проливать слезы над вашей трагедией и улыбаться над вашей комедией, хотя я почти не понимал ни слова из вашего языка».

В целом Хьюм остался доволен своим гостем. Вскоре после прибытия в Лондон он написал госпоже де Брабантан:

Вы спросили меня о моем мнении о Жан-Жаке Руссо. Понаблюдав за ним во всех его проявлениях… я заявляю, что никогда не знал человека более приятного и добродетельного. Он нежен, скромен, ласков, бескорыстен, обладает изысканной чувствительностью. Ища в нем недостатки, я не нахожу их, кроме крайней нетерпеливости и склонности питать несправедливые подозрения против своих лучших друзей… Что касается меня, я бы провел всю свою жизнь в его обществе без единого облачка, возникающего между нами. В его манерах есть удивительная простота. В обычных делах он настоящий ребенок. Это облегчает… управление им тем, кто живет с ним».106

И снова:

У него прекрасное теплое сердце, и в разговоре он часто разгорается до такой степени, что это похоже на вдохновение. Я очень люблю его и надеюсь, что мне удастся разделить его привязанность…Парижские философы предсказывали мне, что я не смогу проводить его до Кале без ссоры; но я думаю, что смогу прожить с ним всю жизнь во взаимной дружбе и уважении. Я считаю, что одним из главных источников нашего согласия является то, что ни он, ни я не спорим, чего нельзя сказать ни об одном из них. Они также недовольны им, потому что считают, что он перегибает палку в религии; и действительно, примечательно, что философ этого века, который подвергается наибольшим гонениям, является, безусловно, самым набожным.107…Он тяготеет к Библии и, в сущности, немногим лучше христианина».108

Но были и трудности. Как и в Париже, так и в Лондоне, лорды, леди, писатели, простолюдины стекались в дом миссис Адамс на Букингем-стрит, где Руссо поселился у Хьюма. Вскоре он устал от этих забот и попросил Юма найти ему дом подальше от Лондона. Ему предложили поселиться в валлийском монастыре; он хотел принять предложение, но Хьюм убедил его поселиться у бакалейщика в Чизвике на Темзе, в шести милях от Лондона. Туда Руссо и Султан переехали 28 января. Теперь он послал за Терезой и потревожил хозяина и Хьюма, настаивая на том, чтобы ей разрешили сидеть с ним за столом. Хьюм пожаловался на это в письме к мадам де Буфлер:

Мсье де Люзе… говорит, что она злая, ссорящаяся и болтливая и считается главной причиной его отъезда из Невшателя [Мотье]. Сам он признает ее настолько тупой, что она никогда не знает, в каком году Господнем она находится, в каком месяце года, в какой день месяца или недели; и что она никогда не может узнать, какова стоимость денег в той или иной стране. И все же она управляет им так же безусловно, как няня — ребенком. В ее отсутствие его собака обрела это превосходство. Его привязанность к этому существу не поддается никакому выражению и представлению.109

Тем временем Тереза приехала в Париж. Босуэлл встретил ее там и предложил сопровождать в Англию. 12 февраля Хьюм написал мадам де Бюффлер: «Ко мне пришло письмо, из которого я узнал, что мадемуазель отправляется в путь в компании моего друга, молодого джентльмена, очень добродушного, очень приятного и очень сумасшедшего…У него такая ярость к литературе, что я боюсь какого-нибудь события, рокового для чести нашего друга».110 Босуэлл утверждал, что это предчувствие оправдалось. Согласно страницам, ныне уничтоженным,111 в своем дневнике, он делил одну постель с Терезой в гостинице во вторую ночь после отъезда из Парижа и несколько ночей после этого. Они добрались до Дувра рано утром 11 февраля. Дневник продолжает: «Среда, 12 февраля: Вчера утром лег спать очень рано, и сделал это один раз; всего тринадцать. Был очень ласков с ней. В два [часа] отправился в полет». Вечером того же дня он отвез Терезу к Хьюму в Лондон, пообещав ей «не упоминать об этом романе до ее смерти или смерти философа». Тринадцатого числа он «передал ее» Руссо. «Quanta oscula. Он казался таким старым и слабым, что вы [Босуэлл] больше не испытывали к нему энтузиазма».112 Естественно.

В Чизвике, как и в Мотьере, Руссо получал больше почты, чем хотел, и жаловался на почтовые расходы, которые ему приходилось платить. Однажды, когда Хьюм принес ему «груз» из Лондона, он отказался его взять и велел вернуть на почту. Хьюм предупредил его, что в этом случае почтовые чиновники вскроют отвергнутую почту и узнают его секреты. Терпеливый шотландец предложил вскрывать всю корреспонденцию Руссо, которая приходит в Лондон, и приносить ему только то, что покажется важным. Жан-Жак согласился, но вскоре заподозрил Хьюма в том, что тот подделывает его почту.

Приглашения на ужин, обычно с участием мадемуазель Левассер, поступали от знатных особ Лондона; Руссо отказывался от них по причине плохого самочувствия, но, скорее всего, потому, что не хотел раскрывать Терезу в высшем свете. Он неоднократно выражал желание удалиться в деревню. Услышав об этом от Гаррика, Ричард Дэвенпорт предложил ему дом в Вуттоне в Дербишире, в 150 милях от Лондона. Руссо с радостью согласился. Давенпорт прислал карету, чтобы перевезти его и Терезу; Руссо жаловался, что с ним обращаются как с нищим, и добавил Хьюму: «Если это действительно уловка Давенпорта, вы с ней знакомы и согласны на нее, и вы не могли бы причинить мне большего неудовольствия». Час спустя (по словам Хьюма),

Он внезапно сел ко мне на колени, обвил руками мою шею, поцеловал меня с величайшей теплотой и, оросив все мое лицо слезами, воскликнул: «Возможно ли, чтобы вы когда-нибудь простили меня, дорогой друг? После всех свидетельств моей привязанности, которые я получил от вас, я, наконец, награждаю вас этой глупостью и дурным поведением. Но, несмотря на это, у меня есть сердце, достойное вашей дружбы; я люблю вас, я уважаю вас, и ни один случай вашей доброты не пропал для меня даром«…Я целовала и обнимала его двадцать раз, обильно обливаясь слезами».113

На следующий день, 22 марта, Жан-Жак и Тереза отправились в Вуттон, и больше Хьюм их не видел. Вскоре после этого Хьюм написал Хью Блэру проницательный анализ состояния и характера Руссо:

Он отчаянно решил броситься в это одиночество, несмотря на все мои уговоры; и я предвижу, что он будет несчастлив в этой ситуации, как, впрочем, всегда и во всех ситуациях. Он будет совершенно лишен занятий, компании и почти без развлечений. Он очень мало читал в течение своей жизни, а теперь и вовсе отказался от чтения; он очень мало видел, и у него нет ни малейшего любопытства видеть или замечать;…у него, в сущности, не так уж много знаний. В течение всей своей жизни он только чувствовал; и в этом отношении его чувствительность достигает такого уровня, какого я не видел ни в одном примере, но все же она дает ему более острое ощущение боли, чем удовольствия. Он похож на человека, с которого сняли не только одежду, но и кожу, и в таком виде выставили на бой с грубыми и бурными стихиями, вечно тревожащими этот нижний мир».114

Руссо и Тереза прибыли в Вуттон 29 марта. Поначалу он был очень доволен своим новым домом. Он описал его в письме к другу в Невшатель: «Одинокий дом… не очень большой, но очень подходящий, построенный на полпути вверх по склону долины»; перед ним «прекраснейшая лужайка во вселенной», пейзаж из «лугов, деревьев или разбросанных ферм», а неподалеку — приятные прогулки вдоль ручья. «В самую плохую погоду в мире я спокойно занимаюсь ботаникой».115 Давенпорты занимали часть дома во время своих нечастых визитов сюда по адресу, а их слуги оставались, чтобы заботиться о философе и его «экономке». Руссо настаивал на том, чтобы платить Давенпорту тридцать фунтов в год за аренду и обслуживание.

Его счастье длилось неделю. 3 апреля лондонский журнал St. James Chronicle опубликовал на французском и английском языках предполагаемое письмо Фридриха Великого к Руссо, без указания настоящего автора. Жан-Жак был глубоко уязвлен, когда узнал об этом, и тем более, когда узнал, что редактор журнала, Уильям Страхан, долгое время был другом Юма. Кроме того, тон британской прессы по отношению к Руссо заметно изменился с момента его отъезда из Чизвика. Статьи с критикой эксцентричного философа множились; некоторые содержали сведения, которые, по его мнению, знал и мог сообщить только Юм; в любом случае, считал он, Юм должен был написать что-нибудь в защиту своего бывшего гостя. Он слышал, что шотландец жил в Лондоне в одном доме с Франсуа Троншином, сыном врага Жан-Жака в Женеве; надо полагать, теперь Юм был в курсе всех недостатков Руссо.

24 апреля Руссо написал в газету St. James Chronicle следующее:

Вы оскорбили, сэр, уважение, которое каждый частный человек должен оказывать государю, публично приписав королю Пруссии письмо, полное экстравагантности и злобы, которое, как вы должны были знать, не могло иметь такого автора. Вы даже осмелились переписать его подпись, как будто видели, что она написана его рукой. Сообщаю вам, сэр, что это письмо было сфабриковано в Париже; и что особенно огорчает и разрывает мое сердце, так это то, что у самозванца, написавшего его, есть сообщники в Англии. Вы обязаны перед королем Пруссии, перед истиной, а также передо мной напечатать это письмо, подписанное мною, в возмещение ошибки, в совершении которой, без сомнения, вы упрекнули бы себя, если бы знали, орудием какого злого замысла вы стали. Я приношу вам свой искренний привет.

ЖАН-ЖАК РУССО116

Теперь мы можем понять, почему Руссо считал, что против него существует «заговор». Кто, как не его старые враги, Вольтер, Дидро, Гримм и другие светила Просвещения, могли организовать внезапную смену тона в британской прессе с приветствия и почета на насмешки и принижение? Примерно в это же время Вольтер анонимно опубликовал «Письмо к доктору Ж.-Ж. Пансофу», в котором воспроизвел неблагоприятные отзывы об англичанах в сочинениях Жан-Жака: они не были по-настоящему свободными, слишком заботились о деньгах, не были «добрыми от природы». Наиболее вредные пункты памфлета Вольтера были перепечатаны в лондонском периодическом издании Lloyd's Evening News.117

9 мая Руссо написал Конвею письмо с просьбой пока повременить с предложенной ему пенсией. Хьюм убеждал его принять ее; Руссо ответил, что не может согласиться ни на какую выгоду, полученную при посредничестве Хьюма. Хьюм потребовал объяснений. Задумчивый в своем уединении, Руссо, похоже, впал в безумие подозрительности и негодования. 10 июля он отправил Юму письмо на восемнадцати страницах фолианта, слишком длинное для полного цитирования, но настолько ключевое для знаменитой ссоры, что некоторые центральные фрагменты необходимо иметь в виду:

Я болен, сэр, и не расположен писать; но поскольку вы просите объяснений, их придется вам дать.

Я живу вне мира, и мне неведомо многое из того, что в нем происходит… Я знаю только то, что чувствую….

Вы уверенно спрашиваете меня, кто ваш обвинитель? Ваш обвинитель, сэр, — единственный человек в мире, которому… я бы поверил: это вы сами…Назвав Дэвида Юма третьим лицом, я предоставлю вам судить, что я должен о нем думать.

Руссо признал благодеяния Юма, но добавил:

Что касается реального добра, оказанного мне, то эти услуги скорее очевидны, чем весомы….. Я не был настолько неизвестен, чтобы, приехав один, остаться без помощи или совета. Если мистер Дэвенпорт был достаточно добр, чтобы предоставить мне это жилище, то не для того, чтобы обязать мистера Хьюма, которого он не знал… Все хорошее, что постигло меня здесь, постигло бы меня точно так же и без него [Хьюма]. Но зла, которое со мной случилось, не было бы. Ибо зачем мне иметь врагов в Англии? И как и почему случилось, что эти враги — именно друзья мистера Хьюма?…

Я также слышал, что сын конного банкира Трончина, моего самого смертельного врага, был не только другом, но и протеже мистера Хьюма, и что они жили вместе.

Все эти факты вместе взятые произвели на меня впечатление, которое заставило меня встревожиться….. В то же время письма, которые я писал, не дошли до адресата; те, которые я получал, были вскрыты; и все они прошли через руки мистера Хьюма.

Но что стало со мной, когда я увидел в публичной прессе притворное письмо от короля Пруссии?… Луч света открыл мне тайную причину поразительно внезапной перемены ко мне в расположении британской общественности; и я увидел в Париже центр заговора, который приводился в исполнение в Лондоне…Когда это мнимое письмо было опубликовано в Лондоне, мистер Хьюм, который, конечно, знал, что оно вымышленное, не сказал ни слова, ничего мне не написал….

Мне остается сказать вам только одно слово. Если вы виновны, не пишите мне, это бесполезно; будьте уверены, вы меня не обманете. Но если вы невиновны, соизвольте оправдать себя….. Если же нет — прощайте навсегда.118

Хьюм ответил кратко (22 июля 1766 года), не отвечая на обвинения, поскольку пришел к выводу, что Руссо находится на грани безумия. «Если я осмелюсь дать совет, — писал он Давенпорту, — продолжайте начатую вами благотворительную работу, пока его не закроют в Бедламе».119 Услышав, что Руссо обличал его в письмах в Париж (например, к графине де Буфлер, 9 апреля 1766 года), он послал мадам де Буфлер копию длинного письма Жан-Жака. Она ответила Юму:

Письмо Руссо отвратительно; оно до последней степени экстравагантно и непростительно…Но не считайте его способным на ложь или хитрость; не думайте, что он самозванец или негодяй. Его гнев не имеет справедливой причины, но он искренен; в этом я не сомневаюсь.

Вот что я считаю причиной этого. Я слышал, и, возможно, ему говорили, что одна из лучших фраз в письме мистера Уолпола принадлежит вам, и что вы сказали в шутку, говоря от имени короля Пруссии: «Если вы хотите преследований, я король и могу обеспечить их вам в любом виде», и что мистер Уолпол… сказал, что вы являетесь его автором. Если это правда, и Руссо знает об этом, то стоит ли удивляться, что он, чувствительный, вспыльчивый, меланхоличный и гордый… пришел в ярость?120

26 июля Уолпол написал Хьюму, взяв на себя всю вину за ложное письмо и осудив «неблагодарное и злобное сердце» Руссо, не выразив при этом никакого раскаяния;121 Но он не отрицал, что к письму приложил руку Хьюм. Хьюм написал д'Ольбаху: «Вы совершенно правы, Руссо — чудовище» и отказался от добрых слов, которые он ранее использовал о характере Руссо.122 Узнав от Давенпорта, что Жан-Жак пишет «Исповедь», он предположил, что Руссо расскажет о своей стороне дела. Адам Смит, Тюрго и Маришаль Кит советовали Юму молча перенести нападки, но парижские философы во главе с д'Алембером убеждали его опубликовать собственный отчет о деле, уже ставшем известным в двух столицах. Так он издал (октябрь 1766 года) «Краткое изложение спора, который разгорелся между М. Юмом и М. Руссо», переведенное на французский язык д'Алембером и Суаром; месяц спустя оно появилось на английском. В своем подписном письме от 15 октября Гримм придал ее сути широкое распространение, так что ссора получила отклик в Женеве, Амстердаме, Берлине и Петербурге. Дюжина памфлетов удвоила шум. Уолпол напечатал свою версию спора; Босуэлл напал на Уолпола; в «Précis sur M. Rousseau» госпожи де Ла Тур Юм назван предателем; Вольтер прислал ему дополнительные материалы о недостатках и преступлениях Руссо, о его посещении «мест дурной славы» и о его подстрекательской деятельности в Швейцарии.123 Георг III «следил за ходом сражения с напряженным любопытством».124 Хьюм отправил соответствующие документы в Британский музей.125

На фоне всего этого шума Руссо хранил мрачное молчание. Но теперь он решил вернуться во Францию во что бы то ни стало. Сырой климат Англии, сдержанность английского характера угнетали его; одиночество, к которому он стремился, было выше его сил. Не сделав ни одной попытки выучить английский, он с трудом находил общий язык со слугами. Он мог разговаривать только с Терезой, которая ежедневно умоляла его увезти ее во Францию. Для осуществления своих планов она уверяла его, что слуги планируют его отравить. 30 апреля 1767 года он написал отсутствующему хозяину дома, Давенпорту:

Завтра, сударь, я покину ваш дом….. Я не знаю ни о засадах, которые мне готовят, ни о своей неспособности защитить себя; но, сударь, я жил; мне остается только мужественно завершить карьеру, пройденную с честью…Прощайте, сэр. Я всегда буду сожалеть о жилище, которое сейчас покидаю; но еще больше я буду сожалеть о том, что имел в вашем лице столь приятного хозяина и не сумел сделать из него друга».126

1 мая он и Тереза в спешке и страхе бежали. Они оставили свой багаж и деньги, чтобы оплатить тринадцатимесячное проживание. Не зная английской географии, они воспользовались различными кружными путями, часть пути прошли пешком и на десять дней были потеряны для мира. В газетах появились объявления об их исчезновении. 11 мая они объявились в Сполдинге в Линкольншире. Оттуда они добрались до Дувра, а там 22 мая отплыли в Кале, после шестнадцати месяцев пребывания в Англии. Хьюм писал Тюрго и другим друзьям,127 прося их помочь изгнаннику, который, все еще находясь под техническим арестом, теперь возвращался во Францию покинутым.

КНИГА III. КАТОЛИЧЕСКИЙ ЮГ 1715–89

ГЛАВА IX. Италия Феликс 1715–59

I. ЛАНДШАФТ

Разделенная на дюжину ревнивых государств, Италия не могла объединиться для собственной защиты; итальянцы были настолько заняты наслаждением жизнью, что позволяли незрелым пришельцам убивать друг друга ради горьких плодов политики и запятнанных военных трофеев. Так золотой полуостров стал ареной борьбы Испании и Франции Бурбонов против Австрии Габсбургов. Череда войн за престолонаследие закончилась в 1748 году тем, что Испания вновь удерживала Неаполитанское королевство и Пармское герцогство; папы сохраняли контроль над Папскими государствами; Савойя, Венеция и Сан-Марино оставались свободными; Генуя и Модена были французскими протекторатами; Австрия сохраняла Милан и Тоскану. Тем временем светило солнце, поля, виноградники и сады давали еду и питье, женщины были красивы и страстны, а арии наполняли воздух. Иностранцы приезжали в качестве туристов и студентов, чтобы насладиться климатом, пейзажами, театрами, музыкой, искусством и обществом мужчин и женщин, наделенных многовековой культурой. Наполовину завоеванная, наполовину опустошенная, Италия, по крайней мере на севере, была самой счастливой страной в Европе.

В 1700 году население страны составляло около четырнадцати миллионов человек, в 1800 году — около восемнадцати миллионов. Менее половины земли было пахотной, но и из этой половины каждый квадратный фут обрабатывался терпеливым трудом и искусной заботой. Наклонные участки были разбиты на террасы, чтобы удержать землю, а виноградные лозы свисали с дерева на дерево, украшая сады. На юге почва была бедной; там сардонически улыбающееся солнце иссушало реки, землю и человека, а феодализм сохранял свои средневековые позиции. Горькая пословица гласила, что «Христос никогда не доходил до Эболи» — это к югу от Сорренто. В центральной Италии земля была плодородной, и ее обрабатывали издольщики под властью церковных лордов. На севере — прежде всего в долине реки По — почву обогатили ирригационные каналы; они требовали капитальных затрат и крестьянства, дисциплинированного для рытья русла и укрепления берегов; здесь же крестьяне обрабатывали чужую землю за долю в урожае. Но на этих изобилующих полях даже бедность можно было переносить с достоинством.

На равнинах, на холмах, у моря образовалась тысяча деревень: грязных и пыльных летом, шумных по утрам, с болтливым трудом, замедляющим свой темп в жару, молчаливых в полдень, оживленных вечером сплетнями, музыкой и любовными утехами. Больше денег итальянцы любили свою полуденную сиесту, когда, по словам прера Лабата, «на улицах не было видно ничего, кроме собак, дураков и французов».1 Сотня городов, богатых церквями, дворцами, нищими и искусством; полдюжины городов, не уступающих по красоте Парижу; тысячи ремесленников, все еще находящихся на вершине своего мастерства. Капиталистическая промышленность вновь развивалась в текстильной отрасли, особенно в Милане, Турине, Бергамо и Виченце; но даже в текстильной отрасли большая часть работы выполнялась на домашних ткацких станках как часть семейного быта. Между аристократией (землевладельцами и церковной иерархией) и «населением» (лавочниками, ремесленниками и крестьянами) рос небольшой средний класс (купцы, банкиры, промышленники, юристы, врачи, чиновники, журналисты, писатели, художники, священники), но он еще не обладал политической властью.

Классовые различия, за исключением Венеции и Генуи, не были ярко выражены. В большинстве итальянских городов дворяне активно занимались торговлей, промышленностью или финансами. Тот факт, что любой итальянский крестьянин мог стать епископом или папой, вносил демократический элемент в социальную жизнь; при дворе обладатель выдающейся родословной мог потереться локтями о прелата скромного происхождения; в академиях и университетах интеллектуальное превосходство перевешивало кастовые притязания; в карнавальном веселье мужчины и женщины, непринужденно скрывающиеся за масками, забывали о своих социальных классах, равно как и о моральных кодексах. Разговоры были такими же оживленными, как и во Франции, за исключением молчаливого согласия не нарушать религию, которая приносила Италии международную дань, даже — особенно — от ее завоевателей.

В этой религии не было ничего пуританского; она заключила мир с природой человека и климатом Италии. Она допускала на карнавалах мораторий на скромность, но старалась сохранить институты брака и семьи против легковерия женщин и воображения мужчин. В грамотных классах девочек отправляли в монастырь в раннем возрасте — уже на пятом году жизни — не столько для получения образования, сколько для морального контроля. Отпускали ее только тогда, когда за ней собирали приданое и какой-нибудь жених, одобренный ее родителями или опекунами, был готов предложить ей замужество. Иногда, если верить Казанове, конфуциантка могла ускользнуть от матери-настоятельницы — или мать-настоятельница могла ускользнуть от своих монахинь — и найти способ встретиться с конфуциантом-мужчиной между закатом и рассветом; но это были редкие и опасные эскапады. Мы не можем сказать то же самое о морали монахов.

Как правило, неженатый мужчина, если он не мог соблазнить жену, пользовался услугами проституток. Граф де Кайлюс насчитал восемь тысяч таких в Неаполе в 1714 году при населении в 150 000 человек. Президет де Бросс в Милане обнаружил, что «на публичных площадях нельзя сделать и шага, чтобы не встретить сутенеров [courtiers de galanterie], которые предлагают вам женщин любого цвета кожи или национальности, какую вы только пожелаете; но вы можете поверить, что эффект не всегда так великолепен, как обещание».2 В Риме проститутки не допускались в церкви и общественные собрания, им запрещалось продавать свои прелести во время Адвента и Великого поста, а также по воскресеньям и святым дням.

Самым большим препятствием для них была доступность замужних женщин для незаконной преданности. Они мстили за свою оберегаемую юность и не выбранных супругов, предаваясь связям и беря на воспитание кавалера-сервенте. Этот обычай cicisbeatura, завезенный из Испании, позволял замужней женщине с согласия мужа и в его отсутствие иметь при себе «служивого кавалера», который сопровождал ее на ужин, в театр, в общество, но редко в постель. Некоторые мужья выбирали для своих жен cavalieri serventi, чтобы удержать их от незаконных любовных связей.3 Широкое распространение «Мемуаров» Казановы и поспешные отчеты французских путешественников, привыкших к французской распущенности, привели к преувеличенному иностранному представлению об итальянской безнравственности. Преступления, связанные с насилием или страстью, были нередки, но в целом итальянцы были преданными детьми, ревнивыми мужьями, трудолюбивыми женами и любящими родителями, живущими единой семейной жизнью и встречающими невзгоды брака и воспитания детей с достоинством, доброжелательностью и стойким хорошим настроением.

Образование женщин не поощрялось, поскольку многие мужчины считали грамотность опасной для целомудрия. Меньшинство девушек получали в монастырях некоторое обучение чтению, письму, вышиванию, искусству одеваться и ублажать. Однако мы слышим о том, что образованные женщины устраивали салоны, в которых непринужденно беседовали с писателями, художниками и знатными людьми. В Палермо Анна Джентиле перевела Вольтера на хороший итальянский язык и опубликовала «Философские письма», в которых смело защищала безрелигиозную этику Гельвеция. В Милане президет де Броссе слушал лекцию Марии Гаэтаны Агнези, двадцати лет от роду, на латыни о гидравлике;4 Она выучила греческий, иврит, французский и английский языки и написала трактаты по коническим сечениям и аналитической геометрии.5 В Болонском университете синьора Маццолини преподавала анатомию, а синьора Тамброни — греческий язык.6 В том же университете Лаура Басси получила степень доктора философии в возрасте двадцати одного года (1732); вскоре она приобрела такую эрудицию, что ее назначили профессором; она читала лекции по «Оптике» Ньютона и писала трактаты по физике; в то же время она родила мужу двенадцать детей и сама дала им образование.7

Подавляющее большинство представителей обоих полов оставались неграмотными, не подвергаясь презрению со стороны общества. Если деревенский парень проявлял живой и пытливый ум, священник обычно находил способ дать ему образование. Различные религиозные «конгрегации» организовывали школы в городах. У иезуитов было множество колледжей в Италии: шесть в Венеции, семь в Милане, шесть в Генуе, десять в Пьемонте, двадцать девять на Сицилии, а также множество в Неаполитанском королевстве и папских государствах. Университеты были в Турине, Генуе, Милане, Павии, Пизе, Флоренции, Болонье, Падуе, Риме, Неаполе и Палермо. Все они находились под контролем католических церковников, но на факультетах было много мирян. И преподаватели, и студенты давали клятву не учить, не читать, не говорить и не делать ничего, противоречащего доктрине Римской церкви. В Падуе, пишет Казанова, «венецианское правительство очень высоко оплачивало известных профессоров, а студентам предоставляло абсолютную свободу следовать их урокам и лекциям или нет, как им заблагорассудится».88

Кроме того, итальянский ум стимулировали многочисленные академии, посвященные литературе, науке или искусству и обычно свободные от священнического контроля. Главной из них была Аркадийская академия, которая сейчас находится в благородном упадке. Существовали публичные библиотеки, такие как прекрасная Амброзианская библиотека в Милане или Маглиабечианская (ныне Национальная) библиотека во Флоренции; многие частные библиотеки, например, Пизанская в Венеции, были открыты для публики в определенные дни недели. Де Бросс сообщал, что библиотеки Италии использовались чаще и ревностнее, чем библиотеки Франции. Наконец, существовали всевозможные периодические издания — научные, литературные или юмористические. Giornale dei letterati d'Italia, основанный в 1710 году Апостоло Дзено и Франческо Сципионе ди Маффеи, был одним из самых известных и уважаемых журналов в Европе.

В целом Италия жила оживленной интеллектуальной жизнью. Поэтов было много, они жили от посвящения до посвящения; воздух был напоен лирикой, в которой все еще слышалось эхо Петрарки; импровизаторы соревновались в порождении стихов по первому зову; но великой поэзии не было до тех пор, пока Альфьери не закрыл век. Театры были в Венеции, Виченце, Генуе, Турине, Милане, Флоренции, Падуе, Неаполе, Риме; в эти элегантные сооружения приходили и элита, и простолюдины, чтобы поговорить и поглазеть, а также послушать оперу или пьесу. Здесь были великие ученые, такие как Маффеи, трудолюбивые историки, такие как Муратори; скоро появятся великие ученые. Это была немного искусственная культура, осторожная в условиях цензуры и слишком учтивая, чтобы быть смелой.

Но даже в это время из-за Альп или из-за моря доносились несильные порывы ереси. Иностранцы, в основном англичане-якобинцы, основали в Генуе, Флоренции, Риме и Неаполе, начиная с 1730 года, масонские ложи с уклоном в деизм. Папы Климент XII и Бенедикт XIV осудили их, но они привлекли многочисленных приверженцев, особенно из дворянства, иногда из духовенства. В Италию были ввезены некоторые книги Монтескье, Вольтера, Рейналя, Мабли, Кондильяка, Гельвеция, д'Ольбаха и Ла Меттри. Издания «Энциклопедии» на французском языке выходили в Лукке, Ливорно и Падуе. В скромной степени, в форме, доступной для людей, которые могли читать по-французски, Просвещение достигло Италии. Но итальянец сознательно и по большей части с удовольствием воздерживался от философии. Его склонность и мастерство заключались в создании или оценке искусства, поэзии или музыки; осязаемый, видимый или слышимый луч казался предпочтительнее неуловимой истины, которая никогда не гарантировала удовлетворения. Он позволял миру спорить, пока сам пел.

II. МУЗЫКА

Европа признала превосходство итальянской музыки, приняла ее инструменты и формы, приветствовала ее добродетели, короновала ее кастратов и отдалась ее мелодичной опере до, вопреки и после Глюка. Глюк, Хассе, Моцарт и тысячи других отправлялись в Италию, чтобы изучать ее музыку, постигать секреты бельканто у Порпоры или получать похвалу падре Мартини.

«В Венеции, — говорит Берни, — если два человека идут вместе рука об руку, кажется, что они разговаривают только в песне. Все песни там — дуэты».9 «На площади Сан-Марко, — сообщает другой англичанин, — человек из народа — сапожник, кузнец — напевает песню; другие люди его рода, присоединяясь к нему, поют эту песню в нескольких частях, с точностью и вкусом, которые редко встретишь в лучшем обществе наших северных стран».10

Влюбленные под окном играли на гитаре или мандолине, а девичье сердце. Уличные певцы несли свои мелодии в кофейни и таверны; в гондолах музыка ласкала вечерний воздух; салоны, академии и театры давали концерты; церкви трепетали от органов и хоров; в опере мужчины плавились, а женщины падали в обморок от арии примадонны или кастрата. На симфоническом концерте в Риме под звездами (1758) Морелле услышал такие восклицания, как «O benedetto! O che gusto! Piacer di morir! О блаженный! О, какой восторг! Можно умереть от удовольствия!»11 В опере нередко можно было услышать рыдания в зале.

Музыкальные инструменты любили не только за сексуальную верность. Деньги тратились на то, чтобы сделать из них предметы искусства, точно выточенные из ценных пород дерева, инкрустированные слоновой костью, эмалью или драгоценностями; на арфах и гитарах можно было увидеть бриллианты.12 Страдивари оставил в Кремоне таких учеников, как Джузеппе Антонио Гварнери и Доменико Монтаньяна, которые с душой передавали секрет изготовления скрипок, альтов и виолончелей. Клавесин (который итальянцы называли клавицембало) до конца XVIII века оставался любимым клавишным инструментом в Италии, хотя Бартоломмео Кристофори изобрел фортепиано во Флоренции около 1709 года. Виртуозы клавесина, такие как Доменико Скарлатти, или скрипки, такие как Тартини и Джеминиани, имели в эту эпоху международную репутацию. Франческо Джеминиани был Листом скрипки, или, как называл его соперник Тартини, II Фурибондо — «безумцем» смычка. Приехав в Англию в 1714 году, он стал настолько популярен на Британских островах, что оставался там на протяжении почти всех своих последних восемнадцати лет.

Появление таких виртуозов стимулировало производство инструментальной музыки; это был золотой век итальянских композиций для скрипки. Теперь — в основном в Италии — появились увертюра, сюита, соната, концерт и симфония. Все они делали акцент на мелодии и гармонии, а не на полифоническом контрапункте, который достиг кульминации и угас вместе с Иоганном Себастьяном Бахом. Как сюита выросла из танца, так и соната выросла из сюиты. Она была чем-то звучащим, как кантата — чем-то спетым. В XVIII веке она стала последовательностью трех частей — быстрой (allegro или presto), медленной (andante или adagio) и быстрой (presto или allegro), иногда с интерполяцией в виде скерцо («шутки»), напоминающей веселую жигу, или изящного менуэта, напоминающего танец. К 1750 году в сонате, по крайней мере в первой части, сложилась «сонатная форма» — изложение контрастных тем, их разработка с помощью вариаций и рекапитуляция к концу. Благодаря экспериментам Дж. Б. Саммартини и Ринальдо ди Капуа в Италии, а также Иоганна Стамица в Германии, симфония развивалась путем применения сонатной формы к тому, что раньше было оперной увертюрой или речитативным сопровождением. Таким образом, композитор доставлял удовольствие как уму, так и чувствам; он придавал инструментальной музыке дополнительное художественное качество — определенную структуру, ограничивающую и связывающую композицию в логический порядок и единство. Исчезновение структуры — органической связи частей с целым, начала с серединой и концом — это вырождение искусства.

Концерт (лат. concertare, спорить) применял к музыке тот принцип конфликта, который является душой драмы: он противопоставлял оркестру сольного исполнителя и вовлекал их в гармоничную полемику. В Италии его излюбленной формой был concerto grosso, где противостояли небольшой струнный оркестр и концертино из двух-трех виртуозов. Теперь Вивальди в Италии, Гендель в Англии и Бах в Германии довели concerto grosso до еще более совершенной формы, и инструментальная музыка оспаривала первенство у песни.

Тем не менее, прежде всего в Италии, голос оставался любимым и несравненным инструментом. Здесь ему помогали благозвучный язык, в котором гласные победили согласные, давние традиции церковной музыки и высокоразвитое искусство обучения вокалу. Здесь были манящие примадонны, которые ежегодно взвешивали вес и богатство, и пухленькие кастраны, которые отправлялись покорять королей и королев. Эти мужские сопрано или контральто сочетали в себе легкие и гортань мужчины с голосом женщины или мальчика. Ставшие эмаскулами в возрасте семи-восьми лет и подвергшиеся долгой и тонкой дисциплине дыхания и вокализации, они учились исполнять трели и расцветки, кваверы и бега и захватывающие каденции, которые приводили итальянскую публику в восторг, иногда выражаемый восклицанием «Evviva il coltello!» (Да здравствует маленький нож!).13 Церковная оппозиция (особенно в Риме) против использования женщин на сцене, а также низкий уровень подготовки певцов-женщин в XVII веке создали спрос, который маленький нож удовлетворял, перерезая семявыводящие протоки. Вознаграждение успешных кастратов было столь велико, что некоторые родители, с вынужденного согласия жертвы, подвергали сына операции при первых признаках золотого голоса. Ожидания часто не оправдывались; в каждом городе Италии, по словам Берни, можно было найти множество таких неудачников «без всякого голоса вообще».14 После 1750 года мода на кастратов пошла на убыль, поскольку примадонны научились превосходить их в чистоте тона и соперничать с ними в вокальной силе.

Самым известным именем в музыке XVIII века был не Бах, не Гендель, не Моцарт, а Фаринелли, который не был его именем. Карло Броски, очевидно, взял фамилию своего дяди, который уже был хорошо известен в музыкальных кругах. Карло родился в Неаполе (1705 г.) в родословной, но в обычных условиях не попал бы в ряды нелюдимых; нам рассказывают, что несчастный случай, постигший его во время верховой езды, заставил сделать операцию, в результате которой он обрел самый прекрасный голос в истории. Он учился пению у Порпоры, сопровождал его в Рим и выступал там в опере Порпоры «Эвмена». В одной из арий он соревновался с флейтистом в удержании и раздувании ноты и настолько превзошел его, что приглашения пришли к нему из дюжины столиц. В 1727 году в Болонье он потерпел первое поражение; он разделил дуэт с Антонио Бернакки, признал его «королем певцов» и попросил стать его учителем. Бернакки согласился, но вскоре его ученик затмил его. Теперь Фаринелли с триумфом проходил по городам — Венеции, Вене, Риму, Неаполю, Ферраре, Лукке, Турину, Лондону, Парижу. Его вокальная техника была чудом эпохи. Искусство дыхания было одним из секретов его мастерства; как никакой другой певец, он умел дышать глубоко, быстро, незаметно, и мог держать ноту, пока все музыкальные инструменты не давали звука. В арии «Son qual nave» он начинал первую ноту с почти неслышной деликатностью, постепенно расширял ее до полной громкости, а затем степенно снижал до первой слабой. Иногда публика, даже в спокойной Англии, аплодировала этой curiosa felicitas в течение пяти минут.15 Он покорял слушателей также своим пафосом, изяществом и нежностью; эти качества были присущи как его натуре, так и его голосу. В 1737 году он совершил, как он думал, краткий визит в Испанию; он оставался в Мадриде или в его окрестностях в течение четверти века. Мы будем искать его там.

С такими кастратами, как Фаринелли и Сенезино, с такими дивами, как Фаустина Бордони и Франческа Куццони, опера стала голосом Италии и, как таковая, была услышана с восторгом во всей Европе, кроме Франции, где она вызвала войну. Первоначально опера была множественным числом от opus и означала произведения; в итальянском языке множественное число стало единственным, по-прежнему означая произведение; то, что мы сейчас называем оперой, называлось opera per musica — музыкальное произведение; только в XVIII веке слово приобрело свое нынешнее значение. Под влиянием традиций греческой драмы опера первоначально задумывалась как пьеса, сопровождаемая музыкой; вскоре в Италии музыка стала доминировать над пьесой, а арии — над музыкой. Оперы планировались так, чтобы дать показательные соло каждой примадонне и каждому примо-уомо в составе. Между этими захватывающими пиками зрители общались; между актами они играли в карты или шахматы, азартные игры, ели сладости, фрукты или горячие ужины, ходили в гости и флиртовали из ложи в ложу. На таких праздниках либретто регулярно тонуло в прерывистом каскаде арий, дуэтов, хоров и балетов. Историк Лодовико Муратори осуждал это затопление поэзии (1701);16 Либреттист Апостоло Дзено согласился с ним; композитор Бенедетто Марчелло сатирически описал эту тенденцию в «Театре всех мод» (1721). Метастазио на некоторое время остановил этот поток, но скорее в Австрии, чем в Италии; Джоммелли и Траэтта боролись с ним, но были отвергнуты своими соотечественниками. Итальянцы откровенно предпочитали музыку поэзии, а драму воспринимали лишь как подмостки для песен.

Наверное, ни один вид искусства в истории не пользовался такой популярностью, как опера в Италии. Никакой энтузиазм не мог сравниться с тем, с каким итальянская публика встречала арию или каденцию знаменитого певца. Кашлять во время такой церемонии было общественным преступлением. Аплодисменты начинались еще до окончания знакомой песни и подкреплялись ударами тростей по полу или спинкам стульев; некоторые поклонники подбрасывали в воздух свои туфли.17 В каждом гордом итальянском городе (а кто из них был без гордости?) был свой оперный театр; только в папских государствах их было сорок. Если в Германии опера обычно была придворным зрелищем, закрытым для публики, а в Англии ограничивала свою аудиторию высокими ценами на вход, то в Италии она была открыта для всех прилично одетых людей за умеренную плату, а иногда и вовсе без платы. А поскольку итальянцы были приверженцами наслаждения жизнью, они настаивали на том, чтобы их оперы, какими бы трагическими они ни были, имели счастливый конец. Более того, они любили юмор, как и сантименты. Так появился обычай вставлять между актами оперы комические интермецци; эти интермедии превратились в самостоятельный род, пока не стали соперничать с opera seria по популярности, а иногда и по продолжительности. Именно опера-буффа Перголези «La serva padrona» очаровала Париж в 1752 году и была отмечена Руссо как доказательство превосходства итальянской музыки над французской.

Buffa или seria, итальянская опера стала силой, вошедшей в историю. Как Рим когда-то завоевал Западную Европу своими войсками, как Римская церковь вновь покорила ее своим вероучением, так и Италия завоевала ее еще раз, с помощью оперы. Ее оперы вытеснили отечественные постановки в Германии, Дании, Англии, Португалии, Испании, даже в России; ее певцы стали кумирами почти в каждой европейской столице. Туземные певцы, чтобы получить признание на родине, брали итальянские имена. Это очаровательное завоевание будет продолжаться до тех пор, пока гласные будут превосходить согласные.

III. РЕЛИГИЯ

После примадонн и великих кастратов господствующим классом в Италии стало духовенство. В своих характерных рясах и широкополых шляпах они с гордой свободой ходили или ездили по итальянской сцене, зная, что несут самое драгоценное благо, известное человечеству, — надежду. Если во Франции в этом веке на каждые двести душ населения приходился примерно один священнослужитель, то в Риме — один на пятнадцать, в Болонье — один на семнадцать, в Неаполе и Турине — один на двадцать восемь.18 Современный неаполитанец, исповедующий православие, жаловался:

Духовенство так сильно увеличилось в численности, что князьям приходится либо принимать меры по его ограничению, либо позволять ему поглотить все государство. Почему необходимо, чтобы самая маленькая итальянская деревня находилась под контролем пятидесяти или шестидесяти священников?… Огромное количество кампанилл и монастырей закрывает солнце. В городах насчитывается до двадцати пяти монастырей монахов или сестер святого Доминика, семь коллегий иезуитов, столько же театинцев, около двадцати или тридцати монастырей францисканских монахов и еще около пятидесяти различных религиозных орденов обоих полов, не говоря уже о четырех или пятистах церквях и часовнях».19

Возможно, эти цифры были преувеличены для аргументации. Мы слышим о четырехстах церквях в Неаполе, 260 — в Милане, 110 — в Турине; в их число, однако, входили и небольшие часовни. Монахи были относительно бедны, но светское духовенство в целом обладало большим богатством, чем дворянство. В Неаполитанском королевстве духовенство получало треть доходов. В герцогстве Парма половина, в Тоскане почти три четверти земли принадлежали духовенству. В Венеции за одиннадцать лет с 1755 по 1765 год новые наследства добавили церкви имущество на 3 300 000 дукатов.20 Некоторые кардиналы и епископы входили в число богатейших людей Италии, но кардиналы и епископы были в первую очередь администраторами и государственными деятелями, лишь изредка святыми. Некоторые из них во второй половине века отказались от богатства и роскоши и вели жизнь добровольной бедности.

Итальянский народ, за исключением нескольких публицистов и сатириков, не выражал серьезного протеста против богатства духовенства. Они гордились великолепием своих церквей, монастырей и прелатов. Их пожертвования казались небольшой платой за порядок, который религия привносила в семью и государство. В каждом доме было распятие и образ Богородицы; перед ними семья — родители, дети и слуги — каждый вечер склонялись в молитве; что может заменить моральное влияние этих объединяющих молитв? Воздержание от мяса по пятницам, а также по средам и пятницам в Великий пост было полезной дисциплиной желания и благом для здоровья и рыбаков. Священники, сами знавшие женские прелести, не были слишком строги к плотским грехам и подмигивали глазом на распущенность карнавала. Даже проститутки по субботам зажигали свечу перед Богородицей и вносили деньги на мессу. Де Бросс, присутствовавший на спектакле в Вероне, был поражен, увидев, что представление прекратилось, когда церковные колокола зазвонили в «Ангелус»; все актеры встали на колени и помолились; актриса, упавшая в драматическом обмороке, поднялась, чтобы присоединиться к молитве, а затем снова упала в обморок.21 Редко какая религия была так любима, как католицизм в Италии.

Была и другая сторона картины — цензура и инквизиция. Церковь требовала, чтобы каждый итальянец хотя бы раз в год исполнял свой «пасхальный долг» — ходил на исповедь в Страстную субботу и принимал причастие в пасхальное утро. Невыполнение этого требования влекло за собой — во всех городах, кроме самых крупных, — упреки священника; неудача частных упреков и увещеваний приводила к публичному вывешиванию имени отступника на дверях приходской церкви; постоянный отказ приводил к отлучению от церкви, а в некоторых городах — к тюремному заключению.22 Инквизиция, однако, в значительной степени утратила свою силу и влияние. В крупных центрах от церковного надзора можно было уклониться, цензура ослабла, а среди интеллигенции и даже среди самого духовенства тихо распространялись сомнения и ереси — ведь некоторые из них, несмотря на папские буллы, были тайными янсенистами.

Хотя многие священники и монахи вели легкую жизнь и не чуждались греха, было и немало тех, кто был верен своим обетам и поддерживал веру преданностью своему делу. Новые религиозные фонды свидетельствовали о выживании монашеского импульса. Святой Альфонсо де Лигуори, юрист из знатного рода, основал в 1732 году «Редемптористов», то есть Конгрегацию Святого Искупителя; а святой Павел Креста (Паоло Данеи), практиковавший самый суровый аскетизм, основал в 1737 году «Орден пассионистов», то есть клириков Святого Креста и Страстей Господних.

В 1750 году Общество Иисуса (иезуиты) насчитывало около 23 000 членов, из них 3622 — в Италии, половина из них — священники.23 Их власть была совершенно непропорциональна их численности. Будучи исповедниками королей, королев и знатных семей, они часто оказывали влияние на внутреннюю и международную политику, а в преследовании ереси иногда были самой мощной силой — наряду с самим населением. При этом они были самыми либеральными из католических богословов; мы уже видели в другом месте, как терпеливо они искали компромисс с французским Просвещением. Подобная гибкость отличала их зарубежные миссии. В Китае они обратили в католичество «несколько сотен тысяч»,24 Но их разумные уступки культу предков, конфуцианству и даосизму шокировали миссионеров других орденов; они убедили папу Бенедикта XIV проверить и осудить иезуитов в булле Ex quo singulari (1743). Тем не менее они оставались самыми способными и учеными защитниками католической веры против протестантизма и неверия, а также самыми верными сторонниками пап против королей. В конфликтах юрисдикцией и властью между национальными государствами и наднациональной Церковью короли видели в Обществе Иисуса своего самого тонкого и упорного врага. Они решили уничтожить его. Но первый акт этой драмы принадлежит Португалии.

IV. ОТ ТУРИНА ДО ФЛОРЕНЦИИ

Въехав в Италию из Франции через Мон-Сени, мы спустимся с Альп в «подгорный» Пьемонт и через виноградники, зерновые поля и сады оливковых и каштановых деревьев доберемся до двухтысячелетнего Турина, древней цитадели Савойского дома. Это одна из старейших королевских семей, основанная в 1003 году Умберто Бьянкамано-Гумбертом из Белой Руки. Его глава в этот период входил в число самых искусных правителей того времени. Виктор Амадей II унаследовал герцогский трон Савойи в возрасте девяти лет (1675), вступил в должность в восемнадцать, сражался то за, то против французов в войнах Людовика XIV, вместе с Евгением Савойским изгнал французов из Турина и Италии и вышел из Утрехтского договора (1713) с Сицилией в составе своей короны. В 1718 году он обменял Сицилию на Сардинию; он принял титул короля Сардинии (1720), но сохранил Турин в качестве своей столицы. Он управлял с грубой компетентностью, улучшил народное образование, повысил общий уровень благосостояния и после пятидесяти пяти лет правления отрекся от престола в пользу своего сына Карла Эммануила I (р. 1730–73).

В течение этих двух правлений, длившихся почти столетие, Турин был ведущим центром итальянской цивилизации. Монтескье, увидев его в 1728 году, назвал его «самым красивым городом в мире»25-хотя он любил Париж. Честерфилд в 1749 году хвалил савойский двор как лучший в Европе за формирование «благовоспитанных и приятных людей».26 Отчасти великолепие Турина было заслугой Филиппо Ювары, архитектора, который все еще дышал духом Ренессанса. На гордом холме Суперга, возвышающемся над городом на 2300 футов, он построил (1717–31 гг.) для Виктора Амадея II в честь освобождения Турина от французов красивую базилику в классическом стиле с портиком и куполом, которая в течение столетия служила усыпальницей для королевских особ Савойи. К старому дворцу Мадама он пристроил (1718) парадную лестницу и массивный фасад; а в 1729 году он спроектировал (Бенедетто Альфьери завершил строительство) огромный замок Ступиниджи, главный зал которого демонстрирует все нарядное великолепие барокко. Турин оставался столицей савойских герцогов до тех пор, пока, одержав окончательный триумф (1860 г.), они не перебрались в Рим, чтобы стать королями объединенной Италии.

Милан, долгое время подавляемый испанским господством, возродился под более мягким австрийским правлением. В 1703 году Франц Тиффен, в 1746 и 1755 годах Феличе и Ро Клеричи при поддержке правительства основали текстильные фабрики, которые продлили замену ремесел и гильдий крупным производством при капиталистическом финансировании и управлении. — В культурной истории Милана великое имя теперь Джованни Баттиста Саммартини, которого мы все еще можем иногда слышать в богатом воздухе. В его симфониях и сонатах контрапунктическая торжественность немецких мастеров сменилась динамичным переплетением контрастных тем и настроений. Молодой Глюк, приехав в Милан (1737) в качестве камерного музыканта князя Франческо Мельци, стал учеником и другом Саммартини и перенял его метод построения оперы. В 1770 году богемский композитор Йозеф Мысливечек, прослушав вместе с юным Моцартом несколько симфоний Саммартини в Милане, воскликнул: «Я нашел отца стиля Гайдна!»27-и, следовательно, одного из отцов современной симфонии.

Генуя переживала не лучший восемнадцатый век. Ее торговля пришла в упадок из-за конкуренции океанов со Средиземноморьем, а стратегическое расположение на оборонительном холме с видом на хорошо оборудованный порт привлекало опасное внимание соседних держав. Оказавшись между врагами снаружи и необразованным, но страстным населением внутри, правительство оказалось в руках старых торговых семей, управляющих через закрытый совет и послушного дожа. Эта самодостаточная олигархия обложила народ налогами, доведя его до угрюмой и нетерпеливой нищеты, и, в свою очередь, оказалась во власти Банка Сан-Джорджио. Когда в 1746 году союзные войска Савойи и Австрии осадили Геную, правительство не осмелилось вооружить народ для сопротивления, опасаясь, что он убьет правителей; оно предпочло открыть ворота осаждающим, которые потребовали компенсации и выкупа, разорившего банк. Простонародье, предпочитая коренных эксплуататоров, поднялось против австрийского гарнизона, обстреляло его черепицей и камнями, сорванными с крыш и улиц, и с позором изгнало его. Старая тирания возобновилась.

Генуэзский патрициат построил новые особняки, такие как Палаццо Деферрари, и вместе с Миланом поддержал художника, который получил вторую известность в наше время. Почти каждая сохранившаяся картина Алессандро Маньяско поражает нас мрачной оригинальностью стиля. Пунчинелло, играющий на гитаре 28-вытянутая фигура в небрежных черно-коричневых пятнах; изящная Девушка и Музыкант перед огнем;29 Парикмахер, 30 явно желающий перерезать горло своему клиенту; массивная трапезная монахов 31 свидетельствующая о кулинарном процветании церкви: все это шедевры, напоминающие Эль Греко в своих гротескных формах и хитросплетениях света, предвосхищающие Гойю в макабрическом обнажении жестокости жизни и почти модернистские в грубом презрении к чопорным деталям.

В эту эпоху Флоренция стала свидетелем конца одной из самых знаменитых семей в истории. Длительное правление Козимо III (1670–172 3) в качестве великого герцога Тосканы стало несчастьем для народа, который все еще гордился воспоминаниями о флорентийском величии при прежних Медичи. Одержимый теологией, Козимо позволил духовенству управлять им и извлекать из его скудных доходов богатые пожертвования для церкви. Деспотичное правление, некомпетентная администрация и непомерные налоги лишили династию поддержки народа, которой она пользовалась на протяжении 250 лет.

Старший сын Козимо, Фердинанд, предпочитал куртизанок придворным, погубил свое здоровье излишествами и умер бездетным в 1713 году. Другой сын, «Джан» (Джон) Гастоне, увлекся книгами, изучал историю и ботанику и вел тихую жизнь. В 1697 году отец заставил его жениться на Анне Саксен-Лауэнбургской, вдове, не отличавшейся умом. Джан отправился жить с ней в отдаленную богемскую деревню, год терпел скуку, а затем утешался адюльтерами в Праге. Когда здоровье Фердинанда пошатнулось, Козимо позвал Джана обратно во Флоренцию; после смерти Фердинанда Джан был назван наследником великокняжеской короны. Жена Джана отказалась жить в Италии. Опасаясь исчезновения рода Медичи, Козимо убедил флорентийский сенат принять постановление о том, что после смерти бездетного Джан Гастоне престол должна унаследовать сестра Джана Анна Мария Людовика.

Европейские державы с нетерпением ждали смерти династии. В 1718 году Австрия, Франция, Англия и Голландия отказались признать соглашение Козимо и заявили, что после смерти Джана Тоскана и Парма должны быть отданы Дону Карлосу, старшему сыну Елизаветы Фарнезе, королевы Испании. Козимо протестовал и с запозданием реорганизовал военную оборону Ливорно и Флоренции. Его смерть оставила сыну обедневшее государство и шаткий трон.

Джан Гастоне было уже пятьдесят два года (1732). Он трудился над устранением злоупотреблений в администрации и экономике, уволил шпионов и подхалимов, которые жирели при его отце, снизил налоги, отозвал изгнанников, освободил политических заключенных, способствовал возрождению промышленности и торговли и вернул общественной жизни Флоренции безопасность и веселье. Обогащение галереи Уффици Козимо II и Джан Гастоне, расцвет музыки под руководством скрипки Франческо Верачини, балы в масках, парады украшенных карет, народные битвы конфетти и цветами, сделали Флоренцию соперницей Венеции и Рима в привлечении иностранных гостей; здесь, например, около 1740 года леди Мэри Уортли Монтагу, Хорас Уолпол и Томас Грей собрались вокруг леди Генриетты Помфрет в Палаццо Ридольфо. Есть что-то тоскливо-притягательное в обществе, находящемся в упадке.

Измотанный своими усилиями, Джан Гастоне в 1731 году передал управление страной своим министрам и погрузился в чувственную деградацию. Испания послала тридцатитысячную армию, чтобы обеспечить престолонаследие дона Карлоса; Карл VI Австрийский отправил пятьдесят тысяч солдат, чтобы проводить свою дочь Марию Терезу на великокняжеский престол. Войну удалось предотвратить благодаря соглашению (1736) между Австрией, Францией, Англией и Голландией, согласно которому Неаполь должен был достаться Карлосу, а Тоскана — Марии Терезии и ее мужу Франциску Лотарингскому. 9 июля 1737 года умер последний из правителей Медичи, Тоскана стала зависимой от Австрии, а Флоренция вновь расцвела.

V. КОРОЛЕВА АДРИАТИКИ

Между Миланом и Венецией лежали на солнце несколько небольших городов. Бергамо в эти полвека пришлось довольствоваться такими художниками, как Гисланди, и такими композиторами, как Локателли. Верона представляла оперы в своем римском театре, и у нее был выдающийся человек в лице маркеса Франческо Сципионе ди Маффеи. Его поэтической драме «Меропа» (1713) подражал Вольтер, который с честью посвятил ему свою «Меропу» как «первому, у кого хватило смелости и гения рискнуть на трагедию без галантности, трагедию, достойную Афин в их славе, где материнская привязанность составляет всю интригу, а самый нежный интерес проистекает из самой чистой добродетели».32 Еще более выдающейся была научная работа Маффеи «Verona illustrata» (1731–32), которая задала темп археологии. Город гордился им настолько, что воздвиг ему статую еще при его жизни. — Виченца с ее зданиями Палладио была целью паломничества для архитекторов, возрождающих классический стиль. — В Падуе был университет, в то время особенно известный своими юридическим и медицинским факультетами, и Джузеппе Тартини, признанный всеми (кроме Джеминиани) главой европейских скрипачей; кто не слышал «Дьявольскую трель» Тартини?

Все эти города входили в состав Венецианской республики. На севере — Тревизо, Фриули, Фельтре, Бассано, Удине, Беллуно, Тренто, Больцано; на востоке — Истрия; на юге государство Венеция простиралось через Кьоджию и Ровиго до По; через Адриатику — Каттаро, Превеза и другие части нынешней Югославии и Албании; в Адриатике — острова Корфу, Цефалония и Занте. В этом сложном царстве обитало около трех миллионов душ, каждая из которых была центром мира.

1. Венецианская жизнь

В самой Венеции, как столице, проживало 137 000 человек. Сейчас она находилась в политическом и экономическом упадке, потеряв свою Эгейскую империю из-за турок, а большую часть своей внешней торговли — из-за атлантических государств. Неудача крестовых походов, нежелание европейских правительств после победы при Лепанто (1571 г.) помочь Венеции защитить форпосты христианства на Востоке, стремление этих правительств принять от Турции торговые привилегии, в которых было отказано ее храбрейшему врагу.33 — Все это привело к тому, что Венеция оказалась слишком слаба, чтобы сохранить свое великолепие эпохи Возрождения. Она решила возделывать свой собственный сад — дать своим итальянским и адриатическим владениям правительство, суровое в законах, политической цензуре и личном надзоре, но компетентное в управлении, терпимое в религии и морали, либеральное во внутренней торговле.

Как и другие республики Европы XVIII века, Венеция управлялась олигархией. В этой пестрой массе разнообразных семейств — Антониосов, Шилоков, Отеллосов — с малообразованным населением, медленно думающим и быстро действующим, предпочитающим удовольствия власти, демократия была бы воцарившимся хаосом. Право быть избранным в Большой консильи обычно ограничивалось шестьюстами семьями, перечисленными в Libro d'oro; но к этой туземной аристократии разумно добавлялись купцы и финансисты, пусть даже чужеземной крови. Большой совет выбирал Сенат, который выбирал могущественный Совет десяти. Среди горожан бесшумно циркулировал рой шпионов, докладывавших инквизиторам о любых подозрительных действиях или высказываниях любого венецианца или самого дожа. Дожи теперь обычно были фигурами, служившими для поляризации патриотизма и украшения дипломатии.

Экономика вела проигрышную борьбу с иностранной конкуренцией, пошлинами на импорт и ограничениями гильдий. Венецианская промышленность не переходила к свободному предпринимательству, свободной торговле и капиталистическому управлению; она довольствовалась славой своих ремесел. Шерстяная промышленность, в которой в 1700 году работало пятнадцать сотен человек, к концу века насчитывала всего шестьсот; шелковая промышленность за тот же период сократилась с двенадцати тысяч до одной тысячи.34 Муранские стекольщики сопротивлялись любым изменениям в методах, которые когда-то принесли им европейскую славу; их секреты утекли во Флоренцию, Францию, Богемию, Англию; их конкуренты отреагировали на достижения химии, на эксперименты в производстве; муранское господство прошло. Кружевная промышленность также уступила конкурентам за Альпами; к 1750 году сами венецианцы носили французские кружева. Процветали две отрасли: рыболовство, в котором было занято тридцать тысяч человек, и ввоз и продажа рабов.

Религия не должна была мешать торговым прибылям или удовольствиям жизни. Государство регулировало все вопросы, касающиеся церковной собственности и преступлений священнослужителей. Иезуиты, изгнанные в 1606 году, были возвращены в 1657 году, но на условиях, ограничивающих их влияние в образовании и политике. Несмотря на правительственный запрет на ввоз работ французских философов, доктрины Вольтера, Руссо, Гельвеция и Дидро попадали в венецианские салоны, хотя и в виде посетителей, и в Венеции, как и во Франции, аристократия играла с идеями, которые подтачивали ее власть.35 Люди приняли религию как почти бессознательную привычку к ритуалу и вере, но они чаще играли, чем молились. Венецианская пословица описывает венецианские нравы со всей неадекватностью эпиграммы: «Утром — немного мессы, после обеда — немного игры, вечером — немного женщины».36 Молодые люди ходили в церковь не для того, чтобы поклониться Деве Марии, а чтобы рассмотреть женщин, а те, несмотря на церковные и правительственные запреты, одевали декольте.37 Извечная война между религией и сексом давала сексу победу.

Правительство разрешило регулируемую проституцию в качестве меры общественной безопасности. Куртизанки Венеции славились своей красотой, хорошими манерами, богатыми нарядами и роскошными апартаментами на Большом канале. Предложение куртизанок было значительным, но все же не соответствовало спросу. Экономные венецианцы и иностранцы вроде Руссо объединялись по двое или трое, чтобы содержать одну наложницу.38 Несмотря на все эти удобства и не довольствуясь cavalieri serventi, замужние женщины предавались опасным связям. Некоторые из них часто посещали казино, в которых были созданы все условия для утех. Несколько знатных дам были публично обличены правительством за развязное поведение; некоторых приказали заточить в своих домах, некоторых сослали. Представители среднего класса проявляли больше трезвости; череда отпрысков занимала жену и удовлетворяла ее потребность в получении и дарении любви. Нигде матери не осыпали своих детей более пылкими словами: «Il mio leon di San Marco! La mia allegrezza! Il mio fior di primavera!» (Мой лев Святого Марка! Моя радость! Мой цветок весны!).

Преступность в Венеции была менее распространена, чем в других частях Италии; рука, готовая нанести удар, сдерживалась обилием и бдительностью констеблей и жандармов. Но азартные игры были приняты как естественное занятие человечества. В 1715 году правительство организовало лотерею. Первое ридотто, или игорное казино, было открыто в 1638 году; вскоре их стало много, государственных и частных, и все классы поспешили в них. Ловкие остряки вроде Казановы могли жить на свои игорные выигрыши; другие могли за одну ночь проиграть все сбережения за год. Игроки, некоторые в масках, склонялись над столом в молчаливой преданности, более сильной, чем любовь. Правительство смотрело на это благосклонно (до 1774 года), поскольку облагало ридотти налогом и получало от них около 300 000 лир ежегодного дохода.39

Денежные бездельники съезжались из дюжины штатов, чтобы потратить свои сбережения или свои преклонные годы в расслабленных нравах и веселье на пленэре пьяцц и каналов. Отказ от империи снизил политическую лихорадку. Никто не говорил о революции, ведь у каждого класса, помимо удовольствий, были свои стабилизирующие обычаи, своя поглощенность общепринятыми задачами. Слуги были податливы и верны, но не терпели оскорблений и презрения. Гондольеры были бедны, но они были властелинами лагун, стоя на своих золоченых барках в уверенной гордости за свое древнее мастерство, или огибали поворот с похотливыми эзотерическими криками, или бормотали песню под покачивание своих тел и ритм весел.

На пьяццах смешалось множество разных национальностей, каждая из которых сохранила свои отличительные черты в одежде, языке и ругательствах. Высшие классы по-прежнему одевались как в эпоху расцвета Ренессанса: рубашки из тончайшего льна, бархатные бриджи, шелковые чулки, туфли с пряжками; но именно венецианцы в этом веке ввели в Западной Европе турецкий обычай носить длинные шаровары-панталоны. Парики были привезены из Франции около 1665 года. Молодые пижоны так заботились о своем платье, прическе и запахе, что их пол был незаметен. Модницы возносили над головой фантастические башни из накладных или натуральных волос. Мужчины, как и женщины, чувствовали себя раздетыми без украшений. Веера были произведениями искусства, изящно расписанные, часто инкрустированные драгоценными камнями или заключенные в монокль.

Каждый класс имел свои клубы, каждая улица — свои кафе; «в Италии, — говорил Гольдони, — мы пьем по десять чашек кофе каждый день».40 Процветали все виды развлечений, от призовых боев (pugni) до балов в масках. Одна из игр, pallone — подбрасывание надутого шарика ладонью, — дала нам слово «воздушный шар». Водные виды спорта были вечными. С 1315 года 25 января на Большом канале проводилась регата — гонки между галерами, гребущими пятьюдесятью веслами и украшенными, как наши «поплавки»; а кульминацией праздника была игра в водное поло, в которой сотни венецианцев делились на кричащие и соревнующиеся группы. В день Вознесения дож с блеском проплыл от Сан-Марко до Лидо на богато украшенном государственном корабле «Бучинторо» (Буцентавр), среди тысячи других судов, чтобы вновь соединить Венецию с морем.

Святые и исторические юбилеи давали свои имена и память частым праздникам, поскольку сенат находил, что хлеб и цирк — приемлемая замена выборам. В таких случаях живописные процессии проходили от церкви к церкви, от площади к площади; из окон и с балконов по пути следования развешивались красочные ковры, гирлянды и шелка; на улицах звучала внятная музыка, благочестивые или любовные песни и грациозные танцы. Патриции, избранные на высокие должности, отмечали свои победы парадами, арками, трофеями, празднествами и филантропическими мероприятиями, стоившими иногда тридцать тысяч дукатов. Каждая свадьба превращалась в праздник, а похороны сановника становились самым грандиозным событием в его карьере.

А еще был карнавал — христианское наследие сатурналий языческого Рима. Церковь и государство надеялись, что, разрешив нравственный праздник, они смогут уменьшить на оставшуюся часть года напряжение между плотью и Шестой заповедью. Обычно в Италии Карневале длился только последнюю неделю перед Великим постом; в Венеции XVIII века — с 26 декабря или 7 января до Мартеди Грассо («Жирный вторник», Марди Гра); возможно, от этого последнего дня разрешенного мясоедения праздник и получил свое название — Карне-вале, прощание с плотской пищей. Почти каждую ночь в те зимние недели венецианцы и гости, съезжавшиеся со всей Европы, выходили на пьяццы, одетые в яркие цвета и скрывавшие за маской возраст, звание и личность. В этой маскировке многие мужчины и женщины смеялись над законами, а блудницы процветали. Повсюду летали конфетти и искусственные яйца, которые, разбившись, разбрасывали свои ароматные воды. Панталоне, Арлекино, Коломбина и другие любимые персонажи комического театра вышагивали и болтали, развлекая толпу; марионетки танцевали, канатоходцы останавливали тысячу дыханий. По случаю праздника привозили диковинных зверей, например носорога, которого впервые увидели в Венеции на празднике 1751 года. Затем, в полночь перед Пепельной средой (Mercoledi della Ceneri), большие колокола Сан-Марко возвестили об окончании карнавала; измученный весельчак возвращался в свою законную постель и готовился услышать, как священник скажет ему назавтра: «Memento, homo, quia pulvis es, et in pulverem redieris» (Помни, человек, что ты прах, и в прах ты вернешься).

2. Вивальди

Венеция и Неаполь были соперничающими центрами музыки в Италии. В восемнадцатом веке в театрах Венеции прозвучало двенадцать сотен различных опер. Там самые знаменитые дивы эпохи, Франческа Куццони и Фаустина Бордони, вели свои мелодичные битвы за первенство; и каждая из них с одного подножия доски двигала мир. Куццони пела напротив Фаринелли в одном театре, Бордони — напротив Бернакки в другом, и вся Венеция была поделена между их поклонниками. Если бы все четверо пели вместе, королева Адриатики растаяла бы в своих лагунах.

Антиподами этих цитаделей оперы и радости были четыре ospedali, или приюта, в которых Венеция заботилась о некоторых своих сиротах и незаконнорожденных девочках. Чтобы наполнить жизнь этих бездомных детей смыслом, их обучали вокальной и инструментальной музыке, они пели в хорах и давали публичные концерты из-за своих полумонашеских решеток. По словам Руссо, он никогда не слышал ничего столь трогательного, как эти девичьи голоса, поющие в дисциплинированной гармонии;41 Гете считал, что никогда не слышал столь изысканного сопрано и музыки «такой невыразимой красоты».42 Некоторые из величайших итальянских композиторов преподавали в этих заведениях, писали для них музыку и дирижировали их концертами: Монтеверди, Кавалли, Лотти, Галуппи, Порпора, Вивальди…

Чтобы обеспечить свои театры операми, снабдить свои ospedali, оркестры, и виртуозов вокальной и инструментальной музыкой, Венеция обращалась к городам Италии, а иногда Австрии и Германии. Она сама была матерью или кормилицей Антонио Лотти, органиста, а затем маэстро ди капелла в соборе Св. Марка, автора безразличных опер, но мессы, которая вызвала слезы на глазах протестанта Берни; Бальдассаре Галуппи, известного своей оперой-буффе, а также великолепием и нежностью оперных воздушных партий; Алессандро Марчелло, чьи концерты занимают высокое место среди сочинений его времени; его младшего брата Бенедетто, чье музыкальное переложение пятидесяти псалмов «составляет одно из лучших произведений музыкальной литературы»;43 и Антонио Вивальди.

Для некоторых из нас первое прослушивание концерта Вивальди стало унизительным откровением. Почему мы так долго не знали о нем? Здесь был величественный поток гармонии, смеющаяся пульсация мелодии, единство структуры и слаженность частей, которые должны были бы обеспечить этому человеку более раннее вхождение в наше сознание и более высокое место в нашей музыкальной истории.*

Он родился около 1675 года, сын скрипача в оркестре капеллы дожей в соборе Святого Марка. Отец обучил его игре на скрипке и добился для него места в оркестре. В пятнадцать лет он принял духовный сан, а в двадцать пять стал священником; его называли II Prete Rosso, потому что у него были рыжие волосы. Страсть к музыке могла вступить в конфликт с его священническими обязанностями. Враги говорили, что «однажды, когда Вивальди читал мессу, ему пришла в голову тема для фуги; он сразу же покинул алтарь… и отправился в ризницу, чтобы записать тему; затем он вернулся, чтобы закончить мессу».44 Папский нунций обвинил его в содержании нескольких женщин, и в конце концов (как утверждалось) инквизиция запретила ему совершать мессу. В более поздние годы Антонио рассказывал совсем другое:

Двадцать пять лет назад я совершил мессу… в последний раз, но не по запрету, а по собственному решению, из-за недуга, который тяготил меня с самого рождения. После рукоположения в священники я совершал мессу год или чуть больше, а затем перестал ее совершать, трижды вынужденный из-за этого недуга покидать алтарь, не завершив ее.

По этой же причине я почти всегда живу дома, а на улицу выхожу только в гондоле или карете, потому что не могу больше ходить из-за этой болезни груди, вернее, из-за стеснения в груди [strettezza di petto, возможно, астма]. Ни один дворянин не приглашает меня в свой дом, даже наш принц, потому что все осведомлены о моем недуге. Мои путешествия всегда были очень дорогими, потому что мне всегда приходилось совершать их с четырьмя или пятью женщинами, которые помогали мне.

Эти женщины, добавил он, пользовались безупречной репутацией. «Их скромность признавалась повсюду… Каждый день недели они совершали свои богослужения».45

Он не мог быть большим грабителем, поскольку Музыкальная семинария Оспедале делла Пьета содержала его в течение тридцати семи лет в качестве скрипача, преподавателя, композитора или маэстро ди коро — ректора хора. Для своих учениц он написал большую часть неоперных произведений. Требования были велики, поэтому он писал в спешке и исправлял на досуге; он говорил де Броссе, что может «сочинить концерт быстрее, чем переписчик успеет его скопировать».46 Его оперы были столь же спешными; одна из них имела на титульном листе хвастливую (или оправдательную) надпись «Fatto in cinque giorni» — «Сделано за пять дней». Как и Гендель, он экономил время, заимствуя у самого себя, приспосабливая прошлые постановки к текущим потребностям.

В перерывах между работой в Оспедале он написал сорок опер. Многие современники соглашались с Тартини в том, что они посредственны; Бенедетто Марчелло высмеивал их в своем «Театре моды»; но публика в Венеции, Виченце, Вене, Мантуе, Флоренции, Милане и Вене принимала его, и Вивальди часто оставлял своих девушек, чтобы путешествовать со своими женщинами по Северной Италии, даже в Вену и Амстердам, чтобы выступить в качестве скрипача, или дирижировать одной из его опер, или руководить ее постановкой и оформлением. Его оперы уже не существует, как и почти всех опер, созданных до Глюка. Изменились стили, манеры, герои, голоса, пол.

Истории известно 554 сочинения Вивальди, из них 454 концерта. Один умный сатирик сказал, что Вивальди написал не шестьсот концертов, а шестьсот раз один и тот же концерт;47 И иногда так и кажется. В этих пьесах много пиликанья струн, много торопливого гитарного континуума, почти метрономического биения времени; даже в знаменитой серии «Времена года» (1725) есть несколько пустынь монотонности. Но есть и пики страстной жизненной силы, и ветреные взрывы, и оазисы драматического конфликта между солистами и оркестром, и благодарные потоки мелодии. В таких произведениях48 Вивальди довел concerto grosso до небывалого совершенства, превзойти которое могли только Бах и Гендель.

Как и большинство художников, Вивальди страдал от чувствительности, питавшей его гений. Сила его музыки отражала его пылкий нрав, а нежность напряжений — его благочестие. С возрастом он погрузился в религиозные обряды, так что в одной причудливой записи описывается, что он оставлял свои четки только для того, чтобы сочинять.49 В 1740 году он потерял или оставил свой пост в Оспедале делла Пьета. По неизвестным ныне причинам он покинул Венецию и отправился в Вену. Мы больше ничего не знаем о нем, кроме того, что там, год спустя, он умер и получил нищенские похороны.

Его смерть прошла незамеченной в итальянской прессе, поскольку Венеция перестала интересоваться его музыкой, и никто не считал его вершиной искусства в его стране и времени. Его сочинения нашли отклик в Германии. Кванц, флейтист и композитор Фридриха Великого, привез концерты Вивальди и откровенно принял их за образец. Бах так восхищался ими, что переложил по меньшей мере девять для клавесина, четыре для органа и один для четырех клавесинов и струнного ансамбля.50 По всей видимости, именно у Вивальди и Корелли Бах позаимствовал трехчастную структуру своих концертов.

В течение XIX века Вивальди был почти забыт, за исключением ученых, прослеживающих развитие Баха. Затем, в 1905 году, книга Арнольда Шеринга «История инструментов» вернула ему известность, а в 1920-х годах Артуро Тосканини отдал делу Вивальди свою страсть и престиж. Сегодня «Красный священник» на некоторое время занял самое высокое место среди итальянских композиторов XVIII века.

3. Воспоминания

Из бабьего лета венецианского искусства восстает дюжина живописцев и просит о памяти. Мы просто приветствуем Джамбаттисту Питтони, которого Венеция поместила только после Тьеполо и Пьяццетты; Якопо Амигони, чей сладострастный стиль перешел к Буше; Джованни Антонио Пеллегрини, который вез свои краски в Англию, Францию и Германию; именно он украсил замок Кимболтон, замок Говард и Банк де Франс. Марко Риччи представляет собой более яркую фигуру, поскольку он убил критика и самого себя. В 1699 году, в возрасте двадцати трех лет, он зарезал гондольера, который пренебрежительно отозвался о его картинах. Он бежал в Далмацию, влюбился в ее пейзажи и так искусно передал их красками, что Венеция простила его и назвала возрожденным Тинторетто. Его дядя Себастьяно Риччи взял его с собой в Лондон, где они сотрудничали при создании гробницы герцога Девонширского. Как и многие художники XVII и XVIII веков, он любил рисовать реальные или воображаемые руины, не забывая при этом и о себе. В 1729 году, после нескольких попыток, ему удалось покончить жизнь самоубийством. В 1733 году одна из его картин была продана за 500 долларов; в 1963 году она была перепродана за 90 000 долларов,51 что иллюстрирует как рост стоимости искусства, так и обесценивание денег.

Розальба Камере более приятна для созерцания. Она начала свою карьеру с разработки узоров для венизского кружева; затем (как и молодой Ренуар) она рисовала табакерки, потом миниатюры; наконец, она нашла свой талант в пастели. К 1709 году она завоевала такую славу, что когда приехал Фредерик IV Датский, он выбрал ее, чтобы она писала для него пастельные портреты самых красивых или знаменитых дам Венеции. В 1720 году Пьер Кроза, миллионер, коллекционер произведений искусства, пригласил ее в Париж. Там ее встречали и чествовали так, как ни одного иностранного художника со времен Бернини. Поэты писали о ней сонеты, регент Филипп д'Орлеан посещал ее, Ватто рисовал ее, а она его, Людовик XV сидел у нее, она была избрана в Академию живописи и предложила в качестве своей дипломной работы «Музу», которая висит в Лувре. В ней как будто воплотилась душа рококо.

В 1730 году она отправилась в Вену, где сделала пастельные портреты Карла — VI, его императрицы и эрцгерцогини Марии Терезии. Вернувшись в Венецию, она настолько погрузилась в свое искусство, что забыла о замужестве. В Академии есть целая комната ее портретов, в Гемальдегалерее Дрездена — 157, почти все они характеризуются розовыми лицами, голубыми фонами, розовой невинностью, нежностью с ямочками; даже когда она изобразила Горация Уолпола52 она делала его похожим на девочку. Она льстила всем натурщикам, кроме себя; на автопортрете в Виндзорском замке она изображена в зрелом возрасте, беловолосая, немного хмурая, словно предвидя, что скоро ослепнет. Последние двенадцать из своих восьмидесяти двух лет она вынуждена была жить без света и цвета, которые были для нее почти сутью жизни. Она оставила свой след в искусстве своего времени: Ла Тур, возможно, взял у нее огонь; Грёз запомнил ее идеализацию молодых женщин; ее розовые оттенки — la vie en rose — перешли к Буше и Ренуару. Джованни Баттиста Пьяццетта был более великим художником, превосходящим чувства, презирающим украшения, стремящимся не столько понравиться публике, сколько преодолеть трудности и соблюсти самые высокие традиции своего ремесла. Его коллеги по ремеслу признали это, и хотя Тьеполо возглавил создание (1750) Венецианской академии питтуры и скульптуры, именно Пьяццетту они выбрали ее первым президентом. Его «Ребекка у колодца53 достойна Тициана и делает еще меньше уступок общепринятым представлениям о красоте; в ней достаточно Ребекки, чтобы взволновать дикую грудь, но ее голландское лицо и курносый нос не были созданы для итальянских экстазов. Здесь нами движет мужчина, фигура, достойная эпохи Возрождения: мощное лицо, вкрадчивая борода, шляпа с перьями, лукавый блеск в глазах — и вся картина является шедевром цвета, фактуры и дизайна. Для Пьяццетты характерно, что он был самым уважаемым венецианским художником своего времени, а умер самым бедным.

Антонио Канале, прозванный Каналетто, более известен, ведь половина мира знает Венецию по его ведутам, или видам, а Англия знала его во плоти. Некоторое время он занимался тем, что рисовал сцены для театров; в Риме он изучал архитектуру; вернувшись в Венецию, он применил компас и квадрат к рисованию и сделал архитектуру характерной чертой своих картин. По ним мы знаем королеву Адриатики, как она выглядела в первой половине XVIII века. Из его «Баччино ди Сан-Марко» мы видим 54 как переполнена судами главная лагуна; мы наблюдаем за регатой на Большом канале,55 и видим, что жизнь тогда была такой же насыщенной и бурной, как и прежде; и с удовольствием находим Понте-ди-Риальто,56 площадь Сан-Марко,57 Пьяццетту,58 Палаццо деи Доги,59 и Санта-Мария-делла-Салюте60 почти в том виде, в котором они существуют сегодня, за исключением перестроенной Кампанилы. Такие фотографии были именно тем, что нужно туристам на пасмурном севере, чтобы с благодарностью вспомнить солнце и волшебство Венеции ла Серениссима. Они покупали и платили, увозили свои сувениры домой, и вскоре Англия потребовала самого Каналетто. Он приехал в 1746 году и написал обширные виды Уайтхолла61 и «Темза с Ричмонд-хаус»; последняя картина, поражающая сочетанием пространства, перспективы и деталей, является шедевром Каналетто. Только в 1755 году он вернулся в Венецию. Там в 1766 году, в возрасте шестидесяти девяти лет, он все еще упорно работал и с гордостью написал на картине «Интерьер собора Святого Марка»: «Выполнено без очков».62 Свою технику точных измерений он передал своему племяннику Бернардо Беллотто Каналетто, а свое чутье на ведуту — своему «доброму ученому» Франческо Гварди, с которым мы еще встретимся.

Как Каналетто показывал внешний вид великолепного города, так Пьетро Лонги раскрывал жизнь внутри стен, применяя жанровую живопись к среднему классу. Дама за завтраком в неглиже, аббатиса, обучающая своего сына, ее маленькая девочка, ласкающая игрушечную собачку, портной, пришедший показать платье, танцмейстер, показывающий даме шаги менуэта, дети с широко раскрытыми глазами в зверинце, молодые женщины, резвящиеся в буфете для слепых, торговцы в своих лавках, маскарад на карнавале, театры, кофейни, литературные котеджи, поэты, читающие свои стихи, шарлатаны, гадалки, продавцы колбас и слив, променад на пьяцце, охота, рыбалка, семья на празднике villeggiatura: все самые заметные занятия буржуазии присутствуют здесь, даже более полно, чем в комедиях Гольдони, друга Лонги. Это не великое искусство, но оно восхитительно и показывает общество более упорядоченное и утонченное, чем мы могли бы себе представить, глядя на аристократов из игорных казино или ругающихся стивидоров с пристаней.

4. Тьеполо

Венецианцем, заставившим Европу на мгновение поверить в то, что Ренессанс вернулся, был Джамбаттиста Тьеполо. В любой летний день процессия студентов и туристов входит в резиденцию епископа Вюрцбургского, чтобы увидеть лестницу и потолок, расписанные Тьеполо в 1750–53 годах; это вершина итальянской живописи XVIII века. Или посмотрите на «Троицу, явившуюся святому Клименту» в Национальной галерее в Лондоне; обратите внимание на ее искусную композицию, точный рисунок, тонкую работу со светом, глубину и сияние цвета; несомненно, это Тициан? Возможно, если бы Тьеполо не блуждал так далеко, он мог бы присоединиться к гигантам.

Или, возможно, ему помешала удача. Он был последним ребенком преуспевающего венецианского купца, который, умирая, оставил значительное наследство. Красивый, яркий, игривый, Джан «вскоре приобрел аристократическое презрение ко всему плебейскому».63 В 1719 году, в возрасте двадцати трех лет, он женился на Чечилии, сестре Франческо Гуарди. Она подарила ему четырех дочерей и пять сыновей, двое из которых стали художниками. Они жили в «прекрасном доме» в приходе Санта-Тринита.

Его талант уже расцвел. В 1716 году он выставил свою картину «Жертвоприношение Исаака»,64 грубоватую, но сильную; в это время он явно находился под влиянием Пьяццетты. Он также изучал Веронезе и принял манеру Паолески с пышными одеяниями, теплыми красками и чувственными линиями. В 1726 году архиепископ Удине пригласил его украсить свой собор и дворец. Тьеполо выбрал сюжеты из истории Авраама, но трактовка была не совсем библейской: лицо Сары, выходящее из ренессансной оборки, покрыто морщинами, обнажающими два зачаточных зуба; ангел, однако, — итальянский атлет с подвижной ногой. Тьеполо, похоже, почувствовал, что в веке, который начал смеяться над ангелами и чудесами, он может позволить своему юмору поиграть с традициями святых, и любезный архиепископ потакал ему. Но художник должен был быть осторожен, ведь церковь по-прежнему оставалась одним из главных источников живописных заказов в католическом мире.

Другим источником был светский человек, у которого был дворец, который нужно было украсить. Во дворце Казали-Дуньяни в Милане (1731) Джан рассказал на фресках историю Сципиона. Это не были типичные работы Тьеполо, поскольку он еще не сформировал свой характерный стиль, когда фигуры легко и свободно перемещаются в неопределенном пространстве, но они продемонстрировали мастерство, вызвавшее большой резонанс в Северной Италии. К 1740 году он нашел свою сильную сторону и достиг того, что некоторые65 считают своим шеф-поваром — потолок и банкетный зал Палаццо Клеричи в Милане. Здесь он выбрал в качестве проводников своей фантазии «Четыре части света», «Ход солнца» и «Аполлон с языческими богами». Он был счастлив покинуть мрачный мир христианской легенды и отправиться на олимпийские высоты, где он мог использовать греко-римские божества в качестве фигур в царстве, свободном от законов движения, цепей гравитации и даже академических правил дизайна. Как и большинство художников, чей моральный кодекс тает в пылу чувств, в душе он был язычником; кроме того, прекрасное тело может быть продуктом решительной и формирующейся души и, следовательно, само по себе быть духовным фактом. Вот уже тридцать лет Тьеполо отправляет богов и богинь, облаченных в марлю и беспечно обнаженных, гулять по космосу, гоняться друг за другом по планетам или заниматься любовью на облачной подушке.

Вернувшись в Венецию, он вернулся к христианству, и его религиозные картины оправдывают его мифологии. Для Скуолы Сан-Рокко он написал полотно «Агарь и Измаил», примечательное прекрасной фигурой спящего мальчика. В церкви Джезуати — переименованной доминиканцами в Санта-Мария-дель-Розарио — он изобразил «Институт Розария». Для Скуолы деи Кармини, или Школы монахов-кармелитов, он изобразил «Мадонну с горы Кармель»; эта картина почти соперничала с «Благовещением» Тициана. Для церкви святого Альвизе он создал три картины; одна из них, «Христос, несущий крест», переполнена мощными фигурами, ярко изображенными. Тьеполо отдал долг родной вере.

На дворцовых стенах его фантазия двигалась свободнее. В Палаццо Барбаро он показал «Апофеоз Франческо Барбаро», который сейчас находится в музее Метрополитен в Нью-Йорке. Для Дворца дожей он изобразил Нептуна, предлагающего Венере богатства моря. Для Палаццо Пападополи он создал два восхитительных фрагмента Венеции во время карнавала — «Менуэт» и «Шарлатан». А дворец Лабиа он украсил фресками, рассказывающими историю Антония и Клеопатры в великолепных сценах, блестяще воплощенных в жизнь. Его коллега, художник Джироламо Менгоцци-Колонна, расписал архитектурные фоны в порыве палладианского великолепия. На одной стене — встреча двух правителей, на противоположной — их пир, на потолке — дикое множество летающих фигур, представляющих Пегаса, время, красоту и ветры, раздуваемые веселыми пыхтящими импами. В «Встрече» Клеопатра спускается со своей баржи в ослепительном одеянии, открывая двойные курганы, призванные заманить усталого триумвира на благоухающий отдых. В еще более роскошном «Банкете» она опускает в вино жемчужину без цены; Антоний поражен этим беспечным богатством, а на балконе музыканты играют на своих лирах, удваивая опасность и утраивая опьянение. Этот шедевр, напоминающий и соперничающий с Веронезе, был одной из картин, которые Рейнольдс скопировал в 1752 году.

Такие работы в величественном стиле вознесли Тьеполо на высоту, видную за Альпами. Граф Франческо Альгаротти, друг Фридриха и Вольтера, распространил его имя по всей Европе. Уже в 1736 году шведский министр в Венеции сообщил своему правительству, что Тьеполо — именно тот человек, который должен украсить королевский дворец в Стокгольме: «Он полон остроумия и изюминки, с ним легко иметь дело, он кипит идеями; у него есть дар блестящего цвета, и он работает с невероятной скоростью; он пишет картину за меньшее время, чем требуется другому художнику, чтобы смешать краски».66 Стокгольм уже был прекрасен, но казался таким далеким.

В 1750 году пришло более близкое приглашение: Карл Филипп фон Грайффенклау, принц-епископ Вюрцбурга, попросил его расписать Императорский зал своего недавно построенного Резиденца, или административного дворца. Предложенный гонорар тронул стареющего мастера. Прибыв в декабре со своими сыновьями двадцатичетырехлетним Доменико и четырнадцатилетним Лоренцо, он столкнулся с неожиданным вызовом в великолепии Кайзерсаля, спроектированного Бальтазаром Нойманом; как могла картина привлечь внимание среди этого сияния? Успех Тьеполо здесь стал венцом его карьеры. На стенах он изобразил историю императора Фридриха Бар-Бароссы (который в 1156 году в Вюрцбурге предавался свиданию с Беатриче Бургундской), а на потолке — Аполлона, приводящего невесту; здесь он упивался экстазом белых коней, богов, игрой света на скачущих херувимах и пленочных облаках. На откосе потолка он изобразил «Свадьбу»: красивые лица, величественные фигуры, цветистые драпировки, наряды, напоминающие скорее о Венеции Веронезе, чем о средневековом стиле. Епископ был так доволен, что расширил контракт, включив в него потолок парадной лестницы и два алтарных образа для своего собора. Над величественной лестницей Тьеполо изобразил континенты, Олимп — счастливое место охоты его фантазии — и властную фигуру бога солнца Аполлона, кружащего по небу.

Насыщенный и утомленный, Джамбаттиста вернулся в Венецию (1753), оставив Доменико завершать дела в Вюрцбурге. Вскоре он был избран президентом Академии. Он обладал столь приятным нравом, что даже соперники любили его и называли II Буон Тьеполо. Он не мог противостоять всем требованиям, предъявляемым к его уходящему времени; мы видим его в Венеции, Тревизо, Вероне, Парме, а также за большим полотном, написанным по заказу «двора Московии». Вряд ли стоило ожидать от него еще одной крупной работы, но в 1757 году, в возрасте шестидесяти одного года, он взялся за украшение виллы Валь-Марана близ Виченцы. Менгоцци-Колонна нарисовал архитектурные декорации, Доменико подписал несколько картин в доме для гостей, Джамбаттиста развернул свою кисть в самой вилле. Он выбрал сюжеты из «Илиады», «Энеиды», «Орландо фуриозо», «Освобожденного Иерусалима». Он дал волю своему воздушному иллюзионизму, теряя цвет в свете, а пространство — в бесконечности, позволяя своим богам и богиням парить в своей вольности в эмпирее, возвышающейся над всеми заботами и временем. Гете, восхищаясь этими фресками, воскликнул: «Gar fröhlich und brav» (Очень радостно и смело). Это был последний бунт Тьеполо в Италии.

В 1761 году Карл III Испанский попросил его приехать и написать картину в новом королевском дворце в Мадриде. Уставший Титан сослался на возраст, но король обратился к венецианскому сенату, чтобы тот использовал свое влияние. С неохотой, в возрасте шестидесяти шести лет, он снова отправился в путь со своими верными сыновьями и натурщицей Кристиной, снова оставив жену, ведь она любила венецианские казино. Мы найдем его на эшафоте в Испании.

5. Гольдони и Гоцци

В венецианской литературе этой эпохи выделяются четыре фигуры, объединенные в пары: Апостоло Дзено и Пьетро Метастазио, которые писали либретто, ставшие поэзией; Карло Гольдони и Карло Гоцци, которые боролись за венецианскую комедию, ставшую трагедией Гольдони. О первой паре Гольдони писал:

Эти два прославленных автора положили начало реформе итальянской оперы. До них в этих гармоничных развлечениях не было ничего, кроме богов, дьяволов, машин и чудес. Зенон первым придумал, как можно изобразить трагедию в лирических стихах, не испортив ее, и спеть ее, не доводя до изнеможения. Он осуществил этот проект в наиболее удовлетворительной для публики манере, воздав величайшую славу себе и своему народу.67

Дзено перенес свои реформы в Вену в 1718 году, в 1730 году дружелюбно ушел в отставку в пользу Метастазио и вернулся в Венецию и на двадцать лет в мир. Метастазио, как отмечал Гольдони, сыграл Расина с Корнелем Зено, добавив к силе утонченность и вознеся оперную поэзию на небывалую высоту. Вольтер причислял его к величайшим французским поэтам, а Руссо считал его единственным современным поэтом, достигшим сердца. Его настоящее имя было Пьетро Трапасси — Питер Кросс. Драматический критик Джан Винченцо Гравина, услышав его пение на улицах, усыновил его, перекрестил в Метастазио (по-гречески Трапасси), финансировал его образование и, умирая, оставил ему целое состояние. Пьетро просадил состояние с поэтическим усердием, а затем поступил на службу к адвокату, который поставил условие, что он не должен читать и писать ни строчки стихов. Поэтому он писал под псевдонимом.

В Неаполе австрийский посланник попросил его написать текст для кантаты. Порпора написал музыку; Марианна Булгарелли, известная в то время под именем Ла Романина, исполнила главную партию; все прошло хорошо. Дива пригласила поэта в свой салон; там он познакомился с Лео, Винчи, Перголези, Фаринелли, Хассе, Алессандро и Доменико Скарлатти; в этой интересной компании Метастазио быстро развивался. Тридцатипятилетняя Ла Романина влюбилась в него, двадцатитрехлетнего. Она спасла его от тягот закона, взяла его в брачный союз со своим покладистым мужем и вдохновила его на написание самого знаменитого либретто — «Дидона аббандоната», которое двенадцать композиторов сменяли друг друга в период с 1724 по 1823 год. В 1726 году он написал «Сироэ» для своей инамораты; Винчи, Хассе и Гендель независимо друг от друга создали оперы на эту тему. Метастазио стал самым востребованным либреттистом в Европе.

В 1730 году он принял вызов в Вену, оставив Ла Романину позади. Она попыталась последовать за ним; опасаясь, что ее присутствие скомпрометирует его, он добился приказа, запрещающего ей въезжать на императорскую территорию. В попытке самоубийства она проткнула себе грудь; эта попытка сыграть Дидо не удалась, но она прожила еще только четыре года. Умирая, она оставила неверному Энею все свое состояние. Убитая угрызениями совести, Метастазио отказалась от наследства в пользу мужа. «У меня больше нет надежды на то, что мне удастся утешить себя, — писал он, — и я полагаю, что остаток моей жизни будет безрадостным и печальным».67a К сожалению, он наслаждался триумфом за триумфом, пока война за австрийское наследство не прервала оперные представления в Вене. После 1750 года он бесцельно повторил свой путь. Он исчерпал жизнь за тридцать лет до своей смерти (1782).

Опера, как и предсказывал Вольтер, вытеснила трагическую драму с итальянской сцены и оставила ее комедии. Но в итальянской комедии доминировала commedia dell' arte — игра импровизированной речи и характерных масок. Большинство персонажей уже давно стали стереотипными: Панталоне — добродушный, брюзгливый буржуа; Тарталья — заикающийся неаполитанский плут; Бригелла — простодушный интриган, запутавшийся в собственных интригах; Труффальдино — гениальный, плотский бонвиван; Арлекино — наш Арлекин; Пульчинелло — наш Панч; разные города и времена добавили еще несколько. Большинство диалогов и многие эпизоды сюжета были оставлены на усмотрение автора. В «этих импровизированных комедиях», по словам Казановы, «если актер замирает на полуслове, яма и галерка нещадно шипят на него».68

В Венеции обычно работало семь театров, названных в честь святых и вмещавших скандальную публику. Дворяне в ложах не отличались особой щепетильностью в отношении того, что они обрушивали на простолюдинов внизу. Враждующие группировки отвечали на аплодисменты свистом, зевотой, чиханием, кашлем, кукареканьем или мяуканьем кошек.69 В Париже театральная публика состояла в основном из представителей высших классов, профессиональных людей и литераторов; в Венеции — в основном из среднего класса, с примесью вульгарных куртизанок, грубых гондольеров, переодетых священников и монахов, надменных сенаторов в мантиях и париках. В такой олле-подриде человечества трудно было угодить всем элементам пьесы, поэтому итальянская комедия, как правило, представляла собой смесь сатиры, пощечин, шутовства и каламбуров. Подготовка актеров к изображению характерных персонажей делала их неспособными к разнообразию и тонкости. Это была та публика, та сцена, которую Гольдони стремился поднять до уровня законной и цивилизованной комедии.

Приятное — простое начало его «Мемуаров»:

Я родился в Венеции в 1707 году… Моя мать произвела меня на свет без особой боли, и это усилило ее любовь ко мне. Мое первое появление на свет не сопровождалось, как это обычно бывает, криками; и эта мягкость показалась мне тогда признаком того миролюбивого характера, который я сохранил с того дня».70

Это было хвастовство, но правдивое; Гольдони — один из самых милых людей в истории литературы; и, несмотря на этот экзордиум, среди его достоинств была скромность — качество, не свойственное книжникам. Мы можем поверить ему, когда он говорит: «Я был кумиром в доме». Отец уехал в Рим изучать медицину, а затем в Перуджу заниматься ею; мать осталась в Венеции, чтобы воспитывать троих детей.

Карло был очень развит: в четыре года он умел читать и писать, а в восемь сочинил комедию. Отец уговорил мать, чтобы Карло переехал жить к нему в Перуджу. Там мальчик учился у иезуитов, хорошо учился, и ему предложили вступить в орден; он отказался. Мать с другим сыном присоединилась к отцу, но холодный горный воздух Перуджи не понравился ей, и семья переехала в Римини, а затем в Кьоджию. Карло поступил в доминиканский колледж в Римини, где ежедневно получал дозы «Суммы теологии» святого Фомы Аквинского. Не найдя в этом шедевре рационализации никакой драматургии, он читал Аристофана, Менандра, Плавта и Теренция; когда в Римини приехала труппа актеров, он присоединился к ней настолько, что удивил своих родителей в Кьоджии. Они отругали его, обняли и отправили изучать право в Павию. В 1731 году он получил диплом и начал практиковать. Он женился, и «теперь был самым счастливым человеком в мире».71 если не считать того, что в брачную ночь он заболел оспой.

Вернувшись в Венецию, он преуспел в юриспруденции и стал там консулом от Генуи. Но театр продолжал увлекать его; он жаждал писать и быть поставленным. Его «Белизариус» был поставлен 24 ноября 1734 года с вдохновляющим успехом; спектакль шел каждый день до 14 декабря, и гордость за него старой матери удвоила его радость. Венеция, однако, не имела вкуса к трагедии; его дальнейшие предложения в этом жанре не увенчались успехом, и он с грустью обратился к комедии. Тем не менее он отказался писать фарсы для commedia dell' arte; он хотел сочинять комедии нравов и идей в традициях Мольера, выводить на сцену не застывших в масках персонажей, а личности и ситуации, взятые из современной жизни. Он выбрал несколько актеров из труппы комедии в Венеции, обучил их и в 1740 году поставил «Придворного Момоло». «Пьеса имела замечательный успех, и я был доволен».72 Не совсем, поскольку он пошел на компромисс, оставив все диалоги недописанными, кроме главной роли, и предоставив роли четырем традиционным персонажам в масках.

Он шаг за шагом продвигал свои реформы. В пьесе «Женщина чести» он впервые полностью отказался от действия и диалога. Враждебные труппы поднимались, чтобы конкурировать с его пьесами или высмеивать их; сословия, которые он сатириковал, например, цицисбеи, замышляли против него; он боролся с ними с успехом за успехом. Но не нашлось другого автора, который мог бы снабдить его труппу подходящими комедиями; его собственные, слишком часто повторяемые, утратили благосклонность; он был вынужден, в силу конкуренции, написать шестнадцать пьес за один год.

В 1752 году Вольтер назвал его Мольером Италии. В том году пьеса «Хозяйка трактира» имела «столь блестящий успех, что ее… предпочли всему, что еще было сделано в этом роде комедий». Он гордился тем, что соблюдал «аристотелевские единства» действия, места и времени; в остальном он оценивал свои пьесы реалистично: «Хорошо, — говорил он, — но еще не Мольер».73 Он писал их слишком быстро, чтобы сделать из них произведения искусства; они были умно построены, приятно веселы и в целом верны жизни, но им не хватало мольеровского размаха идей, силы слова, мощи изложения; они оставались на поверхности характеров и событий. Природа публики не позволяла ему пробовать высоты чувств, философии или стиля; и он был слишком весел по своей природе, чтобы погружаться в глубины, которые мучили Мольера.

По крайней мере, однажды он был потрясен и растроган до глубины души: когда Карло Гоцци бросил ему вызов в борьбе за театральное первенство в Венеции и победил.

В литературной суматохе этого времени участвовали два Гоцци. Гаспаро Гоцци писал пьесы, которые в основном были адаптацией французских; он редактировал два известных периодических издания и начал возрождение Данте. Его брат Карло был не столь любезен: высокий, красивый, тщеславный и всегда готовый к драке. Он был самым остроумным членом Академии Гранеллески, которая выступала за использование в литературе чистого тосканского итальянского, а не венецианского идиоматического языка, который Гольдони использовал в большинстве своих пьес. Будучи любовником или кавалером servente Теодоры Риччи, он, возможно, почувствовал укор, когда Гольдони сатирически изобразил cicisbei. Он тоже писал мемуары — белую книгу своих войн. Он оценивал Гольдони так, как один автор оценивает другого:

Я признавал в Гольдони обилие комических мотивов, правды и естественности. Однако я обнаружил бедность и подлость интриг;…добродетели и пороки, плохо отрегулированные, причем порок слишком часто торжествовал; плебейские фразы с низким двойным смыслом;…обрывки и ярлыки эрудиции, украденные Небо знает где, и принесенные, чтобы навязать толпе невежд. Наконец, как писатель итальянского языка (за исключением венецианского диалекта, в котором он показал себя мастером) он, кажется, не заслуживает того, чтобы быть помещенным среди самых скучных, низких и наименее правильных авторов, которые использовали наш язык….. В то же время я должен добавить, что он никогда не ставил пьес без какой-нибудь превосходной комической черты. В моих глазах он всегда выглядел человеком, который родился с естественным чувством того, как должны быть написаны превосходные комедии, но из-за недостатка образования, из-за отсутствия проницательности, из-за необходимости удовлетворять публику и снабжать новыми товарами бедных комедиантов, с помощью которых он зарабатывал себе на жизнь, и из-за спешки, в которой он ежегодно выпускал так много пьес, чтобы оставаться на плаву, он никогда не мог создать ни одной пьесы, которая не кишела бы недостатками.74

В 1757 году Гоцци выпустил томик стихов, в которых выражал родственные критические замечания в «стиле старых добрых тосканских мастеров». Гольдони ответил в terza rima (среднее Данте), что Гоцци подобен собаке, бьющей на луну — «come il cane che abbaja la luna». В ответ Гоцци стал защищать commedia dell' arte от строгостей Гольдони; он обвинил пьесы Гольдони в том, что они «в сто раз более развратны, непристойны и вредны для нравственности», чем комедия масок; он составил словарь «непонятных выражений, грязных двусмысленностей… и прочих мерзостей» из произведений Гольдони. Спор, рассказывает Мольменти, «привел город в неистовое состояние; дело обсуждалось в театрах, домах, магазинах, кофейнях и на улицах».75

Абате Кьяри, другой драматург, уязвленный тосканскими пристрастиями Гоцци, бросил ему вызов: напишите пьесу лучше, чем те, которые он осуждал. Гоцци ответил, что может сделать это легко, даже на самые тривиальные темы и используя только традиционную комедию масок. В январе 1761 года труппа театра Сан-Самуэле поставила его «Басню о любви к трем апельсинам» — всего лишь сценарий, в котором Панталоне, Тарталья и другие «маски» искали три апельсина, обладающие, как считалось, магической силой; диалог оставался на усмотрение импровизаторов. Успех этой «басни» был решающим: венецианская публика, живущая смехом, наслаждалась воображением сказки и скрытой сатирой на сюжеты Кьяри и Гольдони. За пять лет Гоцци выпустил еще девять fiabe, но в них он ввел поэтический диалог, тем самым отчасти признав критику Гольдони в адрес commedia dell' arte. Как бы то ни было, победа Гоцци казалась полной. Посещаемость театра «Сан-Самуэле» оставалась высокой, а театр Гольдони «Сант-Анджело» скатился к банкротству. Кьяри переехал в Брешию, а Гольдони принял приглашение в Париж.*

В качестве прощания с Венецией Гольдони написал (1762) пьесу «Один из последних вечеров карнавала» (Una delle ultime sere di Carnevale). В ней рассказывалось о дизайнере тканей Сиоре Андзолето, который с тяжелым сердцем покидал в Венеции ткачей, чьи станки он так долго снабжал узорами. Вскоре публика увидела в этом аллегорию драматурга, с сожалением покидающего актеров, чьи подмостки он так долго снабжал пьесами. Когда в финальной сцене появился Андзолето, театр (рассказывает Гольдони) «разразился громом аплодисментов, среди которых слышалось… «Счастливого пути!» «Возвращайся к нам!» «Не премини вернуться к нам!»».76 Он покинул Венецию 15 апреля 1762 года и больше никогда ее не видел.

В Париже он в течение двух лет писал комедии для Театра итальянцев. В 1763 году на него подали в суд за совращение,77 Но уже через год он был привлечен к преподаванию итальянского языка дочерям Людовика XV. К свадьбе Марии-Антуанетты и будущего Людовика XVI он написал на французском языке одну из лучших своих пьес — «Благосклонный бур» (Le Bourru bienfaisant). Он был награжден пенсией в двенадцатьсот франков, которая была аннулирована революцией, когда ему был восемьдесят один год. Он утешал свою бедность тем, что диктовал жене свои «Мемуары» (1792) — неточные, образные, поучительные, развлекательные; Гиббон считал их «более истинно драматическими, чем его итальянские комедии».78 Он умер 6 февраля 1793 года. 7 февраля Национальный конвент, по предложению поэта Мари-Жозефа де Шенье, восстановил его пенсию. Обнаружив, что он не в состоянии ее получать, конвент отдал ее, уменьшенную, его вдове.

Победа Гоцци в Венеции была недолгой. Задолго до его смерти (1806) его «Фьяба» сошла со сцены, а комедии Гольдони возродились в театрах Италии. Их до сих пор ставят там почти так же часто, как Мольера во Франции. Его статуя стоит на Кампо Сан-Бартоломмео в Венеции и на Ларго Гольдони во Флоренции. Ибо, как сказано в его «Мемуарах», «человечность везде одинакова, зависть проявляется везде, и везде человек с холодным и спокойным нравом в конце концов завоевывает любовь публики и изживает своих врагов».79

VI. РИМ

К югу от По, вдоль Адриатики и Апеннин, располагались государства Церкви — Феррара, Болонья, Форли, Равенна, Перуджа, Беневенто, Рим, — составлявшие центральную и самую большую часть Волшебного сапога.

Когда Феррара была включена в состав Папского государства (1598), ее эстенские герцоги сделали Модену своим домом и собрали здесь свои архивы, книги и произведения искусства. В 1700 году Лодовико Муратори, священник, ученый и доктор права, стал хранителем этих сокровищ. Из них за пятнадцать лет труда и двадцати восьми томов он составил Rerum italicarum scriptores («Писатели итальянских дел», 1723–38); позже он добавил десять томов итальянских древностей и надписей. Он был скорее антикваром, чем историком, и его двенадцатитомные «Annali d'Italia» были вскоре вытеснены; но его исследования документов и надписей сделали его отцом и источником современной исторической литературы в Италии.

Помимо Рима, самым процветающим из этих государств была Болонья. Ее знаменитая школа живописи продолжилась при Джузеппе Креспи («Ло Спагнуоло»). Ее университет по-прежнему оставался одним из лучших в Европе. Палаццо Беви-Лаква (1749) входило в число самых элегантных сооружений века. Замечательная семья, проживавшая в Болонье, довела театральную архитектуру и живопись сцены до наивысшего совершенства в современную эпоху. Фердинандо Галли да Бибиена построил Королевский театр в Мантуе (1731), написал знаменитые тексты о своем искусстве и родил трех сыновей, которые продолжили его мастерство в обманчивом и роскошном орнаменте. Его брат Франческо спроектировал театры в Вене, Нанси и Риме, а также веронский театр Филармонико, который часто называют лучшим в Италии. Сын Фердинандо Алессандро стал главным архитектором курфюрста Пфальца. Другой сын, Джузеппе, спроектировал интерьер оперного театра в Байройте (1748) — «самого красивого из всех существующих».80 Третий сын, Антонио, нарисовал планы театра Коммунале в Болонье.

В этом театре и массивной старой церкви Сан-Петронио звучала лучшая инструментальная музыка в Италии, ведь Болонья была главным итальянским центром музыкального образования и теории. Там падре Джованни Баттиста Мартини держал свой скромный, но строгий двор как самый уважаемый учитель музыки в Европе. У него была музыкальная библиотека из семнадцати тысяч томов, он составлял классические тексты по контрапункту и истории музыки, вел переписку с сотней знаменитостей в дюжине стран. Почетное звание филармонической академии, главой которой он был долгие годы, было желанным для всех музыкантов. Сюда в 1770 году должен был приехать мальчик Моцарт, чтобы пройти положенные испытания; здесь должны были преподавать Россини и Доницетти. Ежегодный фестиваль новых сочинений, исполняемых стопудовым оркестром Академии, был для Италии главным событием музыкального года.

По оценкам Гиббона, население Рима в 1740 году составляло около 156 000 душ. Вспомнив о блеске императорского прошлого и забыв о нищих и рабах, он нашел очарование католической столицы не соответствующим его вкусу:

Внутри просторных ограждений стен Аврелиана большая часть семи холмов покрыта виноградниками и руинами. Красоту и великолепие современного города можно объяснить злоупотреблениями правительства и влиянием суеверия. Каждое царствование (исключения редки) было отмечено стремительным возвышением новой семьи, обогащаемой бездетным понтификом за счет церкви и страны. Дворцы этих удачливых племянников — самые дорогие памятники элегантности и раболепия: совершенные искусства архитектуры, живописи и скульптуры были поставлены им на службу; их галереи и сады украшены самыми драгоценными произведениями древности, которые вкус или тщеславие побудили их собрать.81

Папы этого периода отличались высокой нравственностью; их мораль росла по мере падения их власти. Все они были итальянцами, поскольку ни один из католических монархов не позволил бы никому из других захватить папство. Климент XI (р. 1700–21) оправдал свое имя, реформировав римские тюрьмы. Иннокентий XIII (1721–24), по суждению протестанта Ранке, обладал замечательными качествами для духовного и мирского правления, но его здоровье было очень слабым… Римские семьи, связанные с ним и надеявшиеся на его продвижение, оказались полностью обманутыми; даже его племянник не мог без труда получать те двенадцать тысяч дукатов в год, которые теперь стали обычным доходом племянника».82

Бенедикт XIII (1724–30) был «человеком большого личного благочестия».83 но (по словам одного католического историка) он «позволял слишком много власти недостойным фаворитам».84 Климент XII (1730–40) наводнил Рим своими флорентийскими друзьями, а когда состарился и ослеп, позволил управлять собой своим племянникам, чья нетерпимость еще больше обострила конфликт между иезуитами и янсенистами во Франции.

Маколей считал Бенедикта XIV (1740–58) «лучшим и мудрейшим из 250 преемников Святого Петра».85 Это огульное суждение, но и протестанты, и католики, и неверующие люди вместе превозносят Бенедикта как человека широкой образованности, приятного характера и моральной честности. Будучи архиепископом Болоньи, он не видел противоречий между посещением оперы три раза в неделю и строгим вниманием к своим епископским обязанностям;86 А став папой, он примирил чистоту своей личной жизни с весельем юмора, свободой слова и почти языческим пониманием литературы и искусства. Он пополнил свою коллекцию обнаженной Венерой и рассказал кардиналу де Тенсину, как принц и принцесса Вюртембергские нацарапали свои имена на изящно округлой части анатомии, не часто упоминаемой в папской переписке.87 Его остроумие было почти таким же острым, как у Вольтера, но это не мешало ему быть внимательным администратором и дальновидным дипломатом.

Он обнаружил, что папские финансы находятся в хаосе: половина доходов терялась при перевозках, а треть населения Рима составляли церковники, которых было гораздо больше, чем требовали дела церкви, и которые были дороже, чем церковь могла себе позволить. Бенедикт сократил свой штат, уволил большую часть папских войск, покончил с папским непотизмом, снизил налоги, ввел улучшения в сельском хозяйстве и поощрил промышленное предпринимательство. Вскоре его честность, экономия и эффективность привели к тому, что папская казна стала пополняться. Его внешняя политика делала мягкие уступки неспокойным королям: он подписал с Сардинией, Португалией, Неаполем и Испанией конкордаты, позволяющие католическим правителям выдвигать кандидатов на епископские должности. Он старался утихомирить доктринальные беспорядки во Франции с помощью мягкого исполнения анти-янсенистской буллы Unigenitus; «поскольку неверность прогрессирует с каждым днем, — писал он, — мы должны скорее спросить, верят ли люди в Бога, чем принять эту буллу».88

Он прилагал мужественные усилия, чтобы найти modus vivendi с Просвещением. Мы уже отмечали его сердечное согласие на посвящение Вольтеру «Магомета», хотя эта пьеса подверглась церковному обстрелу в Париже (1746). Он назначил комиссию для пересмотра Бревиария и устранения некоторых наиболее невероятных легенд; однако рекомендации этой комиссии не были выполнены. Своей личной активностью он добился избрания д'Алембера в Болонский институт.89 Он препятствовал поспешному запрету книг. Когда некоторые помощники посоветовали ему осудить книгу Ла Меттри «Человек», он ответил: «Не следует ли вам воздержаться от того, чтобы сообщать мне о дерзостях глупцов?». И добавил: «Знайте, что у папы есть свободная рука только для того, чтобы давать благословения».90 В пересмотренном Index Expurgatorius, который он издал в 1758 году, были оставлены все попытки отслеживать некатолическую литературу; за некоторыми исключениями он ограничился запретом некоторых книг католических авторов. Ни одно осуждение не должно было выноситься до тех пор, пока автору, если таковой имеется, не будет предоставлен шанс защитить себя; ни одна книга на научную тему не должна была осуждаться иначе, как после консультации с экспертами; ученые или эрудиты должны были с готовностью получать разрешение на чтение запрещенных книг.91 Эти правила соблюдались в последующих изданиях Индекса и были подтверждены Львом XIII в 1900 году.

Римским папам было почти так же трудно управлять Римом, как и католическим миром. Население города было самым грубым и жестоким в Италии, а возможно, и в Европе. Любой повод мог привести к дуэли среди знати или к кровавому конфликту между патриотическими группировками, разделившими Святой город. В театре суд зрителей мог быть беспощадным, особенно когда они были неправы; мы увидим пример с Перголези. Церковь стремилась умиротворить народ праздниками, процессиями, индульгенциями и карнавалом. В течение восьми дней, предшествующих Великому посту, им разрешалось надевать причудливые маски и резвиться на Корсо; вельможи добивались расположения народа парадами лошадей или колесниц с искусными наездниками или красивыми женщинами, богато украшенными; проститутки предлагали свои товары по временно повышенным ценам, а флирт под масками на несколько часов ослаблял напряжение моногамии. Карнавал закончился, и Рим вернулся к своему неровному ритму благочестия и преступлений.

Искусство не процветало в условиях уменьшающейся отдачи от упадка веры. Архитектура внесла незначительный вклад: Алессандро Галилей придал старой церкви Сан-Джованни-ин-Латерано гордый фасад, Фердинандо Фуга придал новое лицо Санта-Мария-Маджоре, а Франческо де Санктис поднял величественную, просторную Скала-ди-Спанья с площади Пьяцца-ди-Спанья к святилищу Сантиссима Тринита-деи-Монти. Скульптура добавила знаменитый памятник, Тревиевский фонтан, где довольный турист бросает через плечо в воду монетку, чтобы обеспечить себе еще одно посещение Рима. У этого «Фонтана трех выходов» была долгая история. Возможно, Бернини оставил эскиз; Климент XII объявил конкурс на его создание; Эдме Бушардон из Парижа и Ламберт-Сигисберт Адам из Нанси представили планы; Джованни Майни был выбран для его проектирования; Пьетро Браччи вырезал центральную группу Нептуна и его команды (1732); Филиппо делла Валле вылепил фигуры Плодородия и Исцеления; Никколо Сальви создал архитектурный фон; Джузеппе Паннини завершил работу в 1762 году; это сотрудничество многих умов и рук на протяжении тридцати лет может свидетельствовать о некотором ослаблении воли или нехватке средств, но оно опровергает любые мысли о том, что искусство в Риме умерло. Браччи добавил к своим заслугам гробницу (ныне в соборе Святого Петра) Марии Клементины Собеской, несчастной жены претендента на престол Якова III; а делла Валле оставил в церкви Святого Игнатия изящно вырезанный рельеф Благовещения, достойный Высокого Возрождения.

В эту эпоху живопись не производила чудес в Риме, но Джованни Баттиста Пиранези сделал гравюру главным искусством. Родившись в семье каменщика недалеко от Венеции, он читал Палладио и мечтал о дворцах и святынях. В Венеции было больше художников, чем денег, в Риме — больше денег, чем художников, поэтому Джованни переехал в Рим и стал архитектором. Но здания не пользовались спросом. Но он все равно их проектировал; вернее, рисовал воображаемые сооружения, которые, как он знал, никто не построит, включая фантастические тюрьмы, которые выглядели так, будто Испанская лестница обрушилась на бани Диоклетиана. Он опубликовал эти рисунки в 1750 году под названием Opere varie di architettura и Carceri (Тюрьмы), и люди покупали их, как покупают головоломки или загадки. В более возвышенном настроении Пиранези обратился к гравированию своих эскизов античных памятников. Он влюбился в них, как Пуссен и Робер; он скорбел, видя, как эти классические руины день за днем все больше разрушаются от небрежного отношения к ним; в течение двадцати пяти лет, почти ежедневно, он выходил рисовать их, иногда пропуская приемы пищи; даже умирая от рака, он продолжал рисовать, гравировать и офорты. Его «Римские древности» и «Виды Рима» разошлись в виде гравюр по всей Европе и стали частью архитектурного возрождения классических стилей.

Этому возрождению способствовали раскопки в Геркулануме и Помпеях — городах, пострадавших от извержения Везувия в 79 году н. э. В 1719 году несколько крестьян сообщили, что в Геркулануме они нашли статуи, врытые в землю. Прошло девятнадцать лет, прежде чем удалось найти средства для систематического изучения этого места. В 1748 году аналогичные раскопки открыли чудеса языческих Помпей, а в 1752 году массивные и величественные греческие храмы Паэстума были очищены от джунглей. Археологи приехали из десятка стран, чтобы изучить и описать находки; их рисунки вызвали интерес художников, а также историков; вскоре в Рим и Неаполь хлынули любители классического искусства, особенно из Германии. Менгс приехал в 1740 году, Винкельман — в 1755-м. Лессинг страстно желал попасть в Рим, «чтобы остаться там хотя бы на год, а если возможно, то и навсегда».92 И Гете — но пусть эта история подождет.

Антона Рафаэля Менгса трудно определить, ведь он родился в Богемии (1728), работал в основном в Италии и Испании, а своим домом выбрал Рим. Его отец, дрезденский художник-миниатюрист, назвал его в честь Корреджо и Рафаэля и посвятил его в искусство. Мальчик проявил талант, и отец отвез его в возрасте двенадцати лет в Рим. Там, как нам рассказывают, он день за днем запирал его в Ватикане с хлебом и вином на обед, а в остальное время велел ему питаться реликвиями Рафаэля, Микеланджело и классического мира. После недолгого пребывания в Дрездене Антон вернулся в Рим и привлек к себе внимание картиной «Святое семейство». В качестве модели он взял Маргариту Гуацци, «бедную, добродетельную и прекрасную деву».93 Он женился на ней в 1749 году и в тех же объятиях принял римско-католическую веру. Снова оказавшись в Дрездене, он был назначен придворным художником Августа III с жалованьем в тысячу талеров в год. Он согласился написать две картины для дрезденской церкви, но уговорил короля-курфюрста позволить ему сделать это в Риме, и в 1752 году, в возрасте двадцати четырех лет, он поселился там. В двадцать шесть лет он стал директором Ватиканской школы живописи. В 1755 году он познакомился с Винкельманом и согласился с ним, что барокко было ошибкой, и что искусство должно исцелить себя неоклассическими формами. Вероятно, примерно в это время он выполнил пастелью автопортрет, хранящийся сейчас в Дрезденской галерее, — лицо и волосы девушки, но глаза горят гордостью человека, уверенного, что он может потрясти мир.

Когда Фридрих Великий прогнал Августа из Саксонии (1756), королевское жалованье Менгса прекратилось, и ему пришлось жить на скромные гонорары, которые ему предлагали в Италии. Он попробовал себя в Неаполе, но местные художники, следуя старому неаполитанскому обычаю, пригрозили ему жизнью как чужеземному захватчику, и Менгс поспешил вернуться в Рим. Он украсил виллу Альбани некогда знаменитыми фресками; там до сих пор можно увидеть его «Парнас» (1761), технически превосходный, холодно классический, эмоционально мертвый. Тем не менее испанский министр в Риме считал, что именно этот человек должен украсить королевский дворец в Мадриде. Карл III послал за Менгсом, пообещал ему две тысячи дублонов в год, дом и карету, а также бесплатный проезд на испанском военном корабле, который вскоре должен был отплыть из Неаполя. В сентябре 1761 года Менгс прибыл в Мадрид.

VII. НАПЛЕС

1. Король и народ

Неаполитанское королевство, включавшее в себя всю Италию к югу от Папских государств, было охвачено борьбой за власть между Австрией, Испанией, Англией и Францией. Но это унылая логическая чехарда истории, кровавые качели побед и поражений; отметим лишь, что Австрия захватила Неаполь в 1707 году; что Дон Карлос, бурбонский герцог Пармы и сын Филиппа V Испанского, вытеснил австрийцев в 1734 году и, как Карл IV, король Неаполя и Сицилии, правил до 1759 года. Его столица с 300-тысячным населением была крупнейшим городом Италии.

Карл медленно осваивал королевское искусство. Сначала он воспринимал королевство как разрешение на роскошь: он пренебрегал управлением государством, проводил половину дней на охоте и доводил себя до ожирения. Затем, ближе к 1755 году, вдохновленный своим министром юстиции и иностранных дел, маркезе Бернардо ди Тануччи, он взялся за смягчение сурового феодализма, который лежал в основе трудов и экстаза неаполитанской жизни.

Долгое время королевством правили три взаимосвязанные группы. Дворяне владели почти двумя третями земли, держали в рабстве четыре пятых из пяти миллионов душ, доминировали в парламенте, контролировали налогообложение и препятствовали любым реформам. Духовенство владело третью земли и держало народ в духовном подчинении с помощью теологии террора, литературы легенд, ритуала одурманивания и таких чудес, как раз в полгода проводимые манипуляции по разжижению застывшей крови святого Януария, покровителя Неаполя. Управление находилось в руках юристов, подчинявшихся дворянам или прелатам и, следовательно, приверженных средневековому статус-кво. Небольшой средний класс, состоявший в основном из купцов, был политически бессилен. Крестьяне и пролетарии жили в нищете, которая толкала некоторых из них к разбойничеству, а многих — к нищенству; только в Неаполе насчитывалось тридцать тысяч нищих.94 Де Броссе называл столичные массы «самым отвратительным сбродом, самыми отвратительными паразитами».95- суждение, осуждающее результат, но не порицающее причину. Однако следует признать, что в этих оборванных, суеверных и одержимых священниками неаполитанцах, казалось, было больше соли и радости жизни, чем в любом другом населении Европы.

Карл ограничил власть дворян, привлекая их ко двору, чтобы они находились под королевским присмотром, и создавая новых дворян, обязанных поддерживать его. Он препятствовал притоку молодежи в монастыри, сократил численность церковного населения со 100 000 до 81 000 человек, обложил церковное имущество двухпроцентным налогом и ограничил правовые иммунитеты духовенства. Таннуци ограничил юрисдикцию знати, боролся с судебной коррупцией, реформировал судопроизводство и умерил суровость уголовного кодекса. Свобода вероисповедания была разрешена евреям, но монахи заверили Карла, что отсутствие у него наследника мужского пола — Божья кара за эту греховную терпимость, и индульгенция была отменена.96

Страсть короля к строительству подарила Неаполю два знаменитых сооружения. Огромный театр Сан-Карло был возведен в 1737 году; он до сих пор является одним из самых больших и красивых оперных театров. В 1752 году Луиджи Ванвителли начал строительство в Казерте, в двадцати одной миле к северо-востоку от столицы, огромного королевского дворца, который должен был соперничать с Версалем и выполнять схожие функции — вмещать королевскую семью, сопровождающую ее знать и основной административный персонал. Черные и белые рабы трудились над этой задачей в течение двадцати двух лет. Изогнутые здания обрамляли просторный подход к центральному зданию, раскинувшемуся перед ним на 830 футов. Внутри находились часовня, театр, бесчисленные комнаты и широкая двойная лестница, каждая ступень которой представляла собой единую мраморную плиту. За дворцом, на протяжении полумили, простирались формальные сады, множество статуй и величественные фонтаны, питаемые акведуком длиной в двадцать семь миль.

Кроме этой Казерты (ведь дворец, как Эскориал и Версаль, получил название своего города), в Неаполе этой эпохи не было ни выдающегося искусства, ни чего-либо запоминающегося в драматургии или поэзии. Один человек написал смелую «Гражданскую историю Неаполитанского королевства» (1723), в которой с размаху обрушился на алчность духовенства, злоупотребления церковных судов, временную власть церкви и притязания папства на владение Неаполем в качестве папской вотчины; Ее автор, Пьетро Джанноне, был отлучен от церкви архиепископом Неаполя, бежал в Вену, был брошен в тюрьму королем Сардинии и умер в Турине (1748) после двенадцати лет заточения.97-Антонио Джено-веси, священник, потерял веру, читая Локка, и в книге «Элементы метафизики» (1743) попытался ввести локковскую психологию в Италии. В 1754 году флорентийский предприниматель основал в Неаполитанском университете первую европейскую кафедру политической экономии на двух условиях: ее никогда не должен занимать священнослужитель, и первым ее заведующим должен быть Антонио Джено-веси. Дженовези отплатил ему (1756) первым систематическим экономическим трактатом на итальянском языке, Lezioni di commercio, который озвучил вопли купцов и промышленников об освобождении от феодальных, церковных и других ограничений свободного предпринимательства. В том же году Кесне выдвинул то же требование для французского среднего класса в своих статьях для «Энциклопедии» Дидро.

Возможно, связь между Дженовези и Кесне установил Фердинандо Галиани из Неаполя и Парижа. В 1750 году Галиани опубликовал «Trattato della moneta», в которой с невинностью двадцатидвухлетнего экономиста определял цену товара по затратам на его производство. Более блестящей была его работа Dialoghi sul commercio dei grant, которую мы уже отмечали как критику Кеснея. Когда ему пришлось вернуться домой после увлекательных лет, проведенных в Париже, он скорбел о том, что в Неаполе нет салонов, нет мадам Жоффрен, которая бы кормила его и возбуждала его остроумие. Однако у него был философ, оставивший след в истории.

2. Джамбаттиста Вико

В возрасте семи лет, говорится в его автобиографии, он упал с лестницы, ударился головой о землю и пролежал без сознания пять часов. Он получил перелом черепа, над которым образовалась массивная опухоль. Ее удалось уменьшить путем последовательных перевязок, однако в процессе мальчик потерял так много крови, что хирурги ожидали его скорой смерти. «Божьей милостью» он выжил, «но в результате этого несчастья я вырос с меланхоличным и раздражительным характером».98 Кроме того, у него развился туберкулез. Если гениальность зависит от каких-то физических недостатков, то Вико был богато одарен.

В семнадцать лет (1685) он зарабатывал на хлеб, обучая в Ватолле (близ Салерно) племянников епископа Искьи. Там он пробыл девять лет, лихорадочно изучая юриспруденцию, филологию, историю и философию. С особым увлечением он читал Платона, Эпикура, Лукреция, Макиавелли, Фрэнсиса Бэкона, Декарта и Гроция, при этом несколько пострадал его катехизис. В 1697 году он получил должность профессора риторики в Неаполитанском университете; она платила ему всего сто дукатов в год, которые он пополнял репетиторством; на эти деньги он воспитал большую семью. Одна дочь умерла в юности, один сын проявлял такие порочные наклонности, что его пришлось отправить в исправительный дом. Жена была неграмотной и некомпетентной; Вико пришлось быть и отцом, и матерью, и учителем.99 Среди этих отвлеченных занятий он написал свою философию истории.

Principi di una scienza nuova d'intorno alla commune natura delle nazioni (1725) предложил «принципы новой науки, касающейся общей природы народов», и предложил найти в дебрях истории закономерности последовательности, которые могли бы осветить прошлое, настоящее и будущее. Вико считал, что в истории каждого народа можно выделить три основных периода:

(1) Век богов, когда язычники верили, что живут под божественным правлением и что все им предписывается [богами] через эгиды и оракулы… (2) Век героев, когда они правили в аристократических государствах благодаря некоторому превосходству природы, которое они считали своим по отношению к плебсу. (3) Век людей, когда все признали себя равными по человеческой природе и поэтому основали сначала народные содружества, а затем монархии.100

Вико применял первый период только к «язычникам» и «профанной» (небиблейской) истории; он не мог, не оскорбляя священной традиции, говорить о ветхозаветных евреях как о тех, кто просто верил, что они «живут под божественным правлением», Поскольку инквизиция (более суровая в Неаполе, чем в Северной Италии) преследовала неаполитанских ученых за разговоры о людях до Адама, Вико старательно согласовывал свою формулу с Бытием, предполагая, что все потомки Адама, кроме евреев, после Потопа впали в почти звериное состояние, жили в пещерах и совокуплялись без разбора в коммунизме женщин. Именно из этого вторичного «состояния природы» развилась цивилизация: семья, сельское хозяйство, собственность, мораль и религия. Иногда Вико говорил о религии как о примитивном анимистическом способе объяснения предметов и событий, иногда он превозносил ее как вершину эволюции.

Трем стадиям общественного развития соответствуют три «природы», или способа интерпретации мира: теологический, легендарный, рациональный.

Первая природа, благодаря иллюзии воображения (которая сильнее всего проявляется у тех, кто слабее всего рассуждает), была поэтической или творческой природой, которую мы можем позволить себе назвать божественной, поскольку она представляла физические вещи как одушевленные богами… Из-за той же ошибки воображения люди испытывали ужасный страх перед богами, которых они сами создали… Второй природой была героическая: герои считали себя божественного происхождения… Третьей была человеческая природа [way], разумная и потому скромная, благодетельная и рациональная, признающая совесть, разум и долг как законы».101

Вико стремился вписать в эту триадическую схему историю языка, литературы, права и государства. На первом этапе люди общались с помощью знаков и жестов, на втором — с помощью «эмблем, симилитудов, образов», на третьем — с помощью «слов, согласованных народом… с помощью которых он мог бы зафиксировать смысл законов». Сам закон прошел соответствующее развитие: сначала он был божественным, дарованным богом, как в Моисеевом кодексе; затем героическим, как у Ликурга; затем человеческим — «продиктованным полностью развитым человеческим разумом».102 Правительство тоже прошло через три стадии: теократическую, когда правители претендовали на роль глашатаев Бога; аристократическую, когда «все гражданские права» были ограничены правящим орденом «героев»; и человеческую, когда «все равны перед законами«…Так обстоит дело в свободных народных городах, а также… в тех монархиях, которые делают всех своих подданных равными перед своими законами».103 Вико, очевидно, вспомнил платоновское изложение политической эволюции от монархии через аристократию к демократии и диктатуре (tyrannis), но изменил формулу: теократия, аристократия, демократия, монархия. Он соглашался с Платоном в том, что демократия стремится к хаосу, и рассматривал единоличное правление как необходимое средство от демократического беспорядка; «монархии — это окончательные правительства… в которых нации приходят к покою».104

Социальное расстройство может быть вызвано моральной деградацией, роскошью, женоподобностью, потерей воинских качеств, коррупцией в органах власти, разрушительной концентрацией богатства или агрессивной завистью бедных. Обычно такие беспорядки приводят к диктатуре, как в случае с правлением Августа, излечившего демократический хаос Римской республики.105 Если даже диктатура не в состоянии остановить упадок, в качестве завоевателя вступает какая-нибудь более энергичная нация.

Поскольку развращенные люди уже стали рабами своих необузданных страстей… Провидение предписывает им стать рабами по естественному закону наций;… они становятся подвластными лучшим нациям, которые, покорив их, держат их в качестве подвластных провинций. Здесь сияют два великих света естественного порядка: во-первых, тот, кто не может управлять собой, должен позволить управлять собой другому, который может; во-вторых, мир всегда управляется теми, кто по природе своей наиболее приспособлен.106

В таких случаях завоеванный народ возвращается на ту ступень развития, которой достигли его завоеватели. Так население Римской империи после нашествий варваров вернулось к варварству и вынуждено было начать с теократии [правления священников и богословов]; таковы были Темные века. С крестовыми походами наступила другая героическая эпоха; феодальные вожди соответствуют героям Гомера, а Данте — это снова Гомер.

Мы слышим в Вико отголоски теории о том, что история — это круговое повторение, и закона Макиавелли о corsi e ricorsi, развитии и возвращении. Идея прогресса страдает при таком анализе; прогресс — это лишь одна половина циклического движения, другая половина которого — упадок; история, как и жизнь, — это эволюция и распад в неизбежной последовательности и фатальности.

На этом пути Вико предложил несколько поразительных предложений. Он свел многих героев классической легенды к эпонимам — именам-постфактум, олицетворяющим длительные безличные или многоличные процессы; так, Орфей был воображаемым объединением многих первобытных музыкантов; Ликург был воплощением ряда законов и обычаев, скрепивших Спарту; Ромул был тысячей мужчин, сделавших Рим государством.107 Точно так же Вико свел Гомера к мифу, утверждая — за полвека до появления «Пролегомен к Гомеру» Фридриха Вольфа (1795), — что гомеровские эпосы — это накопленный и постепенно объединенный продукт групп и поколений рапсодов, которые пели в городах Греции саги о Трое и Одиссее.108 А почти за столетие до появления «Истории Рима» Бартольда Нибура (1811–32) Вико отверг как легендарные первые главы Ливия. «Все истории языческих народов имеют сказочное начало».109 (И снова Вико старательно избегает оспаривать историчность Бытия).

Эта эпохальная книга показывает мощный, но измученный ум, пытающийся сформулировать основные идеи, не попадая в тюрьму инквизиции. Вико раз за разом признавался в своей лояльности к Церкви и считал, что заслуживает церковной похвалы за объяснение принципов юриспруденции в манере, совместимой с католическим богословием.110 Мы слышим более искренний тон в его взгляде на религию как на необходимую опору общественного порядка и личной морали: «Только религия обладает силой, способной побудить людей к добродетельным поступкам…»111 И все же, несмотря на частое использование слова «Провидение», он, кажется, исключает Бога из истории и сводит события к беспрепятственной игре естественных причин и следствий. Один доминиканский ученый напал на философию Вико как не христианскую, а лукрецианскую.

Возможно, зарождающийся секуляризм анализа Вико как-то повлиял на то, что он не получил признания в Италии, и, несомненно, беспорядочная дискурсивность его работы и путаница его мыслей обрекли его «новую науку» на тихое, но болезненное рождение. Никто не согласился с его убеждением, что он написал глубокую или поучительную книгу. Он тщетно просил Жана Ле Клерка хотя бы упомянуть о ней в периодическом издании Nouvelles de la républiquedes lettres. Через десять лет после появления «Новой науки» Карл IV пришел на помощь Вико, назначив его королевским историографом с ежегодным жалованием в сто дукатов. В 1741 году Джамбаттиста был рад видеть своего сына Дженнаро на посту профессора Неаполитанского университета. В последние годы жизни (1743–44) его разум ослаб, и он впал в мистицизм, граничащий с безумием.

Экземпляр его книги находился в библиотеке Монтескье.112 В частных записках французский философ признавал свой долг перед теорией циклического развития и упадка Вико, и этот долг, без названия, фигурирует в книге Монтескье «Величие и упадок римлян» (1734). В остальном Вико оставался почти неизвестным во Франции, пока Жюль Мишле не опубликовал (1827) сокращенный перевод «Scienza nuova». Мишле назвал Италию «второй матерью и кормилицей, которая в юности сосала меня Вергилием, а в зрелости питала Вико».113 В 1826 году Огюст Конт начал читать лекции, ставшие его «Курсом позитивной философии» (1830–42), где влияние Вико ощущается на каждом этапе. Неаполитанцу Бенедетто Кроче оставалось только отдать Вико должное,114 и вновь предложить истории занять свое место рядом с наукой в качестве основания и притвора философии.

3. Неаполитанская музыка

Неаполь перевернул Пифагора и счел музыку высшей философией. Саид Лаланд, французский астроном, после путешествия по Италии в 1765–66 годах:

Музыка — особый триумф неаполитанцев. Кажется, что в этой стране мембраны барабанной перепонки более натянуты, более гармоничны, более звучны, чем в других странах Европы. Поет вся нация. Жесты, тон, голос, ритм слогов, сам разговор — все дышит музыкой….. Итак, Неаполь — главный источник итальянской музыки, великих композиторов и прекрасных опер; именно здесь создали свои шедевры Корелли, Винчи, Ринальдо, Джоммелли, Дуранте, Лео, Перголези… и многие другие знаменитые композиторы.115

Неаполь, однако, был верховным только в опере и вокальной мелодии; в инструментальной музыке лидировала Венеция, а любители музыки жаловались, что неаполитанцы любят трюки с голосом больше, чем тонкости гармонии и контрапункта. Здесь царствовал Никколо Порпора, «возможно, величайший учитель пения, который когда-либо жил».116 Каждый итальянский вокалист стремился стать его учеником, а приняв, смиренно сносил его властные эксцентричности; так, рассказывают, он пять лет держал Гаэтано Каффарелли за одной страницей упражнений, а затем уволил его с заверением, что теперь он величайший певец в Европе.117 Вторым после Порпоры учителем был Франческо Дуранте, который обучал Винчи, Джоммелли, Перголези, Паизиелло и Пиччини.

Леонардо Винчи, похоже, мешало его имя, но он рано завоевал признание своим переложением «Didone abbandonata» Метастазио; Альгаротти считает, что «сам Вергилий был бы доволен, услышав столь оживленную и столь томительную композицию, в которой сердце и душа одновременно подвергаются нападению всех сил музыки».118 Еще более знаменит Леонардо Лео в операх seria и buffa, ораториях, мессах и мотетах; Неаполь некоторое время колебался между смехом над его комической оперой La finta Fracastana и рыданиями над «Miserere», которую он сочинил для постных служб 1744 года.

Когда в 1735 году Лев услышал кантату Никколо Джоммелли, он воскликнул: «Пройдет немного времени, и этот молодой человек станет чудом и восхищением Европы».119 Джоммелли почти оправдал пророчество. В двадцать три года он завоевал признание Неаполя своей первой оперой; в двадцать шесть лет он добился такого же триумфа в Риме. Переехав в Болонью, он представился учеником падре Мартини; но когда преподобный учитель услышал, как он экстемпорирует фугу во всем ее классическом развитии, он воскликнул: «Кто вы такой? Вы смеетесь надо мной? Это я должен учиться у вас».120 В Венеции его оперы вызвали такой энтузиазм, что Совет Десяти назначил его музыкальным директором Скуолы дельи Инкурабили; там он написал одну из лучших религиозных музык того поколения. Переехав в Вену (1748), он сочинял в тесной дружбе с Метастазио. После новых побед в Венеции и Риме он поселился в Штутгарте и Людвигсбурге (1753–68) в качестве капельмейстера герцога Вюртембергского. Здесь он изменил свой оперный стиль в немецком направлении, усложнив гармонию, придав инструментальной музыке большую содержательность и вес; отказался от повторения арий da capo и обеспечил оркестровое сопровождение речитативов. Вероятно, под влиянием Жана-Жоржа Новерра, французского балетмейстера из Штутгарта, он отвел балету заметную роль в своих операх. В какой-то мере эти события в музыке Джоммелли подготовили почву для реформ Глюка.

Когда стареющий композитор вернулся в Неаполь (1768), публика возмутилась его тевтонскими тенденциями и решительно отвергла его оперы. Моцарт, услышав там одну из них в 1770 году, заметил: «Она прекрасна, но стиль слишком возвышен, как и слишком античен, для театра».121 С церковной музыкой дела у Джоммелли обстояли лучше: его «Miserere» и «Мессу за умерших» пели во всем католическом мире. Уильям Бекфорд, услышав мессу в Лиссабоне в 1787 году, написал: «Такой возвышенной, такой трогательной музыки я никогда не слышал и, возможно, никогда больше не услышу».122 С тевтонской аккуратностью скопив свои доходы, Джоммелли удалился в родную Аверсу и провел последние годы в роскоши. В 1774 году на его похоронах присутствовали все выдающиеся музыканты Неаполя.

Неаполь смеялся даже больше, чем пел. Именно комической оперой Перголези покорил Париж после того, как этот гордый город, единственный среди европейских столиц, отказался подчиниться итальянской опере seria. Джованни Баттиста Перголези не участвовал в этой битве лично, так как умер в 1736 году в возрасте двадцати шести лет. Он родился в окрестностях Анконы и приехал в Неаполь в шестнадцать лет. К двадцати двум годам он написал несколько опер, тридцать сонат и две мессы, которыми очень восхищался. В 1733 году он представил оперу «Приживальщик», а в качестве интермедии к ней — «Служанку», ставшую «хозяйкой» дома. Либретто — веселая история о том, как служанка Серпина уговаривает своего хозяина жениться на ней; музыка — час веселья и подвижных арий. Мы видели, как эта искусная забава захватила настроение и сердце Парижа во время Буффонной войны 1752 года, когда она шла в течение ста представлений в Опере, а затем, в 1753 году, еще девяносто шесть в Театре Франсе. Тем временем Перголези дирижировал своей оперой «Олимпиада» в Риме (1735). Ее приветствовали бурными криками и апельсином, точно направленным в голову композитора.123 Через год он отправился в Поццуоли, чтобы лечиться от туберкулеза, который усугубился из-за его распутной жизни. Ранняя смерть искупила его грехи, и он был похоронен в местном соборе монахами-капуцинами, среди которых он провел свои последние дни. Рим, раскаявшись, возродил L'Olimpiade и восторженно аплодировал ему. Италия чтит его не столько за радостные интермецци, сколько за нежные чувства его «Стабат матер», которую он не дожил до конца. Для самого Перголези были написаны две оперы.

Доменико Скарлатти, как и Перголези, был слегка раздут ветрами вкуса, но кто может устоять перед блеском его престидижитации? Родившийся в annus mirabilis Генделя и Баха (1685), он был шестым ребенком Алессандро Скарлатти, в то время Верди итальянской оперы. Он дышал музыкой с самого рождения. Его брат Пьетро, кузен Джузеппе, дяди Франческо и Томмазо были музыкантами; оперы Джузеппе ставились в Неаполе, Риме, Турине, Венеции, Вене. Опасаясь, как бы гений Доменико не был подавлен этим изобилием талантов, отец отправил его в возрасте двадцати лет в Венецию. «Этот мой сын, — сказал он, — орел, у которого выросли крылья. Он не должен оставаться в гнезде, а я не должен препятствовать его полету».124

В Венеции юноша продолжил обучение и познакомился с Генделем. Возможно, вместе они отправились в Рим, где, по настоянию кардинала Оттобони, вступили в дружеское состязание на клавесине, а затем и на органе. Доменико уже был лучшим клавесинистом Италии, но Гендель, как нам говорят, сравнялся с ним; в то время как на органе Скарлатти откровенно признавал превосходство il caro Sassone. Два человека быстро подружились; это чрезвычайно трудно для ведущих мастеров одного искусства, но, как говорит современник, «у Доменико был самый милый нрав и самое благородное поведение».125 а сердце Генделя было таким же большим, как и его рама. Застенчивая скромность итальянца не позволяла ему публично демонстрировать свое клавесинное мастерство; мы знаем об этом только из сообщений о частных музицированиях. Одному слушателю в Риме (1714) «показалось, что за инструментом сидели десять тысяч чертей»; никогда прежде он не слышал «таких пассажей по исполнению и эффекту».126 Скарлатти первым стал развивать клавирные возможности левой руки, включая ее перекрещивание с правой. «Природа, — говорил он, — дала мне десять пальцев, и поскольку на моем инструменте есть работа для всех, я не вижу причин, почему бы мне не использовать их».127

В 1709 году он принял назначение на должность маэстро ди капелла при бывшей королеве Польши Марии Казимире. После смерти мужа, Яна Со-беского, она была изгнана как неприятная интриганка; приехав в Рим в 1699 году, она решила создать салон, столь же блистательный по гениальности, как и салон шведской королевы Кристины, умершей десятью годами ранее. Во дворце на площади Тринита-деи-Монти она собрала многих из бывшего окружения Кристины, в том числе нескольких членов Аркадской академии. Там (1709–14) Скарлатти поставил несколько своих опер. Воодушевленный их успехом, он представил «Гамлета» (Amleto) в театре Капранико. Опера была принята плохо, и Доменико больше никогда не предлагал итальянской публике оперы. Его отец установил слишком высокие стандарты, которых он не мог достичь.

В течение четырех лет (1715–19) он руководил Капеллой Джулия в Ватикане и работал за органом в соборе Святого Петра; теперь он сочинил «Stabat Mater», которая была названа «подлинным шедевром».128 В 1719 году он дирижировал своей оперой «Нарциссо» в Лондоне. Через два года он приезжает в Лиссабон в качестве капельмейстера Иоанна V и учителя дочери короля Марии Барбары, которая под его руководством стала искусной клавесинисткой; большинство его сохранившихся сонат были написаны для нее. Вернувшись в Неаполь (1725), он женился в возрасте сорока двух лет на шестнадцатилетней Марии Джентиле, а в 1729 году увез ее в Мадрид. В том же году Мария Барбара вышла замуж за Фердинанда, наследного принца Испании. Когда она переехала с ним в Севилью, Скарлатти сопровождал ее и оставался на службе до самой ее смерти.

Жена Скарлатти умерла в 1739 году, оставив ему пятерых детей. Он женился снова, и вскоре их стало девять. Когда Мария Барбара стала королевой Испании (1746), она привезла семью Скарлатти с собой в Мадрид. Фаринелли был любимым музыкантом королевской четы, но певец и виртуоз стали хорошими друзьями. Скарлатти занимал положение привилегированного слуги, обеспечивая музыкой испанский двор. В 1740 году он получил разрешение на поездку в Дублин, а в 1741 году — в Лондон; но в основном он жил в тихом довольстве в Мадриде или его окрестностях, почти уединенно от мира, и, вероятно, не подозревал, что станет любимцем пианистов в XX веке.

Из 555 «сонат», которые сегодня шатко поддерживают его славу благодаря своей тональной филигранности, Скарлатти при жизни опубликовал только тридцать. Их скромное название «Упражнения для гравицембало» указывает на их ограниченную цель — исследовать возможности выражения с помощью техники клавесина. Это сонаты только в старом понимании этого термина, как инструментальные пьесы, которые нужно «озвучивать», а не петь. Некоторые из них имеют контрастные темы, некоторые — парные мажорные и минорные тона, но все они состоят из одной части, без попыток тематической разработки и рекапитуляции. Они представляют собой освобождение клавесинной музыки от влияния органа и восприятие клавирными сочинениями влияния оперы. Живость, деликатность, трели и трюки сопрано и кастратов здесь превзойдены проворными пальцами, повинующимися игривому и расточительному воображению. Скарлатти буквально «играл» на клавесине. «Не ждите, — говорил он, — глубокой образованности, а скорее изобретательного шутовства с искусством».129 В этих переливах и каскадах есть что-то от испанского танца — его размашистые шаги, вихревые юбки и звон кастаньет, — и повсюду в сонатах чувствуется отказ исполнителя от наслаждения мастерством владения своим инструментом.130

Эта радость от игры на инструменте, должно быть, была одним из источников утешения для Скарлатти в те годы службы в Испании. С ней соперничали его увлечения азартными играми, на которые уходила большая часть его пенсии; королеве не раз приходилось оплачивать его долги. После 1751 года его здоровье пошатнулось, а набожность возросла. В 1754 году он вернулся в Неаполь и там, три года спустя, умер. Добрый Фаринелли обеспечивал обедневшую семью своего друга.

Мы оставили для более поздней главы странную карьеру Фаринелли в Испании. Он, Доменико Скарлатти, Джамбаттиста и Доменико Тьеполо были одними из тех одаренных итальянцев, которые вместе с почти итальянским Менгсом принесли итальянскую музыку и искусство в Испанию. В 1759 году за ними последовал или опередил их король Неаполя. В том году Фердинанд VI умер, не оставив потомства, и его брат Карл IV Неаполитанский унаследовал испанский трон под именем Карла III. Неаполь с сожалением воспринял его уход. Его отплытие на шестнадцати кораблях стало печальным праздником для неаполитанцев; они собрались большой толпой на берегу, чтобы посмотреть на его отплытие, и многие, как нам говорят, плакали, прощаясь с «государем, который доказал, что он отец своего народа».131 Он должен был увенчать свою карьеру возрождением Испании.

ГЛАВА X. Португалия и Помбал 1706–82

I. ДЖОН V: 1706–50

Почему Португалия пришла в упадок со времен великих Магеллана, Васко да Гамы и Камоэнса? Когда-то ее плоти и духа хватило на то, чтобы исследовать половину земного шара, оставив смелые колонии на Мадейре, Азорских островах, в Южной Америке, Африке, Мадагаскаре, Индии, Малакке, Суматре; теперь, в XVIII веке, она была крошечным мысом Европы, связанным в торговле и войне с Англией и питавшимся бразильским золотом и бриллиантами, доставляемыми к ней по разрешению британского флота. Не истощились ли ее чресла, поставляя храбрецов для удержания стольких форпостов, шатко стоящих на краю света? Неужели этот приток золота вымыл железо из ее вен и расслабил правящие классы, избавив их от приключений?

Да, и португальская промышленность тоже была изнежена. Что толку пытаться конкурировать в ремесле или производстве с ремесленниками или предпринимателями Англии, Голландии или Франции, когда импортным золотом можно было расплачиваться за импортную одежду, еду и предметы роскоши? Богатые, имевшие дело с золотом, становились еще богаче, еще роскошнее одетыми и украшенными; бедные, находившиеся вдали от этого золота, оставались бедными, и только голод заставлял их трудиться. На многих фермах появился негритянский рабский труд, а нищие оглашали города своими криками. Уильям Бекфорд, услышав их в 1787 году, сообщил: «Никакие нищие не сравнятся с португальскими по силе легких, богатству язв, обилию паразитов, разнообразию и расположению лоскутков и неустрашимому упорству… Бесчисленное множество слепых, немых и чесоточных».1

Тогда Лиссабон не был тем прекрасным городом, каким он является сегодня. Церкви и монастыри были великолепны, дворцы знати — огромны, но десятая часть населения была бездомной, а извилистые улочки кишели мусором и грязью.2 И все же здесь, как и в других южных землях, бедняков утешали солнечные дни, звездные вечера, музыка, религия и набожные женщины с манящими глазами. Не обращая внимания на блох на своей плоти и комаров в воздухе, люди выходили на улицы, когда жара спадала, и там танцевали, пели, бренчали на гитарах и дрались из-за улыбки девицы.

Договоры (1654, 1661, 1703) связали Португалию с Англией в странный симбиоз, который объединил их в экономике и внешней политике, сохранив при этом разнообразие нравов и враждебность вероисповедания. Англия обещала защищать независимость Португалии и ввозить португальское вино (портвейн из Опорто) по значительно сниженным тарифам. Португалия обязалась беспошлинно ввозить английский текстиль и выступать на стороне Англии в любой войне. Португальцы считали англичан проклятыми еретиками с хорошим флотом; англичане смотрели на португальцев как на заблудших фанатиков со стратегическими портами. Британский капитал доминировал в португальской промышленности и торговле. Помбал жаловался, с некоторым преувеличением:

В 1754 году Португалия почти ничего не производила для собственного содержания. Две трети ее материальных потребностей обеспечивала Англия. Англия стала хозяйкой всей нашей торговли, и вся наша внешняя торговля управлялась английскими агентами…Весь груз судов, отправляемых из Лиссабона в Бразилию, а следовательно, и богатства, которые возвращались в обмен, принадлежали им. Ничто не было португальским, кроме названия».3

Тем не менее, португальское правительство получало достаточно колониального золота, серебра и драгоценных камней, чтобы финансировать свои расходы и сделать короля независимым от кортесов и их налоговой власти. Так что Иоанн V в свое сорокачетырехлетнее правление жил в султанской непринужденности, дополняя многоженство культурой и благочестием. Он давал или одалживал огромные суммы папству, получая взамен титул Его Вернейшего Величества и даже право совершать мессу — хотя и не превращая хлеб и вино в тело и кровь Христа. «Его удовольствия, — говорил Фридрих Великий, — заключались в священнических функциях; его здания были монастырями, его армии — монахами, его любовницы — монахинями».4

Церковь процветала при короле, который был обязан ей столькими отпущениями грехов. Она владела половиной земли,5 а ее приверженцы заполняли девятьсот религиозных домов. Из двухмиллионного населения страны около 200 000 были в той или иной степени воцерковлены или приписаны к какому-либо религиозному учреждению. Иезуиты были особенно заметны как дома, так и в колониях; они участвовали в завоевании Бразилии для Португалии и угодили даже Вольтеру своим управлением Парагваем; некоторые из них были приняты при дворе, а некоторые получили власть над королем. Во время великой процессии в честь Тела Христова король нес один из столбов балдахина, под которым патриарх Лиссабонский нес Святое Таинство. Когда англичане удивлялись, видя, как по маршруту процессии идут войска и богомольцы, все с обнаженными головами и на коленях, им объясняли, что такие церемонии, а также демонстрация драгоценных сосудов и чудотворных реликвий в церквях были главным фактором поддержания социального порядка среди бедняков.

Тем временем инквизиция следила за чистотой веры и крови нации. Иоанн V ограничил власть этого учреждения, добившись от папы Бенедикта XIII принятия буллы, разрешающей защищать заключенных адвокатом и требующей, чтобы все приговоры инквизиции подлежали пересмотру королем.6 Тем не менее авторитета трибунала хватило, чтобы за одиннадцать лет (1732–42) в Лиссабоне сожгли шестьдесят шесть человек. Среди них был ведущий португальский драматург эпохи Антонио Жозе да Силва, обвиненный в тайном иудаизме. В день его казни (19 октября 1739 года) одна из его пьес была представлена в одном из лиссабонских театров.7

Иоанн V любил музыку, литературу и искусство. Он привозил в свою столицу французских актеров и итальянских музыкантов. Он основал Королевскую историческую академию. Он финансировал большой акведук, снабжающий Лиссабон водой. Он построил () монастырь Мафра (1717–32) стоимостью пятьдесят миллионов франков, превосходящий по размерам Эскориал и до сих пор являющийся одним из самых грандиозных сооружений на Пиренейском полуострове. Чтобы украсить интерьер, он вызвал из Испании величайшего португальского художника столетия.

В восемьдесят четыре года Франсишку Виейра соединил любовь и искусство в роман, который взбудоражил всю Португалию. Он родился в Лиссабоне в 1699 году и влюбился в Игнес Елену де Лима, когда оба были еще детьми. Увлеченный живописью, он отправился в Рим в возрасте девяти лет, учился там семь лет и в возрасте пятнадцати лет получил первый приз на конкурсе, организованном Академией Святого Луки. Вернувшись в 1715 году, он был выбран Иоанном V для написания картины «Мистерия Евхаристии». Эту картину, как нам рассказывают, он закончил за шесть дней; затем он отправился на поиски Игнес. Ее титулованный отец отказал ему и заточил девушку в монастырь. Франциско обратился к королю, который отказался вмешиваться. Тогда он отправился в Рим и добился принятия буллы, аннулирующей монастырские обеты Игнес и разрешающей брак. Булла была проигнорирована португальскими властями. Франсишку, вернувшись в Лиссабон, переоделся каменщиком, вошел в монастырь, увел свою возлюбленную и женился на ней. Ее брат застрелил его; он выздоровел и простил своего обидчика. Иоанн V сделал его придворным художником и дал ему заказы на украшение не только монастыря Мафра, но и королевских дворцов. После смерти Игнеса (1775) Франсиско провел оставшиеся годы в религиозном затворничестве и делах милосердия. Сколько таких романов души и крови затерялось за фасадами истории!

II. ПОМБАЛ И ИЕЗУИТЫ

Иоанн V умер в 1750 году после восьми лет паралича и имбецильности, и его сын Жозеф I (Жозе Маноэль) начал богатое событиями правление. Он назначил в свой кабинет военным и иностранным министром Себастьяна Жозе де Карвалью и Мелло, которого история знает как маркиза де Помбала, величайшего и самого ужасного министра, когда-либо управлявшего Португалией.

Когда Жозеф взошел на трон, ему был уже пятьдесят один год. Получив образование у иезуитов в университете Коимбры, он завоевал свою первую славу как атлетичный и драчливый лидер банды «Мохоков», кишащей на улицах Лиссабона. В 1733 году он уговорил высокородную донью Терезу де Норонья сбежать с ним. Ее семья осудила его, но затем признала его талант и способствовала его политической карьере. Жена принесла ему небольшое состояние, еще одно он унаследовал от дяди. Он пробивался благодаря влиянию, настойчивости и очевидным способностям. В 1739 году он был назначен полномочным министром в Лондоне. Его жена удалилась в монастырь и умерла там в 1745 году. За шесть лет пребывания в Англии Помбал изучил английскую экономику и правительство, обратил внимание на подчинение англиканской церкви государству и, возможно, несколько утратил свою католическую веру. Он вернулся в Лиссабон (1744), был отправлен посланником в Вену (1745) и там женился на племяннице маршала Дауна, которому предстояло обрести бессмертие, победив однажды Фридриха. Новая невеста Помбала оставалась преданной ему на протяжении всех его триумфов и поражений.

Иоанн V не доверял ему, считая, что у него «волосатое сердце».8 как «выходцу из жестокой и мстительной семьи».9 и как способного бросить вызов королю. Тем не менее в 1749 году Помбала вызвали на родину и при поддержке иезуитов возвели в ранг министра. Жозеф I подтвердил это назначение. Интеллект в сочетании с проницательностью вскоре обеспечили Помбалу господствующее положение в новом кабинете. «Карвальо, — сообщал французский поверенный в делах, — можно считать главным министром. Он неутомим, активен и оперативен. Он завоевал доверие короля, своего господина, и во всех политических вопросах никто не обладает им в большей степени, чем он».10

Его превосходство стало очевидным во время сильного землетрясения 1 ноября 1755 года. В 9:40 утра в День всех святых, когда большинство населения совершало богослужения в церквях, четыре толчка земли превратили половину Лиссабона в руины, убив более пятнадцати тысяч человек, разрушив большинство церквей и пощадив большинство публичных домов,11 и дом Помбала. Многие жители в ужасе бежали к берегам Тежу, но приливная волна высотой в пятнадцать футов утопила еще тысячи людей и разбила суда, стоявшие в реке. Пожары, вспыхнувшие во всех кварталах города, унесли еще больше жизней. В образовавшемся хаосе отбросы населения стали безнаказанно грабить и убивать. Король, который сам едва избежал смерти, спросил своих министров, что делать. Помбал, как сообщается, ответил: «Хоронить мертвых и облегчать жизнь живым». Жозеф предоставил ему всю полноту власти, и Помбал воспользовался ею с характерной энергией и оперативностью. Он расставил войска для поддержания порядка, разбил палатки и лагеря для бездомных и постановил немедленно вешать всех, кто был уличен в ограблении мертвых. Он установил цены на провизию на уровне, существовавшем до землетрясения, и заставил все прибывающие корабли разгружать грузы с продовольствием и продавать их по этим ценам. Благодаря притоку бразильского золота он быстро отстроил Лиссабон с широкими бульварами, вымощенными и хорошо освещенными улицами. Центральная часть города в том виде, в каком она существует сегодня, — дело рук архитекторов и инженеров, работавших под началом Помбала.12

Успех в этой деморализующей катастрофе подтвердил его власть в министерстве. Теперь он взялся за решение двух масштабных задач: освободить правительство от господства церкви и освободить экономику от господства Британии. Эти задачи требовали стального человека, патриотизма, безжалостности и гордости.

Если его антиклерикализм особенно поражал иезуитов, то прежде всего потому, что он подозревал их в разжигании сопротивления португальскому захвату той парагвайской территории, где иезуиты с 1605 года организовали более 100 000 индейцев в тридцать один редукцион, или поселение, на полукоммунистической основе в формальном подчинении Испании.13 Испанские и португальские исследователи слышали о (вполне легендарном) золоте в парагвайских землях, а купцы жаловались, что отцы-иезуиты монополизируют экспортную торговлю Парагвая и пополняют фонды своего ордена. В 1750 году Помбал заключил договор, по которому Португалия передавала Испании богатую колонию Сан-Сакраменто (в устье Рио-де-ла-Платы) в обмен на семь иезуитских «редукций», прилегающих к бразильской границе. Договор предусматривал, что тридцать тысяч индейцев, населявших эти общины, должны эмигрировать в другие регионы, а земли отдать прибывшим португальцам. Фердинанд VI Испанский приказал парагвайским иезуитам покинуть поселения и проинструктировать своих подданных, чтобы они ушли с миром. Иезуиты утверждали, что повиновались этим приказам, но индейцы сопротивлялись со страстным и яростным упорством, на преодоление которого португальской армии потребовалось три года. Помбал обвинил Общество Иисуса в тайном поощрении этого сопротивления. Он решил положить конец участию иезуитов в португальской промышленности, торговле и управлении страной. Поняв его намерения, иезуиты Португалии объединили усилия, чтобы свергнуть его.

Их лидером в этом движении был Габриэль Малагрида. Он родился в Менаджио (на озере Комо) в 1689 году и отличился в школе тем, что кусал себе руки до крови; так, по его словам, он готовил себя к мукам мученичества. Он вступил в Общество Иисуса и отплыл в качестве миссионера в Бразилию. С 1724 по 1735 год он проповедовал Евангелие индейцам в джунглях. Несколько раз он избегал смерти — от каннибалов, крокодилов, кораблекрушения, болезней. В раннем среднем возрасте у него поседела борода. Ему приписывали чудодейственные способности, и толпы ожидающих следовали за ним, когда он появлялся в городах Бразилии. Он строил церкви и монастыри, основывал семинарии. В 1747 году он прибыл в Лиссабон, чтобы попросить средств у короля Иоанна. Он получил их, отплыл обратно в Бразилию и основал еще больше религиозных домов, часто участвуя в ручном труде на строительстве. В 1753 году он снова был в Лиссабоне, поскольку обещал подготовить королеву-мать к смерти. Землетрясение 1755 года он объяснил грехами народа, призвал к реформе нравов и, вместе с другими членами своего ордена, предсказал новые землетрясения, если нравы не улучшатся. Его дом религиозного уединения стал центром заговоров против Помбала.

В эти заговоры были вовлечены некоторые знатные семьи. Они протестовали против того, что сын ничтожного деревенского сквайра стал хозяином Португалии, держа в своих руках их жизни и состояния. Одну из этих аристократических группировок возглавлял Жозе де Маскаренхас, герцог Авейру; другую — шурин герцога, Франсишку де Ассиз, маркиз Тавора. Жена Таворы, маркиза донья Леонор, одна из ведущих представительниц португальского общества, была ревностной ученицей и частой гостьей отца Малагриды. Ее старший сын, дон Луис Бернардо, «младший маркиз» Таворы, был женат на своей родной тетке. Когда Луис отправился в Индию в качестве солдата, эта прекрасная и красивая «младшая маркиза» стала любовницей Иосифа I; этого Авейросы и Таворы тоже не простили. Они от души согласились с иезуитами, что если убрать Помбала, то ситуация облегчится.

Помбаль нанес ответный удар, убедив Жозефа в том, что Общество Иисуса тайно поощряет дальнейшее восстание в Парагвае и готовит заговор не только против министерства, но и против короля. 19 сентября 1757 года указом от двора были изгнаны иезуиты-исповедники королевской семьи. Помбал поручил своему двоюродному брату Франсишку де Алмада э Мендонса, португальскому посланнику в Ватикане, не оставлять ни одного дуката для продвижения и финансирования антииезуитской партии в Риме. В октябре Алмада представил Бенедикту XIV список обвинений против иезуитов: что они «пожертвовали всеми христианскими, религиозными, естественными и политическими обязательствами в слепом желании… сделать себя хозяевами правительства»; и что Обществом двигало «ненасытное желание приобретать и накапливать иностранные богатства, и даже узурпировать власть государей».14 1 апреля 1758 года Папа приказал кардиналу де Салданья, патриарху Лиссабона, расследовать эти обвинения. 15 мая Салданья опубликовал декрет, в котором объявил, что португальские иезуиты занимаются торговлей «вопреки всем законам божеским и человеческим», и приказал им прекратить это занятие. 7 июня, вероятно, по настоянию Помбала, он приказал им воздержаться от слушания исповедей и проповедей. В июле настоятель лиссабонских иезуитов был изгнан за шестьдесят лье от двора. Тем временем (3 мая 1758 года) умер Бенедикт XIV; его преемник, Климент XIII, назначил другую комиссию по расследованию, и эта комиссия сообщила, что иезуиты невиновны в обвинениях, выдвинутых против них Помбалом.15

Были сомнения, поддержит ли Иосиф I своего министра в нападении на иезуитов; но драматический поворот событий заставил короля полностью перейти на сторону Помбала. В ночь на 3 сентября 1758 года Жозеф возвращался в свой дворец под Беленом с тайного свидания, вероятно, с юной маркизонкой Таворой.16 Незадолго до полуночи из арки акведука вышли три человека в масках и открыли огонь по карете, но безрезультатно. Кучер пустил свою лошадь в галоп, но через мгновение из другой засады раздались два выстрела; один выстрел ранил кучера, другой — короля в правое плечо и руку. По данным более позднего следственного суда, третья засада, устроенная членами семьи Тавора, поджидала карету дальше по шоссе, ведущему в Белен. Но Жозеф приказал кучеру съехать с главной дороги и доехать до дома королевского хирурга, который перевязал раны. Дальнейшие события, наделавшие шума по всей Европе, могли бы быть совсем другими, если бы третья засада увенчалась успехом при покушении.

Помбал действовал с тонкой расчетливостью. Слухи о нападении были официально опровергнуты; временное заключение короля приписали падению. В течение трех месяцев тайные агенты министра собирали доказательства. Был найден человек, который показал, что Антониу Феррейра одолжил у него мушкет 3 августа и вернул его 8 сентября. Другой человек заявил, что Феррейра одолжил у него пистолет 3 сентября и вернул его через несколько дней. По словам обоих свидетелей, Феррейра состоял на службе у герцога Авейру. Сальвадор Дуран, слуга в Белене, дал показания, что в ночь нападения, когда он держал ассигнацию у дома Авейру, он услышал, как некоторые члены семьи Авейру возвращались с ночного предприятия.

Помбал подготовил свое дело с осторожностью и дерзостью. Он отменил предусмотренную законом процедуру, в соответствии с которой подозреваемых дворян должен был судить суд их сверстников; такой суд никогда бы их не осудил. Вместо этого, в качестве первого публичного разоблачения преступления, король издал 9 декабря два указа: один назначал доктора Педру Гонсалвиша Перейру судьей, председательствующим в Специальном трибунале по делам о государственной измене; другой приказывал ему обнаружить, арестовать и казнить виновных в покушении на убийство короля. Гонсалвеш Перейра был уполномочен игнорировать все обычные формы судопроизводства, а трибуналу было велено исполнить свои постановления в день их оглашения. К этим постановлениям Помбал добавил манифест, расклеенный по всему городу, в котором рассказывалось о событиях 3 сентября и предлагалось вознаграждение любому человеку, который даст показания, способные привести к аресту убийц.17

13 декабря правительственные чиновники арестовали герцога Авейру, его шестнадцатилетнего сына маркиза Гувейю, его слугу Антониу Феррейру, старого и младшего маркизов Таворы, старую маркизу Тавору, всех слуг этих двух семей и еще пятерых дворян. Все иезуитские коллегии в этот день были окружены солдатами; Малагрида и двенадцать других ведущих иезуитов были заключены в тюрьму. Чтобы ускорить дело, королевский указ от 20 декабря разрешил (вопреки португальскому обычаю) применять пытки для получения признаний. Под пытками или угрозой их применения были допрошены пятьдесят заключенных. В нескольких признаниях был замешан герцог Авейру; сам он под пытками признал свою вину; Антониу Феррейра признал, что стрелял в карету, но поклялся, что не знал, что предполагаемая жертва — король. Под пытками несколько слуг Таворов скомпрометировали всю семью; младший маркиз признался в соучастии; старший маркиз, замученный до смерти, отрицал свою вину. Помбал сам помогал в допросе свидетелей и заключенных. Он приказал изучить почту; он утверждал, что нашел в ней двадцать четыре письма герцога Авейру, нескольких Таворов, Малагрида и других иезуитов, в которых они уведомляли своих друзей или родственников в Бразилии о неудавшейся попытке и обещали возобновить усилия по свержению правительства. 4 января 1759 года король назначил доктора Эусебио Тавареса де Сикейру защитником обвиняемых. Секейра утверждал, что признания, полученные под пытками, ничего не стоят как улики, и что все обвиняемые дворяне могут подтвердить алиби на ночь преступления. Защита была признана неубедительной; перехваченные письма были признаны подлинными и подтверждающими признания, и 12 января суд объявил всех обвиняемых виновными.

Девять из них были казнены 13 января на общественной площади Белена. Первой умерла старая маркиза Тавора. На эшафоте палач наклонился, чтобы связать ей ноги; она оттолкнула его, сказав: «Не прикасайся ко мне иначе, как для того, чтобы убить меня!»18 После того как ее заставили увидеть орудия — колесо, молот и пищали, которыми должны были умертвить ее мужа и сыновей, ей отрубили голову. Два ее сына были разбиты о колесо и задушены; их трупы лежали на эшафоте, когда на него взошли герцог Авейру и старый маркиз Тавора. Им нанесли те же сокрушительные удары, а герцогу позволили продержаться в агонии, пока не завершилась последняя из казней — сожжение заживо Антонио Феррейры. Все трупы были сожжены, а пепел выброшен в Тежу. В Португалии до сих пор спорят о том, хотели ли дворяне, по общему признанию, враждебно относившиеся к Помбалу, убить короля.

Были ли иезуиты замешаны в этом покушении? Не было сомнений в том, что Малагрида в своих страстных высказываниях предсказал падение Помбала и скорую смерть короля;19 И несомненно, что он и другие иезуиты проводили конференции с титулованными врагами министра. Он намекнул на свою осведомленность о заговоре, написав одной из придворных дам письмо, в котором умолял ее усыпить бдительность Жозефа перед лицом надвигающейся опасности. На вопрос в тюрьме, откуда он узнал о такой опасности, он ответил: «На исповеди».20 Кроме этого (по мнению антииезуитского историка), «нет никаких позитивных доказательств, связывающих иезуитов с возмущением».21 Помбал обвинил их в том, что они своими проповедями и учением возбудили своих союзников до убийства. Он убеждал короля, что сложившаяся ситуация дает монархии возможность укрепиться в борьбе с Церковью. 19 января Жозеф издал эдикты об аресте всего имущества иезуитов в королевстве и о заключении всех иезуитов в их домах или колледжах в ожидании решения Папы по выдвинутым против них обвинениям. Тем временем Помбал использовал правительственную прессу для печати, а его агенты — для широкого распространения в стране и за рубежом брошюр с изложением дела против дворян и иезуитов; по-видимому, это был первый случай, когда правительство использовало печатный станок для объяснения своих действий другим странам. Возможно, эти публикации оказали определенное влияние на изгнание иезуитов из Франции и Испании.

Летом 1759 года Помбал добивался от Климента XIII разрешения предать арестованных иезуитов суду Трибунала государственной измены; кроме того, он предлагал, чтобы впредь все церковники, обвиняемые в преступлениях против государства, представали перед светскими, а не церковными судами. В личном письме Иосифа к Папе сообщалось о решении короля изгнать иезуитов из Португалии и выражалась надежда, что Папа одобрит эту меру как оправданную их действиями и необходимую для защиты монархии. Климент был потрясен этими посланиями, но опасался, что если он прямо выступит против них, Помбал побудит короля разорвать все отношения между португальской церковью и папством. Он помнил о действиях Генриха VIII в Англии и знал, что во Франции тоже развивается враждебность к Обществу Иисуса. 11 августа он послал свое разрешение на предание иезуитов светскому трибуналу, но четко ограничил свое согласие настоящим делом. К королю он обратился с личным призывом о милосердии к обвиняемым священникам; он напомнил Жозефу о прошлых достижениях ордена и выразил уверенность, что все португальские иезуиты не будут наказаны за ошибки немногих.

Папская апелляция провалилась. 3 сентября 1759 года — в годовщину покушения — король издал указ, в котором приводился длинный список предполагаемых преступлений иезуитов и предписывалось

Эти религиозные, развращенные и прискорбно отпавшие от своего святого института [правила], и явно неспособные, в силу столь отвратительных и закоренелых пороков, вернуться к его соблюдению, должны быть должным образом и эффективно изгнаны… проскрибированы и изгнаны из всех владений его величества, как отъявленные мятежники, предатели, противники и агрессоры его королевской персоны и королевства;…и приказано, под невосполнимой угрозой смерти, чтобы ни один человек, какого бы состояния или положения он ни был, не допускал их ни в одно из своих владений и не вступал с ними ни в какие словесные или письменные сношения.22

Те иезуиты, которые еще не совершили торжественного исповедания и должны были подать прошение об освобождении от предварительных обетов, были освобождены от действия декрета. Все имущество иезуитов было конфисковано государством; изгнанникам запрещалось брать с собой что-либо, кроме личной одежды.23 Из всех районов Португалии их везли в каретах или пешком на корабли, которые увозили их в Италию. Аналогичные депортации проводились из Бразилии и других португальских владений. Первый корабль с эмигрантами прибыл в Чивитавеккью 24 октября, и даже представитель Помбала был тронут жалостью к их состоянию. Кто-то был слаб от старости, кто-то был близок к голодной смерти, кто-то умер в пути. Лоренцо Риччи, генерал Общества, организовал прием выживших в домах иезуитов в Италии, а доминиканские монахи приняли участие в оказании гостеприимства. 17 июня 1760 года португальское правительство приостановило дипломатические отношения с Ватиканом.

Победа Помбала казалась полной, но он знал, что непопулярен в народе. Чувствуя себя неуверенно, он расширил свою власть до полной диктатуры и начал правление абсолютизма и террора, которое продолжалось до 1777 года. Его шпионы докладывали ему о каждом обнаруженном проявлении оппозиции его политике или его методам; вскоре тюрьмы Лиссабона были переполнены политическими заключенными. Многие дворяне и священники были арестованы по обвинению в новых заговорах против короля или в причастности к старому заговору. Форт Жункейра, расположенный на полпути между Лиссабоном и Беленом, стал специальной тюрьмой для аристократов, многие из которых содержались там до самой смерти. В других тюрьмах содержались — в некоторых по девятнадцать лет — иезуиты, привезенные из колоний и обвиненные в сопротивлении правительству.

Малагрида томился в тюрьме тридцать два месяца, прежде чем предстал перед судом. Старик утешил себя тем, что написал «Героическое житие святой Анны, матери Марии, продиктованное преподобному отцу Малагриду самой святой Анной». Помбал конфисковал рукопись и обнаружил в ней несколько нелепостей, которые можно было бы назвать ересью; святая Анна, утверждал Малагрида, была зачата, как и Мария, без пятна первородного греха, она говорила и плакала во чреве матери.24 Поставив своего брата, Паулу де Карвалью, главой инквизиции в Португалии, Помбал вызвал Малагриду в трибунал и собственноручно составил обвинительный акт, в котором иезуит обвинялся в скупости, лицемерии, самозванстве и святотатстве, а также в том, что угрожал королю неоднократными предсказаниями смерти. Полубезумный от своих страданий, Малагрида, которому сейчас семьдесят два года, рассказал инквизиторам, что беседовал со святым Игнатием Лойолой и святой Терезой.25 Один из судей, движимый жалостью, пожелал остановить процесс; Помбал заставил его удалить. 12 января 1761 года Святая канцелярия объявила Малагрида виновным в ереси, богохульстве и нечестии, а также в том, что он обманывал людей притворными божественными откровениями. Ему было позволено прожить еще восемь месяцев. 20 сентября его привели на эшафот на площади Россио, задушили и сожгли на костре. Людовик XV, узнав о казни, заметил: «Это как если бы я сжег старого сумасшедшего в приюте Petites [Maisons], который говорит, что он Бог-отец».26 Вольтер, записав это событие, назвал его «глупостью и нелепостью, соединенной с самым ужасным злодеянием».27

Французские философы, которые в 1758 году смотрели на Помбала как на «просвещенного деспота», были недовольны его развитием. Они приветствовали свержение иезуитов, но осуждали произвольные методы диктатора, жестокий тон его памфлетов и варварство его наказаний. Они были потрясены обращением с иезуитами во время их депортации, массовыми казнями древних семей и бесчеловечным обращением с Малагридой. Однако у нас нет сведений о том, что они протестовали против восьмилетнего заключения епископа Коимбры в тюрьму за осуждение цензурного совета Помбала, который разрешил распространение таких радикальных произведений, как «Философский словарь» Вольтера и «Общественный договор» Руссо.

Сам Помбал не проповедовал ересей и регулярно посещал мессу. Он стремился не к разрушению Церкви, а к ее подчинению королю; и когда в 1770 году Климент XIV согласился разрешить правительству назначать епископов, он заключил мир с Ватиканом. Иосиф I, приближаясь к смерти, радовался мысли о том, что, в конце концов, он может умереть в полном окружении духовенства. Папа послал брату Помбала Павлу кардинальскую шапку, а самому Помбалу — перстень с папским портретом, миниатюру, обрамленную бриллиантами, и целые трупы четырех святых.

III. ПОМБАЛ-РЕФОРМАТОР

Тем временем диктатор оставил свой след в экономике, управлении и культурной жизни Португалии. С помощью английских и немецких офицеров он реорганизовал армию, которая отразила испанское вторжение во время Семилетней войны. Подобно Ришелье во Франции XVII века, он уменьшил разрушительную силу аристократии и централизовал правительство в виде монархии, которая могла дать нации политическое единство, развитие образования и некоторую защиту от церковного господства. После казни Таворы дворяне перестали устраивать заговоры против короля, после изгнания иезуитов духовенство подчинилось государству. Во время отчуждения от Ватикана Помбал назначал епископов, а его епископы рукополагали священников без обращения к Риму. Королевский указ ограничил приобретение земель церковью и запретил португальским подданным обременять свои поместья завещаниями на проведение месс.28 Многие монастыри были закрыты, а остальным было запрещено принимать послушниц моложе двадцати пяти лет. Инквизиция была поставлена под контроль правительства: ее трибунал стал государственным судом, подчиняющимся тем же правилам, что и государственные суды; она была лишена цензурных полномочий; ее различие между старыми и новыми христианами (христианизированными евреями или маврами и их потомками) было упразднено, поскольку Помбал считал само собой разумеющимся, что большинство испанцев и португальцев теперь имеют в крови семитские корни.29 Указом от 25 мая 1773 года все португальские подданные получили право занимать гражданские, военные и церковные должности.30 Португальская инквизиция не сжигала людей после сожжения Малагриды в 1761 году.31

В том же году Помбал упразднил три четверти мелких канцелярий, препятствовавших отправлению правосудия; суды стали более доступными, судебные разбирательства — менее дорогостоящими. В 1761 году он реорганизовал Казначейство, обязал его еженедельно балансировать свои книги, приказал ежегодно проверять доходы и расходы муниципалитетов и добился определенного прогресса в самой сложной реформе — сокращении персонала и расточительности королевского двора. Восемьдесят поваров, кормивших Иоанна V и его свиту, были вычеркнуты; Иосифу I пришлось довольствоваться двадцатью. Эдикт от 25 мая 1773 года фактически отменил рабство в Португалии, но позволил ему сохраниться в колониях.

Рука реформатора двигалась повсюду. Он оказал государственную поддержку сельскому хозяйству и рыболовству, завел шелкопряда в северных провинциях. Он основал гончарные, стекольные, хлопчатобумажные, шерстяные и бумажные фабрики, чтобы покончить с зависимостью Португалии от ввоза таких товаров из-за границы. Он отменил внутренние пошлины на перемещение товаров и установил свободную торговлю между Португалией и ее американскими колониями. Он основал Торговый колледж, чтобы обучать людей управлению бизнесом. Он организовал и субсидировал компании, которые должны были перенять португальскую торговлю у иностранных купцов и перевозчиков; здесь он — или португальцы — потерпели неудачу, поскольку в 1780 году торговля Португалии по-прежнему находилась в основном в руках иностранцев, в основном британских.

Изгнание иезуитов потребовало коренной перестройки системы образования. По всей стране были разбросаны новые начальные и средние школы, которых насчитывалось 837. Иезуитский колледж в Лиссабоне был преобразован в колледж знати под светским управлением. Учебная программа в Коимбре была расширена за счет дополнительных курсов по естественным наукам. Помбал убедил короля построить оперный театр и пригласить итальянских певцов в качестве ведущих артистов. В 1757 году он основал Аркадию де Лисбоа для поощрения литературы.

В течение захватывающего полувека (1755–1805) португальская литература наслаждалась относительной свободой идей и форм. Освободившись от итальянских образцов, она признала чары Франции и почувствовала некоторые веяния Просвещения. Антониу Диниш да Круш э Силва завоевал национальную славу сатирой «О Хиссопе» (1772), описывающей в восьми кантах ссору епископа со своим деканом. Жуан Анастасио да Кунья переводил Папу и Вольтера, за что был осужден инквизицией (1778) вскоре после падения Помбала. Франсиско Маноэл ду Насименту, сын грузчика, страстно увлекался книгами и стал центром группы, восставшей против Аркадийской академии как препятствующей развитию национальной поэзии. В 1778 году (снова воспользовавшись падением Помбала) инквизиция приказала арестовать его как пристрастившегося «к современным философам, которые следуют естественному разуму». Он бежал во Францию, где провел почти все оставшиеся сорок один год; там он написал большинство своих стихотворений, пламенно выступая за свободу и демократию, в том числе оду «За свободу и независимость Соединенных Штатов». Его последователи считали его вторым после Камоэнса в португальской поэзии. Самые элегантные и мелодичные стихи эпохи содержатся в томе любовных стихов «Марилия», завещанном Томашем Антониу Гонзагой, который был заключен в тюрьму (1785–88) за политический заговор и умер в изгнании. — Жозе Агостиньо де Маседо, монах-августинец, лишенный сана из-за своей рассеянной жизни, смело взял за основу своей эпопеи «О Востоке» тот же сюжет, что и Камоэнс — путешествие Васко да Гамы в Индию; он оценил свою поэму выше «Лузиады» и «Илиады», но нас уверяют, что это унылое представление. Более интересной была сатира в шести кантах «Ос Буррос», в которой Маседу порицал по именам мужчин и женщин всех сословий, живых и мертвых. Его любимым врагом был Мануэль Мария Барбоза де Бокаж, которого инквизиция заключила в тюрьму (1797) по обвинению в распространении вольтеровских идей в своих стихах и пьесах. Казнь Марии-Антуанетты вернула его к консерватизму в религии и политике; он вернул себе юношескую набожность и увидел в комарах доказательство существования Бога.32

Большим событием в истории искусства времен правления Помбала стала статуя, воздвигнутая Жозефу I, которая до сих пор стоит на площади Черной лошади в Лиссабоне. Спроектированная Жоакимом Мачадо де Кастро и отлитая из бронзы Бартоломмео да Костой, она изображает короля, победоносно скачущего на коне над змеями, символизирующими злые силы, побежденные во время его правления. Помбал превратил открытие памятника (6 июня 1775 года) в праздник своего триумфального служения. На площади выстроились войска; дипломатический корпус, судебная власть, Сенат и другие высокопоставленные лица собрались в полном составе; затем появился двор, потом король и королева; наконец, Помбал вышел вперед и открыл фигуры и массивный постамент, на котором в медальоне был изображен министр с крестом Христа. Все, кроме короля, понимали, что истинным виновником торжества был Помбал.

Через несколько дней после открытия он отправил Иосифу I радужное описание прогресса, достигнутого Португалией с 1750 года: распространение образования и грамотности, рост мануфактур и торговли, развитие литературы и искусства, общее повышение уровня жизни. Правда, из его рассказа следует сделать множество выводов: промышленность и торговля развивались, но очень медленно, и испытывали финансовые трудности; искусства находились в застое, а половина Лиссабона все еще лежала (1774) в руинах, вызванных землетрясением 1755 года. Природная набожность народа восстанавливала церковную власть. Властные манеры и диктаторские методы Помбала с каждым днем наживали новых врагов. Он обогатил себя и своих родственников, построил для себя экстравагантно дорогой дворец. В королевстве не было ни одной знатной семьи, в которой бы не сидел в тюрьме любимый член. Повсюду в Португалии втайне надеялись и молились о падении Помбала.

IV. ТРИУМФ ПРОШЛОГО

В 1775 году королю было шестьдесят лет. Болезни и любовницы состарили его не по годам, и он проводил часы в размышлениях о грехе и смерти. Он размышлял о том, правильно ли он поступал, следуя политике своего министра. Был ли он справедлив к иезуитам? Эти дворяне и священники в тюрьме… Он с радостью помиловал бы их, раз уж сам добивался помилования, но как он мог высказать такую мысль неумолимому Помбалу, да и что он мог сделать без Помбала? 12 ноября 1776 года с ним случился апоплексический удар, и двор почти ликовал в ожидании нового царствования и нового министерства. Наследницей престола стала его дочь Мария Франсиска, которая вышла замуж за его брата Педро. Она была хорошей женщиной, хорошей женой и матерью, доброй и милосердной душой, но она также была ревностной католичкой, которая так возмущалась антиклерикализмом Помбала, что покинула двор и стала тихо жить с Педро в Келусе, в нескольких милях от столицы. Иностранные дипломаты уведомили свои правительства, чтобы те ожидали скорого разворота португальской политики.

18 ноября король принял таинства, а 29 ноября Мария стала регентом. Одним из первых ее действий стало прекращение долгого заточения епископа Коимбры; семидесятичетырехлетний прелат был восстановлен в своей должности почти под всеобщее ликование. Помбал видел, что его авторитет ослабевает, и с мрачными предчувствиями отмечал, что придворные, ранее подчинявшиеся ему, теперь смотрят на него как на политически неполноценного. В качестве последнего акта деспотизма он дико отомстил деревне Трефария, рыбаки которой воспротивились насильственному призыву их сыновей в армию; он приказал взводу солдат сжечь деревню; они сделали это, запустив зажженные факелы в окна деревянных домиков в темноте ночи (23 января 1777 года).

24 февраля умер Иосиф I; регентшей стала королева Мария I (р. 1777–1816), а ее мужем — король Педро III (р. 1777–86). Педру был человеком слабого ума, Мария же поглотила себя благочестием и благотворительностью. Религия, составлявшая половину жизни португальского народа, быстро восстановила свою силу. Инквизиция возобновила свою деятельность по цензуре и подавлению ереси. Королева Мария отправила папе сорок тысяч фунтов стерлингов, чтобы частично возместить ему расходы, понесенные на заботу об изгнанных иезуитах. На следующий день после погребения Жозефа королева Мария приказала освободить восемьсот заключенных, большинство из которых были заключены Помбалом за политическую оппозицию. Многие из них провели в темницах по двадцать лет; когда они вышли на свободу, их глаза не могли выдержать солнца; почти все они были в лохмотьях; многие выглядели вдвое старше своих лет. Сотни заключенных умерли в тюрьме. Из 124 иезуитов, заключенных восемнадцать лет назад, в живых осталось только сорок пять.33 Пятеро дворян, осужденных за предполагаемое соучастие в заговоре с целью убийства Иосифа, отказывались выходить из тюрьмы до тех пор, пока не будет официально объявлено об их невиновности.

Вид освобожденных жертв враждебности Помбала и известие о сожжении Трефарии довели его непопулярность до такой степени, что он больше не решался показываться на публике. 1 марта он отправил королеве Марии письмо, в котором отказывался от всех своих должностей и просил разрешения удалиться в свое поместье в городе Помбал. Дворяне, окружавшие королеву, требовали его заключения в тюрьму и наказания; но, узнав, что все меры, которыми они возмущались, были подписаны покойным королем, она решила, что не может наказать Помбала, не запятнав память своего отца. Она приняла отставку министра и позволила ему удалиться в Помбал, но приказала ему оставаться там. 5 марта он покинул Лиссабон в наемном фаэтоне, надеясь избежать внимания; некоторые люди узнали его и забросали карету камнями, но он скрылся. В городе Оэйрас к нему присоединилась жена. Ему было семьдесят семь лет.

Теперь, когда он был всего лишь частным лицом, его со всех сторон атаковали исками за долги, которые он не выплатил, за нанесенные им увечья, за имущество, которое он отнял без надлежащей компенсации. Судебные приставы осаждали его двери в Помбале целым рядом судебных приказов. «В Португалии нет ни одного шершня или мошки, — писал он, — которые не прилетали бы в это отдаленное место и не жужжали мне в уши».34 Королева помогла ему, предоставив пожизненное жалованье, которое он получал как министр, и добавив к нему скромную пенсию. Тем не менее бесчисленные враги призывали королеву вызвать его на суд по обвинению в злоупотреблении служебным положением и государственной измене. Она пошла на компромисс, разрешив судьям посетить его и подвергнуть допросу по этим обвинениям. Они допрашивали его по несколько часов подряд в течение трех с половиной месяцев, пока старый диктатор, обессилев, не взмолился о пощаде. Королева откладывала принятие решения по результатам экспертизы, надеясь, что смерть Помбала избавит ее от смущения; тем временем она пыталась успокоить его врагов, приказав провести повторный суд над теми, кто был осужден за соучастие в покушении на ее отца. Новый суд подтвердил вину герцога Авейру и трех его слуг, но оправдал всех остальных обвиняемых. Таворы были объявлены невиновными, а все их почести и имущество были возвращены оставшимся в живых (3 апреля 1781 года). 16 августа королева издала указ, осуждающий Помбала как «позорного преступника», но добавляющий, что, поскольку он просил о помиловании, его оставляют в покое в его изгнании и во владении его имуществом.

Помбал вступал в пору своей последней болезни. Его тело было почти покрыто сочащимися гноем язвами, очевидно, от проказы.35 Боли не давали ему спать более двух часов в сутки, дизентерия ослабила его, а врачи, словно в добавление к его мучениям, уговорили его выпить бульон из плоти змей. Он молился о смерти, принял таинства и закончил свои страдания 8 мая 1782 года. Сорок пять лет спустя партия иезуитов, проезжая через город, остановилась у его могилы и прочитала панихиду, с триумфом и жалостью, за упокой его души.

ГЛАВА XI. Испания и Просвещение 1700–88

I. MILIEU

После своей смерти в 1700 году Карл II, последний из испанских Габсбургов, завещал Испанию и всю ее мировую империю давнему врагу Габсбургов — Франции Бурбонов. Внук Людовика XIV, Филипп V Испанский, храбро сражался во время Войны за испанское наследство (1702–13), чтобы сохранить эту империю в неприкосновенности; почти вся Европа поднялась на борьбу, чтобы предотвратить столь опасное усиление власти Бурбонов; в конце концов Испании пришлось уступить Гибралтар и Минорку Англии, Сицилию — Савойе, а Неаполь, Сардинию и «Бельгию» — Австрии.

Более того, потеря морского могущества оставила Испании лишь шаткую власть над колониями, которые питали ее торговлю и богатство. Пшеница в Испанской Америке давала от пяти до двадцати раз больше урожая с одного акра, чем на испанской земле. С этих солнечных земель поставлялись ртуть, медь, цинк, мышьяк, красители, мясо, шкуры, каучук, кохинея, сахар, какао, кофе, табак, чай, хинин и десятки других лекарств. В 1788 году Испания экспортировала в свои американские колонии товары на сумму 158 000 000 реалов; она импортировала из них товары на сумму 804 000 000 реалов; этот «неблагоприятный торговый баланс» был сведен на нет потоком американского серебра и золота. Филиппины отправляли грузы перца, хлопка, индиго и сахарного тростника. В конце XVIII века Александр фон Гумбольдт оценивал население Филиппин в 1 900 000 человек, Испанской Америки — в 16 902 000 человек; в самой Испании в 1797 году насчитывалось 10 541 000 человек.1 Заслугой правления Бурбонов является то, что эта последняя цифра почти вдвое превысила численность населения, составлявшую 5 700 000 человек в 1700 году.

География благоприятствовала Испании только для морской торговли. На севере страны земля была плодородной, питаемой дождями и тающими снегами Пиренеев; оросительные каналы (в основном завещанные маврами своим завоевателям) избавили Валенсию, Мурсию и Андалусию от засухи; остальная часть Испании была обескураживающе гористой или сухой. Дары природы не были развиты экономической предприимчивостью; самые предприимчивые испанцы уезжали в колонии; Испания предпочитала покупать промышленные товары за границей на свое колониальное золото и доходы от собственных рудников серебра, меди, железа или свинца; ее промышленность, все еще находящаяся на стадии гильдий или домашнего хозяйства, значительно отставала от промышленности трудолюбивого Севера; многие из ее богатых рудников управлялись иностранцами для прибыли немецких или английских инвесторов. Производство шерсти было монополизировано Местой, ассоциацией владельцев стад, пользующейся привилегиями правительства, укоренившимися традициями и доминированием небольшого меньшинства дворян и монастырей. Конкуренция была подавлена, улучшения замедлены. Скудный пролетариат прозябал в городах, служа прислугой у знати или подмастерьями в гильдиях. Некоторые негры или мавританские рабы украшали богатые дома. Небольшой средний класс жил в зависимости от правительства, дворянства или церкви.

Из общего количества сельскохозяйственных земель 51,5 % принадлежали дворянским семьям, 16,5 % — церкви, 32 % — коммунам (городам) или крестьянам. Рост крестьянского землевладения сдерживался старым законом об энтитете, согласно которому поместье должно было быть завещано в целости и сохранности старшему сыну, и никакая его часть не должна была быть заложена или продана. На протяжении большей части века, за исключением баскских провинций, три четверти земли обрабатывали арендаторы, платившие дань в виде арендной платы, пошлин, услуг или натурального обложения аристократическим или церковным помещикам, которых они редко видели. Поскольку арендная плата повышалась в зависимости от производительности фермы, у арендаторов не было стимула к изобретательности или промышленности.2 Владельцы защищали эту практику, утверждая, что прогрессирующее обесценивание валюты вынуждает их повышать арендную плату, чтобы идти в ногу с ростом цен и издержек. Тем временем налог с продаж на такие предметы первой необходимости, как мясо, вино, оливковое масло, свечи и мыло, ложился тяжелым бременем на бедных (которые тратили большую часть своих доходов на предметы первой необходимости) и более легким — на богатых. Результатом этих процедур, наследственных привилегий и естественного неравенства человеческих способностей стала концентрация богатства наверху, а внизу — мрачная бедность, которая продолжалась из поколения в поколение, смягчаемая и поддерживаемая сверхъестественными утешениями.

Дворянство было ревностно разделено на степени достоинства. На вершине (в 1787 году) находились 119 грандов — грандов Испании. Об их богатстве можно судить по, вероятно, преувеличенному сообщению современного британского путешественника Джозефа Таунсенда о том, что «три великих лорда — герцоги Осуна, Альба и Мединасели — покрывают [владеют] почти всей провинцией Андалусия».3 Мединасели получал миллион реалов в год только от своих рыбных промыслов; у Осуны был годовой доход в 8 400 000 реалов; у графа Аранды — почти 1 600 000 реалов в год.4 Ниже грандов стояли 535 титулов — людей, получивших наследственные титулы от короля при условии отчисления половины своих доходов в пользу короны. Ниже стояли кабальеро — кавалеры или рыцари, назначенные королем для выгодного членства в одном из четырех военных орденов Испании: Сантьяго, Алькантара, Калатрава и Монтеса. Самыми низкими из дворян были 400 000 идальго, которые владели скромными участками земли, были освобождены от военной службы и тюремного заключения за долги, имели право носить герб и обращаться к ним как к донам. Некоторые из них были бедны, некоторые присоединились к нищим на улицах. Большинство дворян жили в городах и назначали муниципальных чиновников.

Как божественный хранитель статус-кво испанская церковь претендовала на солидную долю валового национального продукта. По подсчетам испанских властей, ее годовой доход после уплаты налогов составлял 1 101 753 000 реалов, а доход государства — 1 371 000 000 реалов.5 Треть его доходов поступала от земли; большие суммы — от десятины и первых плодов; мелкие деньги — от крестин, браков, похорон, месс за умерших и монашеских костюмов, продаваемых набожным людям, которые думали, что если они умрут в таких одеяниях, то смогут беспрепятственно попасть в рай. Монашество принесло еще 53 000 000 реалов. Средний священник, конечно, был беден, отчасти из-за своей многочисленности; в Испании насчитывалось 91 258 человек в орденах, из которых 16 481 были священниками, а 2943 — иезуитами.6В 1797 году шестьдесят тысяч монахов и тридцать тысяч монахинь жили в трех тысячах монастырей или обителей. Архиепископ Севильи и его штат из 235 помощников получали ежегодный доход в шесть миллионов реалов; архиепископ Толедо с шестьюстами помощниками — девять миллионов. Здесь, как в Италии и Австрии, церковное богатство не вызывало протеста у народа; собор был их творением, и они любили видеть его великолепно украшенным.

Их благочестие задало стандарт для христианства. Нигде в восемнадцатом веке католическое богословие не было столь глубоко верующим, а католический ритуал — столь ревностно соблюдаемым. Религиозные практики соперничали с поисками хлеба и, возможно, превосходили сексуальные, как часть содержания жизни. Люди, включая проституток, перекрещивались десятки раз в день. Поклонение Деве Марии намного превосходило поклонение Христу; ее изображения были повсюду; женщины с любовью шили одеяния для ее статуй и увенчивали ее голову живыми цветами; в Испании прежде всего поднялось народное требование, чтобы ее «непорочное зачатие» — ее свобода от пятна первородного греха — стало частью определенной и обязательной веры. Мужчины почти сравнялись с женщинами в набожности. Многие мужчины, как и женщины, ежедневно слушали мессу. Во время некоторых религиозных шествий (пока это не было запрещено в 1777 году) мужчины из низших классов пороли себя узловатыми шнурами, заканчивающимися шариками из воска с битым стеклом; они утверждали, что делают это, чтобы доказать свою преданность Богу, Марии или женщине; некоторые считали, что такое кровопускание полезно для здоровья.7 и сдерживает Эрос.

Религиозные процессии были частыми, драматичными и красочными; один юморист жаловался, что в Мадриде шагу нельзя было ступить, чтобы не наткнуться на такую торжественную процессию; и не преклонить колени, когда она проходила, означало рисковать арестом или увечьем. Когда в 1766 году жители Сарагосы подняли восстание, грабя и разграбляя город, и появилась религиозная процессия с епископом, держащим перед собой Таинство, бунтовщики обнажили головы и преклонили колени на улицах; когда свита прошла мимо, они возобновили разграбление города.8 В большом шествии на Корпус Кристи принимали участие все государственные ведомства, иногда во главе с королем. На протяжении всей Страстной недели города Испании были затянуты в черное, театры и кафе закрыты, церкви переполнены, а на площадях устанавливались дополнительные алтари, чтобы вместить переполненный народ. В Испании Христос был королем, Мария — королевой, а ощущение божественного присутствия в каждый час бодрствования было частью сути жизни.

Два религиозных ордена особенно процветали в Испании. Иезуиты, благодаря своей образованности и обращению, доминировали в сфере образования и стали исповедниками королевских особ. Доминиканцы контролировали инквизицию, и хотя этот институт уже давно пережил свой расцвет, он все еще был достаточно силен, чтобы наводить ужас на народ и бросать вызов государству. Когда при Бурбонах появились остатки иудаизма, инквизиция уничтожила их с помощью ауто-да-фе. За семь лет (1720–27) инквизиторы осудили 868 человек, из которых 820 были обвинены в тайном иудаизме; семьдесят пять человек были сожжены, другие отправлены на галеры или просто подвергнуты бичеванию.9 В 1722 году Филипп V засвидетельствовал свое принятие испанских традиций, возглавив пышное авто-да-фе, на котором были сожжены девять еретиков в честь приезда в Мадрид французской принцессы.10 Его преемник, Фердинанд VI, проявил более мягкий дух; за время его правления (1746–59) «всего» десять человек — все «рецидивисты» — были сожжены заживо.11

Инквизиция осуществляла удушающую цензуру над всеми публикациями. По подсчетам одного доминиканского монаха, в восемнадцатом веке в Испании печатали меньше, чем в шестнадцатом.12 Большинство книг были религиозными, и людям они нравились. Низшие классы были неграмотны и не испытывали потребности в чтении и письме. Школы находились в руках духовенства, но в тысячах приходов вообще не было школ. Некогда великие испанские университеты сильно отставали от университетов Италии, Франции, Англии и Германии во всем, кроме ортодоксальной теологии. Медицинские школы были бедны, плохо укомплектованы, плохо оснащены; лечение основывалось на кровопускании, чистке, мощах и молитвах; испанские врачи представляли опасность для жизни людей. Наука была средневековой, история — легендой, суеверия процветали, предзнаменования и чудеса изобиловали. Вера в колдовство сохранилась до конца века и появилась среди ужасов, которые рисовал Гойя.

Такой была Испания, в которую Бурбоны прибыли из Франции, чтобы править ею.

II. ФИЛИПП V: 1700–46

Фелипе Кинто был хорошим человеком в пределах своего кругозора, который был ограничен его воспитанием. Как младший сын дофина он был приучен к скромности, благочестию и послушанию, и он так и не смог преодолеть эти добродетели в достаточной мере, чтобы справиться с полувековыми испытаниями в управлении страной и на войне. Его благочестие заставило его принять в Испании религиозное мракобесие, которое умирало во Франции; его покорность сделала его податливым для своих министров и жен.

Марии Луизе Габриэле, дочери Виктора Амадея II Савойского, было всего тринадцать лет, когда она вышла замуж за Филиппа (1701), но она уже была искусна в женских хитростях; ее красота и живость, ее истерики и слезы довели короля до изнеможенного подчинения, в то время как она и ее главная фрейлина манипулировали политикой своей приемной страны. Мария Анна де Ла Тремуйль, принцесса де Урсен, французская вдова испанского гранда, помогла девушке-королеве добиться брака и власти. Амбициозная, но тактичная, она на десятилетие стала силой, стоящей за троном. Она не могла полагаться на красоту, ведь в 1701 году ей было уже пятьдесят девять, но она давала знания и тонкость, которых не хватало королеве, а после 1705 года она определяла политику. В 1714 году Мария Луиза в возрасте двадцати шести лет умерла, и Филипп, который научился преданно любить ее, погрузился в болезненную меланхолию. Мадам дез Урсен решила спасти свою власть, организовав его брак с Изабеллой (Елизаветой) Фарнезе, дочерью герцога Одоардо II Пармского и Пьяченцского. Она отправилась встречать новую королеву на испанскую границу, но Изабелла грубо приказала ей покинуть Испанию. Она удалилась в Рим и умерла восемь лет спустя в богатстве и забвении.

Изабелла не признавала, что Ренессанс закончился; она обладала всей силой воли, остротой ума, огнем темперамента и презрением к угрызениям совести, которыми отличались женщины, а также мужчины, доминировавшие в Италии XVI века. Она нашла в Филиппе человека, который не мог принять решение и который не мог спать в одиночестве; их постель стала ее троном, с которого она управляла нацией, руководила армиями и завоевывала итальянские княжества. Она почти ничего не знала об Испании и никогда не принимала испанский характер, но она изучала его, знакомилась с нуждами страны, и король был удивлен, обнаружив, что она так же информирована и находчива, как и его министры.

В первые годы своего правления Филипп с помощью Жана Орри и других французских помощников реорганизовал правительство по образцу Людовика XIV: централизованная и проверяемая администрация и финансы, с обученной бюрократией и провинциальными интендантами, все под законодательной, судебной и исполнительной властью королевского совета, который здесь назывался Консехо де Кастилья. Коррупция уменьшилась, расточительность была сдержана — за исключением строительных операций короля. К этим французским министрам в 1714 году присоединился способный и амбициозный итальянец, абате Джулио Альберони, чья энергия заставила испанцев содрогнуться. Сын садовника из Пьяченцы, он попал в Испанию в качестве секретаря герцога де Вандома. Он был первым, кто предложил Изабеллу Фарнезе в качестве второй жены Филиппа; благодарная, она облегчила ему путь к власти. Вместе они держали короля подальше от дел и от любых советов, кроме своих собственных. Вместе они планировали укрепить вооруженные силы Испании и с их помощью вытеснить австрийцев из Италии, восстановить испанское господство в Неаполе и Милане и возвести на герцогские троны сыновей дальновидной Изабеллы.

Альберони дал пять лет на подготовку. Он заменил на руководящих постах титулованных медлительных людей со способностями среднего класса, обложил духовенство налогами и посадил в тюрьму непокорных священников;13 Он списал на металлолом изношенные суда и построил более совершенные; создал крепости и арсеналы на побережье и границах; субсидировал промышленность, открыл дороги, ускорил коммуникации, отменил налоги с продаж и дорожные сборы. Британский посол в Мадриде предупреждал свое правительство, что еще несколько лет таких достижений — и Испания станет опасной для других европейских держав.14 Чтобы успокоить эти опасения, Альберони сделал вид, что собирает силы для помощи Венеции и папству против турок. Действительно, он отправил шесть галер Клименту XI, который наградил его красной шапкой (1717). «Испанская монархия, — писал Вольтер, — вновь ожила при кардинале Альберони».15

Ему было предоставлено все, кроме времени. Он надеялся добиться согласия Франции и Англии на испанские цели в Италии и предлагал взамен существенные уступки, но неосторожный король испортил эти маневры, заявив о своем желании сменить Филиппа д'Орлеана на посту правителя Франции. Филипп выступил против Фелипе и присоединился к Англии и Объединенным провинциям, заключив договор о сохранении территориальных договоренностей, закрепленных Утрехтским договором. Австрия нарушила этот договор, заставив Савойю отдать ей Сицилию в обмен на Сардинию. Альберони протестовал против того, что таким образом в Средиземноморье появляется держава, глава которой все еще претендует на корону Испании. Проклиная неоправданное ускорение событий, он смирился с преждевременной войной. Его новорожденный флот захватил Палермо (1718), а его войска вскоре поставили всю Сицилию под контроль Испании. После этого Австрия объединилась с Англией, Францией и Голландией в четверной союз против Испании. 11 августа 1718 года английская эскадра под командованием адмирала Бинга уничтожила испанский флот у берегов Сицилии; лучшие испанские войска были скованы на этом острове, в то время как французские армии вторглись в Испанию. Филипп и Изабелла потребовали мира; он был заключен при условии изгнания Альберони. Он бежал в Геную (1719), пробрался в замаскированном виде через удерживаемую австрийцами Ломбардию в Рим, принял участие в конклаве, избравшем Иннокентия XIII, и умер в 1752 году, в возрасте восьмидесяти восьми лет. 17 февраля 1720 года испанский посланник подписал в Лондоне договор, по которому Филипп отказывался от всех претензий на трон Франции, Испания передавала Сицилию Австрии, Англия обещала вернуть Испании Гибралтар, а союзники обязались передать потомству Изабеллы право наследования Пармы и Тосканы.

В калейдоскопе международной политики союзники вскоре становятся врагами, а враги могут формально стать друзьями. Чтобы закрепить мир с Францией, Филипп в 1721 году обручил свою двухлетнюю дочь, Марию-Ану-Викторию, с Людовиком XV и отправил ее во Францию (1722). Но в 1725 году Франция отправила ее обратно, чтобы Людовик мог жениться на женщине, которая сразу же возьмет на себя задачу родить ему наследника. Оскорбленная Испания заключила союз с Австрией; император Карл VI обещал помочь вернуть Гибралтар; когда испанская армия попыталась взять этот бастион, австрийская помощь не пришла; попытка провалилась, и Испания не только заключила мир с Англией, но и вернула ей монополию Asiento на продажу рабов в испанские колонии; взамен Британия обязалась посадить сына Изабеллы дона Карлоса на герцогский трон Пармы. В 1731 году Карлос и шесть тысяч испанских солдат были доставлены в Италию в сопровождении английского флота. Австрия, чтобы заручиться поддержкой Англии и Испании в вопросе восшествия Марии Терезии на императорский престол, уступила Карлосу Парму и Пьяченцу. В 1734 году Карлос выдвинулся в Неаполь. Триумф Изабеллы был завершен.

Однако Филипп погрузился в меланхоличное настроение, которое после 1736 года то и дело переходило в безумие. Он забился в угол своей комнаты, думая, что все, кто входит, хотят его убить. Он не хотел есть, боясь быть отравленным. Долгое время он отказывался вставать с постели и бриться. Изабелла испробовала сотню способов вылечить или успокоить его; все они оказались безуспешными, кроме одного. В 1737 году она уговорила Фаринелли приехать в Испанию. Однажды вечером в апартаментах, примыкающих к королевским, она устроила концерт, на котором великий кастрат исполнил две арии Хассе. Филипп поднялся с постели, чтобы заглянуть в дверной проем и посмотреть, какое учреждение может издавать столь пленительные звуки. Изабелла привела к нему Фаринелли; монарх похвалил и приласкал его, велел назвать свою награду; ему ни в чем не было отказано. Заранее проинструктированный королевой, певец попросил лишь, чтобы Филипп позволил себя побрить и одеть и явился на королевский совет. Король согласился, страхи его улеглись, казалось, он чудесным образом исцелился. Но когда наступил следующий вечер, он позвал Фаринелли и попросил его снова спеть те же две песни; только так его можно было успокоить, чтобы он уснул. Так продолжалось ночь за ночью в течение десяти лет. Фаринелли платили 200 000 реалов в год, но петь ему разрешалось только при дворе. Он принял это условие благосклонно, и хотя его власть над королем была больше, чем у любого министра, он никогда не злоупотреблял ею, всегда использовал ее во благо; он остался нетронутым продажностью и завоевал всеобщее восхищение.16

В 1746 году Филипп приказал отслужить 100 000 месс для его спасения; если столько не понадобится для его попадания на небеса, то излишки должны быть направлены на помощь бедным душам, для которых не были предусмотрены такие средства.17 В том же году он умер.

III. ФЕРДИНАНД VI: 1746–59

Его второй сын от первой жены стал его преемником и подарил Испании тринадцать лет целебного правления. Изабелла дожила до 1766 года; пасынок относился к ней с добротой и учтивостью, но она утратила способность влиять на события. За троном теперь стояла жена Фердинанда, Мария Барбара, ученица Скарлатти; хотя она до безумия любила еду и деньги, она была более мягкой душой, чем Изабелла, и отдавала большую часть своих сил поощрению музыки и искусства. Фаринелли продолжал петь для новых правителей, а клавесин Скарлатти не мог соперничать с ним. Король и королева работали над прекращением Войны за австрийское наследство; они приняли договор Экс-ла-Шапель (1748), хотя он и отдавал Тоскану Австрии; а годом позже они расторгли 136-летнюю Асьенто, выплатив 100 000 фунтов стерлингов Компании Южных морей за потерю ее привилегий в работорговле.

Фердинанд был человеком доброй воли, добродушным и честным, но унаследовал нежную конституцию и был подвержен приступам страсти, которых мучительно стыдился.18 Сознавая свою ограниченность, он оставил управление страной двум способным министрам — Хосе де Карвахалю и Зенону де Сомодевилье, маркизу де ла Энсенада. Энсенада усовершенствовал методы ведения сельского хозяйства, субсидировал горнодобывающую и промышленную отрасли, построил дороги и каналы, отменил внутренние пошлины, восстановил флот, заменил ненавистный налог с продаж налогом на доходы и имущество, реорганизовал финансы и преодолел интеллектуальную изоляцию Испании, отправив студентов за границу. Отчасти благодаря дипломатии Энсенады был подписан конкордат с папством (1753), оставлявший за королем право облагать налогом церковную собственность и назначать епископов в испанские церкви. Власть церкви была уменьшена, инквизиция усмирена, публичные ауто-да-фе отменены.

Оба министра расходились во внешней политике. Карвахаль чувствовал обаяние преданного британского посла, сэра Бенджамина Кина, и занимал мирную пробританскую линию; Энсенада отдавал предпочтение Франции и шел к войне с Англией. Фердинанд, оценив его энергию и способности, долго терпел его, но в конце концов отстранил от должности. В то время как почти вся Европа погрузилась в семилетнюю войну, Фердинанд подарил своему народу более длительный период спокойствия и процветания, чем Испания наслаждалась со времен Филиппа II.

В 1758 году Мария Барбара умерла. Король, который любил ее так, словно политика не имела никакого отношения к их браку, впал в состояние меланхолии и небритости, странно напоминающее состояние его отца; в последний год жизни он тоже был невменяем. Под конец он отказывался ложиться спать, боясь, что больше никогда не встанет. Он умер в своем кресле 10 августа 1759 года. Все оплакивали королевских любовников, ведь их правление было редким благословением для Испании.

IV. ПРОСВЕЩЕНИЕ В ИСПАНИИ

История Просвещения в Испании — это случай столкновения непреодолимой силы с неподвижным телом. Испанский характер и написанный кровью залог средневековой веры рано или поздно повернули вспять все ветры ереси или сомнений, все чуждые формы одежды, манеры или экономики. Только одна экономическая сила благоприятствовала иностранной мысли — испанские купцы, которые ежедневно имели дело с чужеземцами и знали, к какой власти и богатству пришли их единомышленники в Англии и Франции. Они были готовы импортировать идеи, если те могли ослабить власть, которую дворяне и духовенство унаследовали над землей, жизнью и умами Испании. Они знали, что религия потеряла свою силу в Англии; некоторые слышали о Ньютоне и Локке; даже Гиббон должен был найти в Испании немного читателей.19

Конечно, самые сильные дуновения Просвещения доносились из Франции. Французские аристократы, последовавшие за Филиппом V в Мадрид, уже были затронуты иррелигией, которая скрывалась при Людовике XIV, но разбушевалась во времена Регентства. В 1714 году некоторые ученые основали Реальную испанскую академию в подражание Французской академии; вскоре она начала работу над словарем; в 1737 году «Diario de los literatos de España» взялся соперничать с «Journal des savants». Герцог Альба, руководивший Реальной академией в течение двадцати лет (1756–76), был горячим поклонником Жан-Жака Руссо.20 В 1773 году он пожертвовал восемь луидоров на статую Вольтера, установленную на Пигале. «Обреченный на тайное развитие своего разума, — писал он д'Алемберу, — я пользуюсь этой возможностью, чтобы публично засвидетельствовать свою благодарность и восхищение великим человеком, который первым указал мне путь».21

Неблагодарной рекламой для «Эмиля» Руссо стало его торжественное сожжение в мадридской церкви (1765).22 Молодые испанцы, познакомившиеся с Парижем, как, например, маркиз де Мора, полюбивший Жюли де Леспинасс, возвращались в Испанию с некоторой долей скептицизма, с которым они сталкивались в салонах. Копии работ Вольтера, Дидро или Рейналя были тайно ввезены в Испанию и пробудили некоторые новаторские умы. Испанский журналист писал в 1763 году: «Под влиянием многих пагубных книг, вошедших в моду, таких как Вольтер, Руссо и Гельвеций, в этой стране произошло значительное охлаждение веры».23 Пабло Олавиде открыто выражал вольтеровские идеи в своем мадридском салоне (ок. 1766 г.).24 На полках мадридского «Экономического общества друзей страны» стояли работы Вольтера, Руссо, Бейля, д'Алембера, Монтескье, Гоббса, Локка и Юма.25 Аббат Клеман, путешествуя по Испании в 1768 году, сообщил о широком распространении религиозного безразличия, даже неверия, прикрытого внешним соблюдением католического ритуала.26 В 1778 году инквизиции сообщили, что высшие сановники двора читают французских философов.27

Большое значение для испанской истории имело то, что Педро Абарка, Конде де Аранда, путешествуя по Франции, стал другом Вольтера. О его связях можно судить по его последующей деятельности в качестве испанского посла в Версале; он свободно общался с энциклопедистами в Париже, установил восхитительную близость с д'Алембером и пересек Францию, чтобы навестить Вольтера в Фернее. В Испании он исповедовал верность церкви, но именно он убедил Карла III изгнать иезуитов. Под его руководством Карл вступил в ряды тех «просвещенных деспотов», на которых философы смотрели как на самых надежных помощников в распространении образования, свободы и разума.

V. ШАРЛЬ III: 1759–88

1. Новое правительство

Когда он прибыл из Неаполя, ему было сорок три года. Его приветствовали все, кроме иезуитов,28 которые возмущались продажей Испанией своих парагвайских поселений Португалии (1750). В остальном он завоевал все сердца, погасив задолженность по налогам и восстановив некоторые привилегии, которых провинции лишились в результате централизаторской политики Филиппа V. Первый год его пребывания на посту короля Испании был опечален смертью его жены Марии Амалии. Больше он никогда не женился. Заслуга испанских Бурбонов XVIII века в том, что они подали монархам Европы пример супружеской преданности и стабильности.

Британский дипломат нарисовал портрет Карла, который имел несколько столкновений с англичанами в Неаполе:

Король имеет весьма странную внешность как в лице, так и в одежде. Он маленького роста, с цветом лица цвета красного дерева. Пальто на него не снимали уже тридцать лет, так что оно сидит на нем как мешок. Его жилет и бриджи, как правило, кожаные, а на ногах — пара суконных брызг… Он занимается спортом каждый день в году, в дождь или в дождь».29

Но граф Бристоль добавил в 1761 году:

Католический король обладает хорошими талантами, прекрасной памятью и великолепно владеет собой во всех случаях. То, что его часто обманывали, делает его подозрительным. Он всегда предпочитает добиваться своего мягкими средствами и имеет терпение повторять увещевания, а не пользоваться своим авторитетом. При этом он с величайшей мягкостью держит своих министров и слуг в глубочайшем трепете.30

Его личное благочестие не предвещало, что он будет нападать на иезуитов или проводить религиозные реформы. Он ежедневно слушал мессу. Его «честное и упорное следование всем своим договорам, принципам и обязательствам» поразило английского врага.31 Значительную часть каждого буднего дня он посвящал государственным делам. Он вставал в шесть, навещал детей, завтракал, работал с восьми до одиннадцати, заседал в совете, принимал высокопоставленных лиц, обедал в обществе, несколько часов посвящал охоте, ужинал в девять тридцать, кормил собак, читал молитвы и ложился спать. Охота, вероятно, была оздоровительной мерой, призванной развеять меланхолию, царившую в семье.

Он начал с серьезных ошибок. Незнакомый с Испанией, которую он не видел с шестнадцати лет, он взял себе в первые помощники двух» итальянцев, которые хорошо послужили ему в Неаполе: маркеса де Гримальди — во внешней политике, маркеса де Сквиллачи — во внутренних делах.

Граф Бристоль охарактеризовал Сквилласи как «не очень умного». Он любит бизнес и никогда не жалуется на то, что у него его слишком много, несмотря на разнообразие департаментов, которые сосредоточены в нем….. Я верю, что он не способен брать взятки, но я не стал бы в равной степени отвечать за его жену».32 Сквильяси не нравились преступность, запах и мрак Мадрида; он организовал ревностную полицию и отряд по очистке улиц, а также осветил столицу пятью тысячами ламп. Он узаконил монополии на снабжение города нефтью, хлебом и другими товарами первой необходимости; засуха подняла цены, и народ потребовал головы Сквильяси. Он оскорбил духовенство, приняв постановления, ограничивающие его привилегии и власть. Он потерял тысячи сторонников, запретив скрытое ношение оружия. Наконец, он поднял революцию, попытавшись изменить одежду народа. Он убедил короля, что длинный плащ, скрывающий фигуру, и широкополая шляпа с откинутым верхом, скрывающая большую часть лица, облегчают сокрытие оружия и затрудняют распознавание преступников полицией. Королевский указ запретил плащ и шляпу, а полицейские были снабжены ножницами, чтобы обрезать одежду до разрешенного размера.33 Это было большее правительство, чем могли вынести гордые мадрильцы. В Вербное воскресенье, 23 марта 1766 года, они подняли восстание, захватили склады с боеприпасами, опустошили тюрьмы, перебили солдат и полицию, напали на дом Сквилласи, забили камнями Гримальди, убили валлонских стражников королевского дворца и прошли с головами этих ненавистных иностранцев, насаженными на пики и увенчанными широкополыми шляпами. В течение двух дней толпа резала и грабила. Карл уступил, отменил декреты и отправил Сквиллачи в безопасном сопровождении обратно в Италию. Тем временем он открыл таланты конде де Аранды и назначил его президентом Совета Кастилии. Аранда сделал длинный плащ и широкое сомбреро официальным костюмом палача; новый подтекст сделал старое одеяние немодным, и большинство мадрильцев перешли на французский манер.

Аранда происходил из старинной и богатой семьи в Арагоне. Мы видели, как он впитывал Просвещение во Франции; он также побывал в Пруссии, где изучал военную организацию. Вернувшись в Испанию, он стремился привести свою страну в соответствие с северными государствами. Его друзья-энциклопедисты слишком бурно радовались его приходу к власти; он скорбел о том, что они тем самым усложнили его путь,34 И он жалел, что они не изучали дипломатию. Он определял политическую дипломатию как искусство

признавая силу, ресурсы, интересы, права, страхи и надежды различных держав, чтобы, в зависимости от обстоятельств, мы могли умиротворить эти державы, разделить их, победить их или вступить с ними в союз, в зависимости от того, как это послужит нашей выгоде и повысит нашу безопасность.35

Король был настроен на церковные реформы, поскольку подозревал духовенство в тайном поощрении восстания против Сквилласи.36 Он разрешил правительственной прессе напечатать в 1765 году анонимный документ Tratado de la regalia de l'amortización, в котором ставилось под сомнение право Церкви накапливать недвижимое имущество, и утверждалось, что во всех мирских делах Церковь должна подчиняться государству. Ее автором был конде Педро Родригес де Кампоманес, член Консехо де Кастилья. В 1761 году Карл издал указ, требующий королевского согласия на публикацию папских булл или кратких сообщений в Испании; позже он отменил этот указ, а в 1768 году возобновил его. Теперь он поддержал Аранду и Кампоманеса в череде религиозных реформ, которые на одно захватывающее поколение изменили интеллектуальное лицо Испании.

2. Испанская Реформация

Испанские реформаторы — возможно, за исключением Аранды — не собирались уничтожать католицизм в Испании. Долгие войны за изгнание мавров (как и долгая борьба за освобождение Ирландии) сделали католицизм частью патриотизма и укрепили его в вере, слишком освященной жертвами нации, чтобы допустить успешный вызов или коренное изменение. Реформаторы надеялись поставить церковь под контроль государства и избавить умы испанцев от ужаса инквизиции. Они начали с нападок на иезуитов.

Общество Иисуса зародилось в Испании благодаря уму и опыту Игнатия Лойолы, и некоторые из его величайших лидеров были выходцами из Испании. Здесь, как и в Португалии, Франции, Италии и Австрии, оно контролировало среднее образование, давало исповедников королям и королевам и участвовало в формировании королевской политики. Ее растущая власть вызывала ревность, а иногда и вражду светского католического духовенства. Некоторые из них верили в верховную власть экуменических соборов над папами; иезуиты отстаивали верховную власть пап над соборами и королями. Испанские предприниматели жаловались, что иезуиты, занимающиеся колониальной торговлей, уступают в цене обычным купцам из-за церковного освобождения от налогов, а это, как указывалось, уменьшает королевские доходы. Карл считал, что иезуиты все еще поощряют сопротивление парагвайских индейцев приказам испанского правительства.37 Он был встревожен, когда Аранда, Кампоманес и другие показали ему письма, которые, как они утверждали, были найдены в переписке иезуитов; в одном из этих писем, якобы от генерала ордена отца Риччи, говорилось, что Карл — бастард и должен быть заменен своим братом Луисом.38 Подлинность этих писем была отвергнута как католиками, так и неверующими;39 Но Карл считал их подлинными и пришел к выводу, что иезуиты замышляют свергнуть его с престола, а возможно, и убить.40 Он отметил, что в 1758 году была предпринята попытка убийства Иосифа I Португальского, предположительно при соучастии иезуитов. Он решил последовать примеру Иосифа и изгнать орден из своего королевства.

Кампоманес предупредил его, что подобный шаг может увенчаться успехом только в результате тайных приготовлений, за которыми последует внезапный и согласованный удар; в противном случае иезуиты, почитаемые народом, могут вызвать беспокойную ярость во всей стране и ее владениях. По предложению Аранды запечатанные послания, подписанные королем, были разосланы в начале 1767 года чиновникам по всей империи с приказом под страхом смерти вскрыть их только 31 марта в Испании и 2 апреля в колониях. Проснувшись 31 марта, испанские иезуиты обнаружили, что их дома и коллегии окружены войсками, а сами они арестованы. Им было приказано мирно уехать, взяв с собой только то имущество, которое они могли унести; вся остальная собственность иезуитов была конфискована государством. Каждому изгнаннику была назначена небольшая пенсия, которая должна была быть прекращена, если кто-либо из иезуитов будет протестовать против изгнания. Их отвезли в каретах под военным конвоем в ближайший порт и отправили в Италию. Карл отправил Клименту XIII сообщение, что перевозит их «на церковные территории, чтобы они могли оставаться под мудрым и непосредственным руководством его святейшества….. Прошу Ваше Святейшество не рассматривать это решение иначе, как необходимую гражданскую меру предосторожности, которую я принял только после зрелого изучения и глубокого размышления».41

Когда первое судно с шестьюстами иезуитами попыталось разместить их в Чивитавеккье, кардинал Торриджани, папский секретарь, отказал им в высадке, мотивируя это тем, что Италия не может так внезапно взять на себя заботу о таком количестве беженцев.42 Несколько недель корабль скитался по Средиземному морю в поисках какого-нибудь гостеприимного порта, а его отчаявшиеся пассажиры страдали от непогоды, голода и болезней. В конце концов им разрешили высадиться на Корсике, а затем, разбившись на управляемые группы, они были приняты в папские государства. Тем временем иезуиты подверглись аналогичному изгнанию из Неаполя, Пармы, Испанской Америки и Филиппин. Климент XIII обратился к Карлу III с просьбой отменить эдикты, внезапность и жестокость которых должна была шокировать все христианство. Карл ответил: «Чтобы избавить мир от большого скандала, я навсегда сохраню, как тайну в своем сердце, отвратительный заговор, который послужил причиной этой строгости. Ваше Святейшество должно поверить моему слову: безопасность моей жизни требует от меня глубокого молчания».43

Король так и не раскрыл полностью доказательства, на которых он основывал свои указы. Детали настолько противоречивы и неясны, что не позволяют судить о них. Д'Алембер, отнюдь не друг иезуитов, подверг сомнению метод их изгнания. 4 мая 1767 года он написал Вольтеру:

Что вы думаете об эдикте Карла III, так внезапно изгнавшем иезуитов? Как бы я ни был убежден, что у него были веские и достаточные причины, не считаете ли вы, что он должен был их озвучить, а не затаивать в своем «королевском сердце»? Не думаете ли вы, что он должен был позволить иезуитам оправдаться, тем более что все уверены, что они не смогут этого сделать? Не думаете ли вы также, что было бы очень несправедливо заставить их всех умереть с голоду, если бы один брат-мирянин, который, возможно, рубит капусту на кухне, сказал хоть слово, так или иначе, в их пользу?…Не кажется ли вам, что он мог бы действовать с большим здравым смыслом, осуществляя то, что, в конце концов, является разумным делом?44

Было ли изгнание популярным? Через год после его завершения, в праздник святого Карла, король явился народу с балкона своего дворца. Когда, следуя обычаю, он спросил, какой подарок они желают получить от него, они «в один голос» закричали, что иезуитам должно быть позволено вернуться и носить обычай светского духовенства. Карл отказался и изгнал архиепископа Толедского, обвинив его в подстрекательстве к подозрительно согласной петиции.45 Когда в 1769 году Папа обратился к епископам Испании с просьбой высказать свое мнение по поводу изгнания иезуитов, сорок два епископа одобрили решение, шесть выступили против, восемь не высказали своего мнения.46 Вероятно, светское духовенство было удовлетворено избавлением от конкуренции со стороны иезуитов. Испанские монахи-августинцы одобрили изгнание, а позже поддержали требование Карла III о полном роспуске Общества Иисуса.47

Инквизиция не могла принять таких суммарных мер. Гораздо глубже, чем Общество Иисуса, она была укоренена в благоговении и традициях народа, который приписывал ей сохранение нравственности и чистоты веры — даже своей крови. Когда на престол взошел Карл III, инквизиция держала умы Испании в узде с помощью суровой и бдительной цензуры. Любая книга, подозреваемая в религиозной ереси или моральном отклонении, представлялась на рассмотрение калифадорес — квалификаторов, или экзаменаторов; если они считали ее опасной, то направляли свои рекомендации в Консехо де ла Инквизисьон; тот мог вынести решение о запрете книги и наказании автора. Периодически инквизиция публиковала Индекс запрещенных книг; владение или чтение одной из них без церковного разрешения считалось преступлением, которое могла простить только инквизиция, и за него преступник мог быть отлучен от церкви. Священники должны были, особенно в Великий пост, спрашивать всех кающихся, нет ли у них или у их знакомых запрещенных книг. Любой человек, не сообщивший о нарушении Индекса, считался таким же виновным, как и сам нарушитель, и никакие родственные или дружеские узы не могли его оправдать.48

Министры Карла провели здесь лишь незначительные реформы. В 1768 году инквизиторская цензура была ограничена требованием, чтобы все эдикты, запрещающие книги, получали королевское одобрение до введения в действие. В 1770 году король приказал инквизиционному трибуналу заниматься только ересью и вероотступничеством и не заключать в тюрьму тех, чья вина не была окончательно установлена. В 1784 году он постановил, что дела инквизиции, касающиеся вельмож, министров кабинета и королевских слуг, должны представляться ему на рассмотрение. Он назначал генеральных инквизиторов, которые демонстрировали более либеральное отношение к разномыслию.49

Эти скромные меры имели определенный эффект, так как в 1782 году генеральный инквизитор с грустью сообщал, что страх перед церковным порицанием за чтение запрещенных книг «почти исчез».50 В целом агенты инквизиции после 1770 года стали более мягкими, а ее наказания — более гуманными, чем раньше. При Карле III веротерпимость была предоставлена протестантам, а в 1779 году — мусульманам, но не евреям.51 Во время правления Карла III было проведено четыре ауто-да-фе, последнее — в 1780 году в Севилье, над старой женщиной, обвиненной в колдовстве; эта казнь вызвала такую критику во всей Европе52 что подготовила почву для подавления испанской инквизиции в 1813 году.

Тем не менее даже при Карле III свобода мысли, если она выражалась, все еще каралась смертью. В 1768 году на Пабло Олавиде поступил донос в инквизицию, что в его мадридском доме хранятся порнографические картины — возможно, копии обнаженных натур Буше, ведь Олавиде путешествовал по Франции, даже в Ферней. В 1774 году против него было выдвинуто более серьезное обвинение: в образцовых деревнях, основанных им в Сьерра-Морене, он не разрешал строить монастыри и запрещал священнослужителям читать мессу по будням и просить милостыню. Инквизиция уведомила короля, что эти и другие преступления были доказаны показаниями восьмидесяти свидетелей. В 1778 году Олавиде был вызван на суд; его обвинили в поддержке астрономии Коперника, а также в переписке с Вольтером и Руссо. Он отрекся от своих заблуждений, был «примирен» с церковью, подвергся конфискации всего своего имущества и был приговорен к заключению в монастыре на восемь лет. В 1780 году его здоровье подорвалось, и ему разрешили принимать воды на курорте в Каталонии. Он бежал во Францию и получил героический прием от своих друзей-философов в Париже. Но после нескольких лет изгнания ему стало невыносимо тоскливо по испанским местам. Он написал благочестивую работу «Триумфальное Евангелие, или Обращенный философ», и инквизиция разрешила ему вернуться.53

Отметим, что суд над Олавиде состоялся после падения Аранды с поста главы Консехо де Кастилья. В последние годы своего правления Аранда основал новые школы, в которых преподавали светские священники, чтобы заполнить пустоту, оставленную иезуитами; он также провел реформу валюты, заменив обесцененные монеты деньгами хорошего качества и превосходного дизайна (1770). Однако чувство собственной просвещенности со временем сделало его раздражительным, властным и самонадеянным. Сделав власть короля абсолютной, он попытался ограничить ее, увеличив полномочия министров. Он потерял перспективу и меру и мечтал за одно поколение вывести Испанию из состояния удовлетворенного католицизма в поток французской философии. Он слишком смело высказывал свои еретические идеи даже своему духовнику. Хотя многие представители светского духовенства поддерживали некоторые из его церковных реформ как полезные для Церкви,54 он напугал еще большее число людей, раскрыв свою надежду на полный роспуск инквизиции.55 Он стал настолько непопулярен, что не осмеливался выходить из своего дворца без телохранителя. Он так часто жаловался на тяготы службы, что Карл, наконец, поверил ему на слово и отправил послом во Францию (1773–87). Там он предсказал, что английские колонии в Америке, которые начали восставать, со временем станут одной из великих держав мира.56

3. Новая экономика

После ухода Аранды в министерстве преобладали три способных человека. Хосе Монино, конде де Флоридабланка, сменил Гримальди на посту государственного секретаря по иностранным делам (1776) и занимал этот пост до 1792 года. Как и Аранда, но в меньшей степени, он испытывал влияние философов. Он направлял действия короля на улучшение сельского хозяйства, торговли, образования, науки и искусства; но Французская революция напугала его консерватизмом, и он привел Испанию к первой коалиции против революционной Франции (1792). Педро де Кампоманес в течение пяти лет возглавлял Совет Кастилии и был главным инициатором экономических реформ. Гаспар Мельчор де Ховельянос, «самый выдающийся испанец своей эпохи».57 стал известен общественности как гуманный и неподкупный судья в Севилье (1767) и Мадриде (1778). Основная часть его деятельности в центральном правительстве пришлась на 1789 год, но он внес весомый вклад в экономическую политику при Карле III, опубликовав «Информацию о проекте аграрного законодательства» (1787); это предложение о пересмотре аграрного законодательства, написанное с почти цицероновской элегантностью, принесло ему европейскую известность. Эти три человека, а также Аранда, стали отцами испанского Просвещения и новой экономики. В целом, по мнению одного английского ученого, их «результат для добра соперничал с тем, что было достигнуто за столь же короткое время в любой другой стране; и в истории Испании, безусловно, нет периода, который мог бы сравниться с правлением Карла III».58

Препятствия на пути реформ в Испании были столь же велики в экономике, как и в религии. Сосредоточение неотчуждаемой собственности в титулованных семьях или церковных корпорациях, а также монополия мести на производство шерсти казались непреодолимыми препятствиями на пути экономических перемен. Миллионы испанцев гордились праздностью и не стыдились попрошайничать; перемены вызывали недоверие как угроза праздности.* Деньги копились в дворцовых сундуках и церковных сокровищницах, а не вкладывались в торговлю и промышленность. Изгнание мавров, евреев и морисков лишило многие источники улучшения сельского хозяйства и развития торговли. Из-за трудностей с внутренними коммуникациями и транспортом внутренние районы страны на столетие отстали от Барселоны, Севильи и Мадрида.

Несмотря на эти сдерживающие факторы, в Мадриде и других центрах люди доброй воли — дворяне, священники и простолюдины, без различия пола — создавали Экономические общества друзей страны для изучения и развития образования, науки, промышленности, торговли и искусства. Они основывали школы и библиотеки, переводили иностранные трактаты, присуждали премии за сочинения и идеи, а также собирали деньги на прогрессивные экономические начинания и эксперименты. Признавая влияние французских физиократов и Адама Смита, они осуждали национальное накопление золота как памятник стагнации, а один из них утверждал: «Нация, у которой больше всего золота, является самой бедной… как показала Испания».60 Ховельянос приветствовал «науку гражданской экономики» как «истинную науку о государстве».61 Экономические трактаты множились. Discurso sobre el fomento de la industria popular» Кампоманеса вдохновило тысячи людей, включая короля.

Карл начал с импорта зерна и семян для регионов, где сельское хозяйство пришло в упадок. Он призвал города сдавать свои необработанные земли в аренду крестьянам по минимальной арендной плате. Флоридабланка, используя доходы короны от вакантных церковных бенефиций, учредил в Валенсии и Малаге фонды благочестия (montes píos) для предоставления денег крестьянам под низкие проценты. Для борьбы с вырубкой лесов и эрозией почв Карл приказал всем коммунам ежегодно сажать определенное количество деревьев; так появился ежегодный праздник «День древонасаждения», который до сих пор в обоих полушариях является полезным обычаем для нашей молодежи. Он поощрял пренебрежение старыми энтитетами, не поощрял новые и тем самым способствовал дроблению крупных поместий на крестьянские владения. Привилегии овечьей монополии Места были резко сокращены; большие участки земли, ранее отведенные им под пастбища, были открыты для обработки. Иностранные колонисты заселяли малонаселенные районы; так, в районе Сьерра-Морена на юго-западе Испании, до сих пор оставленном разбойниками и дикими зверями, Олавиде создал (1767 f.) сорок четыре деревни и одиннадцать городов из французских и немецких переселенцев; эти поселения прославились своим процветанием. Были прорыты обширные каналы для соединения рек и орошения больших участков ранее засушливых земель. Создана сеть новых дорог, которые на некоторое время стали лучшими в Европе,62 связала деревни и города, ускорив процесс коммуникации, транспортировки и торговли.

Государственная помощь была направлена на развитие промышленности. Чтобы снять клеймо, традиционно приписываемое ручному труду, королевский указ объявил, что ремесленные профессии совместимы с дворянским званием, и что ремесленники отныне могут занимать государственные должности. Были созданы образцовые фабрики: текстильная в Гвадалахаре и Сеговии, шляпная в Сан-Фернандо, шелковая в Талавере, фарфоровая в Буэн-Ретиро, стекольная в Сан-Ильдефонсо, стекольная, столярная и гобеленовая в Мадриде. Королевские эдикты способствовали развитию крупного капиталистического производства, особенно в текстильной промышленности. В 1780 году в Гвадалахаре было восемьсот ткацких станков, на которых работали четыре тысячи ткачей; одна компания в Барселоне управляла шестьюдесятью фабриками с 2162 хлопкоткацкими станками; в Валенсии было четыре тысячи станков, на которых ткали шелк, и, благодаря своим экспортным возможностям, она вклинилась в шелковую торговлю Лиона. К 1792 году в Барселоне насчитывалось восемьдесят тысяч ткачей, а по производству хлопчатобумажных тканей она уступала только английскому Мидленду.

Севилья и Кадис долгое время пользовались охраняемой государством монополией на торговлю с испанскими владениями в Новом Свете; Карл III отменил эту привилегию и разрешил различным портам торговать с колониями; он также заключил договор с Турцией (1782), который открыл мусульманские гавани для испанских товаров. Результаты были выгодны всем сторонам. Испанская Америка быстро росла в богатстве; при Карле III доходы Испании от Америки выросли на восемьсот процентов; ее экспортная торговля увеличилась в три раза.63

Расширение деятельности правительства требовало увеличения доходов. В какой-то мере они были увеличены за счет государственных монополий на продажу бренди, табака, игральных карт, пороха, свинца, ртути, серы и соли. В начале правления налог с продаж в Каталонии составлял пятнадцать процентов, в Кастилии — четырнадцать. Ховельянос метко описал налоги с продаж: «Они застают свою жертву врасплох… в момент ее рождения, преследуют и пресекают ее по мере обращения, и никогда не теряют ее из виду и не дают ей ускользнуть, вплоть до момента ее потребления».64 При Карле налог с продаж в Каталонии был отменен, а в Кастилии снижен до двух, трех или четырех процентов.65 На доходы был установлен умеренный градуированный налог. Чтобы получить дополнительные средства за счет использования сбережений народа, Франсиско де Кабаррус убедил казначейство выпустить государственные облигации под проценты. Когда их стоимость упала до семидесяти восьми процентов от номинала, он основал (1782) первый национальный банк Испании, Банк Сан-Карлоса, который выкупил облигации по номиналу и восстановил финансовый кредит государства.

Результатом государственной мудрости и предприимчивости стал значительный рост благосостояния всей нации. Больше всего выиграли представители среднего класса, ведь именно их организации перестроили испанскую экономику. В Мадриде 375 предпринимателей составляли пять больших купеческих гильдий — Cinco Gremios Mayores, — которые контролировали большую часть столичной торговли; об их богатстве можно судить по тому, что в 1776 году они ссудили правительству тридцать миллионов реалов.66

Правительство в целом одобряло этот подъем предпринимательского класса как необходимый для освобождения Испании от экономической и политической зависимости от государств с более развитой экономикой. Но и здесь, и там растущий пролетариат не имел особой доли в новом богатстве. Заработная плата выросла, особенно в Каталонии, где зажиточные люди жаловались, что слуг трудно найти и трудно удержать;67 Но в целом цены росли быстрее, чем зарплата, и «рабочие классы» в конце царствования были так же бедны, как и в начале. Англичанин, путешествовавший по Валенсии в 1787 году, отметил контраст между «роскошью… купцов, фабрикантов, церковников, военных или джентльменов, владеющих землей» и «нищетой, убогостью и лохмотьями», которые можно увидеть «на каждой улице».68 Поэтому средний класс приветствовал Люсе — Просвещение, пришедшее из Франции и Англии, — а их служащие, толпившиеся в церквях и целовавшие святыни, утешали себя божественной благодатью и надеждами на рай.

Города расширялись в условиях новой экономики. Крупные морские центры — Барселона, Валенсия, Севилья, Кадис — имели население от 80 000 до 100 000 человек (1800 г.). В Мадриде в 1797 году проживало 167 607 человек, плюс 30 000 иностранцев. Когда на престол взошел Карл III, город имел репутацию самой грязной столицы Европы. В бедных кварталах люди по-прежнему выбрасывали мусор на улицы, полагаясь на ветер или дождь; когда Карл запретил это делать, его стали называть тираном. «Испанцы, — сказал он, — это дети, которые плачут, когда их моют».69 Тем не менее его агенты создали систему сбора мусора и канализации, а для сбора отбросов на удобрение были организованы мусорщики.70 Попытка подавить нищенство провалилась: люди не позволили полиции арестовать нищих, особенно слепых, которые объединились в мощную гильдию.

Год за годом Карл благоустраивал свою столицу. Вода была проведена с гор в семьсот фонтанов, из которых 720 водоносов трудолюбиво доставляли ее в дома города. Улицы освещались масляными фонарями с вечера до полуночи в течение шести месяцев осени и зимы. Большинство улиц были узкими и извилистыми, они шли по старым и извилистым тропинкам и скрывали от летнего солнца; но было проложено несколько прекрасных проспектов, и жители города наслаждались просторными парками и тенистыми набережными. Особенно популярна была Пасео-дель-Прадо, или Луговая аллея, прохладная, с фонтанами и деревьями, излюбленная для любовных свиданий и встреч. Здесь в 1785 году Хуан де Вильянуэва начал строить Музей Прадо. И там почти каждый день проезжали четыреста карет, а вечером собирались тридцать тысяч мадрильцев. Им запрещалось петь грубые песни, купаться обнаженными в фонтанах, играть музыку после полуночи, но они наслаждались мелодичными криками женщин, продающих наранхас, лимас и авельянас — апельсины, лаймы и лесные орехи. В конце XVIII века, по словам путешественников, зрелище, ежедневно наблюдаемое на Прадо, равнялось тому, что в других городах того периода можно было увидеть только по воскресеньям и праздникам.71 Мадрид стал тогда, как и в наше время, одним из самых красивых городов Европы.

Во внешней политике Карл III был не так успешен, как во внутренней. Восстание английских колоний в Америке, казалось, давало шанс отомстить за потери, понесенные Испанией в Семилетней войне; Аранда призвал Карла помочь революционерам; король тайно отправил повстанцам миллион ливров (июнь 1776 года). Нападения английских корсаров на испанские суда в конце концов заставили Испанию объявить войну (23 июня 1779 года). Испанские войска захватили Менорку, но попытка взять Гибралтар провалилась. Было подготовлено вторжение в Англию, но оно сорвалось из-за «протестантских» штормов. По Версальскому миру (1783) Испания отказалась от требования Гибралтара, но вернула себе Флориду.

Неудача с восстановлением территориальной целостности Испании опечалила короля в последние годы его жизни. Войны поглотили большую часть богатств, которые принесла новая экономика. Его блестящие министры так и не смогли преодолеть две мощные силы консерватизма — грандов с их обширными владениями и духовенство с его корыстной заинтересованностью в простоте народа. Сам Карл редко колебался в своей принципиальной верности Церкви. Люди никогда не восхищались им так сильно, как тогда, когда, встретив религиозную процессию, он уступал свою карету прелату, который нес Святыню, а затем присоединялся к свите пешком. Своей религиозной преданностью он завоевал расположение, от которого его, чужестранца из Италии, скрывали в первое десятилетие его правления. Когда он умер (14 декабря 1788 года), после пятидесяти четырех лет правления в Неаполе и Испании, многие считали его если не самым великим, то уж точно самым благодетельным королем, который когда-либо был у Испании. Его доброта проявилась, когда на смертном одре епископ спросил его, помиловал ли он всех своих врагов. «Как я должен ждать, пока пройдет этот срок, чтобы простить их?» — спросил он. «Все они были прощены сразу же после совершения преступления».72

VI. ИСПАНСКИЙ ХАРАКТЕР

Что же это были за люди, эти испанцы XVIII века? По всем данным, их нравственность была на высоте, если сравнивать с их сверстниками в Англии или Франции. Их глубокая религиозность, их мужество и чувство чести, их семейная сплоченность и дисциплина служили сильным корректором их сексуальной чувствительности и драчливой гордости, даже если при этом санкционировался страстный шовинизм расы и веры. Сексуальный отбор способствовал мужеству, так как испанские женщины, желая получить защиту, дарили свои самые пьянящие улыбки тем мужчинам, которые осмеливались сражаться с быками на арене или на улицах, или быстро обижались и мстили за оскорбление, или возвращались со славой с войн.

Сексуальная мораль смягчилась с притоком французских идей и способов. Девушек тщательно оберегали, и согласие родителей (после 1766 года) было обязательным условием для вступления в брак; но после замужества женщины в больших городах предавались флирту. Кортехо или сисисбео — куртье или сопровождающий кавалер — стали необходимым приложением к модной женщине, и прелюбодеяния участились.73 Одна небольшая группа, мажо и махас, представляла собой уникальный аспект испанской жизни. Майосы — это мужчины из низшего класса, которые одевались как денди, носили длинные плащи, длинные волосы и широкополые шляпы, курили большие сигары, всегда были готовы к драке и вели богемную жизнь, финансируемую как можно чаще их майосами — любовницами. Их сексуальные союзы не обращали внимания на закон; часто у маджи был муж, который содержал ее, а она содержала своего мажо. Полмира знает маджу, одетую или нет, по кисти Гойи.

Социальная мораль была относительно высокой. Политическая и коммерческая коррупция существовала, но не в таких масштабах, как во Франции или Англии; один французский путешественник сообщал, что «испанская честность известна на весь мир, и она ярко проявляется в коммерческих отношениях».74 Слово испанского джентльмена было морально ценным от Лиссабона до Санкт-Петербурга. Дружба в Испании часто была более прочной, чем любовь. Благотворительность была в изобилии. Только в одном Мадриде религиозные учреждения ежедневно раздавали бедным тридцать тысяч мисок сытного супа.75 Было создано множество новых больниц и богаделен, расширены или улучшены старые. Почти все испанцы были щедрыми и гуманными, за исключением еретиков и быков.

Бои быков соперничали с религией, сексом, честью и семьей в качестве объектов испанской преданности. Как и гладиаторские игры Древнего Рима, они защищались на двух основаниях: в мужчинах должно было развиваться мужество, а быки должны были умирать, прежде чем их съедят. Карл III запретил эти состязания, но вскоре после его смерти они были возобновлены. Искусные и рискованные тореадоры были кумирами всех сословий. У каждого из них были свои приверженцы; герцогиня Альба отдавала предпочтение Костильяресу, герцогиня Осуна — Ромеро, и эти группировки разделили Мадрид, как Глюк и Пиччини разделили Париж. Мужчины и женщины ставили свои деньги на судьбу быков и почти на все остальное. Азартные игры были нелегальными, но повсеместными; даже в частных домах устраивались игорные званые вечера, а хозяйки прикарманивали гонорары.

Мужская одежда постепенно отказалась от мрачных черных одеяний и жестких воротничков предыдущего поколения в пользу французских привычек: цветной фрак, длинный жилет из атласа или шелка, бриджи до колен, шелковые чулки, туфли с пряжками, увенчанные париком и треугольной шляпой. Обычно испанка делала из своих прелестей священную тайну, облачая их в кружевные лифы и длинные, иногда с обручами, юбки, а также используя вуали мантильи, чтобы скрыть глаза, в темных глубинах которых какой-нибудь испанец с радостью погрузил бы свою душу. Но если в XVII веке дама редко позволяла мужчине видеть свои ноги, то теперь юбки укорачивались до нескольких дюймов над полом, а туфельки без каблуков заменялись остроносыми туфлями на высоком каблуке. Проповедники предупреждали, что такое непристойное обнажение женских ног добавляет опасное топливо в и без того горючий мужской организм. Женщины улыбались, украшали свои туфли, сверкали юбками и обмахивались веерами даже в зимние дни. В арсенале Изабеллы Фарнезе было 1626 вееров, некоторые из них были расписаны художниками с мировым именем.

Светская жизнь была сдержанной во всем, кроме танцев. На вечерних собраниях избегали серьезных разговоров, предпочитая игры, танцы и галантность. Танцы были главной страстью в Испании и породили разновидности, ставшие известными в Европе. Фанданго танцевали на тройную долю с кастаньетами; сегидилья исполнялась двумя или четырьмя парами, с кастаньетами и обычно с песней; ее производное, болеро, появилось в 1780 году и вскоре приобрело бешеную популярность. В контрадансе линия мужчин сталкивалась с линией женщин, попеременно приближаясь и отступая, как бы символизируя тактику вечной войны между женщиной и мужчиной; или четыре пары образовывали и замыкали квадрат в величественной контрадансовой куадраде — квадрилье. Балы-маскарады иногда собирали 3500 жаждущих танцев, а в карнавальное время они танцевали до рассвета.

Эти танцы превратили движение в живую поэзию и сексуальный стимул. «Говорили, что испанка, танцующая сегидилью, настолько соблазнительна, что даже папа римский и вся коллегия кардиналов теряют свое достоинство».76 Казанова и сам нашел, чему поучиться в Испании:

Около полуночи начались самые дикие и безумные танцы….. Это было фанданго, которое, как я с нежностью предполагал, я часто видел, но которое [здесь] выходило далеко за рамки моих самых смелых представлений….. В Италии и Франции танцоры стараются не делать жестов, которые делают этот танец самым сладострастным из танцев. Каждая пара, мужчина и женщина, делает только три шага, а затем, в такт музыке с кастаньетами, они бросаются в разнообразные развратные позы; вся любовь от ее рождения до ее конца, от ее первого вздоха до ее последнего экстаза, изложена. От волнения я громко закричал.77

Он удивился, что инквизиция разрешила столь провокационный танец; ему ответили, что он «абсолютно запрещен, и никто не осмелится танцевать его, если конде де Аранда не даст разрешения».

Некоторые из самых популярных форм испанской музыки были связаны с танцем; так, канте фламенко, или цыганское («фламандское») пение, использовало пронзительный и сентиментальный тон, которым все цыганские певцы сопровождали seguidilla gitana. Возможно, эти заунывные мелодии перекликались со старыми мавританскими напевами, или отражали мрачные черты испанской религии и искусства, или раздражающую недоступность женской формы, или разочарование, наступившее после реализации. Более жизнерадостное настроение появилось в итальянской опере (1703) и ариях Фаринелли. Старый кастрат, исполнявший трели на протяжении двух царствований, потерял благосклонность Карла III, который сверг его с престола строкой: «Каплуны хороши только для еды».78 Итальянское влияние продолжилось со Скарлатти и вновь восторжествовало с Боккерини, который прибыл в 1768 году, доминировал в музыке двора при Карле III и Карле IV и оставался в Испании до своей смерти (1805).

Обратным ходом Висенте Мартин-и-Солар, прославившись в Испании, успешно ставил итальянскую оперу во Флоренции, Вене и Санкт-Петербурге. Клавесинные сонаты Антонио Солера соперничали с сонатами Скарлатти, а Дон Луис Мисон развил тонаду, или вокальное соло, в тонадильо — песенное интермеццо между актами пьесы. В 1799 году королевский указ положил конец господству итальянской музыки в Испании, запретив исполнение любых произведений, не написанных на кастильском языке и не представленных испанскими исполнителями.79

Испанский характер нельзя свести к одному однородному образцу. Испанская душа меняется от штата к штату, и афрансеадос, или франкизированные испанцы, собравшиеся в Мадриде, были совсем другим типом, чем те коренные жители, которые были заточены на испанский лад. Но если отбросить экзотические меньшинства, то можно признать в испанском народе исконный и уникальный характер. Испанец был горд, но с тихой силой, которая мало чем отличалась от шовинизма или национальности; это была гордость индивидуальности, решительное чувство одиночной борьбы против земных травм, личных оскорблений или вечного проклятия. Для такого духа внешний мир мог казаться второстепенным, не стоящим забот и трудов; ничто не имело значения, кроме судьбы души в конфликте с человеком и в поисках Бога. Как ничтожны были тогда проблемы политики, гонка за деньгами, возвышение славы или места! Даже военные триумфы не имели славы, если они не были победами над врагами веры. Укорененный в этой вере, испанец мог смотреть на жизнь со стоическим спокойствием, с фатализмом, который спокойно ожидал возможного Рая.

VII. ИСПАНСКИЙ УМ

Когда Людовик XIV принял предложение последнего короля Испании Габсбурга завещать свою корону внуку Великого Монарха, испанский посол в Версале радостно воскликнул: «Теперь Пиренеев больше не будет!» Но эти мрачные массивы упрямо стояли на пути французских люмьеров и были символом сопротивления, которое встретит попытка преданных немногих европеизировать испанское сознание.

Кампоманес поразил стариков «Дискурсом о народном образовании и его развитии» (1774–76 гг.), в котором широкое распространение народного образования рассматривалось как необходимая основа для жизнеспособности и роста страны. Некоторые высокопоставленные церковники и крупные землевладельцы не видели смысла в том, чтобы беспокоить народ ненужными знаниями, которые могут привести к религиозной ереси и социальному бунту. Не останавливаясь на достигнутом, Ховельянос трудился над распространением веры в образование. «Многочисленны ручьи, ведущие к социальному процветанию, — писал он, — но все они вытекают из одного источника, и этот источник — государственное образование».80 Он надеялся, что образование научит людей рассуждать, что разум освободит их от суеверий и нетерпимости и что наука, развитая такими людьми, будет использовать ресурсы природы для победы над болезнями и бедностью. Некоторые знатные дамы приняли вызов и создали Хунту де Дамас для финансирования начальных школ. Карл III потратил значительные суммы на создание бесплатных начальных школ. Частные лица стали основывать академии для изучения языка, литературы, истории, искусства, права, науки или медицины.

Изгнание иезуитов заставило и облегчило перестройку средних школ. Карл приказал расширить научные курсы в этих колледжах, модернизировать учебники и принять на факультеты мирян. Он одаривал колледжи и назначал пенсии выдающимся преподавателям.81 Университетам было рекомендовано принять Ньютона на курсы по физике, а Декарта и Лейбница — на курсы по философии. Университет Саламанки отклонил этот совет на том основании, что «принципы Ньютона… и Картезио не так похожи на открытую истину, как принципы Аристотеля»;82 Но большинство испанских университетов приняли королевскую директиву. Университет Валенсии, в котором обучалось 2400 студентов, стал (1784) крупнейшим и наиболее прогрессивным образовательным центром в Испании. Несколько религиозных орденов приняли современную философию в своих колледжах. Генерал кармелитов призывал преподавателей кармелитов читать Платона, Аристотеля, Цицерона, Фрэнсиса Бэкона, Декарта, Ньютона, Лейбница, Локка, Вольфа, Кондильяка; здесь не было режима для святых. Одно отделение августинских монахов изучало Гоббса, другое — Гельвеция. За такими исследованиями всегда следовали опровержения, но многие пылкие души потеряли веру, опровергая своих врагов.

Один замечательный монах «модернизировался», пока Карл III был еще юношей. Проведя последние сорок семь лет своей жизни (1717–64) в бенедиктинском монастыре в Овьедо, Бенито Херонимо Фейхоо-и-Монтенегро успел изучить Бэкона, Декарта, Галилея, Паскаля, Гассенди, Ньютона и Лейбница; он с удивлением и стыдом увидел, как Испания, начиная с Сервантеса, была изолирована от основных течений европейской мысли. Из своей кельи он выпустил в 1726–1739 годах серию из восьми томов, которую назвал Teatro crítico — не драматическая критика, а критический анализ идей. Он нападал на логику и философию, которые преподавались в Испании в то время; превозносил призыв Бэкона к индуктивной науке; обобщал выводы ученых во многих областях; высмеивал магию, гадания, фальшивые чудеса, медицинское невежество и народные суеверия; устанавливал правила исторической достоверности, которые безжалостно разбивали надуманные национальные легенды; требовал распространения образования на все классы; выступал за более свободную и публичную жизнь женщин в образовании и обществе.

Вокруг его книг собрался целый рой врагов, обвинявших его в патриотизме и осуждавших его дерзости. Инквизиция вызвала его в свой трибунал, но не смогла найти в нем или его работах явной ереси. В 1742 году он возобновил свою кампанию, выпустив первый из пяти томов под названием «Ученые и любопытные письма» (Cartas eruditas y curiosas). Он писал в хорошем стиле, признавая моральную обязанность каждого автора быть ясным; и публика так наслаждалась его наставлениями и его смелостью, что к 1786 году потребовалось пятнадцать изданий «Театра» и «Карт». Он не смог изгнать суеверия из Испании; ведьмы, призраки и демоны все еще населяли воздух и пугали разум; но начало было положено, и заслуга его ордена в том, что это сделал монах, который оставался непоколебимым в своей скромной келье до самой своей смерти в возрасте восьмидесяти восьми лет (1764).

Это был другой священнослужитель, написавший самое знаменитое прозаическое произведение Испании XVIII века. Как бенедиктинцы следили за тем, чтобы Фейхоо не пострадал, так и иезуиты защищали одного из своих священников, главным произведением которого была сатира на проповеди. Хосе Франсиско де Исла сам был красноречивым проповедником, но его сначала забавляли, а затем и беспокоили ораторские трюки, литературные выдумки, гистрионство и шутовство, с помощью которых некоторые проповедники привлекали внимание и копейки народа в церквях и на публичных площадях. В 1758 году он высмеял этих евангелистов в романе под названием Historia del famoso predicador Fray Gerundio. Брат Герундий, — сказал отец Исла,

Он всегда начинал свои проповеди с какой-нибудь пословицы, остроты или странного фрагмента, который, вырванный из контекста, на первый взгляд мог показаться бессодержательным, богохульством или нечестием, пока, наконец, заставив слушателей ждать с удивлением, не заканчивал статью и не выходил с объяснением, которое сводило все к какому-то жалкому пустяку. Так, читая однажды проповедь о тайне Троицы, он начал ее со слов: «Я отрицаю, что Бог существует как Единство по сущности и Троица по личности», а затем на мгновение замолчал. Слушатели, конечно же, оглянулись… гадая, чем закончится это еретическое богохульство. Наконец, когда проповедник решил, что достаточно поймал их, он продолжил: «Так говорят эбиониты, маркиониты, ариане, манихеи, социниане; но я доказываю это против них всех на основании Писания, Соборов и Отцов».83

За один день после публикации было продано восемьсот экземпляров «Fray Gerundio». Монахи-проповедники осудили ее как поощряющую неуважение к духовенству. Исла был вызван в инквизицию, и его книга была осуждена (1760), но сам он не был наказан. Тем временем он присоединился к своим собратьям-иезуитам в изгнании, и в дороге его разбил паралич. Свои последние годы он провел в Болонье, живя на гроши, которые ему позволяло испанское правительство.

Почти каждый испанец, умевший писать, сочинял стихи. На поэтическом поединке в 1727 году было 150 участников. Ховельянос добавил поэзию и драматургию к своей деятельности юриста, педагога и государственного деятеля. Его дом в Мадриде стал местом встреч литераторов. Он сочинял сатиры в манере Ювенала, обличая коррупцию, которую он находил в правительстве и законодательстве; и, как любой городской житель, он воспевал радости сельского мира. Николас Фернандес де Моратин написал эпическое канто о подвигах Кортеса; нам говорят, что это «самая благородная поэма такого рода, созданная в Испании в течение восемнадцатого века».84 Веселые и любезные стихи Диего Гонсалеса, монаха-августинца, были более популярны, чем дидактические «Четыре века человека», которые он посвятил Ховельяносу. — Дон Томас де Ириарте-и-Оропеса в своей поэме «О музыке» также проявил дидактические наклонности; лучше были его «Басни» (1782), которые порицали глупости пижонов и заслужили ему репутацию, которая сохраняется до сих пор. Он переводил трагедии Вольтера и комедии Мольера; высмеивал монахов, «которые властвуют над небесами и двумя третями Испании»; подвергался преследованиям инквизиции, отрекся и умер от сифилиса в возрасте сорока одного года (1791).85

В 1780 году Испанская академия присудила премию за эклогу, воспевающую пасторальную жизнь. Ириарте получил вторую премию и никогда не простил победителя, потому что Хуан Мелендес Вальдес стал ведущим испанским поэтом эпохи. Хуан сватался к Ховельяносу и через него получил кафедру гуманитарных наук в Саламанке (1781); там он завоевал сначала студентов, а затем и преподавателей, предложив им более авантюрную программу обучения, вплоть до чтения Локка и Монтескье. В перерывах между занятиями он написал томик лирики и пасторальной поэзии — яркие описания природных пейзажей в стихах такой изысканности и законченности, каких Испания не читала уже более века. Постоянная благосклонность Ховельяноса привела Мелендеса в судебные органы Сарагосы и канцелярский суд Вальядолида, и его поэзия пострадала от его политики. Когда Ховельянос был изгнан (1798), Мелендес тоже был изгнан. Он стал обличать французских захватчиков Испании и особенно Жозефа Бонапарта; но в 1808 году он вернулся в Мадрид, занял пост при Жозефе Бонапарте и потряс Испанию поэтическими льстецами в адрес своих иностранных хозяев. Во время освободительной войны, свергнувшей Жозефа, дом поэта был разграблен французскими солдатами, на него самого напала разъяренная толпа, и он, спасая свою жизнь, бежал из Испании. Перед тем как переправиться через Бидассоа во Францию, он поцеловал последнюю точку испанской земли (1813). Четыре года спустя он умер в безвестности и нищете в Монпелье.

Испания должна была иметь хороших драматургов в эту эпоху, ведь короли Бурбоны были благосклонны к театру. Его упадок был обусловлен тремя факторами: сильным предпочтением Изабеллы Фарнезе к опере, а Филиппа V — к Фаринелли; зависимостью театра от широкой публики, чьи аплодисменты больше всего доставались фарсам, мистериям, легендам и словесным трюкам; стремлением более серьезных драматургов заключить свои пьесы в рамки «аристотелевских единств» действия, места и времени. Самым популярным драматургом столетия был Рамон Франсиско де ла Крус, написавший около четырехсот небольших фарсов, сатирических по отношению к манерам, идеям и речи среднего и низшего классов, но изображавших грехи и глупости народных масс со снисходительным сочувствием. Ховельянос, универсальный испанский мужчина, обратился к комедии и покорил зрителей и критиков своим «Заслуженным преступником» (1773): испанский дворянин, после неоднократных отказов от дуэли, наконец принимает настойчивый вызов, убивает своего противника в честном бою и приговаривается к смерти судьей, который оказывается его отцом. Будучи всегда реформатором, Ховельянос стремился своей пьесой добиться смягчения закона, по которому дуэль считалась смертным преступлением.

Кампанию в защиту аристотелевских единств возглавил поэт Николас Фернандес де Моратин, а его сын Леандро продолжил ее с успехом. Ранние стихи этого юноши понравились Ховельяносу, который добился для него места в испанском посольстве в Париже. Там он подружился с Гольдони, который обратил его к написанию пьес. Фортуна осыпала «Моратина Младшего» подарками; за государственный счет его отправили изучать театры Германии, Италии и Англии; по возвращении в Испанию он получил синекуру, которая позволяла ему заниматься литературным творчеством. Его первая комедия была предложена мадридскому театру в 1786 году, но ее представление было отложено на четыре года, пока менеджеры и актеры обсуждали, сможет ли пьеса, подчиняющаяся правилам Аристотеля и французской драматургии, завоевать испанскую аудиторию. Успех пьесы был умеренным. Моратин перешел в наступление; в своей «Новой комедии» (1792) он так высмеял популярные комедии, что публика стала принимать драмы, изучающие характеры и освещающие жизнь. Моратин был признан испанским Мольером и доминировал на мадридской сцене вплоть до французского вторжения 1808 года. Его французские симпатии и либеральная политика заставили его, как и Мелендеса и Гойю, сотрудничать с правительством Жозефа Бонапарта. Когда Жозеф пал, Моратин едва избежал тюремного заключения. Он попросил убежища во Франции и умер в Париже в 1828 году — в том же году, когда в Бордо умер изгнанный Гойя.

VIII. ИСПАНСКОЕ ИСКУССТВО

Что можно было ожидать от него после опустошения Испании в ходе долгой Войны за испанское наследство? Армии захватчиков грабили церкви, разрывали гробницы, сжигали картины и запрягали лошадей в почитаемые святыни. А после войны пришло новое нашествие; на протяжении полувека испанское искусство подчинялось французскому или итальянскому господству; и когда в 1752 году была создана Академия Сан-Фернандо, призванная направлять и помогать молодым художникам, она старалась внушить им принципы неоклассицизма, совершенно не свойственные испанской душе.

Барокко яростно боролось за свое существование, и в архитектуре и скульптуре оно добилось своего. Оно победило в башнях, которые Фернандо де Касес-и-Нова пристроил (1738) к собору Сантьяго-де-Компостела, и в северном фасаде работы Вентуры Родригеса (1764) для того же памятника покровителю Испании Святому Иакову. В одной из дорогих народу легенд рассказывалось, как статуя Девы Марии на столбе в Сарагоссе ожила и заговорила со святым Иаковом; на этом месте испанское благочестие построило церковь Вирхен-дель-Пилар; для этой церкви Родригес спроектировал Темплете — часовню из мрамора и серебра, в которой хранился образ Девы Марии.

Два знаменитых дворца были возведены при Филиппе V. Недалеко от Сеговии он купил земли и усадьбу монастыря; он пригласил Филиппо Ювару из Турина, чтобы тот возвел там дворец Сан-Ильдефонсо (1719 f.); он окружил здания садами и двадцатью шестью фонтанами, превосходящими версальские. Ансамбль получил название Ла Гранха и обошелся народу в 45 000 000 крон. Он едва успел завершиться, как в канун Рождества 1734 года пожар уничтожил Алькасар, который был королевской резиденцией в Мадриде со времен императора Карла V. Филипп переехал в Буэн-Ретиро, где Филипп IV построил дворец в 1631 году; он оставался главной королевской резиденцией в течение тридцати лет.

На месте Алькасара Ювара планировал построить настоящий дворец — апартаменты, кабинеты, залы совета, часовню, библиотеку, театр и сады, — который по грандиозности превзошел бы все известные на тот момент королевские резиденции; в одной только модели было достаточно дерева, чтобы построить дом. Не успев начать строительство, Иувара умер (1736). Изабелла Фарнезе отвергла его проект как непомерно дорогой, и его преемник, Джованни Баттиста Саккетти из Турина, построил (1737–64) королевский дворец, который стоит в Мадриде и сегодня — 470 футов в длину, 470 футов в ширину, 100 футов в высоту. Здесь стиль позднего Ренессанса сменился барокко: фасад состоял из дорических и ионических колонн и был увенчан балюстрадой с колоссальными статуями первых королей Испании. Когда Наполеон сопровождал своего брата Жозефа, чтобы воцариться в этом дворце, он сказал, когда они поднимались по великолепной лестнице: «Вы будете жить лучше, чем я».86 Карл III переехал в этот необъятный дворец в 1764 году.

Под французским и итальянским влиянием испанская скульптура потеряла часть своей деревянной суровости и одарила своих серафимов смехом, а святых — грацией. Сюжеты почти всегда были религиозными, ведь церковь платила лучше всех. Так, архиепископ Толедо потратил 200 000 дукатов на Transparente, которую Нарсисо Томе возвел (1721) за хором собора: комплекс мраморных ангелов, парящих на мраморных облаках; отверстие в амбулатории, делающее мрамор светящимся, дало название алтарной ширме. Старый реализм сохранился в «Христе, бичуемом87 Луиса Кармоны — фигуре из дерева, ужасной, с рубцами и кровавыми ранами. Прекраснее статуи Веры, Надежды и Милосердия, которые Франсиско Вергара Младший вырезал для соборов Куэнсы (1759); Сеан-Бермудес, Вазари Испании, причислял их к лучшим произведениям испанского искусства.

Великое имя в испаноязычной скульптуре XVIII века — Франсиско Зарсильо-и-Алькарас. Его отец и учитель, скульптор из Капуи, умер, когда Франсиско было двадцать лет, оставив его на попечение матери, сестры и шести братьев. Слишком бедный, чтобы платить натурщикам, Франсиско приглашал прохожих, даже нищих, разделить с ним трапезу и позировать ему; так, возможно, он нашел фигуры для своего шедевра «Тайная вечеря», который сейчас находится в Эрмита де Хесус в Мурсии. С помощью сестры Инес, которая рисовала и лепила, брата Хосе, который вырезал детали, и брата-священника Патрисио, который раскрашивал фигуры и портьеры, Франсиско за свои семьдесят четыре года создал 1792 статуи или статуэтки, некоторые с такими безвкусными приспособлениями, как вышитый бархатный халат на фигуре Христа, а некоторые настолько трогательные в своей простой набожности, что Мадрид предложил ему богатые заказы на украшение королевского дворца. Он предпочел остаться в родной Мурсии, которая в 1781 году устроила ему пышные похороны.

Испанская живопись в XVIII веке находилась под двойным иностранным инкубом, от которого она не могла оправиться до тех пор, пока Гойя не разорвал все оковы своим стремительным и беспрецедентным искусством. Сначала пришла французская волна: Жан Ранк, Рене и Мишель-Анж Уасс, Луи-Мишель Ванлоо. Последний стал придворным художником Филиппа V и написал огромное полотно, на котором изобразил всю королевскую семью, парики, обручи и все остальное.88 Затем стайка бойких итальянцев — Ванвителли, Амигони, Коррадо.

Джамбаттиста Тьеполо и его сыновья добрались до Мадрида в июне 1762 года. На потолке тронного зала нового королевского дворца они написали огромную фреску «Апофеоз Испании», прославляющую историю, могущество, добродетели, благочестие и провинции испанской монархии: символические мифологические фигуры, парящие в воздухе, нереиды, тритоны, зефиры, крылатые гении, пухлые путти, добродетели и пороки, летящие сквозь светящуюся пустоту, и сама Испания, вознесенная на престол среди своих владений и прославленная всеми атрибутами хорошего правления. На потолке гауптвахты Тьеполо изобразил Энея, ведомого Венерой в храм бессмертия; а на потолке прихожей королевы он снова изобразил Триумф испанской монархии. В 1700 1766 году Карл поручил Тьеполо написать семь алтарных картин для церкви Сан-Паскуаль в Аранхуэсе; одна из них, до сих пор хранящаяся в Прадо, использует лицо испанской красавицы для изображения Непорочного зачатия Девы Марии. Исповедник короля, падре Хоакин де Электа, осудил язычество и грубость работ Тьеполо как чуждые духу Испании. Тьеполо раскаялся и написал мощное «Снятие с креста». 89-размышление о смерти, освещенное ангелами, обещающими воскресение. Эти усилия истощили старого титана; он умер в Мадриде в 1770 году в возрасте семидесяти четырех лет. Вскоре после этого алтарные образы Аранхуэса были демонтированы, и Антону Рафаэлю Менгсу было поручено заменить их.

Менгс приехал в Мадрид в 1761 году. Ему было тогда тридцать три года, он был силен, уверен в себе, мастерски владел собой. Карл III, который никогда не чувствовал себя спокойно на флуоресцентных облаках Тьеполо, увидел в предприимчивом немце именно того человека, который должен был организовать художественное оформление дворца. В 1764 году Менгс стал директором Академии Сан-Фернандо и правил испанской живописью во время своего пребывания в Испании. Он превратил классический стиль в бескровную, безжизненную неподвижность, чем привел в ярость и старого Тьеполо, и молодого Гойю. Но он благотворно боролся за то, чтобы покончить с экстравагантностью барочного декора и фантазиями рококо. Искусство, говорил Менгс, должно стремиться сначала к «естественному стилю», точно подражая природе; только потом оно должно стремиться к «возвышенному стилю» греков. Как можно было достичь возвышенности? Путем устранения несовершенного и неуместного; путем объединения частичных совершенств, найденных в разных местах, в идеальные формы, созданные дисциплинированным воображением, избегающим всего лишнего.

Менгс начал свою работу с изображения божеств Олимпа на потолке опочивальни короля. Аналогичные картины украшали спальню королевы. Возможно, поняв, что их величества не совсем последовали за ним на Олимп, Менгс создал для королевской оратории алтарный образ «Рождество Господа нашего и сошествие с креста». Он много работал, мало ел, стал раздражительным, потерял здоровье, думал, что Рим его восстановит; Карл дал ему отпуск, который Менгс продлил до четырех лет. Во время своего второго испанского пребывания (1773–77) он добавил еще фресок в королевские дворцы в Мадриде и Аранхуэсе. Его здоровье снова пошатнулось, и он попросил разрешения уехать в Рим. Добрый король дал ему это разрешение, а также постоянную пенсию в размере трех тысяч крон в год.

Но разве в то время в Испании не было местных художников? Их было много, но наш интерес, ослабевающий с расстоянием и временем, оставил их в туманной пустоте угасающей славы. Был Луис Мелендес, который почти сравнялся с Чар-дином в натюрмортах (бордегонес, фрутерас); в Прадо их сорок, в Бостонском музее есть аппетитный образец, но Лувр превзошел их всех замечательным автопортретом. А Луис Парет-и-Алькасар, который соперничал с Каналетто в изображении городских сцен, как, например, в его «Пуэрта дель Соль 90-главной площади Мадрида. И Антонио Виладамат, которого Менгс назвал лучшим испанским художником эпохи. И добродушный, угрюмый, преданный Франсиско Байеу-и-Субиас, который получил первый приз в Академии в 1758 году, создал гобелены для Менгса и стал другом, врагом и шурином Гойи.

IX. ФРАНСИСКО ДЕ ГОЙЯ-И-ЛУСЬЕНТЕС

1. Рост

Как и все иберийские мальчики, Франсиско получил имя святого покровителя, затем имя отца, Хосе Гойи, и имя матери, Эуграсии Лусьентес — дамы благодати и света. Она была идальгой, отсюда и де, которое Франсиско вставил в свое имя. Он родился 30 марта 1746 года в Фуэнтетодосе, арагонской деревне со 150 душами и без единого деревца — каменистая почва, жаркое лето, холодная зима, убившая многих, сделавшая выживших мрачными и суровыми.

Франсиско мастерил кисти, а в детстве написал для местной церкви картину с изображением Нуэстра Сеньора дель Пилар, покровительницы Арагона. В 1760 году семья переехала в Сарагосу; там отец работал позолотчиком и зарабатывал достаточно, чтобы отправить мальчика учиться искусству у Хосе Лусана. Вместе с ним и Хуаном Рамиресом Гойя копировал старых мастеров, подражал тонкому колориту Тьеполо и выучил достаточно анатомии, чтобы рисовать запрещенные обнаженные натуры. История рассказывает о том, как он присоединился к банде диких молодых людей, защищавших свой приход от другого, и вскоре возглавил ее, как в одной из потасовок несколько брадобреев были убиты, и как Франсиско, опасаясь ареста, бежал в Мадрид.

В декабре 1763 года он сдал экзамен для поступления в Академию и провалился. Легенда описывает его буйную жизнь в столице; мы же знаем только, что Гойя не любил законов. В 1766 году он снова участвует в конкурсе, и тоже неудачно. Возможно, эти неудачи были его удачей: он избежал академической опеки Менгса, изучил работы Тьеполо, которые тот делал в Мадриде, и заложил основы уникального стиля, пронизанного индивидуальностью. Легенда рассказывает о том, как он присоединился к труппе тореадоров и отправился с ними в Рим в неизвестное время. Он всегда был приверженцем тореадоров и однажды подписал себя «Франциско де лос Торос». «В молодости я был тореадором, — писал он в старости Моратину, — со шпагой в руке я ничего не боялся».91 Возможно, он имел в виду, что был одним из тех авантюрных парней, которые сражались с быками на улицах. Как бы то ни было, он добрался до Италии, где в 1770 году получил второй приз на конкурсе в Академии изящных искусств в Парме. Легенда рассказывает о том, что он забрался на купол собора Святого Петра и проник в монастырь, чтобы похитить монашку. Скорее всего, он изучал картины Маньяско, чьи темные краски, измученные фигуры и сцены инквизиции, возможно, тронули его сильнее, чем спокойные и классические позы, которые Менгс рекомендовал в Испании.

Осенью 1771 года он вернулся в Сарагосу, украшая капеллу в кафедральном соборе, Iglesia Metropolitana della Nuestra Señora del Pilar. Он хорошо справился с этой задачей, заработав пятнадцать тысяч реалов за шесть месяцев работы; теперь он мог содержать жену. Поскольку при выборе супруги предпочтение отдается склонности, он женился (1773) на Хосефе Байеу, которая отличалась молодостью и золотыми волосами и находилась неподалеку. Она служила ему моделью, и он много раз писал ее портрет; на том, что висит в Прадо, она изображена уставшей от многочисленных беременностей или опечаленной отступлениями Франсиско от моногамии.92

Он вернулся в Мадрид (1775). Вероятно, по рекомендации Байеу Менгс поручил ему (1776) написать большие полотна в качестве «карикатур» для Королевской гобеленовой фабрики, которую Филипп V основал в подражание Гобеленам. Теперь, рискуя получить серьезный отпор, Гойя принял решение, которое определило его карьеру. Не обращая внимания на пристрастие Менгса к классической мифологии и героической истории, он изобразил массивными линиями и яркими красками людей своего рода и времени — их труд и любовь, их ярмарки и праздники, их бои быков и полеты коршунов, их рынки, пикники и игры; и к этому реализму он смело добавил то, что он воображал, но никогда не видел. Менгс воспрянул духом: он не осудил этот выход за рамки академических традиций; он почувствовал пульс жизни в новом стиле и дал бунтарю больше заказов. За пятнадцать лет Гойя создал сорок пять карикатур, которые стали основой его творчества, и с растущей уверенностью перешел в другие области. Теперь он мог спокойно есть и пить. «У меня двенадцать-тринадцать тысяч реалов в год», — писал он своему другу Сапатеру.

В это процветание вторгся спирохет. Нам неизвестно происхождение сифилиса Гойи; мы знаем, что он серьезно заболел в апреле 1777 года.93 Он постепенно выздоравливал, но мы можем подозревать, что болезнь оказала влияние на пессимизм в его творчестве, возможно, на потерю слуха в 1793 году. В 1778 году он был достаточно здоров, чтобы принять участие в проекте Карла III по распространению за границей с помощью гравюр сокровищ испанского искусства. Для этой цели Гойя сделал копии восемнадцати картин Веласкеса; с этих копий он делал офорты; это было новое для него умение, и его резец некоторое время был неуверенным и грубым; но с этого начала он стал одним из величайших гравёров после Рембрандта. Ему было разрешено лично представлять свои копии королю, а в 1780 году он был зачислен в число придворных художников. Теперь, наконец, он был принят в Академию. Около 1785 года он сделал свой знаменитый портрет Карла III, изобразив его в охотничьем костюме, одетым для убийства, но постаревшим, изможденным, беззубым, согбенным; здесь, как обычно, Гойя пожертвовал благосклонностью к истине.

После смерти отца Гойя перевез свою мать и брата Камило жить вместе с ним, Хосефой и детьми. Чтобы поддержать расширившееся семейство, он принимал различные заказы: писал фрески в церкви Сан-Франциско-эль-Гранде, набожные картины для колледжа Калатравы в Саламанке, жанровые сцены для загородного дома герцога Осуны; а также исполнял портреты как наиболее прибыльную отрасль своей профессии. Он сделал несколько портретов Осуны;94 один — герцога и его семью — детей, чопорных, как доллары; и портрет герцогини Осуны в три четверти длины.95- чудо масла, превращенного в шелк и кружева.

Возможно, Гойя был счастлив в 1784 году. В тот год родился Хавьер, единственный из его детей, который пережил его. Фрески в Сан-Франсиско-эль-Гранде были торжественно открыты, и их назвали лучшей живописью той эпохи; король и все придворные присутствовали и присоединились к похвалам. Около 1787 года Гойя написал портрет маркизы де Понтехос, который сейчас является одним из призов Национальной галереи в Вашингтоне. Через год он вернулся к природе в картине «Прадера де Сан-Исидро 96-поле, переполненное любителями пикников, которые отмечают праздник великого мадридского покровителя: едут, гуляют, сидят, едят, пьют, поют, танцуют на травянистых берегах Мансанареса. Это всего лишь набросок, но это уже шедевр.

Когда умер Карл (1788), Гойе шел сорок третий год, и он считал себя старым. В декабре предыдущего года он писал Сапатеру: «Я постарел, на моем лице столько морщин, что меня уже не узнать, если бы не мой плоский нос и запавшие глаза».97 Он вряд ли мог предвидеть, что в запасе у него еще сорок лет жизни и что в будущем его ждут самые смелые приключения и самая выдающаяся работа. Он развивался медленно; теперь романтика и революция должны были заставить его ускорить темп или погрузиться под воду. Он поднимался вместе с событиями и стал величайшим художником своего времени.

2. Романтика

В 1789 году он был занят созданием портретов новых короля и королевы для их официального въезда в Мадрид 21 сентября. Фелипе, старший сын Карла III, был отстранен от наследования как имбецил; корона перешла ко второму сыну, которого несимпатичный историк назвал лишь «полуимбецилом».98 Карл IV был простым и ничего не подозревающим, и настолько хорошим, что почти приглашал к злодеяниям. Считая себя, как второго сына, исключенным из наследства, он вел жизнь, состоявшую из охоты, еды и воспитания детей. Теперь, упитанный и податливый, он безропотно подчинялся своей жене, Марии Луизе Пармской; он игнорировал или не знал о ее изменах и выдвинул ее любовника, Мануэля де Годоя, на пост главы министерства (1792–97).

Новая королева еще до своего восшествия на престол выступала с либеральными идеями, и Карл IV в первый год своего правления поощрял Флоридабланку, Ховельяноса и Кампоманеса (всех их изобразил Гойя) продолжать их программу реформ. Но падение Бастилии напугало Карла IV и Флоридабланку и вызвало политическую реакцию, которая вернула правительство к полному сотрудничеству с церковью как сильнейшим оплотом монархии. Многие прогрессивные меры, принятые при Карле III, были отменены; инквизиция вернула себе часть своих полномочий; ввоз французской литературы был прекращен; все газеты, кроме официальной Diario de Madrid, были подавлены; Ховельянос, Кампоманес и Аранда были изгнаны от двора. Народ ликовал, радуясь торжеству своей заветной веры. В 1793 году Испания вступила в войну монархических держав против революционной Франции.

На фоне этих потрясений Гойя процветал. В апреле 1789 года он получил должность pintor de cámara — живописца при палате. Когда Хосефа заболела и врач прописал ей морской воздух, Гойя отвез ее в Валенсию (1790), где его прославили как нового Веласкеса Испании. Судя по всему, он был востребован из одного конца Испании в другой, так как в 1792 году мы находим его в Кадисе в качестве гостя Себастьяна Мартинеса. На обратном пути, в Севилье, его настигло головокружение и частичный паралич; он вернулся к своему другу в Кадис и долго лечился.

Что это была за болезнь? Байеу говорил о ней неопределенно, как о «самой ужасной», и сомневался, что Гойя когда-нибудь поправится.99 Верный друг Гойи Сапатер писал в марте 1793 года: «Гойя дошел до этого состояния из-за недостатка размышлений, но его следует пожалеть со всей жалостью, которой требует его недуг».100 Многие студенты интерпретировали болезнь как последствие сифилиса,101 но новейший медицинский анализ отвергает эту точку зрения и диагностирует ее как воспаление нервов в лабиринте уха.102 Какова бы ни была причина, Гойя, вернувшись в Мадрид в июле 1793 года, оглох и оставался таким до самой смерти. В феврале 1794 года Ховельянос отметил в своем дневнике: «Я написал Гойе, который ответил, что в результате апоплексии он не в состоянии даже писать».103 Но паралич постепенно прошел, и к 1795 году Гойя был достаточно силен, чтобы влюбиться.

Тереза Кайетана Мария дель Пилар была тринадцатой герцогиней из знаменитого рода Альба. Поскольку ее отец впитал французскую философию, она была воспитана в духе либертарианства, а образование дало ей живой интеллект и недисциплинированную волю. В тринадцать лет она вышла замуж за девятнадцатилетнего дона Хосе де Толедо Осорио, герцога Альбы. Хрупкий и болезненный, герцог по большей части оставался дома и погрузился в музыку. Гойя изобразил его за клавесином перед партитурой Гайдна. Герцогиня была надменна, красива и чувственна; один французский путешественник заметил, что «на ее голове нет ни одного волоса, который не вызывал бы желания»;104 И она удовлетворяла свои желания, не ограничивая себя ни моралью, ни расходами, ни сословием. Она взяла в свой дом полудурка, одноглазого монаха и маленькую негритянку, которая стала ее особой любимицей. Щедрость скрывалась в ее дерзостях; возможно, она приняла Гойю, потому что он был глух и несчастен, а также потому, что он мог увековечить ее своей кистью.

Должно быть, он видел ее много раз, прежде чем она предстала перед ним на портрете, ведь она порхала по двору, не давая покоя сплетникам своими флиртами и дерзкой враждебностью к королеве. На его первой датированной фотографии она изображена в полный рост, ее резкие, тонкие черты лица окутаны массой черных волос, ее правая рука указывает на что-то на земле; приглядевшись, мы ясно читаем надпись: «A la duquesa de Alba Fco de Goya 1795»;105 Здесь есть намек на уже сложившуюся дружбу. Это не один из шедевров Гойи. Гораздо лучше портрет, написанный им в этом же году, Франсиско Байеу, который только что скончался. В ноябре Гойя сменил его на посту директора школы живописи в Академии.

Герцог Альба умер в июне 1796 года. Герцогиня удалилась на короткий период траура в свое загородное поместье Санлукар, расположенное между Севильей и Кадисом. Нет уверенности в том, что Гойя сопровождал ее; мы знаем только, что он отсутствовал в Мадриде с октября 1796 года по апрель 1797 года и что он записал в двух тетрадях некоторые из вещей, которые он видел в Санлукаре. На большинстве рисунков изображена герцогиня: она принимает гостей, гладит свою негритянку, рвет на себе волосы в ярости, принимает сиесту (в то время как горничная убирает камерный сосуд),106 падает в обморок на прогулке или флиртует с тем или иным соперником Гойи за ее ласковые руки. Наброски показывают его растущую ревность, а также изображают другую женщину — выходящую обнаженной из ванны, лежащую полуодетой на кровати или поправляющую подвязку на стройной ноге; возможно, Гойя, как и герцогиня, предавался любовным утехам по касательной. И все же, вероятно, именно в Санлукаре он написал свою самую гордую картину, изображающую ее107-В черно-желтом костюме, с алым и золотым поясом на талии и черной мантильей на голове; на ее правой руке (сама по себе шедевр живописи) два кольца, одно с именем «Альба», другое «Гойя»; ее указательный палец указывает на его имя и дату 1797, выведенную на песчаной почве у ее ног. Он всегда отказывался продавать этот портрет.

К тому времени, когда Гойя вернулся в Мадрид, цветение романтики сошло на нет. Некоторые из его рисунков «Капричо» (1797?) обвиняют ее в бесцеремонной отдаче себя непристойному количеству мужчин. Годой обвинил ее в соблазнении военного министра и написал королеве, что «Альба и все ее сторонники должны быть похоронены в огромной яме».108 Когда герцогиня умерла (23 июля 1803 года) в возрасте сорока лет, в Мадриде сплетничали, что она была отравлена. Ей сочувствовали, поскольку большую часть своего огромного состояния она оставила слугам; кроме того, она завещала аннуитет в размере 3600 реалов сыну Гойи Хавьеру. Король приказал провести расследование ее смерти и назначил Годоя его главой. Врач и некоторые слуги герцогини были заключены в тюрьму, завещание аннулировано, слуги лишены наследства, а королева вскоре стала носить самые красивые драгоценности Альбы.109

3. Зенит

В 1797 году Гойя покинул пост директора Академии живописи. Теперь он был слишком занят, чтобы преподавать. В 1798 году он был выбран для оформления купола и тимпанов церкви Сан-Антонио-де-ла-Флорида; и хотя он беспокоил духовенство, наделяя своих ангелов сладострастными конечностями, почти все согласились с тем, что он перенес в эти святые помещения в порыве вдохновения жизнь и кровь мадридских улиц. 31 октября 1799 года он был назначен «Первым придворным художником» с окладом в пятьдесят тысяч реалов в год. В 1800 году он создал самую знаменитую из всех своих картин: Карл IV и его семья 110-безжалостное разоблачение королевской имбецильности; мы содрогаемся при мысли о том, как выглядело бы это собрание распухших тел и чахлых душ без их гламурного ореола — виртуозного сияния, редко превзойденного в истории искусства. Нам говорят, что жертвы выразили полное удовлетворение работой.111

В одном из углов этой картины Гойя написал себя. Мы должны простить эгоизм его многочисленных автопортретов; некоторые из них, несомненно, были экспериментальными исследованиями, сделанными с зеркалом, как актер отрабатывает выражение лица перед стеклом; и два из них великолепны. На лучшей из них (пластина 1 из «Капричос») он изображен в пятьдесят лет, глухой, но гордый, с драчливым подбородком, чувственными губами, огромным носом, хитрыми и угрюмыми глазами, черными волосами, растущими над ушами и почти до подбородка, и, в довершение всего, роскошной шелковой шляпой, возвышающейся над его массивной головой, как вызов всем удачливым вельможам мира. Девятнадцать лет спустя, пережив революцию, он отбросил шляпу, распахнул рубашку у шеи и предстал в более приветливом настроении, все еще гордый, но слишком уверенный в себе, чтобы опускаться до вызовов.112

Портреты были его сильной стороной. Хотя его современники знали, что он не станет им льстить, они охотно подчинялись приговору искусства, которое, как они надеялись, пронесет их, славу или позор, через века. Мы знаем о трехстах дворянах и восьмидесяти восьми членах королевской семьи, которые работали у него; двести из этих портретов сохранились. Один из лучших — Фердинанд Гиллемарде, французский посол; он был привезен в Париж заказчиком, приобретен Лувром в 1865 году и сыграл важную роль в росте славы Гойи во Франции. Среди детских картин Гойи лучшей является картина «Дон Мануэль Осорио де Суньига», хранящаяся сейчас в Метрополитен-музее в Нью-Йорке; здесь Гойя сравнялся с Веласкесом. Он снова соперничал с Веласкесом в своей галерее женщин, начиная с таких пугал, как инфанта Мария Хосефа, и заканчивая «восхитительной» сеньорой Гарсией. 113 и стареющей актрисы Ла Тирана 114-Красота исчезает, но на смену ей приходит характер.

Наиболее полно среди женщин Гойи раскрывается дерзкая маха, которая около 1798 года позировала без украшений для «Махи Деснуды» и, вызывающе одетая, для «Махи Вестиды»; эти картины-компаньоны привлекают в Прадо почти столько же взглядов, сколько «Мона Лиза» в Лувре. Деснуда» и «Венера Рокеби» Веласкеса — одни из немногих обнаженных натур в испанской живописи; изображение обнаженной натуры в испанском искусстве каралось годом тюрьмы, конфискацией имущества и изгнанием. Веласкес решился на это под защитой Филиппа IV, Гойя — под защитой Годоя, который был согласен с Гойей в предпочтении пышной груди, тонкой талии и пышных бедер. Вопреки легенде, «Маха» Гойи не изображала герцогиню Альбу, а «Вестида» была написана в одночасье, чтобы заменить «Деснуду», когда разгневанный герцог (по легенде) явился с дуэлью на глазах. Но обе картины были куплены или подарены герцогине, а после ее смерти перешли в коллекцию Годоя.

Пока Гойя финансировал семью портретами, он развлекался (1796–97?) офортами и акварелью, которые опубликовал в 1799 году под названием «Капричос» (Los Caprichos) — восемьдесят три каприза гравера, кисти и гневного ума, описывающие с мрачной сатирой и язвительными подписями нравы, мораль и институты своего времени. Самая значительная из этой серии — № 43: мужчина заснул за письменным столом, а над его головой роятся демоны; на столе надпись: «Сон разума порождает чудовищ» (El sueño de la razón produce monstruos). Гойя интерпретировал это так: «Фантазия, оставленная разумом, порождает чудовищ; соединенная с разумом, она — мать искусств и источник их чудес».115 Это был выпад против суеверий, омрачавших разум Испании, но это также и описание половины искусства Гойи. Его преследовали страшные сны; особенно призрачны «Капричос». В них человеческий облик деградирует до сотни раздутых, уродливых, искалеченных, звериных форм; на нас смотрят совы и кошки, рыщут волки и стервятники, в воздухе летают ведьмы, земля усеяна черепами и берцовыми костями, трупами новорожденных детей, недавно умерших. Как будто больное воображение Иеронима Босха перепрыгнуло через Францию и столетия, чтобы проникнуть в сознание Гойи и привести его в беспорядок.

Был ли Гойя рационалистом? Можно лишь сказать, что он предпочитал разум суевериям. На одном из своих рисунков он изобразил молодую женщину, увенчанную лавром и держащую в руках весы, которая гонится за черными птицами с кнутом; под этим Гойя написал: «Божественный Разум, не щади никого».116 На другом рисунке изображены монахи, развенчивающие себя;117 а на монахе в молитве он изобразил лицо сумасшедшего.118 Он изобразил трибунал инквизиции.119 как мрачную сцену жалких жертв, которых судит холодный авторитет. Он изобразил еврея, закованного в цепи в камере инквизиции, и написал надпись: «Сапата, твоя слава будет вечной»;120 Было ли это отголоском вольтеровского «Вопроса о Сапате»? Он сделал двадцать девять пластин с изображением жертв инквизиции, подвергшихся различным наказаниям,121 и в конце их нарисовал ликующую фигуру над надписью «Божественная свобода!».122 И все же до конца жизни он набожно перекрещивался, взывал к Христу и святым, а свои письма завершал крестом; возможно, все это были остатки привычек, сформировавшихся в юности.

4. Революция

Был ли Гойя революционером? Нет. Он даже не был республиканцем. Ни в его творчестве, ни в его словах нет признаков того, что он желал свержения испанской монархии. Он привязывал себя и свое состояние к Карлу III, Карлу IV, Годою, Жозефу Бонапарту, охотно общался с дворянством и двором. Но он знал бедность, видел ее вокруг себя, его отталкивала нищета масс, их невежество и суеверия, а также признание церковью массовой бедности как естественного следствия природы и неравенства людей. Половина его работ посвящена богатым, другая половина — это крик о справедливости по отношению к бедным, протест против варварства закона, инквизиции и войны. В портретах он был лоялистом, в картинах — католиком, в рисунках — бунтарем; здесь он с почти дикой силой выражал свою ненависть к мракобесию, несправедливости, глупости и жестокости. На одном из рисунков изображен человек, растянутый на дыбе, с надписью: «За то, что он открыл движение Земли». На другом изображена женщина в колодках, потому что «она проявила симпатию к делу либералов».

Кто были эти испанцы, называвшие себя либералами? По всей видимости, они были первой политической фракцией, использовавшей это название. Они обозначали этим словом свое стремление к свободе — разума от цензуры, тела от деградации, души от тирании. Они с благодарностью принимали Люса, пришедшего из французского Просвещения. Они приветствовали вступление французских войск в Испанию (1807); более того, половина населения приветствовала их как освободительную армию; не было слышно протестов, когда Карл IV ушел в отставку и его сын Фердинанд VII был возведен на престол под защитой солдат Мюрата. Гойя написал портрет нового правителя.

Но настроение народа и Гойи изменилось, когда Наполеон вызвал в Байонну Карла IV и Фердинанда VII, сверг их обоих, сослал одного в Италию, другого во Францию и сделал королем Испании своего брата Жозефа. Перед королевским дворцом собралась разъяренная толпа; Мюрат приказал своим солдатам очистить площадь; толпа разбежалась, но вновь собралась, в количестве двадцати тысяч человек, на площади Пласа Майор. Когда французские и мамлюкские войска направились к площади, по ним открыли огонь из окон и аркад; разъяренные, они вошли в дома, убивая без разбора. Войска и толпа вступили в многодневную битву, знаменитую Дос де Майо (2 мая 1808 года); сотни мужчин и женщин пали. С близкого расстояния Гойя видел часть этой бойни.123 3 мая тридцать пленных, взятых солдатами, были казнены расстрельной командой, а каждый испанец, найденный с оружием в руках, был предан смерти. Теперь почти вся Испания была охвачена восстанием против французов. Освободительная война» перекидывалась из провинции в провинцию, позоря обе стороны зверскими зверствами. Гойя видел некоторые из них, и память о них преследовала его до самой смерти. В 1811 году, опасаясь худшего, он составил завещание. В 1812 году умерла Хосефа. В 1813 году Веллингтон взял Мадрид; королем снова стал Фердинанд VII.

Гойя отпраздновал триумф Испании, написав две свои самые знаменитые картины (1814).124 Одна из них, «Дос де Майо», представляла собой реконструкцию увиденного, услышанного или воображаемого им сражения между населением Мадрида и французскими и мамлюкскими войсками. Он поместил мамлюков в центр, поскольку именно их участие вызвало самое горячее негодование в памяти испанцев. Нам не нужно спрашивать, является ли эта картина точной историей; это блестящее и сильное искусство, от градаций сверкающих цветов на лошади падающего мамлюка до лиц людей, напуганных и ожесточенных выбором между убийством и смертью. Еще более яркой является картина-компаньон «Расстрел третьего мая» — отряд французских стрелков, казнящих испанских пленных; ничто в творчестве Гойи не впечатляет так, как контраст ужаса и неповиновения в центральной фигуре этой бойни.

По-прежнему пенсионер, но уже не фаворит при дворе, Гойя, овдовев, замолчав и оглохнув, удалился в мир своего искусства. Возможно, в 1812 году он создал самую сильную из своих гравюр — «Колосс». 125-Геркулес с лицом Калибана, сидящий на краю земли, Марс, отдыхающий после победоносной войны. С 1810 года он рисовал небольшие эскизы, которые позже гравировал и печатал, и которым дал название «Роковые последствия кровавой войны Испании с Бонапартом и другие капричос». Он не решился опубликовать эти восемьдесят пять рисунков; он завещал их своему сыну, а тот продал их Академии Сан-Фернандо, которая опубликовала их в 1863 году под названием Los Desastres de la Guerra.

Эти зарисовки — не обычные батальные сцены, которые маскируют убийство под героизм и славу; это моменты ужаса и жестокости, когда хрупкие ограничения цивилизации забываются в экстазе конфликта и опьянении кровью. Здесь горят дома, рушатся на своих обитателей; женщины бросаются в бой с камнями, пиками или ружьями; женщин насилуют; мужчин привязывают к столбам перед расстрельными командами; мужчинам отрезают ноги, руки или голову; солдат отрезает мужчине гениталии;126 трупы, насаженные на острые пни или сучья деревьев; мертвые женщины, все еще прижимающие к груди младенцев; дети, с ужасом взирающие на расправу над своими родителями; мертвецы, брошенные в ямы; стервятники, пирующие на человеческих трупах. К этим картинам Гойя добавил сардонические подписи: «Вот для чего ты родился»;127 «Это я видел»;128 «Это случилось вот так»;129 «Хоронить мертвых и молчать».130 В конце Гойя выразил свое отчаяние и надежду: В № 79 изображена женщина, умирающая среди могильщиков и священников, и надпись гласит: «Истина умирает»; а в № 80 она излучает свет и спрашивает: «Воскреснет ли она?»

5. Decrescendo

В феврале 1819 года он купил загородный дом на другом берегу Мансанареса. Дом был затенен деревьями, и хотя он не мог слышать музыку ручья, окаймлявшего его, он чувствовал урок его спокойного существования. Соседи называли его дом La Quinta del Sordo, Дом глухого. Поскольку Хавьер женился и завел отдельное хозяйство, Гойя взял с собой донью Леокадию Вайс, которая служила ему хозяйкой и экономкой. Она была похотливой шлюхой, но Гойя был невосприимчив к ее красноречию. Она принесла с собой двоих детей — мальчика Гильермо и живую девочку Марию дель Росарио, которые стали утешением в угасающей жизни художника.

Он очень нуждался в таком полезном стимуле, ведь его разум был на грани помешательства. Только так можно понять негритянские картины, которыми он покрыл многие стены дома, ставшего его убежищем. Как бы отражая темноту своего сознания, он рисовал в основном черным и белым; и как бы верный неясности своих видений, он не придавал формам определенных очертаний, а использовал грубые мазки, чтобы быстро закрепить на стенах мимолетные образы сновидения. На одной из длинных боковых стен он изобразил «Паломничество Сан-Исидро» — тот самый праздник, который он радостно рисовал в 1788 году, тридцать один год назад; но теперь это была мрачная панорама звероподобных и пьяных фанатиков. На противоположной стене он собрал еще более ужасные фигуры в Шабаше ведьм, грозно поклоняющихся огромному черному козлу как своему сатане и богу-повелителю. В дальнем конце комнаты возвышался самый отвратительный образ в истории искусства — Сатурн, пожирающий свое потомство, — гигант, сжимающий обнаженного ребенка, съев голову и одну руку, а теперь наедающийся другой, брызгая кровью;131 Возможно, это безумный символ безумных наций, пожирающих своих детей во время войны. Это видения человека, одержимого макабрическими фантазиями, и он безумно рисует их, чтобы изгнать из себя и обездвижить на стене.

В 1823 году Леокадия, чья масонская деятельность заставляла ее опасаться ареста, бежала с детьми в Бордо. Гойя, оставшись наедине с безумием, которое он рисовал на своих стенах, решил последовать за ними. Но если бы он уехал без королевского разрешения, то лишился бы официального жалованья, которое получал как pintor de cámara. Он попросил отпуск на несколько месяцев, чтобы поехать на воды в Пломбьер; разрешение было получено. Он завещал Кинта-дель-Сордо своему внуку Мариано, а в июне 1824 года отправился в Бордо, Леокадию и Марию Розарийскую.

По мере приближения к смерти любовь к внуку Мариано стала его главной страстью. Он оформил на мальчика ренту и предложил оплатить расходы, если Хавьер привезет Мариано в Бордо. Хавьер не смог приехать, но прислал жену и сына. Когда они приехали, Гойя обнял их с таким чувством, что упал и был вынужден лечь в постель. Он написал сыну: «Мой дорогой Хавьер, я только хочу сказать тебе, что вся эта радость была слишком большой для меня… Дай Бог, чтобы ты смог приехать и забрать их, и тогда чаша моего счастья будет полна».132 На следующее утро у него пропал голос, а половина тела была парализована. Он пролежал тринадцать дней, с нетерпением ожидая Хавьера, но тщетно. Он умер 16 апреля 1828 года. В 1899 году его останки были доставлены из Бордо в Мадрид и погребены перед алтарем церкви Сан-Антонио-де-ла-Флорида, где 101 год назад он изобразил под куполом боль и горе, радость и любовь испанской жизни.

ГЛАВА XII. Долина, Италия 1760–89

I. ПРОЩАЛЬНАЯ ЭКСКУРСИЯ

Если мы позволим себе еще раз взглянуть на Италию, то увидим, что даже в этой кажущейся сиесте она согрета жизнью: Турин ухаживает за Альфиери, Лукка публикует «Энциклопедию» Дидро, Флоренция вновь расцветает при великом герцоге Леопольде, Милан реформирует право с Беккарией, Павия и Болонья захватывают экспериментами Вольты и Гальвани, Венеция страдает от Казановы, Неаполь бросает вызов папству, Рим втянут в трагедию иезуитов, и сотни рассадников музыки экспортируют оперу и виртуозов, чтобы укротить дикую трансальпийскую грудь. Мы встретим в Италии сотни тысяч иностранцев, приехавших изучать ее сокровища и греться под ее солнцем. Туда, в эту эпоху, Гете, задушенный веймарскими сановниками, приехал, чтобы обновить свою молодость и воспитать свою Музу.

Первое впечатление Гете, когда он спустился с Альп в Венецию Тридентину (сентябрь 1786 года), было мягким и светлым воздухом, который «придавал изысканное наслаждение простому существованию, даже бедности».1 И еще — о беззаботной жизни: «жители всегда на улице и в своем легкомыслии не думают ни о чем», кроме как о жизни. Он думал, что плодородная земля должна легко обеспечивать скромные потребности этих простых людей; однако бедность и отсутствие санитарных условий в небольших городах привели его в ужас.

Когда я спросил официанта, где находится определенное место, он указал вниз во двор: «qui abasso puo servire.» «Dove?» спросил я. «Da per tutto, dove vuol», — был дружелюбный ответ…Преддверие и колоннады все испачканы грязью, ибо все делается самым естественным образом.2

Сенсорная адаптация постепенно примирила его.

Венеция наслаждалась своим приятным упадком. Около 1778 года Карло Гоцци с праведным преувеличением описывал то, что казалось ему всеобщим распадом нравов:

Зрелище женщин, превращенных в мужчин, мужчин, превращенных в женщин, и мужчин, и женщин, превращенных в обезьян; все они погружены… в вихрь моды; развращают и соблазняют друг друга с готовностью гончих по следу, соревнуются в своих похотях и губительной расточительности…. возжигают фимиам… Приапу.3

В 1797 году он возложил вину за крах на философию:

Религия, этот спасительный ограничитель человеческих страстей… стала посмешищем. Я не могу не верить, что виселица приносит пользу обществу, являясь инструментом для наказания преступлений и отпугивания потенциальных преступников. Но наши новомодные философы осудили виселицу как тиранический предрассудок и тем самым во сто крат умножили убийства на дорогах, грабежи и акты насилия.

Было объявлено затхлым и варварским предрассудком держать женщин дома для присмотра за сыновьями и дочерьми… для домашней работы и экономии. Женщины тут же бросились на улицу, как вакханки, с криками: «Свобода! Свобода!». Улицы кишели ими… А они тем временем предавались модам, легкомысленным изобретениям… развлечениям, амурам, кокетствам и всякой чепухе… У мужей не хватало мужества противостоять этому разрушению их чести, их имущества, их семей. Они боялись, что их заклеймят этим страшным словом «предрассудок»… Добрая нравственность, скромность и целомудрие получили название предрассудков…Когда все так называемые предрассудки были изжиты…появилось множество великих и замечательных благословений:… нерелигиозность, отмена уважения и почитания, отмена правосудия… поощрение и порицание преступников, разгоряченное воображение, обостренные чувства, животность, потворство всем похотям и страстям, непомерная роскошь… банкротства… прелюбодеяния».4

Но, конечно, основными причинами упадка были экономические и военные; у Венеции больше не было богатства, чтобы защищать свое былое могущество. Напротив, ее соперница, Австрия, настолько окрепла в людях, что командовала всеми сухопутными подходами к лагунам и вела некоторые из своих кампаний на территории нейтральной, но беспомощной республики.

9 марта 1789 года во главе правительства был избран Лодовико Манин — последний из 120 дожей, которые управляли Венецией с внушительной преемственностью с 697 года. Он был человеком с большим богатством и малым характером, но бедность и мужество не смогли бы предотвратить его трагедию. Четыре месяца спустя пала Бастилия, религия свободы захватила воображение Франции, а когда она пришла с легионами Наполеона, то под своим знаменем и в экстазе охватила почти всю Италию. На основании того, что австрийские войска использовали венецианскую территорию, и обвинения в том, что Венеция тайно помогала его врагам, победоносный корсиканец, опираясь на восьмидесятитысячную армию, навязал королеве Адриатики временное правительство, продиктованное им самим (12 мая 1797 года). В этот день дож Манин, уходя в отставку, отдал свою государственную шапку санитару, сказав ему: «Забери ее, она нам больше не понадобится».5 Через несколько дней он умер. 16 мая французские войска заняли город. 17 октября Бонапарт подписал в Кампоформио договор, по которому Венеция и почти все ее территориальные владения переходили к Австрии в обмен на австрийские уступки Франции в Бельгии и на левом берегу Рейна. Прошло ровно одиннадцать столетий с тех пор, как первый дож был избран для управления и защиты лагун.

Парма была испанским протекторатом, но ее герцог, дон Фелипе, сын Филиппа V и Изабеллы Фарнезе, женился на Луизе Елизавете, дочери Людовика XV; он перенял ее дорогие привычки и превратил свой двор в миниатюрный Версаль. Парма стала центром культуры, в которой весело смешались космополитические уклады. «Мне казалось, — говорил Казанова, — что я больше не в Италии, ибо все вокруг было как будто по ту сторону Альп. Я слышал только французский и испанский, на котором говорили прохожие».6 Просвещенный министр, Гийом дю Тилло, провел в герцогстве стимулирующие реформы. Здесь производились лучшие ткани, кристаллы и фаянс.

В Милане началась промышленная экспансия, скромно предвосхитившая его экономическое превосходство в современной Италии. Австрийское правление дало волю местным способностям и предприимчивости. Граф Карл Йозеф фон Фирмиан, губернатор Ломбардии, сотрудничал с местными лидерами в улучшении управления и уменьшил деспотическую власть феодальных баронов и муниципальных олигархов. Группа экономических либералов во главе с Пьетро Верри, Чезаре Бонесана ди Беккариа и Джованни Карли приняла принципы физиократов, отменила налоги на внутреннюю торговлю, покончила с фермерством и распределила бремя налогов, облагая церковную собственность. Текстильная промышленность росла, и в 1785 году она насчитывала двадцать девять фирм, работавших на 1384 ткацких станках. Земля была обследована, государство финансировало ирригационные проекты, крестьяне работали с желанием. За двадцать один год между 1749 и 1770 годами население герцогства выросло с 90 000 до 130 000 человек.7 Именно в этот период миланского ликования община построила Театр Ла Скала (1776–78 гг.), вмещающий 3600 зрителей в окружении дворцовых декораций и предлагающий помещения для музыки, бесед, еды, игры в карты и сна, а также, в довершение всего, резервуар с водой, предназначенный для тушения любого пожара. Здесь Чимароза и Керубини одерживали оглушительные победы.

Это был героический век Корсики. Этот гористый остров уже был насыщен историей. Фокеи из Малой Азии основали здесь колонию в 560 году до нашей эры. Их завоевали этруски, их завоевали карфагеняне, их завоевали римляне, их завоевали византийские греки, их завоевали франки, их завоевали мусульмане, их завоевали тосканские итальянцы, их завоевали пизанцы, их завоевали генуэзцы (1347). В том веке две трети населения погибли от Черной чумы. Под властью генуэзцев корсиканцы, измученные мором и пиратскими набегами, лишенные возможности занимать важные должности и обложенные непосильными налогами, погрузились в полузависимость, в которой жестокие вендетты были единственным уважаемым законом. Периодические восстания проваливались из-за междоусобной вражды и отсутствия иностранной помощи. Генуя, борясь за свою жизнь с австрийскими войсками, обратилась к Франции за помощью в поддержании порядка на Корсике; Франция ответила, чтобы остров не достался англичанам в качестве цитадели для контроля над Средиземноморьем; французские войска заняли Аяччо и другие опорные пункты корсиканцев (1739–48). Когда мир казался надежным, французы ушли, генуэзское господство возобновилось, и началось историческое восстание Паоли.

Паскуале ди Паоли на столетие предвосхитил подвиги Гарибальди. Лорд Чэтэм назвал его «одним из тех людей, которых больше не найти, кроме как на страницах Плутарха».8 Родившись (1725) в семье корсиканского мятежника, он последовал за отцом в изгнание, учился в Неаполе у либерального экономиста Дженовези, служил в неаполитанской армии, вернулся на Корсику (1755) и был выбран руководителем восстания против Генуи. За два года борьбы ему удалось изгнать генуэзцев из всех городов, кроме некоторых прибрежных. Избранный главой новой республики (1757–68), он проявил себя в законодательстве и управлении так же блестяще, как и в стратегии и тактике войны. Он установил демократическую конституцию, подавил вендетту, отменил деспотические права феодалов, распространил образование и основал университет в Корте, своей столице.

Не в силах одолеть его, Генуя продала остров Франции (15 мая 1768 года) за два миллиона франков. Теперь Паоли пришлось сражаться с многократно усиленными французскими войсками. Его секретарем и помощником в это время был Карло Буонапарте, у которого 15 августа 1769 года в Аяччо родился сын Наполеон. Разгромленный французами при Понтеново (май 1769 года), Паоли оставил безнадежную борьбу и укрылся в Англии; там он получал государственную пенсию, был отмечен Босуэллом и числил Джонсона среди своих друзей. Национальное собрание революционной Франции отозвало его из изгнания, прославило как «героя и мученика свободы» и сделало губернатором Корсики (1791). Но Французский конвент счел его недостаточно якобинским; он послал комиссию, чтобы сместить его; на помощь ему пришли британские войска, но британский генерал взял остров под свой контроль и отправил Паоли обратно в Англию (1795). Наполеон направил французские войска, чтобы изгнать англичан (1796); жители острова приветствовали французов как выходцев с «Корсики»; англичане отступили, и Корсика подчинилась Франции.

Тоскана процветала при габсбургских великих герцогах, сменивших Медичи (1738). Поскольку номинальный правитель, Франциск Лотарингский, проживал в Австрии в качестве мужа Марии Терезии, управление было возложено на регентство под руководством местных лидеров, которые соперничали с миланскими либералами в проведении экономических реформ; за семь лет до аналогичной попытки Тюрго во Франции они установили свободную внутреннюю торговлю зерном (1767). Когда Франциск умер (1765), его сменил на посту великого герцога младший сын Леопольд, который стал одним из самых предприимчивых и смелых «просвещенных деспотов». Он пресек коррупцию в органах власти, усовершенствовал судебную систему, администрацию и финансы, уравнял налогообложение, отменил пытки, конфискацию и смертную казнь, помогал крестьянству, осушил болота, покончил с монополиями, расширил свободную торговлю и свободное предпринимательство, разрешил самоуправление в коммунах и рассчитывал на создание полудемократической конституции для герцогства. Гете поразила сравнительная чистота тосканских городов, хорошее состояние дорог и мостов, красота и величие общественных работ.9 Брат Леопольда Иосиф, став единоличным императором, поддержал Леопольда в отмене большинства феодальных привилегий в Тоскане, в закрытии многих монастырей и в уменьшении власти духовенства.

В церковных реформах Леопольд получил мощное содействие от Сципиона де Риччи, епископа Пистойи и Прато. Суровый обычай в Тоскане требовал, чтобы все бесправные женщины принимали постриг; Риччи вместе с великим герцогом повысил минимальный возраст для принятия обетов и превратил многие монастыри в школы для девочек. Было предусмотрено светское образование путем замены светских школ иезуитскими. Риччи совершал мессу на итальянском языке и не поощрял суеверия, к большому неудовольствию населения. Когда до него дошли слухи, что он намерен удалить знаменитый «пояс Богородицы» в Прато, народ взбунтовался и разграбил епископский дворец. Тем не менее Риччи созвал епархиальный синод, который собрался в Пистойе в 1786 году и провозгласил принципы, напоминающие «Галликанские статьи» 1682 года: что мирская власть независима от духовной (то есть государство независимо от Церкви); и что папа непогрешим даже в вопросах веры.

Леопольд жил просто, и его любили за непритязательные манеры. Но по мере того как его правление продвигалось, а враждебность ортодоксов давила на него, он становился все подозрительнее и отстраненнее и нанял множество шпионов, чтобы следить не только за своими врагами, но и за своими помощниками. Иосиф советовал ему из Вены: «Пусть лучше они тебя иногда обманывают, чем постоянно и напрасно мучить себя».10 Когда Леопольд покинул Флоренцию, чтобы сменить Иосифа на посту императора (1790), в Тоскане восторжествовали силы реакции. Риччи был осужден папой Пием VI в 1794 году и находился в тюрьме (1799–1805), пока не отказался от своих ересей. Приход к власти Наполеона (1800) вернул либералов к власти.

Гете спешил через Тоскану в Рим. Послушайте, как он пишет 1 ноября 1786 года:

Наконец-то я прибыл в эту великую столицу мира….. Я как будто пролетел над горами Тироля… Мое стремление добраться до Рима было настолько велико… что о том, чтобы где-либо остановиться, не могло быть и речи. Даже во Флоренции я пробыл всего три часа. Теперь…казалось бы, я успокоюсь на всю жизнь; ведь можно сказать, что новая жизнь начинается, когда человек однажды видит своими глазами все то, о чем раньше лишь отчасти слышал или читал. Все мечты моей юности я теперь вижу перед собой осуществленными.

Что за головокружительная смесь — Рим восемнадцатого века, кишащий нищими и дворянами, кардиналами и кастратами, епископами и проститутками, монахами и торговцами, иезуитами и евреями, художниками и преступниками, брави и святыми, туристами, ищущими древностей днем и кортиджан ночью. Здесь, в пределах двенадцати миль городских стен, были языческие амфитеатры и триумфальные арки, ренессансные дворцы и фонтаны, триста церквей и десять тысяч священников, 170 000 человек, а вокруг ватиканской цитадели католического христианства — самый буйный, беззаконный и антиклерикальный сброд в христианстве. На улицах распространялись гнусные памфлеты против церкви, на площадях шуты пародировали самые священные церемонии мессы. Возможно, Винкельман, робкая и нежная душа, немного преувеличивал:

Днем в Риме довольно тихо, но ночью дьявол выходит на свободу. Из-за большой свободы, царящей здесь, и отсутствия какой-либо полиции, драки, стрельба, фейерверки и костры на всех улицах продолжаются всю ночь… Народ необуздан, и губернатор устал прогонять и вешать».11

Даже в большей степени, чем Париж, Рим был космополитичным городом, где художники, студенты, поэты, туристы смешивались с прелатами и принцессами в салонах, галереях и театрах. Здесь Винкельман и Менгс провозглашали возрождение классического стиля. И здесь измученные, осажденные папы пытались успокоить обедневшее население хлебом и благословениями, удержать послов, требующих отмены иезуитов, и не дать всему сложному зданию христианства рухнуть под натиском науки и нападками философии.

Но давайте вместе с Гете отправимся в Неаполь. Ему казалось, что он никогда не видел такого жизнелюбия.

Если в Риме можно с легкостью отдаться учебе, то здесь можно только жить. Ты забываешь о себе и о мире; и для меня это странное чувство — ходить с людьми, которые не думают ни о чем, кроме как о том, чтобы наслаждаться собой… Здесь люди ничего не знают друг о друге. Они почти не замечают, что другие тоже идут по своему пути, бок о бок с ними. Они целыми днями бегают взад и вперед по раю, не глядя по сторонам; и если соседние адские пасти начинают раскрываться и бушевать, они прибегают к помощи святого Януария».12

Дон Карлос, уезжая из Неаполя в Испанию в 1759 году, завещал Неаполитанское и Сицилийское королевства своему восьмилетнему сыну Фердинанду IV, а регентом назначил маркеса ди Тануччи. Тануччи продолжил войну против Церкви, начатую им при Карлосе. Он подавил множество монастырей и обителей, а также охотно выполнил указание Карла III Испанского об изгнании иезуитов. Вскоре после полуночи 3–4 ноября 1767 года солдаты арестовали всех членов ордена в королевстве и под конвоем, без вещей, кроме одежды, отправили их в ближайший порт или на границу, откуда их депортировали в Папские государства.

Фердинанд IV, достигнув шестнадцатилетнего возраста (1767), положил конец регентству Тануччи. Через год он женился на Марии Каролине, благочестивой дочери Марии Терезии. Вскоре она возобладала над своим мужем и возглавила реакцию против антиклерикальной политики Тануччи. Реформы маркезе укрепили неаполитанскую монархию в борьбе с феодальными баронами и церковью, но они мало что сделали для смягчения нищеты, которая не оставляла населению никакой надежды, кроме как на другую жизнь.

Сицилия развивалась по схожему сценарию. Возведение собора в Палермо (1782–1802) имело гораздо большее значение для народа, чем попытка Доменико ди Караччоли усмирить феодалов, контролировавших землю. Он много лет проработал неаполитанским послом в Лондоне и Париже, слушал протестантов и философов. Назначенный вице-королем Сицилии (1781), он обложил крупных землевладельцев тяжелыми налогами, урезал их феодальные права на крепостных и лишил их привилегии выбирать местных магистратов. Но когда он осмелился посадить в тюрьму принца, защищавшего разбойников, и постановил сократить на два дня праздники в честь покровительницы Палермо святой Розалии, против него восстали все сословия, и он с поражением вернулся в Неаполь (1785).13 Философы еще не доказали, что они лучше Церкви понимают потребности и природу человека.

II. ПАПЫ, КОРОЛИ И ИЕЗУИТЫ

Сила католической церкви покоилась на естественном сверхнатурализме человечества, признании и сублимации чувственных импульсов и языческих пережитков, поощрении католической плодовитости и привитии теологии, богатой поэзией и надеждами, полезной для моральной дисциплины и социального порядка. В Италии церковь была также главным источником национального дохода и ценным сдерживающим фактором для народа, особенно суеверного, языческого и вспыльчивого. Суеверий было много; еще в 1787 году в Палермо сжигали ведьм, а модным дамам, наблюдавшим эту сцену, подавали прохладительные напитки.14 Языческие верования, обычаи и обряды сохранялись с благосклонной санкции церкви. «Я пришел к глубокому убеждению, — писал Гете, — что все следы первоначального христианства здесь, в Риме, исчезли».15 Однако в христианском мире, даже в Италии, оставалось немало настоящих христиан. Конте Кайссотти ди Кьюзано, епископ Асти, отказался от своего богатого наследства, жил в добровольной бедности и передвигался только пешком. Епископ Теста из Монреале спал на соломе, ел лишь столько, чтобы хватало на пропитание, оставлял себе на личные нужды только 3000 лир из своих доходов, а остальное посвящал общественным работам и бедным.16

Церковь в какой-то мере отреагировала на Просвещение. Работы Вольтера, Руссо, Дидро, Гельвеция, д'Ольбаха, Ла Меттри и других вольнодумцев, разумеется, были внесены в Index Expurgatorius, но разрешение на их чтение можно было получить у папы. Монсеньор Вентимильо, епископ Катании (1757–73), имел в своей библиотеке полные издания Вольтера, Гельвеция и Руссо.17 Инквизиция была отменена в Тоскане и Парме в 1769 году, на Сицилии — в 1782 году, в Риме — в 1809 году. В 1783 году католический священник Тамбурини под именем своего друга Трауттмансдорфа опубликовал сочинение «О церковной и гражданской веротерпимости», в котором осудил инквизицию, объявил любое принуждение к совести нехристианским и высказался за веротерпимость всех теологий, кроме атеизма.18

К несчастью пап, во второй половине XVIII века им пришлось столкнуться с требованием католических монархов о полном роспуске Общества Иисуса. Движение против иезуитов было частью борьбы за власть между торжествующим национализмом современного государства и интернационализмом папства, ослабленного Реформацией, Просвещением и ростом предпринимательского класса. Католические враги Общества не выдвигали открыто своего главного возражения — того, что оно упорно отстаивало власть папы как превосходящую власть королей, — но они были крайне возмущены тем, что организация, не признающая никакого начальства, кроме своего генерала и папы, должна фактически являться в каждом государстве агентом иностранной державы. Они признавали образованность и благочестие иезуитов, их вклад в науку, литературу, философию и искусство, их усердное и эффективное воспитание католической молодежи, их героизм в иностранных миссиях, их возвращение столь значительной территории, некогда потерянной протестантизмом. Но они обвиняли Общество в том, что оно неоднократно вмешивалось в светские дела, что оно занималось торговлей с целью извлечения материальной выгоды, что насаждало казуистические принципы, оправдывающие безнравственность и преступления, потворствуя даже убийству королей, что оно позволяло языческим обычаям и верованиям сохраняться среди своих предполагаемых новообращенных в Азии, и что оно оскорбляло другие религиозные ордена и многих светских священников своей резкостью в спорах и пренебрежительным тоном. Послы королей Португалии, Испании, Неаполя и Франции настаивали на том, чтобы папская хартия Общества была аннулирована, а сама организация официально и повсеместно распущена.

После изгнания иезуитов из Португалии в 1759 году, из Франции в 1764–67 годах, из Испании и Неаполя в 1767 году Общество продолжало действовать в Центральной и Северной Италии, в Австро-Венгрии, в католической Германии, Силезии и Польше. 7 февраля 1768 года они были изгнаны из Пармского герцогства Бурбонов и пополнили ряды беженцев-иезуитов в государствах Церкви. Папа Климент XIII заявил, что Парма является папской вотчиной; он пригрозил герцогу Фердинанду VI и его министрам отлучением от церкви, если эдикт об изгнании будет приведен в исполнение; когда они стали упорствовать, он издал буллу, объявляющую звание и титул герцога утраченными и аннулированными. Католические правительства Испании, Неаполя и Франции открыли войну против папства: Тануччи захватил папские города Беневенто и Понтекорво, а Франция оккупировала Авиньон. 10 декабря 1768 года французский посол в Риме от имени Франции, Неаполя и Испании вручил папе требование об отмене буллы против Пармы и об упразднении Общества Иисуса. Семидесятишестилетний понтифик рухнул под тяжестью этого ультиматума. Он созвал на 3 февраля 1769 года консисторию прелатов и посланников для рассмотрения этого вопроса. 2 февраля он скончался от разрыва кровеносного сосуда в мозгу.

Кардиналы, призванные выбрать его преемника, разделились на две фракции: zelanti, предлагавшие бросить вызов королям, и regalisti, выступавшие за мирное урегулирование. Поскольку итальянские кардиналы почти все были зеланти и вскоре собрались в Риме, они попытались открыть конклав до прибытия кардиналов-регалистов из Франции, Испании и Португалии. Французский посол выразил протест, и конклав был отложен. Тем временем Лоренцо Риччи, генерал иезуитов, скомпрометировал их дело, выпустив памфлет, в котором ставил под сомнение право любого папы упразднять Общество.19 В марте из Франции прибыл кардинал де Бернис, который начал опрашивать кардиналов с целью обеспечить избрание папы, готового удовлетворить их католические величества. Позднее появились слухи20 что он или другие подкупили или иным образом побудили кардинала Джованни Ганганелли пообещать такие действия в случае избрания, были отвергнуты католиками.21 и антикатолическими22 историками в равной степени. Ганганелли, по общему мнению, был человеком очень образованным, набожным и честным; однако он принадлежал к ордену францисканцев, который часто враждовал с иезуитами, как в области миссий, так и в области теологии.23 19 мая 1769 года он был избран единогласным голосованием сорока кардиналов и принял имя Климента XIV. Ему было шестьдесят три года.

Он оказался во власти католических держав. Франция и Неаполь удерживали захваченную папскую территорию; Испания и Парма вели себя вызывающе; Португалия угрожала создать независимый от Рима патриархат; даже Мария Терезия, до сих пор горячо преданная папству и иезуитам, но теперь терявшая авторитет перед своим вольнодумцем сыном Иосифом II, на призыв папы о помощи ответила, что не может противостоять объединенной воле стольких держав. Шуазель, доминировавший в правительстве Франции, поручил Бернису передать папе, что «если он не пойдет на уступки, то может считать все отношения с Францией прекращенными».24 Карл III Испанский направил аналогичный ультиматум 22 апреля. Климент, играя на время, пообещал Карлу вскоре «представить мудрости и уму Вашего Величества план полного уничтожения Общества».25 Он приказал своим помощникам обратиться к архивам и обобщить историю, достижения и предполагаемые преступления Общества Иисуса. Он отказался уступить требованию Шуазеля решить этот вопрос в течение двух месяцев. Ему потребовалось три года, но в конце концов он уступил.

21 июля 1773 года он подписал историческую записку Dominus ac Redemptor Noster. Она начиналась с длинного списка религиозных конгрегаций, которые со временем были подавлены Святым Престолом. В нем отмечались многочисленные жалобы на иезуитов и многочисленные усилия различных пап по исправлению злоупотреблений, о которых говорилось. «Мы с величайшей скорбью отметили, что эти средства, а также другие, применявшиеся впоследствии, не имели ни эффективности, ни силы, чтобы положить конец бедам, обвинениям и жалобам».26 В заключении приводится следующее:

Признав, что Общество Иисуса не может более приносить обильные плоды и великое благо, ради которого оно было учреждено и одобрено столькими папами, нашими предшественниками, украсившими его столькими достойными восхищения привилегиями, и видя, что почти — более того, абсолютно — невозможно, чтобы Церковь наслаждалась истинным и прочным миром, пока существует этот орден… мы настоящим, после зрелого изучения и нашего несомненного знания, и во всей полноте нашей апостольской власти, подавляем и упраздняем Общество Иисуса. Мы аннулируем и отменяем все и каждый из его офисов, функций, администраций, домов, школ, колледжей, ретритов, убежищ и других учреждений, которые принадлежат ему каким бы то ни было образом и в каждой провинции, королевстве или государстве, в котором оно может быть обнаружено».27

Далее в документе предлагались пенсии тем иезуитам, которые еще не приняли священный сан и пожелали вернуться к мирской жизни; разрешалось священникам-иезуитам присоединиться к светскому духовенству или к какой-либо религиозной конгрегации, одобренной Святым Престолом; «исповедуемым» иезуитам, принявшим окончательные и абсолютные обеты, разрешалось оставаться в своих прежних домах при условии, что они будут одеваться как светские священники и подчиняться власти местного епископа.

В большинстве своем, за исключением нескольких миссионеров в Китае, иезуиты приняли папский смертный приговор для своего Общества с видимым послушанием и порядком. Однако в их защиту печатались и распространялись анонимные памфлеты, а Риччи и несколько его помощников были арестованы по так и не доказанному обвинению в том, что они вели переписку с противниками декрета. Риччи умер в тюрьме 24 ноября 1775 года в возрасте семидесяти двух лет.

Климент XIV пережил эдикт немногим более чем на год. Ходили слухи, что в последние месяцы его разум сломался. Физические недуги, включая цингу и геморрой, превращали каждый день и ночь в страдание. Простуда, подхваченная в апреле 1774 года, не покидала его; к концу августа кардиналы уже обсуждали вопрос о престолонаследии, а 22 сентября Климент умер.

После долгих проволочек и интриг конклав возвел на папский престол (15 февраля 1775 года) Джованни Браски, который принял имя Пий VI. Он был скорее культурным человеком, чем государственным деятелем. Он собирал произведения искусства, очаровывал всех своей добротой, улучшил управление курией и провел частичную рекультивацию Понтийских болот. Он договорился с Фридрихом Великим о мирном modus vivendi для иезуитов. В 1793 году он присоединился к коалиции против революционной Франции. В 1796 году Наполеон вторгся в Папские земли; в 1798 году французская армия вошла в Рим, провозгласила республику и потребовала от Папы отречения от всей временной власти. Он отказался, был арестован и находился в различных местах и условиях заключения вплоть до своей смерти (29 августа 1799 года). Его преемник, Пий VII, сделал восстановление Общества Иисуса (1814) частью победы коалиции против Наполеона.

III. ЗАКОН И БЕККАРИЯ

Нравы и нравы Италии по-прежнему представляли собой смесь насилия и праздности, вендетты и любви. Четырнадцатилетний Моцарт писал из Болоньи в 1770 году: «Италия — сонная страна»;28 Он еще не познал философию сиесты. Его отец в 1775 году придерживался мнения, что «итальянцы — негодяи во всем мире».29

И Моцарт, и Гете комментировали итальянскую преступность. В Неаполе, писал Моцарт, «у лаццарони [нищих] есть свой капитан или глава, который ежемесячно вытягивает у короля двадцать пять серебряных дукатов только за то, что тот поддерживает в них порядок».30 «Что больше всего поражает незнакомца, — писал Гете, — так это часто встречающиеся убийства. Сегодня жертвой стал прекрасный художник Швендеман… Убийца, с которым он боролся, нанес ему двадцать ударов; а когда часы пробили, злодей зарезал себя. Здесь это не в моде; убийца обычно направляется в ближайшую церковь; там он в полной безопасности».31 Каждая церковь давала преступнику «убежище» — иммунитет от ареста до тех пор, пока он находился под ее крышей.

Закон пытался сдерживать преступность скорее суровостью наказания, чем эффективностью полиции. По законам кроткого Бенедикта XIV богохульство наказывалось поркой, а за третье преступление — пятью годами на галерах. Незаконное проникновение в монастырь ночью каралось смертной казнью. Приставание или публичные объятия к почтенной женщине приводили к пожизненному заключению на галерах. Клевета на характер, даже если в ней не было ничего, кроме правды, каралась смертью и конфискацией имущества. (Аналогичное наказание предусматривалось за скрытое ношение пистолетов. Во многих местах от этих эдиктов можно было уклониться, бежав в соседнее государство, или воспользовавшись милостью судьи, или прибегнув к святыне церкви, но некоторых случаях они неукоснительно исполнялись. Один человек был повешен за то, что выдавал себя за священника, другой — за кражу церковного облачения, которое он продал за один с четвертью франк; еще один был обезглавлен за то, что написал письмо, в котором обвинил папу Климента XI в связи с Марией Клементиной Собеской.32 До 1762 года заключенных ломали на колесе, кость за костью, или волокли по земле на хвосте пришпоренной лошади. К этому следует добавить, что некоторые конфедерации собирали деньги для уплаты штрафов и освобождения заключенных. Реформа закона, как процедуры, так и наказаний, стала естественной частью гуманитарного духа, рожденного двойным воспитанием гуманистического Просвещения и христианской этики, освобожденной от жестокого богословия.

Заслуга Италии в том, что самый действенный призыв к реформе законодательства прозвучал в этом веке из уст миланского дворянина. Чезаре Бонезана, маркес ди Беккариа, был воспитанником иезуитов и философов. Хотя он был достаточно богат, чтобы быть бездельником, он с неустанной преданностью отдавался философским трудам и практическим реформам. Он воздерживался от нападок на религию народа, но напрямую сталкивался с реальными условиями преступлений и наказаний. Он был потрясен, увидев размножающуюся от болезней грязь миланских тюрем, услышав от заключенных, как и почему они пошли на преступление и как их судили. Он был потрясен, обнаружив вопиющие нарушения в процедуре, бесчеловечные пытки подозреваемых и свидетелей, произвольные строгости и милости в приговоре и варварские жестокости в наказании. Около 1761 года он вместе с Пьетро Верри объединился в общество, которое они назвали Dei Pugni- «Кулаки» — с клятвой действовать так же, как и думать. В 1764 году они основали журнал «Il Caffè», подражая «Spectator» Аддисона. В том же году Беккариа опубликовал свой исторический труд Tratto dei delitti e delle pene («Трактат о преступлениях и наказаниях»).

В самом начале он скромно заявил, что следует примеру «Духа законов» «бессмертного президента» Парламента Бордо. Законы должны быть основаны на разуме; их основная причина — не месть за преступление, а сохранение социального порядка; они всегда должны быть направлены на «наибольшее счастье, разделенное между наибольшим числом» (la massima felicità divisa nel maggior numero);33 Здесь, за двадцать пять лет до Бентама, был сформулирован знаменитый принцип утилитарной этики. Беккариа, со свойственной ему откровенностью, признал влияние Гельвеция, который предложил ту же формулу в «De l' Esprit» (1758). (Она уже появилась в «Идеях красоты и добродетели» Фрэнсиса Хатчесона, 1725). Для блага общества, говорил Беккариа, было бы разумнее расширять и углублять образование в надежде уменьшить преступность, чем прибегать к наказаниям, которые по ассоциации могут превратить случайного провинившегося в закоренелого преступника. Каждый обвиняемый должен быть подвергнут справедливому и публичному судебному разбирательству компетентными судьями, обязующимися быть беспристрастными. Судебное разбирательство должно проходить вскоре после предъявления обвинения. Наказание должно быть соразмерно не намерениям преступника, а вреду, нанесенному обществу. Жестокость наказания порождает жестокость характера, даже у некриминальной публики. Пытки никогда не должны применяться; виновный, привыкший к боли, может хорошо ее переносить и считаться невиновным, в то время как невиновный с более крепкими нервами может быть вынужден признаться в чем угодно и будет признан виновным. Церковное убежище для преступников больше не должно быть разрешено. Смертная казнь должна быть отменена.

За восемнадцать месяцев маленькая книжка выдержала шесть изданий и была переведена на двадцать два европейских языка. Беккариа высоко оценил французскую версию, выполненную Морелле, как превосходящую оригинал. Вольтер написал анонимное предисловие к этому переводу и неоднократно признавал влияние Беккариа на свои собственные усилия по реформированию законодательства. Большинство итальянских государств вскоре реформировали свои уголовные кодексы, а к 1789 году почти вся Европа отказалась от пыток. Екатерина, вдохновленная Беккариа и Вольтером, отменила пытки в своих владениях; Фридрих Великий уже отменил их в Пруссии (1740), за исключением государственной измены.

В 1768 году Беккариа был назначен на специально созданную для него кафедру права и экономики в Палатинском колледже в Милане. В 1790 году он был назначен членом комиссии по реформе юриспруденции в Ломбардии. Его лекции предвосхитили ряд основных идей Адама Смита и Мальтуса о разделении труда, соотношении между трудом и капиталом, а также между численностью населения и запасами продовольствия. Благодаря ему гуманизм эпохи Возрождения возродился в Италии как Просвещение.

IV. АДВЕНТУРЫ

1. Калиостро

Джузеппе Бальзамо родился в семье лавочника в Палермо в 1743 году. Он рано повзрослел и вскоре стал искусным вором. В тринадцать лет его определили послушником в монастырь Бенфрателли. Там его определили в помощники домашнему аптекарю, из бутылок, пробирок и книг которого он узнал достаточно химии и алхимии, чтобы вооружиться для шарлатанства. Заставляя монахов читать жития святых во время трапезы, он подменял имена святых именами самых известных проституток Палермо. Выпоротый, он бежал, присоединился к преступному миру и изучил искусство есть, не работая. Он служил сутенером, фальшивомонетчиком, предсказателем, фокусником и грабителем, обычно так скрывая свои следы, что полиция могла обвинить его только в наглости.

Видя, что его не очень-то подозревают, он переехал в Мессину, переправился в Реджо-Калабрию и попробовал возможности Неаполя и Рима. Некоторое время он жил тем, что подправлял гравюры и продавал их как свои собственные. Он женился на Лоренце Фелициани и процветал, продавая ее тело. Взяв фамилию Маркезе де Пеллегрини, он привез свою доходную даму в Венецию, Марсель, Париж, Лондон. Он устроил так, что его жену обнаружили в объятиях богатого квакера; в результате шантажа они жили несколько месяцев. Он сменил имя на графа ди Калиостро, надел усы и мундир прусского полковника, а жену переименовал в графиню Серафину. Он вернулся в Палермо, был арестован как фальшивомонетчик, но освобожден по зловещему настоянию своих друзей, напуганных законом.

Когда чары Серафины стали циркулировать, он использовал свой химический опыт, придумывая и продавая препараты, гарантирующие разглаживание морщин и воспламенение любви. Вернувшись в Англию, он был обвинен в краже бриллиантового колье и провел некоторое время в тюрьме. Он вступил в масоны, переехал в Париж и назначил себя Великим Кофтом египетского масонства; он заверил сотню легковерных, что нашел древние секреты омоложения, которые можно получить с помощью сорокадневного курса чисток, потов, корневой диеты, флеботомии и теософии.34 Как только его разоблачали в одном городе, он переходил в другой, получая доступ к богатым семьям благодаря своей масонской хватке и кольцу. В Петербурге он практиковал как врач, лечил бедных безвозмездно и был принят Потемкиным; но врач Екатерины Великой, хитрый шотландец, проанализировал некоторые эликсиры доктора и нашел их бесполезными; Калиостро был дан день, чтобы собрать вещи и уехать. В Варшаве он был разоблачен другим врачом в брошюре «Калиостро демаскированный» (1780), но прежде чем она смогла его догнать, он отправился в Вену, Франкфурт, Страсбург. Там он очаровал кардинала принца Луи-Рене-Эдуара де Роана, который поставил в своем дворце бюст Великого Кофта с надписью «Божественный Калиостро». Кардинал привез его в Париж, и великий самозванец был невольно вовлечен в «Аферу бриллиантового ожерелья». Когда эта мистификация была раскрыта, Калиостро отправили в Бастилию; вскоре его освободили как невиновного, но приказали покинуть Францию (1786). Он нашел новую клиентуру в Лондоне. Тем временем Гете навестил мать Калиостро на Сицилии и заверил ее, что ее знаменитый сын оправдан и находится в безопасности.35*

Из Лондона, где множились сомневающиеся, граф и графиня перебрались в Базель, Турин, Роверето, Трент, везде их подозревали и изгоняли. Серафина умоляла отвезти ее в Рим, чтобы помолиться на могиле матери; граф согласился. В Риме они попытались основать ложу своего египетского масонства; инквизиция арестовала их (29 декабря 1789 года); они признались в своем шарлатанстве; Калиостро был приговорен к пожизненному заключению и закончил свои дни в замке Сан-Лео близ Пезаро в 1795 году, в возрасте пятидесяти двух лет. Он тоже стал частью картины Просвещенного века.

2. Казанова

Джованни Якопо Казанова добавил к своей фамилии повелительное «де Сейнгальт», случайно вырвав его из алфавита, как полезный знак отличия, чтобы одолеть монахинь и отвадить правительства Европы. Он родился в семье двух актеров в Венеции в 1725 году и уже в раннем возрасте подавал надежды на развитие умственных способностей. Он был учеником адвоката и утверждал, что получил докторскую степень в Падуанском университете, когда ему было шестнадцать лет.36 На каждом шагу в его увлекательных «Мемуарах» мы должны остерегаться его воображения, но он рассказывает свою историю с такой самозабвенной откровенностью, что мы можем верить ему, хотя и знаем, что он лжет.

В Падуе он впервые покорил Беттину, «хорошенькую девочку тринадцати лет», сестру своего воспитателя, доброго священника Гоцци. Когда она заболела оспой, Казанова ухаживал за ней и заразился; по его собственному признанию, его акты доброты равнялись его любовным похождениям. В старости, отправившись в Падую в последний раз, «я нашел ее старой, больной и бедной, и она умерла у меня на руках».37 Почти все его возлюбленные были представлены как любящие его до самой смерти.

Несмотря на диплом юриста, он страдал от унизительной бедности. Отец его умер, мать подвизалась в далеких городах, вплоть до Петербурга, и обычно забывала о нем. Он зарабатывал на хлеб, промышляя в трактирах и на улицах. Но он был силен, красив и храбр. Когда в 1746 году венецианского сенатора Зуана Брагадино хватил удар при спуске по лестнице, Джа-копо подхватил его на руки и спас от стремительного падения; после этого сенатор защитил его в дюжине переделок и дал ему средства на посещение Франции, Германии и Австрии. В Лионе он вступил в масоны; в Париже «я стал компаньоном, а затем магистром ордена». (Мы с некоторым потрясением отмечаем, что «в мое время никто во Франции не знал, как завысить цену».38)

В 1753 году он вернулся в Венецию и вскоре привлек внимание правительства, распространяя оккультные премудрости. Через год официальный инквизитор доложил о нем Сенату:

Он втерся в доверие к благородному Зуану Брагадино… и сильно его обманул… Бенедетто Пизано говорит мне, что Казанова — философ-кабалист, и с помощью ложных рассуждений, ловко приспособленных к умам, над которыми он работает, он добывает себе средства к существованию… Он заставил Брагадино поверить, что тот может вызвать ангела света для его блага».39

Кроме того, Казанова рассылал своим друзьям сочинения, которые изобличали его как нечестивого вольнодумца. Казанова рассказывает: «Некая госпожа Мемно вбила себе в голову, что я учу ее сына заветам атеизма».40

То, в чем меня обвиняли, касалось Священной канцелярии, а Священная канцелярия — свирепый зверь, с которым опасно связываться. Были определенные обстоятельства… которые затрудняли им заключение меня в церковные тюрьмы инквизиции, и поэтому в конце концов было решено, что со мной должна разобраться государственная инквизиция».41

Брагадино посоветовал ему покинуть Венецию, но Казанова отказался. На следующее утро его арестовали, конфисковали документы и без суда и следствия заключили в I Piombi, «Свинцовую тюрьму» — так называли венецианскую государственную тюрьму из-за табличек на ее крыше.

Когда наступала ночь, я не мог сомкнуть глаз по трем причинам: во-первых, из-за крыс; во-вторых, из-за ужасного грохота часов собора Святого Марка, которые звучали так, словно находились в моей комнате; в-третьих, из-за тысяч блох, которые заселяли мое тело, кусали и жалили меня, отравляя мою кровь до такой степени, что я страдал от спазматических судорог, доходящих до конвульсий.42

Его приговорили к пяти годам, но после пятнадцати месяцев заключения он сбежал (1757 г.), используя множество приспособлений, рисков и ужасов, рассказ о которых стал частью его торговли в дюжине земель.

Приехав во второй раз в Париж, он сразился на дуэли с молодым графом Николя де Ла Тур д'Овернь, ранил его, исцелил «волшебной» мазью, завоевал его дружбу и был представлен им богатой тетке, госпоже д'Урфе, которая свято верила в оккультные силы и надеялась с их помощью изменить свой пол. Казанова сыграл на ее легковерии и нашел в нем тайное средство для достижения благосостояния. «Теперь, в старости, я не могу, не краснея, вспоминать об этой главе моей жизни»;43 Но это продолжалось на протяжении дюжины глав его книги. Он пополнял свои доходы, жульничая в карты, организуя лотерею для французского правительства и получая заем для Франции от Соединенных провинций. По пути из Парижа в Брюссель «я всю дорогу читал «De l'Esprit» Гельвеция».44 (Он должен был предложить консерваторам убедительный пример того, как либертин [вольнодумец] становится либертином, хотя последовательность, вероятно, была обратной). На каждой остановке он выбирал себе любовницу; на многих остановках он находил бывшую любовницу; время от времени он натыкался на свое собственное непредусмотренное потомство.

Он посетил Руссо в Монморанси и Вольтера в Ферни (1760); мы уже наслаждались частью этого тет-а-тет. Если верить Казанове, он воспользовался случаем, чтобы упрекнуть Вольтера в том, что тот разоблачает абсурдность народной мифологии:

Касанова: Предположим, вам удастся уничтожить суеверие, чем вы его замените?

Вольтер: Мне это нравится! Когда я избавлю человечество от свирепого монстра, пожирающего его, вы спросите, что я поставлю на его место?

КАСАНОВА: Суеверия не пожирают человечество, напротив, они необходимы для его существования.

Вольтер: Необходимые для его существования! Это ужасное богохульство. Я люблю человечество; я хотел бы видеть его, как и я, свободным и счастливым. Суеверие и свобода не могут идти рука об руку. Вы считаете, что рабство способствует счастью?

Касанова: Значит, вы хотите верховенства народа?

Вольтер: Боже упаси! У масс должен быть король, чтобы управлять ими.

КАСАНОВА: В таком случае суеверие необходимо, ибо народ никогда не даст простому человеку права управлять им.

ВОЛЬТЕР: Мне нужен государь, правящий свободным народом и связанный с ним взаимными обязательствами, которые должны предотвратить любую склонность к деспотизму с его стороны.

Касанова: Эддисон говорит, что такой государь… невозможен. Я согласен с Гоббсом: из двух зол нужно выбирать меньшее. Нация, освобожденная от суеверий, была бы нацией философов, а философы не умеют подчиняться. Нет счастья для народа, который не подавлен, не прижат и не держится на поводке.

Вольтер: Ужасно! А вы из народа!.

КАСАНОВА: Ваша главная страсть — любовь к человечеству. Эта любовь ослепляет вас. Любите человечество, но любите его таким, какое оно есть. Человечество не восприимчиво к тем благам, которыми вы хотите его одарить; они лишь сделают его еще более жалким и извращенным.

Вольтер: Мне жаль, что вы такого плохого мнения о своих собратьях.45

Куда бы он ни отправлялся, Казанова попадал в аристократические дома, ведь многие представители европейской знати были масонами, росикрусианами или приверженцами оккультных знаний. Он не только претендовал на эзотерические знания в этих областях, но и обладал хорошей фигурой, выдающимся (хотя и не красивым) лицом, знанием языков, соблазнительной самоуверенностью, запасом историй и остроумия, а также загадочной способностью выигрывать в карты или в казино. Везде, где, его рано или поздно провожали в тюрьму или на границу. Время от времени ему приходилось драться на дуэли, но, подобно нации в ее истории, он никогда не проигрывал.

В конце концов он поддался тоске по родине. Он мог свободно путешествовать по всей Италии, кроме Венеции. Он неоднократно просил разрешения вернуться; наконец оно было получено, и в 1775 году он снова был в Венеции. Он был нанят правительством в качестве шпиона; его отчеты были отклонены как содержащие слишком много философии и слишком мало информации; он был уволен. Вернувшись к своим юношеским привычкам, он написал сатиру на патриция Гримальди; ему было велено покинуть Венецию или снова оказаться в Свинцах. Он бежал в Вену (1782), в Спа и в Париж.

Там он познакомился с графом фон Вальдштейном, который приглянулся ему и пригласил служить библиотекарем в замке Дукс в Богемии. Искусства Казановы в области любви, магии и фокусов достигли предела, и он согласился на эту должность, получая тысячу флоринов в год. Прибыв на место, он с огорчением обнаружил, что его считают слугой, и обедал в зале для слуг. В Дуксе он провел свои последние четырнадцать лет. Там он написал свою «Историю моей жизни», «главным образом для того, чтобы смягчить смертельную скуку, которая убивает меня в этой скучной Богемии….. Пишу по десять-двенадцать часов в день, чтобы черная тоска не разъедала мое бедное сердце и не разрушала разум».46 Он исповедовал абсолютную достоверность своего повествования, и во многих случаях оно достаточно хорошо совпадает с историей; часто, однако, мы не находим никаких подтверждений его рассказу. Возможно, его память ухудшилась, в то время как воображение возросло. Мы можем лишь сказать, что его книга — одна из самых увлекательных реликвий XVIII века.

Казанова прожил достаточно долго, чтобы оплакивать смерть старого режима.

О моя дорогая, моя прекрасная Франция, где в те дни все шло так хорошо, несмотря на lettres de cachet, несмотря на кордебалет и страдания народа!.. Дорогая Франция, во что ты превратилась сегодня? Народ — твой государь, народ, самый жестокий и тиранический из всех правителей».47

И вот, в свой последний день, 4 июня 1798 года, он завершил свою карьеру в своевременном благочестии. «Я жил философом, а умираю христианином».48 Он принял чувственность за философию, а пари Паскаля — за христианство.

V. WINCKELMANN

Для сравнения, давайте посмотрим на идеалиста.

Самой влиятельной фигурой в истории искусства этой эпохи был не художник, а ученый, чья зрелая жизнь была посвящена истории искусства, а странная смерть тронула душу грамотной Европы. Он родился 9 декабря 1717 года в Стендале в Бранденбурге. Его отец-сапожник надеялся, что он станет сапожником, но Иоганн пожелал изучать латынь. За свое раннее образование он расплачивался пением. Усердный и трудолюбивый, он быстро продвигался вперед. Он наставлял менее способных учеников, покупал книги и еду. Когда его учитель ослеп, Иоганн читал ему и поглотил библиотеку своего хозяина. Он основательно выучил латынь и греческий, но не проявлял интереса к современным иностранным языкам. Услышав, что библиотека покойного Иоганна Альберта Фабрициуса, знаменитого ученого-классика, должна быть продана с аукциона, он прошел 178 миль от Берлина до Гамбурга, купил греческие и латинские классики и на своих плечах отнес их обратно в Берлин.49 В 1738 году он поступил в университет Галле как студент-теолог; теология его не интересовала, но он воспользовался возможностью изучать иврит. После окончания университета он жил за счет репетиторства. Он дважды полностью прочел «Исторический и критический словарь» Бейля, что, предположительно, оказало определенное влияние на его религиозную веру. За год он трижды прочел «Илиаду» и «Одиссею» на греческом языке.

В 1743 году он принял приглашение стать помощником директора школы в Зеехаузене в Альтмарке с жалованьем 250 талеров в год. Днем он учил «детей с чесоточными головами их А В С, в то время как я… страстно желал достичь познания прекрасного и повторял гомеровские уподобления».50 Вечером он занимался репетиторством, оплачивая жилье и еду, затем до полуночи изучал классику, спал до четырех, снова изучал классику, а затем устало шел преподавать. Он с радостью принял приглашение графа фон Бюнау стать помощником библиотекаря в замке Нётениц, недалеко от Дрездена, за проживание и пятьдесят-восемьдесят талеров в год (1748). Там он наслаждался одной из самых обширных книжных коллекций того времени.

Среди тех, кто пользовался этой библиотекой, был кардинал Арчинто, папский нунций при дворе курфюрста Саксонии. Он был поражен образованностью и энтузиазмом Винкельмана, его истощением и бледностью. «Вам следует отправиться в Италию», — сказал он ему. Иоганн ответил, что такая поездка — самое заветное желание его сердца, но не по средствам. Получив приглашение посетить нунция в Дрездене, Винкельман несколько раз ездил туда. Он был восхищен эрудицией и вежливостью иезуитов, с которыми встречался в доме нунция. Кардинал Пассионеи, у которого в Риме было 300 000 томов, предложил ему должность библиотекаря за пансион и семьдесят дукатов; однако эту должность мог занять только католик. Винкельман согласился на обращение. Поскольку он уже выразил свое убеждение, что «после смерти нечего бояться, не на что надеяться».51 он не находил никаких теологических, только социальные трудности в переходе. Упрекавшему его другу он писал: «Любовь к знаниям, и только она, может побудить меня прислушаться к сделанному мне предложению».52 *

11 июля 1754 года в часовне нунция в Дрездене он исповедовал свою новую веру, и были приняты меры для его путешествия в Рим. По разным причинам он еще год оставался в Дрездене, жил и учился у художника-скульптора-гравера Адама Оезена. В мае 1755 года он опубликовал на сайте ограниченным тиражом в пятьдесят экземпляров свою первую книгу «Мысли о подражании греческим произведениям в живописи и скульптуре» (Gedanken über die Nachahmung der griechischen Werke in Mahlerei und Bildhauerkunst). Помимо описания антиквариата, собранного в Дрездене, он утверждал, что греческое понимание природы превосходит современное, и в этом секрет эллинского превосходства в искусстве. Он заключил, что «единственный способ для нас стать великими, действительно стать неподражаемо великими… это подражание древним»;56 И он считал, что из всех современных художников Рафаэль сделал это лучше всех. Этот небольшой том ознаменовал начало неоклассического направления в современном искусстве. Он был хорошо принят; Клопшток и Готтшед вместе восхваляли его эрудицию и стиль. Отец Раух, духовник Фридриха Августа, добился для Винкельмана от короля-курфюрста пенсии в двести талеров на каждый из следующих двух лет и выделил ему восемьдесят дукатов на поездку в Рим. Наконец, 20 сентября 1755 года Винкельман отправился в Италию в компании молодого иезуита. Ему было уже тридцать семь лет.

Прибыв в Рим, он столкнулся с неприятностями на таможне, где из его багажа конфисковали несколько томов Вольтера; позже они были ему возвращены. Он поселился с пятью художниками в доме на Пинцианском холме, освященном тенями Николя Пуссена и Клода Лоррена. Он познакомился с Менгсом, который помог ему сотней способов. Кардинал Пассионеи предоставил ему свободу своей библиотеки, но Винкельман, желая изучить искусство Рима, пока отказывался от постоянной работы. Он добился разрешения на неоднократные посещения Бельведера Ватикана; он проводил часы перед Аполлоном, Торсом и Лаокооном; в созерцании этих скульптур его идеи приобретали более четкую форму. Он посетил Тиволи, Фраскати и другие пригороды с античными останками. Его познания в классическом искусстве снискали ему дружбу кардинала Алессандро Альбани. Кардинал Арчинто предоставил ему апартаменты в Палаццо делла Канчеллерия — папской канцелярии; взамен Винкельман реорганизовал дворцовую библиотеку. Теперь он был почти экстатически счастлив. «Бог обязан мне этим, — говорил он, — в молодости я слишком много страдал».57 А другу в Германии он писал так, как писали сотни именитых гостей:

Все это ничто по сравнению с Римом! Раньше я думал, что досконально все изучил, и вот, приехав сюда, обнаружил, что ничего не знаю. Здесь я стал меньше, чем когда пришел из школы в библиотеку Бюнау. Если вы хотите научиться разбираться в людях, то вам сюда; здесь есть головы безграничного таланта, люди высоких дарований, красавицы возвышенного характера, которыми греки наделяли свои фигуры….. Так как свобода, которой пользуются в других государствах, лишь тень по сравнению со свободой Рима — что, вероятно, покажется вам парадоксом, — здесь также существует иной образ мышления. Рим — это, я полагаю, высшая школа мира; и я тоже был испытан и усовершенствован.58

В октябре 1757 года, вооружившись рекомендательными письмами, он отправился из Рима в Неаполь. Там он жил в монастыре, но обедал с такими людьми, как Тануччи и Галиани. Он посетил города с классической историей — Поццуоли, Байю, Мизенум, Куме — и в изумлении стоял перед величественными храмами Паэстума. В мае 1758 года он вернулся в Рим, нагруженный антикварными познаниями. В том же месяце он был вызван во Флоренцию для каталогизации и описания огромной коллекции драгоценных камней, слепков, гравюр, карт и манускриптов, оставленных бароном Филиппом фон Штошем. Эта работа заняла его почти на год и почти подорвала здоровье. Тем временем Арчинто умер, а Фридрих Великий опустошил Саксонию; Винкельман лишился квартиры в Канчеллерии и пенсии от несчастного короля-курфюрста. Альбани пришел ему на помощь, предложив четыре комнаты и десять скуди в месяц на содержание библиотеки. Сам кардинал был ярым антикваром; каждое воскресенье он выезжал вместе с Винкельманом на поиски древностей.

Винкельман укрепил свою репутацию, выпустив научные монографии: О грации в произведениях искусства, Замечания об архитектуре древних, Описание торса в Бельведере, Изучение произведений искусства. В 1760 году он пытался организовать поездку в Грецию с леди Ор Форд, невесткой Горация Уолпола; план провалился. «Ни о чем на свете я не мечтал так страстно, как об этом», — писал он. «С готовностью я позволил бы отрубить себе один из пальцев; поистине, я сделал бы себя жрецом Кибелы, если бы только увидел эту землю при такой возможности».59 Жрецы Кибелы должны были быть евнухами, но это не помешало Винкельману осудить старое постановление римского правительства, предписывающее закрывать металлическими фартуками интимные части Аполлона, Лаокоона и других статуй в Бельведере; «вряд ли когда-либо в Риме, — заявлял он, — существовало столь ничтожное постановление».

Чувство красоты настолько доминировало в нем, что почти отменяло всякое осознание пола. Если он и чувствовал эстетические предпочтения, то они отдавали предпочтение красоте мужественной мужской фигуры, а не хрупкой и преходящей женской прелести. Мускулистый торс Геркулеса, похоже, волновал его больше, чем мягкие и округлые контуры Венеры Медичи. Он не мог не сказать доброго слова о гермафродитах — по крайней мере, о том, который находится на вилле Боргезе.60 Он протестовал: «Я никогда не был врагом другого пола, но мой образ жизни отстранил меня от всякого общения с ним. Я мог бы жениться и, вероятно, должен был бы это сделать, если бы вернулся на родину, но теперь я почти не думаю об этом».61 В Зеехаузене его дружба с учеником Лампрехтом заняла место женских привязанностей; в Риме он жил с церковниками и редко встречался с молодыми женщинами. «Долгое время, — рассказывают нам, — по субботам с ним обедала молодая римлянка, стройная, красивая и высокая, с которой он говорил о любви».62 Он «приказал написать портрет прекрасного кастрата».63 Он посвятил юному барону Фридриху Рейнгольду фон Бергу «Трактат о способности чувства к красоте»; «читатели находили в нем и в письмах к Бергу язык не дружбы, а любви, и таковой она на самом деле является».64

В 1762 и 1764 годах он снова посетил Неаполь. Его «Письмо о древностях Геркуланума» (1762) и «Отчет о последних геркулановских открытиях» (1764) дали европейским ученым первую упорядоченную и научную информацию о сокровищах, раскопанных там и в Помпеях. Теперь он был признан высшим авторитетом в области древнего классического искусства. В 1763 году он получил должность в Ватикане как «антиквар при Апостольской палате». Наконец, в 1764 году, он опубликовал массивные тома, которые писал и иллюстрировал в течение семи лет: Geschichte der Kunst des Alterthums (История античного искусства).

Несмотря на долгую и кропотливую подготовку, книга содержала множество ошибок, две из которых были жестокой мистификацией. Его друг Менгс подсунул ему в качестве точных репродукций античных картин два рисунка, рожденных воображением Менгса; Винкельман перечислил эти картины, использовал гравюры и посвятил весь труд Менгсу. В переводах, которые вскоре появились на французском и итальянском языках, были допущены почти все ошибки, к огорчению Винкельмана. «Сегодня мы мудрее, чем были вчера», — писал он друзьям. «Дай Бог, чтобы я мог показать вам свою «Историю искусств», полностью переделанную и значительно расширенную! Я еще не научился писать, когда взял ее в руки: мысли еще не были достаточно связаны между собой; во многих случаях не хватает перехода от предыдущего к последующему, в чем и состоит величайшее искусство».65 И все же книга выполнила очень сложную задачу — хорошо написать об искусстве. Его глубокая преданность своему предмету возвысила его над стилем.

Он обратился буквально к истории искусства, а не к гораздо более простой истории художников. После торопливого обзора египетского, финикийского, еврейского, персидского и этрусского искусства Винкельман выпустил весь свой энтузиазм на свободу на 450 страницах, посвященных классическому искусству греков. В нескольких заключительных главах он обсуждает греческое искусство при римлянах. Он всегда делал акцент на греках, поскольку был убежден, что именно они нашли высшие формы красоты: в утонченности линии, а не в яркости цвета, в изображении типов, а не личностей, в нормальности и благородстве фигуры, в сдержанности эмоционального выражения, в безмятежности аспекта, в спокойствии черт даже в действии, и прежде всего в гармоничной пропорции и соотношении различных частей в логически едином целом. Греческое искусство, по мнению Винкельмана, было веком Разума в форме.

Он связывал превосходство греческого искусства с тем высоким уважением, которое греки уделяли совершенству форм у представителей обоих полов. «Красота была совершенством, которое вело к славе, ведь в греческих историях упоминаются те, кто отличался ею».66 так же как сейчас в историях упоминаются великие государственные деятели, поэты и философы. У греков существовали конкурсы красоты, а также атлетические состязания. Винкельман считал, что политическая свобода и лидерство греков в средиземноморском мире до Пелопоннесской войны привели к синтезу величия и красоты и породили «великий стиль» (hohe, grosse Stil) у Фидия, Поликлита и Мирона. На следующем этапе «великий» стиль уступил место «прекрасному», или «стилю изящества»; Фидий уступил место Праксителю, и начался упадок. Свобода в искусстве была частью греческой свободы; художники были освобождены от жестких правил и осмеливались создавать идеальные формы, не встречающиеся в природе. Они подражали природе лишь в деталях, а целое представляло собой композицию совершенств, лишь частично встречающихся в любом природном объекте. Винкельман был романтиком, проповедующим классическую форму.

Его книга была принята во всей Европе как событие в истории литературы и искусства. Фридрих Великий прислал ему приглашение (1765) приехать в Берлин в качестве управляющего королевской библиотекой и кабинетом древностей. Винкельман согласился приехать за две тысячи талеров в год; Фридрих предложил тысячу; Винкельман стоял на своем и напомнил историю о кастрате, который требовал за свои песни толстую сумму; Фридрих пожаловался, что тот просит больше, чем стоит его лучший генерал; «Eh bene», сказал кастрат, «faccia cantare il suo generale!». (Очень хорошо, пусть он заставит своего генерала петь!).67

В 1765 году Винкельман вновь посетил Неаполь, на этот раз в компании с Джоном Уилксом, который заставил Европу вздрогнуть от его неповиновения парламенту и Георгу III. Собрав дополнительные сведения, он вернулся в Рим и завершил свою вторую большую работу, Monumenti antichi inediti (1767). Его друзья-прелаты жаловались на то, что он написал «Историю» на немецком языке, который еще не стал основным средством обучения; теперь он порадовал их итальянским, и счастливый автор, сидя между двумя кардиналами, в экстазе читал часть своей книги в Кастель-Гандольфо Клименту XIII и многочисленному собранию знатных людей. Однако его обвинили в наличии еретических книг и еретических высказываниях,68 и он так и не получил от папства пост, которого, по его мнению, заслуживал.

Возможно, в надежде, что там он сможет увидеть Грецию, он решил посетить Германию (1768). Но он настолько погрузился в классическое искусство и итальянский уклад, что не получал никакого удовольствия от родной страны; он игнорировал ее пейзажи и возмущался барочной архитектурой и орнаментом; «Давай вернемся в Рим», — сто раз повторял он своему попутчику.69 Его с почестями приняли в Мюнхене, где ему подарили прекрасную античную гемму. В Вене Мария Терезия подарила ему дорогие медальоны, а императрица и принц фон Кауниц пригласили его поселиться там; но 28 мая, пробыв там всего месяц, он вернулся в Италию.

В Триесте он задержался в ожидании корабля, который должен был доставить его в Анкону. За эти дни он завязал знакомство с другим путешественником, Франческо Арканджели. Они вместе совершали прогулки и занимали соседние комнаты в гостинице. Вскоре Винкельман показал ему медальоны, полученные в Вене; свой кошелек с золотыми украшениями он, насколько нам известно, не показывал. Утром 8 июня 1768 года Арканджели вошел в комнату Винкельмана, нашел его сидящим за столом и накинул ему на шею петлю. Винкельман поднялся и стал бороться; Арканджели нанес ему пять ножевых ранений и скрылся. Врач перевязал раны, но объявил их смертельными. Винкельман принял последнее причастие, составил завещание, выразил желание увидеть и простить своего обидчика и умер в четыре часа дня. В Триесте ему поставлен красивый памятник.

Арканджели был схвачен 14 июня. Он признался, и 18 июня ему был вынесен приговор: «За преступление убийства, совершенное вами на теле Иоганна Винкельмана… Императорский уголовный суд постановил, что вы… должны быть заживо сломаны на колесе, от головы до ног, пока ваша душа не отойдет от вашего тела». 20 июля это было сделано.

Ограничения Винкельмана были связаны с географией. Так как он так и не смог реализовать свою надежду посетить Грецию в условиях, которые позволили бы широко изучить классические останки, он думал о греческом искусстве в терминах греко-римского искусства, которое можно найти в музеях, коллекциях и дворцах Германии и Италии, а также в реликвиях Геркуланума и Помпеи. Его пристрастие к скульптуре, а не к живописи, к изображению типов, а не личностей, к спокойствию, а не к выражению эмоций, к пропорциям и симметрии, к подражанию древним, а не к оригинальности и эксперименту — все это накладывало на творческие импульсы в искусстве жесткие ограничения, которые привели к романтической реакции против холодной жесткости классических форм. Сосредоточенность на Греции и Риме ослепила его в отношении прав и возможностей других стилей; подобно Людовику XIV, он считал жанровую живопись Нидерландов гротескной.

Несмотря на это, его достижения были выдающимися. Своим возвеличиванием Греции он всколыхнул всю европейскую сферу искусства, литературы и истории. Он вышел за рамки полуклассицизма Италии эпохи Возрождения и Франции Людовика XIV, перейдя к классическому искусству как таковому. Он пробудил современный ум к чистому и спокойному совершенству греческой скульптуры. Он превратил хаос из тысячи мраморов, бронзы, картин, драгоценных камней и монет в научную археологию. Его влияние на лучших представителей следующего поколения было огромным. Он вдохновлял Лессинга, хотя бы на противостояние; он участвовал в созревании Гердера и Гете; и, возможно, без аффлатуса, который исходил от Винкельмана, Байрон не увенчал бы свою поэзию смертью в Греции. Ярый эллинист помог сформировать неоклассические принципы Менгса и Торвальдсена, а также неоклассическую живопись Жака-Луи Давида. «Винкельман, — говорил Гегель, — должен считаться одним из тех, кто в сфере искусства знал, как заложить новый орган для человеческого духа».70

VI. АРТИСТЫ

Италия вряд ли нуждалась в увещеваниях Винкельмана, ведь она почитала своих богов, а накопленное ею искусство служило в каждом поколении школой дисциплины для тысячи художников из дюжины стран. Карло Маркионни спроектировал дворцовую виллу Альбани (1758), в которой кардинал Альбани под руководством Винкельмана собрал всемирно известную коллекцию античных скульптур — все еще богатую после многочисленных изнасилований. (Наполеон украл 294 экспоната для Франции; отсюда, возможно, и итальянская поговорка тех времен: Non tutti francesi sono la-troni, ma Buona Parte — не все французы воры, но большая их часть).

Венеция произвела на свет почти всех ведущих итальянских живописцев этих лет, а трое из них унаследовали уже известные имена. Алессандро Лонги, сын Пьетро, проиллюстрировал гений своего народа несколькими тонкими портретами, в том числе двумя портретами Гольдони.71 Мы видели, как Доменико Тьеполо сопровождал отца в Аугсбург и Мадрид и скромно предлагал свою специальность в общий фонд. В гостевом доме на вилле Вальмарана он прославился жанровыми сценами из сельской жизни: «Крестьяне отдыхают» — это идиллия брошенных инструментов и спокойной непринужденности. После смерти отца в Испании Доменико вернулся в Венецию и дал волю своему собственному стилю юмористического реализма.72

Франческо Гварди, шурин Джамбаттисты Тьеполо, учился живописи у своего отца, брата и Каналетто. Он не получил признания в своем поколении, но его ведуты привлекли внимание критиков тем, что уловили и передали тонкости света и настроения атмосферы, которые, возможно, дали некоторые намеки французским импрессионистам. Он не стал дожидаться предостережения Констебла: «Помните, что свет и тень никогда не стоят на месте».73 Возможно, его любимым часом были сумерки, когда линии были размыты, цвета сливались, а тени были тусклыми, как в картине «Гондола на лагуне».74 Венецианское небо и воды, казалось, были созданы для таких туманных, тающих видов. Иногда, как нам рассказывают, Гварди переносил свою мастерскую в гондолу и перемещался по мелким каналам, чтобы запечатлеть неброские сцены. Человеческие фигуры он рисовал небрежно, словно считая их мимолетными мелочами на фоне массивной архитектуры и меняющихся, но неизменных моря и неба. Но он мог изобразить и людей, толпящихся на Пьяццетте во время какого-нибудь торжественного праздника,75 или движущихся в величественных нарядах в большом Зале Филармонии. 76 При жизни его брат Джованни считался лучшим художником, а Каналетто — великим; сегодня Франческо Гварди обещает пережить их обоих.

Антон Рафаэль Менгс вернулся из Испании в 1768 году и вскоре стал повелителем мастерских в Риме. Вряд ли кто-то оспаривал его первенство среди современных художников. Коронованные головы склонялись к его кисти, иногда безуспешно. Винкельман называл его Рафаэлем своего века, превозносил его смертоносный «Парнас» как шедевр, перед которым «даже Рафаэль склонил бы голову».77 и ввел в «Историю древнего искусства» превосходную оценку своего друга.78

Лучшая из картин Менгса этого периода — его автопортрет (1773?).79 На нем он изображен все еще энергичным, красивым, черноволосым, гордым в сорок пять лет. После второго пребывания в Испании Менгс вернулся (1777), чтобы провести свои угасающие годы в Италии. Он продолжал преуспевать, но смерть жены (1778) сломила его некогда бодрый дух. Различные недуги ослабили его, а обращение к врачам-шарлатанам и чудесные исцеления довершили его физическую гибель. Он умер в 1779 году в возрасте пятидесяти одного года. Его ученики воздвигли в память о нем кенотаф в Пантеоне, рядом с памятником Рафаэлю. Сегодня нет ни одного критика, который был бы настолько беден, чтобы оказать ему почтение.

VII. I МУЗЫКА

Церковная музыка приходила в упадок с ростом секуляризации жизни и страдала от заражения оперными формами. Инструментальная музыка процветала, отчасти благодаря усовершенствованию фортепиано, но еще больше благодаря растущей популярности скрипки. Такие виртуозы, как Пуньяни, Виотти и Нардини, покоряли Европу с помощью смычка. Муцио Клементи, уехавший из Италии и проживший двадцать лет в Англии, гастролировал по континенту как органист и пианист, соперничал с Моцартом в Вене и, возможно, извлек пользу из замечания Моцарта о том, что его игра слишком механична. Он был самым успешным преподавателем фортепиано XVIII века и основал стиль фортепианной техники XIX века своей знаменитой серией упражнений и этюдов Gradus ad Parnassum — «Ступени к дому муз», от которых музыка получила свое название. Гаэтано Пуньяни унаследовал скрипичное мастерство своего учителя Тартини и передал его своему ученику Джованни Баттиста Виотти, который с триумфом путешествовал по Европе. Скрипичный концерт ля минор Виотти до сих пор радует наш старомодный слух.

Как и многие другие итальянцы, Луиджи Боккерини покинул страну, переполненную музыкантами, чтобы искать публику за границей. С 1768 года до своей смерти в 1805 году он очаровывал Испанию своей виолончелью, как Фаринелли очаровывал ее своим голосом, а Скарлатти — клавесином. В течение жизни целого поколения его инструментальные композиции соперничали с моцартовскими по международному признанию; Фридрих Вильгельм II Прусский, сам виолончелист, предпочитал квартеты Боккерини моцартовским.80 За свои шестьдесят два года он создал девяносто пять струнных квартетов, пятьдесят четыре трио, двенадцать фортепианных квинтетов, двадцать симфоний, пять концертов для виолончели, две оратории и несколько произведений религиозной музыки. Полмира знает его «Менуэт» — часть одного из его квинтетов; но весь мир должен знать его Концерт си-бемоль для виолончели с оркестром.

Европа без борьбы сдалась (за исключением Парижа) бельканто Италии. Из дюжины городов Волшебного сапога примадонны вроде Кате-рины Габриэлли и кастраны вроде Гаспаро Пачьеротти хлынули через Альпы в Вену, Мюнхен, Лейпциг, Дрезден, Берлин, Санкт-Петербург, Гамбург, Брюссель, Лондон, Париж и Мадрид. Пачьеротти был одним из последних знаменитых эмаскулатов; в течение жизни целого поколения он соперничал с Фаринелли. Он четыре года держал в плену Лондон; его слава до сих пор звучит в «Дневнике Фанни Берни»,81 и во «Всеобщей истории музыки» ее отца.82

Итальянские композиторы и дирижеры последовали за певцами. Пьетро Гульельми написал две сотни опер и переехал из Неаполя в Дрезден, Брунсвик и Лондон, чтобы дирижировать ими. Другой неаполитанец, Никколо Пиччини, дошел до нас обезображенным своим невольным соперничеством с Глюком в Париже; но Галиани описывал его как un très honnête homme — человека, достойного уважения.83 Его opere buffe в течение десятилетия были предметом восторга в Неаполе и Риме; даже «Серва падрона» Перголези не завоевала такой популярности, как «Цецина» Пиччини (1760). Джоммелли, Перголези, Лео и Галуппи положили на музыку «Олимпиаду» Метастазио; Пиччини сделал то же самое, и, по общему мнению, превзошел их всех. В 1776 году он принял вызов в Париж; дикая война, которая там началась, должна ждать своей географической очереди; во время всего этого Пиччини вел себя с полной вежливостью, оставаясь другом своих соперников Глюка и Саккини, даже когда их партизаны угрожали его жизни.84 Когда революция заглушила эту оперу-буфф Пиччини вернулся в Неаполь. Там его посадили под домашний арест на четыре года за симпатии к Франции; его оперы срывали со сцены, и он жил в нищете, позорной для его страны. После завоевания Наполеоном Италии его снова пригласили в Париж (1798); первый консул дал ему скромную синекуру, но паралитический удар сломил его тело и дух, и он умер в Париже в 1800 году.

Антонио Саккини родился в семье рыбака в Поццуоли и проходил обучение, чтобы стать преемником своего отца, когда Франческо Дуранте услышал его пение и увлек его в Неаполь в качестве ученика и протеже. Его «Семирамида» была так хорошо принята в театре Арджентино в Риме, что он оставался в этом театре в течение семи лет в качестве композитора опер. После пребывания в Венеции он отправился покорять Мюнхен, Штутгарт… и Лондон (1772). Там его операм рукоплескали, но враждебные заговоры повредили его популярности, а беспутные привычки подорвали здоровье. Переехав в Париж, он создал свой шедевр, «Эдипе в Колоне» (1786), который продержался в Опере 583 представления в течение следующих пятидесяти семи лет; мы все еще можем слышать его время от времени в эфире. Он принял несколько реформ Глюка; он отказался от итальянской манеры превращать оперу в набор арий; в «Эдипе» сюжет управляет ариями, а хоры, вдохновленные ораториями Генделя, придают грандиозность и музыке, и теме.

Мелодичное завоевание продолжил Антонио Сальери, враг Моцарта и друг молодого Бетховена. Он родился под Вероной и в шестнадцать лет был отправлен в Вену (1766); через восемь лет Иосиф II назначил его придворным композитором, а в 1788 году — капельмейстером. На этом посту он предпочитал Моцарту других композиторов, но история о том, что эта оппозиция стала причиной краха Моцарта, — миф.85 После смерти Моцарта Сальери подружился с сыном и способствовал его музыкальному развитию. Бетховен представил Сальери несколько композиций и принял его предложения с незаслуженным смирением.

«Самая яркая звезда на итальянском оперном небосклоне во второй половине XVIII века».86 был Джованни Паизиелло. Сын ветеринарного врача из Таранто, его голос настолько впечатлил его учителей-иезуитов, что они убедили отца отправить его в консерваторию Дуранте в Неаполе (1754). Когда он взялся за сочинение опер, неаполитанская публика так увлеклась Пиччини, что он принял приглашение Екатерины Великой. В Петербурге он написал (1782) «Сивиллийского барьера»; она имела столь продолжительный успех во всей Европе, что когда Россини предложил в Риме (5 февраля 1816) оперу на тот же сюжет, публика прокляла ее как неблагородное вторжение на территорию, священную для Паизиелло, который был еще жив. Возвращаясь из России в 1784 году, Паизиелло надолго остановился в Вене, чтобы написать двенадцать «симфоний» для Иосифа II и поставить оперу «Теодоро», которая вскоре получила широкое признание в Европе. Затем он вернулся в Неаполь в качестве маэстро ди капеллы Фердинанда IV. Наполеон уговорил Фердинанда «одолжить» ему Паизиелло; когда композитор прибыл в Париж (1802), его приняли с пышностью, нажившей ему немало врагов. В 1804 году он вернулся в Неаполь под покровительство Жозефа Бонапарта и Мюрата.

Следует отметить, насколько терпеливо эти итальянцы готовились к своей карьере. Паизиелло девять лет учился в консерватории Сан-Онофрио у Дуранте; Чимароза одиннадцать лет учился в консерватории Санта-Мария-ди-Лорето, а затем в Неаполе. После долгого обучения под руководством Саккини, Пиччини и других Доменико Чимароза создал свою первую оперу «Страва-ганзе дель конте». Вскоре его оперы звучали в Вене, Дрездене, Париже и Лондоне. В 1787 году его очередь дошла до Санкт-Петербурга, где он порадовал многоженную императрицу оперой «Клеопатра». Приглашенный Леопольдом II сменить Сальери на посту капельмейстера в Вене, он создал там свою самую знаменитую оперу «Секущий брак» (1792). Она так понравилась императору, что по ее окончании он приказал подать ужин всем присутствующим, а затем велел повторить все.87 В 1793 году он снова был вызван в Неаполь в качестве маэстро ди капелла для Фердинанда IV. Когда король был свергнут французской революционной армией (1799), Чимароза с энтузиазмом приветствовал это событие; когда Фердинанд был восстановлен, Чимароза был приговорен к смерти. Приговор был заменен на изгнание. Композитор отправился в Петербург, но по дороге умер в Венеции (1801). Помимо множества кантат, месс и ораторий, он оставил после себя шестьдесят шесть опер, которым аплодировали гораздо больше, чем Моцарту, и которые даже сейчас должны считаться вторыми после Моцарта в оперном искусстве восемнадцатого века.

Если мелодия — сердце музыки, то итальянская музыка — высшая. Немцы предпочитали полифоническую гармонию простой мелодической линии; в этом смысле Италия одержала еще одну победу над Германией, когда немецкий Моцарт подчинил полифонию мелодии. Но итальянцы отводили мелодии настолько доминирующее место, что их оперы, как правило, представляли собой череду мелодичных арий, а не музыкальные драмы, как это задумывали первые итальянские оперные композиторы (ок. 1600 г.), пытаясь соперничать с драматическим искусством греков. В итальянской опере значение действия, а часто и слов, терялось в великолепии песни; это было красиво, но если, как мы привыкли думать, искусство — это замена хаоса порядком, чтобы выявить значение, то опера в руках итальянцев не достигла своих самых высоких возможностей. Некоторые итальянцы, такие как Джоммелли и Траэтта, признали это и попытались соединить музыку и пьесу в единое целое; но это достижение должно было дождаться своей самой ясной формы в операх Глюка. Так, по маятнику жизни, закончилось итальянское завоевание Европы мелодией, когда в 1774 году Глюк поставил в Париже «Ифигению в Аулиде», в которой музыка была подчинена пьесе. Но конфликт между мелодией и драмой продолжался; Вагнер выиграл битву за драму, Верди захватил новые трофеи за мелодию. Пусть ни одна из сторон не победит.

VIII. ALFIERI

В эту эпоху не было Дантесов, но были Парини в стихах, Филанджери в прозе, Альфьери в драме, прозе и поэзии.

Джузеппе Парини поднялся из нищеты, жил копированием рукописей и вышел в печать (1752) с небольшим томиком «ver si sciolti- blank verse». Чтобы прокормиться, он принял священный сан, но и тогда ему приходилось зарабатывать на хлеб репетиторством; священников в Италии было в избытке. Бедность отточила его перо для сатиры. Размышляя о праздности и напыщенности многих итальянских дворян, он задумал описать типичный день из жизни такой чернокнижницы. В 1763 году он выпустил первую часть под названием Il mattino («Утро»); два года спустя он добавил Il mezzogiorno («Полдень»); он закончил, но не дожил до публикации, Il vespro («Вечер») и La notte («Ночь»); вместе они составили основательную сатиру, которую он назвал Il giorno («День»). Граф фон Фирмиан проявил истинное благородство, назначив поэта-священника редактором миланской Gazzetta и профессором беллетристики в Скуоле Палатина. Парини приветствовал Французскую революцию и был вознагражден Наполеоном местом в муниципальном совете Милана. Оды, написанные им в период с 1757 по 1795 год, относятся к малой классике итальянской литературы. В переводах мы получаем слабый отголосок его творчества, как, например, в этом сонете, написанном скорее как любовник, чем как священник:

Благотворный сон, что на мягких шестеренках вращался,

Ты прокладываешь свой бесшумный путь сквозь темную ночь,

И мимолетные сны отображают

До изнеможения улегся на тихую постель:

Иди туда, где моя Филлис склоняет свою нежную головку.

И цветущая щека легла на мирную подушку;

И пока тело спит, ее душа страдает.

Угрюмый облик, созданный твоими чарами;

Так похожа на мою собственную, что и форма…

Бледность так тускло обезображивает его лицо.

Чтобы она проснулась от сострадания.

Если Ты пожелаешь, то совершишь это по милости Твоей,

Двойной венок из маков я заплету в косу,

И молчание на жертвеннике твоем.88

К этому букету добавим, как цветок итальянского Просвещения, отрывок из книги Гаэтано Филанджиери «Наука законодательства» (1780–85), вдохновленный Беккариа и Вольтером:

Философ должен быть не изобретателем систем, а апостолом истины….. До тех пор, пока зло, от которого страдает человечество, остается неизлечимым; пока заблуждениям и предрассудкам позволяют увековечивать их; пока истина ограничивается немногими и привилегированными и скрывается от большей части человеческого рода и от королей; до тех пор долг философа — проповедовать истину, поддерживать ее, продвигать ее и освещать ее. Даже если свет, который он рассеивает, не пригодится в его собственном веке и народу, он, несомненно, будет полезен в другой стране и веке. Гражданин любого места и любого века, философ имеет мир для своей страны, землю для своей школы, а потомство будет его учениками.89

В Альфьери была воплощена эпоха: бунт против суеверий, возвеличивание языческих героев, обличение тирании, восхваление Французской революции, отвращение к ее эксцессам и крик о свободе Италии — все это складывалось в романтику незаконной любви и благородной верности. Он записал эту страстную карьеру в «Жизни Витторио Альфьери… написанной им самим», которая продолжалась в течение пяти месяцев после его смерти. Это одна из величайших автобиографий, такая же откровенная, как «Исповедь» Руссо. Начинается она обезоруживающе: «Говорить и, тем более, писать о себе — это, без сомнения, результат большой любви к самому себе». Далее нет ни маски скромности, ни признаков нечестности.

Я родился в городе Асти в Пьемонте 17 января 1749 года, от знатных, богатых и уважаемых родителей. Я считаю эти обстоятельства удачными по следующим причинам. Благородное происхождение оказало мне большую услугу… ибо позволило мне, не подвергаясь обвинениям в низменных или неблаговидных мотивах, унижать дворянство ради него самого, вскрывать его глупости, злоупотребления и преступления… Богатство сделало меня неподкупным и свободным, чтобы служить только истине».90

Его отец умер, когда Витторио был еще младенцем; мать снова вышла замуж. Мальчик ушел в себя, размышлял, думал о самоубийстве в возрасте восьми лет, но не мог найти никакого удобного пути. Дядя взял над ним опеку и отправил его в девять лет на обучение в Туринскую академию. Там ему прислуживал камердинер и издевался над ним. Учителя пытались сломить его волю, чтобы сделать из него человека, но их тирания разжигала его гордость и стремление к свободе. «Занятия по философии… были чем-то таким, от чего человек засыпал стоя».91 Смерть дяди оставила его в возрасте четырнадцати лет хозяином большого состояния.

Заручившись согласием короля Сардинии, что было обязательным условием для зарубежного путешествия, он в 1766 году отправился в трехлетний тур по Европе. Он влюбился в разных женщин, французскую литературу и английскую конституцию. Чтение Монтескье, Вольтера и Руссо разрушило его унаследованную теологию и положило начало его ненависти к Римской церкви — хотя совсем недавно он целовал ноги Климента XIII, «прекрасного старика почтенного величия».92 В Гааге он отчаянно влюбился в замужнюю женщину; она улыбнулась и ушла; он снова задумался о самоубийстве; это был возраст Вертера, и самоубийство было в воздухе. Снова найдя эту идею более привлекательной в перспективе, чем в исполнении, он вернулся в Пьемонт, но был так несчастен в атмосфере политического и религиозного конформизма, что возобновил свои путешествия (1769).

Теперь он проехал через Германию, Данию и Швецию, где, по его словам, ему понравились пейзажи, люди и даже зима. Затем в Россию, которую он презирал, видя в Екатерине Великой лишь коронованную преступницу; он отказался быть представленным ей. Пруссия Фридриха понравилась ему не больше; он поспешил в смелую республиканскую Голландию и в Англию, которая пыталась научить Георга III держаться подальше от правительства. Он стал рогоносцем с англичанином, дрался на дуэли, был ранен. В Испании он заразился сифилисом,93 и вернулся в Турин (1772), чтобы вылечиться.

В 1774 году он достаточно оправился, чтобы начать свой второй большой роман с женщиной, которая была старше его на девять лет. Они поссорились и расстались, и он вычеркнул ее из своих мечтаний, написав пьесу «Клеопатра»; что может быть драматичнее двух триумвиров, царицы, битвы и аса? Пьеса была поставлена в Турине 16 июня 1775 года, «под аплодисменты, в течение двух вечеров подряд»; затем он отозвал ее для переделок. Теперь его мучила «очень благородная и возвышенная страсть к славе». Он перечитал Плутарха и итальянских классиков, снова изучил латынь, чтобы углубиться в трагедии Сенеки; в этих чтениях он нашел темы и форму для своих драм. Он восстанавливал античных героев и добродетели, как Винкельман восстанавливал античное искусство.

В это время (1777) он писал свой трактат Delia tirannide, но в нем содержались такие горячие обвинения в адрес государства и церкви, что он не мог и подумать о его публикации; он появился в печати только в 1787 году. Почти религиозный пыл одушевлял его:

Не нищета, не рабская праздность, в которой лежит Италия, — нет, не эти причины привели мой ум к истинной высокой чести — поражать пером ложные империи. Свирепый бог, неведомый бог, всегда был за моей спиной, бичуя меня с самых ранних лет… Мой свободный дух никогда не найдет покоя или перемирия, если я не напишу суровые страницы для уничтожения тиранов».94

Он определил тиранов как

Все те, кто силой или обманом — или даже по воле народа или знати — овладевают абсолютными браздами правления и считают себя выше закона… Тирания — вот имя, которое должно быть применено… к любому правительству, в котором тот, кому поручено исполнение законов, может создавать, уничтожать, нарушать, толковать, препятствовать или приостанавливать их, будучи уверенным в своей безнаказанности».95

Альфиери считал тираническими все европейские правительства, кроме Голландской республики и конституционных монархий Англии и Швеции. Под влиянием Макиавелли он идеализировал Римскую республику и надеялся, что революция вскоре установит республики в Европе. Он считал, что лучшее, что может сделать министр тирана, — это поощрять его к таким проявлениям тирании, которые подтолкнут народ к восстанию.96 В первые годы революции оправдано применение насилия, чтобы предотвратить возрождение тирании:

Поскольку политические, как и религиозные, взгляды никогда не могут быть полностью изменены без применения большого насилия, каждое новое правительство, к сожалению, вынуждено поначалу быть жестоко суровым, иногда даже несправедливым, чтобы убедить или, возможно, принудить тех, кто не желает, не понимает, не любит и не соглашается на нововведения.97

Хотя сам он был дворянином, как Конте ди Кортемилия, Альфьери осуждал наследственную аристократию как форму или инструмент тирании. То же осуждение он применял ко всем организованным религиям власти. Он признавал, что «христианство внесло немалый вклад в смягчение всеобщих обычаев», но отмечал «множество актов глупой и невежественной свирепости» у христианских правителей «от Константина до Карла V».98 В целом,

Христианская религия почти несовместима со свободой… Папа, инквизиция, чистилище, исповедь, неразрывный брак и безбрачие священников — вот шесть колец священной цепи, которая связывает профанную [государство] так крепко, что она становится все более тяжелой и неразрывной».99

Альфьери так ненавидел тиранию, что советовал не заводить детей и не жениться в деспотическом государстве. Вместо детей, но с сопоставимой итальянской плодовитостью, он создал четырнадцать трагедий в период с 1775 по 1783 год, все в чистых стихах, все классические по структуре и форме, все обличающие тиранию с декламационной страстью и возводящие свободу на престол как благороднее жизни. Так, в «Конгуре деи Пацци» он сочувствовал попытке заговорщиков свергнуть Лоренцо и Джулиано Медичи; в «Бруто примо» и «Бруто се-кондо» — Тарквину и Цезарю; в «Филиппо» он был за Карлоса против короля Испании; в «Марии Стюарде», однако, он находил больше тирании в шотландских вождях, чем в королеве-католичке. Критикуемый за то, что он подгоняет историю под свой тезис, он защищался:

Не один злобный язык скажет… что я никогда не изображаю ничего, кроме тиранов, на слишком многих страницах, лишенных сладости; что мое кроваво-красное перо, обмакнутое в яд, всегда берет одну и ту же монотонную ноту; и что моя угрюмая Муза не пробуждает человека от злого рабства, но заставляет многих смеяться. Эти жалобы не отвлекут мой дух от столь возвышенной цели и не помешают моему искусству, пусть слабому и недостаточному для столь великой нужды. И слова мои никогда не будут развеяны по ветру, если после нас родятся истинные люди, которые будут хранить свободу, жизненно необходимую для жизни.100

Только рядом со страстью к свободе была его любовь к графине Олбани. Дочь Густава Адольфа, принца Штольберг-Гедернского, она вышла замуж (1774) за принца Чарльза Эдуарда Стюарта, Молодого Претендента, который теперь называл себя графом Олбани. Когда-то такой галантный, как Бонни Принц Чарли, он предавался пьянству и любовницам, чтобы забыть о своих поражениях. Брак, устроенный французским двором, оказался бездетным и несчастливым. Видимо, и сама графиня была не без вины виновата. Альфьери встретил ее в 1777 году, пожалел, полюбил. Чтобы быть рядом с ней, свободно помогать ей и следить за ее судьбой без утомительной необходимости получать королевское разрешение на каждый шаг через границу, он отказался от своего гражданства в Пьемонте, передал большую часть своего состояния и имения сестре и переехал во Флоренцию (1778). Ему было уже двадцать девять лет.

Графиня ответила на его любовь со сдержанной деликатностью, соблюдая все общественные приличия. В 1780 году, когда пьяное насилие мужа поставило под угрозу ее жизнь, она удалилась в монастырь, а затем в дом своего деверя в Риме. «Я осталась во Флоренции, как брошенная сирота, — писала Альфьери, — и именно тогда я полностью убедилась… что без нее я не существую и наполовину; ведь я оказалась почти полностью неспособной к какому-либо доброму делу».101 Вскоре он отправился в Рим, где ему разрешили время от времени видеться со своей inamorata; но шурин, под руководством священника, воспротивился его попыткам добиться аннулирования ее брака. (Отсюда его мильтоновская просьба о разводе в «Delia tirannide».102) В конце концов шурин запретил ему впредь посещать графиню. Он покинул Рим и пытался отвлечься путешествиями и лошадьми — которые были его «третьей любовью», рядом с Музами и «миледи». В 1784 году она добилась законного развода. Она переехала в Кольмар в Эльзасе; там к ней присоединился Альфьери, и с тех пор они жили в незамужнем союзе, пока смерть мужа не позволила им пожениться. Альфьери писал о своей любви с экстазом, напоминающим «Vita nuova» Данте:

Эта, четвертая и последняя моя любовная горячка… сильно отличалась от первых трех моих связей. В них я не обнаружил, что меня будоражит страсть рассудка, уравновешивающая и смешивающаяся со страстью сердца. Она, правда, была менее стремительной и пылкой, но оказалась более продолжительной и глубоко прочувствованной. Сила моей страсти была такова, что она… доминировала над всеми моими чувствами и мыслями, и отныне она не угаснет во мне никогда, кроме как вместе с самой жизнью. Мне было ясно… что в ней я нашел настоящую женщину, ибо вместо того, чтобы она, как все обычные женщины, оказалась препятствием на пути к литературной славе — той, что занимается утилитарными занятиями и удешевляет… мысли, — я нашел в ней для каждого хорошего поступка и ободрение, и утешение, и добрый пример». Осознав и оценив столь уникальное сокровище, я отдался ей с полной отдачей. Конечно, я не ошибся, ибо сейчас, спустя двенадцать с лишним лет… моя страсть к ней возрастает пропорционально тому, как угасают те преходящие прелести (которые не являются ее непреходящей сущностью) по велению времени. Но, сосредоточившись на ней, мой ум возвышается, смягчается и с каждым днем становится лучше; что же касается ее, то я смело могу сказать, что то же самое верно, и что от меня она может черпать поддержку и силу».103

Подстегнутый таким образом, он написал еще больше трагедий, несколько комедий и иногда стихи. К тому времени он уже сочинил пять од под названием «Америка либера». В 1788 году влюбленные переехали в Париж, где Альфьери руководил публикацией своих произведений в типографии Бомарше в Келе на Рейне. Когда пала Бастилия, Альфьери, пылавший свободой, приветствовал Революцию как зарю счастливого века для всего мира. Но вскоре эксцессы революции отвратили его душу, чье представление о свободе было аристократическим и требовало свободы от толпы и большинства, а также от папы и короля. 18 августа 1792 года он и графиня покинули Париж с тем имуществом, которое смогли уместить в двух каретах. У городских ворот их остановила толпа, которая оспаривала их право на отъезд. Альфьери «выскочил из кареты среди толпы, размахивая всеми моими семью паспортами, и принялся кричать и устраивать шум… что всегда помогает добиться успеха у французов».104 Они поехали в Кале и Брюссель; там они узнали, что революционные власти в Париже приказали арестовать графиню. Они поспешили в Италию и поселились во Флоренции. Теперь Альфьери сочинял свой «Мизогалло», пылая ненавистью к Франции и ее «толпе незаконнорожденных рабов».105

В 1799 году французская революционная армия захватила Флоренцию. Альфьери и графиня укрылись на пригородной вилле, пока захватчики не ушли. Волнения этих лет ослабили и состарили его; заканчивая свою автобиографию в 1802 году, в возрасте пятидесяти трех лет, он говорил о себе как о старике. Завещав все свое имущество графине, он умер во Флоренции 7 октября 1803 года и был похоронен в церкви Санта-Кроче. Там в 1810 году графиня воздвигла ему массивный памятник работы Кановы; она позировала для фигуры Италии, скорбящей над могилой. Она присоединилась к своему возлюбленному там же в 1824 году.

Италия чтит Альфьери как Il Vate d'Italia, пророка Рисорджименто, освободившего ее от чужеземного и церковного правления. Его драмы, хотя и резкие и однообразные, были бодрящим прогрессом по сравнению с сентиментальными трагедиями, которые ставились на итальянской сцене до него. Из его Филиппо, его Сола, его Мирры душа Италии готовилась к Мадзини и Гарибальди. Его «Delia tirannide» не ограничилась зарубежным изданием в Келе (1787) и Париже (1800); она была напечатана в Милане (1800) и других итальянских городах в 1802, 1803, 1805, 1809, 1848, 1849, i860 годах; она стала для Италии тем, чем «Права человека» Пейна (1791) были для Франции, Англии и Америки. Альфьери положил начало романтическому движению в Италии, он был Байроном до Байрона, проповедовавшим освобождение умов и государств. После него Италия должна была стать свободной.

ГЛАВА XIII. Просвещение в Австрии 1756–90 гг.

I. НОВАЯ ИМПЕРИЯ

СТРОГО говоря, Австрия обозначает нацию; в свободном смысле это слово может означать империю, главой которой была Австрия. Формально до 1806 года это была Священная Римская империя, включавшая в себя Германию, Богемию, Польшу, Венгрию, а также части Италии и Франции. Но националистические цели настолько ослабили имперскую верность, что то, что сейчас (1756) сохранилось, на самом деле было Австро-Венгерской империей, охватывающей Австрию, Штирию, Каринтию, Карниолу, Тироль, Венгрию, Богемию, католические архиепископства Кельн, Трир и Майнц, различные и разнообразные части Италии и, с 1713 года, бывшие испанские, а теперь австрийские Нидерланды — приблизительно Бельгия сегодняшнего дня.

Венгрия с населением около пяти миллионов душ была гордой феодальной страной. Четыре пятых земли принадлежали мадьярским дворянам, а обрабатывали их крепостные; налоги взимались только с крестьян и немецких или славянских мещан в городах. Новая империя получила свое юридическое рождение в 1687 году, когда венгерские дворяне отказались от своего древнего права избирать короля и признали императоров Габсбургов своими государями. Мария Терезия, следуя стратегии Бурбонов, пригласила ведущих венгерских магнатов к своему двору, раздала им должности, титулы и ленты и убаюкала их, заставив признать императорское право для своих владений и Вену для своей столицы. В качестве щедрого ответа императрица поручила Лукашу фон Хильдебрандту разработать планы правительственных зданий в Буде; работы были начаты в 1769 году и возобновлены в 1894 году, в результате чего старая столица стала одним из самых впечатляющих королевских сооружений в мире. Соперничая с королевой, богатые венгерские дворяне строили роскошные замки вдоль Дуная или в своих горных уединениях; так, князь Пал Эстерхази построил семейную резиденцию в Айзенштадте (1663–72), а князь Миклош Йожеф Эстерхази возвел в стиле ренессанс в тридцати милях от нее новый замок Эстерхази (1764–66). Здесь было 126 комнат для гостей, два больших зала для приемов и балов, богатая коллекция произведений искусства, а рядом — библиотека из 7500 томов и театр на четыреста мест. Вокруг дворца обширное болото было превращено в сады, украшенные гротами, храмами и статуями, с теплицами, оранжереями и заповедниками дичи. Французский путешественник сказал: «Нет места — возможно, за исключением Версаля, — которое равнялось бы этому замку по великолепию». Сюда приезжали художники, скульпторы, актеры, певцы, виртуозы; здесь на протяжении целого поколения Гайдн дирижировал, сочинял и тосковал по большому миру.

Богемия, которая сегодня является чешской частью Чехословакии, не так хорошо себя чувствовала под властью Марии Терезии. Она вышла из истории после Тридцатилетней войны, ее национальный дух был сломлен иностранным господством и католическим вероучением, навязанным народу, который когда-то знал Яна Гуса и Иеронима Пражского. Восемь миллионов жителей Богемии страдали от военных ран в постоянных конфликтах между Пруссией и Австрией, а ее историческая столица снова и снова переходила из рук в руки, пока ее чужеземная королева переходила от поражения к победе и от победы к поражению. Богемии пришлось довольствоваться независимостью культуры и вкуса; она создала собственных композиторов, таких как Георг Бенда, а Прага отличилась тем, что оказала радушный прием на премьере моцартовского «Дон Жуана» (1787), который Вена позже прокляла слабыми аплодисментами.

В Австрийских Нидерландах борьба местных сановников за сохранение традиционной власти была более успешной, чем в Богемии; она должна была омрачить трагедией последние дни «революционного императора». Эти семь провинций — Брабант (куда входили Брюссель, Антверпен и Лувен), Люксембург, Лимбург, Фландрия, Хайнаут, Намюр и Гельдерс — имели древнюю и престижную историю, и дворяне, управлявшие их четырьмя миллионами душ, ревниво относились к привилегиям, пережившим столько веков испытаний. «Общество» демонстрировало свои моды, играло в азартные игры и иногда пило воды, а также вина в Спа в соседнем Льежском епископате. Цветком этого общества в эту эпоху был принц Шарль-Жозеф де Линьи, которого Брюссель подарил миру в 1735 году. Его воспитанием занимались несколько аббатов, «лишь один из которых верил в Бога»; сам он был «набожным в течение двух недель».1 в этой сильно католической стране. Он с отличием сражался в Семилетней войне, служил Иосифу II в качестве советника и задушевного друга, вступил в русскую армию в 1787 году, сопровождал Екатерину Великую в ее «продвижении» в Крым, построил себе роскошный замок и картинную галерею под Брюсселем, написал тридцать четыре тома «Меланжа», поразил даже французов совершенством своих манер и позабавил космополитические круги Европы своим философским остроумием.*

Именно эта сложная империя, раскинувшаяся от Карпат до Рейна, на сорок лет покорилась одной из великих женщин истории.

II. МАРИЯ ТЕРЕЗА

Мы видели ее на войне; там она уступала только Фредерику и Питту в военном государственном искусстве, в размахе взглядов и упорстве целей, в мужестве перед лицом поражения. Фредерик сказал в 1752 году: «За исключением королевы Венгрии и короля Сардинии [Карла Эммануила I], чей гений восторжествовал над плохим воспитанием, все принцы Европы — лишь прославленные имбецилы».3 Елизавета I Английская до нее и Екатерина II Российская после нее превзошли ее в искусстве правления; другие королевы — нет. Фредерик считал ее «честолюбивой и мстительной».4 Но разве он ожидал, что она не будет требовать возмещения ущерба за изнасилование Силезии? Гонкуры видели в ней «хороший средний ум с любящим сердцем, возвышенное чувство долга, поразительные способности к работе, внушительное присутствие и исключительное обаяние;… истинная мать своего народа».55 Она была душой доброты ко всем, кто не посягал на ее империю или ее веру; обратите внимание на ее теплый прием семьи Моцартов в 1768 году.6 Она была хорошей матерью для своих детей; ее письма к ним — образец нежности и мудрого совета; если бы Жозеф послушал ее, он, возможно, не умер бы неудачником; если бы Мария-Антуанетта последовала ее совету, она, возможно, избежала бы гильотины.

Мария Тереза не была «просвещенным деспотом». Она не была деспотом; Вольтер считал, что «она утвердила свое правление во всех сердцах благодаря приветливости и популярности, которыми обладали немногие из ее предков; она изгнала форму и сдержанность из своего двора;… она никогда никому не отказывала в аудиенции, и ни один человек никогда не уходил из ее присутствия недовольным».7 Она была далеко не просвещенной в понимании Вольтера; она издавала нетерпимые указы против евреев и протестантов и до конца оставалась набожной католичкой. Она с трепетом наблюдала за проникновением религиозного скептицизма в Вену из Лондона и Парижа; она пыталась сдержать его прилив с помощью ревностной цензуры книг и периодических изданий и запретила преподавание английского языка «из-за опасного характера этого языка в отношении его развращающих религиозных и этических принципов» 8.8

И все же антиклерикализм ее советников и сына не оставил ее равнодушной. Они указывали на то, что территориальные и прочие богатства духовенства быстро увеличиваются благодаря предложениям священников, что больные могут искупить свои грехи и умилостивить Бога, завещав имущество Церкви; такими темпами Церковь — уже государство в государстве — скоро станет хозяином правительства. Монастыри и монастыри множились, отстраняя мужчин и женщин от активной жизни и исключая из налогообложения все большее количество имущества. Молодых женщин склоняли к принятию монашеских обетов еще до того, как они становились достаточно взрослыми, чтобы осознать значение этих пожизненных посвящений. Образование настолько полностью контролировалось духовенством, что каждый растущий ум заставляли отдавать высшую верность церкви, а не государству. Императрица уступила этим доводам и распорядилась провести некоторые существенные реформы. Она запретила присутствие церковнослужителей при составлении завещаний. Она сократила число религиозных учреждений и приказала обложить налогом все религиозное имущество. Обеты не должны были принимать лица моложе двадцати одного года. Церкви и монастыри больше не должны были предоставлять убежище преступникам по «праву убежища». Ни один папский бриф не должен был признаваться в австрийском королевстве до получения согласия императора. Инквизиция была поставлена под правительственный надзор и фактически подавлена. Образование было реорганизовано под руководством Герхарда ван Свитена (врача королевы) и аббата Франца Раутенштрауха; на многих профессорских постах иезуиты были заменены мирянами;9 Венский университет был передан под управление лаиков и государственный контроль; учебная программа в нем и в других учебных заведениях была пересмотрена с целью расширения преподавания естественных наук и истории.10 Таким образом, благочестивая императрица в какой-то мере предвосхитила церковные реформы своего скептически настроенного сына.

Она была образцом нравственности в эпоху, когда дворы христианства соперничали с Константинополем в многоженстве. Церковь могла бы использовать ее как аргумент в пользу ортодоксальности, если бы не Август III, католический король Польши, и Людовик XV из Франции, которые были самыми заядлыми плюралистами из всех. Венская аристократия не последовала ее примеру. Граф Арко бежал со своей любовницей в Швейцарию, графиня Эстерхази сбежала во Францию с графом фон дер Шуленбургом, принц фон Кауниц взял свою нынешнюю любовницу с собой в карету, а когда императрица заговорила с ним, он сказал ей: «Мадам, я пришел сюда, чтобы говорить о ваших делах, а не о моих».11 Мария Терезия с отвращением смотрела на эту распущенность и издала драконовские указы, чтобы навязать народу шестую заповедь. Она приказала удлинить женские юбки снизу и блузки сверху.12 Она организовала корпус комиссаров целомудрия, уполномоченных арестовывать любую женщину, подозреваемую в проституции. Казанова жаловался, что «фанатизм и узость мышления императрицы затрудняют жизнь, особенно иностранцам».13

Во многом ее успех как правительницы был обусловлен ее умелыми министрами. Она принимала их руководство и заслужила их преданность. Принц фон Кауниц, несмотря на неудачу своего «разворота союзов», остался во главе иностранных дел и хорошо служил империи в течение сорока лет. Людвиг Хаугвиц преобразовал внутреннее управление, а Рудольф Хотек реорганизовал экономику. Эти три человека сделали для Австрии то, что Ришелье и Кольбер сделали для Франции; по сути, они создали новое государство, неизмеримо более сильное, чем беспорядочное царство, доставшееся Марии Терезии.

Хаугвиц начал с восстановления императорской армии. Он считал, что она развалилась перед лицом прусской дисциплины, поскольку состояла из независимых частей, собранных и управляемых полунезависимыми дворянами; он предложил и создал постоянную армию в 108 000 человек под единым обучением и центральным контролем. Для финансирования этой армии он рекомендовал обложить налогом дворян и духовенство, а также простолюдинов; дворяне и духовенство протестовали; императрица, не выдержав их гнева, обложила их налогом на имущество и подоходным налогом. Фридрих похвалил своего врага как администратора: «Она привела свои финансы в такой порядок, какого никогда не достигали ее предшественники, и не только возместила хорошим управлением то, что потеряла, уступив провинции королям Пруссии и Сардинии, но и значительно увеличила свои доходы».14 Хаугвиц продолжил координировать законодательство, освободить судебную систему от господства знати и поставить феодалов под контроль центрального правительства. В 1768 году был провозглашен новый единый правовой кодекс — Терезианский свод законов (Theresianische Halsgericht-sordnung).

Тем временем Хотек пытался оживить вялую экономику. Промышленности мешали монополии, выгодные дворянам, и правила гильдий, действовавшие до 1774 года; тем не менее в Линце были шерстяные фабрики с 26 000 работников, Вена преуспела в производстве стекла и фарфора, а Богемия лидировала в металлургической промышленности империи. И Австрия, и Венгрия имели продуктивные шахты; в Галиции были большие залежи соли, а Венгрия добывала золота на семь миллионов гульденов в год. Хотек защищал эти отрасли промышленности тарифами, поскольку Австрии, часто воевавшей, необходимо было обеспечить себя необходимыми товарами; свободная торговля, как и демократия, — роскошь безопасности и мира.

Несмотря на это, империя оставалась аграрной и феодальной. Как и Фридрих, императрица, столкнувшись с войной, не решилась рисковать социальными потрясениями, нападая на укоренившееся дворянство. Она подала хороший пример, отменив крепостное право на своих землях, и навязала надменным магнатам Венгрии указ, наделявший крестьянина правом передвигаться, жениться и воспитывать детей по своему усмотрению, а также обжаловать действия своего господина в окружном суде.15 Несмотря на эти смягчения, крестьянство в Венгрии и Богемии было почти таким же бедным, как и в России. В Вене низшее сословие жило в традиционной бедности, среди господских дворцов, изысканных опер и великолепных церквей, дарящих надежду.

Вена начинала соперничать с Парижем и его окрестностями в королевском великолепии. Шёнбрунн («Прекрасный источник»), расположенный за городом, включал 495 акров садов, разбитых (1753–75) в подражание Версалю, с прямыми высокими изгородями, причудливыми гротами, симметричными прудами, прекрасными статуями работы Доннера и Бейера, «Зверинцем», ботаническим садом и, на холме на заднем плане, «Глориеттой», построенной в 1775 году Иоганном фон Хоэнбергом — колоннадой с аркадами в целомудренном романском стиле. Сам дворец Шёнбрунн, представляющий собой огромное скопление 1441 комнаты, был спроектирован Иоганном Бернхардом Фишером фон Эрлахом в 1695 году, но остался недостроенным в 1705 году; Мария Тереза поручила переделать его Никколо Пакасси; работы были возобновлены в 1744 году и завершены в год смерти императрицы (1780). Внутри находилась Большая галерея длиной 141 фут с потолком в стиле рококо, расписанным Грегорио Гульельми (1761). С весны до осени в Шёнбрунне размещался двор.

Теперь двор насчитывал около 2400 человек. Для ухода за лошадьми и каретами требовалось двести пятьдесят стюардов и конюхов. В общей сложности содержание дворца и его территории обходилось в 4 300 000 гульденов в год.16 Сама императрица практиковала экономию и оправдывала великолепие своего дворца тем, что оно было необходимо для гистрионного царствования. Она компенсировала роскошь своего двора масштабами благотворительности. Поколение спустя мадам де Сталь сообщала об Австрии: «Благотворительные элементы там регулируются с большим порядком и либеральностью; частная и общественная благотворительность направляется с прекрасным духом справедливости… Все в этой стране несет на себе отпечаток родительского, мудрого и религиозного правительства».17

Несмотря на бедность, здесь почти не было попрошаек и сравнительно мало преступлений.18 Люди находили простые удовольствия в том, чтобы обмениваться визитами, тереться локтями на площадях, охлаждать свой жар в тенистых парках, прогуливаться по усаженной деревьями Хаупталлее Пратера, устраивать пикники на природе или, в самом крайнем случае, смотреть на свирепые драки, устраиваемые между голодными животными. Более красивыми были танцы и, прежде всего, формальный менуэт; в нем мужчина и женщина редко касались друг друга, каждое движение подчинялось традициям и правилам и исполнялось сдержанно и грациозно. Музыка была настолько важной частью венской жизни, что ей можно посвятить отдельную главу.

В сравнении с этим литература была посредственной и незрелой. Австрия, находящаяся под сакральным контролем, не принимала участия в движении Sturm und Drang, которое будоражило Германию. Мария Терезия не была покровителем образования и литературы. В Вене не было литературных салонов, не было общения писателей, художников и философов с женщинами, дворянами и государственными деятелями, как во Франции. Это было статичное общество, с очарованием и комфортом старых и расчетливых устоев, спасенное от потрясений революции, но лишенное изюминки сложных идей. Венские газеты, тщательно выверенные цензурой, были скучными препятствиями для мысли, за исключением, пожалуй, «Венской газеты», основанной в 1780 году. Венские театры были отданы опере для аристократии и двора или грубым комедиям для широкой публики. Леопольд Моцарт писал, что «венская публика в целом не любит ничего серьезного и разумного; она даже не в состоянии понять это; и ее театры служат убедительным доказательством того, что ничто, кроме полного мусора, такого как танцы, бурлески, арлекинады, фокусы с привидениями и дьявольские выходки, не пойдет у них на ура».19 Но папа Моцарта был разочарован тем, как Вена приняла его сына.

Над всем этим сонмом актеров, музыкантов, населения, крепостных, баронов, придворных и церковников великая императрица правила с материнской заботой и опекой. Ее супруг, Франциск Лотарингский, был коронован императором в 1745 году, но его таланты склоняли его скорее к бизнесу, чем к управлению государством. Он организовал мануфактуры, снабжал австрийские армии обмундированием, лошадьми и оружием, продавал муку и провиант Фридриху, пока Фридрих вел войну с Австрией (1756),20 и оставил управление империей своей жене. Однако в супружеских отношениях он настаивал на своих правах, и императрица любила его, несмотря на его прелюбодеяния,21 родила ему шестнадцать детей. Она воспитывала их с любовью и строгостью, часто ругала и давала такие дозы морали и мудрости, что Мария-Антуанетта была рада сбежать в Версаль, а Жозеф заигрался в философию. Она искусно разрабатывала планы, чтобы обеспечить уютные места для других своих отпрысков: сделала свою дочь Марию Каролину королевой Неаполя, своего сына Леопольда великим герцогом Тосканы, своего сына Фердинанда правителем Ломбардии. Она посвятила себя подготовке своего старшего сына, Иосифа, к грозным обязанностям, которые она ему завещала; она с тревогой наблюдала за его развитием через образование и брак, через бури философии и утраты любви, до того момента, когда, в порыве привязанности и смирения, она подняла его, в возрасте двадцати четырех лет, чтобы посадить рядом с собой на императорский трон.

III. ДЖОЗЕФ РОС: 1741–65

Она доверила его обучение иезуитам, но, предвосхищая Руссо, попросила, чтобы его учили так, как будто он развлекается сам.22 Когда ему исполнилось четыре года, она пожаловалась, что «мой Жозеф не умеет слушаться»;23 Послушание не было забавой. «Он уже имеет высокое представление о своем положении», — сообщал прусский посол, когда Иосифу было шесть лет. Мария Терезия прибегла к дисциплине и принудительной набожности, но мальчик находил религиозные обряды утомительными и возмущался тем, что сверхъестественному миру придается большое значение; ему было достаточно и этого, отчасти являвшегося его достоянием. Вскоре он устал от ортодоксальности и открыл для себя очарование Вольтера. В остальном его мало интересовала литература, но он охотно изучал науку, экономику, историю и международное право. Он так и не смог перерасти свою мальчишескую надменность и гордость, но превратился в красивого и предупредительного юношу, чьи недостатки еще не отдалили его от матери. Во время своих путешествий он писал ей письма с теплой сыновней нежностью.

В возрасте двадцати лет он стал членом Штаатсрата, или Государственного совета. Вскоре (1761) он составил и представил матери документ с изложением своих идей относительно политических и религиозных реформ; они оставались сутью его политики до конца жизни. Он советовал императрице расширить религиозную терпимость, уменьшить власть церкви, освободить крестьянство от феодальных тягот и предоставить большую свободу в перемещении товаров и идей.24 Он просил ее тратить меньше на двор и его церемонии и больше на армию. Каждый член правительства должен работать за свою зарплату, а дворяне должны облагаться налогами, как и все остальные.25

Тем временем он узнавал другую сторону жизни. Людовик XV, в рамках разворота союзов, предложил свою внучку Изабеллу Пармскую в качестве подходящей невесты для эрцгерцога. Джозефу казалось, что ему повезло: Изабелле было восемнадцать, она была красива и обладала хорошим характером, если не считать склонности к меланхолии. В июне 1760 года она перебралась через Альпы в караване, запряженном тремя сотнями лошадей; свадьбу отпраздновали пышным пиром, и Иосиф был счастлив, что в его объятиях оказалось столь прекрасное создание. Но Изабелла приняла близко к сердцу изученное ею богословие; наделенная всеми дарами жизни, она не находила в них радости, а жаждала смерти. «Смерть благодетельна», — писала она сестре в 1763 году. «Никогда еще я не думала о ней больше, чем сейчас. Все пробуждает во мне желание поскорее умереть. Бог знает мое желание покинуть жизнь, которая оскорбляет Его каждый день….. Если бы было позволено покончить с собой, я бы уже это сделала».26 В ноябре 1763 года она заболела оспой; она не давала никаких поблажек врачам, которые пытались ее вылечить; через пять дней она умерла. Джозеф, глубоко любивший ее, так и не смог оправиться от этого удара.

Через несколько месяцев отец отвез его во Франкфурт-на-Майне, чтобы короновать королем римлян — традиционный шаг к императорскому трону. Там, 26 марта 1764 года (молодой Гете в толпе), он был избран, а 3 апреля коронован. Ему не нравились затянувшиеся ритуалы, религиозные службы, ораторские выступления; в письме к матери он жаловался на «мусор и идиотизм, которые мы вынуждены выслушивать весь день….. Мне стоило огромных усилий удержаться от того, чтобы не сказать этим господам в лицо, как по-идиотски они ведут себя и говорят». При этом он все время думал о жене, которую потерял. «С моим сердцем, полным боли, я должен казаться как будто очарованным….. Я люблю одиночество… и все же я должен жить среди людей….. Я должен болтать весь день и говорить красивые вещи».27 Должно быть, он хорошо скрывал свои чувства, поскольку его брат Леопольд сообщал, что «наш король римлян всегда очарователен, всегда в хорошем настроении, весел, любезен и вежлив, и он покоряет все сердца».28

По возвращении в Вену ему сообщили, что он должен жениться еще раз; казалось, что для сохранения порядка в государстве необходимо продолжение рода Габсбургов. Кауниц выбрал ему жену, Йозефу Баварскую, поскольку Кауниц надеялся присоединить Баварию к Австрийскому королевству. Иосиф подписал предложение о браке, которое Кауниц составил для него, отослал его, а на сайте написал герцогу Пармскому (отцу Изабеллы) описание Иосифы: «Маленькая приземистая фигурка без очарования юности; прыщи и красные пятна на лице;… отвратительные зубы… Посудите сами, чего мне стоило это решение… Сжальтесь надо мной и не откажите в любви к сыну, который, хотя у него есть другая жена, навеки похоронил в своем сердце образ своей обожаемой».29 Джозеф и Джозефа поженились в начале 1765 года. Она старалась быть хорошей женой, но он воздерживался от нее как публично, так и в частном порядке. Она молча страдала и умерла от оспы в 1767 году. Джозеф отказался жениться снова. Теперь, с трагической смесью холодности и преданности, идеализма и высокомерия, он отдал остаток своей жизни управлению государством.

IV. МАТЬ И СЫН: 1765–80

Когда император Франциск I умер (18 августа 1765 года), Мария Тереза некоторое время была сломлена душой и телом. Она вместе с его любовницей оплакивала его: «Моя дорогая принцесса, — сказала она, — мы обе многое потеряли».30 Она отрезала волосы, раздала свой гардероб, выбросила все украшения и носила траур до самой смерти. Она передала управление страной Жозефу и говорила об уходе в монастырь; затем, опасаясь, что ее импульсивный наследник окажется непригодным для правления, она вернулась к государственным делам и 17 ноября подписала официальную декларацию о соправительстве. Она сохранила за собой верховную власть над внутренними делами Австрии, Венгрии и Богемии; Иосиф, как император, должен был отвечать за иностранные дела и армию, а также, в меньшей степени, за администрацию и финансы; но во внешних делах он принял руководство Кауница, и во всех областях его решения подлежали пересмотру императрицей. Его стремление к власти сдерживалось уважением и любовью к матери. Когда в 1767 году она едва не умерла от оспы, он редко покидал ее и поражал двор глубиной своего беспокойства и горя. Эти три приступа болезни, обрушившиеся на королевскую семью, наконец убедили австрийских медиков ввести прививку.

Любящий сын беспокоил мать настойчивостью своих идей о реформах. В ноябре 1765 года он направил в Государственный совет меморандум, который, должно быть, поразил его читателей:

Чтобы сохранить больше способных людей, способных служить государству, я укажу — что бы ни говорили Папа и все монахи мира, — что никто из моих подданных не должен начинать церковную карьеру до… двадцатипятилетнего возраста». Печальные результаты для обоих полов, к которым часто приводят ранние обеты, должны убедить нас в целесообразности такого решения, помимо государственных соображений.

Религиозная веротерпимость, мягкая цензура, отсутствие преследований за нравственность и шпионаж в частных делах должны быть максимами правительства…Религия и мораль, несомненно, являются одними из главных целей государя, но его рвение не должно распространяться на исправление и обращение иностранцев. В вопросах веры и морали насилие бесполезно; необходимо убеждение. Что касается цензуры, то мы должны быть очень внимательны к тому, что печатается и продается, но обыскивать карманы и сундуки, особенно у иностранцев, — это излишнее рвение. Легко было бы доказать, что, несмотря на усиленную цензуру, все запрещенные книги теперь доступны в Вене, и каждый, привлеченный вето, может купить их по двойной цене.

Промышленность и торговля должны быть стимулированы запретом на все иностранные товары, кроме пряностей, отменой монополий, созданием коммерческих школ и прекращением представлений о том, что занятие бизнесом несовместимо с аристократией.

Необходимо ввести свободу брака, даже того, что мы сейчас называем брачными союзами. Ни божественный закон, ни закон природы не запрещают этого. Только предрассудки заставляют нас верить, что я стою больше, потому что мой дед был графом или потому что я владею пергаментом, подписанным Карлом V. От родителей мы наследуем только физическое существование; король, граф, буржуа, крестьянин — это одно и то же».31

Мария Терезия и члены совета, должно быть, почувствовали в этих предложениях дыхание Вольтера или «Энциклопедии». Молодому императору пришлось действовать медленно, но он продвигался вперед. Он передал в казну двадцать миллионов гульденов наличными, акциями и имуществом, завещанным ему по завещанию отца, и вернул национальный долг под четыре, а не шесть процентов. Он продал охотничьи заповедники покойного императора и приказал истребить диких кабанов, которые служили мишенями для охотников и уничтожали крестьянские посевы. Против протестов знати, но с одобрения матери, он открыл Пратер и другие парки для публики.32

В 1769 году он шокировал императрицу и двор, отправившись в Нейсе, в Силезию, и проведя три дня (25–27 августа) в дружеской беседе с самым ненавистным врагом Австрии, Фридрихом Великим. От короля Пруссии он перенял концепцию монарха как «первого слуги государства». Он восхищался подчинением церкви государству и терпимостью Фридриха к различным религиям; он завидовал прусской военной организации и реформе законодательства. Оба мужчины чувствовали, что настало время сгладить свои разногласия в защитном соглашении против растущей мощи России. Иосиф писал матери: «После ужина… мы курили и говорили о Вольтере».33 Король, которому сейчас было пятьдесят семь, не был высокого мнения об императоре, которому сейчас было двадцать восемь. «Молодой принц, — писал он, — отличается откровенностью, которая ему очень идет… Он желает учиться, но у него не хватает терпения, чтобы обучать себя. Его возвышенное положение делает его поверхностным… Безграничное честолюбие поглощает его… У него достаточно вкуса, чтобы читать Вольтера и оценить его достоинства».34

Тревожные успехи Екатерины II в России заставили Кауница устроить вторую конференцию с Фридрихом. Король, император и принц встретились в Ной-штадте, в Моравии, 3–7 сентября 1770 года. Должно быть, за этот год Иосиф значительно развился, поскольку теперь Фридрих писал Вольтеру: «Воспитанный при фанатичном дворе, император отбросил суеверия; воспитанный в великолепии, он принял простые манеры; вскормленный благовониями, он скромен; жаждущий славы, он приносит свои амбиции в жертву сыновнему долгу».35

Эти две встречи стали частью политического образования Джозефа. Он дополнил его, посетив свои владения и изучив их проблемы и возможности из первых рук. Он отправился в путь не как император, а как обычный путешественник, верхом на лошади. Он избегал церемоний и останавливался в трактирах, а не в замках. Посетив Венгрию в 1764 и 1768 годах, он отметил крайнюю нищету крепостных, и был потрясен, увидев в поле трупы детей, умерших от голода. В 1771–72 годах он наблюдал аналогичные условия в Богемии и Моравии; повсюду он слышал сообщения или видел свидетельства о жестоких помещиках и голодающих крепостных. «Внутренняя ситуация, — писал он, — невероятна и неописуема; она разрывает сердце».36 Вернувшись в Вену, он негодовал по поводу пустяковых улучшений, задуманных советниками императрицы. «Мелкие реформы не подойдут, — говорил он, — необходимо преобразовать все». В качестве первого шага он предложил захватить некоторые церковные земли в Богемии и построить на них школы, приюты и больницы. После долгих споров он убедил Совет издать (1774) «Урбарский закон», сокращающий и регулирующий количество крепостного труда (который богемцы называли robota), причитающегося феодалу. Владыки Богемии и Венгрии воспротивились; богемские крепостные подняли беспорядочное восстание, которое было подавлено военными. Мария Терезия обвинила в этих беспорядках своего сына. Своему агенту в Париже, Мерси д'Арженто, она написала:

Император, который слишком далеко зашел в своей популярности, во время своих различных поездок слишком много говорил… о религиозной свободе и освобождении крестьян. Все это привело к замешательству во всех наших немецких провинциях….. Опасаться следует не только богемского крестьянина, но и моравского, штирийского, австрийского; даже в нашей части они осмеливаются предаваться величайшим дерзостям».37

Напряжение между сыном и матерью усилилось, когда (1772) Иосиф присоединился к Фридриху и Екатерине II в первом разделе Польши. Она протестовала против этого изнасилования дружественного (и католического) народа; она плакала, когда Иосиф и Кауниц убеждали ее поставить свою подпись под соглашением, по которому часть Польши отходила Австрии. Фредерик цинично заметил: «Elle pleure, mais elle prend» («Она плачет, но она берет»).38 Ее сожаление было искренним, как мы видим из ее письма к сыну Фердинанду: «Как часто я пыталась откреститься от поступка, который запятнал все мое царствование! Дай Бог, чтобы на том свете я не несла за него ответственности. Оно тяготит мое сердце, терзает мой мозг и опустошает мои дни».39

Она со страхом и любовью размышляла о характере своего сына. «Он любит уважение и послушание, считает оппозицию неприятной и почти непереносимой… и часто бывает невнимательным… Его большая и растущая живость приводит к яростному желанию добиваться своего во всех деталях… У моего сына доброе сердце». Однажды она горько упрекнула его:

Когда я умру, я льщу себя тем, что буду жить в вашем сердце, так что семья и государство не потеряют от моей смерти… Ваше подражание [Фредерику] не лестно. Этот герой, этот завоеватель — есть ли у него хоть один друг?… Что за жизнь, когда нет человечности! Какими бы талантами вы ни обладали, не может быть, чтобы вы уже все испытали. Остерегайтесь впасть в злорадство! Ваше сердце еще не злое, но оно станет таким. Пришло время перестать получать удовольствие от всех этих bon mots, этих умных разговоров, единственная цель которых — высмеять других… Вы — интеллектуальный кокет. Вы лишь бездумный подражатель, возомнивший себя независимым мыслителем».40

В письме к Леопольду Джозеф раскрыл свою версию ситуации:

Наша неопределенность здесь достигла такого уровня, что вы и представить себе не можете. Задания накапливаются с каждым днем, и ничего не делается. Каждый день до пяти или шести, за исключением четверти часа, отведенной на одинокий обед, я на работе, но ничего не происходит. Пустяковые причины, интриги, в которых я давно уже не участвую, преграждают путь, а между тем все идет к дьяволу. Я дарю вам свое положение старшего сына.41

Он презирал тех, кто состарился на службе у его матери. Только Кауниц поддерживал его, но с раздражающей осторожностью.

Стареющая императрица с трепетом выслушала революционные идеи своего сына. Она откровенно сказала ему:

Среди ваших основополагающих принципов наиболее важными являются: (i) свободное исповедание религии, которое ни один католический князь не может разрешить без тяжелой ответственности; (2) уничтожение дворянства [путем прекращения крепостного права]…; и (3) столь часто повторяемое [выступление в защиту] свободы во всем….. Я слишком стар, чтобы приспособиться к подобным идеям, и молю Бога, чтобы мой преемник никогда их не опробовал… Терпимость, индифферентизм — это именно те средства, которые подрывают все… Без господствующей религии какие могут быть сдерживающие факторы? Никаких. Ни виселица, ни колесо….. Я говорю с политической точки зрения, а не как христианин. Ничто так не необходимо и не полезно, как религия. Разве вы позволили бы каждому поступать в соответствии с его прихотью? Если бы не было никакого фиксированного культа, никакого подчинения Церкви, где бы мы были? Закон кулака был бы результатом….. Я желаю только, чтобы, когда я умру, я мог присоединиться к моим предкам с утешением, что мой сын будет таким же великим, таким же религиозным, как его предки, и что он откажется от своих ложных аргументов, от дурных книг и от общения с теми, кто совратил его дух за счет всего, что дорого и свято, только для того, чтобы установить мнимую свободу, которая может… привести только к всеобщему разрушению».42

Но если Джозеф и стремился к чему-то, так это к свободе религии. Возможно, он не был атеистом, как считают некоторые,43 но на него оказала сильное влияние литература Франции. Уже в 1763 году группа австрийских интеллектуалов сформировала Aufklärungspartei, или Партию просвещения.44 В 1772 году венгр Дьердь Бессеньи опубликовал в Вене пьесу, перекликающуюся с идеями Вольтера; он принял католичество, чтобы угодить Марии Терезии, но после ее смерти вернулся к рационализму.45 Иосиф, несомненно, знал замечательную книгу «De statu ecclesiae et legitima potestate romani pontificis» (1763), в которой видный католический епископ под псевдонимом Феврония вновь утверждал верховенство генеральных соборов над папами и право каждой национальной церкви на самостоятельное управление. Молодой император видел в укоренившемся богатстве австрийской церкви главное препятствие для экономического развития, а в церковном контроле над образованием — главный барьер на пути к зрелости австрийского ума. В январе 1770 года он писал в Шуазель:

Что касается вашего плана избавления от иезуитов, то я полностью одобряю его. Не слишком рассчитывайте на мою мать; близкая привязанность к иезуитам является наследственной в семье Габсбургов…Однако у вас есть друг в Каунице, и он делает с императрицей все, что ему заблагорассудится».46

Иосиф, похоже, использовал свое влияние в Риме, чтобы подтолкнуть Климента XIV к последнему шагу, и был вполне удовлетворен папской отменой ордена (1773).47

Мария Терезия была бы потрясена, узнав из писем сына, как далеко он зашел в лагерь философов. Она сделала все возможное, чтобы предотвратить роспуск Общества Иисуса, но Кауниц убедил ее уступить мнению всех остальных католических держав. «Я удручена и в отчаянии из-за иезуитов», — писала она своему другу. «Я любила и почитала их всю свою жизнь и никогда не видела в них ничего, кроме назидания».48 Она отложила исполнение папской буллы, назначив комиссию для ее изучения. У австрийских иезуитов было время вывезти из страны наличные деньги, ценности и бумаги. Имущество иезуитов было конфисковано, но императрица позаботилась о том, чтобы члены ордена получали пенсии, одежду и различные подарки.

Очевидное удовлетворение Джозефа по поводу подавления иезуитов увеличило разрыв между матерью и сыном. В декабре 1773 года он сломался от напряжения и умолял ее освободить его от участия в управлении страной. Она была встревожена столь неожиданным предложением и написала ему трогательный призыв к примирению:

Я должен признать, что мои способности, лицо, слух и умение быстро ухудшаются, а слабость, которой я боялся всю жизнь, — нерешительность — теперь сопровождается унынием и отсутствием верных слуг. Отчуждение между вами и Кауницем, смерть моих верных советников, безбожие, падение нравов, жаргон, который все используют, а я не понимаю, — всего этого достаточно, чтобы ошеломить меня. Я предлагаю вам свое полное доверие и прошу вас обратить внимание на любые ошибки, которые я могу допустить…Помогите матери, которая… живет в одиночестве и умрет, увидев, что все ее усилия и горести пропали даром. Скажите мне, чего вы хотите, и я это сделаю».49

Он примирился, и на какое-то время женщина, которая когда-то боролась с Фредериком до конца, согласилась сотрудничать с поклонницей и ученицей Фредерика. Вместе они направили конфискованное имущество иезуитов на реформу образования. В 1774 году они издали «Всеобщий учебный план», который предусматривал базовую реорганизацию как начальных, так и средних школ. Гимназии обеспечивали обязательное образование для всех детей; они принимали протестантов и евреев в качестве учеников и учителей, давали религиозное образование по каждой вере для ее приверженцев, но передавали контроль в руки государственных чиновников; эти Volkschulen вскоре стали считаться лучшими в Европе. Для подготовки учителей были созданы нормальные школы; гауптшулены специализировались на естественных и технических науках, а в гимназиях преподавали латынь и гуманитарные науки. Венский университет был посвящен в основном юриспруденции, политологии и управлению и служил питомником для государственных служащих. Контроль над образованием со стороны церкви сменился столь же строгим контролем со стороны государства.

Сотрудничество матери и сына привело к отмене пыток (1776). Но события следующего года разрушили эту антанту. Жозеф давно собирался посетить Париж — не для того, чтобы увидеть философов и погреться в салонах, а чтобы изучить ресурсы, армию и правительство Франции, увидеть Марию-Антуанетту и укрепить узы, которые так слабо связывали древних врагов в их хрупкой антанте. Когда умер Людовик XV и казалось, что Франция вот-вот распадется на части, Жозеф написал Леопольду: «Я беспокоюсь за мою сестру; ей предстоит сыграть трудную роль».50 Он прибыл в Париж 18 апреля 1777 года и стал добиваться уединения, выдавая себя за графа фон Фалькенштейна. Он советовал молодой королеве отказаться от экстравагантности, легкомыслия и румян; она нетерпеливо слушала. Он пытался и не смог склонить Людовика XVI к тайному союзу для противодействия экспансии России.51 Он быстро перемещался по столице и «за несколько дней узнал о ней больше, чем Людовик XVI узнал бы за всю свою жизнь».52 Он посетил Отель-Дье и не скрывал своего изумления по поводу бесчеловечной бесхозяйственности этой больницы. Жители Парижа были очарованы, а придворные в Версале встревожены тем, что самый возвышенный монарх Европы был одет как простой горожанин, говорил по-французски как француз и встречался со всеми классами с самыми непритязательными манерами. Из литературных светил он особенно искал Руссо и Бюффона. На званом вечере у мадам Неккер он познакомился с Гиббоном, Мармонтелем и маркизой дю Деффан; заслуга его в том, что он был более смущен ее уравновешенностью и известностью, чем она его возвышенным положением; слепота уравнивает, ибо достоинства наполовину состоят из одежды. Он присутствовал на заседании Парижского парламента и Французской академии. Философы чувствовали, что здесь наконец-то появился просвещенный правитель, на которого они надеялись как на проводника мирной революции. После месяца пребывания в Париже Жозеф отправился в путешествие по провинциям, проехав на север до Нормандии, затем вдоль западного побережья до Байонны, далее в Тулузу, Монпелье и Марсель, затем вверх по Роне до Лиона и на восток до Женевы. Он проехал через Ферней, не посетив Вольтера; он не хотел обижать его мать или слишком открыто вступать в союз с человеком, который казался воплощением дьявола народу Австрии и королю Франции.

Ему очень хотелось успокоить мать, ведь за время его отсутствия около десяти тысяч моравов перешли из католицизма в протестантизм, и Мария Терезия — или Государственный совет — отреагировала на эту катастрофу мерами, напоминающими антигугенотские драконоборцы времен Людовика XIV. Лидеры движения были арестованы, протестантские собрания разогнаны, упорно обращающиеся в христианство были призваны в армию и отправлены на каторжные работы, а их женщины — в работные дома. Вернувшись в Вену, Иосиф протестовал матери: «Чтобы обратить этих людей, вы делаете из них солдат, отправляете их на рудники или используете для общественных работ….. Я должен решительно заявить… что тот, кто отвечает за этот приказ, — самый позорный из ваших слуг, который заслуживает только моего презрения, ибо он глуп и недальновиден».53 Императрица ответила, что не она, а Государственный совет издал эти указы, но не отказалась от них. К Иосифу прибыла делегация моравских протестантов; Мария Терезия приказала их арестовать. Кризис между матерью и сыном зашел в тупик, когда Кауниц убедил ее отозвать указы. Преследования были прекращены, новообращенным было разрешено исповедовать новую религию при условии, что это будет происходить тихо в их домах. Конфликт поколений приостановился.

Она была возобновлена, когда 30 декабря 1777 года Максимилиан Иосиф, курфюрст Баварии, умер бездетным после долгого и благополучного правления. В борьбе за престолонаследие курфюрст Палатина Карл Теодор (Карл Теодор) получил поддержку Иосифа II при условии уступки Австрии части Баварии, а Карл, герцог Цвайбрюкенский, — поддержку Фридриха Великого, который объявил, что будет сопротивляться любому приобретению Австрией баварских территорий. Императрица предостерегла сына от вызова непобедимому королю Пруссии. Иосиф проигнорировал ее совет, Кауниц поддержал его, и австрийские войска были направлены в Баварию. Фридрих приказал своим войскам войти в Богемию и взять Прагу, если австрийцы не эвакуируют Баварию. Иосиф повел свою главную армию на защиту Праги; враждующие стороны сближались, и казалось, что вот-вот прольется братоубийственная кровь очередной австро-прусской войны. Фридрих, нарушая прецеденты и ожидания, уклонялся от сражения, предоставив своим солдатам пожирать урожай Богемии; а Иосиф, зная репутацию Фридриха как полководца, не решался атаковать. Он надеялся, что Франция придет ему на помощь, и направил Марии-Антуанетте мольбы. Людовик XVI прислал ему пятнадцать миллионов ливров, но большего сделать не мог, так как Франция подписала (6 февраля 1778 года) союз с восставшими американскими колониями и должна была быть готова к войне с Англией. Жозеф метался по лагерю, в то время как с одной стороны его мучил геморрой, а с другой — огромный фурункул.

Мария Терезия, проявив последний порыв воли, взяла дело в свои руки и тайно отправила Фридриху предложение о мире (12 июля). Фридрих согласился на переговоры; Иосиф подчинился матери; Людовик Французский и Екатерина Российская выступили посредниками. По Тешенскому договору (13 мая 1779 года) Иосиф получил тридцать четыре квадратных мили Баварии, а все остальное курфюршество — Карл Теодор, объединив таким образом Баварию и Пфальц; Пруссия должна была получить Байройт и Ансбах после смерти своего бездетного правителя. Все претендовали на победу.

Этот третий кризис между стареющим Фридрихом и стареющей императрицей истощил ее жизнь. В 1780 году ей было всего шестьдесят три года, но она была крепкой и астматичной, а две войны, шестнадцать беременностей и постоянные заботы ослабили ее сердце. В ноябре она попала под проливной дождь, когда ехала в открытой карете; у нее начался сильный кашель, но она настояла на том, чтобы провести следующий день за рабочим столом; однажды она заметила: «Я упрекаю себя за то время, которое я трачу на сон».54 Поскольку дышать лежа было почти невозможно, свою последнюю болезнь она провела в кресле. Иосиф позвал к ней своих братьев и сестер и с любовью ухаживал за ней. Врачи оставили надежду на ее выздоровление, и она смирилась с последним причастием. В последние часы жизни она вставала с кресла и, спотыкаясь, шла к своей постели. Иосиф попытался устроить ее поудобнее, сказав: «Ваше Величество лежит в плохом положении». Она ответила: «Да, но достаточно хорошо, чтобы умереть». Она умерла 29 ноября 1780 года.

V. ПРОСВЕЩЕННЫЙ ДЕСПОТ: 1780–90 ГГ

Искренне оплакав мать, величие которой он теперь осознал, Иосиф почувствовал свободу быть самим собой и воплотить в жизнь свои зарождающиеся идеи реформ. Он был абсолютным монархом Австрии, Венгрии, Богемии и Южных Нидерландов; его брат Леопольд подчинялся ему в Тоскане, его сестра Мария-Антуанетта служила ему во Франции. Он глубоко прочувствовал возможности, которые открылись перед ним в зените его жизни и власти.

Каким он был? Сорокалетний, еще в расцвете сил, он был весьма красив, когда прикрывал свою лысину париком. У него был живой, почти лихорадочно активный ум, идущий в ногу со временем, но недостаточно подкрепленный знанием истории и человеческих характеров. Всегда чувствуя скупость времени, он ошибался только в спешке и редко по злому умыслу. Многие истории рассказывают о его чуткости к несчастьям других, о его готовности исправить поправимые ошибки.55 Он был настолько доступен для людей, насколько позволяли его обязанности. Он жил просто, одевался, как любой сержант, и избегал пурпурных одеяний королей. Он был так же свободен от любовниц, как и Фридрих, и не имел «греческих друзей»; его работа была его всепоглощающей любовью. Как и Фредерик, он работал усерднее всех своих помощников. Он добросовестно готовился к своим обязанностям; он путешествовал не для развлечения и показухи, а для наблюдения и изучения; он изучал промышленность, искусство, благотворительные учреждения, больницы, суды, военно-морские и военные учреждения многих стран; он своими глазами смотрел на народы, сословия и проблемы своего королевства. Теперь он решил, насколько это возможно для одного человека, воплотить в жизнь мечты философов. «С тех пор как я взошел на трон и ношу главную диадему в мире, я сделал философию законодателем моей империи».56 Философы во всей Европе с нетерпением ожидали великого предприятия.

Первая трудность заключалась в том, чтобы найти помощников, которые разделяли бы его мечту. Те, кого он унаследовал, почти все принадлежали к высшему классу, чьи привилегии должны были быть урезаны его реформами. Кауниц и ван Свитен поддержали его; два члена тайного совета, Квалтенбург и Геблер, и два профессора Венского университета, Мартини и Зонненфельс, поощряли его; но ниже этих людей стояли бюрократы, закосневшие в привычках, удобные в традициях и автоматически сопротивляющиеся переменам. Иосиф, слишком торопившийся, чтобы быть вежливым, обращался с этими слугами как со слугами, путал их в туче приказов, просил их докладывать о любом серьезном недостатке в их помощниках,57 заваливал их анкетами и требовал от них труда, столь же неустанного, как и его собственный. Он обещал им и их вдовам пенсию после десяти лет службы; они благодарили его, возмущались его методами и лелеяли свою гордость. Уверенность Жозефа в справедливости своих целей привела его к нетерпимости к критике и спорам. Он писал Шуазелю (теперь уже в спокойной отставке): «Живите счастливее, чем я могу быть. Я почти не знал счастья, и прежде чем я завершу курс, который наметил для себя, я стану стариком».58 Он так и не дожил до старости.

Он отбросил все мысли о демократии. Его народ, по его мнению, не был готов к политическим суждениям; за редким исключением он принял бы любое мнение, переданное ему хозяевами или священниками. Даже конституционная монархия казалась бесперспективной; парламент, подобный английскому, был бы замкнутым обществом лендлордов и епископов, не способным на какие-либо кардинальные перемены. Джозеф считал само собой разумеющимся, что только абсолютная монархия способна разрушить путы обычаев и цепи догм и защитить простых слабых от умных сильных. Поэтому он брался за решение каждой проблемы лично и издавал директивы, охватывающие все сферы жизни. Чтобы добиться выполнения своих приказов, он создал систему шпионажа, которая озлобила его благодетелей.

Частью его абсолютизма было создание с помощью воинской повинности большой постоянной армии, независимой от территориальных магнатов, укомплектованной по всеобщей воинской повинности и закаленной прусской дисциплиной. Эта армия, надеялся он, придаст силу его голосу в международных делах и будет держать Фридриха на расстоянии; возможно (ведь наш философ был в некотором роде приобретателем), она позволит ему поглотить Баварию и вытеснить турок с прилегающих Балкан. Он назначил комиссию юристов для реформирования и кодификации законов; после шести лет работы она опубликовала новый гражданский кодекс судопроизводства. Штрафы были смягчены, а смертная казнь отменена. Магия, колдовство и вероотступничество больше не карались законом (в современной Англии сто преступлений все еще считались смертными). Дуэли были запрещены; убийство на дуэли приравнивалось к убийству. Брак стал гражданским договором; браки между христианами и нехристианами стали законными; развод можно было получить в органах гражданской власти. Магистраты должны были назначаться только после специальной подготовки и сдачи сложных экзаменов. Многие церковные суды были упразднены. Все люди должны были быть равны перед законом. Аристократы были шокированы, когда одного из них выставили на столб, а другого приговорили к подметанию улиц.

Крепостное право было отменено серией указов 1781–85 годов. Всем было гарантировано право менять место жительства или род занятий, владеть имуществом и вступать в брак по взаимному согласию, а для защиты крестьян в их новых свободах были предусмотрены специальные поверенные. Бароны утратили уголовную юрисдикцию над своими арендаторами, но, чтобы баронские поместья не оставались непродуктивными, лорды могли требовать от своих бывших крепостных некоторых обычных услуг.

Убежденный в том, что правила гильдий препятствуют экономическому развитию, Джозеф поощрял капиталистическую промышленность, но выступал против размножения машин, опасаясь, что «это лишит тысячи людей средств к существованию».59 Он освободил промышленных рабочих от воинской повинности, но они роптали на то, что он сократил праздничные дни для безработных. Он возвысил купцов, промышленников и банкиров до аристократических титулов и национальных почестей. Он отменил или сократил внутренние пошлины, но сохранил высокие защитные тарифы на импорт. Отечественные производители, огражденные от иностранной конкуренции, повышали цены и выпускали некачественные товары.60 Возмущаясь тарифами, Пруссия, Саксония и Турция закрыли свои ворота для товаров империи; Эльба, Одер и Дунай потеряли часть своей торговли. Иосиф попытался увеличить сухопутное сообщение с портами Адриатики, проложив новую дорогу, Виа Жозефина, через Карниольские Альпы; он создал Ост-Индскую компанию и надеялся развить торговлю с Востоком, Африкой и Америкой через свободные порты Фиуме и Триест. В 1784 году он заключил торговый договор с Турцией, но три года спустя его война с Турцией закрыла выходы Дуная в Черное море, и дунайские купцы вслед друг за другом обанкротились.

Чтобы стимулировать обращение капитала, он исключил из законов старый запрет на проценты, узаконил ссуды под пять процентов и возвел еврейского банкира в баронеты. Он предложил государственные займы и временные монополии для новых предприятий. Он принял физиократическую идею единого налога только на землю, варьирующегося в зависимости от местоположения и плодородия, и уплачиваемого крупными и мелкими землевладельцами. Для этого требовалось провести обследование всех земель империи; оно обошлось в 120 000 000 гульденов, которые заплатили владельцы. Согласно новому закону, крестьянин должен был оставлять себе семьдесят процентов своего продукта или дохода, двенадцать процентов отдавать государству, а остальное делить между феодальными пошлинами и церковной десятиной; раньше он платил тридцать четыре процента государству, двадцать девять процентов помещику и десять процентов церкви, оставляя себе только двадцать семь процентов.61 Дворяне протестовали, что это новое разделение разорит их; в Венгрии они подняли восстание.

Население Австрии, Венгрии и Богемии выросло с 18 700 000 человек в 1780 году до 21 000 000 человек в 1790 году.62 Современник сообщал, что кирпичные коттеджи вытесняют старые сельские лачуги, а кирпич заменяет дерево в городском строительстве.63 Бедность сохранялась, но императорский рескрипт 1781 года учредил Арменинституты (институты для бедных), где любой человек, не имеющий возможности заработать на жизнь, мог потребовать поддержки без ущерба для своего самоуважения.

Хотя официально Иосиф был «викарием Христа», «защитником христианской церкви» и «защитником Палестины… и католической веры», вскоре после прихода к абсолютной власти он начал снижать роль церкви в своих «наследственных» землях — Австрии, Венгрии и Богемии. 12 октября 1781 года он издал Эдикт о веротерпимости: Протестанты и греческие православные должны были иметь свои храмы, школы и конвенты, владеть имуществом, заниматься профессиональной деятельностью, занимать политические и военные должности. Император призвал народ «воздерживаться от всех поводов для споров по вопросам веры… и относиться с любовью и добротой к тем, кто придерживается иного общения».64 В предписании ван Свитену Иосиф откровенно раскрыл источники своего вдохновения: «Нетерпимость изгнана из моей империи, [которая может быть] счастлива, что не стала жертвой таких людей, как Калас и Сирвен… Терпимость — это следствие распространения просвещения [les lumières], которое теперь охватило всю Европу. Оно основано на философии и на великих людях, которые ее основали… Только философии должны следовать правительства».65

Как и в «Трактате о веротерпимости» Вольтера (1763), у этой веротерпимости были свои пределы. Некоторые члены совета предупреждали Иосифа, что если отменить все ограничения, то начнется бурный рост диких верований, вплоть до откровенного атеизма, что приведет к враждебным сектам, социальным беспорядкам и падению всех авторитетов. Поэтому, когда ему сообщили, что несколько сотен богемцев публично объявили себя деистами (1783 г.), он приказал, чтобы любого человека, исповедующего подобное, «без дальнейшего расследования подвергали двадцати четырем ударам кожаной плетью по ягодицам, а затем отправляли домой», и эта операция должна была повторяться каждый раз, когда подобное публичное исповедание будет возобновляться.66 Некоторые упорствующие деисты были отправлены в военные колонии. Позже мы увидим, насколько далеко зашел Иосиф в своих усилиях по освобождению евреев.

Одним из результатов Эдикта о веротерпимости стал быстрый рост числа исповедующих протестантов в королевстве: с 74 000 в 1781 году до 157 000 в 1786 году. Свободомыслие росло, но оставалось ограниченным частными кругами. Масоны, давно обосновавшиеся в Австрии, организовали в Вене (1781) ложу, в которую вступили многие видные граждане, и (несмотря на ее неявный деизм) ей покровительствовал сам император. «Целью общества, — говорил один из его членов, — было осуществление свободы совести и мысли, столь счастливо поощряемой правительством, и борьба с суеверием и фанатизмом в… монашеских орденах, которые являются главной опорой этих зол».67 Масонские ложи размножились до восьми только в Вене; вступать в них стало модно; масонские эмблемы носили представители обоих полов; Моцарт написал музыку для масонских церемоний. Со временем Иосиф заподозрил ложи в политическом заговоре; в 1785 году он приказал венским ложам объединиться в две и разрешил только одну ложу в каждой провинциальной столице.

Иосиф назначил комиссию для пересмотра цензурных законов, а в 1782 году обнародовал ее результаты в новом кодексе. Книги, систематически нападающие на христианство или содержащие «безнравственные высказывания и нечистые непристойности», были запрещены; но также запрещались и книги, «содержащие баснословные чудеса, явления, откровения и тому подобные вещи, которые могут привести простого человека к суеверию [и] вызвать отвращение у ученых».68 Критические статьи и пародии разрешались, даже если в них содержались нападки на императора, но они должны были содержать настоящее имя автора и подпадали под действие закона о клевете. Книги, внесенные в римский Index Librorum Prohibitorum, должны были быть открыты для использования учеными в библиотеках. Научные труды должны были быть полностью освобождены от цензуры; также как и научные труды, если какой-либо признанный авторитет ручался за их научный характер. Книги на иностранных языках можно было беспрепятственно ввозить и продавать. Академическая свобода была расширена. Когда четырнадцать студентов Инсбрукского университета донесли властям на своего преподавателя за утверждение, что мир старше шести тысяч лет, Иосиф решил вопрос в упрощенном порядке: «Четырнадцать студентов должны быть уволены, ибо такие бедные головы, как у них, не могут извлечь пользу из образования».69-Новые правила вызвали возмущенные протесты иерархии; в ответ Иосиф разрешил Вене полную свободу публикаций (1787). Еще до этой свободы венские печатники воспользовались слабым соблюдением кодекса 1782 года: памфлеты, книги и журналы наводнили Австрию полуобсценной литературой, «откровениями» монахинь, нападками на католическую церковь или на само христианство.

Иосиф считал, что должен регулировать и церковные дела. 29 ноября 1781 года он издал указ о закрытии большого количества монастырей и женских обителей, в которых «не работают школы, не ухаживают за больными и не занимаются учебой». Из 2163 религиозных домов в германских владениях (Австрия, Штирия, Каринтия, Карниола) было закрыто 413; из 65 000 их обитательниц 27 000 были освобождены с выплатой пенсий; аналогичное сокращение было проведено в Богемии и Венгрии. «Монархия», — сказал Иосиф, — «слишком бедна и отстала, чтобы позволить себе роскошь содержать бездельников».70 Богатство ликвидированных учреждений — на сумму около шестидесяти миллионов гульденов — было объявлено народным достоянием и конфисковано государством. Уцелевшие монастыри были объявлены не имеющими права наследования имущества. Орденам святых было предписано прекратить попрошайничество и запрещено принимать послушников. Религиозные братства были упразднены. Все церковные владения должны были быть зарегистрированы правительством, которое запрещало их продажу, отчуждение или обмен.

Иосиф приступил к передаче католического епископата под контроль государства. От новых епископов требовалось принести клятву послушания светским властям. Ни одно папское постановление или декрет не должны были иметь силу в Австрии без разрешения правительства. Папские буллы 1362 и 1713 годов, осуждающие еретиков или янсенистов, должны были игнорироваться. С другой стороны, Иосиф организовывал новые приходы, строил новые церкви и выделял стипендии для поддержки кандидатов в священники. Он открыл новые семинарии и разработал для них учебную программу, в которой особое внимание уделялось науке и светским знаниям, а также богословию и литургии.

Эти меры взбудоражили католическое духовенство по всей Европе. Многие прелаты умоляли Иосифа отменить свои антиклерикальные декреты; не слушая их, они грозили ему адом; он улыбался и продолжал идти своим путем. Наконец сам Папа, Пий VI, красивый, культурный, любезный, тщеславный, предпринял необычный шаг: покинул Италию (27 февраля 1782 года), пересек Апеннины и Альпы зимой и прибыл в Вену (22 марта), решив лично обратиться к императору; впервые с 1414 года Папа ступил на немецкую землю. Иосиф вместе со своим коллегой-скептиком Кауницем отправился из города, чтобы проводить понтифика в апартаменты, которыми пользовалась Мария Терезия. Во время пребывания папы в Вене перед королевским дворцом почти ежедневно собирались огромные толпы людей, желающих получить папское благословение. Позже Иосиф описал их:

Все коридоры и лестницы двора были забиты людьми; несмотря на удвоенную стражу, невозможно было защититься от всего того, что ему приносили для благословения: скапуляриев, розариев, образов. А для благословений, которые он совершал семь раз в день с балкона, собиралась такая толпа народа, что ее невозможно представить, если не видеть; без преувеличения можно сказать, что в одно время там было не менее шестидесяти тысяч душ. Это было прекраснейшее зрелище; крестьяне с женами и детьми пришли на двадцать лиг вокруг. Вчера прямо под моим окном раздавили женщину.71

Иосиф был тронут не столько красноречивыми увещеваниями Папы, сколько этим доказательством силы воздействия религии на человеческий разум; тем не менее он продолжал закрывать монастыри, даже когда Пий был его гостем.72 Папа пророчески предупредил его: «Если вы будете упорствовать в своих проектах, разрушающих веру и законы Церкви, рука Господа тяжело упадет на вас; она остановит вас в вашей карьере, она выкопает под вами пропасть, в которой вы будете поглощены в цветущей жизни, и положит конец правлению, которое вы могли бы сделать славным».73 После месяца почестей и неудач Пий с грустью вернулся в Рим. Вскоре после этого император назначил архиепископом Милана Висконти, неприемлемого для курии; папа отказал в утверждении, и церковь и империя приблизились к разрыву. Иосиф не был готов к столь решительному шагу. Он поспешил в Рим (декабрь 1782 года), посетил Пия, исповедовал благочестие и добился папского согласия на назначение епископов — даже в Ломбардии — от государства. Принц и прелат расстались полюбовно. Иосиф разбросал среди римской толпы тридцать тысяч скуди и был встречен благодарными возгласами «Viva nostro Imperatore!».

Вернувшись в Вену, он продолжил свою единоличную Реформацию. Бросив вызов папе, как Лютер (с которым многие протестанты с благодарностью сравнивали его), и напав на монастыри, как Генрих VIII, он, подобно Кальвину, приступил к очистке церквей, приказав убрать вотивные таблички и большинство статуй, запретив прикасаться к картинам, целовать реликвии, раздавать амулеты… Он регламентировал продолжительность и количество религиозных служб, одежду Богородицы, характер церковной музыки; литании отныне должны были читаться на немецком, а не на латыни. Для паломничеств и процессий требовалось согласие светских властей; в итоге была разрешена только одна процессия — в день Тела Христова; народ был официально уведомлен, что не должен преклонять колени на улицах перед процессией, даже если она несет освященное воинство; достаточно лишь приклонить шляпу. Профессорам университетов было сказано, что им больше не нужно клясться в непорочном зачатии Девы Марии.

Никто не мог усомниться в гуманности целей Иосифа. Богатства, отобранные у невостребованных монастырей, были направлены на содержание школ, больниц и благотворительных организаций, на выплату пенсий уволенным монахам и монахиням, а также на дополнительные выплаты бедным приходским священникам. Император издал длинный ряд указов, направленных на развитие образования. Все общины, содержащие сто детей школьного возраста, должны были содержать начальные школы; начальное образование стало обязательным и всеобщим. Школы для девочек содержались за счет монастырей или государства. Университеты поддерживались в Вене, Праге, Лемберге, Пеште и Лувене; университеты в Инсбруке, Брюнне, Граце и Фрайбурге были преобразованы в лицеи для преподавания медицины, права или практических искусств. Были созданы медицинские школы, в том числе «Йозефинум» в Вене, для военной медицины и хирургии. Вена стала одним из самых передовых медицинских центров в мире.

VI. ИМПЕРАТОР И ИМПЕРИЯ

Сложность революционного предприятия Иосифа удваивалась разнообразием его владений. Он хорошо знал Австрию, но, несмотря на тяжелые путешествия, не понимал, как глубоко укоренились венгерские магнаты в экономической и политической жизни своей страны и как патриотизм венгерских масс может перевесить классовые интересы. Придя к власти, он отказался следовать традициям и отправиться в Прессбург, чтобы короноваться как король Венгрии, поскольку в ходе этой церемонии от него потребовали бы присягнуть на верность венгерской конституции, которая санкционировала феодальную структуру общества. Он оскорбил всех венгров, приказав перенести корону покровителя Венгрии Святого Стефана из Буды в Вену (1784). Он заменил латынь немецким, а не мадьярским языком в качестве языка права и обучения в Венгрии. Он разозлил венгерских предпринимателей, препятствуя экспорту их продукции в Австрию с помощью тарифов. Он шокировал католическую церковь вмешательством в традиционные ритуалы, а также тем, что позволил венгерским протестантским общинам за один год (1783–84) увеличиться с 272 до 758. Венгрия погрузилась в сумятицу конфликтующих классов, национальностей, языков и вероисповеданий.

В 1784 году крестьяне Валахии (между Дунаем и Трансильванскими Альпами) подняли жестокое восстание против своих феодалов, подожгли 182 баронских замка и шестьдесят деревень, вырезали четыре тысячи венгров,74 и объявили, что делают все это с благословения императора. Иосиф с пониманием отнесся к их недовольству долгим угнетением,75 но он стремился покончить с феодализмом мирным путем с помощью законодательства и не мог позволить крестьянам торопить события с помощью поджогов и убийств. Он послал войска, чтобы подавить восстание; 150 вождей были казнены, и восстание прекратилось. Дворяне обвинили его в восстании, крестьяне — в его провале. В 1787 году было положено начало национальному восстанию против императора.

В ноябре 1780 года Иосиф лично прибыл для изучения проблем Австрийских Нидерландов. Он посетил Намюр, Монс, Куртрей, Ипр, Дюнкерк, Остенде, Брюгге, Гент, Ауденаарде, Антверпен, Малинес, Лувен, Брюссель. Он совершил поездку в Объединенные Нидерланды — Роттердам, Гаагу, Лейден, Харлем, Амстердам, Утрехт и Спа (где он обедал с философом Рей-налем). Его поразил контраст между процветанием Голландии и относительным застоем бельгийской экономики. Он объяснил это активностью и возможностями голландских предпринимателей, а также тем, что Мюнстерский договор (1648) закрыл реку Шельду для океанской торговли. Он вернулся в Брюссель и принял участие в конференциях, направленных на улучшение торговли, администрации, финансов и законодательства. В январе 1781 года он назначил свою сестру Марию Кристину и ее мужа, герцога Альберта Саксен-Тешенского, губернаторами Австрийских Нидерландов.

Теперь он впервые осознал, насколько противостоят его реформам традиционные привилегии высших классов этой исторической страны. В одной из провинций, Брабанте, существовала хартия вольностей, датируемая XIII веком и известная как Joyeuse Entrée; любой правитель, въезжающий в Брюссель, должен был поклясться в верности этой хартии, и один из пунктов гласил, что если государь нарушит какую-либо статью, то его фламандские подданные будут иметь право отказать ему во всякой службе и повиновении. Другой пункт обязывал государя поддерживать католическую церковь во всех ее существующих привилегиях, владениях и полномочиях, а также исполнять все решения Трентского собора. Аналогичные конституции бережно хранились патрициями и духовенством в других провинциях. Иосиф решил не допустить, чтобы эти традиции бросили вызов его реформам. После краткого визита в Париж (июль 1781 года) он вернулся в Вену.

В ноябре он начал применять к этим провинциям свой эдикт о веротерпимости. Он сделал бельгийские монастыри независимыми от папы, закрыл несколько из них и конфисковал их доходы. Епископы Брюсселя, Антверпена и Малина выразили протест, и Иосиф распространил на «Бельгию» свои постановления о вотивных табличках, процессиях и ритуалах. Он отобрал у епископов контроль над школами, заявив, что «дети Левия не должны больше обладать монополией на человеческий разум».76 Он отменил исключительные привилегии, которыми долгое время пользовался Лувенский университет. Он основал там новую семинарию, свободную от епископального господства, и приказал, чтобы все бельгийские кандидаты в священники учились в этом учебном заведении в течение пяти лет.77 Стремясь улучшить провинциальное управление, он заменил (январь 1787 г.) провинциальные эстаты, или ассамблеи, и старые аристократические тайные советы единым Советом общей администрации под руководством полномочного представителя, назначаемого императором; он заменил единую светскую судебную систему существующими феодальными, территориальными и церковными судами. Все люди, независимо от сословия, были объявлены равными перед законом.

Дворяне и многие буржуа присоединились к духовенству, сопротивляясь этим мерам. Их враждебность не была успокоена тщетными попытками Иосифа вновь открыть Шельду для океанской торговли; Голландия отказалась разрешить это, а Франция, несмотря на мольбы Марии-Антуанетты, присоединилась к отказу. В январе 1787 года эстеты Брабанта уведомили Иосифа, что изменения в существующую конституцию провинции не могут быть внесены без согласия эстетов; фактически они сообщили ему, что его правление в Австрийских Нидерландах должно быть конституционной, а не абсолютной монархией. Он проигнорировал это заявление и приказал привести в исполнение свои указы. Эстафета отказалась голосовать по налогам, если на их протесты не будет обращено внимание. Возмущение переросло в столь широкое насилие, что Мария Кристина пообещала отменить ненавистные реформы (31 мая 1787 года).

Где был император во время этой суматохи? Он дипломатично заигрывал с Екатериной II, полагая, что антанта с Россией изолирует Пруссию и укрепит Австрию против турок. Еще до смерти матери Иосиф посетил царицу в Могилеве (7 июня 1780 года), а затем отправился в Москву и Санкт-Петербург. В мае 1781 года Австрия и Россия подписали союз, по которому каждая из сторон обязалась прийти на помощь другой в случае нападения.

Полагая, что это соглашение обездвижит семидесятилетнего Фридриха, Иосиф вновь (1784) предложил курфюрсту Карлу Теодору Австрийские Нидерланды в обмен на Баварию. Курфюрст поддался искушению, но Фридрих бросил все свои силы на то, чтобы сорвать этот план. Он поднял восстание против императора в Венгрии и Бельгии; убедил герцога Цвейбрюккенского, наследника Баварии, выступить против обмена; послал агентов убедить немецких князей в том, что австрийская экспансия угрожает их независимости; И ему удалось организовать (23 июля 1785 года) Пруссию, Саксонию, Ганновер, Брауншвейг, Майнц, Гессен-Кассель, Баден, Саксен-Веймар, Готу, Мекленбург, Ансбах и Анхальт в Фюрстенбунд, или Лигу князей, обязавшихся противостоять любой экспансии Австрии за счет немецкого государства. Жозеф снова обратился к сестре в Версале; Мария-Антуанетта использовала свое обаяние на Людовика XVI, чтобы заручиться его поддержкой брата; Верженн, министр иностранных дел, предостерег Людовика от согласия; Жозеф признал себя побежденным старой лисой, бывшей кумиром его юности. Когда в августе 1786 года он получил известие о смерти Фридриха, то выразил двойную скорбь: «Как солдат я сожалею о кончине великого человека, ставшего эпохальным в военном искусстве. Как гражданин я сожалею, что его смерть наступила на тридцать лет слишком поздно».78

Теперь единственной надеждой императора расширить свои владения было присоединиться к Екатерине в кампании по разделу между ними европейских владений Турции. Когда в январе 1787 года императрица отправилась в путь, чтобы осмотреть и поклониться своим новым завоеваниям на юге, она пригласила Иосифа встретить ее по дороге и сопровождать в Крым. Он поехал, но не сразу согласился на ее предложение об объединенном крестовом походе. «Что мне нужно, — сказал он, — так это Силезия, а война с Турцией мне этого не даст».79 Тем не менее, когда Турция объявила войну России (15 августа 1787 года), рука Иосифа была вынужденной; его союз с Екатериной требовал от него помощи в «оборонительной» войне; кроме того, теперь, когда Турция была так серьезно вовлечена, у Австрии появился шанс вернуть себе Сербию и Боснию, возможно, даже порт на Черном море. Итак, в феврале 1788 года Иосиф отправил своих солдат на войну и приказал им взять Белград.

Но тем временем шведы воспользовались возможностью послать войска против Петербурга. Екатерина вызвала войска с юга для защиты своей столицы. Турки, освободившись от давления русских, сосредоточили свои силы против австрийцев. Иосиф, отправившись во главе своей армии, увидел, что она ослаблена апатией, дезертирством и болезнями; он приказал отступить и вернулся в Вену в отчаянии и с позором. Он передал командование Лаудону, герою Семилетней войны; старый маршал искупил вину австрийского оружия взятием Белграда (1789). Шведская вылазка против России провалилась, солдаты Екатерины устремились на юг и в небольшом количестве выжили в конкурентных схватках с турками. Иосиф ликовал в предвкушении долгожданной военной славы, когда Пруссия, Англия, Швеция и Голландия, опасаясь усиления России, вмешались, чтобы помочь туркам. Внезапно Иосиф обнаружил, что почти вся протестантская Европа объединилась и вооружилась против него. Он снова обратился к Франции, но та в 1789 году была занята революцией. Пруссия под руководством Фридриха Вильгельма II заключила союз с Турцией (январь 1790 года) и послала агентов для разжигания восстания против императора в Венгрии и Австрийских Нидерландах.

Венгрия приветствовала эти махинации, поскольку открыто восставала против эдиктов Иосифа о воинской повинности, налогообложении, смене языка и религиозной реформе. В 1786 году Эмерих Малонжеи призвал венгров избрать собственного короля. В 1788 году Ремигиус Франьо организовал заговор с целью сделать Фридриха Вильгельма королем Венгрии; графы Эстерхази и Кароли предали заговор императору, и Франьо был приговорен к шестидесяти годам тюремного заключения. В 1789 году венгерское сословие обратилось к Пруссии с просьбой освободить Венгрию от Австрии. Когда до Венгрии дошли вести о Французской революции, страна разразилась криками о независимости. У Иосифа, который чувствовал смерть в своих венах, не было больше сил поддерживать свою позицию. Его брат Леопольд убеждал его сдаться. В январе 1790 года он объявил:

Мы решили восстановить управление Королевством [Венгрия]… до состояния 1780 года… Мы ввели [реформы] из рвения к общему благу и в надежде, что вы, наученные опытом, найдете их приятными. Теперь мы убедились, что вы предпочитаете старый порядок…Но наша воля состоит в том, чтобы наш эдикт о веротерпимости…а также эдикт, касающийся крепостных, их обращения и их отношения к сеньорам, оставались в силе».80

В феврале корона Святого Стефана была перевезена обратно в Буду и с ликованием встречена на каждой остановке по пути. Восстание утихло.

Восстание в Австрийских Нидерландах шло полным ходом, поскольку там ощущался накал революционного движения в соседней Франции. Иосиф отказался подтвердить обещание, данное его сестрой брабантским эстам, что реформы, которыми они возмущались, будут отменены; он приказал привести их в исполнение и велел своим солдатам открывать огонь по толпам, сопротивляющимся им. Так и было сделано; шесть бунтовщиков были убиты в Брюсселе (22 января 1788 года), еще столько же — в Антверпене и Лувене. Брюссельский адвокат Анри ван ден Ноот призвал народ вооружаться и записываться добровольцами в армию независимости. Призыв был активно поддержан духовенством; аномальное вдохновение добавило известие о падении Бастилии; вскоре десять тысяч «патриотов», умело руководимых, были в строю. 24 октября манифест «брабантского народа» объявил о низложении Иосифа II как своего правителя. 26 октября патриоты разгромили австрийскую армию. Город за городом занимали повстанцы. 11 января 1790 года семь провинций объявили о своей независимости и провозгласили Республику Соединенных Штатов Бельгии, получившую название от бельгийских племен, которые восемнадцать веков назад не давали покоя Цезарю. Англия, Голландия и Пруссия с радостью признали новое правительство. Иосиф обратился за помощью к Франции, но та была занята свержением своего короля. Казалось, весь старый мир, который знал Иосиф, рушится. И смерть звала его.

VII. АТРА МОРС

Горечь тех последних месяцев была полной. Венгрия и Бельгия были охвачены восстанием, турки наступали, его армия взбунтовалась, его собственный народ, австрийцы, которые когда-то любили его, ополчились против него как против нарушителя их священных обычаев и верований. Священники осуждали его как неверного, дворяне ненавидели его за освобождение своих крепостных, крестьяне требовали больше земли, городская беднота была близка к голодной смерти, все классы проклинали высокие налоги и цены, вызванные войной. 30 января 1790 года, полностью капитулировав, Иосиф отменил все реформы, принятые после смерти Марии Терезии, за исключением отмены крепостного права.

Почему он потерпел неудачу? Он с полной верой и великодушным доверием принял тезис философов о том, что монарх с хорошим образованием и доброй волей будет лучшим инструментом просвещения и реформ. Он получил хорошее образование, но его добрая воля была запятнана властолюбием, и в конце концов его жажда быть завоевателем победила его рвение к возведению философии на трон. Ему не хватало способности философа сомневаться; он принимал как должное мудрость своих средств и целей. Он пытался исправить слишком много бед сразу и слишком поспешно; народ не мог усвоить ошеломляющую многогранность его указов. Он повелевал быстрее, чем убеждал; он пытался за десятилетие добиться того, что требовало столетия образования и экономических перемен. В основном его подвели люди. Они слишком глубоко укоренились в своих привилегиях и предрассудках, в своих обычаях и верованиях, чтобы дать ему понимание и поддержку, без которых в таких сложных реформах его абсолютизм был бессилен. Они предпочитали свои церкви, священников и десятину его налогам, шпионам и войнам. Они не могли довериться человеку, который смеялся над их любимыми легендами, издевался над их епископами и унижал их Папу.

Все эти напряженные годы, начиная с 1765 года, его тело восставало против его воли. Желудок не мог переварить его темп; многократно и тщетно он предупреждал его об отдыхе. Принц де Линь предупреждал его, что он убивает себя; он знал это, но «что я могу сделать?» — говорил он; «Я убиваю себя, потому что не могу пробудить других к работе».81 У него были плохие легкие, слабый голос, варикозное расширение вен, бегающие глаза, эризипелас, геморрой… Во время войны с турками он подвергался воздействию любой погоды; как и тысячи его солдат, он заболел лихорадкой Квартана. Иногда он с трудом дышал; «мое сердце колотится при малейшем движении».82 Весной 1789 года у него началась рвота кровью — «почти три унции за один раз», писал он Леопольду. В июне у него начались сильные боли в почках. «Я соблюдаю строжайшую диету; не ем ни мяса, ни овощей, ни молочных продуктов; суп и рис — вот мое питание».83 У него развился анальный абсцесс; его и геморроидальные узлы пришлось лизировать. У него развилась водянка. Он вызвал Леопольда, чтобы тот приехал и взял на себя управление страной. «Я не жалею, что оставил трон, — сказал он, — меня огорчает лишь то, что так мало людей счастливы».84 Принцу де Линьи он писал: «Ваша страна убила меня. Взятие Гента было моей агонией; потеря Брюсселя — моя смерть… Отправляйтесь в Низкие страны; верните их государю. Если вы не можете этого сделать, оставайтесь там. Не жертвуйте своими интересами ради меня. У вас есть дети».85 Он составил завещание, оставив щедрые подарки своим слугам и «пяти дамам, которые носили мое общество».86 Он сочинил собственную эпитафию: «Здесь лежит Джозеф, который не смог преуспеть ни в чем».87 Он с покорностью принял последнее таинство католической церкви. Он молил о смерти, и 20 февраля 1790 года она была ему дарована. Ему было сорок восемь лет. Вена радовалась его кончине, а Венгрия благодарила Бога.

Был ли он неудачником? В войне — несомненно. Несмотря на победы Лаудона, Леопольд II (1790–92) счел целесообразным заключить мир с Турцией (4 августа 1791 года) на основе status quo ante. Не сумев умиротворить венгерских баронов, Леопольд отменил дарование свободы крепостным. В Богемии и Австрии большинство реформ было сохранено. Эдикты о веротерпимости не были отменены, закрытые монастыри не были восстановлены, церковь по-прежнему подчинялась законам государства. Экономическое законодательство освободило и стимулировало торговлю и промышленность. Австрия без насильственной революции перешла от средневекового к современному государству и участвовала в разнообразной культурной жизни девятнадцатого века.

«Глубоко убежденный в честности моих намерений, — писал Иосиф Кауницу, — я надеюсь, что после моей смерти потомки — более благосклонные, более беспристрастные и, следовательно, более справедливые, чем мои современники, — изучат мои действия и цели, прежде чем осуждать меня».88 Потомство долго не решалось на это, но наконец научилось, осуждая его самовластие и поспешность, признавать в нем самого смелого и основательного, а также наименее рассудительного из «просвещенных деспотов». После того как реакция при Меттернихе прошла, реформы Иосифа II одна за другой были восстановлены, и революционеры 1848 года возложили венок благодарности на его гробницу.

ГЛАВА XIV. Реформированная музыка

Мы не сразу представляем себе Иосифа II в роли музыканта. Однако нам рассказывают, что он получил «основательное музыкальное образование», обладал прекрасным басовым голосом, почти ежедневно посещал концерты и был «искусным игроком с листа» на виолончели, альте и клавире.1 Многие дворяне были музыкантами, многие — покровителями музыки. Средние классы последовали их примеру; в каждом доме был клавесин; каждый учился играть на каком-нибудь инструменте. Трио и квартеты исполнялись на улицах; концерты под открытым небом давались в парках, а в День святого Иоанна — с иллюминированных лодок на Дунайском канале. При дворе и в Национальном оперном театре, основанном Иосифом II в 1778 году, процветала опера.

Вена в начале XIX века стала музыкальной столицей Европы, потому что в конце XVIII века она объединила соперничающие музыкальные традиции Германии и Италии. Из Германии пришла полифония, из Италии — мелодия. Из Германии пришел зингшпиль — смесь комической драмы, разговорного диалога, инцидентной музыки и популярных песен; из Италии — опера-буффа; в Вене эти две формы слились воедино, как в «Похищении из сераля» Моцарта. В целом итальянское влияние в Вене преобладало над немецким; Италия завоевала Австрию ариями, как Австрия завоевала Северную Италию оружием. В Вене опера seria была в основном итальянской, пока не появился Глюк, а Глюк сформировался на итальянской музыке.

I. ХРИСТОФ ВИЛЛИБАЛЬД ГЛЮК: 1714–87

Он родился в Эрасбахе, в Верхнем Пфальце, в семье католического лесничего, который в 1717 году перевез семью в Нойшлосс в Богемии. В иезуитской школе в Комотау Кристоф получил образование по религии, латыни, классике, пению, игре на скрипке, органе и клавесине. Переехав в Прагу в 1732 году, он взял уроки игры на виолончели и зарабатывал себе на жизнь пением в церквях, игрой на скрипке на танцах и концертами в близлежащих городах.

Каждый умный мальчик в Богемии тяготел к Праге, а некоторые, еще более умные, находили путь в Вену. Глюк получил место в оркестре принца Фердинанда фон Лобковица. В Вене он услышал итальянские оперы и почувствовал магнетизм Италии. Принцу Франческо Мельци понравилась его игра, и он пригласил его в Милан (1737). Глюк изучал композицию у Саммартини и стал приверженцем итальянских стилей. Его ранние оперы (1741–45) были написаны по итальянской методике, и он дирижировал их премьерами в Италии. Эти успехи принесли ему приглашение сочинить и поставить оперу для лондонского театра «Хеймаркет».

Там он представил «Кадушку гигантов» (1746). Она была воспринята с похвалой, и старый ворчливый Гендель сказал, что Глюк знает «не больше контрапункта, чем мой повар»;2 Но повар был хорошим басом, и слава Глюка не зависела от контрапункта. Берни познакомился с Глюком и описал его «с нравом столь же свирепым, как у Генделя… У него были ужасные шрамы от оспы… и у него был уродливый хмурый вид».3 Возможно, чтобы сбалансировать свой бюджет, Глюк объявил публике, что даст «концерт на двадцати шести питьевых бокалах, настроенных [путем наполнения их до разного уровня] родниковой водой, в сопровождении целого оркестра, который является новым инструментом его собственного изобретения, на котором он исполняет все, что можно исполнить на скрипке или клавесине». Такая «стеклянная гармоника», или «музыкальные очки», была представлена в Дублине за два года до этого. Глюк извлекал ноты, поглаживая ободки бокалов увлажненными пальцами. Представление (23 апреля 1746 года) понравилось любопытным, и через неделю его повторили.

Опечаленный этим успехом, Глюк покинул Лондон 26 декабря и отправился в Париж. Там он изучал оперы Рамо, который пошел по пути реформ, объединив музыку и балет с действием. В сентябре он дирижировал операми в Гамбурге, вступил в связь с итальянской певицей и заболел сифилисом. Он выздоравливал так медленно, что, отправившись в Копенгаген (24 ноября), не смог дирижировать. Он вернулся в Вену и женился на Марианне Пергиа (15 сентября 1750 года), дочери богатого купца. Ее приданое сделало его финансово обеспеченным; он снял дом в Вене и погрузился в долгий отдых.

В сентябре 1754 года граф Марчелло Дураццо нанял его в качестве капельмейстера за две тысячи флоринов в год, чтобы сочинять для двора. Дураццо устал от обычной итальянской оперы и в сотрудничестве с Глюком создал музыкальную драму «Невинная жертва», в которой сюжет был не просто подмостками для музыки, а музыка — не просто набором арий, но музыка отражала действие, и арии, даже хоры, вписывались в сюжет с определенной логикой. Таким образом, премьера (8 декабря 1755 года) стала предвестником и первым продуктом реформы, которую история связывает с именем Глюка. Мы уже рассказывали о вкладе Бенедетто Марчелло, Джоммелли и Траэтты в это развитие, а также о призыве Руссо, Вольтера и энциклопедистов к более тесному объединению драмы и музыки. Метастазио помог этому, гордо настаивая на том, что музыка должна быть служанкой поэзии.4 Страсть Винкельмана к восстановлению греческих идеалов в искусстве могла повлиять на Глюка, и композиторы знали, что итальянская опера зародилась как попытка возродить классическую драму, в которой музыка была подчинена пьесе. Тем временем Жан-Жорж Новерр (1760) ратовал за возвышение балета от простого ритмического барахтанья до драматических пантомим, которые бы выражали «страсти, манеры, обычаи, церемонии и костюмы всех народов на земле».55 Таинственной алхимией гения Глюк сплел все эти элементы в новую оперную форму.

Один из секретов успеха — воспользоваться благоприятным случаем. Что заставило Глюка отказаться от либретто Метастазио и взять в качестве поэта для «Орфея и Эвридики» Раньеро да Кальцабиджи? Они родились в один и тот же год, 1714, но далеко друг от друга — Кальцабиджи в Ливорно. После нескольких любовных и финансовых приключений он приехал в Париж, опубликовал там издание «Драматических стихов» Метастазио (1755) и предварил его «Диссертацией», в которой выразил надежду на новый вид оперы — «восхитительное целое, возникающее из взаимодействия большого хора, танца и сценического действия, где поэзия и музыка соединяются мастерски».6 Переехав в Вену, он заинтересовал Дураццо своими идеями об опере; граф предложил ему написать либретто; Кальцабиджи сочинил «Орфей и Эвридика»; Дураццо предложил поэму Глюку, который увидел в простом и едином сюжете тему, способную задействовать все его силы.

Результат был представлен в Вене 5 октября 1762 года. На роль Орфея Глюку удалось заполучить ведущего кастрата-контральто того времени, Гаэтано Гваданьи. Сюжет был старым, как опера; дюжина либреттистов использовала его в период с 1600 по 1761 год; зрители могли следить за действием, не понимая итальянского языка. В музыке обошлись без речитативов без сопровождения, арий da capo и декоративных изысков; в остальном она следовала итальянскому стилю, но поднялась до лирических высот такой чистоты, какой не достигали ни до, ни после. Отчаянный крик Орфея, потерявшего свою возлюбленную во второй раз — «Che farò senz' Euridice?» — до сих пор является самой прекрасной арией в опере; услышав ее, а также трепетную мелодию флейты в «Танце блаженных духов», мы удивляемся, что бурный богемец мог найти в своей душе такую нежность.

В Вене «Орфей» был принят без энтузиазма, но Мария Терезия была глубоко тронута им и послала Глюку табакерку, набитую дукатами. Вскоре его выбрали преподавателем пения у эрцгерцогини Марии Антонии. Тем временем он и Кальцабиджи работали над оперой «Альцест», которую некоторые считают их самой совершенной. В предисловии к опубликованной форме, написанном Кальцабиджи для Глюка, композитор провозгласил принципы своей оперной реформы:

Когда я взялся за написание музыки к «Альцесту», я решил полностью избавить ее от всех тех злоупотреблений… которые так долго уродовали итальянскую оперу…Я стремился ограничить музыку ее истинным назначением — служить поэзии посредством выразительности и следовать за ситуациями сюжета, не прерывая действия и не заглушая его бесполезным избытком комментариев….. Я не считал своим долгом быстро переходить ко второй части арии, слова которой, возможно, наиболее впечатляющие и важные, чтобы регулярно повторять… слова первой части….. Я считал, что увертюра должна ознакомить зрителей с характером действия, которое должно быть представлено, и сформировать, так сказать, его аргументацию;… что оркестровые инструменты должны вводиться пропорционально интересу и интенсивности слов, и не оставлять того резкого контраста между арией и речитативом в диалоге… [который] неоправданно нарушает силу и накал действия….. Я считал, что мой величайший труд должен быть посвящен поиску прекрасной простоты».7

Короче говоря, музыка должна была служить драме и усиливать ее, а не превращать драму в подмостки для вокальных или оркестровых выступлений. Глюк выразился предельно ясно, сказав, что он «пытается забыть, что я музыкант»;8 Он должен был быть одним человеком с либреттистом, сочиняя драму на музыку. — История Альцесты немного неправдоподобна, но Глюк искупил ее мрачной увертюрой, предваряющей и ведущей к трагическому действию; сценами трогательных чувств между Альцестой и ее детьми; ее обращением к богам подземного мира в арии «Divinités du Styx»; величественными хоралами и эффектными ансамблями. Венская публика дала опере шестьдесят прослушиваний с момента премьеры, состоявшейся 16 декабря 1767 года, до 1779 года. Критики, однако, нашли в ней множество недостатков, а певцы жаловались, что она не дает им достаточного простора для проявления своего искусства.

Поэт и композитор повторил попытку, написав «Парида и Елены» (30 ноября 1770 года). Кальцабиджи позаимствовал сюжет у Овидия, который превратил историю Париса и Елены в личный роман, а не в международную трагедию. Произведение получило двадцать представлений в Вене, одно в Неаполе и ни одного в других местах. Кальцабиджи взял на себя вину за сравнительный провал и отказался от написания либретто. Глюк искал другую почву для своих семян. Друг из французского посольства в Вене, Франсуа дю Ролле, предположил, что парижские зрители могли бы с радостью принять французскую оперу немецкого композитора. После того как Дидро и Альгаротти предположили, что «Ифигения» Расина — идеальный сюжет для оперы, дю Ролле переработал пьесу в либретто и представил его Глюку. Композитор нашел материал идеально подходящим для своего вкуса и сразу же приступил к работе.

Чтобы проложить путь в Париж, Дю Ролле направил директору Оперы письмо, напечатанное в Mercure de France за 1 августа 1772 года, в котором рассказывал, как возмущен «месье Глук» мыслью о том, что французский язык не поддается музыке, и как он предлагает доказать обратное с помощью «Ифигении в Олиде». Глюк смягчил ожидаемый гнев Руссо (в то время спокойно жившего в Париже), отправив в Mercure письмо (1 февраля 1773 года), в котором выразил надежду, что сможет посоветоваться с Руссо о «средствах, которые я имею в виду, чтобы создать музыку, подходящую для всех народов, и позволить исчезнуть смехотворным различиям в национальной музыке».9 Чтобы завершить этот рекламный шедевр, Мария-Антуанетта, вспомнив о своем старом учителе, использовала свое влияние в Опере. Управляющий согласился поставить «Ифигению»; Глюк приехал в Париж и устроил певцам и оркестру такие напряженные и дисциплинированные репетиции, какие им редко доводилось испытывать прежде. Софи Арнульд, царствующая примадонна, оказалась настолько несговорчивой, что Глюк пригрозил отказаться от проекта; Жозеф Легрос казался слишком ослабленным болезнью, чтобы сыграть могучего Ахилла; Гаэтан Вестрис, нынешний бог танца, хотел, чтобы половина оперы была балетом.10 Глюк рвал на себе волосы или парик, упорствовал и победил. Премьера (19 апреля 1774 года) стала музыкальной сенсацией года. Мы можем почувствовать волнение ликующей столицы в письме Марии-Антуанетты своей сестре Марии Кристине в Брюссель:

Великий триумф, моя дорогая Кристина! Я увлечен этим, и люди больше не могут говорить ни о чем другом. Все головы бродит от этого события;… происходят раздоры и ссоры, как будто это… какой-то религиозный спор. При дворе, хотя я публично высказался в пользу этого вдохновенного произведения, пристрастия и споры ведутся с особой живостью; а в городе, кажется, все еще хуже».11

Руссо отплатил Глюку за его авансы, заявив, что «опера месье Глюка перевернула все его представления; теперь он убежден, что французский язык может как никакой другой сочетаться с музыкой мощной, трогательной и чувствительной».12 Увертюра была настолько поразительно красива, что зрители в первый же вечер потребовали ее повторения. Арии критиковались как слишком многочисленные, прерывающие драму, но они отличались сложной глубиной чувств, характерной для музыки Глюка; об одной из них, «Au faîte des grandeurs» Агамемнона, аббат Арно воскликнул: «С таким воздухом можно было бы основать религию».13

Теперь Глюк соперничал с умирающим Людовиком XV в качестве предмета обсуждения в Париже. На его грузную фигуру, рубиновое лицо и массивный нос обращали внимание, куда бы он ни пошел, а его властный нрав стал предметом сотни анекдотов. Грёз написал его портрет, показав веселый добрый нрав за чертами раздоров и напряжений. Он ел, как доктор Джонсон, и пил лишь меньше, чем Босуэлл. Он не притворялся, что презирает деньги, и охотно соглашался с благодарностью за свою работу. Он обращался с придворными и простолюдинами как с низшими; он ожидал, что знатные лорды подадут ему парик, пальто, трость; а когда ему представили принца, а Глюк остался сидеть, он объяснил: «В Германии принято вставать только для людей, которых уважаешь».14

Директор Оперы предупредил его, что если «Ифигения в Аулиде» будет принята, Глюку придется быстро написать еще пять опер, поскольку «Ифигения» вытеснит со сцены все остальные оперы. Это не испугало Глюка, который умел задействовать части своих старых сочинений, чтобы втиснуть их в новые. Он перевел «Орфея и Эвридику» на французский язык, а поскольку хорошего контральто не нашлось, переписал партию Орфея для тенора Легроса. Софи Арнульд, ставшая покладистой, сыграла Эвридику. Парижская премьера прошла с большим успехом. Мария-Антуанетта, ставшая королевой Франции, назначила пенсию в шесть тысяч франков «моему дорогому Глюку».15 Он вернулся в Вену с головой в звездах.

В марте 1776 года он вернулся в Париж с французской версией «Альцеста», которая была поставлена под слабые аплодисменты 23 апреля. Глюк, привыкший к успеху, отреагировал на эту неудачу с гневной гордостью: «Альцест» не из тех произведений, которые доставляют сиюминутное удовольствие или радуют своей новизной. Время для него не существует; и я утверждаю, что оно доставит такое же удовольствие и через двести лет, если французский язык не изменится».16 В июне он уехал в Вену и вскоре после этого начал перекладывать на музыку переработанное Мармонтелем либретто «Роланда» Кино.

Начался самый знаменитый конкурс в истории оперы. Тем временем руководство Оперы поручило Никколо Пиччини из Неаполя переложить на музыку то же либретто, приехать в Париж и поставить его. Он приехал (31 декабря 1776 года). Узнав об этом поручении, Глюк отправил Дю Ролле (теперь уже в Париже) письмо, исполненное олимпийского гнева:

Я только что получил ваше письмо… в котором вы убеждаете меня продолжать работу над словами оперы «Роланд». Это уже невозможно, ибо когда я узнал, что руководство Оперы, не зная, что я занимаюсь «Роландом», отдало эту же работу М. Пиччини, я сжег столько, сколько уже сделал, что, возможно, не стоило и многого….. Я уже не тот человек, чтобы вступать в соревнование, а у мсье Пиччини было бы слишком большое преимущество передо мной, так как, не считая его личных достоинств, которые, несомненно, очень велики, у него было бы преимущество новизны….. Я уверен, что один мой знакомый политик предложит обед и ужин трем четвертям Парижа, чтобы завоевать себе прозелитов».17

По непонятным причинам это письмо, явно частное, было опубликовано в «Année littéraire» за февраль 1777 года. Невольно оно стало объявлением войны.

Глюк прибыл в Париж 29 мая с новой оперой «Армида». Композиторы-соперники встретились за ужином; они обнялись и дружески беседовали. Пиччини приехал во Францию, не подозревая, что ему предстоит стать пешкой в неразберихе партизанских интриг и оперной коммерции; он сам горячо восхищался творчеством Глюка. Несмотря на дружелюбие главных героев, война продолжалась в салонах и кафе, на улицах и в домах; «ни одна дверь не открывалась посетителю, — сообщал Чарльз Берни, — без того, чтобы перед входом не задавался вопрос: «Месье, вы Пиччинист или Глюкист?» «18 Мармонтель, д'Алембер и Лахарп выступили с восхвалением Пиччини и итальянского стиля; аббат Арно защищал Глюка в «Profession de foi en musique»; Руссо, который начал войну своим проитальянским «Письмом о французской музыке» (1753), поддержал Глюка.

Опера «Армида» была поставлена 23 сентября 1777 года. Тема и музыка были возвращены к модам, установленным до реформы Глюка; сюжет — из Тассо, возвышающий христианского Ринальдо и язычницу Армиду; музыка — Люлли, восстановленная с романтической нежностью; балет — Noverre in excelsis. Публике понравилась эта смесь; опера была хорошо принята; но «Пиччинисты» осудили «Армиду» как переделку Люлли и Рамо. Они с нетерпением ждали «Роланда» своего знаменосца. Пиччини посвятил его Марии-Антуанетте с извинениями: «Переселенный, изолированный, в стране, где все было для меня новым, запуганный тысячей трудностей, я нуждался во всем моем мужестве, и мое мужество покинуло меня».19 Временами он был на грани того, чтобы отказаться от участия в конкурсе и вернуться в Италию. Он упорствовал, и его утешала успешная премьера (27 января 1778 года). Эти две победы, казалось, отменяли друг друга, и публичная война продолжалась. Мадам Виже-Лебрен видела это воочию. «Обычным полем битвы был сад Пале-Рояля. Там приверженцы Глюка и Пиччини ссорились так яростно, что не раз возникали дуэли».20

Глюк вернулся в Вену в марте, остановившись в Ферни, чтобы повидаться с Вольтером. Он взял с собой домой два либретто: одно, написанное Николя-Франсуа Гийяром по мотивам «Ифигении в Тавриде» Еврипида, другое — бароном Жан-Батистом де Тшуди на тему «Эхо и Нарцисс». Он работал над обеими книгами и к осени 1778 года почувствовал себя готовым к новой битве. Так что в ноябре он снова оказался в Париже, а 18 мая 1779 года представил в Опере то, что большинство студентов считают его величайшим произведением, — «Ифигению в Тавриде». Это мрачная история, и большая часть музыки монотонно прозаична; временами мы устаем от высокопарных причитаний Ифигении. Но когда спектакль заканчивается, и заклинание музыки и строк утихомиривает наш скептический разум, мы понимаем, что пережили глубокую и сильную драму. Один современник заметил, что в ней много прекрасных пассажей. «Есть только один, — сказал аббат Арно, — это все произведение».21 В первый вечер публика устроила пьесе бурную овацию.

Глюк бросил вызов богам, поспешив предложить другую свою работу, «Эхо и Нарцисс» (21 сентября 1779 года). Оно провалилось, и маэстро в спешке покинул Париж (октябрь), заявив, что с него хватит Франции и он больше не будет писать опер. Если бы он остался, то мог бы услышать еще одну «Ифигению в Тавриде», поставленную Пиччини после двух лет труда. Премьера (23 января 1781 года) была принята хорошо, но во второй вечер мадемуазель Лагерр, исполнявшая заглавную партию, была так явно пьяна, что Софи Арнульд сорвала представление, назвав его «Ифигения в Шампани».22 Эта размолвка положила конец оперной войне; Пиччини с достоинством признал свое поражение.

Глюк, находясь в Вене, мечтал о других победах. 10 февраля 1780 года он писал гётевскому герцогу Карлу Августу Саксен-Веймарскому: «Я очень постарел и растратил лучшие силы своего ума на французскую нацию; тем не менее я чувствую внутренний порыв написать что-нибудь для своей собственной страны».23 Теперь он положил на музыку несколько од Клопштока, которые готовились к созданию лучших лир. В апреле 1781 года он перенес инсульт, но его утешил венский прием «Ифигении в Тавриде» и возрождение «Орфея» и «Альцеста». 15 ноября 1787 года, принимая друзей, он выпил одним глотком рюмку крепкого алкоголя, который был ему запрещен. Он упал в конвульсиях и умер через четыре часа. Пиччини в Неаполе тщетно пытался собрать средства на ежегодные концерты в память о своем сопернике.24 Италия, преследуя мелодию, проигнорировала реформы Глюка; Моцарт последовал за итальянцами и, должно быть, был потрясен идеей сделать музыку служанкой поэзии. Но Гердер, пришедший в конце этой творческой эпохи и оглядывающийся на нее с ограниченным знанием Баха, Гайдна и Моцарта, назвал Глюка величайшим композитором века.25

II. ЙОЗЕФ ГАЙДН: 1732–1809

Гайдна любить легче, ведь перед нами человек, который не ссорился ни с кем, кроме жены, приветствовал своих конкурентов как друзей, наполнял свою музыку весельем и по своей природе был неспособен к трагедии.

У него не было никаких преимуществ при рождении. Его отец был вагоноводом и маляром в Рорау, маленьком городке на австро-венгерской границе. Его мать была кухаркой у графов Гаррах. Оба родителя были славяно-хорватского, а не немецкого происхождения, и многие мелодии Гайдна перекликаются с хорватскими песнями. Он был вторым из двенадцати детей, шестеро из которых умерли в младенчестве. Его крестили Францем Йозефом Гайдном, однако было принято называть детей вторым именем.

В возрасте шести лет его отправили жить к родственнику, Иоганну Маттиасу Франку, который содержал школу в Хайнбурге. Там его день начинался с занятий с семи до десяти, затем месса, обед дома, занятия с двенадцати до трех, затем обучение музыке. Он был приучен к благочестию и никогда не терял его. Его мать мечтала сделать из него священника и была глубоко опечалена, когда он выбрал опасную жизнь музыканта. Франк поощрял склонность мальчика к музыке, учил его всему, что было ему по силам, и придерживался строгого режима обучения. В старости Гайдн вспоминал и прощал: «Я буду благодарен этому человеку, пока жив, за то, что он так усердно заставлял меня работать, хотя я получал больше порки, чем еды».26 После двух лет занятий с Франком Йозефа забрал в Вену Георг Ройттер, капельмейстер собора Святого Стефана; Ройттер считал, что его «слабый, приятный голос» может найти скромное место в хоре. И вот в возрасте восьми лет робкий мальчик отправился жить в Канторей, или Школу певчих, примыкавшую к величественному собору. Там он получал уроки арифметики, письма, латыни, религии, пения и игры на скрипке. Он пел в соборе и в Императорской капелле, но его так плохо кормили, что он с радостью принимал приглашения петь в частных домах, где он мог не только исполнять свои песни, но и наполнять желудок.

В 1745 году его брат Михаил, на пять лет младше его, присоединился к нему в Канторее. Примерно в это время у Йозефа начал ломаться голос. Ему предлагали сохранить сопрано, кастрировав себя, но родители не согласились. Ройттер держал его у себя столько, сколько было возможно; затем, в 1748 году, шестнадцатилетний Иосиф оказался свободным, без гроша в кармане и без изящества лица, чтобы завоевать улыбку фортуны. Лицо его было изрыто оспой, нос выдавался вперед, ноги были слишком коротки для его тела, платье — поношенным, походка — неловкой, манеры — застенчивыми. Он еще не владел ни одним инструментом, но уже перебирал в голове композиции.

Один из хористов предложил ему комнату на чердаке, а Антон Бухгольц одолжил ему 150 флоринов, которые честный Гайдн позже вернул. Каждый день ему приходилось носить воду на чердак, но он раздобыл старый клавир, взял учеников и выжил. В большинстве дней он работал по шестнадцать часов, а иногда и больше. Он играл на скрипке в церкви; играл на органе в личной капелле графа Хаугвица, министра Марии Терезии; пел тенором, время от времени, в соборе Святого Стефана. Знаменитый Метастазио имел квартиру в том же здании; он устроил Гайдна учителем музыки для дочери своего друга; через Метастазио Гайдн познакомился с Порпорой; Гайдн согласился служить этому принцу мастеров пения в любом качестве, в обмен на обучение композиции. Он получал драгоценные уроки, чистил обувь, пальто и парик маэстро, а также аккомпанировал на клавире Порпоре и ученикам. Оглядываясь назад, Гайдн сказал: «Молодые люди могут научиться на моем примере, что из ничего может получиться что-то. То, чем я являюсь, — результат жесточайшей нужды».27

Через своих новых друзей он познакомился с Глюком и Диттерсдорфом, а также с несколькими представителями дворянства. Карл Йозеф фон Фюрнберг взял его (1755) на длительное пребывание в свой загородный дом, Вайнцирль, недалеко от Мелька; там Гайдн нашел оркестр из восьми инструментов и немного свободного времени для сочинения. Теперь он написал свои первые квартеты. К сонатной структуре из трех частей, которую он перенял у Карла Филиппа Эмануэля Баха, он добавил менуэт, забил четыре части для четырех пьес и придал инструментальному квартету его современную форму. Он вернулся в Вену в 1756 году, привлек таких выдающихся учеников, как графиня фон Тун, и (1759) принял должность музыкального директора графа Максимилиана фон Морзина, чей личный оркестр из двенадцати-шестнадцати инструментов играл в Вене зимой, а летом — на вилле графа в Лукавце в Богемии. Для этого оркестра Гайдн написал свою первую симфонию (1759).

Поскольку теперь он зарабатывал двести флоринов в год, с питанием и жильем, он решил, что может рискнуть жениться. Среди его учениц были две дочери парикмахера; он влюбился в младшую, но она стала монахиней, и отец уговорил Гайдна жениться на сестре, Марии Анне (1760). Ей был тридцать один год, ему — двадцать восемь. Она оказалась ссорой, фанатичной, расточительной и бесплодной. «Ей наплевать, — говорил Гайдн, — будет ли ее муж художником или сапожником».28 Он начал присматриваться к другим женщинам.

В доме Морзина иногда собиралась публика, в том числе принц Пал Антон Эстерхази. Когда Морзин распустил свой оркестр, князь нанял Гайдна (1761) в качестве помощника музыкального руководителя для своей загородной резиденции в Айзенштадте в Венгрии. По контракту Гайдн получал четыреста флоринов в год и место за офицерским столом; при этом «особо отмечалось, что когда оркестр вызывается для выступления перед компанией… музыканты должны появляться в форме… в белых чулках, белом белье и… очелье или тивиге».29 В Айзенштадте капельмейстер Грегор Вернер занимался церковной музыкой; Гайдн готовил концерты и сочинял для них музыку. В его подчинении было четырнадцать музыкантов, семь певцов и хор, набранный из слуг князя. Небольшой состав оркестра и характер публики определили легкое и приятное качество музыки, написанной Гайдном для семьи Эстерхази. Благодаря своему добродушию он пользовался популярностью у музыкантов; вскоре после приезда в Айзенштадт они стали называть его «папа Гайдн», хотя ему тогда было всего двадцать девять лет.30 Для них он сочинял сонаты, трио, квартеты, концерты, песни, кантаты и около тридцати симфоний. Многие из этих сочинений, хотя по договору они принадлежали князю, были опубликованы или распространялись в рукописях в Вене, Лейпциге, Амстердаме, Париже и Лондоне и принесли Гайдну к 1766 году международную известность.

Когда Пал Антон умер (18 марта 1762 года), его сменил на посту главы семьи Эстерхази его брат Миклош Юзеф, который любил музыку почти так же сильно, как свой усыпанный бриллиантами мундир. Он хорошо играл на виоле ди бордоне (разновидность виолы да гамба) и был любезным мастером для Гайдна на протяжении почти тридцати лет их сотрудничества. Гайдн сказал: «Мой принц всегда был доволен моими произведениями. Я не только имел поддержку в виде постоянного одобрения, но и как дирижер оркестра мог проводить эксперименты, наблюдать, что производит эффект, а что его ослабляет, и таким образом мог улучшать, изменять… и быть настолько смелым, насколько мне было угодно. Я был отрезан от мира, меня некому было смущать или мучить, и я был вынужден стать оригинальным».31

Вернер умер 5 марта 1766 года, и Гайдн стал капельмейстером. Вскоре после этого семья переехала в новый дворец — замок Эстерхази, — который Миклош построил в южной части Нойзидлер-Зее на северо-западе Венгрии. Принц так полюбил это место, что жил там с ранней весны до осени; на зиму он иногда вместе со своими музыкантами уезжал в Вену. Игроки и певцы возмущались этой сельской изоляцией, тем более что на три сезона в году они были разлучены с женами и детьми; но им хорошо платили, и они не смели жаловаться. Однажды, чтобы намекнуть Миклошу, что его музыканты жаждут отпуска, Гайдн сочинил Прощальную симфонию (№ 5), в которой к концу один инструмент за другим исчезает из партитуры, музыкант гасит свечу, берет свою музыку и инструмент и уходит со сцены. Принц понял, в чем дело, и организовал скорый отъезд труппы в Вену.

Гайдну, в виде исключения, разрешили взять с собой в Эстерхазу жену, но он не оценил эту привилегию. В 1779 году он влюбился в Луиджу Польцелли, посредственную певицу, которая была ангажирована для Эстерхазы вместе со своим мужем-скрипачом Антонио. Похоже, Гайдн решил, что раз уж католическая церковь не позволила ему развестись с проблемной женой, то она должна, смилостивившись, разрешить ему развлечение-другое; и он не прилагал особых усилий, чтобы скрыть свою связь. Антонио был слишком стар и болен, чтобы эффективно протестовать, и знал, что его оставили в списках только потому, что капельмейстеру нравилась Луиджия. Она приехала в Эстерхазу с двухлетним сыном; в 1783 году она родила еще одного мальчика, которого сплетники приписывали папе Гайдна; он принял обоих мальчиков в свое сердце и помогал им всю жизнь.

В те напряженные годы в Эстерхазе Гайдн, лишенный внешних стимулов и конкуренции, медленно развивался как композитор. Он не создал ничего запоминающегося до тридцати двух лет — возраста, в котором Моцарт завершил свое творчество, за исключением «Волшебной флейты» и Реквиема. Лучшие произведения Гайдна появились после пятидесяти лет: первая большая симфония — почти в шестьдесят, «Сотворение мира» — в шестьдесят шесть. Он написал несколько опер для исполнения в Эстерхазе, но когда Прага пригласила его представить там оперу в серии, включающей «Женитьбу Фигаро» и «Дон Жуана», он отказался в письме благородной скромности (декабрь, 1787):

Вы хотите оперу-буфф от меня….. Если вы намерены поставить ее в Праге, я не могу вас обязать. Мои оперы неотделимы от труппы, для которой я их написал, и никогда не произведут рассчитанного эффекта вдали от родного окружения. Совсем другое дело, если бы я имел честь получить заказ на написание новой оперы для вашего театра. Однако и в этом случае я рискую вступить в соперничество с великим Моцартом. Если бы я только мог внушить каждому любителю музыки, особенно великим, такие же глубокие чувства и такое же ясное понимание, как у меня, при прослушивании неповторимых произведений Моцарта, то, несомненно, народы стали бы соперничать за обладание такой жемчужиной в своих границах. Прага должна стремиться сохранить это сокровище в своих руках, но не без достойного вознаграждения. Отсутствие такового часто опечаливает жизнь великого гения и дает мало стимула для дальнейших усилий и будущих времен. Меня возмущает, что Моцарт до сих пор не был ангажирован ни при одном императорском или королевском дворе. Простите, что я отклоняюсь от темы; Моцарт — очень дорогой для меня человек.32

Гайдн и сам жаждал попасть ко двору, где его талант мог бы шире расправить крылья, но ему пришлось довольствоваться королевскими комплиментами. Подарки поступали от Фердинанда IV Неаполитанского, Фридриха Вильгельма II Прусского, великой княгини Марии Федоровны Российской. В 1781 году Карл III Испанский прислал ему золотую табакерку, украшенную бриллиантами, и испанский посол в Вене отправился в Эстерхазу, чтобы лично вручить маленькое сокровище. Возможно, к этому приложил руку Боккерини, обосновавшийся в то время в Мадриде, поскольку он так рьяно перенимал стиль Гайдна, что его прозвали «женой Гайдна».33 Когда кафедральный собор в Кадисе решил заказать музыкальное оформление «Семи последних слов Спасителя», он обратился к Гайдну, и тот ответил ораторией (1785), которая вскоре была исполнена во многих странах — в Соединенных Штатах уже в 1791 году. В 1784 году один из парижских продюсеров попросил написать шесть симфоний; Гайдн ответил шестью Парижскими симфониями. Несколько раз он получал приглашения дирижировать концертами в Лондоне. Гайдн чувствовал себя связанным с Эстерхазой не только контрактом, но и преданностью, однако его частные письма свидетельствовали о растущем стремлении к большой сцене.

28 сентября 1790 года умер князь Миклош Юзеф. Новый князь, Антон Эстерхази, мало заботился о музыке; он уволил почти всех музыкантов, но номинально оставил Гайдна на службе, назначил ему ежегодную пенсию в четырнадцать сотен флоринов и разрешил жить, где ему заблагорассудится. Гайдн почти сразу же переехал в Вену. Теперь ему было сделано несколько предложений, наиболее настоятельно от Иоганна Петера Саломона, который объявил: «Я приехал из Лондона за вами; мы заключим наше соглашение завтра». Он предложил 300 фунтов стерлингов за новую оперу, еще 300 фунтов за шесть симфоний, 200 фунтов за авторские права на них, 200 фунтов за двадцать концертов в Англии, 200 фунтов за концерт, который должен быть дан там в пользу Гайдна, — всего 1200 фунтов. Гайдн не знал английского языка и боялся переправы через Ла-Манш. Моцарт умолял его не брать на себя такой труд и риск: «О, папа, ты не получил никакого образования для широкого мира, и ты знаешь так мало языков!» Гайдн ответил: «Но мой язык понимают во всем мире».34 Он продал подаренный ему князем Миклошем Юзефом дом в Айзенштадте, обеспечил жену и любовницу и отправился навстречу великим приключениям. Последние дни перед отъездом он провел с Моцартом. Моцарт плакал, провожая его: «Я боюсь, папа, что это будет наше последнее прощание».

Гайдн и Саломон покинули Вену 15 декабря 1790 года и добрались до Лондона 1 января 1791 года. Его первый концерт (11 марта) прошел с триумфом. Газета «Морнинг Кроникл» завершила свой отчет словами «Мы не можем подавить нашу тревожную надежду на то, что первый музыкальный гений эпохи может быть побужден нашим либеральным приемом поселиться в Англии».35 Все концерты проходили хорошо, и 16 мая благотворительный концерт порадовал Гайдна 350 фунтами стерлингов. В том же месяце он посетил концерт памяти Генделя в Вестминстерском аббатстве и услышал «Мессию»; он был так впечатлен, что прослезился, скромно сказав: «Гендель, мастер всех нас».36 Берни предложил Оксфорду присвоить новому Генделю почетную степень; это предложение было принято; в июле Гайдн отправился в университет, стал доктором музыки и продирижировал там своей Симфонией соль мажор (№ 92); он сочинил ее за три года до этого, но отныне история знает ее как Оксфордскую симфонию. Ее прекрасная медленная часть напоминает старую английскую балладу «Лорд Рэндалл».

Восприняв английскую сельскую местность как божественное преображение семян и дождя, Гайдн, вернувшись в Лондон, с удовольствием принимал приглашения в загородные дома. Там и в городе он приобрел множество друзей своей веселой готовностью играть и петь на частных вечеринках. Он брал продвинутых учеников, чтобы обучать их композиции. Одной из них была красивая и богатая вдова Иоганна Шретер. Хотя ему было шестьдесят, аура его славы вскружила ей голову, и она призналась ему в любви. Позже он сказал: «По всей вероятности, я бы женился на ней, если бы был холост».37 Тем временем жена уговаривала его вернуться домой. В письме к Луиджии Польцелли он ворчал: «Моя жена, это адское чудовище, написала мне столько всего, что я был вынужден ответить, что никогда не вернусь».38

Несмотря на трех женщин на его совести и кошельке, он упорно работал и теперь сочинил шесть (№№ 93–98) из двенадцати Лондонских симфоний. В них заметно развитие по сравнению с его работами в Айзенштадте и Эстерхазе. Возможно, симфонии Моцарта стимулировали его, или он испытал на себе, что такое прием, оказанный ему в Англии, или слушание Генделя пробудило в нем глубины, не тронутые тихой обстановкой на венгерских холмах, или его любовные отношения вызвали в нем нежные чувства, а также простую радость. Ему было трудно покинуть Англию, но у него был контракт с принцем Антоном Эстерхази, который теперь настаивал, чтобы Гайдн вернулся и принял участие в празднествах по случаю коронации императора Франциска II. Поэтому в конце июня 1792 года он снова переплыл Ла-Манш, проехал из Кале в Брюссель и Бонн, встретился с Бетховеном (которому тогда было двадцать два года), присутствовал на коронации во Франкфурте и добрался до Вены 29 июля.

Ни одна газета не упоминала о его возвращении, для него не устраивали концертов, двор игнорировал его. Моцарт принял бы его, но Моцарта больше не было. Гайдн написал вдове, предложил бесплатные уроки сыну Моцарта и призвал издателей печатать больше музыки Моцарта. Он переехал жить к жене в дом, который сейчас сохранился как музей Гайдна (Гайднгассе, 19). Жена хотела, чтобы он записал имущество на ее имя, но он отказался. Его ссоры с ней усилились. В декабре 1792 года к нему приехал Бетховен, чтобы заниматься с ним. Два гения не гармонировали друг с другом: Бетховен был гордым и властным; Гайдн называл его «великим моголом».39 и был слишком поглощен собственной работой, чтобы добросовестно исправлять упражнения своего ученика. Бетховен втайне нашел другого учителя, но продолжал брать уроки у Гайдна. «Я ничему у него не научился», — говорил молодой титан;40 Однако многие из его ранних произведений написаны в стиле Гайдна, а некоторые были посвящены старому мастеру.

Признание Гайдна росло в Австрии, и в 1792 году в Рорау граф фон Харрах установил памятник знаменитому сыну города. Но воспоминания о триумфах и дружбе в Англии были еще теплыми, и когда Саломон предложил ему второй ангажемент в Лондоне с поручением написать шесть новых симфоний, композитор с готовностью согласился. Он покинул Вену 19 января 1794 года и добрался до Лондона 4 февраля. Это восемнадцатимесячное пребывание в Англии имело такой же успех, как и первое. Второй комплект «Лондонских симфоний» (№ 99–104) был хорошо принят, благотворительный концерт принес Гайдну 400 фунтов стерлингов, ученики платили ему гинею за урок, а миссис Шретер жила неподалеку. Он снова стал любимцем аристократии; его принимали и король, и враг короля, принц Уэльский; королева предложила ему на лето поселиться в Виндзоре, если он останется в Англии еще на один сезон. Он оправдывался тем, что его вызывает новый принц Эстерхази, и он не может так долго отсутствовать с женой (!). Князь Антон умер; его преемник, князь Миклош II, хотел восстановить оркестровые выступления в Айзенштадте. Так что, собрав чемоданы и набив карманы, Гайдн покинул Лондон 15 августа 1795 года и отправился домой.

После посещения собственной статуи в Рорау он докладывал Миклошу II в Айзенштадте и организовывал там музыку для различных случаев. Однако, за исключением лета и осени, он жил в собственном доме на окраине Вены. В 1796–97 годах Наполеон гнал австрийцев перед собой в Италии, а рост революционных настроений в Австрии угрожал Габсбургской монархии. Гайдн вспомнил, как эмоции, вызванные исполнением песни «Боже, храни короля», укрепили Ганноверскую династию в Англии; не мог бы национальный гимн сделать то же самое для императора Франциска II? Его друг барон Готфрид ван Свьетен (сын врача Марии Терезии) предложил это графу фон Зауро, министру внутренних дел; Зауро поручил Леопольду Хашке сочинить текст; поэт ответил: «Gott erhalte Franz den Kaiser, unsern guten Kaiser Franz!». Гайдн приспособил к этим словам мелодию старой хорватской песни, и в результате получился простой, но волнующий гимн. Впервые он был публично исполнен в день рождения императора, 12 февраля 1797 года, во всех главных театрах Австро-Венгрии. С некоторыми изменениями слов он оставался национальным гимном Австрии до 1938 года. Гайдн переложил мелодию с вариациями во вторую часть своего струнного квартета Opus 76, No. 3.

Все еще находясь под влиянием Генделя, Гайдн попытался в следующий раз соперничать с «Мессией». Саломон предложил ему либретто, составленное из «Потерянного рая» Мильтона; ван Свитен перевел либретто на немецкий язык, и Гайдн написал свою масштабную ораторию Die Schöpfung. Творение было исполнено перед приглашенной публикой во дворце князя фон Шварценберга 29–30 апреля 1798 года. У дворца собралась такая огромная толпа, что для поддержания порядка потребовалось пятьдесят конных полицейских (по нашим сведениям).41 Князь профинансировал публичное представление в Национальном театре 19 марта 1799 года и отдал все вырученные средства (четыре тысячи флоринов) композитору. Зрители встретили музыку с почти религиозным пылом; вскоре ораторию услышали почти во всех крупных городах христианства. Католическая церковь осудила композицию как слишком легкомысленную для столь величественной темы, а Шиллер согласился с Бетховеном, высмеяв подражание Гайдна животным Эдема; но Гете высоко оценил произведение, и в Пруссии в XIX веке оно исполнялось чаще, чем любое другое хоровое сочинение.

Ван Свьетен предложил другое либретто, адаптированное из «Времен года» Джеймса Томсона. Гайдн трудился над ним почти два года (1799–1801), с большими потерями для здоровья; «Времена года», по его словам, «сломали мне спину». Премьера (24 апреля 1801 года) была хорошо принята, но широкого и продолжительного энтузиазма произведение не вызвало. Исполнив «Семь последних слов Христа» для больничного бенефиса, Гайдн отошел от активной жизни.

Его жена умерла 20 марта 1800 года, но он был уже слишком стар, чтобы наслаждаться свободой, хотя и не слишком стар, чтобы наслаждаться славой. Он был признан деканом композиторов; дюжина городов воздавала ему почести; знаменитые музыканты — Черубини, Веберы, Игнац Плейель, Гуммель — приезжали, чтобы отдать ему дань уважения. Тем не менее ревматизм, головокружение и другие недуги оставляли его меланхоличным, раздражительным и страшно набожным. Камиль Плейель, посетив его в 1805 году, обнаружил, что он «держит в руках четки, и я полагаю, что почти весь день он проводит в молитве. Он постоянно говорит, что его конец близок…Мы не стали задерживаться, так как увидели, что он хочет молиться».42 В том же году распространилось ложное сообщение о том, что Гайдн умер. Керубини написал кантату на его смерть, а в Париже планировался поминальный концерт с Реквиемом Моцарта; затем пришло известие, что старик еще жив. Узнав об этом, Гайдн заметил: «Я бы сам поехал в Париж, чтобы дирижировать Реквиемом».43

В последний раз он появился на публике 27 марта 1809 года, когда «Сотворение мира» исполнялось в Венском университете в честь его приближающегося семьдесят шестого дня рождения. Принц Эстерхази прислал свою карету, чтобы отвезти инвалида на концерт; Гайдна внесли в кресле в зал, где собрались вельможи и знаменитости; принцессы обернули свои шали вокруг его дрожащего тела; Бетховен преклонил колени и поцеловал ему руку. Эмоции захлестнули старого композитора, и в антракте его пришлось отнести домой.

12 мая 1809 года наполеоновская артиллерия начала обстрел Вены. Пушечное ядро упало рядом с домом Гайдна, сотрясая его и его обитателей, но Гайдн заверил их: «Дети, не бойтесь; там, где Гайдн, вам не причинят вреда». Это оказалось правдой, за исключением его самого: бомбардировка разрушила его нервную систему. Когда французы взяли город, Наполеон приказал выставить почетный караул перед домом композитора. Вошедший французский офицер спел арию из «Творения» в «столь мужественном и возвышенном стиле», что Гайдн обнял его. 31 мая он умер в возрасте семидесяти семи лет. Во всех крупных городах Европы прошли службы в его память.

Историческим достижением Гайдна стало развитие музыкальных форм. Он придал оркестру новую жизненную силу, уравновесив струнные с духовыми и ударными инструментами. Опираясь на работы Саммартини, Стамица и Карла Филиппа Эмануэля Баха, он создал структуру сонаты, состоящую из экспозиции, разработки и рекапитуляции контрастных тем. Он подготовил для Моцарта дивертисмент, который был менее формальным, чем сюита, и лучше подходил для светских раутов. Он придал струнному квартету классическую конфигурацию, расширив его до четырех частей и придав первой части «сонатную форму». Здесь его преемники должны были использовать то же количество и качество инструментов, что и Гайдн, и в нескольких случаях он добился жизнерадостной и нежной прелести, к которой некоторые из нас возвращаются с облегчением после трудоемких инволюций поздних квартетов Бетховена.

Девять или десять из 104 симфоний Гайдна до сих пор живы. Названия, которые они носят, были выбраны не им самим, а применены комментаторами или редакторами. Мы уже отмечали на сайте эволюцию синфонии (т. е. собранных звуков) от увертюры через эксперименты Саммартини и Стамица; многие другие предшествовали Гайдну в формировании структуры «классической» симфонии; и когда он вышел из Эстерхазы в широкий мир, он был еще не слишком стар, чтобы научиться у Моцарта наполнять структуру значимостью и чувством. Оксфордская симфония знаменует его восхождение к большей амплитуде и мощи, а Лондонские симфонии показывают его в самом полном симфоническом охвате. Симфония № 101 (Часовая симфония) восхитительна, а № 104 вполне соответствует Моцарту.

Как правило, мы видим в его музыке добрую, милосердную натуру, которая, возможно, никогда не испытывала глубины горя или любви и была вынуждена творить слишком быстро, чтобы дать возможность созреть концепции, теме или фразе. Гайдн был слишком счастлив, чтобы быть глубоко великим, и говорил слишком часто, чтобы сказать много. И все же в этих игривых партитурах есть сокровище чистого и спокойного восторга; здесь, по его словам, «усталый и измученный человек или человек, обремененный делами, может получить утешение и освежиться».44

Гайдн вышел из моды вскоре после своей смерти. Его произведения отражали стабильный феодальный мир, атмосферу аристократической безопасности и непринужденности; они были слишком светскими и самодовольными, чтобы удовлетворить столетие революций, кризисов, романтических экстазов и отчаяния. Он вернулся в моду, когда Брамс похвалил его, а Дебюсси написал «Homage à Haydn» (1909). Тогда люди поняли, что хотя Рафаэль и Микеланджело музыки, которые последовали за ним, вложили в свои композиции более глубокую мысль с более тонким мастерством, они смогли сделать это потому, что Гайдн и его предшественники вылепили формы, чтобы получить их золото. «Я знаю, что Бог наделил меня талантом, — говорил Гайдн, — и я благодарю Его за это. Я считаю, что выполнил свой долг и был полезен;… пусть другие делают то же самое».45

ГЛАВА XV. Моцарт

I. ЧУДЕСНЫЙ МАЛЬЧИК: 1756–66

Зальцбург, как и Прага, Прессбург и Эстерхаза, был музыкальным форпостом Вены. Он имел свой собственный характер, отчасти благодаря соляным шахтам, которые объясняют его название, отчасти благодаря окружающим горам и пересекающей их реке Зальцах, отчасти благодаря тому, что вырос вокруг монастыря и епископской резиденции, основанной здесь около 700 г. н. э. святым Рупертом Вормсским. В 1278 году архиепископ стал имперским князем, и с тех пор до 1802 года он был как гражданским, так и церковным правителем города. В 1731–32 годах около тридцати тысяч протестантов были вынуждены эмигрировать, оставив Зальцбург полностью и теократически католическим. В остальном архиепископская власть легко покоилась на ортодоксальном населении, которое, будучи уверенным в вечной уверенности, посвящало себя эпидермальным контактам и прочим мирским радостям. Сигизмунд фон Шраттенбах, архиепископ во времена юности Моцарта, был особенно любезен и доброжелателен, за исключением еретиков.

В этот чудесный город Леопольд Моцарт приехал в 1737 году, в возрасте восемнадцати лет, из родного Аугсбурга, предположительно для того, чтобы изучать теологию и стать священником. Но он потерял сердце для музыки, три года служил музыкантом и камердинером в патрицианском доме, а в 1743 году стал четвертым скрипачом в оркестре архиепископа. Когда он женился на Анне Марии Пертль (1747), они с ней считались самой красивой парой в Зальцбурге. Он сочинял концерты, мессы, симфонии и написал давно признанный учебник по скрипичной технике. В 1757 году он был назначен придворным композитором архиепископа. Из семи его детей только двое пережили детство: Мария Анна (Марианна, «Наннерль»), родившаяся в 1751 году, и Вольфганг Амадей, родившийся 27 января 1756 года. (Полное имя мальчика — благодаря заступничеству нескольких святых — было Иоанес Хризостомус Вольфгангус Теофилус Моцарт; Теофилус было переведено с греческого на латынь как Амадей, Любимец Бога). Леопольд был хорошим мужем и отцом, преданным и трудолюбивым. Его письма к сыну согреты любовью и не лишены мудрости. Дом Моцартов — если не принимать во внимание некоторые непристойности — был прибежищем взаимной привязанности, родительского благочестия, детских шалостей и музыки без конца.

Каждый немецкий ребенок должен был стать в той или иной степени музыкантом, играющим на том или ином инструменте. Леопольд учил своих детей музыке с азбуки. Марианна уже в одиннадцать лет виртуозно играла на клавикорде. Вольфганг, подхваченный ее примером, охотно взялся за клавир: в три года он подбирал аккорды, в четыре — играл по памяти несколько пьес, в пять — придумывал композиции, которые отец записывал на бумагу по мере их исполнения. Леопольд с некоторыми издержками воздерживался от других учеников, желая уделять все внимание своим детям. Он не отправлял «Вольфа» в школу, так как предлагал ему быть своим учителем во всем. Предположительно, использовалась немецкая дисциплина, но в данном случае она была не нужна: мальчик по собственной воле мог часами сидеть за клавиатурой, пока его не выпроваживали.1 Спустя годы Леопольд написал ему:

И в детстве, и в юности вы были скорее серьезны, чем ребячливы; а когда вы играли на клавире или занимались музыкой, вы не допускали ни малейшей шутки в свой адрес. Сам ваш облик был настолько серьезным, что многие наблюдательные люди пророчили вам скорую смерть, ссылаясь на ваш ранний талант и серьезный характер.2

В январе 1762 года, когда Германия все еще была охвачена войной, Леопольд взял дочь и сына в Мюнхен, чтобы продемонстрировать их артистизм курфюрсту Максимилиану Иосифу; а в сентябре он повез их в Вену. Их пригласили в Шёнбрунн; Мария Терезия и Франциск I были в восторге от детей; Вольфганг запрыгнул на колени императрицы, обнял и поцеловал ее; по вызову императора он играл на скрипке одним пальцем, а на клавикорде — безошибочно, хотя клавиши были закрыты тканью. Когда Вольфганг скакал с принцессами, он споткнулся и упал; семилетняя эрцгерцогиня Мария Антония подхватила его и утешила. «Вы хорошая», — сказал он и с благодарностью добавил: «Я женюсь на вас».3 Дюжина аристократов открыли свои дома для Моцартов, восхитились услышанной музыкой и наградили трио деньгами и подарками. Затем мальчик на две недели слег в постель со скарлатиной — первой из многих болезней, омрачивших его путешествия. В январе 1763 года труппа вернулась в Зальцбург.

Снисходительный архиепископ не обратил внимания на то, что Леопольд превысил свой отпуск; он повысил его в должности до вице-капельмейстера. Но 9 июня, лишившись дальнейшего продвижения по службе, Леопольд снова отправился в путь, на этот раз с женой, чтобы показать свой выводок Европе; в конце концов, они не могли вечно оставаться вундеркиндами. В Майнце дети дали два концерта, во Франкфурте — четыре; шестьдесят лет спустя Гете вспоминал, что слышал один из них и восхищался «маленьким человеком в парике и со шпагой» — так Леопольд назвал своего сына. Отец использовал Вольфганга почти как цирковое чудо. Объявление в одной из франкфуртских газет от 30 августа 1763 года обещало, что в концерте этого вечера

Девочка, которой идет двенадцатый год, сыграет самые сложные сочинения величайших мастеров; мальчик, которому еще нет семи, сыграет на клавикорде или клавесине; он также сыграет концерт для скрипки и будет сопровождать симфонии на клавире, причем клавиатура будет покрыта тканью, с такой же легкостью, как если бы он мог видеть клавиши. Он мгновенно назовет все ноты, исполняемые на расстоянии, как по отдельности, так и в аккордах, на клавире или на любом другом инструменте — колокольчике, стакане или часах. Наконец, он может импровизировать как на клавесине, так и на органе, сколько угодно долго и в любом ключе.4

Такие требования к талантам мальчика могли нанести некоторый ущерб его здоровью или нервам, но, похоже, он наслаждался аплодисментами так же, как его отец наслаждался флоринами.

Они играли в Кобленце, были разочарованы в Бонне и Кельне, но дали концерт в Ахене. В Брюсселе они ожидали, что генерал-губернатор, принц Карл Лотарингский, почтит их выступление своим присутствием, но он был занят. Леопольд сердито сообщил:

Мы уже почти три недели в Брюсселе… и ничего не произошло…Его Высочество только и делает, что охотится, жрет и пьет, и в конце концов мы можем обнаружить, что у него нет денег….. Я знаю, что мы получили здесь множество подарков, но мы не хотим превращать их в наличные… Что касается табакерок, кожаных футляров и тому подобных штучек, то мы скоро сможем открыть ларек.5

Принц наконец согласился присутствовать, был дан концерт, собраны флорины, и труппа отправилась в Париж.

15 ноября 1763 года они прибыли в Париж после трехдневного путешествия по грубым и колеистым дорогам. У них были рекомендательные письма ко многим знатным особам, но ни одно из них не оказалось столь ценным, как письмо к Мельхиору Гримму. Он организовал прием Моцартов у мадам де Помпадур, в королевской семье, наконец, у Людовика XV и королевы Марии Лещинской. Теперь для гостей были открыты самые роскошные дома, частные и публичные концерты проходили на ура, а Гримм с восторгом писал своим клиентам:

Настоящие чудеса случаются редко, но как прекрасно, когда нам выпадает возможность увидеть одно из них! Зальцбургский капельмейстер по фамилии Моцарт только что приехал сюда с двумя самыми красивыми детьми в мире. Его дочь, одиннадцати лет, играет на фортепиано самым блестящим образом, исполняя самые длинные и сложные пьесы с поразительной точностью. Ее брат, которому в феврале исполнится семь лет, — настолько необыкновенное явление, что трудно поверить в то, что видишь собственными глазами… Его руки едва ли достаточно велики, чтобы взять шестую… Он импровизирует в течение часа, отдаваясь вдохновению своего гения, с богатством восхитительных идей… Самый искусный капельмейстер не может обладать такими глубокими познаниями в гармонии и модуляции, как этот ребенок….. Для него нет ничего сложного в том, чтобы расшифровать все, что вы перед ним поставите. Он пишет и сочиняет с удивительной легкостью и не находит нужным подходить к фортепиано и искать аккорды. Я выписал для него менуэт и попросил положить к нему бас. Он взял ручку и, не подходя к фортепиано, написал бас… Этот ребенок вскружит мне голову, если я буду слушать его еще долго… Какая жалость, что в нашей стране так мало понимают в музыке!6

После многочисленных триумфов в Париже семья отбыла в Кале (10 апреля 1764 года). В Лондоне они были приняты Георгом III. В течение четырех часов 19 мая перед королем и двором Вольфганг играл Генделя, Баха и других мастеров; он аккомпанировал пению королевы Шарлотты и сымпровизировал новую мелодию к басу арии Генделя. Иоганн Кристиан Бах, поселившийся в Лондоне в 1762 году, посадил мальчика к себе на колени и сыграл с ним сонату, причем каждый играл по очереди такт, «с такой точностью, что никто бы не заподозрил двух исполнителей».7 Бах начинал фугу, Вольфганг ее продолжал, и опять же так, словно два гения были одним целым. После этого в течение нескольких лет в сочинениях Моцарта прослеживалось влияние Иоганна Кристиана Баха. 5 июня дети дали концерт, который порадовал Леопольда чистыми ста гинеями. Но отец заболел тяжелым воспалением горла, и семья удалилась в Челси на семинедельный отдых, во время которого Вольфганг, которому уже исполнилось восемь лет, сочинил две симфонии (K. 16 и 19).

24 июля 1765 года они выехали из Лондона в Голландию, но в Лилле заболели и отец, и сын, и турне было остановлено на месяц, хотя архиепископ фон Шраттенбах уже давно призывал к возвращению Леопольда. Они достигли Гааги 11 сентября, но на следующий день Марианна заболела, и вскоре состояние ее ухудшилось, так что 21 октября она приняла последнее причастие. 30 сентября Вольфганг дал концерт без помощи сестры. Едва она поправилась, как его охватила лихорадка, и семье пришлось жить в дорогостоящем безделье до января 1766 года. 29 января и 26 февраля они дали концерты в Амстердаме, где впервые была исполнена симфония Моцарта (К. 22). В течение этих месяцев мальчик неистово сочинял. В мае они вернулись в Париж, где оставили большую часть своего багажа; Гримм обеспечил им удобное жилье; они снова выступали в Версале и на публике; только 9 июля они оторвались от очаровательной столицы.

Они отдыхали в Дижоне в качестве гостей принца де Конде; четыре недели провели в Лионе, три — в Женеве, одну — в Лозанне, еще одну — в Берне, две — в Цюрихе, двенадцать дней — в Донауэшингене; затем были короткие остановки в Биберахе, Ульме и Аугсбурге; более длительное пребывание в Мюнхене, где Вольфганг снова заболел. Наконец, в конце ноября 1766 года, после трех с половиной лет отсутствия, семья вернулась в Зальцбург. Старый архиепископ простил их, и теперь они могли оценить домашний комфорт. Казалось бы, все было хорошо, но Моцарт так и не стал совсем здоровым.

II.ЮНОСТЬ: 1766–77

Леопольд был неумолимым наставником. Он провел сына через сложный курс обучения контрапункту, тщательному басу и другим элементам композиции, которые дошли до него из немецкой и итальянской музыки. Когда архиепископ услышал, что Вольфганг сочиняет, он удивился, что отец не сотрудничает с ним. Чтобы решить этот вопрос, он пригласил мальчика пожить у него неделю; он изолировал его от всякой посторонней помощи, дал ему бумагу, карандаш и клавесин и поручил сочинить часть оратории на Первую заповедь. В конце недели Моцарт представил результат; архиепископу сказали, что он заслуживает похвалы; он поручил своему концертмейстеру Михаэлю (брату Йозефа) Гайдну сочинить вторую часть, а органисту — третью; все было исполнено на архиепископском дворе 12 марта 1767 года и признано достойным повторения 2 апреля. Партия Моцарта теперь включена в каталог Кёхеля под № 35.*

Узнав, что эрцгерцогиня Мария Жозефа вскоре выйдет замуж за короля Неаполя Фердинанда, Леопольд решил, что церемонии, которые будут проходить при императорском дворе, откроют новые возможности для его детей. 11 сентября 1767 года семья отправилась в Вену. Их приняли ко двору, но результате и Вольфганг, и Марианна заразились оспой от невесты. Несчастные родители отвезли своих вундеркиндов в Ольмюц в Моравии, где граф Подстацкий дал им приют и заботу. Моцарт ослеп на девять дней. 10 января 1768 года семья вернулась в Вену; императрица и Иосиф II приняли их радушно, но двор оплакивал смерть невесты, и о концертах не могло быть и речи.

После долгого и безрезультатного отсутствия семья вернулась в Зальцбург (5 января 1769 года). Моцарт продолжал заниматься с отцом, но к концу года Леопольд решил, что научил мальчика всему, чему мог, и что теперь Вольфгангу необходимо познакомиться с музыкальной жизнью Италии. Заручившись рекомендательными письмами к итальянским маэстрам от Иоганна Хассе и других, отец и сын отправились в путь 13 декабря 1769 года, оставив Марианну с матерью поддерживать положение в Зальцбурге. Вечером следующего дня Моцарт дал концерт в Инсбруке; он сходу сыграл незнакомый концерт, поставленный перед ним в качестве проверки его мастерства; местная пресса отметила его «необыкновенные музыкальные способности».8 В Милане они встретились с Саммартини, Хассе и Пиччини, а граф фон Фирмиан получил для Вольфганга заказ на оперу; это означало сто дукатов для семейной казны. В Болонье они услышали все еще чудесный голос Фаринелли, вернувшегося после триумфа в Испании, и договорились с падре Мартини, чтобы Вольфганг вернулся и сдал экзамены на получение желанного диплома Филармонической академии. Во Флоренции, при дворе великого герцога Леопольда, Моцарт играл на клавесине под скрипку Нардини. Затем отец и сын поспешили в Рим для исполнения музыки Страстной недели.

Они прибыли 11 апреля 1770 года в грозу с громом и молнией, так что Леопольд мог сообщить, что их «приняли как великих людей с артиллерийским обстрелом».9 Они успели как раз вовремя, чтобы побывать в Сикстинской капелле и услышать «Miserere» Грегорио Аллегри, который исполнялся там ежегодно. Копии этого знаменитого хорала, написанного для четырех, пяти или девяти частей, было трудно достать; Моцарт прослушал его дважды и записал по памяти. В Риме они пробыли четыре недели, давая концерты в домах гражданской и церковной знати. 8 мая они отправились в Неаполь; дорога была опасной из-за разбойников; Моцарты путешествовали с четырьмя монахами-августинцами, чтобы заручиться божественной защитой или срочным виатикумом. Неаполь задержал их на целый месяц, так как аристократия, начиная с Тануччи и ниже, приглашала их на званые вечера и предоставляла в их распоряжение господские экипажи. Когда Вольфганг играл в консерватории делла Пьета, суеверная публика приписала его мастерство магии кольца, которое он носил; они были поражены, когда, отбросив кольцо, он играл так же блестяще, как и прежде.

Вдоволь насладившись Римом, они пересекли Апеннины, чтобы поклониться Деве Марии в ее Санта-Казе в Лоретто; затем они повернули на север, чтобы провести три месяца в Болонье. Почти ежедневно Моцарт получал от падре Мартини наставления по композиции. Затем он сдал экзамен для поступления в Филармоническую академию: ему дали пьесу григорианского распева, к которой он, оставаясь один в комнате, должен был добавить три верхние части в строгом традиционном стиле stile osservato. Он потерпел неудачу, но добрый падре исправил его работу, и исправленная форма была принята жюри «ввиду особых обстоятельств» — предположительно, юности Моцарта.

18 октября отец и сын были в Милане. Там Вольфганга ждал первый композиторский триумф, но после тяжелой работы и многих испытаний. Темой заказанной ему оперы была «Митридат, ре ди Понто»; либретто было взято из Расина. Четырнадцатилетний юноша так усердно сочинял, играл и переписывал, что у него болели пальцы; его энтузиазм перешел в лихорадку, и отец вынужден был ограничить время работы и охлаждать его возбуждение периодическими прогулками. Моцарт чувствовал, что эта, его первая опера seria, — гораздо более серьезное испытание, чем антикварный суд в Болонье; от его исхода могла зависеть его карьера как оперного композитора. Теперь, хотя он и не был склонен к набожности, он просил мать и сестру молиться за успех этого предприятия, «чтобы мы могли снова жить счастливо вместе».10 Наконец, когда он был близок к изнеможению от репетиций, опера была представлена публике (26 декабря 1770 года); композитор дирижировал, и его триумф был полным. Каждая важная ария была встречена бурными аплодисментами, некоторые из которых сопровождались криками «Evviva il maestro! Evviva il maestrino!». Опера была повторена двадцать раз. «Мы видим, — писал гордый и благочестивый отец, — как действует в нас сила Божья, когда мы не зарываем таланты, которыми Он нас милостиво одарил».11

Теперь они могли вернуться домой с гордо поднятой головой. 28 марта 1771 года они достигли Зальцбурга. Едва они прибыли, как получили от графа фон Фирмиана, от имени императрицы, просьбу, чтобы Вольфганг написал серенату или кантату и приехал в Милан в октябре, чтобы провести ее в рамках церемоний, которые должны были отпраздновать брак эрцгерцога Фердинанда с принцессой Модены. Архиепископ Сигизмунд дал согласие на очередное отсутствие Леопольда на службе, и 13 августа pater et filius снова отправились в Италию. Прибыв в Милан, они обнаружили, что Хассе готовит оперу для тех же церемоний; возможно, сами того не желая, менеджеры устроили битву гениев между самым известным из ныне живущих композиторов итальянской оперы, которому шел семьдесят третий год, и пятнадцатилетним юношей, едва попробовавшим свои оперные крылья. 16 октября «Руджеро» Хассе был исполнен под бурные аплодисменты. На следующий день под его управлением была исполнена кантата Моцарта «Асканио в Альбе», и «аплодисменты были необыкновенными». «Мне жаль, — писал Леопольд своей жене, — что серената Вольфганга должна была так полностью затмить оперу Хассе».12 Хассе был великодушен; он присоединился к восхвалению Моцарта и сделал знаменитое пророчество: «Questo ragazzo ci farà dimenticar tutti» (Этот мальчик ввергнет всех нас в забвение).13

Отец и сын вернулись в Зальцбург (11 декабря 1771 года). Пять дней спустя добрый Сигизмунд умер. Его преемник на посту архиепископа, Иероним фон Паула, граф фон Коллоредо, был человеком интеллектуальной культуры, поклонником Руссо и Вольтера, просвещенным деспотом, стремящимся провести в жизнь реформы, которые готовил Иосиф II. Но еще больше, чем Иосиф, он был деспотичен и просвещен, требовал дисциплины и послушания и был нетерпим к оппозиции. Для своей торжественной церемонии вступления в должность 29 апреля 1772 года он попросил не меньше, чем оперу Моцарта. Знаменитый юноша поспешно ответил «Сном Сципиона»; она отслужила свой срок и была забыта. Коллоредо простил его и назначил Вольфганга концертмейстером с годовым жалованьем в 150 флоринов. Несколько месяцев юноша занимался сочинением симфоний, квартетов и религиозной музыки, а также работал над оперой «Лючио Силла», которую Милан заказал на 1773 год.

К 4 ноября 1772 года Леопольд и его казначей снова были в ломбардской столице, и вскоре Вольфу пришлось искать компромиссы между своими музыкальными идеями и капризами и возможностями певиц. Примадонна начала с того, что была властной и ей было трудно угодить; маэстрино был терпелив с ней; в итоге она полюбила его и заявила, что «очарована тем, как несравненный Моцарт служил ей».14 Премьера (26 февраля 1772 года) не имела такого уверенного успеха, как «Митридат» за два года до этого; тенор заболел во время репетиций, и его пришлось заменить певцом без сценического опыта; тем не менее опера выдержала девятнадцать повторений. Музыка была трудной, арии — слишком страстными; возможно, какой-то оттенок немецкого «Бури и натиска» привнес в итальянскую оперу нелепый элемент.15 Взамен Моцарт привез с собой чистоту бельканто итальянской песни, и его счастливый от природы дух еще больше осветился итальянским небом и жизнью на воздухе. В Италии он узнал, что опера buff a, как он слышал ее в произведениях Пиччини и Паизиелло, может быть высоким искусством; он изучил форму, а в «Фигаро» и «Дон Жуане» довел ее до совершенства. Для его внимательного ума и слуха каждый опыт был образованием.

13 марта 1773 года отец и сын вновь оказались в Зальцбурге. Новый архиепископ не был столь терпим к их долгим отлучкам, как Сигизмунд. Он не видел причин для повышения Леопольда в должности и относился к Вольфгангу как к одному из членов своей свиты. Он ожидал, что Моцарты будут снабжать его хор и оркестр музыкой, быстрой, новой и хорошей, и в течение двух лет они трудились, чтобы удовлетворить его. Но Леопольд задавался вопросом, как он сможет содержать семью без дополнительных гастролей, а Вольфганг, привыкший к аплодисментам, никак не мог привыкнуть к роли музыкального слуги. Кроме того, он хотел писать оперы, а в Зальцбурге была слишком маленькая сцена, слишком маленький хор, оркестр и публика, чтобы позволить яркому птенцу расправить свои растущие крылья.

Тучи на некоторое время рассеялись, когда курфюрст Баварии Максимилиан Иосиф поручил Моцарту написать оперу-буфф для Мюнхенского карнавала 1775 года и заручился согласием архиепископа на отпуск для композитора и его отца. Они покинули Зальцбург 6 декабря 1774 года. Вольфганг страдал от сильной простуды, которая привела к зубной боли, более сильной, чем могла смягчить ни музыка, ни философия. Но премьера «Мнимой садовницы», состоявшаяся 13 января 1775 года, заставила Кристиана Шубарта, выдающегося композитора, предсказать: «Если Моцарт не окажется тепличным растением [слишком быстро развивающимся благодаря интенсивному домашнему уходу], он, несомненно, будет одним из величайших композиторов, когда-либо живших».16 Окрыленный успехом, Моцарт вернулся в Зальцбург, чтобы служить, как ему казалось, недостойному вассалу.

Архиепископ заказал музыкальную драму в честь ожидаемого визита младшего сына Марии Терезии эрцгерцога Максимилиана; Моцарт взял старое либретто Метастазио и написал «Короля-пастуха» (Il re pastore). Она была исполнена 23 апреля 1775 года. История глупая, музыка превосходная; отрывки из нее до сих пор звучат в концертном репертуаре. Тем временем Моцарт создавал сонаты, симфонии, концерты, серенады, мессы, и некоторые из сочинений этих несчастливых лет — например, Концерт для фортепиано с оркестром ми-бемоль (K. 271) и Серенада си (K. 250) — вошли в число его непреходящих шедевров. Архиепископ, однако, сказал ему, что он ничего не знает о композиторском искусстве и должен пойти учиться в Неаполитанскую консерваторию.17

Не в силах больше терпеть ситуацию, Леопольд попросил разрешения взять сына на экскурсию; Коллоредо отказал, заявив, что не позволит членам своего штата отправляться в «экспедиции попрошаек». Когда Леопольд попросил еще раз, архиепископ уволил его и его сына с работы. Вольфганг ликовал, но его отец был напуган перспективой быть брошенным в возрасте пятидесяти шести лет на произвол судьбы. Архиепископ смирился и восстановил его в должности, но не хотел и слышать о том, чтобы он отлучался от работы. Кто же теперь отправится с Вольфгангом в запланированное путешествие? Моцарту был двадцать один год, как раз возраст для сексуальных приключений и супружеского заточения; как никогда он нуждался в руководстве. Поэтому было решено, что его должна сопровождать мать. Марианна, стараясь забыть о том, что она тоже была гением, осталась, чтобы обеспечить отцу самую любящую заботу. 23 сентября 1777 года мать и сын покинули Зальцбург, чтобы покорить Германию и Францию.

III. МУЗЫКА И БРАК: 1777–78

Из Мюнхена 26 сентября Моцарт написал отцу пайон освобождения: «Я в самом лучшем расположении духа, ибо голова моя легка как перышко с тех пор, как я избавился от всего этого безобразия; и более того, я стал еще толще».18 Это письмо должно было пересечься с письмом Леопольда, чьи эмоции могут еще раз напомнить нам о том, что события истории были написаны на человеческой плоти:

Когда вы оба ушли, я очень устало поднялся по ступенькам и опустился на стул. Когда мы прощались, я изо всех сил старался держать себя в руках, чтобы не сделать наше расставание слишком болезненным, и в спешке и суматохе забыл дать сыну отцовское благословение. Я подбежал к окну и послал свое благословение вслед за вами, но не увидел вас… Наннерль горько плакала… Мы с ней передаем привет маме и миллионы раз целуем тебя и ее».19

Мюнхен дал Вольфгангу понять, что он больше не вундеркинд, а всего лишь один музыкант в стране, где предложение композиторов и исполнителей превышало спрос. Он надеялся занять достойное место в музыкальной свите курфюрста, но все места были заняты. Мать и сын отправились в Аугсбург, где, по настоянию Леопольда, изнуряли себя визитами к друзьям юности Леопольда; но оставшиеся в живых были в основном толстыми и дряхлыми, и Вольфганг не находил в них интереса, за исключением веселой кузины, Марии Анны Текла Моцарт, которую ему предстояло увековечить в непристойностях. Больше ему помог Иоганн Андреас Штайн, изготовитель фортепиано; здесь Моцарт, до этого пользовавшийся клавесином, впервые оценил возможности нового инструмента; к моменту приезда в Париж он уже перешел на фортепиано. На концерте в Аугсбурге он играл и на фортепиано, и на скрипке, вызывая бурные аплодисменты, но не принося прибыли.

26 октября мать и сын переехали в Мангейм. Там Моцарт наслаждался обществом и стимулом опытных музыкантов, но курфюрст Карл Теодор не смог найти для него места и наградил его выступление при дворе лишь золотыми часами. Моцарт писал отцу: «Десять каролин устроили бы меня лучше… Что нужно в путешествии, так это деньги; и, скажу тебе, у меня теперь пять часов….. Я всерьез подумываю о том, чтобы иметь карман для часов на каждой штанине моих брюк; когда я буду посещать какого-нибудь великого господина, я буду носить оба часа… чтобы ему не пришло в голову дать мне другие».20 Леопольд посоветовал ему поспешить в Париж, где ему помогут Гримм и госпожа д'Эпинэ; но Вольфганг убедил мать, что в зимние месяцы путешествие будет для нее слишком тяжелым. Предполагая, что они скоро отправятся в Париж, Леопольд предупредил Вольфганга, чтобы тот остерегался женщин и музыкантов, и напомнил ему, что теперь он — финансовая надежда семьи. Леопольд влез в долги на семьсот гульденов; в старости он брал учеников,

И это в городе, где этот тяжелый труд оплачивается очень плохо… Наше будущее зависит от твоего богатого доброго чувства….. Я знаю, что ты любишь меня не только как отца, но и как самого верного и надежного друга; и что ты понимаешь и сознаешь, что наше счастье и несчастье, а главное, моя долгая жизнь или скорая смерть, находятся… помимо Бога, в твоих руках. Если я правильно понял вас, мне остается ждать от вас только радости, и только это должно утешать меня, когда в ваше отсутствие я лишаюсь отцовской радости слышать вас, видеть вас и заключать вас в свои объятия… От всего сердца я даю тебе свое отцовское благословение.21

К одному из писем Леопольда (9 февраля 1778 года) «Наннерль», теперь уже двадцатишестилетняя, лишенная прав на наследство и грозящая стать девой, добавила записку, которая завершает картину этой любящей семьи:

Папа никогда не оставляет мне места, чтобы написать маме и себе….. Я прошу ее не забывать меня…. Желаю вам приятного путешествия в Париж и крепчайшего здоровья. Я надеюсь, что скоро смогу обнять вас. Одному Богу известно, когда это произойдет. Мы оба с нетерпением ждем, когда вы сделаете свое состояние, ведь это, я знаю наверняка, будет означать счастье для всех нас. Я целую мамины руки, обнимаю тебя и верю, что ты всегда будешь помнить нас и думать о нас. Но делайте это только тогда, когда у вас есть время, скажем, в течение четверти часа, когда вы не сочиняете и не преподаете.22

Именно в таком настроении больших ожиданий и любовного доверия Леопольд получил письмо, написанное Вольфгангом 4 февраля, в котором сообщалось о прибытии Купидона. Среди мелких музыкантов в Мангейме был Фридолин Вебер, который был благословен и обременен женой, пятью дочерьми и сыном. Фрау Вебер плела сети для ловли мужей, особенно для старшей дочери, девятнадцатилетней и нервно-нубильной Йозефы. Моцарт же увлекся шестнадцатилетней Алоизией, чей ангельский голос и пышные формы делали ее мечтой юного музыканта. Он почти не замечал четырнадцатилетнюю Констанцу, которая должна была стать его женой. Для Алоизии он сочинил несколько своих самых нежных песен. Когда она пела их, он забывал о своих собственных амбициях и думал о том, чтобы сопровождать ее, Йозефу и их отца в Италию, где она могла бы получить вокальное образование и оперные возможности, а он помогал бы содержать их, давая концерты и сочиняя оперы. Все это смелый молодой любовник объяснил отцу:

Я так полюбил эту несчастную семью, что мое самое заветное желание — сделать их счастливыми…Я советую им уехать в Италию. Поэтому сейчас я хотел бы, чтобы вы написали нашему доброму другу Лугиати, и чем скорее, тем лучше, и поинтересовались, какие самые высокие условия предоставляются примадонне в Вероне…Что касается пения Алоизии, я готов поспорить на жизнь, что она принесет мне известность….. Если наш план удастся, мы — герр Вебер, его две дочери и я — будем иметь честь навестить мою дорогую сестру на две недели по пути через Зальцбург….. Я охотно напишу оперу для Вероны за пятьдесят цеккини (650 долларов?), лишь бы она могла заявить о себе…Старшая дочь будет нам очень полезна, ибо мы могли бы завести свой собственный женский дом, так как она умеет готовить. Кстати, вы не должны сильно удивляться, когда узнаете, что у меня осталось всего сорок два гульдена из семидесяти семи. Это всего лишь результат моего восторга от того, что я снова оказался в обществе честных и единомышленников….

Пришлите мне ответ в ближайшее время. Не забывайте, как сильно я хочу писать оперы. Я завидую всем, кто их сочиняет. Я действительно могу плакать от досады, когда слышу… арию. Но итальянскую, а не немецкую; seria, а не buffa!..Теперь я написал все, что тяготит мое сердце. Моя мать вполне удовлетворена моими идеями…Мысль о помощи бедной семье, без ущерба для себя, радует мою душу. Я тысячу раз целую ваши руки и остаюсь до самой смерти вашим самым послушным сыном».23

Леопольд ответил 11 февраля:

Мой дорогой сын! Я прочел твое письмо от 4-го числа с изумлением и ужасом… Всю ночь я не мог уснуть… Боже милостивый!.. Прошли те счастливые минуты, когда, будучи ребенком или мальчиком, ты никогда не ложился спать, не встав на стул и не спев мне… и целуя меня снова и снова в кончик носа, и говоря мне, что, когда я состарюсь, ты положишь меня в стеклянный футляр и защитишь от каждого дуновения воздуха, чтобы я всегда был с тобой и почитал меня. Поэтому слушайте меня в терпении!..

Он сказал, что надеялся, что Вольфганг отложит женитьбу до тех пор, пока не займет достойное место в музыкальном мире; тогда он найдет хорошую жену, воспитает прекрасную семью, будет помогать родителям и сестре. Но теперь, увлекшись юной сиреной, этот сын забывает о родителях и думает только о том, чтобы последовать за девушкой в Италию, в ее свиту. Какая невероятная чушь!

Отправляемся с вами в Париж! И так скоро! Найдите свое место среди великих людей. Aut Caesar aut nihil!..Из Парижа имя и слава человека с большим талантом разносятся по всему миру. Там дворяне относятся к гениальным людям с величайшим почтением, уважением и учтивостью; там вы увидите утонченную манеру жизни, которая составляет удивительный контраст с грубостью наших немецких придворных и их дам; там вы сможете овладеть французским языком».24

Моцарт скромно ответил, что не очень серьезно отнесся к плану сопровождения Веберов в Италию. Он со слезами на глазах попрощался с Веберами и пообещал увидеться с ними по дороге домой. 14 марта 1778 года он вместе с матерью отправился в общественной карете в Париж.

IV. В ПАРИЖЕ: 1778 ГОД

Они приехали 23 марта, как раз вовремя, чтобы быть охваченными апофеозом Вольтера. Они сняли простое жилье, и Моцарт отправился на поиски заказов. Гримм и госпожа д'Эпинэ старались привлечь внимание к юноше, которого Париж четырнадцать лет назад провозгласил вундеркиндом. Версаль предложил ему должность придворного органиста с жалованьем в две тысячи ливров за шесть месяцев работы в год; Леопольд посоветовал ему согласиться, Гримм воспротивился, Моцарт отказался как от слишком плохого вознаграждения и, возможно, как от несоответствующего его таланту. Многие дома были открыты для него, если он играл на фортепиано за еду, но даже для того, чтобы добраться до этих домов, требовалась дорогая поездка на такси по грязным улицам. Один знатный человек, герцог де Гинес, выглядел многообещающе; для него и его дочери Моцарт написал великолепный Концерт до для флейты и арфы (K. 299), а молодой девушке давал уроки композиции за хорошую плату; но вскоре она вышла замуж, и герцог заплатил всего три луидора (75 долларов?) за концерт, который должен был положить Париж к ногам Моцарта. Впервые в жизни Моцарт потерял мужество. «Я вполне здоров, — писал он отцу 29 мая, — но часто задаюсь вопросом, стоит ли жить». Его дух воспрянул, когда Ле Грос, директор «Духовных концертов», поручил ему написать симфонию (K. 297). Она была с успехом исполнена 18 июня.

Затем, 3 июля, умерла его мать. Вначале она наслаждалась отпуском в Зальцбурге и домашним хозяйством; вскоре ей захотелось вернуться в дом, к повседневным делам и контактам, которые наполняли ее жизнь содержанием и значимостью. Девятидневная поездка в Париж в трясущемся вагоне, в шумной компании и под проливным дождем подкосила ее здоровье; а то, что ее сын не смог найти место в Париже, омрачило ее обычно жизнерадостный дух. День за днем она сидела в одиночестве среди незнакомой обстановки и непонятных слов, в то время как ее сын ходил к ученикам, на концерты, в оперу… Теперь, видя, как она тихо угасает, Моцарт провел последние недели рядом с ней, нежно заботясь о ней и с трудом веря, что она может умереть так скоро.

Мадам д'Эпинэ предложила ему комнату в своем доме вместе с Гриммом, место за столом и пользование ее фортепиано. Он не совсем гармонировал с Гриммом в такой близости; Гримм боготворил Вольтера, Моцарт презирал его, и его шокировало предположение хозяев и их друзей, что христианство — это миф, полезный для социального контроля. Гримм хотел, чтобы он принимал мелкие заказы как путь к более крупным и играл безвозмездно для влиятельных семей; Моцарт чувствовал, что такая процедура истощит его силы, которые он предпочитал отдавать сочинительству. Гримм счел его нерадивым и сообщил об этом Леопольду, который согласился.25 Ситуация усугубилась тем, что Моцарт неоднократно занимал у Гримма, в общей сложности пятнадцать луидоров (375 долларов?). Гримм сказал ему, что выплата долга может быть отложена на неопределенный срок, что и было сделано.26

Ситуацию разрешило письмо (31 августа 1778 года) от Моцарта-отца, в котором сообщалось, что архиепископ Коллоредо предложил папе стать капельмейстером, если Вольфганг будет исполнять обязанности органиста и концертмейстера, получая по пятьсот флоринов в год; кроме того, «архиепископ объявил, что готов позволить тебе путешествовать, куда пожелаешь, если ты захочешь написать оперу». В качестве неотразимой приманки Леопольд добавил, что Алоизия Вебер, вероятно, будет приглашена в зальцбургский хор, и в этом случае «она должна остаться с нами».27 Моцарт ответил (11 сентября): «Когда я прочитал ваше письмо, я затрепетал от радости, ибо почувствовал себя уже в ваших объятиях. Правда, как вы признаете, это не слишком большая перспектива для меня; но когда я предвкушаю встречу с вами и объятия моей очень дорогой сестры, я не думаю ни о какой другой перспективе».

26 сентября он отправился на автобусе в Нанси. В Страсбурге он заработал несколько луидоров тяжелыми концертами перед почти пустыми залами. В Мангейме он прозябал в надежде получить должность дирижера немецкой оперы; это тоже не удалось. Он отправился в Мюнхен, мечтая об Алоизии Вебер. Но ей нашлось место в хоре курфюрста, а возможно, и в его сердце; она приняла Моцарта спокойно, не желая быть его невестой. Он сочинил и спел горькую песню и смирился с Зальцбургом.

V. ЗАЛЬЦБУРГ И ВЕНА: 1779–82 ГГ

Он добрался до дома в середине января, и его встретили с торжеством, омраченным остро осознанной смертью матери. Вскоре он был задействован в качестве органиста и концертмейстера, и вскоре его охватило беспокойство. Позже он вспоминал:

В Зальцбурге работа была мне в тягость, и я почти никогда не мог к ней приспособиться. Почему? Потому что я никогда не был счастлив….. В Зальцбурге — по крайней мере, для меня — нет развлечений ни на грош. Я отказываюсь общаться со многими людьми, и большинство из них не считают меня достаточно хорошим. Кроме того, там нет стимула для моего таланта. Когда я играю или исполняю какую-нибудь из своих композиций, все происходит так, как будто в зале одни столы и стулья. Если бы только в Зальцбурге был хоть один сносный театр!28

Он жаждал писать оперы и с радостью принял просьбу курфюрста Карла Теодора сочинить одну из них для следующего мюнхенского фестиваля. В октябре 1780 года он начал работу над «Идоменеем, царем Крита»; в ноябре он отправился в Мюнхен на репетиции; 29 января 1781 года опера была поставлена с успехом, несмотря на ее необычную длину. Моцарт пробыл в Мюнхене еще шесть недель, наслаждаясь его светской жизнью, пока не получил вызов от архиепископа Коллоредо с предложением отправиться в Вену. Там он имел удовольствие жить в одном дворце со своим работодателем, но ел вместе со слугами. «Два камердинера сидят во главе стола, а я имею честь располагаться над поварами».29 Таков был обычай того времени в домах знати; Гайдн переносил его с молчаливым негодованием, Моцарт восставал против него все громче. Ему было приятно, что его музыка и талант демонстрировались в домах друзей архиепископа, но он негодовал, когда Коллоредо отклонял большинство его просьб разрешить ему принять участие в сторонних ангажементах, которые могли бы принести ему дополнительный доход и более широкую известность. «Когда я думаю о том, что покидаю Вену, не имея в кармане хотя бы тысячи флоринов, мое сердце сжимается».30

Он принял решение уйти со службы Коллоредо. 2 мая 1781 года он отправился жить в качестве постояльца к Веберам, которые переехали в Вену. Когда архиепископ послал ему указания вернуться в Зальцбург, он ответил, что сможет уехать только 12 мая. Последовала беседа, в ходе которой архиепископ (как сообщил Моцарт своему отцу)

называли меня самыми отвратительными именами — о, я действительно не могу заставить себя написать вам все это! Наконец, когда кровь моя закипела, я не смог больше сдерживаться и сказал: «Значит, ваше светлейшее высочество недовольно мной?» «Что! Ты хочешь угрожать мне, негодяй, злодей? Вон дверь; я больше не буду иметь ничего общего с таким жалким человеком!» Наконец я сказал: «И с вами тоже». «Тогда уходите!» Уходя, я сказал: «Пусть будет так; завтра вы получите от меня письмо». Скажите, дорогой отец, разве я не должен был рано или поздно сказать это?.

Напишите мне наедине, что вы довольны — ведь так оно и есть, — а прилюдно от души порицайте меня, чтобы на вас не было никакой вины. Но если архиепископ сделает вам хоть малейшую дерзость, немедленно приезжайте ко мне в Вену. Мы все трое сможем жить на мои доходы».31

Леопольд был ввергнут в очередной кризис. Его собственное положение казалось под угрозой, и еще некоторое время он не мог получить заверений от Коллоредо. Его встревожило известие о том, что его сын поселился у Веберов. Отец этой семьи уже умер; Алоизия вышла замуж за актера Джозефа Ланге, но у вдовы была еще одна дочь, Констанца, которая ждала мужа. Неужели Вольфганг опять попал в тупик? Леопольд умолял его извиниться перед архиепископом и вернуться домой. Моцарт впервые отказался повиноваться отцу. «Чтобы угодить вам, мой дорогой отец, я готов отказаться от своего счастья, здоровья и самой жизни, но честь превыше всего для меня, и так должно быть с вами. Мой дорогой, лучший из отцов, требуй от меня всего, что пожелаешь, только не этого».32 2 июня он послал Леопольду тридцать дукатов в качестве залога будущей помощи.

Трижды он приходил в венскую резиденцию архиепископа, чтобы подать официальное прошение об отставке. Камердинер Коллоредо отказался передать его, а на третий раз «выгнал его [Моцарта] из прихожей и дал ему пинка под зад» — так Моцарт описал эту сцену в своем письме от 9 июня.33 Чтобы успокоить отца, он покинул дом Веберов и снял другое жилье. Он уверял Леопольда, что только «развлекался» с Констанцей: «Если бы мне пришлось жениться на всех тех, с кем я шутил, у меня было бы не менее двухсот жен».34 Однако 15 декабря он сообщил отцу, что Констанца так мила, так проста и домашня, что он хотел бы на ней жениться.

Вы в ужасе от этой мысли? Но я умоляю вас, дорогой, самый любимый отец, выслушайте меня…Голос природы говорит во мне так же громко, как и в других, — пожалуй, громче, чем во многих больших и сильных парнях. Я просто не могу жить так, как большинство молодых людей в наши дни. Во-первых, во мне слишком много религии, во-вторых, слишком много любви к ближнему и слишком высокое чувство чести, чтобы соблазнить невинную девушку, а в-третьих, во мне слишком ужас и отвращение, слишком много страха и опасений перед болезнями и слишком много заботы о своем здоровье, чтобы возиться со шлюхами. Поэтому я могу поклясться, что у меня никогда не было подобных отношений ни с одной женщиной. Я ставлю свою жизнь на кон за истинность того, что я вам рассказал.

Но кто является объектом моей любви?… Конечно, не один из Веберов? Да… Констанца… самая добросердечная, самая умная, самая лучшая из них… Скажите, могу ли я пожелать себе лучшей жены?… Все, чего я желаю, — это иметь небольшой гарантированный доход (на который, слава Богу, у меня есть надежда), и тогда я не перестану умолять вас позволить мне спасти эту бедную девушку и сделать себя и ее — и, если можно так выразиться, всех нас — очень счастливыми. Ведь вы, конечно, счастливы, когда счастлива я? И вы будете пользоваться половиной моего постоянного дохода… Пожалуйста, пожалейте своего сына!35

Леопольд не знал, чему верить. Он всеми силами пытался отговорить сына, почти лишенного гроша, от женитьбы, но Моцарт чувствовал, что после двадцати шести лет сыновнего послушания ему пора идти своим путем, вести собственную жизнь. Семь месяцев он тщетно добивался согласия родителей; наконец, 4 августа 1782 года он женился без него. 5 августа оно пришло. Теперь Моцарт был свободен, чтобы узнать, насколько можно содержать семью, сочиняя самую разнообразную коллекцию превосходной музыки в истории человечества.

VI. КОМПОЗИТОР

У него были основания для уверенности, ведь он уже завоевал репутацию пианиста, обзавелся несколькими платными учениками и успешно ставил оперы. Всего через месяц после ухода со службы архиепископа он получил от графа Орсини-Розенберга, директора придворных театров Иосифа II, заказ на сочинение «Зингшпиля» — разговорной драмы, перемежающейся песнями. Результат был представлен 16 июля 1782 года в присутствии императора под названием «Похищение из сераля» («Die Entführung aus dem Serail»). Враждебная клика осудила его, но почти все зрители были покорены жизнерадостными ариями, украсившими устаревшую тему: христианская красавица, захваченная пиратами, проданная в турецкий гарем и спасенная своим христианским любовником после невероятных интриг. Иосиф II заметил по поводу музыки: «Слишком красиво для наших ушей, мой дорогой Моцарт, и слишком много нот», на что безрассудный композитор ответил: «Ровно столько, ваше величество, сколько нужно».36 За первые шесть лет оперетта была повторена в Вене тридцать три раза. Глюк хвалил ее, хотя и понимал, что в ней совершенно не учтена его «реформа» оперы; он восхищался инструментальными композициями буйного юноши и пригласил его на ужин.

Моцарт черпал вдохновение скорее в Италии, чем в Германии; он предпочитал мелодию и простую гармонию сложной и эрудированной полифонии. Только в последнее десятилетие жизни он почувствовал сильное влияние Генделя и Иоганна Себастьяна Баха. В 1782 году он присоединился к музыкантам, которые под эгидой барона Готфрида ван Свитена давали концерты, в основном Генделя и Баха, в Национальной библиотеке или в доме ван Свитена. В 1774 году барон привез из Берлина в Вену «Искусство фуги», «Хорошо темперированный клавикорд» и другие произведения И. С. Баха. Он осуждал итальянскую музыку как дилетантскую; настоящая музыка, по его мнению, требовала строгого внимания к фуге, полифонии и контрапункту. Моцарт, хотя он никогда не считал структуру, правила или форму самоцелью, извлек пользу из советов и концертов ван Свьетена и тщательно изучил Генделя и крупных Бахов. После 1787 года он дирижировал концертами Генделя в Вене и позволил себе некоторые вольности, адаптируя партитуры Генделя к венским оркестрам. В своей поздней инструментальной музыке он гармонично соединил итальянскую мелодику и немецкую полифонию.

Взгляд на каталог сочинений Моцарта, составленный Кёхелем, впечатляет. Здесь перечислены 626 произведений — самое большое количество музыки, оставленное любым композитором, кроме Гайдна, созданное за тридцать шесть лет жизни и включающее шедевры во всех формах: 77 сонат, 8 трио, 29 квартетов, 5 квинтетов, 51 концерт, 96 дивертисментов, танцев или серенад, 52 симфонии, 90 арий или песен, 60 религиозных композиций, 22 оперы. Если некоторые из приближенных Моцарта считали его праздным, то, возможно, потому, что не вполне понимали, что труд духа может истощить плоть и что без перерывов на летаргию гений может скатиться к безумию. Отец говорил ему: «Промедление — твой страшный грех».37 и во многих случаях Моцарт ждал почти до последнего часа, прежде чем положить на бумагу музыку, которая рождалась в его голове. «Я, так сказать, погружен в музыку, — говорил он, — она у меня в голове целый день, и я люблю мечтать, изучать, размышлять о ней».38 Его жена рассказывала: «Он постоянно что-то натягивал — шляпу, брелок от часов, стол, стул, — как будто это была клавиатура».39 Иногда он занимался этим беззвучным сочинительством даже во время прослушивания оперы. Он хранил клочки нотной бумаги в карманах или, когда путешествовал, в боковом кармане кареты; на них он делал отрывочные заметки; обычно он носил с собой кожаный футляр, чтобы получать такие obiter scripta. Когда он был готов сочинять, он садился не за клавиатуру, а за стол; он «писал музыку, как буквы», — говорила Констанца, — «и никогда не пробовал движение, пока оно не было закончено». Или же он часами просиживал за фортепиано, импровизируя, оставляя свою музыкальную фантазию вроде бы свободной, но наполовину бессознательно подчиняя ее какой-то узнаваемой структуре — форме сонаты, арии, фуги… Музыкантам нравились импровизации Моцарта, потому что они с эзотерическим восторгом могли обнаружить порядок, скрытый за кажущейся прихотливостью. В старости Нимечек сказал: «Если бы я осмелился молиться еще об одной земной радости, я бы хотел услышать, как Моцарт импровизирует».40

Моцарт мог играть почти любую музыку на слух, потому что он так часто видел определенные комбинации и последовательности нот, что мог читать их как одну ноту, а его привыкшие пальцы воспроизводили их как одну музыкальную фразу или идею, подобно тому как опытный читатель воспринимает строку как слово или абзац как строку. Натренированная память Моцарта сочеталась с этой способностью воспринимать совокупности, чувствовать логику, которая заставляет часть указывать на целое. В более поздние годы он мог сыграть наизусть почти любой из своих концертов. В Праге он написал партии ударных и трубы второго финала «Дон Жуана», не имея под рукой партитуры для других инструментов; он держал эту сложную музыку в памяти. Однажды он записал только скрипичную партию сонаты для фортепиано и скрипки; на следующий день, без репетиции, Регина Стринасакки сыграла эту скрипичную партию на концерте, а Моцарт сыграл фортепианную партию чисто по памяти, не успев записать ее на бумаге.41 Наверное, ни один человек в истории не был так поглощен музыкой.

Мы считаем сонаты Моцарта довольно легкими и игривыми, вряд ли они стоят в одном ряду со страстными и мощными высказываниями Бетховена в том же жанре; возможно, это объясняется тем, что они были написаны для учеников с ограниченными способностями, или для клавесинов с малым резонансом, или для фортепиано, не имевшего возможности продолжить ноту.42 Любимая соната нашего детства, Соната in A (K. 331), с ее увлекательным «Менуэтто» и «Рондо алла Турка», все еще (1778) написана в клавесинном стиле.

Моцарт сначала не интересовался камерной музыкой, но в 1773 году он познакомился с ранними квартетами Гайдна, позавидовал их контрапунктическому совершенству и подражал им с небольшим успехом в шести квартетах, которые он сочинил в том же году. В 1781 году Гайдн опубликовал еще одну серию; Моцарт снова вступил в соперничество и выпустил (1782–85) шесть квартетов (K. 387, 421, 428, 458, 464–65), которые сегодня общепризнанно считаются одними из лучших образцов своего рода. Исполнители жаловались на то, что они отвратительно трудны; критики особенно осуждали шестой за его противоречивые диссонансы и бурное смешение мажорных и минорных тонов. Итальянский музыкант вернул партитуру издателю как явно полную грубых ошибок, а один покупатель, обнаружив, что диссонансы были сделаны намеренно, в ярости разорвал листы. Однако именно после исполнения четвертого, пятого и шестого квартетов с Моцартом, Диттерсдорфом и другими Гайдн сказал Леопольду Моцарту: «Перед Богом и как честный человек, я говорю вам, что ваш сын — величайший композитор, известный мне лично или по имени. У него есть вкус и, более того, самые глубокие познания в композиции».43 Когда шесть квартетов были опубликованы (1785), Моцарт посвятил их Гайдну с письмом, которое выделяется даже в блестящей переписке:

Отец, решивший отправить своих сыновей в большой мир, счел своим долгом поручить их защите и руководству человека, который в то время был очень знаменит и, кроме того, являлся его лучшим другом. Таким же образом я посылаю своих шестерых сыновей тебе, самый знаменитый и очень дорогой друг. Они действительно являются плодом долгой и кропотливой учебы; но надежда, которую подают мне многие друзья, что их труды будут в какой-то степени вознаграждены… льстит мне мыслью, что эти дети могут однажды стать для меня источником утешения».

Во время вашего последнего пребывания в этой столице вы… выразили мне свое одобрение этими композициями. Ваше доброе мнение побуждает меня предложить их вам и позволяет надеяться, что вы не сочтете их недостойными вашей благосклонности. Прошу вас, примите их благосклонно и будьте им отцом, наставником и другом. С этого момента я передаю вам все свои права на них. Прошу вас, однако, быть снисходительным к тем недостаткам, которые, возможно, ускользнули от пристрастного взгляда их композитора, и, несмотря на них, продолжать вашу щедрую дружбу к тому, кто так высоко ее ценит.44

Моцарт особенно любил свои квинтеты. Он считал свой Квинтет ми-бемоль для фортепиано, гобоя, кларнета, рожка и фагота (K. 452) «лучшим произведением, которое я когда-либо сочинял».45 Но это было до того, как он написал свои главные оперы. Первоначально (1787) «Маленькая ночная музыка» была написана как квинтет, но вскоре ее стали исполнять небольшие оркестры, и теперь она причисляется к серенадам Моцарта. Он ценит как «довольно тщательно» написанную Серенаду ми-бемоль (K. 375), серенаду, которую ему самому исполнили однажды вечером в 1781 году, но музыканты ставят выше Серенады до минор (K. 388), которая так же мрачна, как «Патетики» Бетховена и Чайковского.

Открыв оркестр, Моцарт пустил его в сотню экспериментов: увертюры, ноктюрны, сюиты, кассации (варианты сюиты), танцы, дивертисменты. Последние, как правило, служили преходящей цели, а не эху в залах истории; их нужно не взвешивать, а наслаждаться. Тем не менее, Дивертименты № 15 (K. 287) и № 17 (K. 334) — значительные произведения, более восхитительные, чем большинство симфоний.

Для своих симфоний Моцарт, как и Гайдн, использовал «оркестр» из тридцати пяти пьес, поэтому они не доходят до слуха, привыкшего к многократному звучанию оркестров XX века. Эксперты хвалят № 25 (K. 183) как «бесстрастную»46 и «чудо стремительной экспрессии».47 Но самой ранней симфонией Моцарта, заслуживающей внимания, является Парижская (№ 31, K. 297), которую Моцарт адаптировал к французскому вкусу утонченности и очарования. Симфония «Хаффнер» (№ 35, К. 385) была написана в спешке, чтобы украсить торжества, запланированные Сигизмундом Хаффнером, бывшим бургомистром Зальцбурга, по случаю свадьбы его дочери (1782); позднее Моцарт добавил части для флейты и кларнета и представил ее в Вене (3 марта 1783 года) на концерте, на котором присутствовал Иосиф II. Император «наградил меня бурными аплодисментами» и двадцатью пятью дукатами.48 В этой и № 36, написанной в Линце в ноябре 1783 года, Моцарт по-прежнему придерживается формы и штампа — всегда приятного, редко глубокого, — которые Гайдн наложил на симфонию; в обоих случаях медленная часть доходит до стареющего слуха с наибольшей благодарностью. О № 38, написанном Моцартом для Праги в 1786 году, следует сказать более уважительно; здесь первая часть радует музыканта структурной логикой и контрапунктическим мастерством, а анданте, добавляющее к мелодии созерцание, побуждает знатоков говорить о его «неувядающем совершенстве».49 и «зачарованном мире».50

По общему мнению, величайшими симфониями Моцарта являются три, которые он излил в порыве вдохновения летом 1788 года — в период удручающей бедности и растущих долгов. Первая датирована 26 июня, вторая — 25 июля, третья — 10 августа — три рождения за три месяца. Насколько нам известно, ни одна из них не была сыграна при жизни композитора; он никогда не слышал их; они остались в том таинственном царстве, где черные пятна на листе были для композитора «частушками без звука» — нотами и гармониями, слышимыми только умом. Третья, ошибочно названная «Юпитером» (№ 41 in C, K. 551), обычно считается лучшей; Шуман приравнивал ее к Шекспиру и Бетховену,51 Но она не поддается любительской оценке. Соль-минор № 40 (К. 550) начинается с энергией, предвещающей Эроику, и развивается так, что комментаторы, тщетно пытающиеся выразить музыку словами, прочли в ней Лира или Макбета личной трагедии;52 Но для более простых ушей она кажется почти наивно-радостной. Для тех же ушей наиболее удовлетворительной из симфоний является № 39 ми-бемоль (K. 543). Она не отягощена горем, не измучена техникой; это мелодия и гармония, текущие спокойным потоком; это такая музыка, которая могла бы порадовать богов в сельский праздник от небесных трудов.

Концертная синфония — это нечто среднее между симфонией и концертом; она выросла из concerto grosso, противопоставив оркестру два или более инструментов в диалоге между мелодией и аккомпанементом. Моцарт поднял эту форму на вершину в Sinfonia Concertante ми-бемоль (K. 364) для флейты, скрипки и альта (1779); она не уступает ни одной из его симфоний.

Все концерты восхитительны, потому что в них сольные партии помогают неподготовленному уху уловить темы и напряжения, которые в симфониях могут быть заслонены техническими изысками или контрапунктической игрой. Спор интересен, и тем более интересен, когда, как в форме концерта, предложенной Карлом Филиппом Эмануэлем Бахом и развитой Моцартом, состязание одного против всех — solo contra tutti. Поскольку Моцарт любил такие гармоничные противостояния, большинство своих концертов он написал для фортепиано, поскольку в них он сам играл сольную партию, обычно добавляя к концу первой части каденцию, которая позволяла ему резвиться и блистать как виртуозу.

Впервые он прикоснулся к совершенству этой формы в Концерте для фортепиано с оркестром № 9 ми-бемоль (К. 271). Самый ранний из его до сих пор популярных концертов — № 20 ре минор (К. 466), знаменитый своим почти детским «Romanze»; с этой медленной части, можно сказать, началось романтическое движение в музыке. То ли из-за лени, то ли из-за рассеянности Моцарт закончил партитуру этого концерта лишь за час до назначенного времени исполнения (11 февраля 1785 года); копии попали к исполнителям непосредственно перед концертом, не оставив времени на практику и репетиции; однако исполнение прошло так хорошо, а Моцарт так мастерски сыграл свою партию, что в последующие годы потребовалось множество повторений.

Моцарт предлагал благородную музыку и для других солирующих инструментов. Пожалуй, мелодичный Концерт in A для кларнета (K. 622) звучит в эфире чаще других его сочинений. В годы веселой юности (1774) его очень повеселил Концерт си-бемоль для фагота. Концерты для рожка — это пузырьки, весело раздуваемые по партитуре, на которой иногда были шутливые указания для исполнителя: «da bravo!», «coraggio!» «bestia!», «ohimè!» — ведь Моцарт был знаком не с одним, а с несколькими духовыми инструментами. Затем Концерт для флейты и арфы (К. 299) возносит нас к звездам.

В 1775 году девятнадцатилетний Моцарт написал пять скрипичных концертов, все они прекрасны, три из них до сих пор в репертуаре слушателей. В № 3 in G (K. 216) есть адажио, которое привело Эйнштейна в экстаз,53 № 4 in D — один из шедевров музыки, а в № 5 in A есть анданте кантабиле, которое может соперничать с чудом женского голоса.

Неудивительно, что Моцарт создал, особенно в годы своей любви к Алоизии Вебер, одни из самых восхитительных воздушных произведений во всей песенной литературе. Это не полноценные хедеры, как у Шуберта и Брамса; они проще и короче, часто украшены глупыми словами; но когда Моцарт нашел настоящую поэму, как в «Das Veilchen» Гете, он поднялся на вершину формы (K. 476). Фиалка, трепещущая от радости при приближении хорошенькой пастушки, думает, как сладко было бы лечь ей на грудь; но когда она идет, весело напевая, она незаметно раздавливает ее под ногой.54 Было ли это воспоминание о жестокой Алоизии? Для нее Моцарт написал одну из своих самых нежных арий — «Не так, как прежде». Но он не придавал большого значения таким отдельным песням; он хранил секретные ресурсы своего вокального искусства для арий в операх и церковных композиций.

Его религиозная музыка редко звучала за пределами Зальцбурга, поскольку католическая церковь не одобряла оперные качества, которых, очевидно, ожидали архиепископы, которым служил Моцарт. Высокая месса в Зальцбурге исполнялась под аккомпанемент органа, струнных, труб, тромбонов и барабанов, и в самых торжественных местах месс Моцарта вспыхивали отрывки веселья. И все же религиозный дух, несомненно, должен быть тронут мотетами «Adoramus Te» (K. 327) и «Santa Maria Mater Dei» (K. 341b); а самое проникновенно прекрасное напряжение во всем Моцарте появляется в «Laudate Dominum» в четвертой из «Vesperae solennes di confessore» (K. 339).55

В целом музыка Моцарта — это голос аристократической эпохи, не слышавшей падения Бастилии, и католической культуры, непоколебимой в своей вере, свободной наслаждаться прелестями жизни без беспокойного поиска нового содержания для опустошенной мечты. В своих светлых проявлениях эта музыка гармонирует с изяществом орнамента рококо, с живописными романами Ватто, спокойно плывущим Олимпом Тьеполо, улыбками, одеяниями и керамикой мадам де Помпадур. По большому счету, это безмятежная музыка, то и дело затрагивающая страдания и гнев, но не возносящая ни смиренной молитвы, ни прометеевского вызова богам. Моцарт начал творить в детстве, и детскость таилась в его сочинениях, пока его не осенило, что Реквием, который он пишет для чужого человека, — его собственный.

VII. ДУХ И ПЛОТЬ

Моцарт не был физически привлекательным. Он был невысок, голова слишком велика для его тела, нос слишком велик для его лица, верхняя губа перекрывает нижнюю, кустистые брови затемняют его беспокойные глаза; только его обильные светлые волосы производили впечатление. В более поздние годы он старался компенсировать недостатки своего роста и черт лица великолепной одеждой: рубашка из кружев, синий фрак с хвостом, золотые пуговицы, бриджи до колен и серебряные пряжки на туфлях.56 Только когда он играл на фортепиано, его телосложение забывалось; тогда его глаза горели от напряженной сосредоточенности, и каждый мускул его тела подчинялся игре ума и рук.

В детстве он был скромным, добродушным, доверчивым, любящим; но ранняя слава и почти ежедневные аплодисменты развили в его характере некоторые недостатки. «Мой сын, — предупреждал его Леопольд (1778), — ты вспыльчив и импульсивен… слишком готов ответить в шутливом тоне на первый же вызов».57 Моцарт признавал это и многое другое. «Если кто-то меня обидит, — писал он, — я должен отомстить; если я не отомщу с процентами, то буду считать, что только отплатил своему врагу, а не исправил его».58 И он никому не уступал в оценке своего гения. «Князь Кауниц сказал эрцгерцогу, что такие люди, как я, появляются на свет лишь раз в сто лет».59

Чувство юмора преобладало в его письмах и проявлялось в его музыке до самой смерти. Обычно оно было безобидно игривым, иногда переходило в острую сатиру, иногда, в молодости, доходило до непристойности. Он прошел через стадию увлечения испражнениями. В двадцать один год он написал своей кузине Марии Анне Текла Моцарт девятнадцать писем невероятной вульгарности.60 В письме к матери он прославил метеоризм в прозе и стихах.61 Она не была брезгливой, так как в письме к мужу советовала ему: «Держи себя в руках, любовь моя; в рот ты засунешь свой зад».62 По-видимому, такие фундаментальные фразы были стандартной процедурой в семье Моцартов и их окружении; вероятно, они были реликвией, доставшейся от более похотливого поколения. Они не мешали Моцарту писать родителям и сестре письма самой нежной привязанности.

По его собственному слову, он был девственным женихом. Был ли он верным мужем? Его жена обвиняла его в «галантности служанки».63 По словам его преданного биографа:

Слухи ходили среди публики и в прессе и превозносили единичные случаи слабости с его стороны в отличительные черты его характера. Ему приписывали интриги с каждым его учеником и с каждым певцом, для которого он написал песню; считалось остроумным называть его естественным прототипом Дон Жуана.64

Частые уединения с женой, ее поездки на курорты, его отсутствие с ней во время концертных туров, его восприимчивость ко всем женским чарам, общение с завораживающими певицами и раскованными актрисами создавали ситуацию, в которой какое-то приключение было практически неизбежным. Констанца рассказала, как он признался ей в подобной «неосторожности», и почему она простила его — «он был так хорош, что на него невозможно было сердиться»; но ее сестра сообщает о вспышках гнева, случавшихся время от времени.65 Похоже, Моцарт очень любил свою жену; он терпеливо сносил ее недостатки как домохозяйки и писал ей во время разлуки письма с почти детской нежностью.66

Он не пользовался успехом в обществе. Он сурово оценивал некоторых соперников: «Сонаты Клементи ничего не стоят… Он шарлатан, как и все итальянцы».67 «Вчера мне посчастливилось услышать, как герр Фрейхольд играл концерт собственного убогого сочинения. Я нашел очень мало поводов для восхищения».68 С другой стороны, он хвалил квартеты, недавно изданные Игнацем Плейелем, хотя они конкурировали с его собственными. Отец упрекнул его в том, что из-за своей заносчивости он вызывает к себе неприязнь;69 Моцарт отрицал это, но нельзя отрицать, что у него было очень мало друзей среди венских музыкантов и что его гордый дух создавал препятствия для его продвижения. В Австрии и Германии судьба музыканта зависела от аристократии, а Моцарт отказывался отдавать предпочтение рождению перед гением.

Еще один недостаток — он никогда не ходил в школу или университет. Его отец не оставлял ему времени на общее образование. Среди немногих книг Моцарта было несколько томов поэзии Гесснера, Виланда и Геллерта, но, похоже, он использовал их в основном как источник возможных либретто. Он мало интересовался искусством и литературой. Он был в Париже, когда умер Вольтер; он не мог понять, почему город поднял такой шум из-за визита и смерти старого бунтаря. «Этот безбожный негодяй Вольтер, — писал он отцу, — выл, как собака, как зверь! Это его награда».70 От своих масонских соратников он заразился некоторым антиклерикализмом, но со свечой в руках принял участие в процессии в честь Тела Христова.71

Возможно, именно простота его ума делала его любимым, несмотря на его недостатки. Те, кто не был его соперником в музыке, находили его общительным, веселым, добрым и обычно безмятежным. «За всю свою жизнь, — писала его невестка Софи Вебер, — я ни разу не видела Моцарта в раздражении, а тем более в гневе»;72 Но были и противоположные отзывы. Он был жизнью многих вечеринок, всегда готов к игре, всегда готов к шутке или игре. Он любил боулинг, бильярд и танцы; иногда казалось, что он гордится своими танцами больше, чем музыкой.73 Если он не был щедр к своим конкурентам, то был почти бездумно либерален ко всем остальным. Нищие редко получали от него отпор. Один настройщик фортепиано неоднократно брал у него в долг и не возвращал. Моцарт откровенно говорил о своем высоком отношении к деньгам, но это объяснялось тем, что у него было так мало времени и склонности думать о них, что часто их не было. Брошенный на добычу денег и вынужденный содержать семью, конкурируя с сотней ревнивых музыкантов, он пренебрегал своими финансами, позволял своим доходам ускользать сквозь пальцы и впадал в уныние от безденежья как раз тогда, когда в трех последних симфониях и трех последних операх писал лучшую музыку своего времени.

VIII. АПОГЕЙ: 1782–87 ГГ.

Он начал свою свободную карьеру в Вене с большим успехом. Ему хорошо платили за уроки; каждый из его концертов в 1782–84 годах приносил ему около пятисот гульденов.74 При жизни композитора было опубликовано всего семьдесят его сочинений, но ему неплохо платили. Издатель Артарин дал ему сто дукатов за шесть квартетов, посвященных Гайдну, — солидная сумма по тем временам.75 Другой издатель, Гофмейстер, потерял деньги, напечатав фортепианные квартеты Моцарта соль минор (К. 478) и ми-бемоль (К. 493); музыканты сочли их слишком трудными (сейчас они считаются легкими), и Гофмейстер предупредил Моцарта: «Пишите популярнее, иначе я не смогу больше ничего из вашего напечатать и оплатить».76 За свои оперы Моцарт получал обычный гонорар — сто дукатов; за «Дон Жуана» ему заплатили 225 дукатов плюс доходы от благотворительного концерта. В эти годы у него был «очень хороший доход».77 Его отец, навестив его в 1785 году, сообщил: «Если у моего сына нет долгов, которые нужно оплатить, я думаю, что он может положить в банк две тысячи гульденов».78

Но Моцарт не положил эти гульдены в банк. Он тратил их на текущие расходы, развлечения, хорошую одежду и удовлетворение нужд друзей-подвижников. По этим и более непонятным причинам он влез в долги в самый разгар спроса на его услуги и его сочинения. Уже 15 февраля 1783 года он писал баронессе фон Вальдштедтен, что один из его кредиторов угрожал «возбудить против меня иск….. В данный момент я не могу заплатить — даже половины суммы!..Умоляю ваше сиятельство, ради Небес, помочь мне сохранить мою честь и доброе имя».79 Временное облегчение ему принес успех концерта, устроенного в его пользу в марте, который собрал шестнадцать сотен гульденов. Из этих денег он послал подарок своему отцу.

В мае 1783 года он переехал в хороший дом под номером 244 на Юденплац. Там родился его первый ребенок (17 июня) — «прекрасный, крепкий мальчик, круглый, как мяч». Это событие и подарок смягчили отцовское недовольство браком; Вольфганг и Констанца воспользовались оттепелью, чтобы навестить Леопольда и Наннерль в Зальцбурге, оставив младенца в Вене с няней. 19 августа ребенок умер. Родители остались в Зальцбурге, поскольку Моцарт договорился об исполнении там своей мессы до минор, в которой должна была петь Констанца. Вольфганг и Констанца задержались в гостях, так как Леопольду пришлось считать каждый пенни, и он решил, что три месяца — слишком долгий срок для визита. На обратном пути в Вену они остановились в Линце, где граф фон Тун поручил Моцарту написать симфонию.

Вернувшись домой, он усердно работал, обучая композиции, выступая, дирижируя. За два месяца (с 26 февраля по 3 апреля 1784 года) он дал три концерта и сыграл еще в девятнадцати.80 В декабре он вступил в одну из семи ложи масонов в Вене; ему нравились их собрания, и он охотно соглашался писать музыку для их праздников. В феврале его отец, успокоенный рождением у Констанцы еще одного сына, приехал с длительным визитом. А в 1785 году в жизнь Моцарта вошел Лоренцо да Понте.

У этого Лоренцо была почти такая же насыщенная приключениями жизнь, как и у его друга Казановы. Он начал свою жизнь в 1749 году как сын кожевника в гетто города Кенеда. Когда ему было четырнадцать лет, отец отвел Эммануэле Конельяно и двух братьев к Лоренцо да Понте, епископу Кенеды, для крещения в католическую церковь. Эммануэле принял имя епископа, стал священником, завел роман в Венеции с замужней женщиной, был изгнан, переехал в Дрезден, затем в Вену, а в 1783 году был привлечен в качестве поэта и либреттиста в Национальный театр.

Моцарт предложил ему сделать оперное либретто из недавней комедии Бомарше «Управление Фигаро». Она была переведена на немецкий язык с целью постановки в Вене, но Иосиф II запретил ее как содержащую революционные настроения, которые могли бы оскандалить его двор. Можно ли убедить императора, который сам был революционером, разрешить оперу, разумно абстрагированную от пьесы? Понте восхищался музыкой Моцарта; позже он говорил о нем как о человеке, который, «хотя и наделен талантами, превосходящими таланты любого композитора, прошлого, настоящего или будущего, но из-за интриг своих врагов не смог до сих пор использовать свой божественный гений в Вене».81 Он устранил радикальные нотки драмы Бомарше, а оставшуюся часть превратил в итальянское либретто, соперничающее с лучшими произведениями Метастазио.

Сюжет «Свадьбы Фигаро» — это старый лабиринт переодеваний, сюрпризов, узнаваний и ловкого обмана хозяев слугами: все это знакомо в комедии со времен Менандра и Плавта. Моцарт с готовностью ухватился за эту тему и сочинил музыку почти так же быстро, как и либретто; оба произведения были закончены за шесть недель. 29 апреля 1786 года Моцарт написал увертюру, а 1 мая состоялась триумфальная премьера. Частично успех был обусловлен веселым, звенящим басом Франческо Бенуччи, исполнившим партию Фигаро; в большей степени — живостью и уместностью музыки, а также такими ариями, как пронзительная «Voi che sapete» Керубино и напряженный, но сдержанный призыв графини к богу любви в «Porgi amor». Бисов было так много, что представление длилось вдвое дольше обычного, а в конце Моцарта неоднократно вызывали на сцену.

Доходы от постановки «Фигаро» в Вене и Праге должны были бы обеспечивать Моцарту платежеспособность в течение года, если бы не его экстравагантность, болезни и беременность его жены. В апреле 1787 года они переехали в менее дорогой дом на Ландштрассе 224. Месяц спустя Леопольд умер, оставив сыну тысячу гульденов.

Прага заказала еще одну оперу. Понте предложил в качестве сюжета сексуальные эскапады Дон Жуана. Тирсо де Молина поставил легендарного Дона в Мадриде в 1630 году под названием El burlador de Sevilla («Севильский обманщик»); Мольер рассказал эту историю в Париже под названием Le Festin de pierre («Праздник камня», 1665); Гольдони представил ее в Венеции под названием Don Giovanni Tenorio (1736); Винченте Ригини поставил Il convitato di pietra в Вене в 1777 году; а в Венеции, в том же 1787 году, Джузеппе Гаццанига поставил оперу под тем же названием, из которой Понте позаимствовал многие реплики, включая веселый каталог грехов Джованни.

Премьера «величайшей из всех опер» (как назвал ее Россини) состоялась в Праге 29 октября 1787 года. Моцарт и Констанца приехали в столицу Богемии на это событие; их так бурно приветствовали, что он отложил сочинение увертюры до кануна премьеры, а затем, в полночь, «проведя самый веселый вечер, какой только можно себе представить», написал увертюру.82 он сочинил пьесу, которая почти по-вагнеровски предвосхищает трагические и комические элементы пьесы. Партитура попала в оркестр как раз к началу представления.83 Венская газета «Цайтунг» сообщила: «В понедельник была исполнена долгожданная опера капельмейстера Моцарта «Дон Жуан»… Музыканты и знатоки сходятся во мнении, что такого представления в Праге еще не было. Дирижировал сам герр Моцарт, и его появление в оркестре послужило сигналом для аплодисментов, которые возобновились при его выходе».84

12 ноября счастливая пара вернулась в Вену. Через три дня Глюк умер, и Иосиф II назначил Моцарта его преемником в качестве камерного музыканта при дворе. После долгих проблем с певцами «Дон Жуан» был поставлен в Вене 7 мая 1788 года под скупые аплодисменты. Моцарт и Понте внесли новые изменения, но опера так и не достигла в Вене того успеха, который она имела в Праге, Мангейме, Гамбурге… Берлинский критик жаловался, что «Драма джокозо» оскорбляет нравственность, но добавил: «Если когда-нибудь нация может гордиться одним из своих детей, то Германия может гордиться Моцартом, автором этой оперы».85 Девять лет спустя Гете написал Шиллеру: «Ваши надежды на оперу богато оправдались в «Дон Жуане»»;86 и скорбел о том, что Моцарт не дожил до написания музыки к «Фаусту».

IX. НАДИР: 1788–90 ГГ

Доходы от «Дон Жуана» вскоре были исчерпаны, и скромное жалованье Моцарта едва хватало на еду. Он взял несколько учеников, но преподавание было изнурительным и отнимало много времени. Он переехал в более дешевые апартаменты на пригородной улице Вэрингерштрассе, но долги все равно множились. Он занимал, где только мог, в основном у любезного торговца и товарища по масонству Михаэля Пухберга. Ему Моцарт написал в июне 1788 года:

Я все еще должен вам восемь дукатов. Помимо того, что в данный момент я не в состоянии вернуть вам эту сумму, мое доверие к вам настолько безгранично, что я осмеливаюсь просить вас помочь мне сотней гульденов до следующей недели, когда начнутся мои концерты в Казино. К тому времени я, несомненно, получу деньги за подписку и тогда смогу без труда вернуть вам 136 гульденов с моей самой сердечной благодарностью.87

Пухберг прислал сто гульденов. Воодушевленный, Моцарт обратился к нему (17 июня) с просьбой о займе «одной или двух тысяч гульденов на год или два под подходящий процент». Он оставил неоплаченной задолженность по арендной плате за свой прежний дом; хозяин грозил ему тюрьмой; Моцарт взял в долг, чтобы расплатиться с ним. Видимо, Пухберг прислал меньше, чем просили, потому что в июне и июле отчаявшийся композитор обратился с новыми просьбами. Именно в эти тяжелые месяцы Моцарт написал три «Великие симфонии».

Он принял приглашение князя Карла фон Лихновского поехать с ним в Берлин. Для этой поездки он занял у Франца Хофдемеля сто гульденов. Принц и нищий покинули Вену 8 апреля 1789 года. В Дрездене Моцарт играл перед курфюрстом Фридрихом Августом и получил сто дукатов. В Лейпциге он дал публичный концерт на органе Баха и был взволнован исполнением хором Томасшуле баховского мотета «Singet dem Herrn». В Потсдаме и Берлине (с 28 апреля по 28 мая) он играл для Фридриха Вильгельма II и получил в подарок семьсот флоринов, а также заказы на шесть квартетов и шесть сонат. Но его доходы были потрачены с таинственной быстротой; непроверенный слух приписывает часть прибыли связи с берлинской певицей Генриеттой Барониус.88 23 мая он написал Констанце: «Что касается моего возвращения, то тебе придется ждать меня больше, чем денег».89 Он добрался до дома 4 июня 1789 года.

Констанце, снова беременной, требовались врачи и лекарства, а также дорогостоящая поездка на воды в Баден-бей-Вен. Моцарт снова обратился к Пухбергу:

Великий Боже! Я бы не пожелал своему злейшему врагу оказаться в моем нынешнем положении. Если ты, любезнейший друг и брат [Мейсон], оставишь меня, мы совсем пропадем — и я, несчастный и безупречный, и моя бедная больная жена и дети… Все зависит… от того, одолжите ли вы мне еще пятьсот гульденов. Пока мои дела не уладятся, я обязуюсь выплачивать по десять гульденов в месяц; а потом я верну всю сумму… О, Боже! Я с трудом заставляю себя отправить это письмо, но все же должен! Ради Бога, простите меня, только простите!90

Пухберг прислал ему 150 гульденов, большая часть которых пошла на оплату счетов Констанцы в Бадене. 16 ноября дома она родила дочь, которая умерла в тот же день. Иосиф II помог, поручив Моцарту и Понте написать драму на старую тему (использованную Мариво в «Любви и страхе», 1730): двое мужчин переодеваются, чтобы проверить верность своих невест; те оказываются сговорчивыми, но прощают их на том основании, что «così fan tutte» — «так поступают все женщины»; отсюда и название оперы. Вряд ли этот сюжет подходил для трагического настроения Моцарта (разве что Констанца немного пофлиртовала в Бадене), но он снабдил умное и остроумное либретто музыкой, которая является воплощением ума и остроумия; редко когда бессмыслица была так прославлена. Премьера 26 января 1790 года прошла с умеренным успехом, а четыре повторения в течение месяца принесли Моцарту сто дукатов. Затем умер Иосиф II (20 февраля), и венские театры были закрыты до 12 апреля.

Моцарт надеялся, что новый император найдет для него работу, но Леопольд II проигнорировал его. Он проигнорировал и Понте, который уехал в Англию и Америку и закончил свою карьеру (1838) преподавателем итальянского языка в нынешнем Колумбийском университете в Нью-Йорке.91 Моцарт еще не раз обращался к Пухбергу (29 декабря 1789 года, 20 января, 20 февраля, 1, 8 и 23 апреля 1790 года), никогда не оставаясь тщетным, но редко получая все, что просил. В начале мая он просил шестьсот гульденов для выплаты причитающейся ренты; Пухберг прислал сто. 17 мая он признался Пухбергу: «Я вынужден прибегать к услугам ростовщиков»; в этом письме он назвал только двух своих учеников и попросил своего друга «распространить весть о том, что я готов давать уроки».92 Однако он был слишком нервным и нетерпеливым, чтобы быть хорошим учителем. Иногда ему не удавалось договориться с учениками о встрече, иногда он играл с ними в бильярд вместо того, чтобы давать уроки.93 Но когда он находил ученика с многообещающим талантом, он отдавал себя без остатка; так он с удовольствием и успешно обучал Иоганна Гуммеля, который пришел к нему (1787) в возрасте восьми лет и стал знаменитым пианистом в следующем поколении.

Серьезные болезни добавляли боли к горестям Моцарта. Один из врачей диагностировал его недуги как «экскреторный пиелит с пионефритом, скрытое очаговое поражение почек, неизбежно ведущее в конечном итоге к полной нефритической недостаточности».94-т. е. к инвалидизирующему гнойному воспалению почек. «Сегодня я совершенно несчастен», — писал он Пухбергу 14 августа 1790 года. «Прошлой ночью я совсем не мог спать из-за боли… Представьте себе мое состояние — я болен, и меня снедают заботы и тревоги… Не можете ли вы помочь мне какой-нибудь мелочью? Самая маленькая сумма была бы очень кстати». Пухберг выслал ему десять гульденов.

Несмотря на свое физическое состояние, Моцарт пошел на отчаянный шаг, чтобы поддержать семью. Леопольд II должен был короноваться во Франкфурте 9 октября 1790 года. В свите императора было семнадцать придворных музыкантов, но Моцарт не был приглашен. Тем не менее он поехал, сопровождаемый Францем Хофером, своим шурином-скрипачом. Чтобы покрыть расходы, он заложил семейную серебряную тарелку. Во Франкфурте 15 октября он играл и дирижировал своим Концертом для фортепиано с оркестром D (K. 537), который он написал за три года до этого, но который по прихоти истории был назван «Коронационным концертом» — едва ли одним из его лучших. «Это был великолепный успех, — писал он жене, — с точки зрения чести и славы, но провал с точки зрения денег».95 Он вернулся в Вену, заработав немногим больше, чем его расходы. В ноябре он переехал в более дешевое жилье на Раухенштайнгассе, 70, где ему и суждено было умереть.

X. РЕКВИЕМ: 1791

Еще год ему помогли продержаться три заказа, пришедшие многолюдной чередой. В мае 1791 года Эмануэль Шиканедер, ставивший немецкие оперы и пьесы в пригородном театре, предложил ему набросок либретто о волшебной флейте и обратился к своему брату Мейсону с просьбой предоставить музыку. Моцарт согласился. Когда в июне Констанца, снова беременная, уехала в Баден-бей-Вен, он принял приглашение Шиканедера проводить дни в садовом домике рядом с театром, где под руководством менеджера мог сочинять «Зауберфлейту». По вечерам он вместе с Шиканедером участвовал в ночной жизни города. «Глупость и расточительство, — рассказывает Ян, — были неизбежным сопровождением такого существования, и вскоре они достигли слуха публики… покрыв его имя в течение нескольких месяцев злословием, которого он не заслуживал».96 Среди этих расслаблений Моцарт находил время для поездки в Баден (одиннадцать миль от Вены), чтобы навестить свою жену, которая 26 июля родила Вольфганга Моцарта II.

В том же месяце пришел запрос от анонимного незнакомца, предлагавшего сто дукатов за заупокойную мессу, которая должна быть тайно написана и передана ему без какого-либо публичного признания ее авторства. От веселья «Волшебной флейты» Моцарт перешел к теме смерти, когда в августе получил из Праги заказ на оперу «Клеменца ди Тито», которая должна была быть исполнена там на приближающейся коронации Леопольда II в качестве короля Богемии. У него был всего месяц, чтобы переложить старое либретто Метастазио на новую музыку. Он работал над ней в тряских каретах и шумных трактирах во время путешествия в Прагу вместе с женой. Опера была исполнена 6 сентября под негромкие аплодисменты. У Моцарта на глаза навернулись слезы, когда он покидал город, ставший для него родным, и осознавал, что император стал свидетелем его неудачи. Единственными утешениями для него стали гонорар в двести дукатов и позднее известие о том, что повторное исполнение оперы в Праге 30 сентября прошло с полным успехом.

В этот день он дирижировал с фортепиано премьерой «Зауберфлёта». Эта история была отчасти сказкой, отчасти возвеличиванием масонского ритуала посвящения. Моцарт вложил в композицию все свое искусство, хотя в большинстве арий придерживался простой мелодической линии, угодной его публике из среднего класса. Царицу ночи он одарил пиротехникой колоратуры, но в частном порядке посмеивался над колоратурным пением как над «лапшой, нарезанной кусочками».97 Марш жрецов, открывающий второй акт, — это масонская музыка; ария первосвященника «In diesen heiligen Hallen» — «В этих священных залах мы не знаем мести, и любовь к ближним — руководящее правило посвященных» — это претензия масонства на восстановление братства людей, которое когда-то проповедовало христианство. (Гете сравнивал «Волшебную флейту» со второй частью «Фауста», которая также проповедовала братство; и, будучи сам масоном, он говорил об опере как о «высшем смысле, который не ускользнет от посвященных».98 Первое представление имело неуверенный успех, и критики были шокированы смесью фуг и веселья;99 Однако вскоре «Волшебная флейта» стала самой популярной из опер Моцарта, а также из всех опер до Вагнера и Верди; в течение четырнадцати месяцев после премьеры ее повторили сто раз.

Этот последний триумф случился, когда Моцарт уже чувствовал, что к нему прикасается рука смерти. Как бы подчеркивая иронию, группа венгерских дворян теперь гарантировала ему ежегодную подписку в тысячу флоринов, а амстердамский издатель предложил еще большую сумму за эксклюзивное право напечатать некоторые из его произведений. В сентябре он получил приглашение от Понте приехать в Лондон; он ответил: «Я бы с радостью последовал вашему совету, но как я могу?… Мое состояние говорит мне, что мой час пробил; я собираюсь расстаться с жизнью. Конец наступил прежде, чем я смог проявить свой талант. И все же жизнь была прекрасна».100

В последние месяцы жизни он отдавал свои иссякающие силы Реквиему. В течение нескольких недель он лихорадочно работал над ним. Когда жена попыталась обратить его к менее мрачным заботам, он сказал ей: «Я пишу этот Реквием для себя; он послужит мне заупокойной службой».101 Он сочинил Kyrie и части Dies Irae, Tuba Mirum, Rex Tremendae, Recordare, Confutatis, Lacrimosa, Domine и Hostias; эти фрагменты остались без правки и показывают беспорядочное состояние ума, которому грозил крах. Франц Ксавер Зюссмайр замечательно завершил Реквием.

В ноябре руки и ноги Моцарта начали болезненно опухать, наступил частичный паралич. Ему пришлось лечь в постель. В те вечера, когда исполнялась «Волшебная флейта», он клал рядом с собой часы и в воображении следил за каждым актом, иногда напевая арии. В последний день он попросил партитуру Реквиема; он пел партию альта, мадам Шак — сопрано, Франц Хофер — тенор, герр Герль — бас; когда они дошли до «Лакримозы», Моцарт разрыдался. Он предсказал, что умрет этой ночью. Священник совершил последнее причастие. Ближе к вечеру Моцарт потерял сознание, но вскоре после полуночи открыл глаза; затем он отвернулся лицом к стене и вскоре перестал страдать (5 декабря 1791 года).

Ни жена, ни друзья не смогли устроить ему достойные похороны. Тело было освящено в церкви Святого Стефана 6 декабря и погребено на церковном дворе Святого Марка. Могила не была куплена; труп опустили в общий склеп, рассчитанный на пятнадцать или двадцать нищих. На этом месте не было ни креста, ни камня, и когда через несколько дней вдова пришла туда помолиться, никто не смог указать ей место, где покоятся останки Моцарта.

КНИГА IV. ИСЛАМ И СЛАВЯНСКИЙ ВОСТОК 1715–96 ГГ

ГЛАВА XVII. Ислам 1715–96 гг.

I. ТУРКИ

В XVIII веке христианство оказалось между Вольтером и Магометом — между Просвещением и исламом. Хотя мусульманский мир потерял военную мощь после того, как Собесский отбил турков от Вены в 1683 году, он по-прежнему господствовал в Марокко, Алжире, Тунисе, Ливии, Египте, Аравии, Палестине, Сирии, Персии, Малой Азии, Крыму, Южной России, Бессарабии, Молдавии, Валахии (Румыния), Болгарии, Сербии (Югославия), Черногории, Боснии, Далмации, Греции, на Крите, Эгейских островах и в Турции. Все они, за исключением Персии, входили в состав огромной империи турок-османов. На далматинском побережье они выходили к Адриатике и противостояли папским государствам; на Босфоре они контролировали единственный морской выход из Черного моря и могли по своему желанию блокировать русских в Средиземноморье.

Перейдя с венгерской территории на мусульманские земли, поначалу можно было заметить небольшую разницу между христианской и магометанской цивилизацией. Здесь также простые и набожные бедняки обрабатывали землю под властью умных и скептически настроенных богачей. Но за Босфором экономический ландшафт изменился: едва ли пятнадцать процентов территории было возделано; остальное — пустыня или горы, допускающие только добычу полезных ископаемых или выпас скота; характерной фигурой был бедуин, черный и иссушенный солнцем, сложно укутывающийся от песка и жары. В прибрежных городах и прибрежных поселках шла торговля и ремесла, но жизнь казалась более неторопливой, чем в христианских центрах; женщины сидели дома или ходили с величественным достоинством под своими ношами и за чадрами, а мужчины неторопливо двигались по улицам. Промышленность почти вся была ручной, а мастерская ремесленника была пристройкой к его дому; он курил и болтал во время работы, а иногда делился своим кофе (qahveh) и трубкой с задерживающимся клиентом.

По большому счету, простой турок был настолько доволен своей цивилизацией, что на протяжении веков не терпел никаких существенных изменений. Как и в римско-католической доктрине, традиция была столь же священна, как и священное писание. Религия в исламе была более могущественной и всепроникающей, чем в христианстве; Коран был законом, как и Евангелие, а богословы — официальными толкователями закона. Паломничество в Мекку ежегодно сопровождалось трогательным драматизмом по пустыне и пыльным дорогам. Но в высших слоях общества рационалистическая ересь, озвученная мутазилитами VIII века и продолженная в эпоху веры мусульманскими поэтами и философами, получила широкое и тайное одобрение. Из Константинополя в 1719 году леди Мэри Уортли Монтагу сообщала:

Эффенди (то есть ученые)… верят во вдохновение Мухаммеда не больше, чем в непогрешимость папы. Они откровенно исповедуют деизм между собой или перед теми, кому они могут доверять, и никогда не говорят о своем законе [велениях Корана и традициях] иначе, как о политическом институте, пригодном теперь для соблюдения мудрыми людьми, хотя сначала он был введен политиками и энтузиастами».1

Секты суннитов и шиитов разделили ислам, как католицизм и протестантизм разделили западное христианство; а в XVIII веке Мухаммед ибн-Абд-аль-Вахаб, шейх Неджда, центрального плато, которое мы сегодня знаем как Саудовскую Аравию, основал новую секту. Вахабиты были пуританами ислама: они осуждали поклонение святым, разрушали гробницы и святилища святых и мучеников, осуждали ношение шелка и употребление табака и отстаивали право каждого человека самостоятельно толковать Коран.2 Во всех сектах были популярны суеверия, религиозные самозванцы и фальшивые чудеса пользовались всеобщим доверием, а царство магии большинство мусульман считало таким же реальным, как мир песка и солнца.3

В образовании доминировало духовенство, которое считало, что хороших граждан или верных соплеменников можно воспитать скорее дисциплинирующим характером, чем раскрепощающим интеллектом. Духовенство выиграло битву против ученых, философов и историков, процветавших в средневековом исламе; астрономия превратилась в астрологию, химия — в алхимию, медицина — в магию, история — в миф. Но во многих мусульманах на место образованности и эрудиции пришла бессловесная мудрость. Как писал мудрый и красноречивый Даути: «Арабы и турки, чьи книги — это лица людей… а глоссы — это обычные пилы и тысячи старых умных пословиц их восточного мира, касаются истины человеческих вещей. Они — старики в политике в молодости, и впоследствии им почти не приходится переучиваться».4 Уортли Монтагу в письме от 1717 года уверял Аддисона, что «знатные люди среди турок выглядят в разговоре столь же цивилизованными, как и те, с кем я встречался в Италии».5 Мудрость не имеет национальности.

В исламе всегда было много поэтов. Потрясающие пустыни, бескрайнее небо и бесконечность звезд в безоблачные ночи будоражили воображение, а также религиозную веру чувством тайны, и кровь идеализировала сдерживаемое желание очарования, которое женщины мудро усиливали сокрытием и скромностью. В 1774 году сэр Уильям Джонс в книге «Комментарии к арабской поэзии» раскрыл перед бдительными умами Западной Европы популярность, изящество и страсть поэзии ислама. Величайшим из османских поэтов XVIII века был Недим, воспетый во времена султана Ахмеда III (1703–30):

Любовь смятена, сердце и душа пропали даром…

Все мое терпение и выносливость исчерпаны.

Однажды я обнажил ее прелестное лоно, и тогда спокойствие и умиротворение

вырвались из моей груди….

Пайним [языческая] родинка, пайним локоны, пайним глаза…

Все царство ее жестокой красоты превращается в зной, клянусь.

Поцелуи в шею и поцелуи в лоно обещала она.

Горе мне, ибо теперь Пэйним жалеет о клятве, которую дала здесь.

С каким изяществом она показывала свои локоны из-под фески;

Всякий, кто видел ее, смотрел с недоумением то туда, то сюда.

Безжалостная, из-за тебя все люди плачут и рыдают в тоскливом отчаянии.

Слаще всех духов, ярче всех красок — твоя изящная рама;

Можно подумать, что какая-то благоуханная роза вскормила тебя в своем лоне.

Держа в одной руке розу, в другой — кубок, Ты идешь, милая;

Ах, я не знаю, что из них — розу, кубок или то — взять мне.

Я не знаю, что из них — розу, чашу или то, что взять мне.6

Женщины должны были использовать все преимущества своих пышных форм, потому что, как только их лилии и розы увядали, они терялись в недрах харима. Этот термин применялся не только к женам и наложницам мужа, но и ко всем женщинам его дома. В XVIII веке их уделом по-прежнему оставалось уединение; они могли выходить на улицу, но (после 1754 года) должны были скрывать все, кроме своих манящих глаз, и никто из мужчин, кроме отца, брата, мужа и сына, не мог войти в их апартаменты. Предполагалось, что даже после смерти это разделение полов сохранится: спасенные женщины получат свой собственный Элизиум, отдельно от мужчин; спасенные мужчины попадут в другой Рай, где их будут развлекать периодически возрождающиеся небесные нимфы. Женская измена сурово каралась и была редкостью; арабы клялись «честью моих женщин» как самой надежной клятвой.7 Леди Мэри сообщила, что турецкие женщины, с которыми ей разрешили познакомиться, не возмущались разлукой с мужчинами. Некоторые из них показались ей такими же красивыми по лицу и фигуре и такими же изысканными по манерам, как «наши самые знаменитые английские красавицы».8 Посетив одну из многочисленных общественных бань, она обнаружила, что женщины могут быть красивыми даже без одежды. Особенно ее очаровали дамы в купальне в Адрианополе. Они пригласили ее раздеться и принять ванну вместе с ними; она попросила прощения. «Они так настойчиво уговаривали меня, что в конце концов я была вынуждена расстегнуть рубашку и показать им свои места; это их очень удовлетворило, так как я увидела, что они считают, что я так заперта в этом аппарате, что не в моей власти открыть его; эту уловку они приписали моему мужу»; а одна из них заметила: «Посмотрите, как жестоко используют бедных английских леди их мужья».9

Турки гордились своими общественными банями и вообще считали себя более чистоплотным народом, чем неверные христиане. Многие представители высшего и среднего классов ходили в «турецкую баню» дважды в неделю, еще больше — раз в неделю. Там они сидели в парилке, пока обильно не потели; затем служитель манипулировал каждым суставом, массировал плоть, растирал ее грубой тканью, мыл; мы не часто слышим об артрите в Турции. Процветали и другие болезни, особенно офтальмия: песок и мухи поражали глаза. Но турки, как мы уже видели, научили Европу делать прививки от оспы.

Они не сомневались, что их цивилизация превосходит христианскую. Они признавали, что рабство было более распространено в исламе, но не видели реальной разницы между рабами в Турции и крепостными или слугами в христианском мире, и леди Мария и этимология были с ними согласны. Они так же ревностно, как и мы, любили цветы и заботились о них; они тоже, как и в Константинополе при Ахмеде III (1703–30), устраивали лихорадочные соревнования по выращиванию тюльпанов; очевидно, именно турки через Венецию, Вену и Нидерланды ввели в христианскую Европу тюльпан, восточный гиацинт и садовый ранункулюс, а также каштановые и мимозовые деревья.10

Искусство в Турции, как и в большинстве христианских стран, находилось в упадке. Турки считали себя выше всех в гончарном деле, текстиле, коврах, украшениях, даже в архитектуре. Они унаследовали искусство наделять абстрактную живопись логикой, связью и значимостью. Они превозносили великолепие своего фаянса (как на фонтане Ахмеда III в Константинополе), неувядаемый блеск своих изразцов, прочность и тонкость плетения, прочный блеск своих ковров. Анатолия и Кавказ были отмечены в эту эпоху блестящим ворсом и строгим геометрическим дизайном своих ковров, особенно молитвенных ковриков, чьи колонны и остроконечные арки держали склонившегося богомольца лицом к михрабу, указывающему в каждой мечети направление на Мекку. И турки предпочитали свои купольные, черепичные и минаретные мечети шпилям, аркам и мрачному величию готических соборов. Даже в этот упадочный век они возвели величественные мечети Нури-Османие (1748) и Лалели-Джамиси (1765), а Ахмед III привнес стиль Альгамбры во дворец, который он построил в 1729 году. Константинополь, несмотря на его запутанные улицы и шумные трущобы, был, пожалуй, самой впечатляющей, а также самой большой из европейских столиц; его население составляло два миллиона душ11 было вдвое больше, чем в Лондоне, втрое больше, чем в Париже, и в восемь раз больше, чем в Риме.12 Когда леди Мэри смотрела на город и порт из дворца британского посла, она считала, что они представляют собой «возможно, самую прекрасную перспективу в мире».13

В Османской империи, от Евфрата до Атлантики, правили султаны эпохи упадка. Мы уже рассматривали в другом месте14 причины этого упадка: перемещение западноевропейской торговли, связанной с Азией, вокруг Африки по морю, а не по суше через Египет или Западную Азию; разрушение или небрежное отношение к ирригационным каналам; расширение империи на расстояния, слишком большие для эффективного центрального управления; последующая независимость пашей и сепаратизм провинций; деградация центрального правительства из-за коррупции, некомпетентности и лености; постоянные восстания янычар, отвергающих дисциплину, которая сделала их сильными; господство фаталистической и непрогрессивной религии над жизнью и мыслями; вялость султанов, которые предпочитали женское оружие военному.

Ахмед III начал свое правление с того, что позволил янычарам диктовать ему выбор великого визиря. Именно этот визирь, возглавив 200 000 турок против 38 000 войск Петра I у реки Прут, принял взятку в 230 000 рублей, чтобы позволить загнанному в угол царю бежать (21 июля 1711 года). Когда Венеция подстрекала черногорцев к восстанию, Турция объявила войну Венеции (1715) и завершила завоевание Крита и Греции. Когда вмешалась Австрия, Турция объявила войну Австрии (1716); но Евгений Савойский разбил турок при Петервардейне и вынудил султана по Пассаровицкому договору (1718) эвакуировать Венгрию, уступить Белград и часть Валахии Австрии, а также сдать Венеции некоторые опорные пункты в Албании и Далмации. Попытка компенсировать эти потери набегами на Персию принесла еще больше неудач; толпа под предводительством банщика убила визиря Ибрагима-пашу и заставила Ахмеда отречься от престола (1730).

Его племянник, Махмуд I (р. 1730–54), возобновил борьбу с Западом, чтобы войной определить порядок уплаты налогов и богословские доктрины. Одна турецкая армия взяла у России Очаков и Кильбурун, другая отвоевала у Австрии Белград. Но военный упадок Турции возобновился при Мустафе III (1757–74). В 1762 году Болгария объявила о своей независимости. В 1769 году Турция начала войну с Россией, чтобы предотвратить распространение российской власти в Польше; так начался долгий конфликт, в котором войска Екатерины Великой наносили туркам смертельные поражения. После смерти Мустафы его брат Абдул-Хамид I (1774–89) подписал унизительный Кючук-Кайнарджийский договор (1774), который положил конец турецкому влиянию в Польше, Южной России, Молдавии и Валахии, а также турецкому контролю над Черным морем. Абдул-Хамид возобновил войну в 1787 году, потерпел катастрофические поражения и умер от горя. Турции пришлось ждать Кемаль-пашу, чтобы положить конец двум векам хаоса и сделать ее современным государством.

II. АФРИКАНСКИЙ ИСЛАМ

Завоевав арабский Египет (1517 г.), турки передали управление страной пашам и наместникам. Мамлюкам, которые правили Египтом с 1250 года, было позволено сохранить местную власть в качестве беев двенадцати санджаков, на которые была разделена страна. В то время как паши потеряли свою бодрость в роскоши, беи приучили своих солдат к личной преданности и вскоре бросили вызов власти ненавистных наместников. Самым предприимчивым из этих местных правителей был Али-бей, который в детстве был продан в рабство. В 1766 году он сверг пашу, а в 1769-м провозгласил независимость Египта. Окрыленный успехом, он повел свои мамлюкские войска на завоевание Аравии, захватил Мекку и принял титулы султана Египта и хакана двух морей (Красного и Средиземного). В 1771 году он послал Абу-л-Ахахаба с тридцатью тысячами человек на завоевание Сирии; Абу-л-Ахахаб завоевал ее, но затем вступил в союз с Портой и увел свою армию обратно в Египет. Али бежал в Акко, организовал другую армию, встретился с войсками Абу-л-Ахахаба и турками, сражался до потери трудоспособности, был взят в плен и умер через неделю (1773). Египет снова стал провинцией Османской империи.

Под этими колебаниями власти и экстазами убийств торговые корабли и караваны, промышленность ремесленников, ежегодный разлив Нила и труд феллахов на плодородных землях поддерживали в Египте экономику, прибыль от которой доставалась меньшинству, обделенному природой или обстоятельствами способностями или местом. Труд и урожай полей и морей питали города — прежде всего Александрию, один из величайших портов, и Каир, одну из самых густонаселенных столиц мира XVIII века. Улицы были узкими, чтобы не загораживать солнце, а живописность им придавали решетчатые окна и балконы, с которых женщины гарема могли незаметно наблюдать за жизнью внизу. На больших улицах гудели ремесленные изделия, которые не поддавались капиталистическому вторжению или машинному производству. В исламе любая отрасль была искусством, и качество продукции преобладало над количеством. Бедняки делали красивые вещи для богатых, но они никогда не продавали свою гордость.

Триста мечетей поддерживали бедный Каир, даря ему надежду, и украшали его массивными куполами, тенистыми портиками и величественными минаретами. Одна мечеть, Эль-Азхар, была также материнским университетом ислама; в нее приезжали две-три тысячи студентов с востока до Малайзии и с запада до Марокко, чтобы изучать грамматику Корана, риторику, теологию, этику и право. Выпускники университетов составляли улемов, или ученых, из которых выбирали учителей и судей. Это был режим, рассчитанный на строгую ортодоксальность в религии, морали и политике.

Поэтому нравы почти не менялись из века в век. Половое созревание наступало раньше, чем на севере; многие девушки выходили замуж в двенадцать или тринадцать лет, некоторые — в десять; быть незамужней в шестнадцать лет было позором. Только богатые могли позволить себе многоженство, разрешенное Кораном. Мужу-рогоносцу не только разрешалось законом, но и поощрялось общественным мнением предать обидчицу смерти.15 Исламская теология, как и христианская, считала женщину главным источником зла, которое можно было контролировать только путем ее строгого подчинения. Дети росли в дисциплине гарема; они учились любить свою мать, бояться и почитать отца; почти все они развивали в себе сдержанность и вежливость.16 Хорошие манеры преобладали во всех классах, а также определенная легкость и грация движений, вероятно, доставшаяся от женщин, которые, возможно, несли ношу на голове. Климат не допускал спешки и одобрял неторопливость.

Полигамия не мешала проституции, ведь проститутки могли возбуждать, когда привычка ослабевала. Куртизанки Египта специализировались на развратных танцах; некоторые древние памятники свидетельствуют о древности этой приманки. В каждом крупном городе проституткам отводился специальный квартал, где они могли заниматься своим искусством, не опасаясь закона. Как и во всех цивилизациях, женщин, искусных в эротических танцах, привлекали для вибрирования перед мужскими собраниями, и в некоторых случаях женщины также получали удовольствие, наблюдая за такими представлениями.17

Музыка служила и любви, и войне; в любом случае она возбуждала нападение и успокаивала поражение. Для развлечений можно было нанять профессиональных музыкантов любого пола. «Я слышал самых знаменитых музыкантов в Каире, — писал Эдвард Лейн в 1833 году, — и был очарован их песнями… больше, чем любой другой музыкой, которой я когда-либо наслаждался».18 Любимым инструментом был кеменгех, своего рода истощенный альт, с двумя струнами из конского волоса над звуковой коробкой, сделанной из скорлупы кокосового ореха, частично разрезанной между серединой и верхом, и покрытой рыбьей кожей, туго натянутой. Исполнитель сидел, скрестив ноги, упираясь заостренным концом инструмента в землю, и поглаживал струны смычком из конского волоса и ясеня. Или же исполнитель сидел с большой чано на, или цитрой, на коленях и пощипывал струны роговыми плектрами, прикрепленными к указательным пальцам. Древняя лютня теперь приобрела форму гитары (ко'д). Добавьте к ней флейту, мандолину и бубен, и получится оркестр, чьи звуки могли бы удовлетворить цивилизованный вкус лучше, чем примитивная музыка, которая сейчас будоражит западные собрания.

Барбарийские государства», или земли якобы варварских берберов — Триполи, Тунис, Алжир, Марокко, — вошли в историю в XVIII веке главным образом благодаря подвигам корсаров или убийству их беев или дейев. Эти правительства, посылая время от времени «подарки» константинопольским султанам, сохраняли фактическую независимость. Жители жили преимущественно сельским хозяйством или пиратством; выкупы, выплачиваемые за пленных христиан, составляли значительную часть национального дохода; капитаны корсаров, однако, в основном были христианами.19 Искусство влачило жалкое существование, но марокканские строители сохранили достаточно мастерства, чтобы выложить сияющими синими и зелеными изразцами величественный «Баб-Мансур», который в 1732 году был добавлен в качестве ворот к огромному дворцу-мечети XVII века Мулай Исмаила в Мекнесе, бывшем в то время резиденцией марокканских султанов. Мулай Исмаил за пятьдесят пять лет правления (1672–1727) установил порядок, родил сотни детей и посчитал, что его достижения оправдывают его желание получить в свой гарем дочь Людовика XIV.20 Нам трудно оценить образ жизни, значительно отличающийся от нашего собственного, но полезно вспомнить замечание марокканского путешественника, который, вернувшись из поездки в Европу, воскликнул: «Как приятно возвращаться в цивилизацию!»21

III. ПЕРСИЯ: 1722–89

Перс выразил бы такое же облегчение, вернувшись на родину после пребывания в христианстве или даже в османском исламе. До падения династии Сефевидов (1736 г.) образованный перс, вероятно, оценил бы иранскую цивилизацию как превосходящую любую современную культуру, за исключением, возможно, китайской. Он бы отверг христианство как возврат к народному многобожию. Он мог бы признать превосходство христианства в науке, торговле и войне, но предпочел бы искусство науке, а ремесла — механизированной промышленности.

Восемнадцатый век был горьким для Персии. Завоеванная афганцами с юго-востока, преследуемая набегами узбеков, собирающих рабов, на северо-востоке, подвергавшаяся нападениям русских на севере, неоднократно обгоняемая огромными турецкими армиями на западе, обедневшая из-за тирании Надир-шаха, собирающего налоги, и расчлененная жестоким конфликтом соперничающих семей за персидский трон — как мог Иран продолжать в этой неспокойной обстановке великие традиции персидской литературы и искусства?

В XVI веке земли, которые сейчас называются Афганистаном, были разделены тремя правительствами: Кабул под властью Индии, Балх под властью узбеков, а Герат и Кандагар под властью персов. В 1706–08 годах афганцы Кандагара восстали под предводительством Мир (Амира) Ваиса и изгнали персов. Его сын Мир Махмуд вторгся в Персию, сверг сефевидского правителя Хусейна и стал шахом. Религия укрепляла его оружие, ведь афганцы придерживались суннитской, или ортодоксальной, формы магометанства и считали персов-шиитов проклятыми неверными. Махмуд горячо предал смерти три тысячи телохранителей Хусейна, триста персидских вельмож и около двухсот детей, заподозренных в обиде на убийство своих отцов. После долгого отдыха Махмуд за один день (7 февраля 1725 года) расправился со всеми оставшимися в живых членами царской семьи, кроме Хусейна и двух его младших детей. Затем Махмуд сошел с ума и был убит в возрасте двадцати семи лет своим двоюродным братом Ашрафом (22 апреля 1725 года), который провозгласил себя шахом. Так началось кровопускание, опустошившее Персию в том веке.

Тахмасп, сын Хусейна, обратился за помощью к России и Турции; те ответили согласием разделить Персию между собой (1725). Турецкая армия вошла в Персию, взяла Хамадан, Казвин и Марагу, но была разбита Ашрафом под Керманшахом. Турецким войскам не хватало рвения: зачем, спрашивается, воевать со своими единоверцами-суннитами, афганцами, ради восстановления еретических шиитов Сефевидов? Турки заключили мир с Ашрафом, но сохранили за собой завоеванные провинции (1727 г.).

Теперь Ашраф казался в безопасности, но через год его узурпированная и чужая власть была поставлена под сомнение возвышением безвестного перса, который за несколько лет сделал такую блестящую и кровавую военную карьеру, как ни одна другая в истории. Надир Кули (т. е. «Раб чудесного», т. е. Аллаха) родился в шатре на северо-востоке Ирана (1686 г.). Он помогал отцу ухаживать за отарами овец и коз, не получил никакого образования, но жизнь его была тяжелой и полной приключений. Когда ему исполнилось восемнадцать лет и он сменил умершего отца на посту главы семьи, его вместе с матерью унесли в Хиву узбекские налетчики и продали в рабство. Мать умерла в рабстве, а Надир бежал, возглавил разбойничий отряд, захватил Калат, Нишапур и Мешхед, объявил себя и эти города верными шаху Тахмаспу и взялся изгнать афганцев из Персии и восстановить Тахмаспа на персидском престоле. Он добился этого в ходе быстрых кампаний (1729–30 гг.); Тахмасп был восстановлен в правах, а Надир стал «султаном» Хурасана, Сеистана, Кермана и Мазандерана.

Победоносный генерал вскоре приступил к возвращению захваченных Турцией провинций. Нанеся решительное поражение туркам при Хамадане (1731), он вернул Ирак и Азербайджан под власть Персии. Услышав о восстании в Хурасане, он снял осаду Эривана и прошел четырнадцать сотен миль через Ирак и Иран, чтобы вложить средства в Герат — марш, который по своим масштабам превосходит знаменитые переходы через Германию Фридриха Великого в Семилетней войне. Тем временем Тахмасп лично выступил против турок, потерял все, что завоевал Надир, и уступил Турции Грузию и Армению под обещание турецкой помощи против России (1732). Надир поспешил вернуться с востока, денонсировал договор, сверг и заключил Тахмаспа в тюрьму, поставил шестимесячного сына Тахмаспа шахом Аббасом III, провозгласил себя регентом и послал Турции объявление войны.

Собрав, путем уговоров или призыва, армию в восемьдесят тысяч человек, он выступил в поход против турок. Возле Самарры он столкнулся с огромным турецким войском под командованием Топала Османа, который, искалечив обе ноги, командовал с подножки. У Надира дважды подстрелили лошадей; его знаменосец бежал, считая его убитым; арабский контингент, на помощь которого он рассчитывал, обратился против него; персидский разгром был завершен (18 июля 1733 г.). Он собрал остатки в Хамадане, набрал, вооружил и накормил новые тысячи, снова выступил в поход навстречу туркам и разгромил их при Лейлане, в результате чего Топал Осман был убит. Еще одно восстание вспыхнуло на юго-востоке Персии, и Надир снова перешел с запада на восток, одолел предводителя повстанцев, который покончил с собой. Возвращаясь через Персию и Ирак, он встретил восемьдесят тысяч турок при Багаванде (1735 г.) и нанес им такое полное поражение, что Турция подписала мир, уступив Персии Тифлис, Ганджу и Эривань.

Надир не забыл, что Петр I напал на Персию в 1722–23 годах, захватив прикаспийские провинции Гилан, Астарабад и Мазандеран, а также города Дербент и Баку. Россия, занятая на других фронтах, вернула эти три провинции Персии (1732). Теперь (1735) Надир пригрозил, что если Россия не отступит от Дербента и Баку, то он вступит в союз с Турцией против России. Два города были сданы, и Надир вступил в Исфахан как триумфатор восстановления персидского могущества. Когда ребенок Аббас III умер (1736), положив конец династии Сефевидов, Надир соединил реальность с формой и стал Надир-шахом.

Считая, что религиозные разногласия между Турцией и Персией приводят к постоянным войнам, он объявил, что отныне Персия откажется от шиитской ереси и примет ортодоксальный суннитский ислам. Когда глава шиитской секты осудил этот шаг, Надир приказал задушить его как можно тише. Он конфисковал религиозные пожертвования Казвина, чтобы покрыть расходы своей армии, заявив, что Персия больше обязана своей армии, чем своей религии.22 Затем, тоскуя по войне, он назначил своего сына Риза Кули регентом и повел 100 000 человек на завоевание Афганистана и Индии.

В течение года он осаждал Кандагар. Когда он сдался (1738 г.), то обошелся с его защитниками так мягко, что отряд афганцев поступил на службу под его знамена и оставался верен ему до самой смерти. Он двинулся в поход на Кабул, ключ к Хайберскому перевалу; захваченная добыча позволила ему поддерживать армию в хорошем настроении. Могольский император Индии Мохаммед-шах отказывался верить в возможность персидского вторжения; один из его губернаторов убил посланника Надира; теперь Надир перешел Гималаи, взял Пешавар, переправился через Инд и продвинулся на расстояние шестидесяти миль от Дели, прежде чем армия Мохаммеда оказала ему сопротивление. На равнине Карнал огромные полчища сошлись в битве (1739 г.); индийцы полагались на своих слонов, персы атаковали этих терпеливых животных огненными шарами; слоны повернули и бежали, повергнув индийскую армию в беспорядок; десять тысяч индийцев были убиты, еще больше взято в плен; Мохаммед-шах пришел с мольбой о пощаде «к нашему небесному присутствию», сообщал Надир.23 Победитель потребовал от него сдачи Дели и почти всех его переносных богатств на сумму 87 500 000 фунтов стерлингов, включая знаменитый Павлиний трон, который был сделан (1628–35) для Шах-Джехана в зените могольского могущества. Во время бунта среди населения погибли несколько солдат Надира; он отомстил за них, позволив своей армии уничтожить 100 000 туземцев за семь часов. Он извинился за это, отдав своего сына Насруллу в жены дочери Мухаммеда. Затем он беспрепятственно отправился в Персию, зарекомендовав себя как величайший завоеватель со времен Тимура.

Он считал, что если распустить армию, то она может вызвать хаос и восстание; если оставить ее в силе, то ее нужно будет одевать и кормить; его вывод заключался в том, что война обойдется дешевле мира, если ее можно вести на чужой территории. На кого напасть следующим? Он вспомнил набеги узбеков на северо-восток Персии, свое собственное рабство и смерть матери в рабстве. В 1740 году он ввел свои войска в Узбекистан. У эмира Бохары не было ни сил, ни духу оспаривать продвижение Надира; он покорился, выплатил огромную репарацию и согласился, чтобы река Оксус, как и прежде, была границей между Узбекистаном и Персией. Хивинский хан предал смерти эмиссара Надира; Надир убил хана и освободил тысячи персидских и русских рабов (1740).

Надир стал солдатом, у которого не осталось ума на государственную деятельность. Мир стал для него невыносимой скукой. Добыча сделала его скупым, а не щедрым. Обогатившись индийскими сокровищами, он объявил трехлетний мораторий на налоги в Персии; затем передумал и приказал платить по старинке; его сборщики налогов обнищали, как будто Персия была завоеванной страной. Подозревая сына в заговоре с целью свержения, он ослепил его. «Ты ослепил не мои глаза, — сказал Риза Кули, — а глаза Персии».24 Персы начали ненавидеть своего спасителя, как русские научились ненавидеть Петра Великого. Религиозные лидеры возбуждали против него негодование народа, оскорбленного в своей религиозной вере. Он пытался подавить поднимающееся восстание массовыми казнями; из черепов жертв он строил пирамиды. 20 июня 1747 года четверо членов его собственного телохранителя вошли в его палатку и напали на него; он убил двоих из них, остальные зарубили его. Вся Персия вздохнула с облегчением.

После него страна пришла в еще больший беспорядок, чем при афганском владычестве. На трон претендовали несколько провинциальных ханов, начались убийства. Ахмед-хан Дурани довольствовался тем, что основал современное королевство Афганистан; Шах Рух — красивый, приятный, человечный — ослеп вскоре после своего воцарения и удалился править Хурасаном до 1796 года. Карим-хан вышел победителем из борьбы и основал (1750) династию Занд, которая продержалась у власти до 1794 года. Карим сделал Шираз своей столицей, украсил его красивыми зданиями и подарил Южной Персии двадцать девять лет умеренного порядка и мира. После его смерти борьба за власть вновь приняла форму гражданской войны, и в стране воцарился хаос.

Со свержением династии Сефевидов афганцами в Персии закончился последний из ее великих периодов в искусстве, и лишь некоторые незначительные произведения украсили этот век. Медресе-и-Шах-Хусейн (1714 г.) в Исфахане, колледж для подготовки ученых и юристов, был описан лордом Керзоном как «одна из самых величественных руин в Персии»;25 Сэр Перси Сайкс восхищался его «изысканными изразцами… и прекрасной трафаретной росписью».26 Плиточники по-прежнему были самыми искусными в мире, но обнищание высших классов в результате затяжных войн уничтожило рынок высококачественных изделий и вынудило гончаров низвести свое искусство до уровня промышленности. Великолепные обложки для книг делались из лакированного папье-маше. Текстильщики производили парчу и вышивку непревзойденной тонкости. Персидские ковры, хотя и пережили свое последнее господство при шахе Аббасе I, все еще ткались на счастье многих народов. Особенно в Джошагане, Герате, Кермане и Ширазе ткачи производили ковры, которые «страдают только в сравнении со своими классическими предшественниками».27

Афганское завоевание разбило сердце персидской поэзии и оставило ее почти безголосой в последующем рабстве. Лутф 'Али Бег Адар около 1750 года составил биографический словарь персидских поэтов, включив в него шестьдесят современников; несмотря на такое явное изобилие, он сожалел о том, что в его время, как ему казалось, было мало хороших писателей, и приписывал это распространенному хаосу и несчастью, «которые достигли такой степени, что ни у кого нет сердца, чтобы читать стихи, не говоря уже об их сочинении».28 Типичным был опыт Шейха 'Али Хазина, который написал четыре дивана (сборника) стихов, но попал в осаду Исфахана афганцами; тогда погибли все обитатели его дома, кроме него самого; он выздоровел, бежал из руин некогда прекрасного города и провел последние тридцать три года своей жизни в Индии. В своих «Мемуарах» (1742) он помянул сотню персидских поэтов своего времени. Самым великим из них был Сайид Ахмад Хатиф из Исфахана; вероятно, самым восхваляемым из его стихотворений было экстатическое подтверждение веры в Бога, несмотря на сомнения и опустошение:

В церкви я сказал одному христианскому заклинателю сердец: «О ты, в чьей сети пленено сердце!

О ты, чьим поясом скреплен каждый кончик моего волоса!

Как долго вы будете искать путь к Божественному единству?

Доколе ты будешь налагать на Единого позор Троицы?

Как правильно называть Единого Истинного Бога «Отец, Сын и Святой Дух»?

Она раздвинула свои сладкие губы и сказала мне, при этом со сладким смехом высыпая сахар из своих губ:

«Если тебе известна тайна Божественного единства, не бросай на меня клеймо неверного!

В трех зеркалах Вечная Красота отбрасывает лучи от Своего сияющего лика».

Пока мы так разговаривали, рядом с нами раздалось пение церковного колокола:

«Он один, и нет ничего, кроме Него; нет Бога, кроме Него одного!».

В сердце каждого атома, который ты расщепишь, ты увидишь солнце.

Если ты отдашь все, что имеешь, за любовь, то пусть меня сочтут неверным, если ты понесешь хоть крупицу убытка!..

Ты выйдешь за пределы узких проливов измерений и увидишь просторные царства Безграничного;

Ты услышишь то, чего не слышало ухо, и увидишь то, чего не видел глаз;

Пока они не приведут тебя в место, где из всего мира и его людей ты увидишь только Одного.

Того, кого ты любишь сердцем и душой, пока не увидишь ясно, что

«Он один, и нет ничего, кроме него; нет Бога, кроме Него одного!»29

ГЛАВА XVII. Русская интермедия 1725–62

I. РАБОТА И ПРАВИТЕЛЬСТВО

ФРЕДЕРИК Великий писал около 1776 года: «Из всех соседей Пруссии Россия заслуживает самого пристального внимания, как наиболее опасная; она могущественна и близка. Те, кто в будущем будет управлять Пруссией, будут, как и я, вынуждены укреплять дружбу с этими варварами».1

Всегда, говоря о России, мы должны помнить о ее размерах. При Екатерине II она включала Эстляндию, Лифляндию, Финляндию (частично), Европейскую Россию, Северный Кавказ и Сибирь. В XVIII веке ее площадь увеличилась с 687 000 до 913 000 квадратных километров, а население — с тринадцати миллионов в 1722 году до тридцати шести миллионов в 1790-м.2 Вольтер в 1747 году оценивал население Франции или Германии как чуть большее, чем население России, но отмечал, что Россия в три раза больше любого из этих государств. Время и русские чресла заполнят эти огромные пространства.

В 1722 году 97,7 процента населения России составляли сельские жители, в 1790 году — все еще 96,4 процента, настолько медленной была индустриализация. В 1762 году все крестьяне, за исключением десяти процентов, составляли 52,4 процента крепостных.3 Половина земли принадлежала примерно 100 000 дворян, большая часть — государству или Русской православной церкви, часть — полусвободным крестьянам, по-прежнему обязанным служить и повиноваться местным господам. Богатство помещика исчислялось количеством его крепостных; так, граф Петр Череметьев был богат на 140 000 крепостных.4 992 000 крепостных церкви составляли основную часть ее богатства, а 2 800 000 крепостных обрабатывали земли короны в 1762 году.5

Дворянин обеспечивал военное руководство и организацию экономики; обычно он был освобожден от военной службы, но часто предлагал ее в надежде на благосклонность правительства. Он имел судебные права над своими крепостными, мог наказать их, продать или сослать в Сибирь; обычно, однако, он позволял своим крестьянам управлять своими внутренними делами через деревенский сход, или мир. По закону он был обязан обеспечивать своих крепостных семенами и содержать их в периоды нехватки земли. Крепостной мог получить свободу, выкупив ее у своего владельца или записавшись в армию; но для этого требовалось согласие его владельца. Свободные крестьяне могли покупать крепостных и владеть ими; некоторые из них, называемые кулаками, доминировали в деревенских делах, ссужали деньги по ростовщическим ставкам и превосходили господ в эксплуатации и жестокости.6 Хозяин и человек были крепкой породой, сильной рамой, руками и кистями; они вместе занимались завоеванием земли, и дисциплина сезонов ложилась на них обоих тяжелым бременем. Иногда тяготы были непосильны. Неоднократно мы слышали о том, как крепостные в огромном количестве покидали свои фермы и пропадали в Польше, на Урале или Кавказе; тысячи из них погибали в пути, тысячи преследовались и захватывались в плен солдатами. Время от времени крестьяне поднимали вооруженное восстание против хозяев и правительства и давали отчаянный бой войскам. Всегда они терпели поражение, а оставшиеся в живых возвращались к своим обязанностям — удобрять женщин своим семенем, а землю — своей кровью.

Некоторые крепостные были обучены искусствам и ремеслам и обеспечивали почти все нужды своих хозяев. На пиру у Екатерины II (рассказывает граф де Сегюр) поэт и композитор оперы, архитектор, построивший зал, художник, украсивший его, актеры и актрисы в драме, танцоры в балете и музыканты в оркестре — все были крепостными графа Череметьева.7 Долгой зимой крестьяне изготавливали одежду и орудия труда, которые им понадобятся в следующем году. Городская промышленность развивалась медленно, отчасти потому, что каждый дом был лавкой, а отчасти потому, что транспортные трудности обычно ограничивали рынок сбыта окрестностями производителя. Правительство поощряло промышленные предприятия, предлагая монополии фаворитам, иногда предоставляя капитал, и одобряло участие дворян в промышленности и торговле. Зарождающийся капитализм появился в горнодобывающей промышленности, металлургии и военном деле, а также в фабричном производстве текстиля, пиломатериалов, сахара и стекла. Предпринимателям разрешалось покупать крепостных для обслуживания своих фабрик; такие «владельческие крестьяне», однако, были привязаны не к владельцу, а к предприятию; правительственный указ 1736 года обязывал их и их потомков оставаться на своих фабриках до официального разрешения покинуть их. Во многих случаях они жили в казармах, часто изолированно от своих семей.8 Продолжительность рабочего дня составляла от одиннадцати до пятнадцати часов в день для мужчин, с часом на обед. Заработная плата составляла от четырех до восьми рублей в день для мужчин, от двух до трех рублей для женщин; но некоторые работодатели предоставляли своим работникам питание и жилье, а также платили за них налоги. После 1734 года на фабриках увеличилось количество «свободного», некрепостного труда, что давало больше стимулов для рабочих и больше прибыли для работодателя. Труд был слишком дешев, чтобы способствовать изобретению или применению машин; но в 1748 году Пульцунов применил паровую машину на своем железоделательном заводе на Урале.9

Между дворянами и крестьянами постепенно сформировался небольшой и политически бесправный средний класс. В 1725 году около трех процентов населения составляли купцы: торговцы в деревнях и городах, на ярмарках; импортеры чая и шелка из Китая, сахара, кофе, пряностей и лекарств из-за границы, а также тонких тканей, керамики и бумаги из Западной Европы; экспортеры древесины, скипидара, смолы, талова, льна и пеньки. Караваны шли в Китай по сибирским и каспийским путям, корабли отправлялись из Риги, Ревеля, Нарвы и Санкт-Петербурга. Вероятно, по рекам и каналам проходило больше перевозок, чем по дорогам или морю.

В центре этой внутренней торговли находилась Москва. Физически это был самый большой город в Европе, с длинными, широкими улицами, 484 церквями, сотней дворцов, тысячами лачуг и населением в 277 535 человек в 1780 году;10 Здесь русские, французы, немцы, греки, итальянцы, англичане, голландцы и азиаты говорили на своих языках и свободно поклонялись своим богам. Петербург был цитаделью правительства, французизированной аристократии, литературы и искусства; Москва — средоточием религии и торговли, полуориентальной, еще средневековой жизни, ревностного и сознательного славянского патриотизма. Это были соперничающие очаги, вокруг которых вращалась русская цивилизация, то разрывая нацию надвое, как делящуюся клетку, то превращая ее в напряженное целое, которое до конца века станет ужасом и арбитром Европы.

Невозможно было, чтобы народ, настолько измученный и ожесточенный конфликтом с природой, настолько лишенный средств коммуникации или безопасности жизни, имеющий так мало возможностей для образования и так мало времени для размышлений, пользовался, кроме как в изолированных деревнях, привилегиями и опасностями демократии. В экономике была неизбежна та или иная форма феодализма, в центральном управлении — та или иная форма монархии. Следовало ожидать, что монархия будет подвержена частым переворотам со стороны знатных группировок, контролирующих свою собственную военную поддержку; что монархия должна стремиться к абсолютной власти; и что она должна зависеть от религии, помогающей ее солдатам, полиции и судебной системе поддерживать социальную стабильность и внутренний мир.

Коррупция засоряла все пути управления. Даже богатые вельможи, окружавшие трон, были склонны к «подаркам». «Если и есть русский, устойчивый к лести, — говорил почти современник Кастера, — то нет ни одного, кто устоял бы перед соблазном золота».11 Дворяне управляли дворцовой гвардией, которая делала и снимала «государей»; они составляли касту офицеров в армии; они входили в Сенат, который при Елизавете принимал законы; они возглавляли коллегии, или министерства, которые управляли иностранными отношениями, судами, промышленностью, торговлей и финансами; Они назначали канцеляристов, которые занимались бюрократией; они руководили выбором правителя, который управлял «губерниями», на которые была разделена империя, и (после 1761 года) они выбирали воевод, которые управляли провинциями. Над всеми ветвями власти возвышался фискал — федеральное разведывательное бюро, уполномоченное выявлять и наказывать казнокрадство; но, несмотря на широкое использование доносчиков, оно оказалось несостоятельным, поскольку, если бы монарх уволил каждого чиновника, виновного в продажности, механизм государства остановился бы. У сборщиков налогов были такие липкие пальцы, что едва ли треть собранных ими денег доходила до казны.12

II. РЕЛИГИЯ И КУЛЬТУРА

Религия была особенно сильна в России, поскольку бедность была горькой, и торговцы надеждой находили много покупателей. Скептицизм был присущ только высшему классу, который мог читать по-французски, и масонство имело там много новообращенных.13 Но сельское, да и большинство городского населения жило в сверхъестественном мире страшного благочестия, окруженное чертями, перекрещиваясь по дюжине раз в день, взывая к заступничеству святых, поклоняясь мощам, благоговея перед чудесами, трепеща перед знамениями, преклоняясь перед святыми образами и выкрикивая мрачные гимны из стенторионовой груди. Церковные колокола были огромными и мощными; Борис Годунов установил один в 288 000 фунтов, но императрица Анна Ивановна опередила его, отлив колокол в 432 000 фунтов.14 Церкви были переполнены; ритуал здесь был более торжественным, а молитвы — более экстатическими, чем в полуязыческом папском Риме. Русские священники — каждый из них был папой, или папессой, — носили потрясающие бороды и ниспадающие волосы, а также темные одеяния, доходившие до ног (ибо ноги мешают достоинству). Они редко общались с аристократией или придворными, но жили в скромной простоте, безбрачные в своих монастырях или женатые в настоятельских. Настоятели и приоры управляли монахами, настоятельницы — монахинями; светское духовенство подчинялось епископам, те — архиепископам, те — провинциальным митрополитам, те — патриарху в Москве; и Церковь в целом признавала светского государя своим главой. За пределами церкви существовали десятки религиозных сект, соперничавших друг с другом в мистицизме, благочестии и ненависти.

Религия служила для передачи морального кодекса, который едва ли мог создать порядок среди сильных природных импульсов примитивного народа. Придворные дворяне переняли нравы, манеры и язык французской аристократии; их браки были реальными сделками, и они обзаводились любовниками и любовницами. Женщины при дворе были лучше образованы, чем мужчины, но в минуты страсти они могли разразиться жаркими словами и убийственным насилием. В народе язык был грубым, насилие частым, а жестокость соответствовала крепости тела и толщине кожи. Каждый играл и пил по средствам, а воровал в соответствии со своим положением,15 Но все были милосердны, а хижины превосходили дворцы по гостеприимству. Жестокость и доброта были всеобщими.

Одежда варьировалась от парижской моды при дворе до меховых шапок, дубленок и толстых рукавиц крестьян; от шелковых чулок знати до шерстяных лент, обтягивающих ноги и ступни крепостных. Летом простолюдины могли купаться в ручьях голышом, секс игнорировался. Русские бани, как и турецкие, были героическими, но популярными. В остальном гигиена была эпизодической, санитария — примитивной. Дворяне брились, простолюдины, несмотря на указ Петра Великого, сохраняли бороды.

Почти в каждом доме была балалайка, а в Петербурге при Елизавете и Екатерине II ставили оперы, привезенные из Италии и Франции. Сюда приезжали знаменитые композиторы и дирижеры, лучшие певцы и виртуозы эпохи. Музыкальное образование хорошо финансировалось и оправдало себя всплеском музыкального гения во второй половине XIX века. Со всей России перспективные мужские голоса отправлялись в ведущие церкви для обучения. Поскольку греческий обряд не допускал использования инструментов в хорах, голоса получили свободу действий и достигли таких глубин унисона и гармонии, равных которым не было нигде в мире. Мальчики исполняли партии сопрано, но именно басы поражали иностранцев своим размахом и диапазоном чувств — от шепота нежности до волн гортанной мощи.

Кто написал эту трогательную музыку для русских хоров? В основном безвестные монахи, не известные и неизвестные. В XVIII веке выделяются двое. Созонович Березовский — украинский паренек, чей голос, казалось, был создан для поклонения Богу. Екатерина II отправила его за государственный счет в Италию, чтобы он получил лучшее музыкальное образование; несколько лет он прожил в Болонье, где под руководством падре Мартини постигал композиторское искусство. Вернувшись в Россию, он написал духовную музыку, в которой русская напряженность сочеталась с итальянским изяществом. Его попытки реформировать пение в хорах натолкнулись на сопротивление православных; он впал в болезненную меланхолию и покончил с собой в возрасте тридцати двух лет (1777).16 Еще более знаменитым был Дмитрий Бортнянский. В семь лет он был принят в придворный церковный хор; императрица Елизавета поручила его воспитание Галуппи; когда Галуппи вернулся в Италию, Екатерина II отправила Дмитрия с ним в Венецию; оттуда он перешел к падре Мартини, а затем в Рим и Неаполь, где сочинял музыку в итальянском стиле. В 1779 году он вернулся в Россию; вскоре его назначили директором хора Придворной церкви, и он занимал эту должность до своей смерти (1825). Для хора он написал греческую мессу, а также четырех- и восьмичастные переложения сорока пяти псалмов. Именно благодаря его обучению хор достиг того совершенства, которое сделало его одним из чудес музыкального мира. В 1901 году в Петербурге с помпой отметили 150-летие со дня его рождения.

В русском искусстве преобладало французское влияние, но ведущей фигурой был итальянец Франческо (или Бартоломео) Растрелли. Его отец, Карло, был вызван в Россию Петром Великим (1715) и отлил в бронзе конную статую Петра и фигуру императрицы Анны Ивановны в полный рост. Сын унаследовал стиль Луи Кинзе, который Карло привез из Франции; он добавил к нему вдохновение от барочных шедевров Бальтасара Неймана и Фишера фон Эрлаха в Германии и Австрии; и он так гармонично адаптировал эти влияния к русским потребностям и стилям, что стал архитектурным фаворитом царицы Елизаветы. Почти все русские здания художественного значения с 1741 по 1765 год были спроектированы им или его помощниками. На левом берегу Невы он возвел (1732–54) Зимний дворец, который сгорел в 1837 году, но был предположительно восстановлен по первоначальному плану: чудовищная масса окон и колонн в три яруса, увенчанная статуями и крепостными стенами. Елизавете больше пришелся по вкусу Царскосельский дворец (т. е. царское село), расположенный на холме в пятнадцати милях к югу от Петербурга. Слева от него он построил церковь; в глубине дворца парадная лестница вела в Большую галерею, освещенную огромными окнами днем и пятьюдесятью шестью люстрами ночью; в дальнем конце находились тронный зал и апартаменты императрицы. Китайская комната отдавала обычную для XVIII века дань уважения китайскому искусству; Янтарная комната была украшена дощечками из янтаря, подаренными Петру I Фридрихом Вильгельмом I в обмен на пятьдесят пять высоких гренадеров; в картинной галерее хранились некоторые из императорских коллекций. Интерьер был выполнен в основном в стиле рококо, который английский путешественник описал как «смесь варварства и великолепия».17 Екатерина II, отличавшаяся целомудренным вкусом, приказала снять золотые украшения с фасада.

Литература развивалась медленнее, чем искусство. Скудость читателей мало поощряла ее, церковная и государственная цензура стесняла самовыражение, а русский язык еще не доработал себя в грамматике и лексике до литературного средства. И все же, еще до воцарения Елизаветы (1742), три писателя оставили свои имена на страницах истории. Василий Татищев был человеком действия и мысли, путешественником и историком, дипломатом и философом, любящим Россию, но охотно открывающим свой ум экономическим и интеллектуальным достижениям Запада. Он был одним из нескольких перспективных молодых людей, которых Петр отправил за границу для интеллектуального оплодотворения. Он вернулся с опасными идеями: он читал, прямо или в кратком изложении, Бэкона, Декарта, Локка, Гроция и Бейля; его православная вера угасла, и он поддерживал религию только как помощника правительства.18 Он служил Петру в опасных походах, стал астраханским губернатором и был обвинен в казнокрадстве.19 В своих странствиях он собрал множество географических, этнологических и исторических сведений, которые использовал при написании «Истории России». Книга оскорбила духовенство; никто не осмеливался печатать ее до первых и либеральных лет царствования Екатерины II (1768–74).

Князь Антиох Кантемир продолжил восстание против теологии. Сын молдавского господаря, он был привезен в Россию на третьем курсе, научился говорить на шести языках, служил в посольствах в Лондон и Париж, познакомился с Монтескье и Мопертюи, а вернувшись, написал сатиру на тех «панславистских» патриотов, которые противились заражению русской жизни западными идеями. Вот отрывок из его стихотворения «К уму»:

Незрелый ум, плод недавних занятий, молчи, не призывай перо в мои руки…Много легких путей ведет в наши дни к почестям; наименее приемлемый — тот, что проложили девять босоногих сестер [муз]… Ты должен трудиться и стонать там, и пока ты трудишься, люди избегают тебя, как язвы, ругают тебя, ненавидят тебя… «Кто почитывает книги, становится атеистом»; так ворчит Критон, держа в руках четки…и говорит мне, как опасно семя учености, брошенное среди нас: наши дети…к ужасу церкви, начали читать Библию; они обсуждают все, хотят знать причину всего и мало верят духовенству;…они не ставят свечей перед образами, не соблюдают праздников….

О разум, я советую тебе быть глупее пельменя… Не жалуйся на свою неясность….. Если милостивая Мудрость научила тебя чему-нибудь… не объясняй этого другим.20

Кантемир нанес еще большее оскорбление, переведя книгу Фонтенеля «Entretiens sur la pluralité des mondes». Книгу осудили как коперниканскую, еретическую и богохульную, но Кантемир помешал своим гонителям, умерев в тридцать шесть лет (1744). Только в 1762 году его сатиры нашли издателя.

При царице Елизавете русская литература начала заявлять о себе как о чем-то большем, чем отголосок французской. Михаил Ломоносов испытывал скорее немецкое влияние; получив образование в Марбурге и Фрайбурге, он женился на фрейлине и привез с собой в Петербург тяжелый груз науки. Он стал львом Академии, искусным во всем, даже в пьянстве.21 Он отказался от специализации, стал металлургом, геологом, химиком, электриком, астрономом, экономистом, географом, историком, филологом, оратором; Пушкин назвал его «первым русским университетом».22 При всем этом он оставался поэтом.

Его главным соперником в борьбе за аплодисменты интеллигенции был Алексей Сумароков, который издал томик од, написанных им самим и Ломоносовым, чтобы показать неполноценность последнего. [Настоящим отличием Сумарокова стало создание им русского национального театра (1756). Для него он написал пьесы, перекликающиеся с пьесами Расина и Вольтера. Елизавета заставила придворных посещать театр; но поскольку они не платили за вход, Сумароков жаловался, что его жалованья в пять тысяч рублей в год не хватает на жизнь ни ему, ни театру. «Что некогда видели в Афинах, что ныне видят в Париже, то и в России видят, по моему уходу….. В Германии толпа поэтов не произвела того, что мне удалось сделать собственными усилиями».23 В 1760 году он устал от своих трудов и переехал в Москву, но и там его склонность к ссорам вскоре оставила его без денег. Он обратился к Екатерине II с просьбой отправить его за границу за государственный счет и заверил ее: «Если бы Европа была описана таким пером, как мое, то расходы в 300 000 рублей показались бы малыми».24 Екатерина терпела его до тех пор, пока он не умер от пьянства (1777).

Давайте оживим наши страницы романтикой о принцессе. Наталья Борисовна Долгорукая была дочерью графа и фельдмаршала Бориса Череметьева, соратника Петра I. В пятнадцать лет (1729), «лучезарно красивая» и «одна из величайших наследниц в России», Наталья Борисовна Долгорукая25 она была обручена с Василием Лукичом Долгоруким, главным фаворитом царя Петра II. Не успели они пожениться, как Петр умер, а его преемник сослал Василия в Сибирь. Наталья настояла на том, чтобы выйти за него замуж и последовать за ним в ссылку. Она прожила с ним восемь лет в Тобольске и родила ему двоих детей. В 1739 году он был предан смерти. После еще трех лет ссылки ей разрешили вернуться в Европейскую Россию. Завершив воспитание детей, она поступила в женский монастырь в Киеве. Там по просьбе сына Михаила она написала свои «Воспоминания» (1768), которые ее внук-поэт, князь Иван Михайлович Долгорукий, опубликовал в 1810 году. Три русских поэта прославили ее память, а Россия почитает ее как образец многих русских женщин, которые своим героизмом и постоянством облагородили революцию.

В целом русская цивилизация представляла собой смесь неизбежной дисциплины и бездушной эксплуатации, благочестия и насилия, молитв и сквернословия, музыки и пошлости, верности и жестокости, раболепного послушания и неукротимой храбрости. Эти люди не могли развить в себе добродетели мира, потому что им приходилось вести долгими зимами и долгими зимними ночами жестокую войну с арктическими ветрами, беспрепятственно проносившимися над их замерзшими равнинами. Они никогда не знали ни Ренессанса, ни Реформации, и поэтому — за исключением своей искусственной столицы — все еще были заключены в средневековые пелены. Они утешали себя расовой гордостью и уверенностью в вере: еще не территориальным национализмом, но яростным убеждением, что в то время как Запад проклинал себя наукой, богатством, язычеством и неверием, «Святая Русь» оставалась верной христианству патриархов, была более привязана к Христу и когда-нибудь будет править и искупать мир.

III. РОССИЙСКАЯ ПОЛИТИКА: 1725–41 ГГ

Между Петром Великим и Елизаветой Петровной русская история — это тоскливая и запутанная летопись интриг и дворцовых революций; здесь, если где-либо, мы можем с чистой совестью сэкономить место и время. Тем не менее некоторые элементы этого меланжа необходимо отметить, чтобы понять положение, характер и поведение Екатерины Великой.

Естественным наследником престола в 1725 году был Петр Алексеевич, десятилетний мальчик убитого сына Петра Алексея. Но вдова Петра, не умевшая ни читать, ни писать, убедила дворцовую стражу (выплатив им долгое время не выплачиваемое жалованье), что он назначил ее своей преемницей, и при их поддержке провозгласила себя (27 февраля 1725 года) Екатериной I, императрицей Всероссийской. После этого Екатерина стала пить и прелюбодействовать, каждый вечер доходила до оцепенения, регулярно уходила в отставку к пяти часам утра и оставила управление страной своему бывшему любовнику князю Александру Даниловичу Меншикову и Верховному совету. Граф Андрей Остерман, немец по происхождению, возглавил внешние сношения и направил Россию на путь дружбы с Германией и Австрией и вражды с Францией. Следуя планам Петра I, Екатерина выдала свою дочь Анну Петровну замуж за Карла Фридриха, герцога Голштейн-Готторпского; супруги уехали жить в Киль, где Анна родила будущего Петра III. Сама Екатерина, изнемогая от удовольствия, умерла 6 мая 1727 года, назначив своим наследником того самого Петра Алексеевича, чей трон она узурпировала.

Петру II было всего двенадцать лет, Меншиков продолжал управлять страной и использовал свою власть, чтобы свить гнездо. Группа дворян во главе с братьями Иваном и Василием Лукичами Долгорукими свергла Меншикова и сослала его в Сибирь, где он умер в 1729 году. Через год Петр II скончался от оспы, и мужская ветвь династии Романовых прекратилась. Именно эта размолвка позволила России в течение шестидесяти шести лет править тремя женщинами, которые по исполнительности и политическим результатам соперничали или превосходили большинство современных королей, а по сексуальной распущенности превзошли всех, кроме Людовика XV.

Первой из этих цариц стала Анна Ивановна, тридцатипятилетняя дочь Ивана Алексеевича, слабоумного брата Петра Великого. Совет выбрал ее, потому что она приобрела защитную репутацию смирения и послушания. Совет, в котором преобладали Долгорукие и Голицыны, составил «Условия», которые они отправили Анне, находившейся в то время в Курляндии, как необходимое условие для утверждения ее в качестве императрицы. Она подписала их (28 января 1730 года). Но ни армия, ни духовенство не пожелали заменить самодержавие олигархией. Делегация дворцовой гвардии вышла навстречу Анне и обратилась к ней с просьбой взять абсолютную власть. Ободренная их оружием, она разорвала «Условия» в присутствии двора.

Не доверяя русским дворянам, Анна привезла из Курляндии немцев, которые ей там понравились. Эрнст фон Бюрен, или Бирон, который был ее любовником, стал главой ее правительства; Остерман был восстановлен в правах на ведение иностранных дел; граф Кристофф фон Мюнних реорганизовал армию; Лёвенвольде, Корф и Кейзерлинг помогли придать новому режиму немецкую эффективность. Налоги собирались с тщательной строгостью; образование было расширено и улучшено; была подготовлена проинструктированная гражданская служба. С такой же эффективностью новая администрация сажала в тюрьмы, ссылала или казнила Долгоруких и Голицыных.

Удовлетворенная двумя любовниками (Бироном и Левенвольде), Анна жила относительно обычной жизнью, вставала в восемь, уделяла три часа правительству и с улыбкой одобрения наблюдала, как ее немцы расширяют российскую власть. Армия под командованием Мюнниха вторглась в Польшу, свергла ориентированного на французов Станисласа Лещинского, возвела на престол саксонца Августа III и сделала первый шаг к привязке Польши к России. В ответ Франция призвала Турцию напасть на Россию; султан отказался, будучи занят на персидском фронте; Россия сочла это подходящим моментом для объявления войны Турции; так начался (1735) шестидесятилетний конфликт за контроль над Черным морем. Дипломаты Анны объясняли, что турки или их зависимые южнорусские войска держат в своих руках выходы пяти великих рек — Днестра, Буга, Днепра, Дона, Кубани, которые были главными каналами южнорусской торговли; что полуварварские мусульманские племена, населяющие нижние бассейны этих рек, представляют постоянную угрозу для христиан России; что северные берега Черного моря являются естественной и необходимой частью России; и что такой великой и растущей стране, как Россия, не должен быть больше закрыт свободный доступ к Черному и Средиземному морям. Эта мысль оставалась главной песней России до конца века и после него.

Первой целью был Крым, почти остров, который являлся турецким оплотом на северном фронте Черного моря. Захват этого полуострова был целью кампании Мюнниха в 1736 году. Его главными врагами были пространство и болезни. Ему предстояло пересечь 330 миль дикой местности, где ни один город не мог обеспечить продовольствием или медикаментами 57 000 солдат; восемьдесят тысяч повозок должны были сопровождать их в длинном строю, подвергаясь в любой момент нападению татарских племен. С блестящим полководческим искусством Мюнних за двадцать девять дней взял Перекоп, Кослов и Бахчисарай (столицу Крыма); но в тот же месяц дизентерия и другие болезни распространили среди его людей такое несчастье и мятеж, что ему пришлось отказаться от своих завоеваний и отступить на Украину. Тем временем другой генерал Анны взял Азов, контролировавший устье Дона.

В апреле 1737 года Мюнних с семьюдесятью тысячами человек вновь двинулся на юг и захватил Очаков, расположенный недалеко от устья Буга. В июне Австрия присоединилась к нападению на турок, но ее кампания настолько провалилась, что она подписала сепаратный мир; а Россия, внезапно оставшись перед лицом полной турецкой армии и ожидая войны со Швецией, подписала (18 сентября 1739 года) мир, который вернул туркам почти все, что было завоевано в трех кампаниях. Этот договор праздновался в Петербурге как великолепный триумф, стоивший всего лишь ста тысяч жизней.

Анна пережила войну на год. Незадолго до своей смерти (17 октября 1740 года) она назначила наследником престола восьминедельного Ивана VI, сына своей племянницы немецкого происхождения Анны Леопольдовны и принца Антона Ульриха Брауншвейгского, а Бирона — регентом до достижения Иваном семнадцати лет. Но Мюнниху и Остерману уже надоел Бирон, и они вместе с Ульрихом и Леопольдовной отправили его в Сибирь (9 ноября 1740 года). Анна Леопольдовна стала регентшей, а Мюнних — «первым министром». Опасаясь полного господства тевтонов в России, французский и шведский послы подняли и профинансировали восстание русских дворян. Они выбрали своим тайным кандидатом на престол Елизавету Петровну, дочь Петра I и Екатерины I.

Елизавете, как мы будем ее называть, было тридцать два года, но она находилась в расцвете своей красоты, мужества и живости. Она любила атлетику и бурные физические упражнения, а также увлекалась амурными утехами и развлекалась с целым рядом галантов. Она была малообразованна, с трудом писала по-русски, хорошо говорила по-французски. Похоже, она и не помышляла о том, чтобы занять трон, пока Анна Леопольдовна и Остерман не отложили ее в сторону в пользу иностранцев. Когда регент приказал петербургским полкам отправиться в Финляндию, а солдаты роптали на зимнюю войну, Елизавета воспользовалась случаем; она надела военную одежду, отправилась в казармы в 2 часа ночи 6 декабря 1741 года и обратилась к солдатам с призывом поддержать ее. Во главе полка она проехала на санях по снегу к Зимнему дворцу, разбудила регентшу и отправила ее и младенца-царя в тюрьму. Когда город проснулся, он обнаружил, что у него появилась новая правительница, настоящая русская императрица, дочь великого Петра. Россия и Франция ликовали.

IV. ЕЛИЗАВЕТА ПЕТРОВНА: 1741–62 ГГ

Трудно разглядеть ее сквозь туман времени и предрассудков. Екатерина II, встретившись с ней в 1744 году, была «поражена ее красотой и величием ее осанки….. Несмотря на то, что она была очень плотной, она нисколько не была обезображена своим ростом и не стесняла своих движений… хотя и носила огромный обруч, когда одевалась».26 В частном порядке она была скептиком на грани атеизма;27 публично она была ревностно ортодоксальной. Один французский наблюдатель отметил ее «ярко выраженное пристрастие к спиртному».28 но мы должны помнить, что Россия холодна, а водка согревает. Она отказывалась от брака, опасаясь, что он разделит ее власть и умножит споры; некоторые говорят, что она тайно вышла замуж за Алексея Разумовского; если так, то он был всего лишь primus inter pares. Она была тщеславна, любила наряды, имела пятнадцать тысяч платьев, кучу чулок, 2500 пар туфель;29 Некоторые из них она использовала как ракеты в споре. Она могла поносить своих слуг и придворных на языке сержанта. Она санкционировала некоторые жестокие наказания, но в основном была добра.30 Она отменила смертную казнь, за исключением государственной измены (1744); пытки разрешались только в самых тяжких случаях; порка осталась, но Елизавета считала, что нужно найти какой-то способ отвадить преступников, которые делали небезопасными ночные шоссе и городские улицы. Она была одновременно неугомонной и неторопливой. Она обладала острым природным умом и дала своей стране настолько хорошее правительство, насколько позволяло состояние российского образования, нравов, манер и экономики.

Сослав Остермана и Мюнниха в Сибирь, она вернула Сенату административное руководство, а иностранные дела поручила Алексею Петровичу Бестужеву-Рюмину. Екатерина II отзывалась о нем как о «великом интригане, подозрительном, твердом и неустрашимом в своих принципах, непримиримом враге, но верном друге своих друзей».31 Он любил деньги, как это обычно бывает с теми, кто знает, что их высокое положение предвещает падение. Когда Англия попыталась подкупить его, она оценила его честность в 100 000 крон.32 Мы не знаем, состоялась ли покупка, но Бестужев в целом занял английскую линию; это, однако, было естественным ответом на французскую поддержку Швеции и Турции против России. Фридрих Великий, в свою очередь, предложил Бестужеву 100 000 крон, если тот заключит союз России с Пруссией; предложение было отвергнуто;33 Вместо этого Бестужев заключил союз с Австрией (1745) и Англией (1755). Когда вслед за этим Англия заключила союз с Пруссией (16 января 1756 года), канцлерский дом Бестужева распался, и Елизавета отныне игнорировала его советы. Новое министерство связало Россию франко-австрийским «разменом союзов», и Семилетняя война началась.

Мы уже видели — далеко назад! — как русский полководец Апраксин разбил пруссаков при Гросс-Егерсдорфе (1757), а затем увел свою армию в Польшу. Французский и австрийский послы убедили Елизавету в том, что Бестужев отдал приказ об отступлении Апраксина и готовит заговор с целью ее низложения. Она приказала арестовать и канцлера, и генерала (1758). Апраксин умер в тюрьме. Бестужев отверг оба обвинения, и позднейшие сведения оправдали его. Его недоброжелатели хотели пытками добиться от него признания; Елизавета запретила это делать. На посту канцлера Бестужева сменил Михаил Воронцов.

Среди балов, азартных игр, интриг, ревности и ненависти двора Елизавета поощряла своих помощников к развитию русской цивилизации. Ее молодой фаворит Иван Шувалов открыл в Москве университет, учредил начальные и средние школы, отправил студентов за границу для обучения медицине, а также привез французских архитекторов, скульпторов и живописцев для Академии художеств, которую он основал в столице (1758). Он переписывался с Вольтером и побудил его написать «Историю Российской империи при Петре Великом» (1757). Его брат Петр Шувалов помог экономике, отменив пошлины на внутреннюю торговлю. Однако, чтобы успокоить панславистов, Елизавета допустила рост религиозной нетерпимости; она закрыла несколько мечетей в татарских регионах и изгнала 35 000 евреев.

Самым гордым ее достижением было то, что ее армии и генералы неоднократно побеждали Фридриха II, остановили продвижение Пруссии и были на грани разгрома, когда ее физический упадок ослабил ее силы, чтобы удержать франко-австро-русский союз вместе. Уже в 1755 году британский посол докладывал: «Здоровье императрицы плохое; она страдает отхаркиванием крови, одышкой, постоянным кашлем, опухшими ногами и водянкой на груди; тем не менее она танцевала со мной менуэт».34 Теперь она жестоко расплачивалась за то, что предпочла распущенность браку. Бездетная, она долго искала человека королевской крови, который смог бы справиться с внешними и внутренними проблемами России, и, по необъяснимым причинам, ее выбор пал на Карла Фридриха Ульриха, сына ее сестры Анны Петровны и Карла Фридриха, герцога Голштейн-Готторпского. Это была величайшая ошибка ее царствования, но она искупила ее своим выбором его супруги.

V. ПЕТР И ЕКАТЕРИНА: 1743–61

Петр Федорович, так Елизавета назвала своего наследника, родился в Киле в 1728 году. Как внук Петра I и Карла XII, он мог претендовать как на российский, так и на шведский престол. Слабый здоровьем, он до семи лет оставался дома; затем, по внезапной перемене, его определили в голштинскую гвардию и воспитали солдатом. В девять лет он стал сержантом, с гордостью маршировал на полевых парадах, изучал язык и нравы армейских офицеров. В одиннадцать лет ему дали немецкого воспитателя, который незабываемо воспитал его в лютеранской вере и дисциплинировал до невроза. Избитый этим педагогом, он стал робок и скрытен, склонен к хитрости и обману,35 стал «постоянно раздражительным, упрямым, ссорящимся».36 Руссо мог бы привести его в качестве иллюстрации идеи о том, что человек добр от природы, но деформирован дурным окружением; у Петра было доброе сердце и стремление к добру, как мы увидим из его царских указов; но его погубило то, что его выбрали на роль, к которой он не был приспособлен. Екатерина II, познакомившись с ним, когда ему было одиннадцать лет, описала его как «симпатичного, воспитанного, учтивого», и она «не почувствовала отвращения к мысли» стать его женой.37

В 1743 году Елизавета привезла его в Россию, сделала великим князем, обратила, по-видимому, в православную веру и попыталась подготовить к правлению. Но она «пришла в ужас» от неадекватности его образования и неустойчивости характера. В Петербурге к другим его недостаткам добавилось пьянство. Елизавета надеялась, что перед самой смертью этот странный юноша, если его сватают к здоровой и умной женщине, сможет породить компетентного будущего царя. С тем отсутствием этнических предрассудков, которое отличало европейские аристократии даже во времена возникновения националистических государств, Елизавета обратила свой взор за пределы России и выбрала ничем не примечательную принцессу из одного из самых маленьких немецких княжеств. Хитрый Фридрих II рекомендовал этот выбор, надеясь получить дружественную немецкую царевну в России, которая и без того внушала страх Германии.

В этот момент мы сталкиваемся с мемуарами Екатерины Великой. В их подлинности сомневаться не приходится: они были напечатаны только в 1859 году, а французская рукопись, написанная рукой самой Екатерины, хранится в национальном архиве в Москве. Можно ли им доверять? В общем и целом история, которую они рассказывают, подтверждается другими источниками.38 Их вина не в лживости, а в пристрастности; это история, рассказанная хорошо, с остроумием и живостью, но отчасти это апология того, что она свергла мужа и так спокойно перенесла известие о его убийстве.

Она родилась в Штеттине, Померания, 21 апреля 1729 года, и была окрещена Софией Августой Фредерикой в честь трех своих теток. Ее матерью была принцесса Иоганна Елизавета Гольштейн-Готторпская; через нее Екатерина приходилась двоюродной сестрой Петру. Ее отцом был Кристиан Август, принц Анхальт-Цербстский в центральной Германии, генерал-майор в армии Фридриха. Оба родителя были разочарованы рождением девочки; мать скорбела, как будто это был выкидыш. Екатерина искупила вину за свой пол, развив в себе мужественность генерала и государственную мудрость императора, оставаясь при этом самой востребованной и найденной любовницей в Европе.

В детстве она перенесла множество болезней, одна из которых была настолько тяжелой, что на всю жизнь оставила ее деформированной: «позвоночник шел зигзагом», «правое плечо было намного выше левого»; теперь она «приняла форму буквы Z». Местный палач, ставший специалистом по вывихам, заключил ее в корсет, «который я не снимала ни днем, ни ночью, кроме как при смене белья»; и «через восемнадцать месяцев я начала проявлять признаки выпрямления».39 Ей так часто говорили, что она некрасива, что она решила развивать интеллект как замену красоте; это был еще один случай, когда ощущаемый дефект стимулировал компенсаторные способности. Ее уродство исчезло, когда половое созревание округлило ее углы, превратив их в изгибы. Несмотря на все невзгоды, она обладала «счастливым нравом» и такой природной живостью, «которую не нужно было сдерживать».40

Ее воспитывали наставники, особенно лютеранский священник, который страдал от ее вопросов. Разве не справедливо, — спрашивала она, — что Тит, Марк Аврелий и все великие люди древности, пусть и добродетельные, должны были быть прокляты, потому что не знали об Откровении?» Она так хорошо аргументировала свою позицию, что учитель предложил выпороть ее, но вмешалась гувернантка. Особенно ей хотелось узнать, что представлял собой тот хаос, который, согласно Бытию, предшествовал Творению. «Его ответы не удовлетворили меня, и «мы оба вышли из себя». Его еще больше донимали ее настойчивые требования объяснить, «что такое обрезание?».41 Другие ее учителя и гувернантка были французами, так что она хорошо усвоила этот язык; она читала Корнеля, Расина и Мольера и была явно готова к Вольтеру. Она стала одной из самых образованных женщин своего времени.

Весть об этой яркой принцессе дошла до императрицы Елизаветы, жаждавшей заполучить девушку, которая могла бы передать Петру ум по наследству. 1 января 1744 года матери Софьи пришло приглашение отправиться с ней в гости к русскому двору. Родители колебались; Россия казалась им опасно нестабильной и примитивной, но Софья, догадываясь, что ее рассматривают в качестве жены великого князя, умоляла ответить утвердительно. 12 января они отправились в долгий и трудный путь через Берлин, Штеттин, Восточную Пруссию, Ригу и Санкт-Петербург в Москву. В Берлине Фредерик развлекал их и увлекся Софьей, «задавая мне тысячу вопросов, говоря об опере, комедии, поэзии, танцах, обо всем, словом, что только можно представить в разговоре с четырнадцатилетней девочкой».42 В Штеттине «мой отец нежно отпустил меня, и я видела его в последний раз; я горько плакала». Мать и дочь с пышной свитой добрались до Москвы 9 февраля, проехав на санях пятьдесят два часа из Петербурга.

В тот вечер она встретилась с Петром во второй раз и снова осталась под приятным впечатлением, пока он не признался ей, что является убежденным лютеранином и влюблен в одну из придворных дам.43 Она заметила, что его немецкий акцент и манеры были неприятны русским; со своей стороны она решила досконально выучить русский язык и полностью принять православную веру. К Петру она испытывала «не более чем равнодушие», но «я не была равнодушна к русской короне». Ей дали трех учителей — по языку, по религии и по русским танцам. Она так усердно занималась — однажды встала с постели посреди ночи, чтобы выучить уроки, — что 22 февраля слегла с плевритом. «Я оставалась между жизнью и смертью двадцать семь дней, в течение которых мне шестнадцать раз пускали кровь, иногда четыре раза в день».44 Ее мать потеряла расположение двора, попросив вызвать лютеранского священника; София завоевала много сердец, попросив греческого священника. Наконец, 21 апреля она смогла появиться на публике. «Я стала худой, как скелет;… мое лицо и черты были нарисованы, волосы выпадали, и я была совершенно бледной».45 Императрица прислала ей горшочек румян.

28 июня Софья с впечатляющим благочестием прошла обряд обращения в православную веру. Теперь к ее существующему имени добавилась Екатерина Алексеевна; отныне она была Екатериной. На следующее утро в большом соборе, Успенском соборе, состоялось ее официальное обручение с великим князем Петром. Все, кто видел ее, были довольны ее тактичной скромностью; даже Петр начал любить ее. После четырнадцати месяцев ученичества они обвенчались 21 августа 1745 года в Петербурге. 10 октября мать Екатерины уехала на родину.

Питеру было семнадцать, его жене — шестнадцать. Она была красива, а он — прост, переболел оспой в год их помолвки. Она была умственно одаренной, а он, по словам Соловьева, «выказывал все признаки умственной отсталости и походил на взрослого ребенка».46 Он играл с куклами, марионетками и игрушечными солдатиками; он так любил собак, что держал несколько из них в своей квартире; Екатерина не знала, что хуже — их лай или их вонь.47 Он не улучшил ситуацию, играя на своей скрипке. Его пристрастие к спиртному усилилось; «с 1753 года он напивался почти ежедневно».48 Императрица Елизавета часто упрекала его за недостатки, но не дополняла наставления примером. Ее больше беспокоила его неприкрытая неприязнь к России, которую он называл «проклятой землей»;49 его презрение к православной церкви и духовенству, а главное, его идолопоклонство перед Фридрихом Великим, даже когда Россия и Пруссия находились в состоянии смертельной войны. Он окружил себя «голштинской гвардией», состоявшей почти из одних немцев; в своем доме удовольствий в Ораниенбауме он одел своих слуг в немецкие мундиры и подверг их прусским учениям. Когда русские генералы Фермор и Салтыков разбили пруссаков в 1759 году, они воздержались от продолжения своих побед, боясь обидеть Петра,50 который в любой момент мог стать царем.

Брак стал почти конфликтом культур, поскольку Екатерина продолжала свое образование, изучая литературу Франции. Кажется невероятным, что эта молодая женщина в свои несчастные годы великой герцогини читала Платона, Плутарха, Тацита, Бейля, Вольтера, Дидро и Монтескье, чей «Дух законов», по ее словам, должен быть «бревиарием каждого государя, обладающего здравым смыслом».51 Эти книги, должно быть, завершили религиозные убеждения Екатерины — хотя она продолжала усердно соблюдать православный ритуал; и они дали ей ту концепцию «просвещенного деспотизма», которую Фридрих впитал от Вольтера за поколение до этого.

Между тем (если верить ее сообщению из первых рук) «брак между мной и великим князем не был заключен».52 Кастера, который в 1800 году написал хорошо информированную и враждебную биографию Екатерины, считал, что «Петр имел недостаток, который, хотя и легко устранить, казался тем более жестоким; жестокость его любви, его постоянные усилия не могли привести к завершению его брака»53-замечательная параллель с Людовиком XVI и Марией-Антуанеттой. Возможно, отвращение, которое Екатерина за время их долгой помолвки стала испытывать к Петру, стало для него очевидным и привело к психологической импотенции. Вскоре он обратился к другим женщинам и завел целую череду любовниц, которые надеялись сменить Екатерину на посту великой княгини. По ее словам, первые годы брака были для нее годами страданий. Однажды (по словам Горация Уолпола), когда императрица спросила ее, почему от их союза нет потомства, она ответила, что его и не следует ожидать, что, по сути, означало импотенцию ее мужа. «Елизавета ответила, что государство требует наследников, и оставила великой княгине право добиваться их с чьей угодно помощью. Сын и дочь были плодами ее послушания».54 Госпожа Мария Чоглокова, назначенная Елизаветой фрейлиной Екатерины, объяснила великой княгине (по словам самой великой княгини), что из правила супружеской верности есть важные исключения; она обещала сохранить тайну, если Екатерина заведет любовника;55 и «можно не сомневаться, что это постыдное предложение исходило не от фрейлины, а от самой императрицы».56 Мы должны рассматривать эти вопросы в перспективе русского двора, давно привыкшего к многоженству цариц, французского двора, привыкшего к многоженству королей, и саксонско-польского двора со 150 детьми Августа III.

Следовала ли Екатерина этим образцам в полной мере? После своего воцарения — да. До воцарения она, похоже, стоически ограничивалась тремя любовниками. Первым — примерно через шесть лет после свадьбы — стал Сергей Салтыков, похотливый молодой офицер. Екатерина объясняет свою реакцию:

Если я рискну быть откровенным… я соединил в себе ум и темперамент мужчины, привлекательность любящей женщины. Я прошу простить меня за это описание, которое оправдывается его правдивостью….. Я был привлекателен; следовательно, одна половина пути к искушению была уже пройдена, а в таких ситуациях по-человечески не следует останавливаться на полпути…Нельзя держать сердце в руке, заставляя или отпуская его, сжимая или ослабляя хватку по своему усмотрению».57

В 1751 году она забеременела, но произошел выкидыш; этот болезненный опыт повторился в 1753 году. В 1754 году она родила будущего императора Павла I. Елизавета обрадовалась, подарила Екатерине 100 000 рублей и отправила Салтыкова в безопасную безвестность в Стокгольм и Дрезден, где, по словам Екатерины, он был «легкомыслен со всеми женщинами, которых встречал».58 Петр пил еще больше, заводил новых любовниц и в конце концов сошелся с Елизаветой Воронцовой, племянницей нового канцлера. Екатерина ссорилась с ним и публично высмеивала его и его друзей.59 В 1756 году она приняла ухаживания красивого поляка двадцати четырех лет, графа Станисласа Понятовского, который приехал в Петербург в качестве атташе британского посла сэра Чарльза Хэнбери-Уильямса. Автобиография Станисласа описывает ее в 1755 году:

Ей было пять с половиной лет;…она находилась в том совершенном моменте, который обычно является для женщин, обладающих красотой, самым прекрасным. У нее были черные волосы, ослепительно белая кожа, длинные черные ресницы, греческий нос, рот, который, казалось, был создан для поцелуев, совершенные руки и кисти, стройная фигура, скорее высокая, чем низкая, чрезвычайно активная осанка, полная благородства. Голос ее был приятен, а смех весел, как и ее нрав.60

Глядя на нее, он «забыл, что есть Сибирь». Это была самая глубокая из ее многочисленных любовей, да и его тоже; долгое время после того, как она приняла других женихов, ее сердце оставалось с Понятовским, и он так и не смог полностью оправиться от своего увлечения, как бы ни была мучительна ее политика. Когда она уехала к Петру в Ораниенбаум, Станислас, рискуя жизнью, тайно навещал ее там. Его обнаружили, и Петр отдал приказ повесить его. Екатерина вступилась за любовницу Петра, которая, смягченная подарком, умиротворила великого князя. Наконец, в порыве доброты Петр не только простил Понятовского, но и позвал Екатерину к любовнику и вступил с ними и Елизаветой Воронцовой в приятный ménage à quatre, много раз вместе ужиная.61

9 декабря 1758 года Екатерина родила дочь. При дворе принято считать, что отцом был Понятовский,62 но Петр взял на себя ответственность, принимал поздравления и устраивал празднества в честь своего достижения;63 Однако через четыре месяца ребенок умер. Императрица отозвала Понятовского в Польшу, и Екатерина на короткое время лишилась любви. Но она была очарована любовными и военными приключениями Григория Григорьевича Орлова, адъютанта Петра Шувалова. Орлов прославился тем, что, несмотря на три ранения, остался на своем посту в битве при Цорндорфе. У него было телосложение атлета и «ангельское лицо»;64 Но его единственной моралью было завоевание власти и женщин любыми доступными способами. У Шувалова была любовница, княжна Елена Куракина, одна из самых красивых и распущенных красавиц двора; Орлов отбил ее у своего начальника; Шувалов поклялся убить его, но умер, не дождавшись ответа. Екатерина восхищалась храбростью Орлова и отметила, что в гвардии у него было четыре брата, рослых и сильных; эти пять воинов пригодились бы в случае необходимости. Она устроила встречу с Григорием, потом еще одну, еще и еще, и вскоре сместила Куракина. К июлю 1761 года она была беременна, а в апреле 1762 года в тайне от всех родила сына Орлова, которого воспитали как Алексея Бобринского.

В декабре 1761 года стало очевидно, что императрица впадает в последнюю болезнь. Екатерину пытались вовлечь в заговор, чтобы предотвратить воцарение Петра; ее предупреждали, что Петр, как царь, отбросит ее и сделает Елизавету Воронцову своей женой и царицей; но Екатерина отказалась участвовать в заговоре. 5 января 1762 года (н. ст.) императрица Елизавета умерла, и Петр, без открытой оппозиции, взошел на трон.

VI. ПЕТР III: 1762

Он поразил всех щедростью своих мер. Добрая натура, затуманенная грубыми и легкомысленными манерами, вышла на первый план в порыве благодарности за его мирный приход к власти. Он помиловал врагов, сохранил большинство министров Елизаветы и старался быть добрым к Екатерине. В королевском дворце он предоставил ей удобные покои в одном конце, сам разместился в другом, а промежуточные комнаты отвел своей любовнице; это, конечно, было смертельным оскорблением, но Екатерина втайне была рада находиться на расстоянии от него. Он обеспечивал ее достаточным содержанием и выплачивал крупные долги, не интересуясь их происхождением.65 В официальных церемониях он ставил ее наравне с собой, иногда уступал ей первенство.66

Он вернул из ссылки мужчин и женщин, которых предыдущие правители отправили в Сибирь; теперь вернулся Мюнних, которому было восемьдесят два года, и его встречали тридцать два внука; Петр восстановил его в звании фельдмаршала; Мюнних поклялся служить ему до конца и служил. Счастливый император освободил дворян от обязательства, которое Петр Великий наложил на них, чтобы они отдали государству многие годы своей жизни; они предложили воздвигнуть ему статую из золота; он велел им использовать металл более разумно.67 Указом от 21 февраля была упразднена ненавистная всем тайная полиция, запрещалось арестовывать по политическим обвинениям до тех пор, пока они не будут рассмотрены и одобрены Сенатом. 25 июня Петр издал указ, согласно которому прелюбодеяние отныне не должно подвергаться официальному порицанию, «поскольку в этом вопросе даже Христос не осуждал»;68 Двор был в восторге. Купцы были довольны снижением экспортных пошлин, цена на соль была снижена, покупка крепостных для работы на фабриках была прекращена. Старообрядцам, бежавшим из России, чтобы избежать преследований при Елизавете, было предложено вернуться и насладиться религиозной свободой. Духовенство, однако, было возмущено указами от 16 февраля и 21 марта, национализировавшими все церковные земли и сделавшими всех православных священнослужителей наемными государственными служащими. Крепостные на этих секуляризованных землях были освобождены, а крепостные в дворянских имениях ожидали, что и они вскоре будут освобождены. На фоне всех этих реформ, предложенных ему различными министрами, Петр продолжал сильно пить.

Самой поразительной из его мер и той, которая принесла ему наибольшее счастье, было прекращение войны с Пруссией. Еще до своего воцарения он много сделал для помощи Фридриху, тайно передавая ему военные планы Совета Елизаветы; теперь он хвастался тем, что сделал это.69 5 мая он связал Россию и Пруссию оборонительным и наступательным союзом. Он приказал командующему русскими войсками, находившимися в то время в составе австрийской армии, поставить их на службу «королю, моему господину».70 Он надел прусский мундир и приказал местным солдатам сделать то же самое; он установил прусскую дисциплину в армии; он организовал ежедневные военные учения для своего двора и заставил каждого придворного мужского пола участвовать в них, невзирая на возраст и подагру.71 Своей собственной «голштинской гвардии» он отдал предпочтение перед гордыми столичными полками.

Русская армия была не против мира, но ее шокировало поспешное дезертирство французских и австрийских союзников и сдача всех территорий, отвоеванных у Пруссии в ходе войны. Петр объявил, что собирается направить русский отряд против Дании, чтобы вернуть герцогство Шлезвиг, которое Дания отняла у герцогов Голштинских, в том числе и у отца Петра. Войска дали понять, что откажутся участвовать в такой войне; когда Петр попросил Кирилла Разумовского повести армию на Данию, генерал ответил: «Ваше величество должны сначала дать мне другую армию, чтобы заставить мою идти вперед».72

Внезапно, несмотря на свои смелые и замечательные реформы, Петр оказался непопулярным. Армия ненавидела его как предателя, духовенство — как лютеранина или еще хуже, несвободные крепостные требовали освобождения, а двор высмеивал его как глупца. На фоне всего этого возникло всеобщее подозрение, что он намерен развестись с Екатериной и жениться на своей любовнице.73 «Эта молодая женщина» (по словам Кастера), «лишенная всего, что напоминает обращение, но глупо гордая… обладала искусством добиваться от царя — иногда лестью, иногда укорами, а иногда даже побоями — возобновления обещания, которое он ей дал… жениться на ней и посадить ее вместо Екатерины на трон России».74 По мере того как власть и спиртное все больше и больше овладевали его головой, он обращался с Екатериной жестоко, вплоть до того, что публично называл ее дурой.75 Барон де Бретей писал Шуазелю: «Императрица [Екатерина] находится в самом жестоком состоянии, и с ней обращаются с величайшим презрением….. Я не удивлюсь, зная ее смелость и жестокость, если это доведет ее до крайности… Некоторые из ее друзей делают все возможное, чтобы умиротворить ее, но они готовы рискнуть всем ради нее, если она этого потребует».76

Петербург и его окрестности были полны приверженцев Екатерины. Она была популярна в армии, при дворе и среди населения. Наряду с фрейлинами и Григорием Орловым ее ближайшим окружением в эти критические дни была Екатерина Романовна, княгиня Дашкова. Этой смелой и предприимчивой даме было всего девятнадцать лет, но, будучи племянницей канцлера Воронцова и сестрой любовницы Петра, она уже занимала видное место в делах двора. Петр, в простоте своей или в чаду своем, открыл ей свое намерение низложить Екатерину и возвести на престол Елизавету Воронцову.77 Дашкова донесла эту новость до Екатерины и умоляла ее присоединиться к заговору, чтобы отстранить Петра от власти. Но Екатерина уже организовала заговор с Никитой Паниным, воспитателем ее сына Павла, и Кириллом Разумовским, гетманом Украины, и Николаем Корфом, начальником полиции, и братьями Орловыми, и П. Б. Пассеком, офицером местного полка.

14 июня Петр приказал арестовать Екатерину; он отменил приказ, но велел ей удалиться в Петергоф, в двенадцати милях к западу от столицы. Сам Петр вместе с любовницей удалился в Ораниенбаум. Он оставил распоряжение, чтобы армия готовилась к отплытию в Данию, и обещал присоединиться к ней в июле. 27 июня лейтенант Пассек был арестован за унизительные речи в адрес императора. Опасаясь, что под пытками его заставят признаться в заговоре, Григорий и Алексей Орловы решили, что действовать нужно немедленно. Рано утром двадцать восьмого Алексей поспешил в Петергоф, разбудил Екатерину ото сна и уговорил ее ехать с ним обратно в Петербург. По дороге они остановились у казарм Измайловского полка; солдат созвали барабанной дробью; Екатерина обратилась к ним с просьбой спасти ее от угроз императора; они поклялись защитить ее; «бросились целовать мне руки и ноги, подол моего платья, называя меня своей спасительницей» (так Екатерина писала Понятовскому78), ибо они знали, что она не пошлет их в Данию. В сопровождении двух полков и Орловых она проследовала в Казанский собор, где была провозглашена самодержицей России. Там к ней присоединился Преображенский полк, который просил ее «простить нас за то, что мы пришли последними».79 Конная гвардия ввалилась внутрь, и четырнадцать тысяч солдат сопровождали ее в Зимний дворец; там церковный Синод и Сенат официально объявили о свержении Петра и воцарении Екатерины. Некоторые высокопоставленные сановники протестовали, но армия запугала их, заставив присягнуть на верность императрице.

Она надела мундир капитана конной гвардии и во главе своих войск поскакала в Петергоф. Петр приехал туда утром, чтобы увидеть ее; узнав о восстании, он бежал в Кронштадт; Мюнних предложил ему отправиться с ним в Померанию и организовать армию для его восстановления; Петр, не в силах принять решение, вернулся в Ораниенбаум. Когда подошли войска Екатерины, он провел день в мольбах о компромиссе; затем, 29 июня (по старому стилю), он подписал свое отречение от престола; «он позволил свергнуть себя, — говорил Фридрих, — как ребенок позволяет уложить себя в постель».80 Он был заключен в тюрьму в Ропше, в пятнадцати милях от Петербурга. Он умолял Екатерину позволить ему оставить слугу-негра, его лаптежника, его скрипку и его любовницу. Ему разрешили все, кроме последнего. Елизавета Воронцова была сослана в Москву и исчезла из истории.

ГЛАВА XVIII. Екатерина Великая 1762–96

I. АВТОКРАТ

КАТЕРИНА победила, но подверглась всем опасностям хаотических перемен. Чтобы вознаградить солдат, проводивших ее к власти, она приказала бесплатно снабжать питейные заведения столицы пивом и водкой; результатом стало всеобщее пьянство, которое на некоторое время почти уничтожило военную основу ее власти. В полночь с 29 на 30 июня Екатерину, которая впервые за сорок восемь часов проспала, разбудил офицер, сообщивший ей: «Наши люди ужасно пьяны. Один гусар крикнул им: «К оружию! Тридцать тысяч пруссаков идут, чтобы забрать нашу мать [Екатерину]! Вот они и вооружились и идут сюда, чтобы посмотреть, как вы на самом деле». Екатерина оделась, вышла, опровергла слух о пруссаках и уговорила своих воинов лечь спать.1

Ее сын Павел, которому уже исполнилось восемь лет, подвергал ее опасности. Панин, многие дворяне и большинство духовенства считали, что законность требует коронации Павла как императора, а Екатерины как регентши. Она опасалась, что в этом случае власть окажется в руках аристократической олигархии, которая будет стремиться сместить ее или доминировать над ней. Она официально объявила Павла наследником престола, но его сторонники продолжали агитацию; сын вырос и возненавидел свою мать за то, что та обманом лишила его короны.

По мере того как весть о государственном перевороте распространялась по России, становилось очевидным, что общественное мнение за пределами столицы было настроено враждебно по отношению к Екатерине. В столице знали о недостатках Петра не понаслышке и в целом были согласны с тем, что он не годится для правления; но русские люди за пределами Петербурга знали его главным образом по либеральным мерам, которые придали некоторую благородность его царствованию. Население Москвы, слишком далекое, чтобы почувствовать обаяние Екатерины, по-прежнему угрюмо противилось ее воцарению. Когда Екатерина повезла Павла в Москву (оплот православия), Павлу горячо аплодировали, Екатерину приняли прохладно. Многие провинциальные полки осуждали петербургскую военщину как узурпаторов государственной власти.

Мы не знаем, стало ли широкое сочувствие к Петру фактором его смерти. Сломленный духом, павший царь посылал смиренные прошения своей жене «сжалиться надо мной и дать мне единственное утешение» — любовницу — и позволить ему вернуться к родственникам в Голштинию. Но вместо такого утешения он был заключен в единственную комнату и постоянно находился под наблюдением. Алексей Орлов, главный из тех, кто его охранял, играл с ним в карты и ссужал его деньгами.2 6 июля 1762 года (н. ст.) Алексей поспешил в Петербург и сообщил Екатерине, что Петр поссорился с ним и другими сопровождающими лицами и в результате потасовки умер. О способе его смерти история располагает лишь слухами, ничем не подтвержденными: то ли он был отравлен, то ли задушен,3 что он был смертельно избит,4 что он умер от «воспаления кишечника и апоплексии»;5 «Подробности убийства, — заключает новейший историк, — никогда не были полностью раскрыты, и роль, сыгранная в нем Екатериной, остается неясной».6 Маловероятно, что Екатерина приказала совершить это убийство,7 но она никого не наказала за него, скрыла его от общественности на один день, пережила два дня видимых рыданий, а затем примирилась со свершившимся фактом. Почти вся Европа считала ее виновной в убийстве, но Фридрих Великий, которому было очень выгодно свержение Петра, оправдал ее: «Императрица совершенно не знала об этом преступлении, и она услышала о нем с отчаянием, которое не было притворным, ибо она справедливо предвидела тот приговор, который все выносят ей сегодня».8 Вольтер согласился с Фредериком. Сын Екатерины Павел, прочитав личные бумаги, оставленные матерью после ее смерти, пришел к выводу, что Алексей убил Петра без какого-либо приказа или просьбы Екатерины.9

Это событие не только создало, но и разрешило проблемы для Екатерины: оно вдохновило череду заговоров с целью ее низложения и оставило ее в опасности среди окружавшего ее административного хаоса. Позже она писала об этом периоде: «Сенат оставался вялым и глухим к государственным делам. Законодательные органы достигли такой степени коррупции и распада, что их едва можно было узнать».10 Россия только что вышла из победоносной, но дорогостоящей войны; казна была должна тринадцать миллионов рублей и имела дефицит в семь миллионов рублей в год; о состоянии финансов свидетельствовал отказ голландских банкиров ссужать Россию деньгами. Задолженность по жалованью войскам составляла много месяцев. Армия была настолько дезорганизована, что Екатерина опасалась в любой момент вторжения южнорусских татар на Украину. Двор был взбудоражен заговорами и контрзаговорами, страхом потерять или надеждой получить доходные или властные должности. Вскоре после падения Петра прусский посол счел «несомненным, что царствование императрицы Екатерины не будет более чем кратким эпизодом в истории мира».11 Это было не совсем верное предположение, поскольку Фридрих сожалел о смерти своего почитаемого союзника, а Екатерина отменяла приказы Петра, чтобы помочь Фридриху.

Императрица стремилась утихомирить церковную оппозицию, отложив действие петровских указов о секуляризации церковных земель. Она подогревала пыл своих сторонников богатыми наградами; Григорий Орлов получил пятьдесят тысяч рублей и доступ к царской постели. Бестужев был отозван из ссылки и возвращен к комфорту, но не к должности. К тем, кто выступал против нее, относились снисходительно. Мюнних подал прошение, был легко прощен и назначен губернатором Эстляндии и Лифляндии. Возможно, эти меры и помогли ей удержаться на скользком месте, но главными факторами были ее собственное мужество и ум. Семнадцать лет в роли обделенной вниманием жены наследника престола научили ее, вопреки ее юношеской живости, терпению, благоразумию, самообладанию и государственной рассеянности. Теперь, вопреки советам Панина, подозревая Сенат в лояльности, честности и компетентности, решила сосредоточить все правление в себе и противостоять абсолютным монархам Европы с абсолютизмом, который мог бы соперничать с сочетанием милитаризма и философии Фридриха. Она не взяла себе мужа. Поскольку дворянство контролировало Сенат, выбор стоял между самодержавием государя и фрагментарным абсолютизмом феодалов — точно такой же выбор стоял перед Ришелье во Франции XVII века.

Екатерина окружила себя способными людьми и завоевала их преданность, а зачастую и любовь. Она заставляла их много работать, но платила им хорошо, возможно, даже слишком хорошо; пышность и роскошь ее двора стали основной статьей дохода. Это был неоднородный двор, уходящий корнями в варварство, обласканный французской культурой и управляемый немкой, превосходящей своих помощников в образовании и интеллекте. Ее щедрые вознаграждения за исключительные заслуги порождали подражание, не препятствуя коррупции. Многие члены ее окружения брали взятки от иностранных правительств; некоторые добивались беспристрастности, принимая взятки от противоположных сторон. В 1762 году Екатерина обратилась к народу с замечательным признанием:

Мы считаем своим существенным и необходимым долгом с истинной горечью сердца объявить народу, что мы уже давно слышали, а теперь наглядно видим, до какой степени разврат прогрессирует в нашей империи, так что едва ли найдется в правительстве должность, в которой… правосудие не подверглось бы заразе этого вредителя. Если кто-то просит место, он должен за него заплатить; если человек должен защищаться от клеветы, то только деньгами; если кто-то хочет ложно обвинить своего ближнего, он может подарками обеспечить успех своих нечестивых замыслов».12

Среди заговоров, которые множились вокруг нее, некоторые ставили целью заменить ее Иваном VI. Свергнутый в результате государственного переворота в декабре 1741 года, он уже двадцать один год находился в заточении. В сентябре 1762 года Вольтер высказал опасение, что «Иван может свергнуть нашу благодетельницу»;13 и писал: «Я боюсь, что наша дорогая императрица будет убита».14 Екатерина навестила Ивана и нашла его «человеком бесхозным, доведенным до идиотизма долгими годами заточения».15 Она отдала приказ его охранникам, чтобы в случае попытки освобождения, не санкционированной ею, они предали Ивана смерти, а не выдали его. В полночь с 5 на 6 июля 1764 года в тюрьму явился армейский офицер Василий Мирович с бумагой, выдаваемой за приказ Сената о выдаче ему Ивана. В сопровождении нескольких солдат он постучал в дверь камеры, в которой спали два стражника с Иваном, и потребовал войти. Получив отказ, он приказал поднять пушки, чтобы разрушить дверь. Услышав это, стражники зарубили Ивана. Мировича арестовали; найденный при нем документ объявил, что Екатерина свергнута, а царем отныне является Иван VI. На суде он отказался назвать имена своих сообщников. Его предали смерти. Общественное мнение в целом обвинило Екатерину в убийстве Ивана.16

Заговоры продолжались. В 1768 году офицер Чоглоков, уверяя, что ему поручено Богом отомстить за смерть Петра III, вооружился длинным кинжалом, нашел вход в царский дворец и спрятался за поворотом прохода, где обычно проходила Екатерина. Григорий Орлов узнал о заговоре и арестовал Чоглокова, который с гордостью признался в намерении убить императрицу. Его сослали в Сибирь.

II. ЛЮБОВНИК

Окруженная вельможами, которым она не могла доверять, и преследуемая интригами, которые мешали управлению, Екатерина изобрела новую форму правления, сделав своих последовательных любовников руководителями правительства. Каждый из ее любовников во время своего восхождения на престол становился ее премьер-министром; она добавляла свою персону к вознаграждению за должность, но взамен требовала компетентной службы. «Из всех мест в правительстве, — писал Массон (один из многочисленных французских врагов Екатерины), — не было ни одного, на котором обязанности выполнялись бы так скрупулезно…Не было, пожалуй, и должности, на которой императрица проявила бы больше выбора и проницательности. Я полагаю, не было случая, чтобы ее занял человек, неспособный к этому».17 Было бы ошибкой считать Екатерину развратницей; она соблюдала все внешние правила, никогда не предавалась рискованным разговорам, не позволяла их в своем присутствии.18 К большинству своих любовников она питала верную, а к некоторым и нежную привязанность; ее письма к Потемкину почти по-девичьи преданны, а смерть Ланского поразила ее безысходным горем.

К выбору нового фаворита она подошла с искусством и наукой. Она следила за мужчинами, сочетающими политические и физические способности; она приглашала кандидата на ужин, проверяла его манеры и ум; если он проходил эту проверку, его осматривал придворный врач; если он выдерживал это испытание, она назначала его своим адъютантом, давала ему сочное жалованье и допускала его в свою постель. Будучи совершенно лишена религиозных убеждений, она не позволяла христианской этике вмешиваться в свою уникальную манеру выбирать служителей. Николаю Салтыкову она объяснила: «Я служу империи в воспитании грамотных юношей».19 Казна дорого платила за этих фавориток — хотя, вероятно, гораздо меньше, чем Франция платила за любовниц и наложниц Людовика XV. По подсчетам Кастера, пятеро Орловых получили семнадцать миллионов рублей, Потемкин — пятьдесят миллионов, Ланской — 7 260 000. Часть этих расходов вернулась в Россию в виде эффективной службы; Потемкин, самый изнеженный из ее любовников, присоединил к империи прибыльные территории.

Но почему она так часто меняла своих спутников жизни — двадцать один за сорок лет? Потому что одни не справлялись с той или иной двойной обязанностью; другие умирали; третьи оказывались неверными; четвертые были нужны на дальних постах. Одного, Римского-Корсакова, она застала в собственных апартаментах в объятиях своей фрейлины; Екатерина просто уволила его; другой, Мамонов, ушел от нее к более молодому товарищу; императрица уволила его, не отомстив.20 «Весьма примечательная черта в характере Екатерины, — говорит Массон, — что ни один из ее фаворитов не вызвал ее ненависти или мести, хотя несколько из них оскорбили ее, и их уход с должности не зависел от нее самой. Ни один [из них] никогда не был замечен в наказании….. В этом отношении Екатерина превосходит всех остальных женщин».21

После восшествия на престол Григорий Орлов оставался на престоле в течение десяти лет. Екатерина превозносила его:

Граф Григорий обладает умом орла. Я не встречал человека, который бы лучше разбирался в любом деле, за которое берется, или даже в том, которое ему предлагают… Его честность защищена от любых нападок. Жаль, что образование не дало ему шанса усовершенствовать свои качества и таланты, которые действительно превосходны, но которым бессистемная жизнь позволила лечь на дно.22

«Этот, — писала она в другом месте, — остался бы [ее любовником и фаворитом] навсегда, если бы не устал первым».23 Григорий ратовал за освобождение крепостных, предлагал освободить христиан от османского ига, исправно служил во время войн, оскорблял двор гордыней и дерзостью и прогуливал объятия Екатерины. В 1772 году он был сослан в свои поместья в богатстве и комфорте. Его брат Алексей стал гросс-адмиралом, привел русский флот к победе над турками, оставался в фаворе в течение всего царствования и дожил до того, что во главе своих полков выступил против Наполеона.

Григория сменил на посту фаворита безвестный Адонис, Алексей Васильчик, которого придворная группировка навязала Екатерине, чтобы отвлечь ее внимание от изгнанного Орлова, но она нашла его политически и иными способами неумелым и заменила его (1774) Григорием Александровичем Потемкиным. Он был офицером Конной гвардии, форму которой она надела (1762), чтобы возглавить их против Петра. Заметив, что на ее шпаге нет кисточки, которую гордо носили гвардейцы, Потемкин сорвал свою с эфеса, смело выехал из строя и подал ей знак отличия; она приняла его, простила его дерзость, восхищалась его красивым лицом и мускулистой фигурой. Отец, отставной полковник из мелкого дворянства, предназначал его к священству; Потемкин получил значительное образование по истории, классике и богословию, отличился в Московском университете. Но армейская жизнь показалась ему более подходящей, чем семинария, для его необузданного и склонного к фантазиям темперамента. Конечно, он был загипнотизирован сочетанием красоты и силы Екатерины; «когда она входит в неосвещенную комнату, — говорил он, — она ее освещает».24 В войне 1768 года он вел свой кавалерийский полк с такой безрассудной храбростью, что Екатерина прислала ему личную благодарность. Вернувшись в Петербург, он мучился ревностью к Орловым и Васильчику. Он поссорился с Орловыми и в драке с ними потерял глаз.25 Чтобы выкинуть императрицу из головы — или втянуть себя в нее, — он покинул двор, уединился в предместье, изучал богословие, отрастил волосы и бороду и объявил, что станет монахом. Екатерина сжалилась над ним, послала ему весточку, что высоко ценит его, и пригласила вернуться. Он остриг бороду, подровнял волосы, надел военный мундир, появился при дворе и радовался императорским улыбкам. Когда Екатерине показался недостаточным Васильчик, она открыла свои объятия Потемкину, тогда двадцатичетырехлетнему, на пике его мужественной силы и лихого обаяния. Вскоре она была влюблена в него так же, как и он в нее. Она осыпала его милостями, рублями, землями, крепостными, а когда он отсутствовал, посылала ему заготовки-дуры, совершенно невинные для величественности.

Как странно! Все, над чем я раньше смеялся, теперь произошло со мной, потому что моя любовь к вам сделала меня слепым. Чувства, которые я считал идиотскими, преувеличенными, и едва ли естественными, я теперь испытываю сам. Я не могу оторвать от тебя своих глупых глаз.

Мы сможем встретиться только в ближайшие три дня, потому что потом наступит первая неделя Великого поста, отведенная для молитв и постов, и… встречаться будет большим грехом. Одна только мысль об этой разлуке заставляет меня плакать.26

Он сделал ей предложение руки и сердца; некоторые историки считают, что они тайно обвенчались; в нескольких письмах она называет его «мой любимый муж» и говорит о себе как о «твоей жене».27- хотя мы никогда не должны делать выводы о реальности на основании слов. Похоже, он устал от нее, возможно, из-за ее бесконтрольного увлечения; зов приключений оказался сильнее, чем приглашение штурмовать уже завоеванную цитадель. Его влияние на нее оставалось столь велико, что большинство фавориток, сменивших его, делали это только после его одобрения.

Так было с Петром Завадовским, который грелся в ее будуаре с 1776 по 1777 год, с Симоном Зоричем (1777–78), с Иваном Римским-Корсаковым (1778–80). Только с Алексеем Ланским (1780) у нее снова начался сердечный роман. Он был не только красив и образован, но и обладал поэтической чувствительностью и гуманной благожелательностью, был умным другом литературы и искусства. «Все, казалось, разделяли пристрастие государыни к нему».28 Внезапно его охватила невыносимая боль в кишечнике; двор заподозрил Потемкина в том, что он его отравил; несмотря на всю медицинскую помощь и преданную заботу Екатерины, он умер, испустив последний вздох в ее объятиях. Три дня она провела в уединении и скорби. В ее письме от 2 июля 1784 года мы слышим женщину, стоящую за правителем, — сердце, стоящее за историей:

Я думала, что умру от невосполнимой потери….. Я надеялась, что он станет опорой в моей старости. Он был внимателен, многому научился, приобрел все мои вкусы. Это был молодой человек, которого я воспитывал, и который был благодарен, добр и хорош…Ланского больше нет…и моя комната, такая приятная прежде, превратилась в пустую каморку, в которой я могу только таскаться, как тень….. Я не могу смотреть на человеческое лицо без того, чтобы мой голос не захлебнулся…. Я не могу ни спать, ни есть…. Я не знаю, что со мной будет дальше.29

Целый год она отказывала себе в любовнике; затем уступила Алексею Ермолову (1785–86), который так не понравился Потемкину, что его быстро заменили Алексеем Мамоновым. Алексею вскоре надоела пятидесятисемилетняя любовница, он попросил разрешения жениться на княжне Щербатовой; Екатерина устроила придворный брак и отправила их, нагрузив подарками (1789).30 Последним в списке был Платон Зубов (1789–96), подпоручик конной гвардии, мускулистый и манерный. Екатерина была благодарна за его услуги; она взяла на себя заботу о его воспитании и в конце концов стала относиться к нему как к сыну. Он оставался с ней до самой ее смерти.

III. ФИЛОСОФ

Между любовью и войной, государственным управлением и дипломатией эта удивительная женщина находила время для философии. О высокой репутации французских философов можно судить по тому, что два самых выдающихся правителя XVIII века гордились тем, что переписывались с ними, и соревновались за их похвалу.

Еще задолго до своего воцарения Екатерина наслаждалась стилем, остроумием и непочтительностью Вольтера и мечтала стать «просвещенным деспотом» из его снов. Должно быть, ей нравился и Дидро, поскольку в сентябре 1762 года она предложила напечатать «Энциклопедию» в Петербурге, если французское правительство продолжит объявлять ее вне закона. Из тех писем, которые она написала Вольтеру до 1765 года, сохранилось только одно; в нем она отвечала на несколько строк, которые он послал ей в октябре 1763 года:

Впервые я сожалею, что я не поэт и должен отвечать на ваши стихи прозой. Но я могу сказать вам, что с 1746 года я нахожусь в величайшем долгу перед вами. До этого времени я не читал ничего, кроме романов, но случайно в мои руки попали ваши произведения, и с тех пор я не перестаю их читать и не имею ни малейшего желания читать книги, менее хорошо написанные, чем ваши, или менее поучительные….. Таким образом, я постоянно возвращаюсь к создателю моего вкуса, как к моему глубочайшему развлечению. Уверен, месье, если у меня есть какие-то знания, я обязан ими вам. Сейчас я читаю «Essai sur l'histoire générale» и хотел бы выучить наизусть каждую страницу.31

На протяжении всей своей жизни или до их смерти Екатерина переписывалась с Вольтером, Дидро, д'Алембером, мадам Жеффрен, Гриммом и многими другими французскими знаменитостями. Она внесла свой вклад в средства, собранные Вольтером для Каласа и Сирвенов. Мы видели, как она заказывала у Ферни большие партии часов и чулки, вязанные рабочими Вольтера, а иногда (если верить старому лису) и самим Вольтером. Это было перо в его черепной коробке, что коронованные особы оказали ему такую честь, и он отплатил Екатерине тем, что стал ее пресс-агентом во Франции. Он освободил ее от соучастия в смерти Петра III; «Я знаю, — писал он, — что Екатерину упрекают в каких-то рогатках, касающихся ее мужа; но это семейные дела, в которые я не вмешиваюсь».32 Он умолял своих друзей поддержать его в поддержке Екатерины; так же поступил и д'Аржанталь:

Я хочу попросить вас еще об одном одолжении: это касается моей Екатерины. Мы должны создать ей репутацию в Париже среди достойных людей. У меня есть серьезные основания полагать, что герцоги Праслен и Шуазель не считают ее самой щепетильной женщиной в мире. Тем не менее я знаю… что она не причастна к смерти этого своего пьяницы… Кроме того, он был величайшим дураком, когда-либо занимавшим трон… Мы обязаны Екатерине за то, что у нее хватило смелости свергнуть своего мужа, ибо она царствует с мудростью и славой, и мы должны благословить коронованную голову, которая делает религиозную терпимость всеобщей через 135 градусов долготы…Итак, скажите Екатерине много хорошего, молю вас».33

Госпожа дю Деффан считала это оправдание императрицы позорным; госпожа де Шуазель и Гораций Уолпол осудили его.34 Нельзя было ожидать, что Праслен и Шуазель, руководившие внешними сношениями Франции, будут восхищаться императрицей, которая противостояла французскому влиянию в Польше и бросала ему вызов в Турции. Вольтер и сам иногда сомневался; узнав, что Иван VI был убит, он с грустью признал, что «мы должны немного умерить наш энтузиазм» в отношении Екатерины.35 Но вскоре он уже восхвалял ее законодательную программу, ее покровительство искусствам, ее кампанию за религиозную свободу в Польше; теперь (18 мая 1767 г.) он дал ей титул «Семирамиды Севера». Когда она вступила в войну с Турцией, он прервал свои нападки на l'infâme (католическую церковь), чтобы поаплодировать ее крестовому походу за спасение христиан от магометан.

Дидро был не менее очарован красотой на троне, и на то были веские причины. Когда Екатерина узнала, что он собирается продать свою библиотеку, чтобы собрать приданое для дочери, она поручила своему парижскому агенту купить ее по любой цене, которую запросит Дидро; он запросил и получил шестнадцать тысяч ливров. Затем она попросила Дидро хранить книги до его смерти и быть их хранителем для нее с жалованьем в тысячу ливров в год; кроме того, она выплатила ему жалованье за двадцать пять лет вперед. Дидро в одночасье стал богатым человеком и защитником Екатерины. Когда она пригласила его навестить ее, он не смог отказаться. «Раз в жизни, — говорил он, — нужно увидеть такую женщину».36

Устроив финансы жены и дочери, он в возрасте шестидесяти лет (3 июня 1773 года) отправился в долгое и трудное путешествие в Санкт-Петербург. Два месяца он провел в Гааге, попивая славу, затем проследовал через Дрезден и Лейпциг, тщательно избегая Берлина и Фридриха, о котором он сделал несколько колких замечаний. Дважды за время путешествия он жестоко заболевал коликами. Он достиг Петербурга 9 октября, а десятого был принят царицей. «Никто лучше ее не знает, — сообщал он, — искусства располагать к себе всех».37 Она предложила ему говорить откровенно, «как мужчина с мужчиной». Он так и поступил, жестикулируя в своей привычной манере, доводя до сведения собеседников шлепки по императорским бедрам. «Ваш Дидро, — писала Екатерина мадам Жеффрен, — необыкновенный человек. Я выхожу из бесед с ним с синяками на бедрах и совершенно черной. Я была вынуждена поставить между нами стол, чтобы защитить себя и свои члены».38

Некоторое время он пытался, как Вольтер с Фридрихом, играть в дипломата и склонить Россию от союза с Австрией и Пруссией к союзу с Францией;39 но вскоре она переключила его на темы, более близкие к его ремеслу. Он подробно рассказывал ей, как можно превратить Россию в Утопию; она слушала с удовольствием, но оставалась скептиком. Позже она вспоминала об этих разговорах в письме к графу Луи-Филиппу де Сегюру:

Я много и часто разговаривал с ним, но больше из любопытства, чем из выгоды. Если бы я ему поверил, в моем королевстве все было бы перевернуто вверх дном; законодательство, администрация, финансы — все было бы перевернуто, чтобы освободить место для непрактичных теорий… Тогда, открыто обращаясь к нему, я сказал: «Месье Дидро, я с величайшим удовольствием выслушал все, что внушил мне ваш блестящий интеллект. Со всеми вашими высокими принципами можно было бы делать прекрасные книги, но очень плохой бизнес…Вы работаете только на бумаге, которая выдерживает все;…а я, бедная императрица, работаю на человеческой коже, которая раздражительна и щекотлива в другой степени»… В дальнейшем он говорил только о литературе.40

Когда ей попались некоторые его заметки «О наставлениях ее императорского величества… для составления законов», она описала их (после его смерти) как «истинный лепет, в котором нельзя найти ни знания действительности, ни благоразумия, ни проницательности».41 Тем не менее она наслаждалась его оживленной беседой и разговаривала с ним почти каждый день во время его долгого пребывания.*

После пяти месяцев экстаза в ее дружбе и дискомфорта при ее дворе Дидро отправился на родину. Екатерина приказала построить для него специальную карету, в которой он мог спокойно отдыхать. Она спросила его, какие подарки она должна ему послать; он ответил, что никаких, но напомнил ей, что она еще не сдержала обещания возместить ему расходы на поездку; он подсчитал, что они составляют пятнадцать сотен рублей, она дала ему три тысячи и дорогой перстень и назначила офицера для сопровождения его в Гаагу. По возвращении в Париж он с благодарностью отозвался о ней.

Екатерина не стала сближаться с Руссо, который был болезненно противоположен ей по темпераменту и идеям. Но она поддерживала Мельхиора Гримма, поскольку знала, что его «Литературная корреспонденция» доходит до влиятельных европейцев. Он сделал первый шаг, предложив (1764) посылать ей свои периодические письма; она согласилась и платила ему пятнадцать сотен рублей в год. Впервые он увидел ее, когда отправился в Петербург (1773) в свите принца Гессен-Дармштадтского, чтобы присутствовать на свадьбе сестры принца с великим князем Павлом. Екатерина нашла его гораздо более реалистичным, чем Дидро, и очень полезным в плане информации обо всех аспектах парижского мира, который очаровал ее своей литературой, философией, искусством, женщинами и салонами. Она приглашала его побеседовать с ней почти каждый день в течение зимы 1773–74 годов. Об этих встречах она писала Вольтеру: «Беседа с мсье Гриммом доставляет мне удовольствие; но нам так много нужно сказать друг другу, что до сих пор наши беседы отличались скорее нетерпением, чем порядком или последовательностью». В пылу этих бесед ей неоднократно приходилось напоминать себе, что (по ее словам) она должна вернуться к своей gagne-pain — зарабатывать на хлеб, занимаясь государственными делами.43 Гримм вернулся в Париж, пропитанный энтузиазмом по отношению к Екатерине как к «питанию моей души, утешению моего сердца, гордости моего ума, радости России и надежде Европы» 44.44 В 1776 году он снова посетил Петербург и в течение года виделся с ней почти ежедневно. Она умоляла его остаться и руководить реорганизацией образования в России, но он тосковал по Парижу и госпоже д'Эпинэ. Екатерина не ревновала; когда она узнала, что госпожа д'Эпинэ находится в затруднительном финансовом положении, то с деликатной непрямотой послала ей достаточно средств, чтобы удовлетворить ее потребности.45 С 1777 года Гримм служил агентом Екатерины во Франции для приобретения произведений искусства и выполнения конфиденциальных поручений. Его дружба с Екатериной продлилась до самого ее конца.

Каковы же были результаты этого флирта между самодержавием и философией? В той мере, в какой она культивировала философов в качестве своих пресс-агентов во Франции, политический эффект был нулевым; французская политика, а следовательно, и французские историки, оставались горько враждебными к России, которая мешала французским целям в Восточной Европе. Но ее восхищение героями французского Просвещения было искренним, начавшись задолго до ее прихода к власти; если бы это было жеманством, она не выдержала бы столь длительного противостояния с Дидро и Гриммом. Ее связь с французской мыслью помогла европеизировать грамотную Россию и изменить западный взгляд на нее как на колоссальную скотину. Многие русские последовали примеру Екатерины, переписывались с французскими писателями и ощущали влияние французской культуры, нравов и искусства. Все большее число русских посещало Париж, и хотя многие из них проводили время в сексуальных приключениях, многие посещали салоны, музеи и двор, читали французскую литературу и философию и привезли с собой идеи, которые подготовили всплеск русской литературы в XIX веке.

IV. ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ДЕЯТЕЛЬ

Вряд ли можно сомневаться в благих намерениях Екатерины в первые годы ее правления.

В ее экземпляре «Télémaque» Фенелона были найдены эти резолюции:

Изучайте человечество, учитесь пользоваться людьми, не отдаваясь им безоговорочно. Ищите истинные заслуги, пусть даже на другом конце света, ведь обычно они скромны и уединенны.

Не позволяйте себе стать добычей льстецов; дайте им понять, что вам не нужны ни похвалы, ни угодничество. Доверяйте тем, кто имеет смелость противоречить вам… и кто больше дорожит вашей репутацией, чем вашей благосклонностью.

Будьте вежливы, гуманны, доступны, сострадательны и либерально настроены. Не позволяйте своему величию мешать вам снисходительно и доброжелательно относиться к маленьким и ставить себя на их место. Следите за тем, чтобы эта доброта не ослабляла ваш авторитет и не уменьшала их уважение… Откажитесь от всякой искусственности. Не позволяйте миру загрязнить вас до такой степени, чтобы вы утратили древние принципы чести и добродетели.

Клянусь Провидением, что эти слова будут запечатлены в моем сердце.46

Она усердно информировала себя по всем важным вопросам и написала подробные инструкции по тысяче тем — от подготовки армии и промышленных операций до туалета ее двора и постановки опер и пьес. Один из ее самых ранних и наименее дружелюбных биографов сказал:

Честолюбие не угасило в душе Екатерины пылкой жажды удовольствий. Но она умела отказываться от удовольствий, переходить к занятиям самым серьезным, а к делам государственным — самым неутомимым. Она присутствовала на всех заседаниях Совета, читала депеши своих послов и диктовала или указывала… ответы, которые должны были быть получены. Она поручала своим министрам только детали дел, а за исполнением следила сама».47

Задача управления огромной территорией была практически невыполнима из-за количества (десять тысяч), разнообразия, противоречий и хаоса существующих законов. Надеясь сыграть в России роль Юстиниана и укрепить свою власть, Екатерина 14 декабря 1766 года созвала в Москву административных агентов и юристов со всех концов империи, чтобы провести тщательный пересмотр и кодификацию российского законодательства. К их приезду она лично подготовила Наказ, или Инструкцию, с описанием принципов, на основе которых должен быть сформирован новый кодекс. Они отражали прочитанные ею труды Монтескье, Беккариа, Блэкстоуна и Вольтера. Она начала с заявления о том, что Россия должна мыслиться как европейское государство и иметь конституцию, основанную на «европейских принципах». В ее понимании это не означало «конституционного правительства», подчиняющего государя законодательному органу, избранному народом; уровень образования в России не позволял даже столь ограниченного избирательного права, как в Великобритании. Это означало правительство, в котором правитель, хотя в конечном итоге и является единственным источником закона, правит, подчиняясь закону. Екатерина поддерживала феодальную систему — т. е, систему взаимной верности и услуг между крестьянином и вассалом, вассалом и сеньором, сеньором и государем — как необходимую для экономического, политического и военного порядка в России 1766 года (стране общин, почти изолированных друг от друга и от центра управления из-за трудностей связи и транспорта); Но она настаивала на том, чтобы права господ над их крепостными были определены и ограничены законом, чтобы крепостным было разрешено владеть собственностью, а суд и наказание крепостных были переданы от феодала государственному магистрату, ответственному перед губернским судом, ответственным перед государем.48 Все судебные процессы должны быть открытыми, пытки не должны применяться, смертная казнь должна быть отменена как в законе, так и на деле. Религиозное вероисповедание должно быть свободным; «среди стольких различных верований самой вредной ошибкой была бы нетерпимость».49 Наказ, прежде чем быть напечатанным, был представлен ею своим советникам; они предупредили ее, что любое резкое изменение существующих обычаев ввергнет Россию в беспорядок, и она позволила им изменить свои предложения, особенно те, которые касались постепенного освобождения крепостных.50

Даже в таком извращенном виде «Наставления», опубликованные в Голландии в 1767 году, вызвали восторженные похвалы европейской интеллигенции. Императрица послала экземпляр прямо Вольтеру, который, как обычно, поклонился. «Мадам, вчера вечером я получил один из залогов вашего бессмертия — ваш кодекс в немецком переводе. Сегодня я начал переводить его на французский. Он появится на китайском, на всех языках; это будет Евангелие для всего человечества».51 А в более поздних письмах он добавляет: «Законодатели занимают первое место в храме славы; завоеватели идут позади них….. Я считаю «Инструкции» лучшим памятником века».52 Французское правительство запретило продажу «Инструкций» во Франции.

Измененный Наказ был представлен в «Комитет для составления нового уложения», который собрался 10 августа 1767 года. Он состоял из 564 членов, избранных различными группами: 161 — от дворянства, 208 — от городов, 79 — от свободного крестьянства, 54 — от казаков, 34 — от нерусских племен (христианских или нет) и 28 — от правительства. Духовенство не было представлено как сословие, а крепостные крестьяне не были представлены вообще. В некотором роде Комитет соответствовал Генеральным штатам, которые должны были собраться в Париже в 1789 году; как и на этом более известном собрании, делегаты принесли правительству списки жалоб и предложений по реформам от своих избирателей. Эти документы были переданы императрице, и они предоставили ей и ее помощникам ценный обзор состояния королевства.

Комитет был уполномочен не принимать законы, а консультировать суверена о состоянии и нуждах каждого класса или округа, а также предлагать законодательные акты. Делегатам гарантировалась свобода слова и личная неприкосновенность. Некоторые из них предлагали освободить всех крепостных, другие просили более широко распространить право владения крепостными. В декабре 1767 года Комитет объявил перерыв, в феврале 1768 года переехал в Санкт-Петербург, всего провел 203 заседания, а 18 декабря 1768 года объявил перерыв, так как начавшаяся война с Турцией вызвала многих делегатов на фронт. Задача разработки законопроектов была возложена на подкомитеты, некоторые из которых продолжали заседать до 1775 года; но свод законов так и не был составлен. Екатерина была не совсем недовольна таким безрезультатным результатом. «Комитет, — сказала она, — дал мне свет и знания для всей империи. Я знаю теперь, что необходимо и чем я должна себя занять. Он разработал все части закона и распределил дела по главам. Я бы сделал больше, если бы не война с Турцией, но в принципах и методах обсуждения появилось доселе неизвестное единство».53 Тем временем она показала вельможам, на какой широкой основе зиждется ее власть. Комитет перед отъездом предложил присвоить ей титул «Великой»; она отказалась, но согласилась, чтобы ее называли «Матерью страны».

Две рекомендации Екатерины стали законом: отмена пыток и установление веротерпимости. Она получила широкое распространение: позволила римско-католической церкви конкурировать с греческой православной; защитила иезуитов даже после роспуска их ордена папой Климентом XIV (1773); разрешила волжским татарам восстанавливать свои мечети. Екатерина приняла евреев в Россию, но обложила их особыми налогами и (возможно, для их безопасности) ограничила их определенными районами. Она оставила раскольникам-религиозным диссидентам возможность беспрепятственно отправлять свои обряды: «У нас действительно есть, — писала она Вольтеру, — фанатики, которые, когда их перестают преследовать другие, сжигают себя; но если бы жители других стран делали то же самое, большого вреда от этого не было бы».54

Философы были особенно довольны тем, что Екатерина подчинила русскую церковь государству. Некоторые из них жаловались, что она по-прежнему посещает религиозные службы (так же поступал и Вольтер); старшие признавали, что ее посещение было необходимо для сохранения верности народа. Указом от 26 февраля 1764 года она обратила в государственную собственность все земли церкви. Жалованье православному духовенству отныне выплачивалось государством, что обеспечивало его поддержку власти. Многие монастыри и женские обители были закрыты, оставшимся было запрещено принимать более установленного количества послушниц, а возраст для принятия обетов был повышен. Излишки доходов от церковных учреждений были направлены на создание школ, приютов и больниц.55

И духовенство, и дворянство выступали против распространения народного образования, опасаясь, что распространение знаний среди масс приведет к ереси, неверию и фракционности, а также нарушит общественный порядок. Здесь, как и везде, Екатерина начала с либеральных устремлений. Она обратилась к Гримму:

Послушайте, мои друзья-философы: вы были бы очаровательны, восхитительны, если бы у вас хватило милосердия набросать план для молодых людей, от букваря до университета….. Я, не учившийся и не живший в Париже, не обладаю ни знаниями, ни проницательностью в этом вопросе….. Меня очень волнует идея университета и его управления, гимназии [средней школы] и начальной школы… Пока вы не удовлетворите мою просьбу, я буду рыться в «Энциклопедии». О, я обязательно найду то, что мне нужно!56

Между тем она была тронута педагогическим энтузиазмом Ивана Бецкого, который путешествовал по Швеции, Германии, Голландии, Италии и Франции, бывал в салоне госпожи Жеффрен, изучал «Энциклопедию» и встречался с Руссо. В 1763 году она организовала в Москве школу для подкидышей, которую к 1796 году окончили сорок тысяч учениц; в 1764 году в Петербурге была открыта школа для мальчиков, а в 1765 году — для девочек; в 1764 году Смольный монастырь был преобразован в Смольный институт для дворянских девиц — отголосок Сен-Сира госпожи де Ментенон; Екатерина стала первой русской правительницей, которая сделала все для образования женщин. Обескураженная нехваткой квалифицированных учителей, она отправила русских студентов изучать педагогику в Англии, Германии, Австрии и Италии. В 1786 году был основан педагогический колледж.

Она восхищалась реформами образования, проведенными Иосифом II в Австрии, и попросила его прислать ей кого-нибудь, знакомого с его процедурой. Он прислал ей Теодора Янковича, который разработал для нее план, обнародованный ею как «Устав народных училищ» (5 августа 1786 года). Начальное училище учреждалось в главном городе каждого уезда, а гимназия — в каждом из главных городов двадцати шести губерний. Эти школы были открыты для всех детей любого сословия, в них не допускались телесные наказания, учителя и учебники предоставлялись государством. Проект был в значительной степени сорван из-за нежелания родителей отправлять своих детей в школу, а не использовать их для работы дома. За десять лет с момента основания и до смерти Екатерины «народные училища» медленно выросли с сорока до 316, учителя — со 136 до 744, ученики — с 4398 до 17 341. В 1796 году Россия все еще сильно отставала от Запада в области народного образования.

Высшее образование скудно обеспечивалось Московским университетом и специальными академиями. В 1772 году была основана Коммерческая школа, в 1773 году — Горная академия. Старая Академия наук была расширена и обеспечена достаточными средствами. В 1783 году по настоянию княгини Дашковой и под ее председательством была организована Российская академия для усовершенствования языка, поощрения литературы и изучения истории; она издавала переводы, периодические издания и составила словарь, который вышел шестью выпусками в 1789–1799 годах.

Удивленная высокой смертностью в России и примитивным характером общественной санитарии и личной гигиены, Екатерина пригласила иностранных врачей, основала Аптекарский колледж в Москве и выделила средства на производство хирургических инструментов. Она открыла в Москве три новые больницы, приют для подкидышей и приют для умалишенных, а в Санкт-Петербурге — три новые больницы, включая «Тайную лечебницу» для венерических болезней.57 В 1768 года она ввела в России прививку от оспы и успокоила страхи общественности, став в возрасте сорока лет вторым русским пациентом, прошедшим курс лечения; вскоре Екатерина сообщила Вольтеру, что «за один месяц здесь было привито больше людей, чем в Вене за год».58 (В 1772 году в Неаполе была сделана первая прививка, а в 1774 году Людовик XV, не получивший прививки, умер от оспы).

V. ЭКОНОМИСТ

Одна из основных мер Екатерины (1765) предусматривала межевание всех российских земель. Эта операция встретила большое сопротивление со стороны помещиков; к концу царствования она охватила двадцать из пятидесяти губерний, но завершилась лишь к середине XIX века. По ходу дела императрица с удручающей ясностью осознала, насколько экономика России зависит от организации сельского хозяйства в рамках феодальной системы господ и крепостных. В 1766 году она назначила премию в тысячу дукатов за лучшее сочинение об освобождении крепостных. Победителем стал Беарде де л'Аббат из Экс-ла-Шапель, который утверждал, что «вся вселенная требует от государей, чтобы они освободили крестьян», и предсказывал, что сельскохозяйственное производство значительно увеличится, если «сделать крестьян владельцами земли, которую они обрабатывают».59 Однако знатные землевладельцы предупреждали Екатерину, что если крестьянин не будет привязан к земле и своему помещику, он будет мигрировать в города или, что более безответственно, из деревни в деревню, создавая хаос, нарушая производство и мешая призыву крепких крестьянских сыновей в армию или на флот.

Озадаченная царица действовала осторожно, ведь у дворян были деньги и оружие, чтобы свергнуть ее, и в этой попытке они могли рассчитывать на поддержку духовенства, возмущенного потерей своих земель и крепостных. Она опасалась беспорядков, которые могли бы возникнуть в результате массового перемещения освобожденных крестьян в города, не готовые разместить, накормить или трудоустроить их. Она предприняла шаги по освобождению. Она возобновила указ Петра III, запрещавший покупать крепостных для работы на фабриках, и обязала работодателей платить своим работникам наличными и поддерживать условия труда, определяемые городскими или земскими чиновниками;60 Но даже в этом случае положение промышленных крепостных оставалось бессердечным и отупляющим рабством. Екатерина запретила крепостное право в основанных ею городах,61 и, уплатив небольшую пошлину, освободила крепостных на землях, полученных от церкви.62 Однако эти улучшения были перевешены неоднократными пожалованиями государственных земель мужчинам, которые хорошо служили ей в качестве генералов, государственных деятелей или любовников; таким образом, более 800 000 свободных крестьян стали крепостными. Доля крепостных в сельском населении выросла с 52,4 % в начале царствования до 55,5 % в его конце, а число крепостных увеличилось с 7 600 000 до 20 000 000 человек63.63 Своими «Милостивыми письмами к дворянству» (1785) Екатерина завершила капитуляцию дворян: она подтвердила их освобождение от налога на подати, телесных наказаний и военной службы, а также их право быть судимыми только своими пэрами, разрабатывать свои земли, владеть промышленными предприятиями и путешествовать за границу по своему усмотрению. Она запретила помещикам проявлять тиранию и жестокость, но отменила этот запрет, запретив крепостным присылать ей свои жалобы.

Заставленные молчать, крестьяне прибегали к бегству, восстаниям и убийствам. С 1760 по 1769 год тридцать помещиков были убиты своими крестьянами; с 1762 по 1773 год произошло сорок крестьянских восстаний.64 Они быстро подавлялись, пока не появился лидер повстанцев, который умел превратить недовольство в организацию, а крестьянское оружие — в победу. Емельян Пугачев был донским казаком, сражавшимся в русских рядах против пруссаков и турок. Он просил об увольнении, получил отказ, дезертировал, попал в плен, снова дезертировал и принял жизнь разбойника. В ноябре 1772 года, подстрекаемый недовольными монахами, он провозгласил себя Петром III, чудом выжившим после всех попыток убить его. Он привлекал к себе крестьян и разбойников, пока не почувствовал себя достаточно сильным, чтобы объявить открытое восстание против узурпаторши Екатерины (сентябрь 1773 года). Казаки Урала, Волги и Дона; тысячи людей, осужденных на принудительные работы в рудниках и медеплавильных заводах Урала; сотни старообрядцев, жаждавших свержения православной церкви; местные татарские, киргизские и башкирские племена, не простившие Елизавете принудительного обращения их в христианство; крепостные, бежавшие от своих хозяев, и заключенные, сбежавшие из тюрем: все они стекались под знамена Пугачева, пока под его началом не оказалось двадцать тысяч человек. Они с триумфом переходили из города в город, разбивали войска, посланные против них местными губернаторами, захватывали важные города, такие как Казань и Саратов; они призывали в армию припасы, убивали помещиков, заставляли неохотно присоединяться к ним крестьян и шли вверх по Волге к Москве. Пугачев объявил, что там он посадит на трон не себя, а великого князя Павла. Но — вероятно, с мрачным юмором — он назвал свою крестьянскую жену царицей, а своих главных лейтенантов — Екатеринами: Граф Орлов, Граф Панин, Граф Воронцов.

Екатерина сначала посмеивалась над «маркизом Пугачевым», но когда узнала, что восставшие взяли Казань, послала значительные силы под командованием генерала Петра Ивановича Панина для подавления мятежа. Дворяне, видя угрозу всему феодальному строю, пришли ей на помощь; вскоре к Панину присоединился генерал Александр Васильевич Суворов с конницей, освобожденной по миру с турками; повстанцы были приведены в беспорядок столкновением с дисциплинированными войсками императорских офицеров; они отступили с одной позиции на другую, истощили провиант и начали голодать. Некоторые из их предводителей, надеясь заработать на хлеб и помилование, взяли Пугачева в плен и передали его победителям. Его привезли в Москву в железной клетке, судили в Кремле, обезглавили, затем четвертовали, а голову выставили на столбе в четырех частях города, чтобы отвадить других. Пятеро из его капитанов были казнены, другие были повязаны по ту сторону смерти и отправлены в Сибирь. Одним из результатов восстания стало укрепление союза императрицы с дворянством.

В какой-то мере она бросила вызов дворянству, поддержав рост предпринимательского класса. Убежденная доводами физиократов, она установила свободную торговлю сельскохозяйственной продукцией (1762), а затем и всем остальным; она положила конец (1775) монополиям, санкционированным правительством, постановив, что любой человек может свободно заниматься промышленным предпринимательством. Рост среднего класса тормозился преобладанием кустарной и помещичьей промышленности, а также участием дворян в промышленных и торговых предприятиях. За время правления Екатерины фабрики выросли с 984 до 3161, но в основном это были небольшие мастерские, где работало всего несколько человек. Городское население увеличилось с 328 000 человек в 1724 году до 1 300 000 человек в 1796 году — все еще менее четырех процентов населения.65

Занятая императрица, пользуясь лишь неохотной поддержкой своего знатного окружения, делала все возможное для развития торговли. Дороги были ужасны, но рек было много, а каналы связывали их в благотворную паутину. При Екатерине был начат канал между Волгой и Невой, соединяющий Балтику с Каспийским морем, и запланирован еще один, соединяющий Каспийское и Черное моря.66 Переговорами или войной она обеспечила беспрепятственный проход русской торговли в Черное море и далее в Средиземное. Она побуждала своих дипломатов заключать торговые договоры с Англией (1766), Польшей (1775), Данией (1782), Турцией (1783), Австрией (1785) и Францией (1787). Внешняя торговля выросла с 21 000 000 рублей в 1762 году до 96 000 000 в 1796 году.67

В таких цифрах мы должны учитывать инфляцию валюты, с помощью которой правительства оплачивают свои войны. Для финансирования своих кампаний против Турции Екатерина заняла внутри страны и за границей 130 000 000 рублей; она выпустила бумажные деньги, намного превышающие любое золотое обеспечение; за время ее правления рубль потерял тридцать два процента своей стоимости. За тот же период, несмотря на увеличение доходов с 17 000 000 до 78 000 000 рублей, государственный долг вырос до 215 000 000 — ооо.68 В основном это было связано с войнами, которые сломили могущество Турции и раздвинули границы России до Черного моря.

VI. ВОЙНА

Как и любой философ, Екатерина начинала с мирных целей. Она объявила, что внутренние проблемы империи поглотят ее внимание, и что она, если ее не будут беспокоить, будет избегать любых конфликтов с иностранными державами. Она подтвердила мир Петра I с Пруссией и прекратила его войну с Данией. В 1762 году она отвергла искушение завоевать Курляндию или вмешаться в дела Польши; «У меня достаточно людей, чтобы быть счастливой», — сказала она, — «и этот маленький уголок земли ничего не добавит к моему комфорту».69 Она сократила армию, пренебрегла арсеналами и попыталась заключить с Турцией договор о вечном мире.

Но чем больше она изучала карту, тем больше недостатков находила в границах России. На востоке империя была хорошо защищена Уралом, Каспийским морем и слабым Китаем. На севере ее защищали льды. Но на западе Швеция удерживала часть Финляндии, откуда в любой момент можно было ожидать нападения со стороны народа, все еще обиженного на Петра I; а Польша и Пруссия преграждали путь в «Европу» и европеизацию. На юге татары, под властью мусульманского и турецкого хана, преграждали путь к Черному морю. Какие искажения истории дали России такую географию, такие аномальные границы? Старый генерал Мюнних, новый генерал Григорий Орлов шептали ей, насколько рациональнее было бы, если бы южной границей было Черное море, и как сладко было бы, если бы Россия могла взять Константинополь и контролировать Босфор. Никита Панин, ее министр иностранных дел с 1763 по 1780 год, размышлял о том, как усилить влияние России в Польше и не допустить, чтобы эта беззащитная земля оказалась под властью Пруссии.

Кэтрин была тронута их доводами. И ей не терпелось занять в политике место, соразмерное ее положению на карте. Уже через год после своего воцарения она начала проводить внешнюю политику, целью которой было не что иное, как превращение России в стержневую державу на континенте. «Я говорю вам, — писала она графу Кейзерлингу, своему послу в Варшаве, — что моя цель — быть соединенной узами дружбы со всеми державами, в вооруженном союзе, чтобы я всегда могла стать на сторону угнетенных и таким образом сделаться арбитром Европы».70

Временами она приближалась к своей цели. Выведя Россию из Семилетней войны, она фактически решила этот конфликт на всем континенте в пользу Фридриха. В 1764 году она подписала с Фредериком договор, который предвещал расчленение Польши. Воспользовавшись тем, что Дания нуждалась в поддержке России против Швеции, она стала доминировать во внешней политике датчан. В 1779 году она выступала в качестве арбитра между Фредериком и Иосифом по Тешенскому миру и стала покровительницей Германской имперской конституции. В 1780 году она связала Данию, Швецию, Пруссию, Австрию и Португалию с Россией в «Лигу вооруженного нейтралитета» для защиты нейтрального судоходства в войне Англии с американскими колониями: нейтральные корабли должны были быть свободны от нападения любой из воюющих сторон, если они не несли боеприпасов; а блокада, чтобы быть законной и соблюдаемой, должна быть реальной, а не просто бумажной декларацией.

Задолго до этого второго разворота союзов начался неудержимый конфликт за контроль над Черным морем. Первая турецкая война Екатерины возникла как странный побочный продукт ее вторжения в Польшу. Она послала туда войска, чтобы помочь некатоликам в их борьбе за равные права с католическим большинством; католики отправили папского нунция, чтобы объяснить Турции, что сейчас самое подходящее время для нападения на Россию; Франция поддержала это предложение и призвала Швецию и хана Крыма присоединиться к нападению.71 Вольтер оплакивал свою императрицу, находящуюся под угрозой. «То, что нунций вовлекает турок в крестовый поход против вас, — писал он ей, — достойно итальянского фарса: Мустафа — достойный союзник папы!» — ситуация почти убедила его стать христианином. И действительно, в письме от ноября 1768 года он предложил Екатерине священную войну против неверных:

Вы заставляете поляков быть терпимыми и счастливыми, несмотря на нунция, а с мусулманами у вас, похоже, проблемы. Если они начнут с вами войну, возможно, идея Петра Великого сделать Константинополь столицей Российской империи обретет форму….. Я думаю, что если турки когда-нибудь будут изгнаны из Европы, то это сделают русские….. Недостаточно их унизить, они должны быть изгнаны навсегда».72

Швеция отказалась участвовать в нападении на Россию, но крымские татары разорили недавно заселенную русскую колонию Новую Сербию (январь 1769 года). Турецкая армия численностью 100 000 человек продвигалась к Подолии, чтобы соединиться с армией Польской конфедерации. Екатерина отказалась вывести свои войска из Польши. Она послала тридцать тысяч человек под командованием Александра Голицына и Петра Румянцева, чтобы дать отпор татарам и сдержать турок; когда ей сказали, что их слишком много, она ответила: «Римляне не заботились о количестве своих врагов, они только спрашивали: «Где они?»».73 Татары были отброшены назад; взяты Азов и Таганрог в устье Дона; семнадцать тысяч русских разбили 150 000 турок при Кагуле (1770); Румянцев дошел до Бухареста, где был с радостью принят православным населением. В 1771 году Василий Михайлович Долгорукий захватил Крым и положил конец турецкому владычеству. Еще более впечатляющим был подвиг Алексея Орлова, который провел русский флот через Ла-Манш, Атлантику и Средиземное море, разбил турецкий флот у Хиоса и уничтожил его при Чесме (июль 1770 года); но повреждения его собственных кораблей были слишком серьезными, чтобы он мог продолжить свои победы.

Некоторые другие события были менее утешительными для Екатерины. В русской армии на Дунае вспыхнула чума, которая распространилась до Москвы, где летом 1770 года уносила по тысяче жизней в день. Она знала, что Фридрих с опаской смотрит на расширение ее владений и власти; что Иосиф II встревожен продвижением России к австрийской границе на Балканах; что Франция не оставляет попыток укрепить своего турецкого союзника; что Англия будет энергично противостоять русскому контролю над Босфором; и что Швеция просто ждет удобного случая. Екатерина пригласила турок на конференцию; они приехали, но уклонились от ее настояний на независимости Крыма, и в 1773 году война возобновилась.

В январе 1774 года Мустафа III умер; его преемник решил, что Турция достигла состояния хаоса и истощения, угрожающего ее существованию как европейского государства. По Кючук-Кайнарджийскому миру (в Румынии) от 21 июля 1774 года Турция признала независимость Крыма (который оставался под властью татар), уступила России Азов, Керчь, Еникале и Кильбурун (в устье Днепра), открыла Черное море, Босфор и Дарданеллы для русского судоходства, выплатил России военную компенсацию в размере 4 500 000 рублей, амнистировал христиан, участвовавших в восстаниях против турецких правителей, и признал право России защищать христиан в Турции. В целом это был один из самых выгодных договоров, когда-либо заключенных Россией.74 Теперь Россия была черноморской державой; Крым и другие татарские области на юге России оставались открытыми для скорейшего русского завоевания, а скептически настроенная императрица могла изображать из себя защитницу веры. Опьяненная успехом, Екатерина мечтала освободить — то есть завоевать — Грецию и короновать своего внука Константина в Константинополе как главу новой империи. Она радовала стареющее сердце Вольтера видениями восстановленных Олимпийских игр; «у нас будут древнегреческие трагедии, исполняемые греческими игроками в театре [Дионисия в] Афинах». Затем, вспомнив об истощении армий и казны, она добавила: «Я должна проявить умеренность и сказать, что мир лучше, чем самая прекрасная война в мире».75

Теперь она сменила Фридриха на посту самого известного государя в Европе; все восхищались ее решительным стремлением к достижению своих целей и потрясающим расширением ее власти. Иосиф II Австрийский, так долго преклонявшийся перед гением Фридриха, отправился в Могилев, а затем в Петербург, чтобы встретиться с царевной и просить ее о союзе. В мае 1781 года она подписала с Иосифом пакт о совместных действиях в Польше и против Турции.

Тем временем Потемкин прославился на юге. Он организовал, снарядил и накормил новую армию в 300 000 человек, построил Черноморский флот с гаванями в Севастополе и Одессе и арсеналом в Херсоне, колонизировал малозаселенные области Южной России, основал города и села, завел мануфактуры, снабжал колонистов скотом, инструментами и семенами — все для того, чтобы иметь базы снабжения в кампании по присоединению Крыма к короне Екатерины и, возможно, завоевать корону для себя. Татары Крыма ссорились и расходились; Потемкин подкупами смягчал их вождей; когда, наконец, он вторгся на полуостров (декабрь 1782 года), то встретил лишь незначительное сопротивление, и 8 апреля 1783 года, после тщетных протестов Турции, Крым был присоединен к России. Потемкин стал фельдмаршалом, президентом Военной коллегии, князем Таврическим и генерал-губернатором Крыма. Императрица добавила ему 100 000 рублей; Потемкин тратил их на любовниц, спиртное и еду.

Екатерина тоже решила, что пришло время отдохнуть. Она совместила удовольствие с делами, организовав величественное «продвижение» по суше и воде, чтобы осмотреть свои завоевания и поразить их жителей и всю Европу богатством и великолепием своего двора. 2 января 1787 года, закутанная в меха, она покинула Зимний дворец и отправилась в долгий путь в карете, достаточно большой, чтобы вместить, помимо своего теперь уже просторного фаворита Мамонова, свою главную фрейлину, лаптежника и небольшую библиотеку. За ней следовали четырнадцать карет и 170 саней с послами Австрии, Англии и Франции — Кобенцлем, Фицгербером и графом де Сегюром, а также принцем де Линь и целой армией чиновников, придворных, музыкантов и слуг. Потемкин за несколько дней до поездки подготовил маршрут, осветил его сотнями факелов, организовал вечерний прием пищи и спальные места для всех. В крупных городах кортеж останавливался на один-два дня, пока царица встречалась с местными сановниками, изучала обстановку, задавала вопросы, раздавала порицания или награды. Каждый город на маршруте, предупрежденный и проинструктированный Потемкиным, вел себя наилучшим образом, был умыт и одет как никогда, счастлив хоть на день.

В Киеве Потемкин руководил пересадкой подвижного двора на восемьдесят семь судов, которые он оборудовал и украсил. На них императорская орда двинулась вниз по Днепру. Вдоль реки Екатерина увидела «потемкинские деревни», которые умный князь Таврический отполировал для ее удовольствия и, возможно, для того, чтобы поразить дипломатов процветанием России. Часть процветания была импровизирована Потемкиным, часть — настоящая. «То, что он построил по берегам фиктивные деревни и задействовал крестьянство для создания иллюзии прогресса, было фантастической выдумкой саксонского дипломата».76 Принц де Линь совершил несколько экскурсий на берег, чтобы заглянуть за фасады; он сообщил, что, хотя Потемкин использовал некоторые приемы легилименции, он (Линь) был впечатлен «превосходными заведениями в зачаточном состоянии, растущими мануфактурами, деревнями с обычными улицами, окруженными деревьями».77 Сама Екатерина, вероятно, не была обманута, но она, как и Сегюр, могла заключить, что даже если половина процветания и опрятности этих городов была мимолетным шоу, реальность Севастополя — города, фортов и порта, построенного на крымских берегах за два года, — была достаточной, чтобы заслужить похвалу Потемкина. Принц де Линь, знавший почти всех известных людей в Европе, назвал его «самым необыкновенным человеком, которого я когда-либо встречал».78

В Каниове Станислас Понятовский, король Польши, пришел выразить почтение женщине, которая подарила ему свою любовь и трон. Дальше по Днепру, в Кайдаках, Иосиф II присоединился к процессии, которая затем по суше направилась в Херсон и в Крым. Там императрица, император и генерал-губернатор ласкали свои мечты о вытеснении турок из Европы: Екатерина — о захвате Константинополя, Иосиф — о поглощении Балкан, Потемкин — о том, чтобы стать королем Дакии (Румынии). Англия и Пруссия советовали султану Абдул-Хамиду нанести удар по русским, пока те находятся в засаде и их военные приготовления не завершены.79 Дерзость русского посла в Константинополе послужила дополнительным стимулом; султан посадил его в тюрьму, объявил священную войну и потребовал вернуть Крым ценой мира. В августе 1787 года главная турецкая армия перешла Дунай и двинулась на Украину.

Потемкин слишком рано торжествовал, Россия еще не была готова к решающему испытанию; он советовал императрице сдать Крым. Она упрекнула его в неоправданной робости, приказала ему, Суворову и Румянцеву собрать все имеющиеся силы и идти навстречу захватчикам, а сама удалилась в Петербург. Суворов разгромил турок под Кильбуруном, а Потемкин осадил Очаков, который командовал выходами Днестра и Буга. В то время как джихад и крестовый поход столкнулись на юге России, Швеция решила, что наконец-то пришло время вернуть свои потерянные провинции. К этому ее подтолкнули Англия и Пруссия,80 Густав III возобновил старый союз с турками и потребовал от Екатерины возвращения Финляндии и Карелии Швеции, а Крыма — Турции. Об этой войне мы поговорим позже; здесь же достаточно сказать, что 9 июля 1799 года шведский флот нанес решительное поражение русским на Балтике; грохот шведских пушек был слышен из Зимнего дворца; Екатерина подумывала об эвакуации своей столицы. Вскоре, однако, ее агенты склонили Швецию к миру (15 августа 1790 года).

Теперь она могла сосредоточить силы против турок, и Австрия присоединилась к России в войне. Потемкин положил конец осаде Очакова, приказав своим людям атаковать любой ценой; победа стоила русским восьми тысяч жизней, а ярость боя закончилась беспорядочной резней (17 декабря 1788 года). Потемкин взял Бендеры, австрийцы захватили Белград, Суворов разгромил турок при Римнике (22 сентября 1789 года). Казалось, Турция обречена.

Западные державы считали, что ситуация требует совместных действий против Екатерины, чтобы стратегически важный Босфор не перешел в ее руки и не сделал Россию хозяином Европы. После смерти Фридриха Великого (1786) его преемник, Фридрих Вильгельм II, с тревогой наблюдал за движением России к Константинополю, а Австрии — на Балканы; между Россией и Австрией, которые так усилились, Пруссия окажется в их власти. 31 января 1790 года он связал свое правительство с Портой договором, который обязывал его весной объявить войну и России, и Австрии и не складывать оружия до тех пор, пока не будут восстановлены все утраченные Турцией территории.

Казалось, что политическая ситуация складывается против Екатерины. Восстание в Австрийских Нидерландах и беспорядки в Венгрии ослабили Иосифа II; он умер 20 февраля 1790 года, и его преемник подписал перемирие с турками. Англия и Пруссия вновь предложили Екатерине заключить мир на основе восстановления всех завоеванных в войне территорий; она отказалась; взятие Очакова открыло России доступ к Черному морю, и она не хотела сдавать этот жизненно важный выигрыш. Более того, ее генералы шли от победы к победе, кульминацией которой стало взятие Суворовым и Потемкиным Измаила (22 декабря 1790 года); при взятии этого турецкого оплота на Дунае русские потеряли десять тысяч человек, турки — тридцать тысяч. После этого кровавого пира Потемкин, обессиленный, впал в роскошную праздность и бесстыдное кровосмешение с племянницами; 15 октября 1791 года он умер на дороге под Яссами. Екатерина трижды падала в обморок в день, когда узнала о его смерти.

В марте 1791 года Уильям Питт Младший предложил парламенту направить России ультиматум, требующий от нее вернуть Турции все территории, захваченные в ходе нынешнего конфликта, и в качестве обещания войны он готов был отправить британский флот на Балтику. Екатерина ничего не ответила, а парламент, услышав, как британские купцы оплакивают потерю русской торговли, отговорил Питта от его предприятия. Турция, обессилев, отказалась от борьбы и подписала в Яссах (9 января 1792 года) договор, который подтверждал контроль России над Крымом и бассейнами Днестра и Буга. Екатерина не дошла до Константинополя, но она поднялась в зенит своей карьеры как самая могущественная правительница в Европе и самая выдающаяся женщина своего века.

VII. ЖЕНЩИНА

Была ли она женщиной или чудовищем? Мы видели, что в начале своего правления она была физически привлекательной; к 1780 году она пополнела, но это лишь добавило веса ее величию. Принц де Линь (который был одним из первых, кто назвал ее «Великой».81) галантно описывал ее:

Она все еще [в 1780 году] выглядела хорошо. Было видно, что она была скорее красива, чем красива… Не нужно было быть Лаватером, чтобы прочесть на ее челе, как в книге, гений, справедливость, мужество, глубину, спокойствие, сладость, невозмутимость и решение. Ее прекрасный бюст был приобретен за счет талии, когда-то такой ужасно тонкой; но в России люди вообще толстеют… Никто не замечал, что она невысокого роста.82

Кастера, писавший вскоре после ее смерти, изобразил ее скромно одетой в зеленый халат. «Ее волосы, слегка припудренные, рассыпались по плечам, а была увенчана маленькой шапочкой, усыпанной бриллиантами. В последние годы своей жизни она наносила много румян, поскольку все еще стремилась не допустить, чтобы на ее лице появились следы времени; и, вероятно, только эти стремления были причиной того, что она жила в высшей степени воздержанно».83

Она была тщеславна, явно осознавая свои достижения и свою власть. «Тщеславие — ее идол, — говорил Иосиф II Кауницу, — удача и преувеличенные комплименты испортили ее».84 Фридрих Великий считал, что если бы Екатерина общалась с Богом, то претендовала бы, по крайней мере, на равное с ним положение.85 Тем не менее она разговаривала с Дидро как «человек с человеком» и просила Фальконе опустить комплименты. Она была столь же любезна (за исключением нескольких возможных убийств и освященных убийств на войне), как Карл II Английский и Генрих IV Французский. Она ежедневно выбрасывала из своих окон хлеб для тысяч птиц, которые регулярно прилетали к ней, чтобы их покормили.86 В последние годы своего правления она то и дело предавалась приступам гнева, не подобающим всемогуществу, но старалась не отдавать приказов и не подписывать бумаг в этих вулканических настроениях; вскоре она стала стыдиться таких вспышек и приучила себя к самообладанию. Что касается ее мужества, то Европа отбросила все сомнения.

Она была бесспорно и невозмутимо чувственна, но ее похождения оскорбляют нас меньше, чем парк Серф Людовика XV. Как и все правители ее времени, она подчиняла мораль политике и подавляла личные чувства, когда они мешали возвеличиванию государства. Там, где не было таких конфликтов, она проявляла всю женскую нежность, любила детей, играла с ними, учила их, делала для них игрушки. Во время своих поездок она всегда следила за тем, чтобы водители и слуги были хорошо накормлены.87 Среди бумаг, найденных на ее столе после смерти, была эпитафия, которую она сочинила для себя: «Она легко прощала и никого не ненавидела. Терпимая, понимающая, с веселым нравом, она обладала республиканским духом и добрым сердцем».88

Она не была добра к своему первому сыну; отчасти потому, что Павел был отнят у нее вскоре после рождения и воспитывался Паниным и другими под надзором Елизаветы; отчасти потому, что в заговорах с целью ее свержения иногда предлагалось сделать его императором с регентством; отчасти потому, что Павел давно подозревал свою мать в убийстве Петра; а также потому, что Павел «постоянно размышлял о краже своих прав» на престолонаследие своего предполагаемого отца. Но Екатерина приняла близко к сердцу очаровательных сыновей Павла — Александра и Константина, лично занималась их воспитанием, пыталась отдалить их от отца и строила интриги, чтобы корону унаследовал Александр, а не Павел.89 Павел, счастливый в браке со второй женой, с явным отвращением взирал на совокупность парамужчин, забавлявших его мать и истощавших доходы государства.

В умственном отношении Екатерина превосходила всех своих фаворитов. Она потакала их жадности, но редко позволяла им определять ее политику. Она впитала в себя французскую литературу настолько, что могла переписываться с ее лидерами, как ojie philosophe с другим; более того, ее письма к Вольтеру превосходили его письма в здравом смысле и соперничали с ними в изяществе и остроумии. Ее переписка была почти такой же объемной, как и у Вольтера, хотя и велась в перерывах между придворными интригами, домашними мятежами, критической дипломатией и войнами за карты. Ее беседы на сайте не давали покоя Дидро и приводили в экстаз Гримма: «Нужно было видеть в те моменты эту необыкновенную голову, состоящую из гения и грации, чтобы составить представление об огне, который ее колыхал, о валах, которые она пускала в полет, о выпадах, которые давили… один на другой… Если бы в моей власти было записать эти беседы буквально, весь мир стал бы обладателем драгоценного и, возможно, уникального фрагмента в истории человеческого ума».90 Однако в потоке ее идей присутствовали торопливая путаница и неустойчивость; она слишком быстро погружалась в проекты, которые не продумала до конца, и иногда терпела поражение из-за срочности событий и многогранности своих задач. Тем не менее, результат был колоссальным.

Кажется невероятным, что при столь бурной политической и военной карьере Екатерина находила время для написания стихов, хроник, мемуаров, пьес, оперных либретто, журнальных статей, сказок, научного трактата о Сибири, истории римских императоров и обширных «Записок по русской истории». В 1769–70 годах она анонимно редактировала сатирический журнал, в котором была главным автором. В одном из своих очерков она описала религиозного лицемера, который каждый день посещал мессу, зажигал свечи перед святыми образами и прерывисто бормотал молитвы, но при этом обманывал торговцев, оскорблял соседей, бил слуг, осуждал нынешнюю безнравственность и оплакивал старые добрые времена.91 Сказка Екатерины «Принц Хлор» рассказывала о юноше, который отправился в опасные приключения, чтобы найти сказочную розу без шипов, но в конце концов обнаружил, что такой розы нет, а есть добродетель; эта история стала классикой русской литературы и была переведена на многие языки. Две ее пьесы были историческими трагедиями в подражание Шекспиру, большинство же — незатейливыми комедиями, высмеивающими шарлатанов, обманщиков, скряг, мистиков, транжир, Калиостро, масонов, религиозных фанатиков; этим пьесам не хватало тонкости, но они нравились публике, хотя Екатерина скрывала свое авторство. На занавесе театра, построенного ею в Эрмитаже, она поместила надпись: Ridendo castigat mores — «Он со смехом карает нравы»; это хорошо выражало цель ее комедий. Олег, лучшая из ее драм, представляла собой замечательную череду сцен из русской истории, оживленных семьюстами исполнителями танцев, балетов и олимпийских игр. Большая часть литературных произведений Екатерины была отредактирована секретарями, поскольку она так и не овладела русским правописанием и грамматикой, и не слишком серьезно относилась к себе как к писательнице; но литература черпала мужество в императорском примере и дала окончательную и запятнанную славу ее царствованию.

VIII. ЛИТЕРАТУРА

Россия осознавала свою интеллектуальную незрелость. Множество авторов покорно копировали иностранные образцы или переводили произведения, снискавшие славу во Франции, Англии или Германии. Екатерина выделила из своего личного кошелька пять тысяч рублей на продолжение этого экзотического потока; она сама перевела «Белизеров» Мармонтеля. С русским энтузиазмом к обширным предприятиям Рахманинов, тамбовский помещик, перевел сочинения Вольтера, а Веревкин, директор Казанского училища, перевел на русский язык «Энциклопедию» Дидро. Другие переводили пьесы Шекспира, греческих и латинских классиков, Gerusalemme liber ata Тассо.

Гаврила Романович Державин был самым успешным поэтом царствования. Уроженец восточного Оренбурга, с татарской кровью в жилах, он десять лет прослужил в Преображенском полку, видел приход Екатерины к власти, участвовал в качестве офицера в подавлении пугачевского бунта и дослужился до места в Сенате. Отметив, что императрица использовала имя Фелица для благосклонной принцессы в «Принце Хлоре», Державин в знаменитой оде (1782) дал то же имя «богоподобной царице Киргиз-Казахской орды» и просил эту фаворитку «научить меня, как найти розу без шипов… как жить приятно, но справедливо».92 Когда поэт апострофировал Фелицу как ту, «чье перо льет блаженство на всех смертных», он явно восхвалял Екатерину. Когда он упрекал себя в том, что «спит до полудня, курит табак, пьет кофе… и заставляет мир трепетать от моего вида» или предается «роскошным пирам за столом, сверкающим серебром и золотом», все при дворе понимали, что это удар по Потемкину. Державин возносил восторги, восхваляя «императрицу» Фелицу, которая «из тьмы творит свет», никого не обижает, к малым проступкам относится снисходительно, позволяет людям говорить свободно, «сочиняет басни в назидание» своему народу и «учит азбуке Хлора» (внука Александра). И поэт заключил: «Я молю великого пророка, чтобы я мог коснуться праха твоих ног, чтобы я мог насладиться сладостным потоком твоих слов и твоего взгляда. Я молю небесные силы расправить свои сапфировые крылья и незримо охранять тебя… чтобы слава о твоих деяниях сияла в потомстве, как звезды на небе».93 Державин протестовал, что не желает награды за то, что принес столько меда, но Екатерина продвигала его по службе, и вскоре он был так близок к ней, что мог видеть ее недостатки; он больше не писал похвал. Перейдя на более высокий трон, он написал «Оду Божеству», поздравляя его с тем, что он «три в одном» и что он держит небеса в таком хорошем порядке. Временами он обращался к метафизике и повторял доказательство существования Бога, данное Декартом: «Конечно, я есть, значит, и Ты есть».94 Эта ода в течение полувека оставалась непревзойденной по популярности, пока не появился Пушкин.

Денис Иванович фон Визин поразил столицу двумя бойкими комедиями: «Бригадир» и «Малый». Успех последней был настолько полным, что Потемкин посоветовал автору «умереть теперь, или никогда более не писать», т. е. все дальнейшее умалило бы его славу.95 Визин отверг этот совет и увидел, что его пророчество сбылось. В последние годы жизни он путешествовал по Западной Европе и прислал домой несколько прекрасных писем, одно из которых содержало гордое предсказание: «Мы [русские] начинаем, они [французы] заканчивают».96

Самой интересной фигурой в литературе екатерининского царствования был Николай Иванович Новиков. Отчисленный из Московского университета за лень и отсталость, он превратился в человека непрекращающейся интеллектуальной деятельности. В возрасте двадцати пяти лет (1769) в Петербурге он редактировал журнал «Дрон», названный так в противовес периодическому изданию Сумарокова «Трудолюбивая пчела». В живом стиле Новиков нападал на коррупцию, распространенную в правительстве; он осуждал вольтеровскую иррелигию высших классов как разрушительную для нравственности и характера; он превозносил по контрасту то, что, по его мнению, было беспрекословной верой и образцовой моралью русских до Петра Великого. «Старые русские правители как будто предвидели, что с введением искусств и наук самое драгоценное сокровище русских — их нравственность — будет безвозвратно утрачено»;97 И здесь Руссо воевал с Вольтером. Екатерина бросила на «Дрона» недобрый взгляд, и в 1770 году его издание прекратилось. В 1775 году Новиков вступил в масоны, которые в России обращались к мистицизму, пиетизму и росикрусианству, пока их братья во Франции играли с революцией. В 1779 году он переехал в Москву, возглавил университетскую типографию и за три года опубликовал больше книг, чем вышло из нее за двадцать четыре. На средства друга он приобрел еще несколько типографий, создал издательство, открыл книжные лавки по всей России и разнес по свету свое евангелие религии и реформ. Он создавал школы, больницы и диспансеры, а также типовые дома для рабочих.

Когда Французская революция превратила Екатерину из просвещенной в испуганную деспотию, она опасалась, что Новиков подрывает существующий порядок. Она поручила Платону, митрополиту Московскому, изучить идеи Новикова. Святитель доложил: «Молю Всемилостивого Бога, чтобы не только во вверенной мне Богом и Вами пастве, но и во всем мире были такие христиане, как Новиков».98 Подозрительная императрица все же распорядилась заточить Новикова в крепость Шлюссельбург (1792). Там он оставался до смерти Екатерины. Освобожденный Павлом I, он удалился в свое имение Тихвин и провел оставшиеся годы в делах благочестия и благотворительности.

Худшая участь постигла Александра Николаевича Радищева. Посланный Екатериной в Лейпцигский университет, он ознакомился с некоторыми работами философов, особенно его тронули «Общественный договор» Руссо и разоблачения Рейналем европейской жестокости в колониальной эксплуатации и работорговле. Он вернулся в Петербург, воодушевленный социальными идеалами. Поставленный во главе таможни, он выучил английский язык, чтобы иметь дело с английскими купцами, занялся английской литературой, на него особенно повлияло «Сентиментальное путешествие» Стерна. В 1790 году он опубликовал одно из классических произведений русской литературы — «Путешествие из Петербурга в Москву». Он исповедовал православие, но осуждал навязывание священниками народного легковерия; принимал монархию, но оправдывал восстание против правителя, который нарушает «общественный договор», отменяя закон. В ней описывались расчленение семей по воинской повинности и жестокое обращение хозяев с крепостными; в одном месте, говорил Радищев, ему рассказали о помещике, который надругался над шестьюдесятью крестьянскими девицами. Он осуждал цензуру и ратовал за свободу печати. Он не выступал за революцию, но просил милосердно отнестись к ее сторонникам. Он обратился к дворянам и правительству с призывом покончить с крепостным правом. «Смягчитесь, жестокосердные; разбейте оковы ваших братьев, откройте темницы рабства. Крестьянин, дающий нам здоровье и жизнь, имеет право распоряжаться землей, которую он обрабатывает».99

Как ни странно, книга была пропущена цензором. Но Екатерина в 1790 году опасалась, что ее народ может подражать Французской революции. Нарушительницу шестидесяти девственниц она наказала, а Радищева приказала судить за измену. В его книге были найдены отрывки о штурме крепостей и восстании солдат против жестокого царя, а также хвалебные отзывы об англичанах, оказавших сопротивление несправедливому царю. Сенат приговорил автора к смертной казни, императрица заменила ее десятью годами сибирской каторги. Император Павел I разрешил Радищеву вернуться из ссылки (1796); Александр I пригласил его в Петербург (1801). Там, через год, безосновательно думая, что его снова сошлют, он покончил с собой. Его судьба и судьба Новикова — одно из многих пятен на блестящем царствовании.

IX. АРТ

Екатерина сделала для искусства немного больше, чем для литературы, поскольку искусство было обращено только к высшим классам и не звучало сигналом к восстанию. А вот популярная музыка невольно была революционной, ведь почти вся она состояла из грустных песен в минорной тональности и с заунывным аккомпанементом, повествующих не только о разбитых в любви сердцах, но и о жизни, измотанной трудом. Дворяне редко слышали эти песни, но они наслаждались итальянскими операми, которые привозили в Петербург Галуппи, Паизиелло, Сальери и Чимароза, оплачиваемые государством. Сама Екатерина не очень любила оперу. «В музыке, — говорила она, — я не различаю никаких тонов, кроме тонов моих девяти собак, которые, в свою очередь, разделяют честь находиться в моей комнате, и чьи отдельные голоса я могу распознать на расстоянии».100

Она также призналась, что не разбирается в искусстве. Она сделала все возможное, чтобы развить это понимание в России. Она предоставила средства, на которые Бецкий ввел в действие (1764) Академию художеств, организованную при Елизавете (1757). Она покупала признанные шедевры за границей и выставляла их в своих галереях; так, за коллекцию графа фон Брюля в Дрездене она отдала 180 000 рублей, за коллекцию сэра Роберта Уолпола в Хоутон-Холле — 40 000 фунтов стерлингов, за коллекцию Шуазеля — 440 000 франков, за коллекцию Кроза — 460 000 франков. Сама того не зная, она совершила прекрасную сделку, ведь в эту коллекцию входило одиннадцать сотен произведений Рафаэля, Пуссена, Вандика, Рембрандта и других многолетних авторов, ценность которых росла с течением времени и отступлением валюты. Через Гримма и Дидро (за салонами которого она внимательно следила) она давала заказы французским художникам — Верне, Шардену, Гудону. Она сделала копии в натуральную величину с фресок Рафаэля в Ватикане и построила для них специальную галерею в Эрмитаже.

Она давала мало заказов отечественным художникам, поскольку, на ее французский вкус, в русском искусстве ее времени было мало достойного. Однако она выделяла средства на образование и поддержку студентов Академии художеств и отправила нескольких из них учиться в Западную Европу. Из этой Академии вышли исторический живописец Антон Лосенко и портретисты Дмитрий Левицкий и Владимир Боровиковский. Проведя пять лет в Париже и три в Риме, Лосенко вернулся в Петербург (1769), чтобы преподавать в Академии. Он произвел фурор с Владимиром до Рогнеды, но, возможно, слишком обремененный академическими обязанностями, не смог создать ожидаемых от него шедевров, и смерть забрала его в тридцать шесть лет (1773). Екатерина наняла Левицкого для изображения некоторых молодых женщин, обучавшихся в Смольном институте; результат свидетельствует об их красоте. Портрет Екатерины скрывает ее крупный рост под струящимися одеждами. Она также работала с госпожой Виже-Лебрен, которая была одной из многих французских художников, приглашенных ею для придания галльского изящества русскому искусству.

Самым великим из привезенных художников был Фальконе. Он приехал в 1766 году и пробыл здесь двенадцать лет. Екатерина попросила его спроектировать и отлить в бронзе конную статую Петра Великого. Он привез с собой молодую женщину Мари-Анну Колло, которая смоделировала колоссальную голову. Фальконе осмелился нарушить законы физики, изобразив коня взмывающим в воздух, причем только его задние ноги касаются твердой земли — огромного валуна, привезенного из Карелии, чтобы символизировать огромное сопротивление, которое преодолел Петр; для обеспечения равновесия Фальконе показал медную змею — символ зависти, кусающую лошадь за хвост. Этот шедевр сохранял равновесие, пока Петербург превращался в Петроград, а затем в Ленинград. Фальконе провозился с этой работой дольше, чем ожидала Екатерина; она потеряла к ней интерес и пренебрегла скульптором, который вернулся в Париж разочарованный ею, Россией и жизнью.

В 1758 году из Франции приехал Николя-Франсуа Жиле, чтобы преподавать скульптуру в Академии. В царствование Екатерины три его ученика достигли выдающихся успехов: Чубин, Козловский и Щедрин. Чубин по заказу Потемкина вырезал Екатерину II для ротонды Таврического дворца; специалисты назвали ее «безжизненной и холодной»;101 Так же выглядит и статуя Потемкина, выполненная Чубиным. Такой же жесткости добился Козловский в гробнице маршала Суворова и даже в своем Амуре. Основные работы Щедрина были выполнены при Александре I: к 1812 году относится «Кариатида, держащая небесную сферу» — «Женщина, несущая мир». Иван Петрович Мартос специализировался на погребальных памятниках; кладбища Петербурга были заселены его плевранами; «он заставлял мрамор плакать». Отечественная скульптура отставала лишь в подражании иностранным стилям. Православные церкви исключали скульптуру, и дворяне довольствовались теми художниками, которых находили среди своих крепостных.

Но при Екатерине архитектура процветала, поскольку она была полна решимости оставить свой след в столице. «Великие здания, — говорила она, — возвещают о величии царствования не менее красноречиво, чем великие деяния».102 «Вы знаете, — писала она в 1779 году, — что мания строить у нас сильнее, чем когда-либо, и ни одно землетрясение не разрушало столько строений, сколько мы возвели… Эта мания — адская штука; она бежит вместе с деньгами, и чем больше человек строит, тем больше ему хочется строить; это болезнь, как пьянство».103 Хотя она говорила Фальконе: «Я даже рисовать не умею», у нее был свой взгляд на искусство, или взгляд, на который повлияли римские раскопки в Геркулануме и книги Кайлуса и Винкельмана. Она отвернулась от вычурного барокко и цветистого рококо, царивших при Елизавете, и отдала свой голос за более строгий неоклассический стиль. Некоторые современники ставили ей в заслугу то, что она давала четкие указания и предварительные эскизы для своих архитекторов.104

Не найдя отечественных художников, способных воплотить ее замыслы, она обратилась к Западной Европы за людьми, унаследовавшими классическую традицию. Так появился Жан-Батист Валлин де Ла Мот, построивший для нее на Неве Дворец Академии художеств (1765–72) — ренессансный фасад из облицованного кирпича и классический портик, а внутри — величественную полукруглую лестницу, ведущую в ротонду под куполом. В качестве пристройки к Зимнему дворцу Валлин построил знаменитый Эрмитаж, который Екатерина рассматривала как убежище от придворного этикета, но который стал ее картинной галереей, а сейчас является одним из главных музеев мира. Екатерина описывала его Гримму в 1790 году как «мое маленькое убежище, расположенное так, что идти туда и обратно из моей комнаты — всего три тысячи шагов. Там я гуляю среди множества вещей, которые я люблю и которыми восхищаюсь, и эти зимние прогулки поддерживают мое здоровье».105

Из Франции также приехал шотландец Чарльз Камерон, изучавший там классический орнамент. Екатерина была в восторге от блеска и изысканности, с которыми он украсил серебром, лаком, стеклом, яшмой, агатом и полихромным мрамором личные апартаменты, которые она отвела для себя, своих любовников и собак в Большом дворце в Царском Селе. «Я никогда не видела равных этим заново отделанным комнатам, — писала она, — в течение последних девяти недель я не уставала созерцать их».106 Вокруг дворца был разбит парк в «естественном» и «английском» стиле, который она описала в письме к Вольтеру: «Теперь я безумно люблю английские сады, короткие линии, изогнутые линии, пологие склоны, бассейны и озера….. Я испытываю глубокое отвращение к прямым линиям; одним словом, англомания преобладает над моей плантацией».107 Для своего сына Павла и его прекрасной второй жены Камерон построил в Павловске (другом пригороде столицы) дворец в стиле итальянской виллы; здесь великий князь и Мария Федоровна разместили предметы искусства, собранные во время своих западноевропейских турне.

Из Италии приехал Антонио Ринальди, возведший в подарок Григорию Орлову два роскошных особняка: Мраморный дворец на Неве и, близ Царского Села, Гатчинский дворец, ставший любимой резиденцией Павла I. А из Италии приехал Джакомо Кваренги, очарованный греческими храмами в Паэстуме и шедеврами Палладио в Виченце. В 1780 году он представил Екатерине через Гримма планы и модели различных сооружений, которые он надеялся построить. Екатерину это привлекло, и с этого времени по 1815 год Кваренги возвел в Петербурге или под Петербургом множество зданий в классическом стиле: театр Эрмитажа, Смольный институт (который он пристроил к Смольному монастырю Растрелли), Банк империи, капеллу Мальтийского ордена, Английский дворец в Петергофе и Александровский дворец в Царском Селе. Он предназначался для внука Екатерины, будущего Александра I, который переехал в него в 1793 году, через два года после завершения строительства. «Это один из шедевров архитектуры XVIII века».108 *

Но неужели не нашлось русских архитекторов, способных потратить екатерининские рубли? Да. Надеясь оставить в Москве памятник в память о себе, она поручила Василию Баженеву спроектировать каменный Кремль, который должен был заменить кирпичный Кремль Ивана Великого. Баженев задумал грандиозное сооружение, которое затмило бы Версаль; те, кто видел деревянный макет, стоивший шестьдесят тысяч рублей, восхищались его архитектурным совершенством. Но фундамент, заложенный для него, просел под действием Москвы-реки, и Екатерина отказалась от затеи. Однако она нашла средства, позволившие Ивану Старову построить на левом берегу Невы Таврический дворец, который она преподнесла Потемкину в память о покорении Крыма.

Какой бы ни была цена ее построек, Екатерина достигла своей цели. Современник Массон писал: «Француз, проехав вдоль негостеприимных берегов Пруссии и пересекая дикие и невозделанные равнины Ливонии, с изумлением и восторгом обнаруживает посреди огромной пустыни большой и великолепный город, в котором изобилуют общество, развлечения, искусства и роскошь, которые, как он предполагал, не существуют нигде, кроме Парижа».109 А принц де Линь, повидав почти всю Европу, пришел к выводу, что «несмотря на недостатки Екатерины, ее общественные и частные постройки делают Санкт-Петербург прекраснейшим городом в мире».110 Плоть и кровь десяти миллионов крестьян были превращены в кирпич и камень.

X. КОНЕЦ ПУТЕШЕСТВИЯ

Екатерина, как и правители всех веков, объяснила бы, что раз уж люди в любом случае должны умирать, то почему бы государственным деятелям не направить гений на то, чтобы сделать страну сильной, а ее города — великими? Годы правления, трудности восстаний и войн, колебания побед и поражений приучили ее бесстрашно переносить страдания других и отворачиваться от эксплуатации слабых сильными, считая, что это не в ее силах.

Потревоженная дюжиной заговоров, направленных на ее отстранение от власти, и напуганная восстанием Пугачева, она была в ужасе от Французской революции. Она благодушно терпела ее, когда она обещала быть лишь свержением праздной аристократии и некомпетентного правительства; но когда парижская толпа заставила Людовика XVI и Марию Антуанетту покинуть Версаль и поселиться в Тюильри среди раскованного народа, когда Учредительное собрание объявило себя верховным, а Людовик согласился быть лишь его исполнительным чиновником, Екатерина содрогнулась от поощрения тех, кто стремился к подобным действиям в России. Она позволила духовенству запретить публикацию некогда любимых ею произведений Вольтера (1789);111 Вскоре она сама запретила все французские издания; бюсты Вольтера были перенесены из ее покоев в дровяную комнату (1792).112 Она изгнала идеалиста Радищева (1790), заключила в тюрьму общественно-духовного Новикова (1792) и установила инквизиторскую цензуру над литературой и пьесами. Когда Людовик XVI и Мария-Антуанетта были гильотинированы (1793), она разорвала все отношения с французским правительством и призвала европейские монархии создать коалицию против Франции. Сама она не присоединилась к этой коалиции; она использовала ее, чтобы занять западные державы, пока она завершает поглощение Польши. «Многие мои предприятия не закончены», — сказала она одному из своих дипломатов; «Берлинский и Венский дворы должны быть заняты, чтобы оставить нас свободными».113

Некоторые остатки ее раннего либерализма сохранились до 1793 года. В том году один из придворных доложил ей, что Фредерик-Сезар де Лахарп, который занимался воспитанием ее внуков, — невоспитанный республиканец. Она послала за ним и рассказала ему об этом донесении; он ответил «Ваше Величество, прежде чем поручить мне воспитание великих герцогов, знали, что я швейцарец, а значит, республиканец». Он попросил ее осмотреть его учеников и по их поведению судить о его работе. Но она уже знала, как хорошо он их учил. «Месье, — сказала она, — будьте якобинцем, республиканцем или кем вам угодно; я верю, что вы честный человек, и этого мне достаточно. Оставайтесь с моими внуками, сохраняйте мое полное доверие и обучайте их с присущим вам усердием».114

В суматохе она забрала своего последнего любовника (1789). Платону Зубову было двадцать пять, ей — шестьдесят один. Она писала своему возлюбленному Потемкину: «Я вернулась к жизни, как муха, которую холод одурманил».115 Ее новый «воспитанник» предложил трехстороннее нападение на Турцию: русская армия под командованием его двадцатичетырехлетнего брата Валериана должна была перейти через Кавказ в Персию и перекрыть всю сухопутную торговлю между Турцией и Востоком; другая армия под командованием Суворова должна была пройти через Балканы и осадить Константинополь; а новый Черноморский флот России, возглавляемый самой императрицей, должен был захватить контроль над Босфором. После долгих лет подготовки это эпическое предприятие было начато (1796); Дербент и Баку были взяты, и Екатерина с нетерпением ждала побед, которые завершат ее программу и увенчают ее карьеру.

Утром 17 ноября 1796 года она выглядела такой же веселой, как и всегда. После завтрака она удалилась в свою комнату. Прошло время, а она все не появлялась, и в дверь постучали ее служанки. Не получив ответа, они вошли. Императрицу нашли распростертой на полу, жертвой разрыва артерии в мозгу. Ей дважды пустили кровь, и на мгновение она пришла в сознание, но говорить не могла. В десять часов вечера она умерла.

Ее враги считали, что она не заслужила столь милосердной смерти. Они так и не простили ей противоречий между ее либеральными убеждениями и абсолютистским правлением, нетерпимости к оппозиции, неспособности провести предложенную ею реформу российского законодательства, капитуляции перед дворянством при распространении крепостного права. Семьи, обедневшие от высоких налогов или оплакивающие потерю сыновей в ее войнах, не благодарили ее за победы. Но народ в целом аплодировал ей за расширение России до более широких и безопасных границ. Она увеличила площадь России на 200 000 квадратных миль, открыла новые порты для российской торговли, увеличила население с девятнадцати до тридцати шести миллионов душ. Она была беспринципна в своей дипломатии — возможно, при поглощении Польши, чуть более беспринципна, чем большинство других правителей того времени.

Ее величайшее достижение — продолжение усилий Петра I по приобщению России к западной цивилизации. Если Петр рассматривал это главным образом с точки зрения технологии, то Екатерина — с точки зрения культуры; силой и мужеством своей личности она вывела грамотные слои населения России из средневековья в орбиту современной мысли в литературе, философии, науке и искусстве. Она опередила своих христианских соратников (за исключением нехристианского Фридриха II) в установлении религиозной терпимости. Один французский историк положительно сравнил ее с Великим Монархом:

Щедрость Екатерины, пышность ее царствования, великолепие ее двора, ее учреждения, ее памятники, ее войны были для России тем же, чем век Людовика XIV был для Европы; но, рассматриваемая в отдельности, Екатерина была больше, чем этот принц. Французы составили славу Людовика; Екатерина — славу русских. Она не имела, подобно ему, преимущества царствовать над отшлифованным народом; она не была с младенчества окружена великими и выдающимися личностями.116

По оценке одного английского историка, Екатерина была «единственной женщиной-правительницей, которая превзошла Елизавету в способностях и сравнялась с ней в непреходящем значении своей деятельности».117 «Она была, — говорит немецкий историк, — «политическим существом», не имеющим себе равных в современной истории, и в то же время основательной женщиной и великой леди».118 Мы можем применить к ней великодушный принцип, заложенный Гете: ее недостатки — это инфекция ее времени, но ее достоинства — ее собственные.

ГЛАВА XIX. Изнасилование Польши 1715–95

I. ПОЛЬСКАЯ ПАНОРАМА: 1715–64 ГГ

ГЕОГРАФИЯ, раса, религия и политика были естественными врагами Польши. Страна была такой же большой, как Франция, простираясь в 1715 году от Одера на западе почти до Смоленска и Киева на востоке; но у нее не было естественной границы — ни гор, ни широкой реки на обоих фронтах, чтобы защитить ее от вторжения; она была названа от pole — равнина. У нее был только один выход к морю — в Данциге, и Висла, которая находила там выход, не защищала от соседней Пруссии. Нация не имела этнического единства: польское большинство из 6 500 000 душ (1715) периодически враждовало с немецкими, еврейскими, литовскими и русскими меньшинствами; здесь тевтоны и славяне сталкивались в стихийной вражде. Не было религиозного единства: римско-католическое большинство управляло и угнетало «диссидентов», которые сами были разделены на протестантов, греческих православных и иудеев. Не было и политического единства, поскольку ревностная власть принадлежала Сейму, или Диету, состоявшему исключительно из дворян, каждый из которых обладал правом liberum veto, позволявшим аннулировать любое предложение всех остальных и по своему желанию прекратить работу любого заседания, любого избранного Диета. Король выбирался Съездом и подчинялся «конвенциям», которые он подписывал как условие своего избрания; он не мог проводить долгосрочную политику с гарантией передачи короны или получения стабильной поддержки. Дворяне требовали такой неограниченной власти над законодательством, потому что каждый из них хотел быть полностью свободным в управлении своими землями и крепостными. Но ограничение — суть свободы, ибо как только свобода становится полной, она умирает в анархии. История Польши после Яна Собесского была хроникой анархии.

Почти вся земля обрабатывалась крепостными крестьянами в феодальном подчинении, от которого не было отбоя. Господин был иногда добр, но всегда абсолютен. Его крепостные не только были обязаны отдавать ему часть своей продукции, которую он мог потребовать; они также должны были безвозмездно отдавать ему два или три дня работы каждую неделю в его поместье. К счастью, хорошо политая земля была плодородной, и крестьянам хватало еды, но Кокс описывал их как «более бедных, скромных и несчастных людей, чем те, которых мы наблюдали во время наших путешествий».1 Их местными хозяевами были низшие дворяне, или джентри (szlachta*), а те, в свою очередь, подчинялись примерно сотне магнатов, владевших или контролировавших огромные территории. Шляхта занимала большинство исполнительных должностей в государстве и теоретически доминировала в Сейме; фактически польская политика представляла собой борьбу магнатов или их семей, манипулировавших группами шляхты с помощью экономического влияния или прямого подкупа.2

В Польше семья все еще сохраняла свой первобытный приоритет над государством. Радзивиллы, Потоцкие, Чарторыйские были объединены чувством семейной солидарности, более сильным, чем любые национальные узы; здесь патриотизм был буквально почитанием отца, и прежде всего старого отца. Семья была сильна как институт, потому что она была единицей экономического производства и нравственной дисциплины; здесь не было экономического индивидуализма, разбрасывающего сыновей по стране; обычно сын оставался в родовом поместье, подчиняясь отцовской власти, пока был жив отец; семья процветала благодаря тому же единству власти, отсутствие которого ослабляло государство. Все богатство семьи находилось под централизованным патриархальным контролем; во многих случаях оно росло из года в год за счет реинвестированных прибылей от эксплуатации и экспорта, а в некоторых случаях превышало богатство короля. Двадцать польских семей в XVIII веке тратили на свое хозяйство более 200 000 ливров в год каждая.3 Могущественные семьи называли свои дома дворами, в которых содержались свита, частные армии, многочисленная прислуга и полукоролевские зрелища; так, князь Кароль Радзивилл, чьи владения были вдвое меньше Ирландии, в 1789 году устроил пир для четырех тысяч гостей стоимостью в миллион марок.4

Самым известным польским родом — настолько известным, что его стали называть «семьей», — были Чарторыйские. Он занимал княжеское положение с XV века и был связан с домом Ягелло, правившим Польшей с 1384 по 1572 год. Князь Казимеж Чарторыйский (ум. 1741), вице-канцлер Литвы, женился на Изабелле Морстин, которая привнесла в семью еще один вклад французской культуры. От нее у него было трое детей: (1) Фридерик Михал Чарторыйский, ставший великим канцлером Литвы; (2) Александр Август Чарторыйский, ставший князем-палатином «Красной России»; и (3) Констанция, которая вышла замуж за Станислава Понятовского I и родила ему Станислава Понятовского II, самую трагическую фигуру в польской истории.

Дополнительным отличием Чарторыйских было то, что их либерализм рос вместе с богатством. Они издавна славились гуманным отношением к своим крепостным: «Если бы я родился крепостным, — говорил современник, — я бы хотел быть крепостным князя [Александра] Августа Чарторыйского».55 Они организовывали школы для детей, снабжали их учебниками, строили часовни, больницы, образцовые домики. В свое поместье и усадьбу в Пулавах (близ Люблина) они привезли учителей и ученых, которые готовили перспективных юношей из любого сословия к службе государству. В политическом плане Семья выступала против liberum veto как делающего невозможным эффективное управление государством. Против них выступали многие семьи, которые считали, что вето — их единственная защита от централизованного самодержавия. Самыми сильными из них были Потоцкие, возглавляемые князем Феликсом Потоцким, который мог проехать тридцать миль в одном направлении, не покидая своих земель — трех миллионов акров на Украине.

Промышленность и торговля, которые в XVI веке сделали Польшу великой, а ее города — процветающими, были заторможены враждебностью землевладельцев и их послушных дитов. Многие города полностью находились в частной собственности магната, который, опасаясь появления независимого среднего класса, предпочитал сельское хозяйство промышленности. Конкуренция крепостных ремесел в поместьях угнетала ремесленников в городах. «Разорение городов, — писал Антоний Потоцкий в 1744 году, — настолько очевидно, что, за исключением Варшавы, первые из них вполне можно сравнить с разбойничьими норами».6 На улицах Львова росла трава, некоторые городские площади превратились в открытые поля, а Краков, бывший одним из величайших культурных центров Европы, сократился до девяти тысяч жителей, а его знаменитый университет — до шестисот студентов.7

Упадок городов отчасти был вызван католическим завоеванием Польши. Многие из вытесненных протестантов были купцами или ремесленниками; их число сократилось во всей Польше, кроме западной (где осталось много немцев), и польская сцена осталась в руках помещиков; они были либо римскими католиками, либо, на востоке, греческими православными или униатами (католики, использующие восточный ритуал, но признающие римского папу). Диссиденты — протестанты, греческие православные и евреи, составлявшие восемь процентов населения, — были отстранены от государственных должностей и от участия в работе сейма; все иски против них рассматривались в полностью католических судах.8 Религиозная вражда дошла до того, что в 1724 году в преимущественно протестантском Торуне (Торне) население, разгневанное поведением студента-иезуита, осквернило Святыню и растоптало образ Богородицы. Девять налетчиков были преданы смерти. Протестанты Польши обратились к Пруссии, греческие православные — к России; Пруссия и Россия предложили защиту, от которой перешли к вторжению и разделу.

Польские нравы напоминали немецкие за столом и французские в постели. Крестьяне были приучены к моногамии заботой о земле и своем выводке, но в столице это было затруднено красотой и «соблазнительными манерами».9 женщин, которые не позволяли своему высокому образованию помешать их очарованию. Варшавские дамы, как нам рассказывают, были в сексуальном отношении столь же распущенны, как и парижские.10 Понятовский уверяет, что был девственником до двадцати двух лет,11 Пьянство было эндемическим явлением и не имело классовых различий. Среди крестьян оно давало периодическую амнезию от бедности, лишений или холода; среди шляхтичей — утешение от замкнутости и тоски; и во всех сословиях мужчины смотрели на него не как на порок, а как на достижение. Пана Комарчевского чествовали за то, что он мог опорожнить ведро шампанского за один раз, не потеряв ни головы, ни ног; Понятовского предупреждали, что он никогда не станет популярным, если не будет напиваться дважды в неделю.12 Гостеприимство было всеобщим, но о нем судили по количеству еды и питья, предоставляемых гостям. Иногда магнат закладывал город, чтобы оплатить банкет.

Грамотные поляки расцвечивали сцену своей одеждой. Крестьянин летом переодевался в рубаху и бриджи из грубого льна, без чулок и обуви, а зимой укутывался, не заботясь о цвете и не имея времени на искусство; шляхта же, насчитывавшая около 725 000 человек, носила сапоги, меч, шапку с плюмажем, цветной халат из шелка или кружев, а вокруг талии — широкий поясок из узорчатых тканей насыщенных оттенков. Эта гордая национальная одежда пришла из ислама через контакт литовцев с турками на Украине; она отражала случайный союз Польши с Турцией против Австрии или России; и, возможно, она выражала азиатский элемент в польских манерах и характере.

В культурном отношении Польша с 1697 по 1763 год была заторможена равнодушием саксонских королей к славянской литературе и искусству, а также двумя опустошительными войнами. Католическая церковь была не только главным покровителем искусств, но и распространителем образования и главным хранилищем знаний и литературы. Она тщательно изолировала Польшу от западного движения науки и философии, но в ее пределах она распространяла и культивировала знания. Юзеф Залуский, епископ Киевский, собрал в Варшаве 200 000 томов в одну из величайших библиотек эпохи; в 1748 году он открыл ее для публики и подарил нации; при этом сам он жил экономно и жертвовал собой в борьбе за сохранение независимости Польши.

Именно он склонил молодого священника Станисласа Конарского к изучению истории и права. В 1731 году Конарский издал первый из четырех томов «Волюмина легум», в котором кодифицировал польское законодательство от Казимира Великого до его собственных времен. Эти и другие исследования показали Конарскому, как трагически упала Польша после своего ренессансного расцвета. Убежденный в том, что возрождение может прийти только сверху, он основал в Варшаве (1740) Коллегиум Нобилиум, где родовитые юноши могли получить образование не только в области математики и классических языков и литературы (которые хорошо преподавали иезуиты), но и в области естественных наук и современных языков. Это была героическая задача, ведь у него не было ни денег, ни учебников, ни учителей, ни учеников, но после пятнадцати лет трудов он превратил свой Шляхетский колледж в известное и уважаемое учреждение, один из источников культурного возрождения при Понятовском и просвещенной конституции 1791 года. Он призвал к реформе польского языка, стремясь избавить его от латинских фраз и цветущей риторики; народ протестовал, но все же учился. Конарский увенчал свою работу публикацией (1760–63) самого важного политического трактата века в Польше, невинно озаглавленного «Об эффективном ведении дебатов», но содержащего взрыв против liberum veto. Снова было много протестов, но после 1764 года ни один сейм не был распущен с помощью liberum veto. Именно с помощью Конарского Понятовский начал реформу польской конституции.

До этого блестящего и яркого воскрешения Польша пережила шестьдесят семь лет беспорядков, позора и упадка при саксонских королях.

II. САКСОНСКИЕ КОРОЛИ: 1697–1763 ГГ

Другие страницы13 рассказывают о том, как польский сейм обошел сына великого Собесского, чтобы отдать корону Польши курфюрсту Саксонии Фридриху Августу, который в одночасье принял католичество и стал Августом II («Сильным») Польским; как Карл XII Шведский заменил его Станисласом Лещиньским (1704), и как поражение Карла при Полтаве (1709) позволило Августу вернуть себе трон. Он обладал лишь немногими законодательными полномочиями монарха XVIII века, но всеми сексуальными привилегиями королевской власти. Не сумев управлять Польшей, он вернул свою любовь в Саксонию, украсил Дрезден, наполнил себя пивом и истощил любовниц; он добавил оскорбление к оскорблению, взяв только одну из них из польских красавиц. В конце своего правления он планировал разделить Польшу между Австрией, Пруссией и Саксонией, но умер (1 февраля 1733 года), так и не успев осуществить это преступление. На смертном одре он сказал: «Вся моя жизнь была одним непрекращающимся грехом».14 In morte veritas.

В период междуцарствия, наступившего во время сбора избирательного сейма, французские эмиссары щедро раздавали деньги, чтобы склонить депутатов к реставрации Лещинского. После своего низложения Станислас жил в мире и надежде в Эльзасе. В 1725 году его дочь Мария стала королевой Франции, выйдя замуж за Людовика XV; теперь Людовик ожидал, что его тесть, взойдя на престол, будет следовать французской политике, направленной на объединение Польши с Пруссией и Турцией в кордон вокруг Австрии. Чувствуя, что такой союз ослабит Россию в ее неизбежных конфликтах с Турцией и Пруссией, русское правительство отправило в Варшаву рубли, чтобы предотвратить избрание Лещинского. Ливры перевесили рубли, и 10 сентября 1733 года Лещинский стал королем Польши Станиславом I.

Меньшинство отказалось признать его избрание и перешло под защиту русской армии, которая продвинулась до Вислы и провозгласила саксонского курфюрста королем Польши Августом III (6 октября). Так началась Война за польское наследство и первое решительное вмешательство России в польские дела. Станислас искал польскую армию для своей защиты, но таковой не существовало лишь на бумаге; он бежал в Данциг и обратился за помощью к Франции. Французское правительство возглавлял кардинал Флери, которому война с далекой Россией была не по нутру; он послал отряд из 2400 солдат; русские с двенадцатью тысячами человек разгромили его. Станислас бежал из Данцига и удалился в Лотарингию. В январе 1736 года он подписал отречение от престола; в июле королем был признан Август III.

Но он не больше, чем Лещинский, подходил для руководства страной, в конституции которой был заложен хаос. Некоторое время он сотрудничал с Чарторыйскими в попытках положить конец liberum veto; Потоцкие неоднократно использовали вето, чтобы сохранить его; Август сдался, утешился в Дрездене и редко посещал Польшу. Коррупция продолжала существовать и процветать; не в силах остановить ее, король разделял ее, продавая должности тому, кто больше заплатит. Магнаты контролировали суды и вооруженные силы; они вели прямые переговоры с иностранными державами и получали от них субсидии.15 Франция, Австрия, Пруссия, Россия маневрировали, пытаясь понять, кто из них сможет извлечь наибольшую выгоду из неизбежного распада польского государства.

До и после смерти Августа III (5 октября 1763 года) борьба за право назвать имя и править его преемником велась с помощью всех дипломатических приемов, вплоть до грани войны. Потоцкие умоляли о создании постоянной армии в 100 000 человек для защиты Польши от иностранного господства. Чарторыйские смирились с протекторатом России и вели переговоры с Екатериной II. Россия требовала права на защиту греческого православного меньшинства в Польше и напрягала память, чтобы вспомнить, что восточные польские провинции были отняты у России Святым Владимиром (956?-1015) восемьсот лет назад. Франция предпочитала, чтобы преемником Августа III стал его сын; если Россия овладеет Польшей, вся структура французской внешней политики на Востоке рухнет. Фридрих Великий, только что завершивший семилетнюю ожесточенную войну с Францией и Австрией, нуждался в дружбе Екатерины, с чьего разрешения он избежал катастрофы; он согласился поддержать ее кандидата на польскую корону; более того, он подписал с ней (n апреля 1764 года) договор, тайно обязывающий их обоих противостоять любым изменениям в конституции Польши или Швеции, чтобы увеличение королевской власти не сделало одну или обе эти страны опасно сильными; они предложили защищать хаос во имя свободы. Чарторыйских умиротворило обещание Екатерины ограничить liberum veto после восстановления стабильности, а также выбор ставленника Чарторыйских в качестве кандидата на престол. 7 сентября 1764 года единогласным голосованием сейма, убежденного рублями и русской армией, находившейся всего в трех милях, Станислас Понятовский был избран королем.

111. PONIATOWSKI

Он родился в семье Станисласа Понятовского-старшего, краковского воеводы, и Констанции Чарторыйской 17 января 1732 года. «Я был воспитан очень строго, — рассказывал он мадам Жеффрин, — матерью, подобной которой в наши дни почти нигде не встретишь, а мой отец только поучал меня своим примером».16 В возрасте шестнадцати лет он начал много путешествовать. В 1753 году он пленил мадам Жеффрин, ее салон и почти весь Париж своей фигурой, манерами и молодостью. Несколько лет спустя, следуя моде того времени, он написал автопортрет, который вполне соответствовал действительности:

Я была бы довольна своей фигурой, если бы только была на дюйм выше… и мой нос был бы менее крючковатым, а рот немного меньше. С этими оговорками я считаю, что мое лицо благородно и выразительно, а фигура не лишена выдающихся черт… Моя близорукость часто заставляет меня выглядеть неловко, но только на мгновение. На самом деле я скорее склонен оскорблять противоположной крайностью — слишком надменным поведением. Отличное образование позволяет мне скрывать свои умственные и телесные недостатки, так что многие люди, возможно, ожидают от меня большего, чем я могу с готовностью дать. У меня достаточно ума, чтобы принять участие в любой беседе, но недостаточно, чтобы говорить долго и часто. Однако моя природная симпатия и дружелюбие часто приходят мне на помощь. У меня есть природная склонность к искусству… Моя леность не позволяет мне продвинуться в искусстве и науках настолько далеко, насколько я хотел бы. Я работаю либо слишком много, либо совсем не работаю. Я хорошо разбираюсь в делах… но очень нуждаюсь в добром совете, чтобы осуществить любой свой план. Я очень впечатлительна, но гораздо больше страдаю от горя, чем от радости. Я первая впадаю в депрессию… Когда я люблю, я люблю слишком страстно… Я не злопамятна. Хотя в первый момент раздражения я могу желать отомстить своим врагам, я никогда не в состоянии осуществить свое желание; сострадание всегда остается между ними».17

То, что он так хорошо видит и выражает себя, говорит о том, что Понятовский был рожден скорее для того, чтобы думать и писать, чем для того, чтобы планировать и делать. Он встречался с Монтескье и читал Вольтера; он приобрел интеллектуальный лоск и тонкость французского общества вместе с некоторой долей той «чувствительности», которая нашла свое выражение в Руссо. Он был чрезвычайно чувствителен к женщинам и считал, что то, что они дают ему душой и телом, не имеет цены. По слухам, в Париже он был арестован за долги и освобожден после часового заключения после уплаты 100 000 ливров мадам Жоффрен.18

После пяти месяцев пребывания в Париже и изучения английского языка он отправился в Англию, посетил несколько заседаний парламента и стремился переделать польскую ситуацию по образу и подобию Англии в интерпретации Монтескье. Вернувшись из путешествия (1754), он был назначен верховным управляющим Литвы. Годом позже он сопровождал сэра Чарльза Хэнбери-Уильямса в Россию, что уже дало свои результаты. Он вернулся на родину в 1756 году, но в 1757 году отправился в Санкт-Петербург в качестве польского посла. Он участвовал в интриге против Елизаветы в 1758 году и был вынужден покинуть Россию в кратчайшие сроки. Екатерина оплакивала его отъезд, но когда она поддержала его в борьбе за польский престол, то не потому, что все еще любила его, а потому, что (по ее словам) он имел меньше прав, чем любой другой кандидат, и поэтому должен быть тем более благодарен.19 Что касается его самого, то он так и не смог оправиться от этой волнующей связи; он помнил Екатерину до того, как она ожесточилась от власти, и это очарование сохранилось даже тогда, когда она сделала его своим орудием в подчинении своего народа.

Через два дня после избрания он отправил эту новость мадам Жоффрен:

Дорогая мама: Мне кажется, что с позавчерашнего дня мне доставляет большее удовольствие называть тебя этим именем. [За всю нашу историю еще не было столь спокойных и единодушных выборов… Все главные дамы королевства присутствовали на Поле Выборов среди эскадронов дворянства. Я имел удовольствие быть провозглашенным голосами всех женщин, так же как и голосами всех мужчин… Почему вас там не было? Ты бы назвал своего сына.20

Мы видели, как «мама» проехала по дорогам Европы, чтобы навестить своего «сына» в его варшавском дворце (1766). Не имея реалистичного представления о разрыве между французской и польской цивилизацией, она жаждала, чтобы он за год поднял Польшу на столетие вверх; ее советы стали хлопотными и напрягли сыновнюю преданность Понятовского; он почувствовал облегчение, когда она уехала, хотя и успокаивал ее комплиментами и картиной с изображением себя в бриллиантах. Она оставила картину себе, а бриллианты отослала обратно. Как только она уехала, ее любовь к нему вернулась к полной пылкости, и она написала ему из Вены, подтверждая «привязанность, которая является необходимостью моей жизни».21

Станислас сделал все, что мог. В эти первые годы он с полной отдачей отдавался государственным делам. Он ежедневно присутствовал на совещаниях своих министров и до поздней ночи работал над проблемами, к которым добросовестно относился. Ему удалось в значительной степени подготовить корпус государственных служащих, отличающихся необычайной компетентностью и поразительной честностью.22 Он был легко доступен и очаровывал всех своей приветливостью, но не всех своим энтузиазмом в отношении реформ. Но его энергия была разбавлена чувством зависимости от Екатерины, даже от русских войск, которые она оставила в Польше в качестве гарантии его безопасности и послушания. Ее посол, граф Отто фон Штакельберг, присматривал за ним, чтобы он не забыл свои русские струны.

Его окружали дальние и ближние враги. Польская шляхта разделилась на две фракции: одна, возглавляемая Потоцкими, выступала за независимость прежде реформ и хотела сдержать королевскую власть, сохранив сильную аристократию; другая, под руководством Чарторыйских, требовала сначала реформ, утверждая, что в своем нынешнем состоянии Польша слишком слаба, чтобы сбросить русский протекторат. Чарторыйские колебались в поддержке Понятовского, так как осуждали его экстравагантность и любовниц. Сейм выделил ему 2 200 000 талеров в год, а к 1786 году увеличил эту сумму до 6 143 000 гульденов — одной трети доходов правительства. Он тратил больше, чем полагалось, занимая у банков в стране и за рубежом. Дважды государство оплачивало его долги, но в 1790 году он все еще был должен 11 500 000 гульденов.23 Как и Екатерина, он стремился, чтобы его правление запомнилось прекрасными постройками; он разделил себя и свою свиту между двумя дорогими дворцами; он давал дорогие развлечения и осыпал подарками художников, писателей и женщин.

Его привлекательность стоила дорого. В свои тридцать два года, красивый, культурный, щедрый и неженатый, он собрал вокруг себя целый рой красавиц, жаждущих его руки и кошелька. Некоторые из тех, кто не мог выйти за него замуж, с удовольствием делили с ним постель, а некоторые парижские актрисы присоединялись к развлечениям короля. Чарторыйские протестовали, он признавался в своих грехах и продолжал их. Наконец одна из любовниц, пани Грабовская, привела его к алтарю, заключив тайный брак. После этого его сексуальная жизнь находилась под строгим наблюдением, и он мог уделять больше внимания правительству, литературе и искусству.

Он проявлял личный интерес к творчеству и жизни художников и писателей того времени. Как и Екатерина, он собирал картины, статуи и книги, построил галерею и библиотеку, а в последней выделил статую Вольтера. Он находил работу для местных художников и привозил других из Франции, Италии и Германии. Пиранези и Канова не смогли приехать, но они выполнили для него работы в Италии. Он превратил половину королевского дворца в школу искусств и выделил средства, чтобы молодые перспективные художники могли учиться за границей. Он основал под Варшавой фарфоровое производство, чья продукция стояла в одном ряду с мейсенской и севрской. Он вдохновил состоятельных поляков — Адама Чарторыйского, Елизавету Любомирскую, Елену Радзивилл и других — собирать произведения искусства, заказывать художников, а при строительстве и декорировании дворцов заменять рококо саксонского периода разновидностями неоклассического стиля. Сам он предпочитал смесь барокко и классики; в этом стиле Доменико Мерлини спроектировал дворец Лазенки на окраине Варшавы. Тем временем иностранные живописцы обучали новое поколение польских художников, которые достигли зрелости уже после того, как исчезла польская свобода.

Первыми шагами к этой катастрофе стали препятствия, поставленные Фридрихом Великим на пути самореформирования Польши. До сих пор (1767) Екатерина, кажется, не имела намерения расчленять Польшу, столь явно подчиненную русскому влиянию; раздел превратил бы Пруссию в гораздо более грозное препятствие, чем славянская Польша могла бы стать для русского участия в делах и культуре Западной Европы. Она довольствовалась требованием признать за диссидентами полные гражданские права. Но Фредерик хотел большего. Он никак не мог примириться с тем, что Западная Пруссия, преимущественно немецкая и протестантская, находилась под властью Польши и католиков. Поэтому раздел Польши был для него неизбывной целью. Любое усиление Польши, политическое или военное, помешало бы его целям; поэтому его агенты поддерживали liberum veto, выступали против создания польской национальной армии и приветствовали ссоры католиков и диссидентов как почву для вторжения.

Нетерпимость римско-католической иерархии сотрудничала с планами Фредерика. Она сопротивлялась каждой попытке признать за диссидентами гражданские права. В «Белой России», которая в то время была частью Польши и включала Минск, римско-католические власти отобрали двести церквей у греко-православных общин и передали их униатам; православным общинам было запрещено ремонтировать старые и строить новые церкви. Во многих случаях дети были разлучены с родителями, чтобы воспитываться в римском послушании. Православные священники подвергались жестокому обращению, а некоторые были преданы смерти.24 Понятовский, дитя философов, выступал за веротерпимость,25 Но он знал, что Сейм будет бороться, при необходимости с применением силы, с любым шагом по принятию неримских католиков в свой состав; и он считал, что такие предложения следует отложить до тех пор, пока какое-либо изменение liberum veto не укрепит его руку. Фридрих и Екатерина ответили, что они просят от Польши не больше, чем предоставляют своим собственным религиозным меньшинствам. На заседании Сейма, состоявшемся в октябре и ноябре 1766 года, Пруссия, Россия, Дания и Великобритания представили петицию о том, что их единоверцы в Польше должны получить полные гражданские права.

Возбужденные красноречием краковского епископа Каетана Солтыка, депутаты в гневе поднялись на ноги и потребовали не только отклонить петицию, но и преследовать ее польских сторонников как предателей Польши и Бога.26 Один из депутатов, пытавшийся защитить петицию, едва избежал смерти.27 Понятовский попытался успокоить собрание, выпустив (ноябрь 1766 г.) памфлет под названием «Соображения доброго гражданина», в котором призвал всех поляков к национальному единству и предупредил, что разделенная нация приглашает к завоеванию. В то же время он умолял польского посла в Петербурге отделить Россию от держав, подавших петицию. «Если это [прошение] будет продолжаться, — писал он, — я не вижу ничего, кроме Варфоломеевского сочельника [резни] для диссидентов и урожая равальяков [убийц] для себя… Императрица сделает из моей королевской мантии одеяние Несса. Мне придется выбирать между отказом от ее дружбы и врагом моей страны». Екатерина ответила через Николая Репнина, своего посла в Варшаве: «Я не могу понять, как король может считать себя предателем своей страны, просто поддерживая требования справедливости».28 Она была слишком далека от Польши по пространству и образованию, чтобы ощутить всепоглощающий жар польских страстей и гордости. Когда группа протестантских шляхтичей образовала конфедерацию в Торне, а фракция Чарторыйских — в Радоме, Екатерина велела Репнину предложить им защиту России. Под этим предлогом он привел восемьдесят тысяч русских войск к польской границе, а часть из них — в саму Варшаву.

Сейм вновь собрался в октябре 1767 года. Епископы Залусский и Солтык увещевали депутатов твердо противостоять любым изменениям в конституции. Идя на поводу у Понятовского, Репнин арестовал епископов и двух мирян по обвинению в оскорблении императрицы и отправил их в Калугу, в девяноста милях к юго-западу от Москвы. Сейм выразил протест; Репнин объявил, что в случае дальнейшего противодействия он вышлет не четырех, а сорок магнатов. 24 февраля 1768 года Сейм отступил перед угрозами войны и подписал с Россией договор, в котором были приняты все требования Екатерины: диссидентам предоставлялась полная свобода вероисповедания, право на участие в Сейме и занятие государственных должностей; иски между католиками и диссидентами должны были рассматриваться в смешанных судах. Сейм, Екатерина и Фридрих были довольны тем, что договор подтвердил liberum veto, с некоторыми исключениями для экономического законодательства. Сейм смиренно принял Екатерину как покровительницу новой конституции. Взамен она гарантировала территориальную целостность Польши до тех пор, пока продолжалась эта антанта. Она радовалась, что не только предоставила Польше большую степень религиозной свободы, чем даже в Англии, но и сорвала план Фридриха по разделу страны. Понятовский получил поздравления философов и презрение своего народа.

IV. ПЕРВЫЙ РАЗДЕЛ: 1768–72 ГГ

Польские патриоты и священники были согласны с Фредериком, не принимая сложившуюся ситуацию. Римско-католическое духовенство решительно осудило передачу автономии Польши русскому неверному. Адам Красиньский, епископ Каменецкий, и Юзеф Пулаский (отец Казимира Пулаского, воевавшего за Америку) в своих проповедях и памфлетах призывали поляков к восстановлению политической свободы и религиозной диктатуры. Уже через неделю после сдачи Репнину сейма группа поляков образовала (29 февраля 1768 года) Барскую конфедерацию — город на Днестре в Польской Украине. Магнаты, финансировавшие это движение, вдохновлялись ненавистью к Екатерине и королю; «имбецильная масса», как называл Фридрих их последователей, пылала рвением к единственной истинной вере; и этот пыл был озвучен поэтами, оплакивающими в мрачных тренодах унижение Польши и «отступничество» ее короля. Оружие и средства патриотам присылали Турция и Австрия, а из Франции прибыл Дюмурье, чтобы организовать их в боевые отряды. Поляки, желавшие восстановить саксонскую династию, включились в движение, которое вскоре охватило разрозненные пункты по всей стране; «Вся Польша в огне», — докладывал Репнин Екатерине. Понятовский подумывал о присоединении к Конфедерации, но горячие головы в ней отпугнули его, потребовав низложения, а то и смерти.29 Если верить Вольтеру,30 тридцать конфедератов принесли клятву в Ченстохове:

Мы, возбужденные святым и религиозным рвением, решив отомстить за Божество, религию и нашу страну, оскорбленные Станисласом Августом, презрителем законов божеских и человеческих, пособником атеистов и еретиков, обещаем и клянемся перед священным и чудотворным образом Богоматери истребить с лица земли того, кто обесчестит ее, попирая религию….. Да поможет нам Бог!

Репнин приказал русским войскам подавить восстание. Они оттеснили конфедератов к турецкой границе и сожгли турецкий город; Турция объявила России войну (1768) и потребовала эвакуации русских и освобождения Польши. Воспользовавшись беспорядками, казаки вторглись на польскую Украину, убивая помещиков, еврейских управляющих, католических и протестантских крестьян; в одном городе они уничтожили шестнадцать тысяч мужчин, женщин и детей. В ответ конфедераты убивали всех доступных русских и диссидентов, так что протестантам и евреям грозила двойная опасность. В общей сложности в те годы (1768–70) пятьдесят тысяч жителей Польши погибли от резни или войны.31

Теперь все стороны заговорили о разделе. Враги конфедератов обвиняли их в том, что они согласились разделить Польшу между собой и своими союзниками.32 В феврале 1769 года Фридрих отправил в Петербург предложение о разделе Польши между Россией, Пруссией и Австрией; Екатерина ответила, что если Пруссия и Австрия помогут России изгнать турок из Европы, то она согласится на присвоение Пруссией той части Польши, которая отделяет материковую Пруссию от Восточной, а остальная часть Польши должна находиться под протекторатом России;33 Фридрих отказался. Шуазель от имени Франции предложил Австрии захватить польскую территорию, прилегающую к Венгрии: Австрия подумала, что это хорошая идея в подходящее время, и в апреле 1769 года заняла польскую провинцию Спиж, которая была заложена Польше Венгрией в 1412 году и никогда не была выкуплена.34 В 1770 году турки, воевавшие в то время в качестве защитника Польши, предложили Австрии раздел Польши между Австрией и Турцией.35

Пока шли эти переговоры, западные державы смирились с разделом Польши как с фатальным результатом ее политического хаоса, религиозной вражды и военного бессилия; u катастрофа была признана неизбежной всеми государственными деятелями континента».36 Но поляки, выступавшие против Конфедерации, в это время послали одного из членов Сейма попросить философа-социалиста Мабли и антифилософа Руссо разработать предварительные конституции для новой Польши. Мабли представил свои рекомендации в 1770–71 годах; Руссо закончил свою Конституцию Польши в апреле 1772 года — через два месяца после подписания первого договора о разделе.

Барская конфедерация пережила несколько мгновений экстаза перед своим крахом. В марте 1770 года из турецкого города Варны она провозгласила низложение Понятовского. 3 ноября 1771 года несколько конфедератов перехватили его, когда он ночью выходил из дома своего дяди, одолели его эскорт, застрелили одного из них, вытащили короля из кареты, разрубили ему голову сабельным ударом и похитили из столицы. В Бельнском лесу на них напал патруль; в перестрелке Понятовский бежал, связался с королевскими гвардейцами, которые в пять часов утра пришли и проводили его, растрепанного и окровавленного, обратно во дворец. Все шансы на примирение между правительством и Конфедерацией исчезли. Понятовский прибег к помощи России, и Конфедерация была подавлена, оставив в Турции остатки — Полумесяц, защищающий Крест (1772).37

Тем временем продвижение российских армий к Черному морю и Дунаю беспокоило и Пруссию, и Австрию. Ни Фридрих II, ни Иосиф II не испытывали удовольствия от мысли о том, что Россия контролирует Черное море, а тем более Константинополь. По договорам 1764 и 1766 годов Пруссия обязалась помочь России в случае нападения на нее; в русско-турецкой войне 1768 года агрессором формально была Турция; теперь Пруссия ставила под угрозу свою платежеспособность, отправляя субсидии в Россию. Австрия, возмущенная вступлением русских войск в Валахию, грозилась вступить в союз с Турцией против России; в этом случае Россия ожидала, что Пруссия нападет на Австрию. Но Фридрих был сыт войной по горло. Он провел две войны, чтобы захватить и удержать Силезию; зачем рисковать теперь? Он предпочитал дипломатию. Возможно, три державы удастся умиротворить порциями польской земли? При нынешнем положении дел, когда русский посол был реальным правителем Польши, оставалось только ждать, когда Россия полностью поглотит страну, под какой бы формулировкой это ни было сделано. Можно ли было предотвратить это? Да, если Екатерина согласится взять только восточную Польшу, позволить Фредерику взять западную Польшу и отступить от Дуная. Умерит ли доля в добыче воинственность Иосифа?

В январе 1771 года принц Генрих, брат Фридриха, предложил этот план российским дипломатам в Петербурге. Панин возразил, что Россия гарантировала территориальную целостность Польши; ему напомнили, что эта гарантия зависела от соблюдения Польшей ее новой конституции и союза с Россией, а этот союз был прекращен, когда многие депутаты присоединились к мятежной Барской конфедерации. Тем не менее, Екатерина не хотела соглашаться. Зачем отдавать Фридриху часть Польши, если вскоре она может забрать всю? Зачем усиливать Пруссию дополнительными территориями, ресурсами, балтийскими портами и еще большим количеством шестифутовых войск? Но она не хотела воевать с Фридрихом; у него было 180 000 человек в вооружении; она предпочитала, чтобы он удерживал Иосифа от объединения с Турцией против России. Ее нынешней целью была не Польша, а Черное море. 8 января 1771 года, почти случайно на вечеринке, она выразила Генриху свое предварительное согласие на план Фредерика.

Прошел год, прежде чем переговоры смогли решить вопрос о разделе трофеев. Фридрих хотел получить Данциг; Екатерина возражала; Британия, чья балтийская торговля опиралась на этот порт. Тем временем Австрия провела мобилизацию и тайно заключила союз с Турцией. 17 февраля 1772 года Фридрих и Екатерина подписали «конвенцию» о разделе Польши. Екатерина смягчила Иосифа, отказавшись от всех русских притязаний на Валахию и Молдавию; неурожай 1771 года не позволил ему прокормить свои войска. С другой стороны, Мария Терезия всеми силами пыталась удержать сына от участия в изнасиловании. Фредерик и Екатерина вынудили его приступить к фактическому захвату самостоятельно отведенной им территории. 5 августа 1772 года Иосиф поставил свою подпись под договором о разделе.

Договор, после ссылки на Пресвятую Троицу, соглашался позволить Польше сохранить две трети ее земель и одну треть ее населения. Австрия получала южную Польшу между Волынью и Карпатами, Галицию и западную Подолию — 27 000 квадратных миль, 2 700 000 душ. Россия взяла «Белую Россию» (восточная Польша до Двины и Днепра) — 36 000 кв. миль, 1 800 000 душ. Пруссия взяла «Западную Пруссию», за исключением Данцига и Торна — 13 000 квадратных миль, 600 000 душ. Фридриху досталась самая малая доля, но он связал заговорщиков миром и «сшил вместе», как он выразился, Западную и Восточную Пруссию с Бранденбургом. В конце концов, говорил патриотичный Трейчке, это было всего лишь возвращением Германии «оплота… Тевтонского ордена, прекрасной долины Вейхсаль, которую в давние времена немецкие рыцари отвоевали у варваров».38 Фридрих напомнил Европе, что население Западной Пруссии было преимущественно немецким и протестантским, а Екатерина указала, что захваченный ею регион был почти полностью населен русскоязычными греко-католиками.39

Три державы вскоре заняли свои доли войсками. Понятовский обратился к западным державам с просьбой предотвратить раздел; они были слишком заняты; Франция ожидала войны с Англией и не решалась выступить против своей союзницы Австрии; Англия столкнулась с зарождающимся восстанием в Америке и опасностью со стороны Франции и Испании; Георг III посоветовал Понятовскому молиться Богу.40 Разделяющие державы потребовали созыва сейма для утверждения новой географии; Понятовский колебался в течение года; наконец, он созвал сейм в Гродно. Многие дворяне и прелаты отказались присутствовать; некоторые, кто приехал и протестовал, были отправлены в Сибирь; другие брали взятки; обновленный сейм преобразовал себя в конфедерацию (в которой польский закон разрешал правление большинства) и подписал договор об уступке экспроприированных территорий (18 сентября 1773 года). Понятовский, как и Мария Терезия, прослезился и подписал договор.

Западная Европа приняла первый раздел как единственную альтернативу полному поглощению Польши Россией. Некоторые дипломаты, как нам рассказывают, «были поражены умеренностью партнеров, которые взяли только треть, в то время как вся Польша принадлежала им по праву».41 Философы радовались, что нетерпимая Польша была наказана их просвещенными деспотами; Вольтер приветствовал раздел как исторический отпор l'infâme.42 Это был, конечно, триумф организованной власти над реакционным бессилием.

V. ПОЛЬСКОЕ ПРОСВЕЩЕНИЕ: 1773–91

Теперь Понятовскому пришлось выбирать между Россией и Пруссией, как своим защитником и хозяином. Он выбрал Россию, потому что она была дальше, и только она могла помешать Фридриху взять Данциг и Торн. Екатерина стремилась предотвратить дальнейшее усиление Пруссии, чья армия была самым большим препятствием для усиления России на Западе. Она приказала своему послу в Варшаве всячески содействовать Понятовскому в соответствии с российскими интересами и направила королю предложения Панина о более приемлемой польской конституции. В ней сохранялись выборная монархия и liberum veto, но усиливалась королевская власть за счет создания под его председательством Постоянного совета из тридцати шести членов, разделенного на министерства полиции, юстиции, финансов, иностранных дел и войны; кроме того, предусматривалась регулярная армия в тридцать тысяч человек. Дворяне опасались, что такая армия поставит под угрозу их господство над королем; они сократили численность армии до восемнадцати тысяч человек; но, с учетом этого и некоторых незначительных исключений, Сейм 1775 года ратифицировал новую конституцию, и Понятовский теперь мог приступить к восстановлению здоровья нации.

Коррупция продолжалась, но анархия уменьшилась, партизанские отряды были побеждены, а национальная экономика выросла. Реки были углублены для больших судов, между реками были прорыты каналы, а «Королевский канал», завершенный в 1783 году, соединил Балтику с Черным морем. В период с 1715 по 1773 год население Польши выросло с 6 500 000 до 7 500 000 человек, а государственные доходы удвоились. Была создана система национальных школ, подготовлены и предоставлены учебники, восстановлены и возрождены Краковский и Виленский университеты, созданы и финансируются государством учительские колледжи. Понятовский любил окружать себя поэтами, журналистами и философами. «Король, — сообщал Кокс, — каждый четверг устраивает обед для литераторов, наиболее выдающихся по образованности и способностям, и его величество сам председательствует за столом».43 и руководит обсуждением книг и идей. Он взял к себе жить трех авторов и спокойно пополнял доходы других.44 Тысячи поляков, вежливо повинуясь церкви — даже служа ее священниками, — читали Локка, Монтескье, Вольтера, Дидро, д'Алембера и Руссо. Так были заложены основы польского, или станиславского, Просвещения.

Адам Нарушевич, иезуит, своими стихами привлек внимание короля; он был возведен в епископы, но продолжал писать стихи природе; его «Гимн солнцу» и «Четыре времени года» до сих пор нравятся тем, кто может читать его в оригинале. В его «Сатирах» использовалась популярная лексика, иногда раблезианская или профаническая. Станислас попросил его написать удобочитаемую, но научную историю Польши; Нарушевич посвятил этой работе девять лет и в шести томах (1780–86) создал труд, замечательный своей разборчивостью в документах. После второго раздела он упал духом, впал в меланхолию и пережил окончательный раздел всего на год.45

Выдающимся польским писателем этого периода был Игнаций Красицкий. Во время своих путешествий он завоевал дружбу Вольтера и Дидро.46 Он стал священником, в конце концов архиепископом, но Станислас убедил его дать волю своим поэтическим дарованиям. В шуточно-героической «Мусиаде» (1775) он сатирически изобразил войны своего времени как битвы между крысами и мышами; в «Мономахии» (1778) он высмеял монашеские споры, смертоносным оружием в которых были богословские тома. Перейдя к прозе, он рассказал в «Приключениях господина Николаса Финда» (1776), как молодой польский дворянин, наделенный всеми модными задатками и чувствами и потерпевший кораблекрушение на чужом острове, обнаружил, что мужчины и женщины, находясь в «естественном состоянии», могут быть трудолюбивыми и добродетельными. Последовав в этих произведениях примеру Гомера, Свифта и Дефо, Красицкий перенял стиль Аддисона и создал серию жанровых картин «Пан Подстолий» (1778 f.), описывающих жизнь образцового джентльмена и гражданина. В «Баснях и притчах» (1779) он бросил вызов Фаэдру и Лафонтену и с язвительной иронией поразился нечестности и жестокости, которые процветали вокруг него. Его последний совет был горацианским: ищите тихий уголок, и пусть счастье придет незаметно.47

Хотя влияние французского Просвещения на Нарушевича и Красицкого было сакрально сдержанным, оно решительно проявилось в Станисласе Трембецком, который никогда не упоминал о религии иначе как с враждебностью. Его поэзия боготворила природу, но не в тех приятных аспектах, которые чаще всего возбуждают чувства; ему больше нравились ее дикие фазы — безумное изобилие растений и животных, бури и потоки, борьба жизни с жизнью, едока с едоком; его басни брали свою форму у Лафонтена, но дух — у Лукреция. Сила, тонкость и законченность его стихов заняли высокое место в этом литературном расцвете. Понятовский поддерживал его во всех испытаниях, а когда король был свергнут, поэт сопровождал его в изгнание и оставался с ним до самой смерти.

Много было и религиозной поэзии, ведь религия была главным утешением поляков в их личных и национальных несчастьях. «Утренняя песня», «Вечерняя песня» и «Христос рождается» Францишека Карпиньского — это не только литература, но и благочестие. Францишек Князнин легко перемещался между этими древними врагами, религией и сексом: на пороге рукоположения он открыл для себя Анакреона и любовь; опубликовал «Эротику» (1770), добился мирского счастья, вернулся к религии и умер безумным. Попытка примирить противоположности может привести как к безумию, так и к философии.

В драматургии доминирующей фигурой был Войцех Богуславский, которого его соотечественники почитают как «отца польского театра»; мы могли бы назвать его Гарриком Польши, но поляки назвали бы Гаррика Богуславским Англии. Он был первым поляком, который отдал всю свою карьеру сцене — как актер, драматург и продюсер, как директор постоянных театров в Варшаве и Львове, как руководитель трупп, которые распространили понимание драмы по провинциям и за границу. Он представлял Шекспира и Шеридана в переводах и сам писал комедии, некоторые из которых до сих пор идут на польской сцене. Лучшая пьеса этого периода — «Возвращение депутата» Юлиана Урсына Немцевича, который сам был депутатом; здесь драматически изображены две стороны политического кризиса в преданности депутата-реформатора девушке, родители которой защищают привилегии магнатов и устои прошлого.

Последним и величайшим из польских иллюминатов был Гуго Коллонтай. Его образование заразило его идеями философов, но он достаточно скрывал свои ереси, чтобы получить удобную каноническую должность в Кракове. Понятовский назначил его (1773) членом Комитета по образованию, для которого Коллонтай в возрасте двадцати трех лет разработал программу реформы образования, вполне соответствующую лучшим образцам своего времени. В двадцать семь лет ему была поручена реорганизация Краковского университета, которую он осуществил за несколько лет, а затем остался ректором. В «Письмах анонимного писателя к президенту сейма» (1788–89) и в «Политическом законе польской нации» (1790) он выдвинул предложения, которые легли в основу конституции 1791 года.

Подталкиваемая своими поэтами и публицистами, Польша изо всех сил старалась превратиться в эффективное и обороноспособное государство. Возможность представилась, когда на «Четырехлетнем сейме» 1788–92 годов преемник Фридриха II, Фридрих Вильгельм II, предложил союз, который гарантировал защиту мощной прусской армии от любого иностранного вмешательства. Россия была занята войной с Турцией и Швецией; теперь Польша могла освободиться от долгого подчинения Екатерине и от тех злодеяний, которые русские солдаты совершали на польской земле в течение последних двадцати пяти лет. По протестам Понятовского сейм распустил его Постоянный совет, постановил собрать, подчиняясь сейму, армию в 100 000 человек и приказал русским войскам немедленно покинуть Польшу (май 1789 года). Екатерина, нуждавшаяся в других войсках, не оказала сопротивления, но поклялась отомстить. 29 марта 1790 года Сейм подписал союз с Пруссией.

К этому времени Понятовский тоже был опьянен воздухом свободы. Отказавшись от верности Екатерине, он возглавил разработку новой конституции. По ее условиям монархия становилась наследственной, но престол после смерти бездетного Понятовского переходил к Саксонскому дому. Исполнительные полномочия короны должны были быть расширены за счет предоставления королю права приостанавливающего вето, то есть права не допустить, чтобы мера, принятая одним сеймом, стала законом до тех пор, пока ее не подтвердит следующий. Король должен был назначать своих министров и епископов, а также командовать армией. Небольшое число бюргеров и других горожан должны были избираться в качестве депутатов. Сейм должен был состоять из двух палат: палаты депутатов, которая одна могла принимать законы, и сената, состоящего из епископов, губернаторов провинций и министров короля, чье согласие должно было быть необходимым для принятия любого закона. Право вето (liberum veto) должно было быть заменено правом большинства. Римский католицизм должен был быть признан господствующей религией нации, а отступничество от него считалось преступлением; в остальном же всем гарантировалась свобода вероисповедания. Крепостное право сохранялось, но крестьяне теперь могли обращаться из вотчинного в провинциальный или государственный суд. Влияние конституции, принятой Соединенными Штатами Америки (1787–88), было очевидным в этих рекомендациях; поляки, сражавшиеся за американские колонии, подготовили ум Понятовского, и он не забыл чтение Локка, Монтескье и философов.

Чтобы обеспечить ратификацию своих предложений, Понятовский прибег к хитрости. Многие члены сейма уехали домой на святую Пасху 1791 года; король созвал его на повторное заседание 3 мая, слишком рано, чтобы позволить удаленным членам вернуться в Варшаву к открытию; те ближайшие депутаты, которые прибыли вовремя, были в основном либералами, на которых можно было положиться, чтобы поддержать новую конституцию. Она была предложена им в королевском дворце, как только они собрались; ее приняли с бурными аплодисментами, и она была ратифицирована значительным большинством голосов. Этот день, 3 мая 1791 года, с гордостью вспоминают патриотически настроенные поляки, и он прославлен в польской литературе, искусстве и песнях.

VI. УНИЧТОЖЕНИЕ: 1792–95

Все державы, кроме России, признали новую конституцию. Эдмунд Берк назвал ее «самым благородным благом, полученным любой нацией в любое время», а сайт заявил, что Станислас II занял место среди величайших королей и государственных деятелей в истории;48 Но этот энтузиазм, возможно, отражал радость Англии от поражения Екатерины.

Императрица некоторое время скрывала свою враждебность к новой Польше. Но она не простила ни скорейшего изгнания своих войск, ни замены русского влияния на прусское в польских делах. Когда Ясский мир (9 января 1792 года) положил конец ее войне с Турцией, а участие Пруссии и Австрии в войне против революционной Франции (апрель 1792 года) избавило ее от страха перед своими бывшими сообщниками, она стала искать другой путь в Польшу.

Его предоставили ей консервативные поляки. Они были вполне согласны с Екатериной в том, что конституция Понятовского была одобрена сеймом, собранным столь поспешно, что многие шляхтичи не смогли на нем присутствовать. Феликс Потоцкий и другие магнаты были в ярости от отказа от liberum veto, которое обеспечивало их власть против любой центральной власти, и они не желали отказываться от своего права избирать короля — а значит, и властвовать над ним. Отказавшись принести присягу на верность новому уставу, Потоцкий во главе группы дворян отправился в Санкт-Петербург и попросил императрицу помочь им восстановить старую конституцию (1775 года), которую она обещала защищать. Она ответила, что не намерена вмешиваться в дела Польши по просьбе нескольких человек, но рассмотрит обращение значительного организованного польского меньшинства. Узнав об этих переговорах, Фридрих Вильгельм II, настроенный против Франции и не желавший воевать с Россией, сообщил польскому правительству (4 мая 1792 года), что если оно намерено защищать свою новую конституцию силой оружия, то не должно рассчитывать на поддержку со стороны Пруссии.49 Потоцкий вернулся в Польшу, основал (14 мая 1792 года) в небольшом городке на Украине Тарговицкую конфедерацию и пригласил к себе всех, кто желал восстановить старую конституцию. Его последователи называли себя республиканцами, осуждали союз Польши с Пруссией, восхваляли Екатерину и просили ее благословения и войск.

Она послала обоих, и, окрепнув, конфедераты двинулись к Варшаве. Их пропаганда «свободы» произвела некоторое впечатление, так как несколько городов приняли их как освободителей; а в Тересаполе (5 сентября) Потоцкого приветствовали как фактически нового короля Польши. Понятовский призвал сейм предоставить ему все полномочия, необходимые для обороны. Сейм назначил его диктатором, призвал всех взрослых поляков мужского пола на военную службу и удалился. Станислас назначил своего племянника, двадцатидевятилетнего князя Юзефа Понятовского, главнокомандующим армией, которую он нашел необученной и плохо оснащенной. Юзеф приказал всем отрядам армии соединиться с ним у Любара на реке Случ, но многие были окружены русскими войсками и не смогли прийти, а те, что пришли, были слишком слабы, чтобы противостоять русскому наступлению. Молодой командующий отступил к Полонне, своему центру снабжения, в организованном отступлении, которое стало возможным благодаря доблестным действиям арьергарда Фаддея Костюшко, сражавшегося за колонии в Америке и уже в сорок шесть лет имевшего заслуги в патриотизме и войне.

17 июня 1792 года поляки столкнулись с крупной русской армией под Зеленцом, и разгромили ее в первом со времен Собеского сражении, выигранном Польшей. Здесь Костюшко снова доказал свое мастерство, захватив холм, с которого его артиллерия командовала полем; а Юзеф, которому до сих пор не доверяли подчиненные вдвое старше его, завоевал их уважение, лично возглавив свои резервы, чтобы заставить русских отступить. Сообщение об этой победе обрадовало Понятовского, но его почти перевесило известие о том, что принц Людвиг Вюртембергский, командующий прусскими войсками в Литве, дезертировал, оставив свои войска в таком беспорядке, что 12 июня русские легко захватили Вильно, столицу Литвы.

Армия Юзефа оставалась единственной защитой Польши. Ее запасы были настолько малы, что некоторые полки постились по двадцать четыре часа, а в артиллерии оставалось всего десяток зарядов патронов. Князь приказал отступить к Дубно; обвиненный в трусости, он занял позицию у Дубенки (18 июля) и с 12 500 человек сразился с 28 000 русских вничью. Он в полном порядке отступил к Курову, где ожидал подкреплений и припасов, обещанных ему королем.

Но Станислас сдался. Отказ Фридриха Вильгельма II выполнить условия прусско-польского союза, предательство принца Людвига, сотни дезертиров из армии, которую он собрал в Праге, были слишком тяжелы для его никогда не отличавшегося доблестью духа. Он лично обратился к Екатерине с просьбой о заключении почетных условий; ее ответ (23 июля) представлял собой ультиматум, требующий от него присоединиться к Тарговицкой конфедерации и восстановить конституцию 1775 года. Он был потрясен ее бескомпромиссным тоном: неужели это та самая женщина, которая когда-то ответила на его безрассудную любовь?

Теперь над ним довлела нежность. Он подумывал о том, чтобы сопротивляться, вооружиться и отправиться на фронт, чтобы возглавить отчаянную оборону; но его жена, сестра и племянница так обильно плакали при мысли о его смерти и их собственном запустении, что король пообещал, что он уступит. Да и, в конце концов, что толку в сопротивлении? Теперь, когда от Пруссии нельзя было ожидать никакой помощи, когда на западном фронте не было обороны, как Польша могла противостоять России? Разве не пытался он отговорить Сейм от попирания интересов Екатерины и рисковать всеми обещаниями Пруссии? Разве не просил он о создании большой армии, должным образом оснащенной, и разве не отказал сейм, проголосовав за людей, в средствах? Даже если бы существующая польская армия одержала пару побед над русскими, разве не могла бы Екатерина, пресыщенная солдатами из-за мира с Турцией, посылать волну за волной дисциплинированных и хорошо вооруженных войск против его разрозненных и неорганизованных остатков? Зачем жертвовать жизнями и отдавать половину Польши на растерзание, если капитуляция была бы концом в любом случае?

Новый российский посол Яков Зиверс прислал своей сестре сочувственную фотографию Понятовского в этот час физического и духовного краха:

В шестьдесят лет король все еще красивый мужчина, хорошо одетый, хотя лицо его бледно, но видно, что над его душой нависла темная пелена. Он хорошо и даже красноречиво говорит, всегда и со всеми вежлив и внимателен. Его плохо селят, пренебрегают, презирают и предают, и все же он самый приятный из людей. Оставляя без внимания его высокое положение и рассматривая его просто с личной точки зрения, я могу сказать, что его хорошие качества перевешивают его плохие. Конечно, после Людовика XVI он самый несчастный из монархов. Он очень нежно любит своих родственников, и именно они стали причиной всех его несчастий.50

24 июля 1792 года Понятовский зачитал своим членам тайного совета русский ультиматум и посоветовал им довериться великодушию Екатерины. Многие члены совета протестовали против такого простодушия. Один из них, Малаховский, предложил в течение часа собрать 100 000 гульденов для обороны и заявил, что даже если Варшаву придется оставить, польские войска смогут отступить к Кракову и собрать новую армию на густонаселенном юге. Предложение Понятовского о капитуляции было отклонено в Совете двадцатью голосами против семи. Диктатор своим авторитетом отменил их и приказал племяннику не оказывать дальнейшего сопротивления. Юзеф ответил, что вместо такой капитуляции король должен поспешить на фронт с теми силами, которые он сможет собрать, и сражаться до конца. Когда Станислас настоял на том, что армия должна присоединиться к Конфедерации, все офицеры, кроме одного, подали в отставку, и Юзеф вернулся в свой прежний дом в Вене. 5 августа русская армия заняла Прагу. В октябре Юзеф отправил дяде просьбу отречься от престола, пока не потеряны все остатки чести. В ноябре Потоцкий с передовым отрядом Конфедерации триумфально въехал в Варшаву и прочитал Понятовскому лекцию об обязанностях короля. Но победа Потоцкого вскоре обернулась бедой: в январе 1793 года прусские войска вошли в Польшу, а затем заняли Данциг и Торн, причем русские союзники Потоцкого не подняли мушкета, чтобы помешать им. Стало ясно, что Россия и Пруссия снова договорились о разделе Польши.

Екатерина и Фридрих Вильгельм подписали такое соглашение 23 января, но держали его в секрете до 28 февраля. Потоцкий обратился к полякам всех партий с призывом встать на защиту Польши; они смеялись над ним; Юзеф осудил его как предателя своей страны и вызвал его на единоборство; Станислас запретил дуэль.

В результате второго раздела Россия получила 89 000 квадратных миль восточной Польши с 3 000 000 жителей, включая Вильно и Минск; Пруссия — 23 000 квадратных миль западной Польши с 1 000 000 жителей, включая Данциг и Торн; Польша сохранила за собой 80 000 квадратных миль и 4 000 000 душ — примерно половину того, что было оставлено ей в 1773 году. Австрия не принимала участия в этом втором разгроме, но была успокоена русско-прусскими обещаниями помочь ей в приобретении Баварии. Западные державы, все еще поглощенные борьбой с революционной Францией, не предприняли никаких действий против этого второго изнасилования, которое Екатерина объяснила им как необходимость, вызванную развитием революционной агитации в Варшаве, угрожающей всем монархиям.

Чтобы придать краже видимость законности, она приказала Понятовскому созвать сейм в Гродно и велела ему лично явиться туда для подписания союза с Россией. Сначала он отказался ехать, но когда она предложила оплатить его долги, которые теперь составляли 1 566 000 дукатов, он согласился на это дополнительное унижение ради своих кредиторов. Русский посол был снабжен средствами, чтобы подкупить достаточное количество депутатов для участия в заседании, и ему не составило труда подкупить нескольких членов свиты короля, чтобы они докладывали о каждом слове и действии своего господина. Этот «последний сейм» (с 17 июня по 24 ноября 1793 года) удалось убедить подписать договор с Россией, но он несколько месяцев отказывался ратифицировать второй раздел. Им сказали, что не позволят покинуть зал, пока они не подпишут договор, но члены все равно отказались и просидели в молчании двенадцать часов. Тогда маршал поставил вопрос на голосование и, не услышав ответа, объявил, что молчание — это согласие (25 сентября). Остатки Польши вновь стали российским протекторатом; была восстановлена конституция 1775 года.

Если кто-то и мог спасти нацию, то это был Костюшко. Финансируемый Чарторыйскими, он отправился в Париж (январь 1793 года) и просил помощи у Франции для создания Польши, горячо сочувствующей Французской революции. Он обещал, что в случае помощи польские крестьяне восстанут против крепостного права, горожане — против шляхты; Понятовский отречется от престола в пользу республики, а польская армия поддержит Францию в войне с Пруссией.51 Французские лидеры приветствовали его предложения, но начало войны с Англией (февраль 1793 года) и вторжение союзников во Францию положили конец всем шансам на помощь Польше.

Во время отсутствия Костюшко некоторые мещане, масоны и армейские офицеры собрали новую польскую армию (март 1794 года). Костюшко поспешил из Дрездена в Краков, чтобы присоединиться к ней; он был назначен главнокомандующим с диктаторскими полномочиями; он приказал, чтобы каждые пять домов в Польше прислали ему пехотинца, каждые пятьдесят домов — кавалериста, и велел этим рекрутам взять с собой любое оружие, которое они смогут собрать, даже пики и косы. 4 апреля Костюшко с четырьмя тысячами регулярных войск и двумя тысячами крестьянских рекрутов атаковал семитысячную армию русских в Рацлавицах, недалеко от Кракова, и разбил ее отчасти благодаря своему полководческому искусству, отчасти благодаря эффективности крестьянских кос.

Узнав об этой победе, радикальный, или «якобинский», элемент в Варшаве организовал восстание. Лидеры среднего класса нерешительно присоединились к нему. 17 апреля эти повстанцы напали на русский гарнизон в 7500 человек, убили многих из них и разгромили прусский контингент в 1650 человек; оккупационные войска бежали, и Варшава на мгновение оказалась под польским контролем. Аналогичное восстание освободило Вильно (23 апреля), повесило Великого гетмана Литвы и вернуло Польше часть территории почти до Минска. 7 мая Костюшко пообещал освобождение крепостным и гарантировал право собственности на земли, которые они обрабатывали. Под его знамена пришло столько добровольцев и новобранцев, что к июню 1794 года он командовал 150 000 человек, из которых только 80 000 были хорошо экипированы.

Против них шли волна за волной дисциплинированные русские и прусские войска. 6 июня 26-тысячная армия союзников застала поляков врасплох под Щекоцинами; Костюшко успел привести только 14 000 человек. Он был разбит с большими потерями; он искал смерти в бою, но она от него ускользнула; остатки поляков отступили к Варшаве. 15 июня пруссаки взяли Краков; 11 августа русские захватили Вильно; 19 сентября польская армия в 5500 человек была уничтожена при Тересаполе русскими войсками в 12 500 опытных солдат под командованием Суворова; 10 октября сам Костюшко с 7000 поляков был разбит 13 000 русских при Мацеевицах; он был тяжело ранен, а взят в плен. Он не произнес, как полагает легенда, отчаянный клич «Finis Poloniae!», но это поражение стало концом героического восстания.

Суворов, объединив различные русские армии, ворвался в укрепившийся лагерь поляков у Праги, и его обезумевшие от боя войска вырезали не только защитников, но и мирное население города. Чтобы избежать еще большей резни, Понятовский сдал Варшаву. Суворов отправил Костюшко и других лидеров восстания в петербургскую тюрьму, а короля отправил в Гродно дожидаться благоволения императрицы. Там, 25 ноября 1795 года, он подписал свое отречение от престола. Он обратился к Екатерине с просьбой оставить часть Польши в живых, но она решила решить польский вопрос, покончив, как ей казалось, с польской нацией. После пятнадцати месяцев споров Россия, Пруссия и Австрия подписали Третий договор о разделе (26 января 1797 года). Россия получила Курляндию, Литву, западную Подолию и Волынь — 181 000 квадратных миль; Австрия — «Малую Польшу» с Краковом и Людлином — 45 000 квадратных миль; Пруссия получила остальную часть с Варшавой — 57 000 квадратных миль. В результате всех трех разделов Россия поглотила около 6 000 000 из 12 200 000 душ населения Польши (1797 г.), Австрия — 3 700 000, Пруссия — 2 500 000.

Тысячи поляков бежали из своей страны; конфискованное имущество доставалось иностранцам. Понятовский остался в Гродно, занимался ботаникой и писал мемуары. После смерти Екатерины Павел I пригласил его в Петербург, выделил ему Мраморный дворец и 100 000 дукатов в год. Там он и умер, 12 февраля 1798 года, на шестьдесят шестом году жизни. Костюшко был освобожден императором Павлом в 1796 году, вернулся в Америку, затем во Францию и до самой смерти (1817) продолжал бороться за освобождение Польши. Юзеф Понятовский бежал в Вену, участвовал в походе Наполеона против России, был ранен под Смоленском, доблестно сражался под Лейпцигом, был произведен в маршалы французской армии и умер в 1813 году, почитаемый даже своими врагами. Польша перестала быть государством, но осталась народом и цивилизацией, запятнанной религиозными преследованиями, но отличающейся великими поэтами, романистами, музыкантами, художниками и учеными, не теряющими решимости подняться вновь.

КНИГА V. ПРОТЕСТАНТСКИЙ СЕВЕР 1756–89

ГЛАВА XX. Германия Фридриха 1756–86

I. ФРЕДЕРИК ПОБЕДОНОСНЫЙ

Кем был этот людоед, которого боялись и которым восхищались во всем мире, который украл Силезию, победил пол-Европы, объединившейся против него, смеялся над религией, пренебрегал браком, давал уроки философии Вольтеру и оторвал конечность у Польши только для того, чтобы Россия не поглотила ее всю?

Он был больше похож на призрака, чем на людоеда, когда вернулся, печальный и победоносный, с Семилетней войны и вступил в Берлин (30 марта 1763 года) под восторженные возгласы нищего населения. «Я возвращаюсь в город, — писал он д'Аржансу, — где я буду знать только стены, где я не найду никого из моих знакомых, где меня ждет огромная задача, где я раньше времени оставлю свои кости в убежище, не потревоженном ни войной, ни бедствиями, ни человеческими злодеяниями».1 Его кожа была иссохшей и морщинистой, серо-голубые глаза — мрачными и опухшими, лицо — изрезанным битвами и горечью; только нос сохранил свое первозданное величие. Он думал, что не сможет долго выдержать истощение ресурсов тела, ума и воли, вызванное затянувшейся войной, но его умеренные привычки сохранили его еще на двадцать три года. Он ел и пил скупо, не знал роскоши, жил и одевался в своем потсдамском Новом дворце так, словно все еще находился в лагере. Он не жалел времени, уделяемого уходу за своей персоной; в последние годы жизни он отказался от бритья, лишь время от времени подстригая бороду ножницами; сплетничали, что он не часто мылся.2

Война завершила закалку его характера, начавшуюся как защита от жестокости отца. Он со стоическим спокойствием наблюдал за тем, как осужденные солдаты тридцать шесть раз проходили через горнило войны.3 Он изводил своих чиновников и генералов тайными шпионами, внезапными вторжениями, ругательствами, скупым жалованьем и такими подробными приказами, которые подавляли инициативу и интерес. Он так и не смог завоевать любовь своего брата принца Генриха, который так эффективно и преданно служил ему в дипломатии и на войне. У него было несколько женщин-друзей, но они скорее боялись, чем любили его, и ни одна из них не была допущена в его ближний круг. Он уважал молчаливые страдания своей забытой королевы и по возвращении с войны удивил ее подарком в 25 000 талеров, но сомнительно, что он когда-либо делил с ней постель. Тем не менее она научилась любить его, видя его героизм в невзгодах и преданность в управлении страной; она говорила о нем как о «нашем дорогом короле», «этом дорогом принце, которого я люблю и обожаю».4 У него не было детей, но он был очень привязан к своим собакам; обычно две из них спали ночью в его комнате, вероятно, в качестве охраны; иногда он брал одну из них в свою постель, чтобы согреть ее животным теплом. Когда умерла последняя из его любимых собак, он «проплакал весь день».5 Его подозревали в гомосексуальности,6 но об этом у нас есть только предположения.

Под его воинственным панцирем скрывались элементы нежности, которые он редко выставлял на всеобщее обозрение. Он обильно оплакивал смерть своей матери и с искренней привязанностью отвечал на преданность своей сестры Вильгель-мины. Он распространял малозаметную доброту среди своих племянниц. Он смеялся над чувствами Руссо, но прощал его враждебность и предлагал ему убежище, когда христианский мир изгонял его. Он перешел от сурового обучения своих войск к выдуванию мелодий из своей флейты. Он сочинял сонаты, концерты и симфонии, которые исполнял перед своим двором. Ученый Берни слышал его там и сообщил, что он играл с «большой точностью, чистой и равномерной атакой, блестящей аппликатурой, чистым и простым вкусом, большой аккуратностью исполнения и одинаковым совершенством во всех своих произведениях»; Берни добавляет, однако, что «в некоторых сложных пассажах… его величество был вынужден, вопреки правилам, делать передышку, чтобы закончить пассаж».7* В более поздние годы усиливающаяся одышка и потеря нескольких передних зубов вынудили его отказаться от игры на флейте, но он возобновил занятия на клавире.

Помимо музыки, его любимым развлечением была философия. Он любил, чтобы за его столом сидел философ или два философа, чтобы поносить парсонов и будоражить генералов. Он не уступал в спорах Вольтеру и оставался скептиком, когда большинство философов развивали догмы и фантазии. Он был первым правителем-агностиком современности, но не делал публичных выпадов против религии. Он считал, что «у нас достаточно степеней вероятности, чтобы прийти к уверенности, что после смерти ничего нет».9 Но он отвергал детерминизм д'Ольбаха, настаивая (как человек, воплотивший в себе волю) на том, что разум творчески воздействует на ощущения и что наши импульсы могут, благодаря воспитанию, контролироваться разумом.10 Его любимыми философами были «мой друг Лукреций… мой добрый император Марк Аврелий»; ничего важного, по его мнению, к ним не добавилось.11

Он был согласен с Вольтером, считая, что «массы» размножаются слишком быстро и слишком много работают, чтобы у них было время на настоящее образование. Разочарование в их теологии лишь склонит их к политическому насилию. «Просвещение, — говорил Фредерик, — это свет с небес для тех, кто стоит на высоте, и разрушительный огонь для масс»;12 Здесь была история сентябрьской резни 1792 года и Террора 1793 года еще до начала Французской революции. И Вольтеру в апреле 1759 года: «Давайте признаем правду: философия и искусства распространяются лишь среди немногих; огромные массы… остаются такими, какими их создала природа, злобными животными».13 Он называл человечество (наполовину в шутку) «diese verdammte Rasse» — эта проклятая раса — и смеялся над утопиями о благожелательности и мире:

Суеверие, корысть, месть, предательство, неблагодарность будут порождать кровавые и трагические сцены до скончания веков, потому что нами управляют страсти и очень редко разум. Всегда будут войны, судебные процессы, опустошения, чума, землетрясения, банкротства… Поскольку это так, я полагаю, что это необходимо… Но мне кажется, что если бы эта вселенная была создана благожелательным существом, то оно должно было бы сделать нас счастливее, чем мы есть…Человеческий разум слаб; более трех четвертей человечества созданы для того, чтобы подчиняться самому абсурдному фанатизму. Страх перед дьяволом и адом завораживает их глаза, и они ненавидят мудреца, который пытается их просветить….. Напрасно я ищу в них тот образ Божий, который, как утверждают богословы, они носят на себе. В каждом человеке живет дикий зверь; немногие могут обуздать его; большинство людей спускают узду, когда их не сдерживает ужас закона.14

Фредерик пришел к выводу, что допустить, чтобы в правительствах доминировало большинство, было бы губительно. Демократия, чтобы выжить, должна быть, как и другие правительства, меньшинством, убеждающим большинство позволить меньшинству руководить собой. Фредерик, как и Наполеон, считал, что «среди народов и в революциях всегда существует аристократия».15 Он верил, что наследственная аристократия воспитает в себе чувство чести и верности, готовность служить государству большой личной ценой, чего нельзя было ожидать от буржуазных гениев, сформировавшихся в гонке за богатством. Поэтому после войны он заменил юнкерами большинство офицеров среднего класса, поднявшихся в армии.16 Но поскольку эти гордые дворяне могли стать источником раздробленности и хаоса, а также инструментом эксплуатации, государство должно быть защищено от раскола, а простолюдины — от классовой несправедливости, монархом, обладающим абсолютной властью.

Фридрих любил представлять себя слугой государства и народа. Возможно, это было рационализацией его воли к власти, но он жил в соответствии с этим утверждением. Государство стало для него высшим существом, которому он готов был принести в жертву себя и других; требования этого служения превалировали, по его мнению, над кодексом индивидуальной морали; десять заповедей остановились у королевских дверей. Все правительства согласились с этой Realpolitik, а некоторые монархи приняли взгляд на королевскую власть как на священное служение. Последнее представление появилось у Фридриха благодаря общению с Вольтером; а благодаря общению с Фридрихом философы развили свое роялистское мнение, что лучшая надежда на реформы и прогресс лежит в просвещении королей.

Поэтому, несмотря на свои войны, он стал кумиром французских философов и смягчил враждебность даже добродетельного Руссо. Д'Алембер долго отказывался от приглашений Фредерика, но не удержался от похвалы. «Философы и литераторы всех стран, — писал он Фредерику, — уже давно смотрят на вас, сир, как на своего лидера и образец для подражания».17 Осторожный математик, наконец, поддался на неоднократные призывы и провел два месяца с Фридрихом в Потсдаме в 1763 году. Близость (и пенсия) не уменьшила восхищения д'Алембера. Он был в восторге от пренебрежения короля этикетом и от его замечаний — не только о войне и правительстве, но и о литературе и философии; это, говорил он Жюли де Леспинассе, была лучшая беседа, чем та, которую можно было услышать во Франции.18 Когда в 1776 году д'Алембер был в отчаянии из-за смерти Жюли, Фредерик прислал ему письмо, в котором людоед предстает в мудром и нежном свете:

Я сожалею о несчастье, которое постигло вас… Сердечные раны — самые чувствительные из всех, и… ничто, кроме времени, не может их залечить….. К моему несчастью, я слишком часто сталкиваюсь со страданиями, вызванными такими потерями. Лучшее средство — это принуждение себя, чтобы отвлечься… Вам следует выбрать какое-нибудь геометрическое исследование, которое требует постоянного применения… Цицерон, чтобы утешиться после смерти своего дорогого Туллия, бросился в сочинение….. В твоем и моем возрасте мы должны утешаться тем охотнее, что не будем долго медлить с соединением предметов наших сожалений».19

Он убеждал д'Алембера снова приехать в Потсдам. «Мы вместе пофилософствуем о ничтожестве жизни… о тщете стоицизма….. Я буду чувствовать себя таким же счастливым, облегчая ваше горе, как если бы я выиграл битву». Это был если не совсем король-философ, то, по крайней мере, король, который любил философов.

К Вольтеру это уже не относилось. Их ссоры в Берлине и Потсдаме, а также арест Вольтера во Франкфурте оставили раны, более глубокие, чем горе. Философ сохранял горечь дольше, чем король. Он сказал принцу де Линьи, что Фредерик «не способен на благодарность и никогда не испытывал ее, за исключением лошади, на которой он сбежал в битве при Молвице».20 Переписка между этими двумя самыми выдающимися людьми века возобновилась, когда Вольтер написал письмо, чтобы отговорить отчаявшегося воина от самоубийства. Вскоре они уже обменивались упреками и комплиментами. Вольтер напомнил Фридриху об оскорблениях, которые философ и его племянница перенесли от рук агентов короля; Фридрих ответил: «Если бы вам не пришлось иметь дело с человеком, безумно очарованным вашим прекрасным гением, вы бы так хорошо не отделались… Считайте, что со всем этим покончено, и никогда больше не позволяйте мне слышать об этой надоевшей племяннице».21 Но тут король завораживающе погладил философское самолюбие:

Хотите сладкого? Очень хорошо; я скажу вам несколько истин. Я почитаю в вас прекраснейшего гения, рожденного веками; я восхищаюсь вашей поэзией, я люблю вашу прозу… Никогда еще ни один автор до вас не обладал столь острым прикосновением, столь верным и тонким вкусом… Вы очаровательны в разговоре; вы умеете одновременно развлекать и наставлять. Вы — самое соблазнительное существо из всех, кого я знаю… Все зависит от времени, когда человек приходит в мир. Хотя я пришел слишком поздно, я не жалею об этом, ибо я видел Вольтера… и он пишет мне.22

Король поддерживал значительными пожертвованиями кампании Вольтера в защиту Каласа и Сирвена, одобрял войну против инфантильности, но не разделял веру философов в просвещение человечества. В гонке между разумом и суеверием он предсказывал победу суеверия. Так, Вольтеру, 13 сентября 1766 года:

Ваши миссионеры откроют глаза нескольким молодым людям… Но сколько в мире глупцов, которые не думают!.. Поверьте мне, если бы философы основали правительство, то в течение полувека народ создал бы новые суеверия…Предмет поклонения может меняться, как ваши французские моды; [но] какая разница, перед чем люди преклоняются — перед куском пресного хлеба, перед быком Аписом, перед Ковчегом Завета или перед статуей? Выбор не стоит труда; суеверие одно и то же, а разум ничего не приобретает.23

Приняв религию как человеческую потребность, Фридрих заключил с ней мир и защищал все ее мирные формы с полной веротерпимостью. В завоеванной Силезии он оставил католицизм нетронутым, за исключением того, что открыл для всех конфессий университет в Бреслау, в который раньше принимали только католиков. Он принял в качестве ценных учителей иезуитов, которые, изгнанные католическими королями, искали убежища под его агностическим правлением. Он защищал также магометан, евреев и атеистов; в его правление и в его королевстве Кант практиковал ту свободу слова, преподавания и письма, которая была так резко осуждена и прекращена после смерти Фридриха. При такой веротерпимости большинство форм религии в Пруссии пришло в упадок. В 1780 году в Берлине на тысячу жителей приходился один священнослужитель, в Мюнхене — тридцать.24 Фредерик считал, что толерантность скоро положит конец католицизму. «Чтобы восстановить католическую церковь, потребуется чудо, — писал он Вольтеру в 1767 году, — ее поразил страшный апоплексический удар, и у вас еще будет утешение похоронить ее и написать эпитафию».25 Самый основательный из скептиков на мгновение забыл, что нужно быть скептиком скептицизма.

II. ВОССТАНОВЛЕНИЕ ПРУССИИ

Ни один правитель в истории не работал так усердно над своим ремеслом, за исключением, возможно, его ученика Иосифа II Австрийского. Фридрих дисциплинировал себя так же, как и свои войска: вставал обычно в пять, иногда в четыре, работал до семи, завтракал, совещался с адъютантами до одиннадцати, проводил смотр дворцовой стражи, обедал в двенадцать тридцать с министрами и послами, работал до пяти и только потом расслаблялся в музыке, литературе и беседах. После войны «полуночные» ужины начинались в половине девятого и заканчивались в двенадцать. Он не позволял ни семейным узам отвлекать его, ни придворным церемониям обременять его, ни религиозным праздникам прерывать его труды. Он следил за работой своих министров, диктовал почти каждый шаг политики, следил за состоянием казны; над всем правительством он учредил фискала, или бюро счетов, уполномоченного в любое время проверять любой департамент и обязанного сообщать о любом подозрении в нарушениях. Он так строго наказывал злоупотребления или некомпетентность, что чиновничья коррупция, процветавшая в других странах Европы, почти исчезла в Пруссии.

Он гордился этим, а также быстрым восстановлением своей опустошенной страны. Он начал с внутренней экономии, которая вызвала у него насмешки со стороны экстравагантных дворов побежденных Австрии и Франции. Королевское хозяйство было таким же экономным, как дом торговца. Его гардероб состоял из солдатской формы, трех старых пальто, жилетов, испачканных нюхательным табаком, и одной парадной мантии, которая прослужила ему всю жизнь. Он отказался от отцовской свиты егерей и охотничьих собак; охоте этот воин предпочитал поэзию. Он не строил флот и не стремился к колониям. Его бюрократы получали низкую зарплату, и он с такой же скупостью содержал скромный двор в Берлине, пока сам оставался в Потсдаме. Тем не менее граф Честерфилд считал его «самым вежливым, самым блестящим, самым полезным двором в Европе для молодого человека» и добавлял: «Вы увидите искусство и мудрость управления лучше в этой стране сейчас [1752 год], чем в любой другой в Европе».26Двадцать лет спустя, однако, лорд Малмсбери, британский министр в Пруссии, возможно, с целью утешить Лондон, сообщил, что «в этой столице [Берлине] нет ни одного честного мужчины и ни одной целомудренной женщины».27

Фридрих не стал скупиться, когда речь зашла о национальной обороне. Убеждениями и призывом он вскоре восстановил довоенную мощь своей армии; только с этим оружием в руках он мог сохранить территориальную целостность Пруссии против амбиций Иосифа II и Екатерины II. Эта армия также должна была поддерживать законы, которые обеспечивали порядок и стабильность прусской жизни. Организованная центральная сила, по его мнению, была единственной альтернативой дезорганизованной и разрушительной силе в частных руках. Он надеялся, что послушание через страх перед силой перерастет в послушание через привыкание к закону, то есть к силе, сведенной к правилам и спрятавшей свои когти.

Он вновь обратился к юристам с просьбой кодифицировать в единую систему права — «Всеобщий дойский земельный кодекс» — разнообразное и противоречивое законодательство многих провинций и поколений; эта задача, прерванная из-за смерти Самуэля фон Коччеи (1755) и войны, была возобновлена канцлером Иоганном фон Кармером и тайным советником К. Г. Сваресом, и была завершена в 1791 году. Новый кодекс принимал феодализм и крепостное право как должное, но в рамках этих ограничений стремился защитить человека от частного или общественного угнетения или несправедливости. Он упразднял излишние суды, сокращал и ускорял судопроизводство, смягчал наказания и повышал требования для назначения в магистраты. Ни один смертный приговор не мог быть приведен в исполнение без санкции короля, а апелляция к нему была открыта для всех. Он завоевал репутацию беспристрастного правосудия, и вскоре прусские суды были признаны самыми честными и эффективными в Европе.28

В 1763 году Фридрих издал «Генеральный регламент», подтверждающий и расширяющий обязательное образование, провозглашенное его отцом в 1716–17 годах. Каждый ребенок в Пруссии с пятого по четырнадцатый год жизни должен был посещать школу. Характерным для Фридриха было то, что латынь была исключена из программы начального обучения, что директорами школ назначались старые солдаты, а обучение в основном проводилось с помощью полувоенных учений.29 Король добавил: «Это хорошо, что школьные учителя в стране обучают молодежь религии и морали….. Достаточно, чтобы люди в стране научились лишь немного читать и писать… Обучение должно быть спланировано… чтобы удержать их в деревнях и не побудить их покинуть их».30

Восстановление экономики получило приоритет по времени и деньгам. Используя сначала средства, собранные для другой, теперь уже ненужной кампании, Фридрих финансировал восстановление городов и деревень, раздачу продовольствия голодающим, обеспечение семенами для новых посевов; он распределил по фермам шестьдесят тысяч лошадей, которых можно было освободить от армии. В общей сложности на помощь населению было потрачено 20 389 000 талеров.31 Пострадавшая от войны Силезия была освобождена от налогов на шесть месяцев; за три года там было построено восемь тысяч домов; земельный банк выдавал деньги силезским крестьянам на льготных условиях. В различных центрах были созданы кредитные общества для поощрения развития сельского хозяйства. Болотистая местность вдоль нижнего течения Одера была осушена, что обеспечило пригодной для обработки землей пятьдесят тысяч человек. За границу были отправлены агенты для приглашения иммигрантов; их прибыло 300 000 человек.32

Поскольку крепостное право привязывало крестьянина к своему господину, в Пруссии не было той свободы переезда в города, которая в Англии сделала возможным быстрое развитие промышленности. Фредерик сотней способов пытался преодолеть это препятствие. Он ссужал деньги предпринимателям на льготных условиях, разрешал временные монополии, импортировал рабочих, открывал технические школы, основал фарфоровый завод в Берлине. Он стремился создать шелковую промышленность, но тутовые деревья томились в северных холодах. Он способствовал активному развитию горного дела в Силезии, богатой полезными ископаемыми. 5 сентября 1777 года он написал Вольтеру, как один бизнесмен другому: «Я возвращаюсь из Силезии, которой я вполне доволен… Мы продали иностранцам льна на 5 000 000 крон, сукна на 1 200 000 крон….. Для превращения железа в сталь был открыт гораздо более простой процесс, чем у Реомюра».33

Чтобы облегчить торговлю, король отменил внутренние пошлины, расширил гавани, прорыл каналы и построил тридцать тысяч миль новых дорог. Внешняя торговля сдерживалась высокими пошлинами на импорт и эмбарго на экспорт стратегических товаров; международный хаос вынуждал защищать отечественную промышленность, чтобы обеспечить промышленную достаточность во время войны. Тем не менее Берлин рос как центр торговли и управления: в 1721 году в нем проживало 60 000 человек, в 1777 году — 140 000;34 Он готовился стать столицей Германии.

Для финансирования этой амальгамы феодализма, капитализма, социализма и самодержавия Фридрих брал со своего народа в виде налогов почти столько же, сколько возвращал ему в виде социального заказа, субсидий и общественных работ. Он сохранил за государством монополию на соль, сахар, табак и (после 1781 года) кофе, и ему принадлежала треть пахотных земель.35 Он облагал налогом все, даже уличных певцов, и привлек Гельвеция для разработки неизбежной системы сбора налогов. «Новые проекты акцизов [налогообложения], - писал английский посол, — действительно отдалили привязанность народа от его государя».36 После своей смерти Фридрих оставил в казне 51 000 000 талеров, что в два с половиной раза превышало годовой доход государства.

Мирабо-сын, совершив три визита в Берлин, опубликовал в 1788 году разгромный анализ De la Monarchie prussienne sous Frédéric le Grand. Унаследовав от отца принципы свободного предпринимательства физиократов, он осуждал фридериковский режим как полицейское государство, бюрократию, подавляющую всякую инициативу и вторгающуюся в частную жизнь. Фредерик мог бы ответить, что в условиях хаоса, в котором находилась Пруссия после Семилетней войны, laissez-faire аннулировал бы его победу экономической анархией. Руководство было крайне необходимо; он был единственным, кто мог эффективно командовать, и он не знал другой формы командования, кроме как командование генерала своими войсками. Он спас Пруссию от поражения и краха, за что поплатился потерей любви своего народа. Он осознавал этот результат и утешал себя праведностью:

Люди двигаются, если их подтолкнуть, и останавливаются, как только вы перестаете их подгонять…Мужчины мало читают, и у них нет желания узнать, как можно управлять чем-либо по-другому. Что касается меня, который никогда не приносил им ничего, кроме пользы, то они думают, что я хочу приставить нож к их горлу, как только возникает вопрос о внесении полезного улучшения или, более того, любого изменения вообще. В подобных случаях я полагался на свою честную цель и добрую совесть, на имеющуюся в моем распоряжении информацию и спокойно продолжал свой путь.37

Его воля восторжествовала. Пруссия еще при его жизни стала богатой и сильной. Население удвоилось, образование распространилось, религиозная нетерпимость скрылась. Правда, этот новый порядок зависел от просвещенного деспотизма, и когда после смерти Фридриха деспотизм остался без просвещения, национальная структура ослабла и рухнула под Йеной перед волей, столь же сильной, как и воля самого Фридриха. Но и наполеоновское здание, зависевшее от одной воли и мозга, тоже рухнуло; и в конце концов именно дальний наследник Фридриха и бенефициарий Бисмарка остудил Францию наследника Наполеона и сделал из Пруссии и сотни княжеств единую и могущественную Германию.

III. КНЯЖЕСТВА

Напомним еще раз, что в XVIII веке Германия была не нацией, а свободной федерацией почти независимых государств, которые формально признавали императора «Священной Римской империи» в Вене своим главой и время от времени посылали своих представителей в рейхстаг, или императорский сейм, главными функциями которого были выслушивание речей, проведение церемоний и выборы императора. Государства имели общий язык, литературу и искусство, но различались по манерам, одежде, чеканке монет и вероисповеданию. В этой политической раздробленности были и свои преимущества: множество княжеских дворов способствовало стимулирующему разнообразию культур; армии были небольшими, а не объединенными для устрашения Европы; значительная степень терпимости в религии, обычаях и законах была навязана государству, церкви и народу благодаря легкости эмиграции. Теоретически власть каждого принца была абсолютной, поскольку протестантская вера утверждала «божественное право королей». Фридрих, не признававший никакого божественного права, кроме права своей армии, сатирически высмеивал «большинство мелких князей, особенно немецких», которые «губят себя безрассудной расточительностью, введенные в заблуждение иллюзией своего мнимого величия«…Младший сын младшего сына удельной династии воображает, что он принадлежит к той же марке, что и Людовик XIV. Он строит свой Версаль, содержит любовниц и имеет армию… достаточно сильную, чтобы сразиться… в битве на сцене Вероны».38

Самым важным из княжеств была Саксония. Ее век искусства и славы закончился, когда курфюрст Фридрих Август II вступил в союз с Марией Терезией против Фридриха Великого; безжалостный король подверг бомбардировке и разрушил Дрезден в 1760 году; курфюрст бежал в Польшу под именем Августа III и умер в 1763 году. Его внук Фридрих Август III унаследовал курфюршество в тринадцатилетнем возрасте, получил прозвище «Справедливый», сделал Саксонию королевством (1806) и через множество превратностей сохранил свой трон до самой смерти (1827).

Карл Ойген, герцог Вюртембергский, фигурирует в нашей истории главным образом как друг и враг Шиллера. Он облагал своих подданных налогами с неистощимой изобретательностью, продал десять тысяч своих солдат во Францию и содержал то, что Казанова считал «самым блестящим двором в Европе».39 с французским театром, итальянской оперой и множеством наложниц. Более важным для нашего повествования является Карл Август, правивший герцогом Саксен-Веймарским с 1775 по 1828 год; но мы увидим его в лучшем свете в окружении звезд, освещавших его правление, — Виланда, Гердера, Гете и Шиллера. Он был одним из нескольких мелких «просвещенных деспотов», которые в эту эпоху, чувствуя влияние Вольтера и пример Фридриха, способствовали пробуждению Германии. Архиепископы, управлявшие Мюнстером, Кельном, Триром, Майнцем и Вюрцбургом-Бамбергом, последовали их примеру, умножая школы и больницы, сдерживая придворную расточительность, смягчая сословные различия, реформируя тюрьмы, расширяя помощь бедным, улучшая условия промышленности и торговли. «Нелегко, — писал Эдмунд Берк, — найти или представить себе правительства более мягкие и снисходительные, чем эти церковные суверенитеты».40

Однако в большинстве германских государств классовые различия подчеркивались как часть техники социального контроля. Дворяне, духовенство, армейские офицеры, профессиональные люди, купцы и крестьяне составляли отдельные классы; внутри каждой категории существовали классы, каждый из которых презрительно относился к нижестоящим. Брак вне своего сословия был почти немыслим, но некоторые купцы и финансисты покупали дворянство. Дворяне обладали монополией на высшие посты в армии и правительстве, и многие из них заслужили свои привилегии храбростью или компетентностью; но многие были паразитами, состоящими из мундиров, конкурирующими за социальное первенство при дворе и следующими французским модам в языке, философии и любовницах.

Князьям, прелатам и дворянам Западной Германии принадлежит заслуга в том, что к 1780 году они освободили своих крестьян от крепостной зависимости, причем на условиях, обеспечивших широкое распространение сельского благосостояния. Рейнхольд Ленц считал крестьян более прекрасными людьми — более простыми, сердечными, элементарными, чем торговцы, считающие гроши, и молодые аристократы.41 Генрих Юнг в своей автобиографии (1777) идеализировал деревенскую жизнь в ее повседневном труде и сезонных праздниках; Гердер находил народные песни крестьянства более правдивыми и глубокими, чем поэзия книг; а Гете в своей «Dichtung und Wahrheit» описывал праздник сбора винограда как «пронизывающий всю округу ликованием», фейерверками, песнями и вином.42 Это была одна сторона немецкой жизни; другая — тяжелый труд, высокие налоги, женщины, постаревшие к тридцати годам, неграмотные дети, одетые в лохмотья и попрошайничающие на улицах. «На одной станции, — рассказывала Ева Кёниг Лессингу в 1770 году, — вокруг меня толпилось… восемьдесят нищих;… в Мюнхене целые семьи бежали за мной, восклицая, что, конечно, никто не позволит им умереть с голоду».43

В восемнадцатом веке семья была важнее государства или школы. Немецкий дом был источником и центром моральной дисциплины, социального порядка и экономической деятельности. Там ребенок учился повиноваться строгому отцу, находить убежище у любящей матери и с ранних лет участвовать в разнообразных и развивающих делах, которыми был наполнен день. В «Песне колокольчика» Шиллера дана идеальная картина «такой скромной хозяйки… мудро управляющей кругом семьи, обучающей девочек, сдерживающей мальчиков и использующей все свободные минуты для работы на ткацком станке».44 Жена подчинялась мужу, но она была кумиром своих детей. Вне дома, за исключением судов, мужчины обычно исключали женщин из своей общественной жизни, и поэтому их разговоры были либо скучными, либо нецензурными. При дворе было много женщин с культурой и прекрасными манерами; некоторые из них, по мнению Эккермана, «пишут в превосходном стиле и превосходят в этом отношении многих наших самых знаменитых авторов».45 Как и во Франции, так и в Германии, женщины высших классов должны были научиться падать в обморок, как части своей техники, и готовности к сентиментальности, переходящей в слезы.

Придворные нравы следовали французским образцам в вопросах пьянства, азартных игр, супружеских измен и разводов. Титулованные дамы, по словам госпожи де Сталь, меняли мужей «с таким же трудом, как если бы они расставляли сцены в драме», и «без особой горечи духа».46 Князья задавали темп безнравственности, продавая своих солдат иностранным правителям; так, ландграф Гессен-Кассельский построил элегантный дворец и содержал роскошный двор на средства, вырученные от торговли солдатами — Soldatenhandel. В общей сложности во время Американской революции немецкие князья продали — или, как они выражались, «одолжили» — тридцать тысяч солдат Англии примерно за 500 000 фунтов стерлингов; 12 500 из них так и не вернулись.47 За пределами Пруссии немцы восемнадцатого века, вспоминая ужасы семнадцатого, не проявляли особой склонности к войне. Очевидно, «национальный характер» может меняться от века к веку.

Религия в Германии была более подчинена государству, чем в католических землях. Разделенная на секты, она не имела великого понтифика, который координировал бы ее доктрину, стратегию и защиту; ее лидеры назначались князем, ее доходы зависели от его воли. В средних и низших классах это была сильная вера; только дворяне, интеллигенция и немногие священнослужители были затронуты волнами неверия, пришедшими из Англии и Франции. Рейнская область была в основном католической, но именно там в этот период возникло движение, смело бросившее вызов власти пап.

В 1763 году Иоганн Николаус фон Хонтхайм, вспомогательный епископ Трира, опубликовал под псевдонимом Юстинус Февроний трактат De Statu Ec-clesiae et legitima Potestate romani Pontificis («О состоянии церкви и законной власти римского понтифика»). Книга была переведена на немецкий, французский, итальянский, испанский и португальский языки и произвела фурор во всей Западной Европе. «Февроний» признавал первенство папы, но только как почетное и исполнительное; папа не является непогрешимым; должна быть возможна апелляция к его решениям генерального собора, который должен обладать высшей законодательной властью в Церкви. Автор не доверял тайному консервативному влиянию Римской курии и полагал, что чрезмерная централизация церковной власти привела к Реформации; децентрализация может облегчить возвращение протестантов в Католическую церковь. В вопросах человеческого, а не божественного права светские князья имеют право отказаться от повиновения папству; при необходимости они могут по праву отделить свои национальные церкви от Рима. Папа осудил книгу (февраль 1764 года), но она стала «бревиарием правительств».48 Мы уже видели ее влияние на Иосифа II.

Архиепископы Кельна, Трира, Майнца и Зальцбурга поддерживали взгляды «Февронии»; они желали быть независимыми от папы, как другие княжества от императора. 25 сентября 1786 года они издали «Пункцию [предварительное заявление] Эмса» (близ Кобленца), которая, если бы была приведена в действие, привела бы к новой Реформации:

Папа есть и остается высшей властью в Церкви… но те [папские] привилегии, которые проистекают не из первых христианских веков, а основаны на фальшивых Исадорских декретах и невыгодны для епископов… не могут более считаться действительными; они относятся к узурпации Римской курии; и епископы вправе (поскольку мирные протесты бесполезны) сами поддерживать свои законные права под защитой римско-германского императора. Больше не должно быть никаких обращений [епископов] в Рим… Религиозные ордена не должны получать никаких указаний от иностранных начальников и не должны участвовать в генеральных советах за пределами Германии. Не следует посылать в Рим никаких пожертвований… Вакантные должности должны замещаться не в Риме, а путем регулярных выборов местных кандидатов….. Эти и другие вопросы должен регулировать немецкий национальный совет.49

Немецкие епископы, опасаясь финансового могущества курии, не поддержали эту декларацию; более того, они не решались заменить далекую власть Рима непосредственной и менее уклончивой властью немецких князей. Зарождающееся восстание рухнуло; Хонтхайм отступил (1788); архиепископы отозвали свой «пунктик» (1789), и все стало как прежде.

IV. НЕМЕЦКОЕ ПРОСВЕЩЕНИЕ

Не совсем. Образование, за исключением церковных княжеств, перешло из-под контроля церкви в руки государства. Профессора университетов назначались и оплачивались (с постыдной скупостью) правительством и имели статус государственных чиновников. Хотя все преподаватели и студенты были обязаны придерживаться религии князя, факультеты до 1789 года пользовались все большей академической свободой. Немецкий язык заменил латынь в качестве языка обучения. Множились научные и философские курсы, а философия получила широкое определение (в Кенигсбергском университете во времена Канта) как «способность мыслить и исследовать природу вещей без предрассудков и сектантства».50 Карл фон Цедлиц, преданный министр образования при Фридрихе Великом, попросил Канта предложить средства «удержать студентов в университетах от хлебных занятий и дать им понять, что их скромные знания в области права, даже теологии и медицины будут гораздо легче и безопаснее, если они будут обладать философскими знаниями».51

Многие бедные студенты получали государственную или частную помощь для получения университетского образования; приятная история Эккермана о том, как ему помогали добрые соседи на каждом этапе его развития.52 В студенческой среде не было классовых различий.53 Любому выпускнику разрешалось читать лекции под эгидой университета за те деньги, которые он мог собрать со своих слушателей; Кант начал свою профессорскую карьеру именно так; и такая конкуренция со стороны новых преподавателей заставляла старых экспертов быть начеку. Мадам де Сталь считала двадцать четыре немецких университета «самыми учеными в Европе». Ни в одной стране, даже в Англии, нет столько средств для обучения или доведения своих способностей до совершенства…Со времен Реформации протестантские университеты неоспоримо превосходят католические, и литературная слава Германии зависит от этих учреждений».54

Реформа образования витала в воздухе. Иоганн Базедов, вдохновленный чтением Руссо, выпустил в 1774 году четырехтомник «Элементарное обучение», в котором излагался план обучения детей через непосредственное знакомство с природой. Они должны были приобретать здоровье и бодрость через игры и физические упражнения; большую часть обучения они должны были получать на свежем воздухе, а не сидеть за партами; языки они должны были изучать не через грамматику и заучивание, а через называние предметов и действий, встречающихся в повседневной жизни; нравственность они должны были изучать, формируя и регулируя свои собственные социальные группы; а к жизни они должны были готовиться, обучаясь ремеслу. Религия должна была войти в учебный план, но не так широко, как раньше; Баседоу открыто сомневался в существовании Троицы.55 Он основал в Дессау (1774) образцовый филантропинум, который выпускал учеников, чьи «наглость и изворотливость, всезнайство и высокомерие»56 скандалили со своими старшими; но это «прогрессивное образование» гармонировало с Просвещением и быстро распространилось по всей Германии.

Эксперименты в области образования были частью интеллектуального брожения, будоражившего страну в период между Семилетней войной и Французской революцией. Книги, газеты, журналы, тиражные библиотеки, клубы чтения множились с энтузиазмом. Возникла дюжина литературных движений, каждое со своей идеологией, журналом и героями. Первая немецкая ежедневная газета, «Лейпцигская газета», начала выходить в 1660 году; к 1784 году в Германии насчитывалось 217 ежедневных и еженедельных газет. В 1751 году Лессинг начал редактировать литературный раздел берлинской «Vossische Zeitung»; в 1772 году Мерк, Гете и Гердер издали «Die Frankfurter gelehrte Anzeigen», или «Frankfurt Literary News»; в 1773–89 годах Виланд сделал «Der teutsche Merkur» самым влиятельным литературным обозрением в Германии. В 1773 году насчитывалось три тысячи немецких авторов, в 1787 году — шесть тысяч; только в Лейпциге их было 133. Многие из них писали на полставки; Лессинг, вероятно, был первым немцем, который в течение многих лет зарабатывал на жизнь литературой. Почти все авторы были бедны, поскольку авторское право защищало их только в их собственном княжестве; пиратские издания сильно ограничивали доходы как автора, так и издателя. Гете потерял деньги на «Гетце фон Берлихингене» и мало что заработал на «Вертере», самом большом литературном успехе того поколения.

Всплеск немецкой литературы — одно из главных событий второй половины XVIII века. Д'Алембер, писавший из Потсдама в 1763 году, не нашел в немецких публикациях ничего достойного внимания;57 К 1790 году Германия соперничала, а возможно, и превосходила Францию в современном литературном гении. Мы уже отмечали, что Фридрих презирал немецкий язык, считая его грубым и грубым, отравленным согласными; однако сам Фридрих, давший драматический отпор стольким врагам, внушил Германии национальную гордость, которая побудила немецких писателей использовать свой собственный язык и встать перед Вольтерами и Руссо. К 1763 году немецкий превратился в литературный язык и был готов озвучить немецкое Просвещение.

Это Aufklärung не было девственным рождением. Это был болезненный продукт английского деизма в сочетании с французским свободомыслием на почве, подготовленной умеренным рационализмом Кристиана фон Вольфа. Главные деистические взрывы Толанда, Тиндаля, Коллинза, Уистона и Вулстона к 1743 году были переведены на немецкий, а к 1755 году «Переписка» Гримма распространяла новейшие французские идеи среди немецкой элиты. Уже в 1756 году в Германии было достаточно вольнодумцев, чтобы позволить опубликовать «Фрейденкер-лексикон». В 1763–64 годах Базедов выпустил книгу «Любовь к истине», в которой отвергал любое божественное откровение, кроме того, что дано самой природой. В 1759 году берлинский книготорговец Кристоф Фридрих Николай начал «Письма о новейшей литературе»; дополненные статьями Лессинга, Гердера и Моисея Мендельсона, эти «Письма о новейшей литературе» до 1765 года оставались литературным маяком Aufklärung, выступая против экстравагантности в литературе и авторитета в религии.

Масонство приняло участие в этом движении. Первая ложа масонов была основана в Гамбурге в 1733 году; за ней последовали другие ложи, членами которых были Фридрих Великий, герцоги Фердинанд Брауншвейгский и Карл Август Саксен-Веймарский, Лессинг, Виланд, Гердер, Клопшток, Гете, Клейст. В целом эти группы выступали за деизм, но избегали открытой критики ортодоксальной веры. В 1776 году Адам Вейсхаупт, профессор канонического права в Ингольштадте, организовал родственное тайное общество, которое он назвал Perfektibilisten, но которое позже получило старое название Illuminati. Его бывший основатель-иезуит, следуя образцу Общества Иисуса, разделил своих членов на степени посвящения и обязал их подчиняться своим лидерам в кампании по «объединению всех людей, способных к независимому мышлению», превращению человека «в шедевр разума и достижению таким образом высшего совершенства в искусстве управления».58 В 1784 году Карл Теодор, курфюрст Баварии, объявил все тайные общества вне закона, и орден иллюминатов постигла ранняя смерть.

Даже духовенство было затронуто «Очищением». Иоганн Землер, профессор теологии в Галле, применил высшую критику к Библии: он утверждал (в точности вопреки епископу Варбуртону), что Ветхий Завет не мог быть вдохновлен Богом, поскольку, за исключением последней фазы, он игнорирует бессмертие; он предположил, что христианство отклонилось от учения Христа благодаря теологии святого Павла, который никогда не видел Христа; и он советовал теологам рассматривать христианство как преходящую форму усилий человека достичь нравственной жизни. Когда Карл Бахрдт и другие его ученики отвергли все христианские догмы, кроме веры в Бога, Землер вернулся к ортодоксии и занимал кафедру теологии с 1752 по 1791 год. Бахрдт называл Иисуса просто великим учителем, «таким же, как Моисей, Конфуций, Сократ, Землер, Лютер и я».59 Иоганн Эберхард также приравнивал Сократа к Христу; его изгнали из лютеранской церкви, но Фридрих сделал его профессором философии в Галле. Другой священнослужитель, В. А. Теллер, свел христианство к деизму и приглашал в свою общину всех, включая евреев, кто верил в Бога.60 Иоганн Шульц, лютеранский пастор, отрицал божественность Иисуса и сводил Бога к «достаточному основанию мира»;61 В 1792 году он был отстранен от служения.

Эти ярые еретики составляли незначительное меньшинство; возможно, молчаливых еретиков было много. Поскольку многие священнослужители приветствовали разум, поскольку религия в Германии была гораздо сильнее, чем в Англии или Франции, и поскольку философия Вольфа дала университетам компромисс между рационализмом и религией, немецкое Просвещение не приняло крайних форм. Оно стремилось не уничтожить религию, а освободить ее от мифов, абсурда и сакральности, которые во Франции делали католицизм столь приятным для народа и столь раздражающим для философов. Следуя за Руссо, а не за Вольтером, немецкие рационалисты признали глубокую притягательность религии для эмоциональных элементов человека; а немецкое дворянство, менее открыто скептическое, чем французское, поддерживало религию как помощь морали и правительству. Романтическое движение сдерживало продвижение рационализма и не позволило Лессингу стать для Германии тем, чем был Вольтер для Франции.

V. ГОТТОЛЬД ЛЕССИНГ: 1729–81

Его прадед был бургомистром небольшого городка в Саксонии; дед в течение двадцати четырех лет был бургомистром Каменца и написал труд о религиозной терпимости; отец был главным лютеранским пастором в Каменце и написал катехизис, который Лессинг выучил наизусть. Его мать была дочерью проповедника, пасторство которого унаследовал его отец. Естественно, что она предназначила его к служению, а он, пресыщенный благочестием, воспротивился.

Его раннее образование, полученное дома и в гимназии в Мейсене, представляло собой смесь немецкой дисциплины и классической литературы, лютеранского богословия и латинской комедии. «Теофраст, Плавт и Теренций были моим миром, который я изучал с упоением».62 В семнадцать лет его отправили в Лейпциг на стипендию. Город показался ему интереснее университета; он посеял дикий овес, влюбился в театр и актрису, был допущен за кулисы, изучил механизм сцены. В девятнадцать лет он написал пьесу и добился ее постановки. Услышав об этом грехе, мать разрыдалась, отец сердито позвал его домой. Он улыбнулся им и уговорил заплатить его долги. Сестра, ознакомившись с его стихами, нашла их дивно неподобающими и сожгла; он бросил ей в грудь снег, чтобы охладить ее пыл. Его отправили обратно в Лейпциг изучать философию и стать профессором; он нашел философию смертельно опасной, наделал непосильных долгов и бежал в Берлин (1748).

Там он жил как литературный подмастерье, писал рецензии, делал переводы и вместе с Кристлобом Милиусом редактировал недолговечный театральный журнал. К девятнадцати годам он стал приверженцем свободной мысли. Он прочитал Спинозу и нашел его, несмотря на геометрию, неотразимым. Он написал драму (1749?) «Свободный дух» («Der Freigeist»); в ней Теофан, добродушный молодой священнослужитель, противопоставляется Адрасту, суровому и буйному вольнодумцу и в некотором роде негодяю; здесь христианство одерживает верх в споре. Но примерно в это время Лессинг написал своему отцу: «Христианская вера — это не то, что следует принимать на веру от родителей».63 Теперь он сочинил еще одну пьесу, Die Juden, в которой обсуждаются междоусобные браки христиан и евреев: богатый и почтенный еврей, названный просто «Путешественник», спасает жизнь христианскому дворянину и его дочери; дворянин в награду предлагает ему свою дочь в жены, но отказывается от предложения, когда еврей раскрывает свою расу; еврей соглашается, что брак будет несчастливым. Только через пять лет (1754) Лессинг за партией в шахматы познакомился с Моисеем Мендельсоном, который показался ему воплощением тех достоинств, которые он приписывал «Рейзенде».

В начале 1751 года Вольтер или его секретарь обратился к Лессингу с просьбой перевести на немецкий язык некоторые материалы, которые философ-эмигрант хотел использовать в судебном процессе против Абрахама Хирша. Секретарь разрешил Лессингу взять часть рукописи «Le Siècle de Louis XIV» Вольтера. Позже в том же году Лессинг отправился в Виттенберг и взял рукопись с собой. Опасаясь, что эта неисправленная копия может быть использована для пиратского издания, Вольтер послал Лессингу вежливую настоятельную просьбу вернуть листы. Лессинг выполнил просьбу, но был возмущен срочным тоном; возможно, это и определило его последующее враждебное отношение к работам и характеру Вольтера.

В 1752 году Лессинг получил степень магистра в Виттенбергском университете. Вернувшись в Берлин, он публикует в различных периодических изданиях статьи столь позитивной мысли и резкого стиля, что к 1753 году завоевал достаточно большую аудиторию, чтобы в возрасте двадцати четырех лет выпустить шеститомное собрание своих сочинений. В него вошла новая пьеса «Мисс Сара Сэмпсон», ставшая важной вехой в истории немецкой сцены. До этого времени немецкий театр представлял отечественные комедии, но редко — отечественные трагедии. Лессинг призвал своих коллег-драматургов отказаться от французских и английских образцов и писать собственные трагические драмы. Он хвалил Дидро за защиту комедии чувств и трагедии среднего класса, но именно из Англии — из «Лондонского купца» Джорджа Лилло (1731) и «Клариссы» Сэмюэля Ричардсона (1748) — он черпал свое вдохновение для мисс Сары Сэмпсон.

Пьеса была представлена во Франкфурте-на-Одере в 1755 году и была хорошо принята. В ней были все элементы драмы: начиналась она с соблазнения, заканчивалась самоубийством, а соединяла их река слез. Злодей Меллефонт (Медовое лицо) — это ричардсоновский Лавлейс; он искусно владеет искусством растления, но не приемлет моногамии; он обещает Саре жениться, сбегает с ней, спит с ней, затем откладывает брак; бывшая любовница пытается вернуть его, терпит неудачу, отравляет Сару; Приезжает отец Сары, готовый все простить и принять Меллефонта как сына, но обнаруживает, что его дочь умирает; Меллефонт, совершенно не в духе, убивает себя, как бы подтверждая высказывание Лессинга о том, что в трагических драмах главные герои умирают не от чего иного, как от пятого акта.64

Он решил, что теперь сможет зарабатывать на хлеб, сочиняя для сцены; а поскольку в Берлине не было театра, он переехал в Лейпциг (1755). Затем началась Семи летняя война, театр был закрыт, книжная торговля заглохла, Лессинг остался без гроша. Он вернулся в Берлин и опубликовал в «Кратких сведениях о новой литературе» Николаи статьи, которые ознаменовали новую высоту в немецкой литературной критике. «Правила, — говорится в его «Письме xix», — это то, что мастера искусства предпочитают соблюдать». В 1760 году австро-русская армия вторглась в Берлин; Лессинг бежал в Бреслау в качестве секретаря прусского генерала. В течение пяти лет он посещал таверны, играл в азартные игры, изучал Спинозу, христианских отцов и Винкельмана, а также написал «Лаокоон». В 1765 году он вернулся в Берлин, а в 1766 году отправил в печать свою самую знаменитую книгу.

Laokoon, oder Über die Grenzen der Malerei und Poesie («Лаокоон, или О границах между живописью и поэзией») получил непосредственный стимул от «Размышлений о подражании греческим произведениям в живописи и скульптуре» Винкельмана (1755). Когда Лессинг написал половину своей рукописи, к нему попала «История древнего искусства» Винкельмана (1764); он прервал свое эссе и написал: «Появилась «История искусства» герра Винкельмана. Я не отважусь сделать ни шагу дальше, не прочитав эту работу».65 В качестве отправной точки он взял концепцию Винкельмана о классическом греческом искусстве, характеризующемся спокойным достоинством и величием, и согласился с утверждением Винкельмана, что скульптурная группа Лаокоона в Ватиканской галерее сохранила эти качества, несмотря на смертельную боль. (Лаокоон, жрец Аполлона в Трое, заподозрил, что в «троянском коне» находятся греки, и метнул в него копье; богиня Афина, благосклонная к грекам, убедила Посейдона послать из моря двух огромных змей, которые убийственно обвились вокруг жреца и двух его сыновей). Винкельман предполагал, что «Лаокоон» — ныне считающийся произведением родосских скульпторов последнего столетия до Рождества Христова — относится к классической эпохе Фидия. Почему Винкельман, видевший и изучавший работу, приписал спокойное величие искаженным чертам священника, остается загадкой; Лессинг принял это описание, поскольку никогда не видел статуи.66 Он согласился с тем, что скульптор умерил выражение боли; далее он стал выяснять причину этой художественной сдержанности и предложил вывести ее из присущих пластическому искусству ограничений.

Он процитировал изречение греческого поэта Симонида о том, что «живопись — это молчаливая поэзия, а поэзия — красноречивая живопись».67 Но, добавлял он, оба вида искусства должны оставаться в своих естественных границах: живопись и скульптура должны описывать объекты в пространстве, а не пытаться рассказать историю; поэзия должна повествовать о событиях во времени, а не пытаться описывать объекты в пространстве. Детальное описание следует оставить пластическим искусствам; когда оно встречается в поэзии, как, например, в «Временах года» Томсона или «Альпах» Халлера, оно прерывает повествование и заслоняет события. «Противостоять этому ложному вкусу и противостоять этим необоснованным мнениям — вот главная цель следующих замечаний».68 Вскоре Лессинг забыл об этой цели и погрузился в подробное обсуждение «Истории» Винкельмана. Здесь он не обладал ни опытом, ни компетентностью, и его возвеличивание идеальной красоты как объекта искусства оказало стерилизующее воздействие на немецкую живопись. Он путал живопись со скульптурой, применяя к ним обеим нормы, свойственные в основном скульптуре, и тем самым поощряя холодную формальность Антона Рафаэля Менгса. Но его влияние на немецкую поэзию было благотворным; он освободил ее от длинных описаний, схоластического дидактизма и утомительных деталей и направил ее к действию и чувству. Гете с благодарностью признавал освобождающее влияние «Лаокоона».

Лессинг почувствовал себя как дома, когда (в апреле 1767 года) переехал в Гамбург в качестве драматурга и драматического критика с годовым окладом в восемьсот талеров. Там он поставил свою новую пьесу «Минна фон Барнхельм». Ее герой, майор Телльхайм, вернувшись с почестями с войны в свои поместья, добивается помолвки с богатой и прекрасной Минной. Поворот судьбы и враждебные интриги доводят его до нищеты; он отказывается от помолвки, считая себя неподходящим мужем для наследницы огромного состояния. Он исчезает, она преследует его и умоляет жениться на ней, он отказывается. Поняв его доводы, она придумывает обман, в результате которого становится привлекательной без гроша в кармане; теперь майор предлагает себя в качестве жениха. Вдруг входят два гонца, один из которых сообщает, что Минна, а другой — что Телльхейм вернулись к достатку. Все ликуют, и даже слуги спешат жениться. Диалоги энергичны, персонажи неправдоподобны, сюжет абсурден — впрочем, почти все сюжеты абсурдны.

В тот же день (22 апреля 1767 года), когда состоялось открытие Национального театра в Гамбурге, Лессинг опубликовал проспект своей «Гамбургской драматургии». Периодически, в течение следующих двух лет, в этих эссе комментировались пьесы, поставленные в Германии, и теория драмы у философов. Он соглашался с Аристотелем, считая драму высшим видом поэзии, и с безрассудной непоследовательностью принимал правила, изложенные в «Поэтике»: «Я без колебаний признаюсь… что считаю ее столь же непогрешимой, как «Элементы» Евклида».69 (который перестал быть непогрешимым). И все же он призывал своих соотечественников отказаться от раболепия перед Корнелем, Расином и Вольтером и изучать искусство драмы, раскрытое в Шекспире (который игнорировал правила Аристотеля). Он считал, что французская драма слишком формальна, чтобы вызвать тот катарсис эмоций, который Аристотель находил в греческой драме; Шекспир, по его мнению, добился этого очищения лучше в «Лире», «Отелло» и «Гамлете» благодаря интенсивности действия, силе и красоте своего языка. Забыв о платке Дездемоны, Лессинг подчеркивал необходимость вероятности: хороший драматург избегает зависимости от совпадений и мелочей, он так выстраивает каждый персонаж, что события неизбежно вытекают из характера действующих лиц. Драматурги эпохи Бури и натиска согласились взять Шекспира за образец и с радостью освободили немецкую драму от французской. Националистический дух, поднявшийся после побед Фридриха и поражения Франции, вдохновил и поддержал призыв Лессинга, и Шекспир почти столетие господствовал на немецкой сцене.

Гамбургский эксперимент потерпел крах, потому что участники поссорились между собой и сошлись только в том, что возмущались критикой Лессинга. Фридрих Шродер жаловался: «Лессинг никогда не мог посвятить свое внимание целому спектаклю; он уходил и возвращался, разговаривал со знакомыми или предавался размышлениям; и из черт, которые возбуждали его мимолетное удовольствие, он составлял картину, которая принадлежала скорее его собственному воображению, чем реальности».70 Это проницательное суждение хорошо описывает странствующую жизнь и ум Лессинга.

Может, остановимся на середине карьеры и посмотрим на него? Он был среднего роста, гордо выпрямленный, сильный и гибкий благодаря регулярным упражнениям; с тонкими чертами лица, темно-голубыми глазами и светло-каштановыми волосами, сохранившими свой цвет до самой смерти. Он был теплым в дружбе и горячим во вражде. Он никогда не был так счастлив, как в спорах, и тогда он наносил раны острым пером. «Пусть критик, — писал он, — сначала найдет кого-нибудь, с кем он может поспорить. Так он постепенно вникнет в тему, а остальное последует само собой. Откровенно признаюсь, что для этой цели я выбирал преимущественно французских авторов, и среди них особенно мсье де Вольтера».71-что было достаточно смело. Он был блестящим, но безрассудным болтуном, быстрым в репризах. У него были идеи по любому поводу, но они были слишком многочисленны и сильны, чтобы он мог придать им порядок, последовательность или полный эффект. Ему больше нравилось искать истину, чем опасно заблуждаться, что он ее нашел. Отсюда его самое известное высказывание:

Не истина, которой человек обладает — или считает себя таковым, — а искренние усилия, которые он прилагает, чтобы достичь ее, составляют ценность человека. Ведь не благодаря обладанию истиной, а благодаря ее исследованию он развивает те силы, в которых только и заключается его постоянно растущее совершенство. Обладание делает разум застойным, праздным, гордым. Если бы Бог держал в правой руке всю истину, а в левой — только вечно движущийся импульс к истине, хотя и с условием, что я буду вечно заблуждаться, и сказал мне: «Выбирай!», я бы смиренно склонился перед Его левой рукой и сказал: «Отец, дай! Чистая истина — только для Тебя».72

После фиаско в Гамбурге остались две драгоценные дружбы. Одна из них — с Элизой Реймарус, дочерью Германа Реймаруса, профессора восточных языков в Гамбургской академии. Она превратила свой дом в центр самого культурного общества города; Лессинг присоединился к ее кругу, а Мендельсон и Якоби приезжали к ней, когда были в городе; мы увидим, какую важную роль сыграла эта связь в истории Лессинга. Еще более близкой была его привязанность к Еве Кёниг. Жена торговца шелком, мать четверых детей, она, по словам Лессинга, была «яркой и оживленной, одаренной женским тактом и любезностью» и «все еще сохраняла свежесть и очарование молодости».73 Она также собрала вокруг себя целый салон культурных друзей, среди которых Лессинг был «принцем лица». Когда ее муж уезжал в Венецию в 1769 году, он сказал Лессингу: «Я передаю вам мою семью». Вряд ли это было предусмотрительно, ведь у драматурга не было ничего, кроме гения, и он был должен тысячу талеров. А в октябре того же года он принял приглашение принца Карла Вильгельма Фердинанда Брауншвейгского возглавить герцогскую библиотеку в Вольфенбюттеле. Этот городок уменьшился до шести тысяч душ с тех пор, как резиденция правящего герцога была перенесена (1753) в Брунсвик, расположенный в семи милях от него, но Казанова считал коллекцию книг и рукописей «третьей по величине библиотекой в мире».74 Лессинг должен был получать шестьсот талеров в год, двух помощников и слугу, а также бесплатно проживать в старом герцогском дворце. В мае 1770 года он поселился в своем новом доме.

Он не был успешным библиотекарем, но все же порадовал своего работодателя, обнаружив среди рукописей знаменитый, но утерянный трактат Беренгара Турского (998–1088), в котором ставился вопрос о транссубстанциации. В своей теперь уже сидячей жизни он скучал по борьбе и стимулам Гамбурга и Берлина; просмотр плохой печати при плохом освещении ослабил его глаза и вызвал головные боли; его здоровье стало подводить. Он утешал себя тем, что написал еще одну драму «Эмилия Галотти», в которой выразил свое негодование по поводу аристократических привилегий и нравов. Эмилия — дочь ярого республиканца; их государь, князь Гвасталла, желает ее, убивает ее жениха и похищает в свой дворец; отец находит ее и, по ее настоянию, закалывает до смерти; затем он отдается под суд князя и приговаривается к смерти, а князь продолжает свою карьеру, лишь на мгновение потревоженный. Страсть и красноречие пьесы искупили ее финал; она стала любимой трагедией на немецкой сцене; с ее премьеры (1772) Гете связывал возрождение немецкой литературы. Некоторые критики называли Лессинга немецким Шекспиром.

В апреле 1775 года Лессинг отправился в Италию в качестве кассира принца Леопольда Брауншвейгского. В течение восьми месяцев он наслаждался Миланом, Венецией, Болоньей, Моденой, Пармой, Пьяченцей, Павией, Турином, Корсикой, Римом; там он был представлен папе Пию VI и, возможно, с запозданием увидел «Лаокоон». К февралю 1776 года он снова был в Вольфенбюттеле. Он подумывал об отставке, но его уговорили остаться, увеличив жалованье на двести талеров и получив сто луидоров в год в качестве советника мангеймского театра. Теперь, в возрасте сорока семи лет, он предложил овдовевшей Еве Кёниг стать его женой и взять с собой детей. Она согласилась, и они поженились (8 октября 1776 года). В течение года они испытывали тихое счастье. В канун Рождества 1777 года она родила ребенка, который умер на следующий день. Через шестнадцать дней умерла и мать. Лессинг потерял вкус к жизни.

Споры поддерживали его. 1 марта 1768 года Герман Реймарус скончался, оставив жене объемистую рукопись, которую так и не решился напечатать. Мы уже говорили об этом в другом месте75 об этой «Апологии для рациональных поклонников Бога» (Schutzschrift für die vernünftigen Verehrer Gottes). Лессинг видел некоторые из этих замечательных работ; он попросил фрау Реймарус разрешить ему опубликовать некоторые из них; она согласилась. Как библиотекарь он имел право опубликовать любую рукопись из коллекции. Он сдал «Шутцшрифт» на хранение в библиотеку, а затем опубликовал часть его в 1774 году под названием The Toleration of Deists… by an Anonymous Writer. Это не вызвало никакого шума. Но специалистов по сверхъестественному разбудила вторая часть рукописи Реймаруса, которую Лессинг опубликовал в 1777 году под названием «Еще кое-что из бумаг анонимного писателя, касающееся откровения». В ней утверждалось, что ни одно откровение, адресованное одному народу, не может получить всеобщего признания в мире, состоящем из множества разнообразных рас и верований; лишь меньшинство человечества спустя семнадцать столетий слышало об иудео-христианской Библии; следовательно, она не может быть принята как откровение Бога для человечества. Последний фрагмент, «Цели Иисуса и его учеников» (1778), представляет Иисуса не как Сына Божьего, а как пылкого мистика, который разделял мнение некоторых евреев о том, что мир в его нынешнем виде скоро закончится, а за ним последует установление Божьего Царства на земле; апостолы (по словам Реймаруса) так понимали его, поскольку надеялись быть назначенными на троны в этом грядущем Царстве. Когда мечта рухнула после отчаянного крика Иисуса на кресте — «Боже мой, Боже мой, почему Ты оставил меня?» — апостолы (как полагал Реймарус) придумали басню о его воскресении, чтобы скрыть свое поражение, и представили его как воздающего и мстящего судью мира.

Шокированные богословы обрушились на эти «Вольфенбюттельские фрагменты» в более чем тридцати статьях в немецкой прессе. Иоганн Мельхиор Гезе, главный пастор Гамбурга, обвинил Лессинга в тайном согласии с «Анонимным писателем»; этот лицемер, по его мнению, должен быть наказан как церковью, так и государством. Более мягкие оппоненты упрекали Лессинга в том, что он публикует на понятном немецком языке сомнения, которые должны были быть высказаны, если вообще были высказаны, на латыни для немногих эзотериков. Лессинг ответил на это одиннадцатью памфлетами (1778), которые соперничали с «Lettres provinciales» Паскаля по задорному сарказму и смертоносному остроумию. «От него не убереглась ни одна голова, — говорит Гейне, — много черепов он снес по чистой неосторожности, а потом озорно выставил их на всеобщее обозрение, чтобы показать, что они пусты».76 Лессинг напомнил своим обидчикам, что свобода суждений и дискуссий была жизненно важным элементом программы Реформации; более того, народ имел право на все доступные знания, иначе один римский папа был бы предпочтительнее сотни протестантских пророков. В конце концов (утверждал он), ценность христианства сохранится, даже если Библия будет человеческим документом, а ее чудеса — просто благочестивыми баснями или природными явлениями. Герцогское правительство конфисковало Вольфенбюттельские фрагменты и рукопись Реймаруса и приказало Лессингу больше ничего не публиковать без разрешения цензора из Брауншвейга.

Замолчав на своей кафедре, Лессинг обратился к сцене и написал свою лучшую пьесу. Снова оказавшись неплатежеспособным из-за расходов, связанных с болезнью и смертью жены, он занял триста талеров у гамбургского еврея, чтобы иметь возможность закончить «Натана из Вейзе». Действие романа происходит в Иерусалиме во время Четвертого крестового похода. Натан — благочестивый еврейский купец, чью жену и семерых сыновей убивают христиане, деморализованные многолетней войной. Через три дня монах приносит ему христианского младенца, мать которого только что умерла, а отец, недавно убитый в бою, несколько раз спасал Натана от смерти. Натан называет ребенка Реча, воспитывает ее как свою дочь и обучает ее только тем религиозным доктринам, по которым согласны евреи, христиане и мусульмане.

Восемнадцать лет спустя, когда Натан уезжает по делам, его дом сгорает; Речу спасает молодой рыцарь-тамплиер, который исчезает, не представившись; Реча считает его чудесным ангелом. Натан, вернувшись, разыскивает спасителя, чтобы наградить его, оскорбляет его как еврея, но уговаривает его прийти и принять благодарность Речи. Он приходит, влюбляется в нее, а она в него; но когда он узнает, что она христианского происхождения и не воспитывается как христианка, он задается вопросом, не обязан ли он по своей рыцарской клятве доложить об этом христианскому патриарху Иерусалима. Он описывает патриарху свою проблему, не называя конкретных лиц; патриарх догадывается, что это Натан и Реча, и клянется, что Натан предаст смерти. Он посылает монаха шпионить за евреем. Но это тот самый монах, который восемнадцать лет назад привел Реку к Натану; за эти годы он заметил доброжелательную мудрость купца; он рассказывает ему об опасности и сожалеет о религиозной вражде, которая сделала людей столь кровожадными.

Саладин, ставший правителем Иерусалима, испытывает финансовые затруднения. Он посылает за Натаном, надеясь договориться о займе. Натан приходит, чувствует нужду Саладина и предлагает заем, не дождавшись ответа. Султан, зная репутацию Натана как мудрого человека, спрашивает, какую из трех религий он считает лучшей. Натан отвечает разумной вариацией истории, которую Боккаччо приписывал александрийскому еврею Мелхиседеку: Из поколения в поколение передается драгоценное кольцо, обозначающее законного наследника богатого поместья. Но в одном из этих поколений отец любит трех своих сыновей с такой же пылкостью, что делает три одинаковых кольца и частным образом дарит по одному каждому сыну. После его смерти сыновья спорят, какое кольцо является подлинным и истинным; они обращаются в суд, где вопрос так и остается нерешенным. Любящий отец был Богом; три кольца — это иудаизм, христианство и ислам; история еще не решила, какое из вероучений является истинным законом Божьим. Натан придает новый поворот этой истории: первоначальное кольцо должно было сделать его обладателя добродетельным; но поскольку ни один из трех сыновей не является более добродетельным, чем другие люди, то, скорее всего, первоначальное кольцо было утеряно; каждое кольцо — каждая вера — истинна лишь постольку, поскольку она делает ее обладателя добродетельным. Саладин так восхищен ответом Натана, что встает и обнимает его. Вскоре после этой философской беседы обнаруживается арабская рукопись, из которой следует, что тамплиер и Реча — дети одного отца. Они скорбят о том, что не могут пожениться, но радуются, что теперь могут любить друг друга как брат и сестра, благословленные Натаном-иудеем и Саладином-магометанином.

Был ли Натан образцом для Моисея Мендельсона? Между ними есть сходство, как мы увидим в одной из последующих глав; и, несмотря на многие различия, вполне вероятно, что Лессинг нашел в своем друге много того, что вдохновило его на идеализацию иерусалимского купца. Возможно, в своем стремлении проповедовать веротерпимость Лессинг изобразил еврея и мусульманина с большей симпатией, чем христианина; тамплиер в его первой встрече с Натаном фанатично жесток, а патриарх (Лессинг вспоминает Гезе?) едва ли соответствует доброте и просвещенности епископов, которые в то время управляли Триром, Майнцем и Кельном. Христианская общественность Германии осудила пьесу как несправедливую, когда она была опубликована в 1779 году; несколько друзей Лессинга присоединились к критике. Натан Мудрый вышел на сцену только в 1783 году, и уже на третий вечер зал был пуст. В 1801 году версия, подготовленная Шиллером и Гете, была хорошо принята в Веймаре, и после этого пьеса в течение столетия оставалась любимой в немецких театрах.

За год до смерти Лессинг выступил с последним призывом к пониманию. Он изложил его в религиозных терминах, как будто для того, чтобы смягчить сопротивление и обеспечить мост от старых идей к новым. В некоторых аспектах эссе «Воспитание человеческой расы» (Die Erziehung des Menschengeschlects, 1780) оправдывает старые идеи; затем мы понимаем, что апология — это мольба о Просвещении. Всю историю можно рассматривать как божественное откровение, как постепенное воспитание человечества. Каждая великая религия была этапом в этом поэтапном просвещении; она не была, как полагали некоторые французы, уловкой, навязанной доверчивым людям корыстолюбивыми священниками; это была мировая теория, призванная цивилизовать человечество, привить ему добродетель, порядочность и социальное единство. На одном этапе (Ветхий Завет) религия стремилась сделать людей добродетельными, обещая им мирские блага в течение долгой жизни; на другом этапе (Новый Завет) она пыталась преодолеть обескураживающее несоответствие между добродетелью и земным успехом, обещая награды после смерти; в обоих случаях призыв был приспособлен к ограниченному пониманию людей того времени. В каждой религии содержалось драгоценное ядро истины, которое, возможно, было обязано своим принятием подсластившей его оболочке заблуждений. Если вокруг основных верований богословы разрабатывали сложные для понимания догмы, такие как первородный грех и Троица, эти доктрины тоже были символами истины и инструментами воспитания: Бог может быть понят как единая сила с множеством аспектов и значений; а грех является первородным в том смысле, что все мы рождаемся с тенденцией сопротивляться моральным и социальным законам.77 Но сверхъестественное христианство — лишь ступень в эволюции человеческого разума; более высокая стадия наступает, когда раса учится рассуждать, когда люди становятся достаточно сильными и ясными, чтобы поступать правильно, потому что это видится правильным и разумным, а не ради материального или небесного вознаграждения. Этой стадии уже достигли некоторые люди; она еще не наступила для всей расы, но «она наступит! Непременно наступит… время нового, вечного Евангелия!»78 Как средний индивид повторяет в своем развитии интеллектуальное и нравственное развитие расы, так и раса медленно проходит через интеллектуальное и нравственное развитие высшего индивида. Говоря пифагорейским языком, каждый из нас перерождается и перерождается до тех пор, пока его образование — его приспособление к разуму — не будет завершено.

Каковы были окончательные взгляды Лессинга на религию? Он принимал ее как огромное подспорье для нравственности, но возмущался ею как системой догм, требующих принятия под страхом греха, наказания и общественного порицания. Он считал Бога внутренним духом реальности, вызывающим развитие и развивающимся сам; он считал Христа самым идеальным из людей, но лишь метафорическим воплощением этого Бога; и он надеялся на то время, когда вся теология исчезнет из христианства, и останется только возвышенная этика терпеливой доброты и всеобщего оротерства. В черновике письма к Мендельсону он заявил о своей приверженности взглядам Спинозы, согласно которым тело и разум — это внешняя и внутренняя части одной реальности, два атрибута одной субстанции, тождественной Богу. «Ортодоксальные представления о божестве, — говорил он Якоби, — больше не существуют для меня; я не могу их вынести». Хен кай пан — Один и Все! Я не знаю ничего другого».79 В 1780 году Якоби, навестив его в Вольфенбюттеле, попросил помощи в опровержении Спинозы и был потрясен ответом Лессинга: «Нет никакой другой философии, кроме философии Спинозы….. Если бы я хотел назвать себя в честь кого-то, я не знаю другого имени».80

Ереси Лессинга, а также его периодическая бестактность в спорах оставили его одиноким в последние годы жизни. У него было несколько друзей в Брунсвике, к которым он время от времени приезжал поболтать и поиграть в шахматы. Дети его жены жили с ним в Вольфенбюттеле; он полностью посвятил им то небольшое наследство, которое она оставила. Но его противники осуждали его по всей Германии как чудовищного атеиста. Он бросил им вызов и осмелился выступить против человека, который платил ему жалованье: когда Карл Вильгельм Фердинанд, ныне (1780) герцог Брауншвейгский, бросил в тюрьму молодого еврея, вызвавшего его неудовольствие, Лессинг посетил юношу в тюрьме, а затем взял его к себе в дом, чтобы вернуть здоровье.

Его собственное здоровье пошатнулось. Его зрение стало настолько слабым, что он едва мог читать. Он страдал от астмы, ослабления легких, затвердения артерий. 3 февраля 1781 года, во время визита в Брунсвик, он испытал сильный астматический приступ, и его вырвало кровью. Он наставлял своих друзей: «Когда увидите, что я вот-вот умру, позовите нотариуса; я заявлю перед ним, что умираю ни в одной из господствующих религий».81 15 февраля, когда он лежал в постели, в соседней комнате собрались друзья. Внезапно дверь его комнаты открылась, появился Лессинг, согбенный и слабый, поднял в знак приветствия шапку, а затем упал на пол в апоплексическом ударе. Один из теологических журналов сообщил, что после его смерти сатана унес его в ад как еще одного Фауста, продавшего свою душу.82 Он оставил так мало денег, что герцогу пришлось оплатить его похороны.

Он стал предвестником величайшего литературного века Германии. В год его кончины Кант опубликовал эпохальную «Критику чистого разума», а Шиллер — свою первую пьесу. Гете смотрел на Лессинга как на великого освободителя, отца немецкого Просвещения. «При жизни, — сказал Гете тени Лессинга, — мы почитали вас как одного из богов; теперь, когда вы умерли, ваш дух царит над всеми душами».

VI. РОМАНТИЧЕСКАЯ РЕАКЦИЯ

Гете выступал от имени небольшого меньшинства; подавляющее большинство немецкого народа цеплялось за свое христианское наследие, и они приветствовали как боговдохновенного поэта, воспевшего их веру. Через шесть лет после того, как Гендель взбудоражил по крайней мере Ирландию небесными песнями «Мессии», Фридрих Готлиб Клопшток завоевал сердце Германии первыми пылкими кантами «Мессии» (1748–73).

Клопшток родился в 1724 году, опередив Лессинга на пять лет и пережив его на двадцать два. Лессинг, сын священнослужителя, стал вольнодумцем; Клопшток, сын юриста, главной задачей своей жизни считал сочинение эпической поэмы о жизни Христа. Он так увлекся своей темой, что опубликовал первые три канта, будучи еще двадцатичетырехлетним юношей. Эти нерифмованные гекзаметры завоевали столь благодарную аудиторию, что когда год спустя он сделал предложение своей кузине, к ней пришли письма из разных уголков Германии с настоятельной просьбой принять его; она отказалась. Но Фредерик V Датский по рекомендации своего министра Иоганна фон Бернсторфа пригласил Клопштока приехать, жить при датском дворе и закончить свой эпос за четыреста талеров в год. По дороге в Копенгаген поэт полюбил гамбургскую поклонницу Маргариту Моллер; в 1754 году он женился на ней; в 1758 году она умерла, разбив ему сердце и омрачив его стихи. Он помянул ее в пятнадцатом канто «Мессии» и в некоторых из самых трогательных своих од. Он прожил в Копенгагене двадцать лет, потерял популярность после увольнения Бернсторфа, вернулся в Гамбург и в 1773 году опубликовал последние канты своей огромной поэмы.

Она началась с призыва, перекликающегося с Мильтоном, а затем в двадцати кантах поведала священную историю от размышлений Христа на Елеонской горе до его вознесения на небо. Потратив на написание эпопеи почти столько же времени, сколько потребовалось Иисусу, чтобы прожить ее, Клопшток завершил ее благодарственным Te Deum:

Я достиг своей цели! Эта волнующая мысль

пронзает мой дух. Твоя всемогущая рука,

мой Господь, мой Бог, одна провела меня

мимо более чем одной темной могилы, прежде чем я смог достичь

этой далекой цели! Ты, Господи, исцелил меня до сих пор,

Пролил свежее мужество в мое замирающее сердце,

Которое держало смерть в близком окружении;

И если я смотрел на ужасы, их темные очертания

Вскоре исчезали, ибо Ты защитил меня!

Быстро они исчезли. Спаситель, я воспевал

завет милосердия Твоего. Я прошел

свой страшный путь! Моя надежда была на Тебя!83

В ортодоксальной Германии «Мессию» встретили как лучшую поэзию, написанную на немецком языке. Гете рассказывает о франкфуртском советнике, который читал первые десять канто «каждый год на Страстной неделе и таким образом освежался на весь год». Что касается его самого, то Гёте мог наслаждаться эпосом, только «отбросив некоторые требования, от которых не желает отказываться развивающаяся культура».84 Клопшток так обильно изливал свое благочестие в стихах, что его поэма превратилась в череду лирических стихов и бахианских хоралов, а не в плавное повествование, каким должен быть эпос; и нам трудно следить за лирическим полетом на протяжении двадцати канто и двадцати пяти лет.

Как Вольтер породил свою противоположность в Руссо, так и Лессинг своим скептицизмом, рационализмом и интеллектуализмом заставил Германию ощутить потребность в писателях, которые, напротив, признали бы место и права чувства, сентимента, воображения, тайны, романтики и сверхъестественного в человеческой жизни. У некоторых немцев этого периода, особенно у женщин, культ Empfindsamkeit (чувствительности) стал религией, а также модой. В Дармштадте существовал «Кружок чувствительных», члены которого сделали принципом и ритуалом чувства и эмоциональное выражение. Руссо был мессией этих духов. Его влияние в Германии было гораздо большим, чем влияние Вольтера; Гердер и Шиллер признавали его как источник; «Критика практического разума» Канта была пропитана Руссо; Гете начал с Руссо («Gefühl ist Alies»), перешел к Вольтеру («Gedenke zu leben!») и закончил тем, что столкнул их лбами. Из Англии тем временем пришли поэты чувства, Джеймс Томсон, Уильям Коллинз, Эдвард Янг, и романисты чувства, Ричардсон и Стерн. Реликвии Перси и «оссиановские» поэмы Макферсона пробудили интерес к средневековой поэзии, тайнам и романтике; Клопшток и Генрих фон Герстенберг оживили дохристианскую мифологию Скандинавии и Германии.

Иоганн Георг Гаманн до 1781 года был капельмейстером восстания против разума. Родившийся, как и Кант, в пасмурном Кенигсберге, сильно проникнутый религиозным чувством своего отца, получивший университетское образование, он в бедности работал репетитором и находил утешение в протестантской вере, стойко переносящей все удары Просвещения. Разум, утверждал он, — лишь часть человека, недавно развитая и не основополагающая; инстинкт, интуиция, чувство — глубже, и истинная философия будет основываться на всей природе и разнообразии человека. Язык возник не как продукт разума, а как дар Божий для выражения чувств. Поэзия глубже прозы. Великая литература пишется не знанием и соблюдением правил и причин, а тем неопределимым качеством, которое называется гением и которое, руководствуясь чувством, преодолевает все правила.

Фридрих Якоби был согласен с Гаманном и Руссо. Философия Спинозы, по его словам, совершенно логична, если принять логику, но она ложна, потому что логика никогда не достигает сердца реальности, которое открывается только чувству и вере. Существование Бога нельзя доказать разумом, но чувство знает, что без веры в Бога жизнь человека — трагическая и безнадежная тщета.

С этим возвышением чувства и поэзии тевтонская душа была готова к таким полетам воображения, которые заставили вторую половину восемнадцатого века в Германии вспомнить пылкость и плодовитость елизаветинской Англии. Журналы поэзии множились, переживая свой обычный короткий срок жизни. Иоганн Генрих Фосс, помимо переводов Гомера, Вергилия и Шекспира, написал нежный роман в стихах «Луиза» (1783–95), который покорил сердце Германии и возбудил Гете к соперничеству. Саломон Гесснер завоевал международную аудиторию своей нежной лирикой и прозаическими пасторалями. Матиас Клаудиус тронул сотни тысяч матерей идиллическими песнями о домашнем уюте, такими как его «Колыбельная при свете луны» (Wiegenlied bei Mondenschein zu singen):

Так что, шути, ду Кляйне!

Что ты хочешь?

Sanft ist im Mondenscheine

Und süss die Ruh.

Auch kommt der Schlaf geschwinder,

Und sonder Müh.

Der Mond freut sich der Kinder,

Und liebet sie.

Спи, моя девочка!

Почему ты плачешь?

В лунном свете мягко

и сладко отдыхать.

Тогда быстрее наступает сон,

и без боли.

Луна радуется детям

и любит тебя.85

Готфрид Бюргер обладал всеми качествами романтического гения. Сын пастора, он был отправлен в Галле и Геттинген для изучения права, но беспутная жизнь привела к тому, что он покинул колледж. В 1773 году он добился всеобщего отпущения грехов своей балладой «Ленора». Возлюбленный Леноры отправляется с армией Фридриха на осаду Праги. Каждое утро она просыпается ото сна и спрашивает: «Вильгельм, ты верен или мертв? Как долго ты еще будешь здесь?» Война заканчивается, войска возвращаются, жены, матери и дети встречают их с радостью и благодарностью Богу.

Sie frug den Zug wohl auf und ab

Und frug nach allen Namen,

Dock keiner war der Kundschaft gab

Von alien, so da kamen.

Als nun das Heer vorüber war,

Zerraufte sie ihr Rabenhaar,

Und warf sich hin zur Erde

Mit wütiger Gebärde.

Она расспрашивала всех в том шествии

И просила каждого назвать его имя,

Но никто не дал ей слова,

Никто из всех, кто пришел.

И когда солдаты ушли,

она разорвала свои волосы

и бросилась на землю

в муках дикого отчаяния.

Мать говорит ей, что «все, что делает Бог, хорошо»; Ленор отвечает, что это заблуждение, и просит о смерти. Мать говорит ей о рае и аде; Ленор отвечает, что рай — это быть с Вильгельмом, а ад — быть без него. Весь день она бредит. Ночью к ее двери подъезжает всадник, не называя своего имени, и предлагает ей поехать с ним и стать его невестой. Она едет за ним на его черном коне и скачет всю ночь. Они приезжают на кладбище, вокруг них танцуют призраки. Внезапно всадник превращается в труп, и Ленора оказывается прижатой к скелету. Пока она колеблется между жизнью и смертью, духи выкрикивают такие слова:

Гедульд, Гедульд! Если Герц так же силен!

Mit Gott im Himmel hadre nicht.

Des Leibes bist du ledig;

Gott sei der Seele gnädig!

Терпение, терпение! Даже когда сердце разрывается!

С Богом на небесах не ссорьтесь.

Тело твое обрезано;

помилуй Бог душу твою!86

VII. БУРЯ И НАТИСК

От благочестия Клопштока и нежности Гесснера романтическое движение перешло к непочтительному индивидуализму, «буйству и стремлению» немецкой молодежи в экстазе морального и социального бунта. Чопорный аристократизм дворов, увядающие догмы проповедников, унылое стяжательство делового класса, скучная рутина бюрократов, напыщенный педантизм пандитов — все это вызывало негодование молодых немцев, сознающих свои способности и лишенных места. Они прислушивались к мольбам Руссо о естественности и свободе, но не верили в его апофеоз «всеобщей воли». Они были согласны с ним, отвергая материализм, рационализм и детерминизм, и с Лессингом, предпочитая буйную нерегулярность Шекспира судорожному классицизму Корнеля и Расина. Они наслаждались остроумием Вольтера, но считали, что нашли пустыню там, где он прошел. Их взволновало восстание американских колоний против Англии. «Мы желали американцам всяческих успехов», — вспоминал Гете; «имена Франклина и Вашингтона стали сиять и сверкать на небосклоне политики и войны».87 Эти Штюрмеры и Дренгеры чувствовали опьянение физического отрочества и душевного пробуждения и сетовали на инкубатор, который старики накладывают на молодых, государство на душу. Они были за оригинальность, за непосредственный опыт и беспрепятственное самовыражение, и некоторые из них считали, что их гений освобождает их от закона. Они чувствовали, что время на их стороне, что в ближайшем будущем их ждет победа. «О, — восклицал Гете, — это было хорошее время, когда мы с Мерком были молоды!»88

Некоторые бунтари выражали свою философию, бросая вызов условностям в одежде и заменяя их собственными условностями; так, Кристоф Кауф-манн ходил с непокрытой головой, нечесаными волосами и в рубашке, расстегнутой до пупка.89 Но это было исключением; большинство героев, за исключением одного-двух самоубийц, избегали такой инверсионной демонстрации одежды, и некоторые из них были хорошо обеспечены. Гете сам был одним из родоначальников Sturm und Drang со своей пьесой Götz von Berlichingen (1773); в следующем году его «Вертер» стал триумфальным эталоном романтизма; Шиллер присоединился к движению с Die Räuber (1781); но эти сложные и развивающиеся духи вскоре оставили кампанию более впечатлительным и слабонервным молодым людям.

Иоганн Мерк был одним из отцов-основателей. Судя по всему, он был здравомыслящим и сильным; он окончил университет, был персоной грата при дворе Гессен-Дармштадта, стал генерал-майором армии и имел репутацию острого ума и практических способностей. Гете, встретившись с ним в 1771 году, остался под благоприятным впечатлением и вместе с ним и Гердером стал вести критическое обозрение «Франкфуртер гелерте анцейген»; поэтому мятежников поначалу называли «франкфуртцами».90 Знакомый с бизнесом и политикой, путешествуя по Германии и России, Мерк видел и сатирически оценивал суету богатства, утомительность судов и эксплуатацию крестьянства. Оказавшись бессильным изменить эти условия, он стал горьким и циничным. Гете назвал его «Мефистофелем Мерком», а себя и Мерка взял за образец для главных героев «Фауста». Неудачи в делах и несчастья в браке не давали покоя Мерку. Он погрузился в долги, от которых его спас герцог Саксен-Веймарский, по просьбе Гете. Он стал жертвой постоянной меланхолии и покончил с собой в возрасте пятидесяти лет (1791).

Еще более трагичной была карьера Рейнхольда Ленца. Сын лютеранского пастора в Ливонии, он с детства отличался слабыми нервами и возбудимым темпераментом, на что повлияли доктрины о грехе и аде.91 На некоторое время ему помогло прослушивание лекций Канта в Кенигсберге; Кант познакомил его с трудами Руссо, и вскоре Ленц говорил о «Новой Элоизе» как о лучшей книге, когда-либо напечатанной во Франции. В Страсбурге он познакомился с Гете, был очарован его положительным характером, подражал ему в мыслях и стиле, писал стихи, настолько похожие на гетевские, что они были включены в некоторые издания сочинений Гете. Он отправился в Зезенгейм, влюбился (вслед за Гете) в Фридерику Брион и сочинил пылкие стихи в ее честь. Он уверял ее, что если она не вернет его любовь, он покончит с собой; она не вернула, и он не вернул. Он переехал в Веймар, подружился с Гете, завидовал успеху Гете, высмеивал отношения Гете с Шарлоттой фон Штайн и получил предложение герцога покинуть герцогство. Он обладал значительным талантом поэта и драматурга. Одна из его пьес, «Солдаты» (Die Soldaten), остро сатиризирует сословные различия и буржуазную жизнь; ее центральная героиня — девушка из среднего класса, которая, тщетно стремясь выйти замуж за офицера, становится проституткой и пристает к своему непризнанному отцу на улицах. Сам слишком неустойчивый, чтобы найти твердую опору в жизни, Ленц скитался от должности к должности и от неудачи к неудаче, страдал от приступов безумия, неоднократно пытался покончить с собой и умер в безумии (1792).

Максимилиан фон Клингер был самым умным из Штюрмеров. Он обличал мир и возвышался в нем; в своих пьесах он предавался бурным речам и стал куратором Дерптского университета; он наслаждался всеми овсяными хлопьями и глупостями молодости и дожил до семидесяти девяти лет. Именно о нем Гете написал проницательную фразу: «В девушках мы любим то, что они есть, а в юношах то, чем они обещают быть». Самая известная пьеса Клингера, «Буря и натиск» (1776), написанная в возрасте двадцати четырех лет, дала название и настроение движению. В ней показаны европейские бунтари, эмигрирующие в Америку в надежде найти свободное воплощение своей индивидуальности; ее язык — это язык необузданных страстей; ее евангелие — это евангелие гения, освобожденного от всех правил. Клингер служил в австрийской и русской армиях, женился на родной дочери Екатерины Великой, затих в профессорской среде и превратился в столп государства.

Вильгельм Хайнзе завершил «Бурю и натиск» романом «Ардингелло» (1787), объединившим анархизм, нигилизм, коммунизм, фашизм, аморализм и волю к власти в откровении о чувственности и преступлении. Преступление не преступление, говорит герой, если оно смело; единственное настоящее преступление — это слабость; самые истинные добродетели — это сила и мужество тела и воли. Жизнь — это проявление элементарных инстинктов, и мы ошибаемся, если клеймим их как аморальные. Поэтому Ардингелло соблазняет и убивает при удобном случае или по прихоти, видя в своих несдерживаемых страстях высший закон природы. Он описывает подвиги Ганнибала, почитает его как сверхчеловека и спрашивает: «Что такое миллионы людей, у которых за всю их жизнь не было ни одного часа, подобного его, по сравнению с этим одним человеком?»92 Он основывает коммунистическое общество с женским коммунизмом, женским избирательным правом и поклонением стихиям в качестве единственной религии.

В сумбурном вихре Sturm und Drang некоторые доминирующие идеи придали движению характер и влияние. Большинство его лидеров были выходцами из среднего класса и начали свое восстание как протест против привилегий рождения, наглости чиновников и роскоши прелатов, пирующих на крестьянской десятине. Все они сходились в том, что утешали судьбу и идеализировали характер крестьянина, крепостного или свободного. Они призывали женщин отбросить свои моды и фартингалы, сентименты, обмороки и покорное благочестие, и звали их разделить захватывающую жизнь освобожденного ума и бродячего мужчины. Они переосмыслили религию как божественный афлатус в душе, чей гений является частью творческого порыва и тайны мира. Они отождествили природу с Богом и пришли к выводу, что быть естественным — значит быть божественным. Средневековая легенда о Фаусте стала для них символом интеллектуального голода и жгучего честолюбия, прорывающегося сквозь все барьеры традиций, условностей, морали и законов. Так, «Малер Мюллер» задолго до Гете написал драму «Фауст», «потому что я рано узнал в нем великого человека… который чувствует всю свою силу, чувствует узду, наложенную на него судьбой, и пытается сбросить ее, который имеет мужество повергнуть все, что встает на его пути».93

Энтузиазм и преувеличения «Бури и натиска» обозначили его как выражение интеллектуального подросткового возраста, голос меньшинства, обреченного на взросление и затишье. Движение не получило поддержки в народе, поскольку традиция и народ всегда поддерживали друг друга. Оказавшись без опоры в структуре немецкой жизни, штурмовики заключили мир с князьями и, подобно философам, верили, что просвещенные правители укажут путь к интеллектуальному освобождению и социальным реформам. Гердер, Гете и Шиллер в юности прикоснулись к этому движению, отстранились от всепожирающего огня, обрезали когти, сложили крылья и с благодарностью приняли покровительство веймарских герцогов.

VIII. АРТИСТЫ

Немцы этой эпохи были совершенно равны французам и итальянцам в искусстве. Они взяли барокко из Италии и рококо из Франции, но отдали Италии Винкельмана и Менгса, а их эмигрантов Давида Рентгена, Жана Ризенера и Адама Вайсвайлера французские короли и королевы предпочитали французским краснодеревщикам; так, Людовик XVI заплатил восемьдесят тысяч ливров за секретер работы Рентгена.94 Резиденция в Мюнхене, Новый дворец Фридриха в Потсдаме и дома зажиточных немцев были заполнены массивной мебелью с искусной резьбой, пока в конце этой эпохи не пришел более легкий стиль от английских Чиппендейла и Шератона. Мейсенские фабрики пострадали во время войны, но Нимфенбург, Людвигс-бург, Потсдам и другие центры продолжали заниматься фарфором и фаянсом. Немецкие полки, камины, столы и письменные столы улыбались веселыми, грациозными танцующими, поющими, целующимися фигурками.

В более крупном масштабе была создана восхитительная скульптура. Мартин Клауэр сделал бюст Гете в ранние веймарские дни — энергичный, ясноглазый, уверенный в себе.95 У сына Мартина, Людвига, дела с Шиллером шли не так хорошо;96 лучше Шиллера, который сейчас стоит на площади в Штутгарте, работы Иоганна фон Даннекера. Вершиной немецкой скульптуры в эту эпоху был Иоганн Готфрид Шадов, ставший придворным скульптором в Берлине в 1788 году. В 1791 году он сделал голову Фридриха, в 1793 году вырезал его в полный рост, в 1816 году отлил в бронзе Фридриха меньшего размера.97-незабываемый шедевр. Он отлил бронзовую квадригу Победы для Бранденбургских ворот и достиг почти классической прелести в мраморной группе кронпринцессы Луизы и ее сестры Фридерики.

В Германии было так много художников, что она могла позволить себе отдать дюжину из них в Италию и при этом остаться с хорошими работами. Тишбейны были настолько многочисленны в братстве кисти, что мы можем легко их спутать. Иоганн Генрих Тишбейн, художник при гессен-кассельском дворе, сделал прекрасный портрет Лессинга. Его племянник Иоганн Фридрих Тишбейн писал картины в Касселе, Риме, Неаполе, Париже, Вене, Гааге, Дессау, Лейпциге и Санкт-Петербурге и создал очаровательную группу детей герцога Карла Августа Саксен-Веймарского. Иоганн Генрих Вильгельм Тишбейн жил в Италии в 1787–99 годах, написал знаменитую картину «Гете в римской Кампанье» и вернулся, чтобы стать придворным художником герцога Ольденбургского.

Одним из источников немецкого «Drang nach Italien» был Адам Фридрих Озер, скульптор, живописец, гравер, учитель, сторонник реформы искусства по классическому образцу; Винкельман жил с ним некоторое время в Дрездене, критиковал его рисунки, восхищался его характером и говорил: «Он знает столько, сколько можно знать за пределами Италии».98 В 1764 году Оезер стал директором художественной академии в Лейпциге; Гете посетил его там и заразился итальянской лихорадкой.

Среди художников, оставшихся в Германии, лидирует Даниэль Ходовецкий, поляк по национальности. Он родился в Данциге, остался сиротой и зарабатывал себе на жизнь рисунками, гравюрами и картинами. В 1743 году он переехал в Берлин, и стал немцем во всем, кроме имени. Он рассказал о жизни Христа в превосходных миниатюрах, которые принесли ему национальную известность; затем, в более вольтеровском настроении, он написал картину «Жан Калас и его семья». Его рисунки пользовались таким спросом, что в течение многих лет ни одно крупное литературное произведение не выходило в Пруссии без иллюстраций его руки. В лучших из своих офортов он зарисовал свое собственное хозяйство: себя за работой, жену, с гордостью рассматривающую своих пятерых детей, стены, покрытые произведениями искусства. Красным карандашом он нарисовал фигуру Лотты Кестнер, которую Гете любил и потерял. В его работах есть изящество линий и нежность чувств, которые отличают его от Хогарта, с которым его часто сравнивали из-за его многочисленных картин обычной жизни; но он справедливо отвергал такое соотнесение. Часто он вдохновлялся Ватто; «Сборы в зоологическом саду 99 в картине «Сбор в зоологическом саду» 99 есть ваттоевское стремление к открытому воздуху и завораживающий вихрь женских одеяний.

Антон Графф оставил портрет Ходовецкого100-улыбки, кудряшки и авоирдупуа — и свой портрет101 с видом на работу, но одетый как на бал. Он вложил больше души в свой прекрасный портрет жены,102 и в портрет своей жены, который стал предметом гордости актрисы Короны Шрётер,103 и прославил золотыми одеяниями пышную фигуру фрау Хофрат Бёме.104

Последним в этом полувековом ряду был Асмус Якоб Карстенс, который впитал евангелие Винкельмана в букве и духе и завершил классическое возрождение в немецкой живописи. Он родился в Шлезвиге, учился в Копенгагене и Италии, работал в основном в Любеке и Берлине, но в 1792 году вернулся в Италию и предался пиршеству на останках античной скульптуры и архитектуры. Он не знал, что время смыло цвет с греческого искусства, оставив только линию; поэтому, подобно Менгсу, он свел свою кисть к карандашу и стремился только к совершенству формы. Его беспокоило физическое несовершенство моделей, позировавших в студиях; он решил довериться своему воображению и с удовольствием изображал греческих богов и сцены из греческой мифологии, как они с Винкельманом их представляли. От них он перешел к иллюстрациям Данте и Шекспира. Всегда его страсть к линии и форме уступала цвету и жизни; и даже когда он достиг почти микеланджеловского видения богоподобных фигур, как в «Рождении света»,105 мы можем только похвалить его за то, что он помнит росписи Сикстинской капеллы так же точно, как Моцарт помнил ее музыку. Рим ответил ему взаимностью и устроил для его работ (1795) одну из самых обширных и знаменитых выставок, которые когда-либо устраивал любой современный художник. Там, три года спустя, он умер, будучи всего сорока четырех лет от роду. Искусство, как и секс, может быть всепоглощающим огнем.

При Фридрихе Великом в архитектурном убранстве Потсдама и Берлина преобладало неоклассическое настроение. Он начал строительство Нового дворца в 1755 году; война не помешала ему осуществить этот проект. Три архитектора — Бюринг, Гонтарь и Мангер — совместно разработали его проект; они смешали классику и барокко во внушительном здании, напоминающем дворцы Древнего Рима, а в оформлении интерьера они соперничали с лучшими образцами французского рококо. Французская церковь в Берлине имела классический портик; Гонтарь и его ученик Георг Унгер добавили к нему классическую башню (1780–85). В 1774–80 годах Унгер дополнил величие Берлина Кёнигликской библиотекой, или Королевской библиотекой. Бранденбургские ворота, возведенные Карлом Лангхансом в 1788–91 годах по образцу Пропилеев Акрополя, едва уцелели во время Второй мировой войны, но лишились знаменитой квадриги — колесницы с четырьмя лошадьми, которой их увенчал Шадов.

В других немецких городах чеканили памятники для принцев, дворян и трупов. Сестра Фридриха Вильгельмина украсила Байройт дворцом в стиле рококо (1744–73). В Касселе Симон-Луи дю Ри спроектировал (1769 ф.) роскошный танцевальный зал и Голубую комнату в замке ландграфа Гессен-Кассельского. На Рейне близ Дюссельдорфа Николаус фон Пигаге построил роскошный замок Бенрат (1755–69); а близ Людвигсбурга Филипп де Ла Гепьер возвел красивый дворец Монрепо (1762–64).

IX. ПОСЛЕ БАХА

Германия была благословлена музыкой больше, чем любая другая страна, кроме Италии. Семья, в которой не было музыкальных инструментов, считалась ненормальной. В школах музыка преподавалась почти наравне с религией и чтением. Церковная музыка была в упадке, потому что наука и философия, города и промышленность секуляризировали умы; великие лютеранские гимны все еще звучали, но песни переходили из церковных хоров в лидуры, зингшпили и оперы. Иоганн Петер Шульц открыл новую эру в песенном искусстве своими «Lieder im Volkston» (1782); отныне Германия стала безоговорочным лидером в этом применении музыки к лирической поэзии.

Механическое усовершенствование фортепиано стимулировало распространение концертов и рост числа виртуозов-инструменталистов. Такие исполнители, как Иоганн Шоберт, Абт Фоглер и Иоганн Гуммель, покорили десятки городов. 10 марта 1789 года одиннадцатилетний Гуммель давал фортепианный концерт в Дрездене; он не знал, что в зале будет присутствовать Моцарт; во время концерта он увидел и узнал своего бывшего учителя; как только его пьеса была закончена, он пробрался сквозь аплодирующую толпу и обнял Моцарта с теплыми выражениями почтения и радости.106 Абт (то есть аббат) Фоглер получил свой титул, будучи рукоположенным в священники (1773); в Мангейме он был одновременно придворным капелланом и музыкальным директором. Как музыкальный писатель он был одним из самых оригинальных и влиятельных авторов века; как виртуоз игры на органе он вызвал зависть Моцарта; как педагог он сформировал Вебера и Мейербера; как папский легат он рассмешил Мангейм тем, что носил синие чулки, носил с собой бревиарий и иногда заставлял слушателей ждать, пока он закончит молитву.

Оркестр Мангейма теперь состоял из семидесяти шести отборных музыкантов, которыми умело руководил Кристиан Каннабих как учитель, дирижер и солирующий скрипач. Знаменитым стало высказывание лорда Фордайса о том, что Германия стояла во главе наций по двум причинам: прусская армия и оркестр Мангейма. Не менее известным был оркестр Гевандхауса в Лейпциге. Концерты были гигантскими — три или четыре, иногда шесть концертов в одной программе; и они были повсюду — в театрах, церквях, университетах, дворцах, тавернах и парках. Симфония теперь соперничала с концертом в оркестровом репертуаре; к 1770 году — еще до Гайдна — она была признана высшей формой инструментальной музыки.107

От сильного сердца и чресл Иоганна Себастьяна Баха произошла половина знаменитых композиторов этого периода. От первой жены у него было семеро детей, двое из которых, Вильгельм Фридеман и Карл Филипп Эмануэль, добились мировой известности. От второй жены у него было тринадцать детей, двое из которых, Иоганн Кристоф Фридрих и Иоганн Кристиан, стали выдающимися музыкантами. У Иоганна Кристофа Фридриха родился второстепенный композитор Вильгельм Фрид-рих Эрнст Бах, так что Иоганн Себастьян подарил миру пять человек, занявших достойное место в истории музыки. Дальний родственник, Иоганн Эрнст Бах, учился у мастера в Лейпциге, стал капельмейстером в Веймаре и оставил несколько сочинений в забвении.

Вильгельм Фридеман Бах родился в Веймаре. Для его обучения была написана первая часть отцовского «Вольтемперирте Клавир». Он быстро развивался и уже в шестнадцать лет был композитором. В двадцать три года он был назначен органистом в Софиенкирхе в Дрездене; поскольку его обязанности были невелики, он написал несколько сонат, концертов и симфоний. В 1746 году его избрали органистом Либфрауен-кирхи в Галле. Там он пробыл восемнадцать лет; поэтому его стали называть «Галльским Бахом». Выпивку он любил только рядом с музыкой; в 1764 году он вышел в отставку и в течение двадцати лет скитался из города в город, живя буквально из рук в рот, давая сольные концерты и беря учеников. В 1774 году он поселился в Берлине, где и умер в нищете в 1784 году.

Карл Филипп Эмануэль Бах был левшой и поэтому вынужден был ограничиваться игрой на органе и фортепиано. В 1734 году, в возрасте двадцати лет, он поступил во Франкфуртский университет; там он сдружился с Георгом Филиппом Телеманом, который был одним из его крестных отцов и дал ему часть своей фамилии. В 1737 году он сыграл несколько своих композиций перед аудиторией, в которую входил Фридрих Вильгельм I Прусский. Зная, что наследный принц Фридрих любит музыку, он отправился в Рейнсберг и представил себя, но без особого результата; в 1740 году Фридрих, теперь уже король, назначил его камергером в оркестре капеллы в Потсдаме. Ему было неприятно аккомпанировать темпераментной флейте Фридриха и принимать его королевскую власть в музыке. После шестнадцати лет службы в оркестре он ушел в отставку и занялся преподавательской деятельностью. Его «Versuch über die wahre Art das Klavier zu spielen» (1753 f.) положил начало современной технике игры на фортепиано; Гайдн сформировал свой фортепианный артистизм на основе этого руководства, и благодаря ему Моцарт сказал об этом «берлинском Бахе»: «Он — отец, мы — его мальчики (Buben); те из нас, кто знает хоть что-то правильно, научились у него, и любой [ученик], который не признает этого, — плут (Lump)».108 В своих сочинениях Эмануэль сознательно отклонился от контрапунктического стиля отца в сторону более простой гомофонной трактовки и мелодической линии. В 1767 году он получил должность директора церковной музыки в Гамбурге; там он провел оставшиеся двадцать один год своей жизни. В 1795 году Гайдн приехал в Гамбург, чтобы повидаться с ним, но обнаружил, что величайший из сыновей Иоганна Себастьяна уже семь лет как умер.

Иоганн Кристоф Фридрих Бах, учившийся у своего отца и в Лейпцигском университете, в восемнадцать лет (1750) стал капельмейстером в Бюке-бурге у Вильгельма, графа Шаумбург-Липпе; в двадцать шесть лет он стал концертмейстером. Большим событием за двадцать восемь лет его пребывания при дворе стал приезд Гердера (1771) в качестве проповедника; Гердер снабжал его вдохновляющими текстами для ораторий, кантат и песен. Иоганн Кристоф следовал методам и духу своего отца и был потерян в изменчивости времени.

Напротив, младший сын, Иоганн Кристиан Бах, отдал свою музыкальную верность Италии. Когда его отец умер, ему было всего пятнадцать лет, и его отправили в Берлин, где его сводный брат Вильгельм Фридеман оказал ему поддержку и обучение. В девятнадцать лет он отправился в Болонью, где конте Кавальеро Агостино Литта оплатил его обучение у падре Мартини. Юноша был настолько очарован итальянской жизнью и католической музыкой, что стал новообращенным и в течение шести лет посвящал свои сочинения главным образом церкви. В 1760 году он стал органистом Миланского собора и превратился в «миланского Баха». Тем временем итальянская опера пробудила в нем стремление преуспеть как в светской, так и в церковной музыке; он поставил оперы в Турине и Неаполе (1761), и его миланские работодатели пожаловались, что галантность этих композиций диссонирует с его положением в соборе. Иоганн Кристиан сменил место жительства на Лондон (1762), где его оперы шли необычайно долго. Вскоре он был назначен музыкальным мастером королевы Шарлотты Софии. В 1764 году он радушно принял в Лондоне семилетнего Моцарта и резвился с ним за фортепиано. Мальчик полюбил уже вполне состоявшегося музыканта и брал у него многочисленные подсказки при сочинении сонат, опер и симфоний. В 1778 году Бах отправился в Париж, чтобы представить свою «Амадиса галльского»; там он снова встретил Моцарта, и двадцатидвухлетний юноша был так же восхищен им, как и пятнадцать лет назад. «Он честный человек и поступает с людьми по справедливости, — писал Вольфганг отцу, — я люблю его от всего сердца».109

В целом эта династия Бахов, от Вейта Баха, умершего в 1619 году, до Вильгельма Фридриха Эрнста Баха, умершего в 1845 году, является самой выдающейся в истории культуры. Из примерно шестидесяти Бахов, известных по именам среди родственников Иоганна Себастьяна, пятьдесят три были профессиональными музыкантами; восемь его предков и пять его потомков были достаточно высокого уровня, чтобы заслужить специальные статьи в музыкальном словаре.110 Некоторые из сыновей при жизни завоевали большую славу и известность, чем Иоганн Себастьян. Не то чтобы они монополизировали музыкальную славу; исполнители, как обычно, получали большее признание при жизни и быстрее забывались после смерти; а такие композиторы, как Карл Фридрих Фаш и Кристиан Фридрих Шубарт, соперничали с сыновьями Баха в известности.

Оглядываясь на вторую половину восемнадцатого века, мы видим несколько особых линий музыкальной эволюции. Растущий диапазон и мощность фортепиано освободили музыку от подчинения словам и стимулировали инструментальные композиции. Расширение аудитории концертов и ослабление церковного господства привели композиторов к переходу от полифонии Иоганна Себастьяна Баха к более простым гармониям его преемников. Под влиянием итальянской оперы мелодия появилась даже в инструментальных пьесах, в то время как лидере, в противоположном направлении, придали песне новую сложность. Кульминацией восстания против итальянской оперы стал Глюк, который предложил подчинить музыку драме, а драму облагородить музыкой; по другому пути восстание развило зингшпиль, который достиг своего апогея в «Волшебной флейте». Концерт гроссо перешел в концерт для одного солирующего инструмента с оркестром, соната у Карла Филиппа Эммануила Баха и Гайдна приобрела классическую форму, а квартет превратился в симфонию. Все было готово для Бетховена.

X. DER ALTE FRITZ

Над всей этой разнообразной жизнью, состоящей из политики, религии, промышленности, развлечений, музыки, искусства, науки, философии, филантропии и греха, возвышался стареющий герой, которого в Германии называли Der Alte Fritz — не любя его, но почитая как самого удивительного тевтона своего времени. Не довольствуясь управлением своим королевством и оркестром, он завидовал перу Вольтера и жаждал славы как поэт и историк. Он завещал потомкам тридцать томов сочинений: семь исторических, шесть поэтических, три военных трактата, два философских, двенадцать переписки; все на французском языке. Его стихи были в основном «беглыми» и не сохранились в памяти. Он был одним из ведущих историков эпохи. В начале своего правления он написал историю своих предков — «Мемуары, служащие историей Брандебургского дома» (1751). Как и большинство историков, он претендовал на беспристрастность: «Я поднялся над всеми предрассудками; я рассматривал принцев, королей, родственников, как обычных людей»;111 Но он пришел в восторг, описывая Фридриха Вильгельма, Великого курфюрста.

Его литературным шедевром стала «История моего времени» (L'Histoire de mon temps), в которой он записал свое правление. Он начал ее вскоре после окончания Первой Силезской войны (1740–42) и продолжал с перерывами до конца жизни. Вероятно, под влиянием Вольтера — хотя большая часть этой книги была написана до появления вольтеровских «Век Людовика XIV» и «Эссе о нравах» — Фредерик включил в нее историю науки, философии, литературы и искусства. Он извинился за то, что потратил место на «имбецилов, одетых в пурпур, шарлатанов, увенчанных диадемой»… Но следить за открытием новых истин, постигать причины перемен в нравах и манерах, изучать процессы, благодаря которым мрак варварства был снят с умов людей, — это, несомненно, темы, достойные того, чтобы занимать всех мыслящих людей».112 Он высоко оценил Гоббса, Локка и деистов в Англии, Томазиуса и Вольфа в Германии, Фонтенеля и Вольтера во Франции. «Эти великие люди и их ученики нанесли смертельный удар по религии. Люди начали изучать то, что они по глупости обожали; разум низверг суеверие… Деизм, простое поклонение Высшему существу, приобрел множество последователей».113 Презирая французское правительство, но любя французскую литературу, Фредерик оценивал «Генриаду» Вольтера выше «Илиады», а Расина — выше Софокла; он приравнивал Буало к Горацию, а Боссюэ — к Демосфену. Он смеялся над языком и литературой, хвалил архитектуру Германии. Он старался оправдать свое вторжение в Силезию: государственный деятель, считал он, может нарушить десять заповедей, если этого требуют жизненно важные интересы его государства; «лучше пусть государь нарушит свое слово, чем погибнет народ».114-что, как он надеялся, мы поверим, было опасностью для Пруссии в 1740 году. Он признавал, что совершил много ошибок как генерал, но не считал нужным описывать свое бегство при Молвице. В целом эти два тома стоят в одном ряду с лучшими историческими трудами современной Европы до Гиббона.

Едва закончилась Семилетняя война, как Фридрих принялся за написание «Истории Семилетней войны». Как и Цезарь, он стремился стать лучшим историком своих кампаний и, подобно Цезарю, избегал неловкости, говоря о себе в третьем лице. Вновь, и, возможно, с большим основанием, он стремился оправдать смелую инициативу, с которой он начал военные действия. Он превозносил своего великого врага, Марию Терезию, во всем, что касалось ее внутреннего управления, но во внешних отношениях осуждал ее как «эту гордую женщину», которая, «снедаемая честолюбием, желала достичь цели славы любым путем».115 Среди довольно беспристрастных отчетов о кампаниях он остановился, чтобы оплакать смерть своей матери в 1757 году и сестры в 1758 году; страница, на которой он описывает Вильгельмину, — это оазис любви в пустой траве войны.

Он пришел к выводу, что история — прекрасный учитель, у которого мало учеников. «В природе человека заложено, что никто не учится на опыте. Глупости отцов передаются детям; каждое поколение совершает свои собственные».116 «Тот, кто читает историю с прилежанием, поймет, что одни и те же сцены часто повторяются, и нужно только изменить имена действующих лиц».117 И даже если бы мы могли учиться, мы все равно должны быть подвержены непредсказуемым случайностям. «Эти «Мемуары» все больше убеждают меня в том, что писать историю — значит собирать воедино людские глупости и удары судьбы. Все зависит от этих двух составляющих».118

Дважды (1752, 1768) в «Последнем завещании» он пытался донести до своих наследников некоторые уроки собственного опыта. Он призвал их изучить цели и ресурсы различных государств, а также доступные методы защиты и развития Пруссии. Вслед за отцом он подчеркивал необходимость содержать армию в порядке. Он предостерегал своих преемников от трат сверх доходов, предсказывал политические неприятности для безрассудной Франции и советовал увеличивать доходы не за счет введения новых налогов, а путем стимулирования производительности экономики. Все религии должны быть защищены, если они поддерживают мир — хотя «все религии, если в них всмотреться, покоятся на системе басен, более или менее абсурдных».119 Королевская власть должна быть абсолютной, но король должен считать себя первым слугой государства. Поскольку Пруссии угрожала опасность из-за ее малочисленности на фоне таких крупных государств, как Россия, Франция и Австро-Венгрия, король должен был использовать любую возможность для расширения и объединения Пруссии — предпочтительно путем завоевания Саксонии, Польской Пруссии и шведской Померании. «Первая забота принца — сохранить себя; вторая — расширить свою территорию. Это требует гибкости и находчивости… Способ скрыть тайные амбиции — исповедовать мирные настроения, пока не наступит благоприятный момент. Таков был метод всех великих государственных деятелей».120

Король должен подготовить своего преемника к управлению страной; он должен дать ему образование у просвещенных людей, а не у церковников, ибо те напичкают его суевериями, чтобы сделать его послушным орудием церкви.121 Такое образование порождает посредственный ум, вскоре подавленный государственными обязанностями. «Вот что я видел, и если не считать королевы Венгрии Марии Терезии и короля Сардинии Карла Эммануила I, то все принцы Европы — просто прославленные имбецилы».122 Это было написано, когда Россией правила Елизавета; Завещание 1768 года было более вежливым, поскольку Екатерина уже показала свою силу; теперь Фредерик пророчил, что Россия станет самой опасной державой в Европе.123

С возрастом он начал сомневаться в том, что его племянник и предполагаемый наследник Фредерик Вильгельм II способен унаследовать правительство. «Я тружусь для вас, — писал он, — но нужно думать о сохранении того, что я создаю; если вы будете бездельничать и нерадивы, то, что я накопил с таким трудом, растает в ваших руках».124 А в 1782 году, еще более пессимистично, он писал: «Если после моей смерти мой племянник станет мягким… в течение двух лет Пруссии больше не будет».125 Предсказание подтвердилось в Йене в 1806 году, и не столько потому, что Фридрих Вильгельм II был мягким, сколько потому, что Наполеон был твердым.

Сам Фредерик в последнее десятилетие своей жизни стал неизбывно жесток. Он ограничил большую часть свободы, которую он позволял прессе до 1756 года. «Ваша берлинская свобода, — писал Лессинг Николаю в 1769 году, — сводится… к свободе выносить на рынок столько нелепостей против религии, сколько вам угодно… Но пусть кто-нибудь… возвысит свой голос от имени подданных, против эксплуатации и деспотизма… и вы скоро узнаете, какая страна в Европе сегодня самая подневольная».126 Гердер ненавидел свою родную Пруссию, а Винкельман в «ужасе» отвернулся от этой «деспотической страны».127 Когда Гете посетил Берлин в 1778 году, он был удивлен непопулярностью короля. Однако народ почитал Фридриха как старика, который на протяжении сорока пяти лет не пропускал ни одного дня службы государству.

Война и мир одинаково изматывали его. Приступы подагры и астмы, колик и геморроя участились и обострились, а пристрастие к тяжелым блюдам и сильно приправленной пище усилило его недуги. 22–25 августа 1778 года под Бреслау он проводил смотр своей силезской армии. Двадцать четвертого числа, одетый только в свой обычный мундир, он просидел на лошади шесть часов под проливным дождем; он вернулся в свою каюту промокшим и дрожащим; он больше никогда не был здоров. В июне 1786 года он вызвал из Ганновера доктора Циммермана. Тот отказался от прописанных ему лекарств и предпочел оживленные беседы о литературе и истории; чтобы утихомирить его, Циммерман прописал ему «Упадок и падение Римской империи» Гиббона.128 К его бедам добавилась водянка, а разрезы, сделанные для уменьшения отеков, превратились в гангрену. Пневмония завершила осаду, и 17 августа 1786 года Фридрих умер в возрасте семидесяти четырех лет. Он просил похоронить его в саду Сансуси рядом с могилами своих собак и любимой лошади; этот прощальный эдикт гуманности был проигнорирован, и его похоронили рядом с отцом в гарнизонной церкви в Потсдаме. Когда Наполеон после победы над пруссаками под Йеной подошел и встал перед могилой Фридриха, он сказал своим генералам: «Если бы он был жив, нас бы здесь не было».129

ГЛАВА XXI. Кант 1724–1804

I. PROLEGOMENA

Если бы Фридрих Великий не жил, у нас, возможно, никогда не было бы Иммануила Канта. Критика чистого разума» и «Религия в пределах одного лишь разума» стали возможны благодаря скептицизму и веротерпимости Фридриха; в течение двух лет после смерти Фридриха Кант был заставлен прусским правительством замолчать.

Как и Фредерик, Кант был дитя Просвещения и, несмотря на все свои стратегические колебания, до конца держался разума; но, как и Руссо, он был частью романтического движения, пытаясь примирить разум с чувством, философию с религией, мораль с бунтом. Он получил от родителей вливание пиетизма и скрестил его с рационализмом Кристиана фон Вольфа; он впитал ереси философов и скрестил их с «Исповеданием веры савойского викария» в «Эмиле»; он унаследовал тонкую психологию Локка, Лейбница, Беркли и Юма и использовал ее в попытке спасти науку от Юма и религию от Вольтера. Он упорядочил свою жизнь с буржуазной регулярностью и приветствовал Французскую революцию. Оказавшись в изоляции в Восточной Пруссии, он ощутил и обобщил все умственные течения своего времени.

Он родился в Кенигсберге (22 апреля 1724 года), вдали от любящей ясность Франции и туманного моря. Некоторые сомневаются в шотландском происхождении семьи, но сам Кант говорит нам, что его дед «в конце прошлого… века (не знаю, по какой причине) эмигрировал из Шотландии в Пруссию».1 Его отец, Иоганн Георг Кант, женился на Анне Ройтер; Иммануил (т. е. Бог с нами) был четвертым из их одиннадцати детей. Свое христианское имя он получил от святого, в честь которого родился; он изменил свою фамилию с Канта на Кант, чтобы немцы не произносили ее как «Цант».2 Вся семья воспитывалась в секте пиетистов, которая, как и английский методизм, делала акцент на вере, покаянии и непосредственном обращении к Богу, в отличие от ортодоксального лютеранского богослужения в церкви с посредником-священником.

Один пиетистский проповедник основал в Кенигсберге Коллегиум Фредерицианум; Иммануил посещал его с восьмого по шестнадцатый год. Учебный день начинался в 5:30 утра с получасовой молитвы; каждый учебный час заканчивался молитвой; час каждое утро посвящался религиозному обучению, с акцентом на адский огонь; история преподавалась в основном по Ветхому Завету, греческий — исключительно по Новому. Воскресенье в значительной степени посвящалось религиозным обрядам. Это было образование, которое породило добродетель в некоторых выпускниках, лицемерие в других, и, возможно, мрачный дух в большинстве. Кант позже возмущался этой тяжелой дозой благочестия и ужаса; страх и трепет, по его словам, одолевали его, когда он вспоминал те дни.3

В 1740 году он перешел в Кенигсбергский университет. Здесь его любимым учителем стал Мартин Кнутцен, который, хотя и был пиетистом, познакомил Канта с «рационализмом» Вольфа. Кнутцен читал английских деистов; он осуждал их, но обсуждал, и по крайней мере у одного ученика он оставил деистические сомнения. Когда после шести лет учебы в университете Канту предложили принять лютеранский сан, он отказался, несмотря на обещание скорого продвижения на удобную должность.4 Вместо этого в течение девяти лет он жил в бедности, занимаясь репетиторством в частных семьях и продолжая учиться. До 1770 года его интересовали скорее науки, чем теология. Лукреций был одним из его любимых авторов.5

В 1755 году Кант получил докторскую степень, и ему было разрешено читать лекции в университете в качестве приватдоцента, или частного преподавателя, получающего вознаграждение только от тех студентов, которых он сам выбирал. В этом небезопасном статусе он пребывал в течение пятнадцати лет. Дважды за это время его прошения о получении профессорского звания отклонялись. Он оставался бедным, переезжая из одного пансиона в другой, так и не решившись жениться, так и не обзаведясь собственным домом до пятидесяти девяти лет.6 Он читал лекции на самые разные темы, вероятно, чтобы привлечь большее число студентов, и, чтобы выжить, должен был заявить о себе во всеуслышание. Кант как преподаватель, должно быть, сильно отличался от Канта как автора, столь известного своей безвестностью. Гердер, который был одним из его учеников (1762–64), спустя тридцать лет с благодарностью вспоминал о нем:

Мне посчастливилось знать одного философа, который был моим учителем. В расцвете сил он обладал радостным мужеством молодости, и это же, как я полагаю, сопутствовало ему до глубокой старости. Его открытое, задумчивое чело излучало спокойную жизнерадостность и веселье, его беседа была полна идей и очень увлекательна. К его услугам были шутки, остроты и юмористическая фантазия, а его лекции были одновременно поучительными и очень увлекательными. В том же духе, в котором он критиковал Лейбница, Вольфа, Баумгартена… и Юма, он исследовал естественные законы Ньютона, Кеплера и физиков. Точно так же он взялся за труды Руссо…Никакие кабалы и секты, никакие предрассудки и благоговение перед именем не оказывали на него ни малейшего влияния в борьбе за распространение и продвижение истины. Он поощрял и мягко заставлял своих слушателей думать самостоятельно; деспотизм был чужд его нраву. Этот человек, которого я называю с величайшей благодарностью и почтением, — Иммануил Кант; его образ стоит передо мной, и он мне дорог».7

Если вспоминать Канта в основном по его работам до пятьдесят седьмого года жизни (1781), мы должны считать его скорее ученым, чем философом, хотя эти два понятия еще не были разделены. Его первая опубликованная работа, «Мысли об истинной оценке динамических сил» (Gedanken von der wahren Schätzung der lebendigen Kräfte, 1747), представляет собой эрудированное рассуждение о том, следует ли измерять силу движущегося тела (как считали Декарт и Эйлер) массой, умноженной на скорость, или (как считал Лейбниц) массой, умноженной на квадрат скорости; замечательная работа для двадцатитрехлетнего юноши. Семь лет спустя появилось сочинение о том, изменяется ли время суточного вращения Земли в результате приливов и отливов. В том же году Кант опубликовал «Вопрос, стареет ли Земля» («Die Frage, ob die Welt veralte»,); здесь мы видим нашу современную озабоченность ежедневной потерей энергии Солнцем и будущим затвердеванием нашей Земли.

В блестящем трактате 1755 года «Всеобщая история природы и теория небес» (Allgemeine Naturgeschichte und Theorie des Himmels) тридцатиоднолетний юноша предложил «всеобщую историю природы и теорию небес». Она была опубликована анонимно и посвящена Фридриху Великому; возможно, Кант опасался неприятностей со стороны теологов и надеялся на защиту короля. Он свел все действия земли и неба к механическим законам, но утверждал, что результат, благодаря своей координации и красоте, доказывает существование высшего разума. Для объяснения происхождения Солнечной системы Кант предложил свою «небулярную гипотезу»:

Я предполагаю, что вся материя нашей Солнечной системы… была в начале всего сущего разложена на первичные элементы и заполнила все пространство… в котором теперь вращаются образованные из нее тела… В пространстве, заполненном таким образом, всеобщий покой мог длиться лишь мгновение… Рассеянные элементы более плотного вида, благодаря своей притягательной силе, собирают вокруг себя всю материю с меньшим удельным весом; сами эти элементы, вместе с материалом, который они объединили с собой, собираются в тех точках, где находятся частицы еще более плотного вида; они таким же образом соединяются с еще более плотными частицами, и так далее.

Но у природы есть и другие силы… с помощью которых эти частицы отталкиваются друг от друга и которые, вступая в конфликт с притяжениями, вызывают то движение, которое является, так сказать, вечной жизнью природы…Эта сила отталкивания проявляется в упругости паров, истечении сильно пахнущих тел и распространении всех спиртовых веществ. Именно благодаря этой силе элементы, которые могут падать к точке, которая их притягивает, отклоняются в сторону… от движения по прямой линии; и их перпендикулярное падение таким образом приводит к круговому движению вокруг центра, к которому они падают».8

Кант считал, что все звезды были собраны или собираются в такие системы планет и солнц; и он добавил важную фразу: «Die Sch öpfung ist niemals vollendet» — творение никогда не завершается; оно постоянно продолжается.9

Небулярная гипотеза 1755 года, а также ее дополнение Лапласа (1796), столь же богата трудностями, как и большинство последующих теорий происхождения; однако, по мнению одного известного ныне живущего астронома, «трактат Канта о космогонии был, как мне кажется, самым лучшим объективным изложением науки до того времени».10 Для нас значение этого эссе заключается в том, что Кант не был мистиком-метафизиком, а был человеком, увлеченным наукой и пытавшимся примирить научный метод с религиозной верой. В этом суть его трудов до самого конца.

В 1756 году, взволнованный, подобно Вольтеру, лиссабонской катастрофой 1755 года, Кант опубликовал три эссе о землетрясениях и одно — о теории ветров. В 1757 году он опубликовал «Набросок и объявление курса лекций по физической географии», а в 1758 году — «Новое учение о движении и покое». Затем, расширяя круг своих интересов, он отправил в печать краткие трактаты об оптимизме (1759), силлогизме (1762) и «болезнях головы» (1764) — здесь он предположил, что растущее разделение труда может монотонными повторениями привести к безумию. В 1763 году он перешел к теологии, написав трактат «Единственное возможное основание для доказательства существования Бога»; очевидно, ему было не по себе из-за шаткости его религиозной веры. В 1764 году, через восемь лет после аналогичного сочинения Берка, он предложил «Замечания о чувстве прекрасного и возвышенного».

Временами он подумывал о том, чтобы распространить свою эволюционную космогонию на биологию; ему была знакома идея о том, что новые формы развились из более древних благодаря изменению условий жизни;11 и он принял мнение, что анатомия человека изначально была приспособлена к передвижению на четырех ногах.12 Тем не менее, он отказался от полностью механистической биологии. «Временами я также уходил в пропасть, принимая здесь слепую естественную механику за основу объяснения, и верил, что смогу найти проход к простой и естественной концепции. Но я постоянно терпел кораблекрушение, и поэтому предпочел пуститься в безбрежный океан идей».13 Рудольф Распе (автор «Путешествий барона Мюхаузена») недавно обнаружил и в 1765 году опубликовал давно потерянные «Новые сочинения о человеческом познании» Лейбница; Кант мог читать их по-французски; они помогли ему обратиться к эпистемологии. Он не совсем оставил свой интерес к науке; уже в 1785 году он написал эссе «О вулканах на Луне». Но внутренний конфликт между его научными занятиями и унаследованной теологией заставил его искать примирения в философии.

Вероятно, новое направление его деятельности было отчасти вызвано предложением (1770) занять должность профессора логики и метафизики. Жалованье было небольшим для человека сорока шести лет — 167 талеров в год, которое постепенно выросло до 225 в 1786 году; дополнительные услуги в качестве «сенатора» и «старшего преподавателя» увеличили его в 1789 году до 726 талеров. Согласно обычаю, вновь назначенный профессор должен был произнести на латыни инаугурационную речь. Кант выбрал трудную тему — «О форме и принципах разумного и чувствительного мира» (De Mundi sensibilis et intelligibilis Forma et Principiis). Кант использовал схоластическую терминологию, которая все еще преобладала в немецких университетах. Под «разумным миром» он понимал мир, воспринимаемый органами чувств; позже он назовет его также феноменальным миром, или миром видимостей. Под «умопостигаемым миром» он понимал мир, постигаемый рассудком или разумом; позже он назовет его «нуменальным», или мыслимым, миром. Мы стремимся понять чувственный мир, применяя к нему субъективные понятия пространства и времени с помощью математики и естественных наук; мы стремимся понять умопостигаемый мир, выходя за пределы чувств, через интеллект и метафизику, к сверхчувственным источникам и причинам чувственного мира. Уже здесь Кант изложил свои основные тезисы: пространство и время не являются объективными или чувственными объектами, а представляют собой формы восприятия, присущие природе и структуре разума; разум — не пассивный получатель и продукт ощущений, а активный агент с присущими ему способами и законами функционирования для преобразования ощущений в идеи.

Кант рассматривал эту основополагающую диссертацию как «текст, на основе которого будет сказано нечто дальнейшее в следующей работе». Это высказывание в письме Маркусу Герцу от 1771 года показывает, что философ уже планировал Kritik der reinen Vernunft. После двенадцати лет работы над этим огромным трактатом он представил его миру в 1781 году, посвятив Карлу фон Цедлицу, министру образования и церковных дел при Фридрихе Великом. Зедлиц, как и король, был ребенком Aufklärung и поддерживал свободу прессы. Его защита была бы очень ценной, если бы за эзотерической лексикой и внешне ортодоксальными выводами Канта богословы увидели один из самых разрушительных анализов, которые когда-либо получала христианская теология.

II. КРИТИКА ЧИСТОГО РАЗУМА, 1781

Если эта книга кажется миру трудной, то, возможно, это связано с методом работы Канта. Он писал Моисею Мендельсону (16 августа 1783 года), что, хотя этот том был «результатом размышлений, занимавших меня не менее двенадцати лет, я в величайшей спешке довел его до конца за четыре или пять месяцев, уделяя самое пристальное внимание содержанию, но мало думая об изложении или о том, чтобы сделать его легким для понимания читателем, — решение, о котором я никогда не жалел, поскольку в противном случае, если бы я дольше медлил и стремился придать ему более популярную форму, работа, вероятно, вообще никогда не была бы завершена».14 Ясность требует времени, а Кант не был уверен, что у него есть на это время. Он намеренно опустил иллюстративные примеры, чтобы они не раздували его книгу: «Они необходимы только с популярной точки зрения, а этот труд никогда не может быть пригоден для народного потребления».15 Таким образом, он писал для торговли и доверял другим разбавить его до удобоваримого состояния. Хотя Кристиан фон Вольф опередил его в написании философии на немецком языке, этот язык был еще груб в выражении оттенков мысли, и в нем не была создана техническая терминология. Почти на каждом шагу Канту приходилось придумывать немецкий перевод латинского термина, а во многих случаях даже в латыни не хватало терминов для тех различий и тонкостей, которые он хотел выразить. Он сбивал читателей с толку, придавая новые значения старым словам и порой забывая о своих переопределениях. Первые сто страниц довольно ясны; остальное — философский пожар, в котором неподготовленный читатель не увидит ничего, кроме дыма.

Само название требует уточнения. Кто мог знать, что «Критика нового сознания» означает критическое и судебное рассмотрение разума как независимого от опыта? Kritik означало не только анализ и изложение, но и суждение, как и его греческий родич krinein — судить. Кант предложил описать ощущение, восприятие, идею и разум и установить для каждого из них соответствующие границы и юрисдикцию. Кроме того, он надеялся показать, что разум может дать нам знание независимо от какого-либо подтверждающего опыта, как, например, когда мы знаем, что шесть раз по шесть равно тридцати шести, или что у следствия должна быть причина. Это примеры «чистого разума» — т. е. априорного знания, т. е. знания, не требующего опытного подтверждения. «Способность познания на основе априорных принципов можно назвать чистым разумом, а общее исследование его возможности и границ [составляет] критику чистого разума».16 Кант полагал, что такое исследование затронет все проблемы метафизики, и был уверен, что «нет ни одной метафизической проблемы, которая не была бы решена или для решения которой не был бы хотя бы дан ключ» в этой «Критике».17 Он считал, что его единственная опасность — «не в том, чтобы быть опровергнутым, а в том, чтобы не быть понятым».18

Что влекло его в столь героическое приключение? Можно было бы предположить, что возвеличивание разума французским Просвещением — предположение философов, что вера должна подчиняться разуму, и хаос, который был нанесен христианской теологии, — стали провоцирующей причиной решимости Канта изучить происхождение, действие и границы разума. Этот мотив сыграл свою роль, как сказано в предисловии Канта ко второму изданию;19 Но в том же предисловии ясно сказано, что его избранным врагом является любой «догматизм», т. е. все системы мысли, ортодоксальные или еретические, развитые непроверенным разумом. Он назвал «величайшим из всех догматических философов» Христиана фон Вольфа, который взялся доказать доктрины христианства и философию Лейбница с помощью одного лишь разума. Все попытки доказать истинность или ложность религии с помощью чистого разума были для Канта формой догматизма; и он осуждал как «догматизм метафизики» любую систему науки, философии или теологии, которая не подверглась критическому анализу со стороны самого разума.

До 1770 года он обвинял свое собственное мышление в подобном догматизме. От таких нерассуждающих спекуляций, по его словам, его пробудило чтение Юма, предположительно «Справки о человеческом разумении», немецкий перевод которой появился в 1755 году. Юм утверждал, что все рассуждения зависят от понятия причины; что в реальном опыте мы воспринимаем не причину, а только последовательность; и что поэтому вся наука, философия и теология покоятся на идее-причине, которая оказывается интеллектуальным предположением, а не воспринимаемой реальностью. «Я охотно признаю, — писал Кант, — что именно замечание Дэвида Юма впервые, много лет назад, прервало мою догматическую дремоту и дало совершенно иное направление моим изысканиям в области спекулятивной философии».20 Как можно было спасти понятие причины от низменного статуса неопределенного предположения, в котором его оставил Юм? Только, сказал Кант, показав, что оно является априорным, независимым от опыта, одной из тех категорий, или форм мышления, которые, хотя и не обязательно врожденные, являются частью присущей разуму структуры.* Таким образом, он поставил перед собой задачу преодолеть и догматизм Вольфа, и скептицизм Юма с помощью критики — критического рассмотрения, — которое бы одновременно описывало, разграничивало и восстанавливало авторитет разума. Эти три этапа — догматизм, скептицизм, критика — были, по мнению Канта, тремя восходящими фазами в развитии современной философии.

Любя определения, различия и классификации, используя длинные слова для сокращения речи, Кант разделил все знания на эмпирические (зависящие от опыта) и трансцендентальные (независимые от опыта и, следовательно, выходящие за его пределы). Он соглашался с тем, что всякое знание начинается с опыта, в том смысле, что некое ощущение должно предшествовать и вызывать операции мысли; но он считал, что в момент начала опыта он формируется структурой разума через присущие ему формы «интуиции» (восприятия) или концепции. Присущие формы «интуиции» — это универсальные формы, которые опыт принимает в нашем внешнем ощущении как пространство, а в нашем внутреннем чувстве — как время.

Точно так же существуют врожденные формы представления или мысли, которые не зависят от опыта и формируют его; Кант назвал их категориями и с пристрастной и подозрительной симметрией разделил на четыре тройки: три категории количества — единство, множественность и тотальность; три категории качества — реальность, отрицание и ограничение; три двойные категории отношения — субстанция и качество, причина и следствие, активность и пассивность; и три двойные категории модальности — возможность и невозможность, существование и несуществование, необходимость и случайность. Любое восприятие попадает в одну или несколько из этих основных форм или форм мышления. Восприятие — это ощущение, интерпретированное с помощью присущих ему форм пространства и времени; знание — это восприятие, преобразованное с помощью этих категорий в суждение или идею. Опыт — это не пассивное принятие объективных впечатлений наших органов чувств; это продукт активной работы разума над сырым материалом ощущений.

Кант попытался противостоять скептическому отношению Юма к причинно-следственным связям, сделав причинно-следственную связь не объективной реальностью, а внутренней формой мышления; как таковая она независима от опыта и не подвержена неопределенности эмпирических представлений. Тем не менее, оно является необходимой частью всего опыта, поскольку без него мы не можем понять опыт. Следовательно, «понятие причины включает в себя характер необходимости, которую не может дать никакой опыт».22 Кант полагал, что этим léger-de-plume он спас науку от того унизительного ограничения вероятностью, на которое ее обрек Юм. Действительно, утверждал он, именно человеческий разум, а не природа, устанавливает универсальные «законы природы», наделяя некоторые из наших обобщений, например математические, качествами универсальности и необходимости, не воспринимаемыми объективно. «Мы сами вносим порядок и закономерность во внешний вид, который мы называем «природой». Мы никогда не смогли бы найти их в явлениях, если бы сами, в силу природы нашего разума, не установили их там изначально».23 Законы природы» — это не объективные сущности, а ментальные конструкции, полезные для обработки опыта.

Все знания принимают форму идей. В этом смысле идеалист прав: мир для нас — это всего лишь наши идеи. Поскольку мы познаем материю только как идеи и через идеи, материализм логически невозможен, поскольку он пытается свести непосредственно известное (идеи) к неизвестному или опосредованно известному. Но идеалист ошибается, если считает, что ничего не существует, кроме наших идей; ведь мы знаем, что идеи могут быть порождены ощущениями, и мы не можем объяснить все ощущения, не предполагая для многих из них внешней причины. Поскольку наше знание ограничено феноменами или явлениями — то есть формой, которую принимает внешняя причина после того, как ее сформировали наши способы восприятия и представления, — мы никогда не сможем узнать объективную природу этой внешней причины;24 Она должна оставаться для нас таинственным Ding-an-sich, вещью-в-себе, «нуменоном», созданным, но никогда не воспринимаемым. Внешний мир существует, но в своей конечной реальности он непознаваем.25

Душа тоже реальна, но непознаваема. Мы никогда не воспринимаем ее как сущность, дополнительную к воспринимаемым нами психическим состояниям; она также является нуменоном, обязательно представляемым как реальность, стоящая за индивидуальным «я», моральным чувством, формами и процессами разума. Самоощущение смешивается с каждым психическим состоянием и обеспечивает непрерывность и личностную идентичность. Сознание себя («апперцепция») — самый сокровенный из всех наших переживаний; и никакими усилиями воображения мы не можем представить его материальным.26 Кажется невозможным, чтобы нематериальная душа воздействовала на материальное тело — и была им воздействуема; но мы можем поверить, что непознаваемая реальность, стоящая за материей, «в конце концов, может не так уж отличаться по характеру» от той внутренней вещи-в-себе, которая есть душа27.27

Мы не можем доказать с помощью чистого или теоретического разума (как это пытался сделать Вольф), что индивидуальная душа бессмертна, или что воля свободна, или что Бог существует; но мы также не можем с помощью чистого разума опровергнуть эти убеждения (как это пытались сделать некоторые скептики). Разум и категории приспособлены только для работы с явлениями или видимостями, внешними или внутренними; мы не можем применить их к вещи-в-себе — реальности, стоящей за ощущениями, или душе, стоящей за идеями. Когда мы пытаемся доказать или опровергнуть догматы веры, мы впадаем в «паралогизмы» (заблуждения) или «антиномии» — внутренние противоречия. Мы приходим к такому же абсурду, если утверждаем, что мир имел или не имел начало, что воля свободна или не свободна, что необходимое или высшее существо существует или не существует. Кант с незаслуженным красноречием выразил аргумент от замысла,28 Но он заключил, что «самое большее, что может доказать этот аргумент, — это архитектор… которому всегда очень мешает приспособляемость материала, из которого он работает, а не творец… которому все подчинено».29

И все же как мы можем довольствоваться столь обескураживающим выводом — что свобода воли, бессмертие и Бог не могут быть ни доказаны, ни опровергнуты чистым разумом? В нас есть нечто (убеждает Кант) более глубокое, чем разум, и это — наше неопровержимое сознание того, что сознание, разум и душа не материальны и что воля в какой-то мере, пусть загадочно и нелогично, свободна; и мы не можем долго довольствоваться тем, что считаем мир бессмысленной последовательностью эволюции и распада, не имеющей ни морального значения, ни присущего ей разума. Как мы можем оправдать нашу волю к вере? Отчасти (говорит Кант) интеллектуальной пользой веры — она дает нам некоторое руководство в интерпретации явлений, а также философское здравомыслие и религиозный покой.

Вещи мира должны рассматриваться так, как если бы они получили свое существование от высшего разума. Идея [Бога], таким образом, на самом деле является эвристической, а не констатационной концепцией [это предположение, полезное для открытия и понимания, но не демонстрация]….. В области теологии мы должны смотреть на все так, как если бы сумма всех явлений (сам чувственный мир) имела единственное, высшее и вседостаточное основание вне себя — а именно, самосущую, изначальную, творческую причину. Ибо именно в свете этой идеи творческого разума мы так направляем эмпирическое применение нашего разума, чтобы обеспечить его максимально возможное расширение…Единственная детерминированная концепция Бога, которую дает нам чисто спекулятивный разум, является в самом строгом смысле деистической; то есть разум не определяет объективную истинность такой концепции, но дает лишь идею чего-то, что является основанием высшей и необходимой единицы всей эмпирической реальности».30

Но более настоятельная причина религиозной веры, по мнению Канта, заключается в том, что такая вера необходима для нравственности. «Если нет изначального существа, отличного от мира, если мир… не имеет Автора, если наша воля не свободна, если душа… тленна, как материя, то моральные идеи и принципы теряют всякую силу».31 Чтобы моральный облик и общественный порядок не зависели целиком от страха перед законом, мы должны поддерживать религиозную веру, хотя бы в качестве регулирующего принципа; мы должны действовать так, как если бы знали, что Бог есть, что наши души бессмертны, что наша воля свободна.32 Более того, в качестве помощи мышлению и морали «мы оправданы тем, что представляем причину мира в терминах тонкого антропоморфизма (без которого мы не могли бы ничего думать о ней), а именно как существо, обладающее пониманием, чувствами удовольствия и неудовольствия, а также соответствующими им желаниями и волями».33

Так завершается знаменитая «Критика», оставляя противоположные школы мысли утешенными и недовольными. Скептики могли утверждать, что Кант оправдал агностицизм, и презирать его восстановление Бога в качестве дополнения к полиции. Озадаченные богословы упрекали его в том, что он так много признает за неверными, и радовались тому, что религия, очевидно, пережила опасный путь через лабиринты разума Канта. В 1786 году Карл Рейнгольд описал эту суматоху:

Догматики объявили «Критику чистого разума» попыткой скептика, подрывающего уверенность во всех знаниях; скептики — высокомерным самонадеянием, которое берется воздвигнуть новую форму догматизма на руинах прежних систем; сверхъестественники — тонко задуманной хитростью, направленной на вытеснение исторических основ религии и утверждение натурализма без полемики; натуралистами — как новая опора для умирающей философии веры; материалистами — как идеалистическое противоречие реальности материи; спиритуалистами — как неоправданное ограничение всего знания телесным миром, скрываемое под именем области опыта. 34

Почти все эти школы напали на книгу, прославив ее хотя бы как скандальный успех. Даже ее трудность возвысила ее, сделав вызовом, на который должен был ответить каждый современный ум. Вскоре «sesquipedalia verba» Канта были в устах каждого ученого.

Он не мог понять, почему его критики не могут понять его. Разве он не определял все основные термины снова и снова? (Да, и как разнообразно!) В 1783 году он ответил на нападки, переформулировав «Критику» в более простой, по его мнению, форме; и дерзко озаглавил свою реплику «Пролегомены к каждой будущей метафизике, которая сможет появиться в качестве науки» (). До «Критики», утверждал он, настоящей метафизики вообще не существовало, поскольку ни одна система не предваряла себя критическим анализом своего инструмента — причины. Если некоторые читатели не могли понять «Критику», то, возможно, потому, что они были не совсем готовы к ней; «в таком случае следует применить свои умственные способности к другому предмету»; в конце концов, «нет необходимости, чтобы все изучали метафизику».35 У старого профессора были и юмор, и гордость, и характер. По мере того как он продвигался вперед, «Пролегомены» становились такими же трудными, как и «Критика».

Споры продолжались и при толерантном режиме Фридриха Великого. Кант написал в «Критике» несколько красноречивых пассажей о благородстве разума и его праве на свободу выражения.36 В 1784 году, все еще полагаясь на защиту Фридриха и Цедлица, он опубликовал эссе под названием «Wasist Aufklärung? Он определил Просвещение как свободу и независимость мысли, а своим девизом и советом взял Sapere aude — «Смело познавать». Он сожалел, что интеллектуальное освобождение так тормозится консерватизмом большинства. «Если мы спросим, живем ли мы в просвещенный [aufgeklärt] век, то ответ будет отрицательным»; мы живем только «в век просвещения» (Aufklärung). Он превозносил Фридриха как воплощение и защитника немецкого Просвещения, как монарха, который сказал своим подданным: «Рассуждайте как хотите».37

Возможно, это было написано в надежде, что преемник Фредерика будет придерживаться политики веротерпимости. Но Фридрих Вильгельм II (1786–97) был больше заинтересован в могуществе государства, чем в свободе разума. Когда было подготовлено второе издание «Критики чистого разума» (1787), Кант изменил некоторые места и попытался смягчить свои ереси апологетическим предисловием: «Я счел необходимым отрицать знание [вещей самих по себе], чтобы освободить место для веры… Только критика может вырвать с корнем материализм, фатализм, атеизм, свободомыслие, фанатизм и суеверие».38 У него были основания для осторожности. 9 июля 1788 года Иоганн Кристиан фон Вёльнер, «министр лютеранской кафедры», издал «Религиоведческий трактат», в котором прямо отвергал религиозную терпимость как виновницу расшатывания нравов и угрожал изгнанием с кафедр всем проповедникам и учителям, отклоняющимся от ортодоксального христианства. Именно в этой атмосфере реакции Кант опубликовал свою вторую «Критику».

III. КРИТИКА ПРАКТИЧЕСКОГО РАЗУМА, 1788

Поскольку в первой «Критике» утверждалось, что чистый разум не может доказать свободу воли, а мораль, по мнению Канта, требует такой свободы, операции разума, казалось, оставили мораль, как и теологию, без рационального основания. Хуже того, Просвещение подорвало религиозную основу морали, поставив под сомнение существование награждающего и карающего Бога. Как могла выжить цивилизация, если эти традиционные опоры морали рухнули? Кант чувствовал, что он сам, как заклятый ученик Aufklärung, обязан найти рациональное обоснование для морального кодекса. В предварительном эссе «Основные принципы метафизики нравов» (Grundlegung zur Metaphysik der Sitten, 1785) он отверг попытки вольнодумцев основывать мораль на опыте индивида или расы; такое апостериорное выведение лишило бы моральные принципы той универсальности и абсолютности, которые, по его мнению, необходимы для здравой этики. С характерной самоуверенностью он заявляет: «Совершенно очевидно, что все моральные концепции имеют свое место и происхождение полностью априорно в разуме».39 Его вторая крупная работа, «Критика практической верности» (Kritik der praktischen Vernunft), предлагала найти и прояснить это место и происхождение. В ней анализировались априорные элементы морали, как в первой «Критике» анализировались априорные элементы знания.

У каждого человека (утверждает Кант) есть совесть, чувство долга, сознание веления нравственного закона. «Две вещи наполняют разум все новым и новым восхищением и благоговением…: звездное небо над головой и нравственный закон внутри».40 Это нравственное сознание часто вступает в конфликт с нашими чувственными желаниями, но мы признаем, что оно является более высоким элементом в нас, чем стремление к удовольствиям. Оно не является продуктом опыта, это часть нашей врожденной психологической структуры, подобно категориям; это внутренний трибунал, присутствующий в каждом человеке любой расы.41 И он абсолютен; он повелевает нам безоговорочно, без исключений и оправданий, поступать правильно ради самого себя, как самоцель, а не как средство для счастья, награды или какого-то другого блага. Его императив категоричен.

Этот категорический императив принимает две формы. «Поступай так, чтобы максима твоей воли всегда оставалась принципом всеобщего законодательства»; поступай так, чтобы все другие поступали так же, как ты, и все было бы хорошо; это [вариация Золотого правила] — «фундаментальный закон чистого практического разума».42 и является «формулой абсолютно доброй воли».43 В другой формулировке: «Поступай так, чтобы относиться к человечеству, будь то в твоем собственном лице или в лице любого другого, в каждом случае как к цели, а не только как к средству».44 Кант провозгласил принцип, более революционный, чем что-либо в американской или французской декларации прав человека.

Чувство морального долга — это дополнительное доказательство свободы воли. Откуда бы у нас взялось это сознание долга, если бы мы не были свободны делать или не делать, если бы наши действия были лишь звеньями в неразрывной цепи механических причин и следствий? Без свободы воли личность бессмысленна; если личность бессмысленна, то бессмысленна и жизнь; а если жизнь бессмысленна, то бессмысленна и вселенная.45 Кант признает кажущуюся неизбежность логики детерминизма; но как может свободный выбор вмешаться в объективный мир, который (по его признанию), очевидно, управляется механическими законами?46 Его ответ — шедевр неясности. Механический закон, напоминает он нам, — это ментальная конструкция, схема, которую разум через свою категорию причинности навязывает миру пространства и времени как устройство для последовательного обращения с ним. Поскольку мы ограничили категории миром явлений и признали, что не знаем природы нуменального мира — вещи-в-себе, стоящей за явлениями, — мы не можем предположить, что законы, которые мы строим для явлений, действуют и для конечной реальности. И поскольку мы признали, что знаем в себе только феноменальное «я», только мир восприятий и идей, и не знаем природы внутренней и нуменальной души, мы не можем предположить, что законы причины и следствия, которые, кажется, управляют действиями наших тел (включая наш мозг), применимы и к волевым усилиям конечной духовной реальности, стоящей за нашими ментальными процессами. За механизмами феноменального мира пространства и идей во времени может скрываться свобода в беспространственном и вневременном нуменальном мире конечной внешней или внутренней реальности. Наши действия и идеи определяются, как только они входят в мир воспринимаемых физических или психических событий; они все еще могут быть свободными в своем происхождении в невоспринимаемой душе; «таким образом, свобода и природа… могут существовать вместе».47 Мы не можем доказать это, но мы можем с полным правом предположить, что это подразумевается императивным характером нашего морального чувства; наша моральная жизнь умерла бы без этого.

В конце концов (говорит Кант), почему бы нам не отдать предпочтение практическому разуму перед спекулятивным? Наука, которая, кажется, сводит нас к автоматам, в конечном счете является спекуляцией — азартной игрой на постоянную обоснованность выводов и методов, которые постоянно меняются. Мы вправе считать, что воля в человеке более фундаментальна, чем интеллект; интеллект — это инструмент, выкованный волей для работы с внешним и механическим миром; он не должен быть хозяином личности, которая его использует.48

Но если нравственное чувство заставляет нас предполагать наличие свободы воли, то оно же заставляет нас верить в бессмертие души. Ибо наше нравственное чувство побуждает нас к совершенству, которое постоянно разрушается нашими чувственными порывами; мы не можем достичь этого совершенства в нашей короткой земной жизни; мы должны предположить, если в мире есть хоть какая-то справедливость, что нам будет дарована, для нашего нравственного исполнения, дальнейшая жизнь после смерти. Если при этом также предполагается существование справедливого Бога, то это тоже оправдано практическим разумом. Земное счастье не всегда согласуется с добродетелью; мы чувствуем, что где-то баланс между добродетелью и счастьем будет восстановлен; а это возможно, только если предположить, что существует божество, которое осуществит это примирение. «Соответственно, существование причины всей природы, отличной от самой природы и содержащей принцип… точной гармонии счастья с моралью, также постулируется» практическим разумом.49

Кант перевернул привычную процедуру: вместо того чтобы выводить моральный смысл и кодекс из Бога (как это делали теологи), он выводил Бога из морального смысла. Мы должны воспринимать наши обязанности не как «произвольные предписания чужой воли, а как существенные законы всякой свободной воли самой по себе»; однако, поскольку и воля, и Бог принадлежат к ноуменальному миру, мы должны воспринимать эти обязанности как божественные повеления. «Мы не будем смотреть на [моральные] действия как на обязательные, потому что они являются повелениями Бога, но будем считать их божественными повелениями, потому что у нас есть внутреннее обязательство по отношению к ним».50

Если все эти волевые размышления выглядят несколько туманно, это может быть связано с тем, что Кант не испытывал особого энтузиазма по поводу своей попытки примирить Вольтера с Руссо. В «Критике чистого разума» Кант пошел еще дальше Вольтера, признав, что чистый разум не может доказать свободу воли, бессмертие или Бога. Но Кант нашел в доктринах Руссо — слабости разума, примате чувства и происхождении религии из нравственного чувства человека — возможное спасение от агностицизма, морального распада и полиции Вольнера. Он считал, что Руссо пробудил его от «догматической дремоты» в этике, как это сделал Флюм в метафизике.51 Первая «Критика» принадлежала к Aufklärung, вторая — к романтическому движению; попытка объединить их была одним из самых тонких представлений в истории философии. Гейне приписывает эту попытку заботе о народных нуждах: профессор увидел, как его верный слуга Лампе плачет о смерти Бога; «тогда Иммануил Кант сжалился и показал себя не только великим философом, но и хорошим человеком, и полудобродушно, полуиронично сказал: «У старого Лампе должен быть Бог, иначе он не может быть счастлив;…с моей стороны практический разум может, таким образом, гарантировать существование Бога»».52

IV. КРИТИКА СУЖДЕНИЙ, 1790 ГОД

Сам Кант, видимо, не был удовлетворен своими аргументами, поскольку в «Критике уртейльского ремесла» он вернулся к проблеме соотношения механизма и свободы воли и дошел до конфликта между механизмом и дизайном; к этому он добавил сложные диссертации о красоте, возвышенности, гении и искусстве. Это не очень аппетитное варево.

Urteilskraft — сила суждения — «в целом является способностью мыслить конкретное как содержащееся во всеобщем»; это акт подведения объекта, идеи или события под класс, или принцип, или закон. Первая «Критика» пыталась подвести все идеи под априорные универсальные категории; вторая — подвести все этические понятия под универсальное априорное моральное чувство; третья — найти априорные принципы для наших эстетических суждений о порядке, красоте или возвышенности в природе или искусстве.53 «Смею надеяться, что трудность разгадки проблемы, столь сложной по своей природе, может послужить оправданием некоторой доли едва ли устранимой неясности в ее решении».54

«Догматическая» философия пыталась найти объективный элемент в красоте; Кант считает, что здесь, в особенности, преобладает субъективный элемент. Ничто не является прекрасным или возвышенным, если его не делает таковым чувство. Мы приписываем красоту любому объекту, созерцание которого доставляет нам незаинтересованное удовольствие — т. е. удовольствие, свободное от всякого личного желания; так, мы получаем эстетическое, но не иное удовлетворение от заката, Рафаэля, собора, цветка, концерта или песни. Но почему определенные объекты или переживания доставляют нам такое бескорыстное удовольствие? Возможно, потому, что мы видим в них соединение частей, успешно функционирующих в гармоничное целое. В случае с возвышенным нас радует величие или мощь, которые нам не угрожают; так, мы чувствуем возвышенность неба или моря, но не тогда, когда их буйство угрожает нам.

Наша оценка красоты или возвышенности возрастает, если мы принимаем телеологию — то есть признаем в организмах врожденную адаптацию частей к потребностям целого и чувствуем в природе божественную мудрость, стоящую за координацией и гармонией, величием и мощью. Наука же стремится к прямо противоположному — показать, что вся объективная природа действует по механическим законам, не подчиняясь никакому внешнему замыслу. Как мы можем примирить эти два подхода к природе? Приняв и механизм, и телеологию в той мере, в какой они помогают нам как «эвристические» принципы — как предположения, облегчающие понимание или исследование. Механический принцип больше всего помогает нам при исследовании неорганических веществ, а телеологический — при изучении организмов. В них есть силы роста и размножения, которые не поддаются механическому объяснению; есть видимое приспособление частей к целям органа или организма, как, например, когтей для хватания и глаз для зрения. Было бы разумно признать, что ни механизм, ни дизайн не могут быть показаны как универсально верные. В каком-то смысле наука сама по себе телеологична, поскольку предполагает наличие в природе разумного порядка, закономерности и единства, как если бы божественный разум организовал и поддерживал ее.55

Кант признавал множество трудностей в рассмотрении человека и мира как продуктов божественного замысла.

Первое, что должно быть четко организовано в системе, упорядоченной с целью создания конечного целого природных существ на земле, — это среда их обитания, почва или элемент, на котором или в котором они должны процветать. Но более глубокое познание природы этого основного условия всего органического производства не обнаруживает никаких следов причин, кроме тех, которые действуют совершенно незамысловато и, по сути, скорее направлены на разрушение, чем на содействие генезису форм, порядка и целей. Суша и море не только хранят следы могучих первобытных катастроф, постигших их и весь выводок живых форм, но и вся их структура — слои суши и береговые линии моря — имеет все признаки результата действия диких и всепоглощающих сил природы, работающей в состоянии хаоса.56

И опять же, если мы отказываемся от идеи замысла в природе, мы лишаем жизнь всякого морального смысла; жизнь становится глупой чередой болезненных рождений и мучительных смертей, в которой для человека, нации и расы нет ничего определенного, кроме поражения. Мы должны верить в некий божественный замысел, хотя бы для того, чтобы сохранить рассудок. А поскольку телеология доказывает лишь борьбу искусников, а не божественную и всемогущую благосклонность, мы должны опираться в своей вере в жизнь на нравственное чувство, которое не имеет никаких оснований, кроме веры в справедливого Бога. С таким вероучением мы можем верить — хотя и не можем доказать, — что справедливый человек является конечной целью творения, самым благородным продуктом великого и таинственного замысла.57

V. РЕЛИГИЯ И РАЗУМ, 1793 ГОД

Кант никогда не довольствовался своей нерешительной как бы теологией. В 1791 году в небольшой книге «О неудаче всех философских попыток теодицеи» он повторил, что «наш разум совершенно не способен дать представление об отношении между миром… и высшей Мудростью». Он добавил предостережение, возможно, для себя: «Философ не должен играть роль специального адвоката в этом вопросе; он не должен защищать дело, справедливость которого он не в состоянии понять и которое он не может доказать с помощью свойственных философии способов мышления».58

Он снова вернулся к этой проблеме в серии эссе, которые привели его к открытому неповиновению прусскому правительству. Первое из них, «О радикальном зле», было напечатано в «Берлинер монатсшрифт» за апрель 1792 года. Цензор разрешил его публикацию на том основании, что «только глубокомысленные ученые читают сочинения Канта».59 Но он отказался разрешить второе сочинение, «О состязании между добрым и злым началами за управление человеком». Кант прибег к хитрости. Немецкие университеты обладали привилегией давать разрешение на публикацию книг и статей; Кант представил второе, третье и четвертое сочинения на философский факультет Йенского университета (в то время контролируемого Гете и герцогом Карлом Августом Саксен-Веймарским и имевшего в своем штате Шиллера); факультет дал свой импримат, и с этим все четыре сочинения были напечатаны в Кенигсберге в 1793 году под названием Die Religion innerhalb der Grenzen der blossen Vernunft (Религия в границах одного лишь разума).

В первых же строках заявлена всепроникающая тема: «Поскольку мораль основана на представлении о человеке как о свободном агенте, который, только потому, что он свободен, подчиняет себя через свой разум необусловленным законам, она не нуждается ни в идее другого существа над ним, чтобы он осознал свой долг, ни в побуждении, кроме самого закона, чтобы он его исполнил… Следовательно, ради самой себя мораль вообще не нуждается в религии».60 Кант обещает повиновение властям и признает необходимость цензуры, но при этом настаивает, что цензура «не должна создавать никаких беспорядков в области наук».61 Вторжение теологии в науку, как в случае с Галилеем, «может остановить все начинания человеческого разума… Философская теология… должна обладать полной свободой в той мере, в какой это касается ее науки».62

Кант выводит проблемы нравственности из двойного наследования человеком добрых и злых наклонностей. «То, что порочная склонность действительно должна быть укоренена в человеке, не нуждается в формальном доказательстве ввиду множества вопиющих примеров, которые опыт… ставит перед нашими глазами».63 Он не согласен с Руссо в том, что человек рождается хорошим или был хорошим в «состоянии природы», но он согласен с ним в осуждении «пороков культуры и цивилизации» как «самых отвратительных из всех».64 «Действительно, остается вопрос, не должны ли мы быть счастливее в нецивилизованном состоянии… чем в нынешнем состоянии общества».65 со всей его эксплуатацией, лицемерием, моральным разладом и массовыми убийствами на войне. Если мы хотим узнать истинную природу человека, нам достаточно понаблюдать за поведением государств.

Как началось «радикальное зло в человеческой природе»? Не через «первородный грех»; «несомненно, из всех объяснений распространения и размножения этого зла через всех членов и поколения нашей расы, самым неумелым является то, которое описывает его как передающееся нам по наследству от наших первых родителей».66 Вероятно, «дурные» наклонности были прочно укоренены в человеке в силу их необходимости для выживания в первобытных условиях; только в цивилизации — в организованном обществе — они становятся пороками; и там они требуют не подавления, а контроля.67 «Природные склонности, рассматриваемые сами по себе, хороши, то есть не вызывают упреков; и не только бесполезно стремиться их истребить, но и делать это было бы вредно и достойно порицания. Скорее, пусть они будут укрощены, и вместо столкновения друг с другом их можно привести к той гармонии в целостности, которая называется счастьем».68

Нравственные качества также являются врожденными, о чем свидетельствует всеобщее моральное чувство; но вначале это лишь потребность, которую необходимо развивать путем нравоучений и усердной дисциплины. Лучшая религия — это не та, которая отличается тщательным соблюдением ритуальных обрядов, а та, которая в наибольшей степени влияет на людей в направлении нравственной жизни.69 Религия разума основывается не на божественном откровении, а на чувстве долга, трактуемом как божественное начало в человеке.70 Религия может законно организоваться в церковь,71 она может стремиться определить свое вероучение через священные писания, она может справедливо поклоняться Христу как самому богоподобному из людей, она может обещать рай и угрожать адом,72 и «нельзя придумать ни одной религии, которая не включала бы в себя веру в будущую жизнь».73 Но христианину не обязательно утверждать веру в чудеса, или божественность Христа, или искупление грехов человечества распятием Христа, или предопределение душ к раю или аду по божественной благодати, даруемой безотносительно к добрым или злым делам74.74 Необходимо «тщательно прививать некоторые формы молитвы детям (которые все еще нуждаются в букве)»;75 но условная «молитва… как средство [получения божественной] благодати — это суеверная иллюзия».76

Когда церковь становится институтом принуждения к вере или поклонению; когда она присваивает себе исключительное право толковать Писание и определять мораль; когда она формирует священство, претендующее на исключительный доступ к Богу и божественной благодати; когда она превращает свое поклонение в магический ритуал, обладающий чудодейственной силой; когда она становится рукой правительства и агентом интеллектуальной тирании; когда она стремится доминировать над государством и использовать светских правителей как инструменты церковных амбиций — тогда свободный разум восстанет против такой церкви и будет искать за ее пределами ту «чистую религию разума», которая является стремлением к нравственной жизни.77

Эта последняя крупная работа Канта отмечена колебаниями и неясностью, естественными для человека, не испытывавшего страсти к тюремному заключению. В ней много схоластического словоблудия, дивных логических вывертов и фантастического богословия. Удивительно, что шестидесятидевятилетний человек до сих пор демонстрирует такую бодрость мысли и речи и такое мужество в борьбе с объединенными силами церкви и государства. Конфликт между философом и королем разгорелся до предела, когда 1 октября 1794 года Фридрих Вильгельм II направил ему следующий «приказ в совет».

Наша Высочайшая персона уже давно с большим неудовольствием наблюдает, как вы злоупотребляете своей философией, чтобы подорвать и опошлить многие из самых важных и фундаментальных доктрин Священного Писания и христианства; как, в частности, вы сделали это в своей книге «Религия в пределах одного лишь разума«…Мы немедленно требуем от вас самого добросовестного ответа и ожидаем, что в будущем, во избежание нашей высочайшей немилости, вы не дадите такого повода для обиды, но, скорее, в соответствии с вашим долгом, используете свои таланты и авторитет, чтобы наша отеческая цель могла быть достигнута все больше и больше. Если же вы будете продолжать сопротивляться, то, несомненно, можете ожидать неприятных последствий для себя.78

Кант дал умилостивительный ответ. Он указал, что его труды были адресованы только ученым и теологам, свобода мысли которых должна сохраняться в интересах самого государства. В своей книге он признал неспособность разума судить о последних тайнах религиозной веры. В заключение он пообещал повиноваться: «Настоящим я, как вернейший слуга Вашего Величества, торжественно заявляю, что впредь я буду полностью воздерживаться от любых публичных высказываний о религии, как естественной, так и явленной, как в лекциях, так и в сочинениях». После смерти короля (1797) Кант почувствовал себя освобожденным от своего обещания; кроме того, Фридрих Вильгельм III уволил Вёльнера (1797), упразднил цензуру и отменил Религиоведческий трактат 1788 года. После битвы Кант подвел итоги в брошюре «Конфликт факультетов» (1798), в которой он повторил свое утверждение о том, что академическая свобода необходима для интеллектуального роста общества. По сути, маленький профессор в далеком уголке мира выиграл битву против государства, обладающего самой сильной армией в Европе. Это государство вскоре распалось, но к 1800 году книги Канта стали самыми влиятельными в интеллектуальной жизни Германии.

VI. РЕФОРМАТОР

В 1797 году (в возрасте семидесяти трех лет) он отошел от чтения лекций, но до 1798 года продолжал публиковать эссе на животрепещущие темы. Несмотря на свою изоляцию, он не терял связи с мировыми делами. Когда в 1795 году собрался Базельский конгресс для заключения мира между Германией, Испанией и Францией, Кант воспользовался случаем (как аббат де Сен-Пьер в 1713 году на Утрехтском конгрессе) и опубликовал брошюру «О вечном мире» («Zum euoigen Frieden»).

Он начал скромно, назвав «вечный мир» подходящим девизом для кладбища и заверив государственных деятелей, что не ожидает, что они воспримут его как нечто большее, чем «схоластического педанта, который не может принести никакой опасности государству».79 Затем, отбросив как временную мелочь статьи мира, подписанные в Базеле, он разработал, в качестве комитета одного, «шесть предварительных статей», излагающих условия, необходимые для прочного мира. Статья I запрещала все тайные оговорки или дополнения к договору. Статья II запрещала поглощение или доминирование любого независимого государства другим. Статья III призывала к постепенной ликвидации постоянных армий. Статья IV гласила, что ни одно государство не может «вмешиваться силой в конституцию другого». Статья VI требовала, чтобы ни одно государство, находящееся в состоянии войны с другим, не допускало «таких враждебных действий, которые сделали бы невозможным взаимное доверие в случае будущего мира, как наем убийц или отравителей… и подстрекательство к мятежу в неприятельском государстве».

Поскольку прочный мир не может быть заключен между государствами, не признающими границ своего суверенитета, необходимо прилагать настойчивые усилия для развития международного порядка и обеспечения правовой замены войны. Поэтому Кант разработал несколько «определенных статей» для прочного мира. Во-первых, «конституция каждого государства должна быть республиканской». Монархии и аристократии склонны к частым войнам, потому что правитель и дворяне обычно защищены от потери жизни и имущества в войне и поэтому слишком охотно вступают в нее как в «спорт королей»; в республике «граждане должны решать, объявлять ли войну или нет», и они будут нести последствия; поэтому «вряд ли граждане государства [республики] когда-нибудь вступят в столь дорогостоящую игру».80 Во-вторых, «все международное право должно основываться на федерации свободных государств».81 Это не должно быть супергосударство; «в самом деле, война не так неизлечимо плоха, как мертвенность всеобщей монархии».82 Каждый народ должен сам определять свое правительство, но отдельные государства (по крайней мере, европейские) должны объединиться в конфедерацию, уполномоченную управлять их внешними отношениями. Идеал, от которого никогда не следует отказываться, — это соблюдение государствами того же морального кодекса, который они требуют от своих граждан. Может ли такое предприятие породить большее зло, чем вечная практика международного обмана и насилия? В конце концов, надеялся Кант, Макиавелли окажется неправ; между моралью и политикой не должно быть противоречий; только «мораль может разрубить узел, который политика не может развязать».83

У Канта, очевидно, были заблуждения относительно республик (которые участвовали в самых ужасных войнах из всех); но мы должны отметить, что под «республикой» он подразумевал конституционное правительство, а не полную демократию. Он не доверял необузданным порывам раскованных людей,84 и опасался всеобщего избирательного права, поскольку оно давало возможность неграмотному большинству одержать верх над прогрессивными меньшинствами и несовременными людьми.85 Но его возмущали наследственные привилегии, сословное высокомерие и крепостное право, охватившее Кенигсберг. Он приветствовал Американскую революцию, которая, как ему казалось, создавала федерацию независимых государств по образцу, предложенному им для Европы. Он следил за Французской революцией с почти юношеским энтузиазмом, даже после сентябрьской резни и террора.

Но, как и почти все последователи Просвещения, он больше верил в образование, чем в революцию. Здесь, как и во многих других областях, он чувствовал влияние Руссо и романтического движения. «Мы должны предоставить ребенку с самых ранних лет совершенную свободу во всех отношениях… при условии, что… он не будет мешать свободе других».86 Вскоре он оговорил эту совершенную свободу: определенная мера дисциплины, признавал он, необходима для формирования характера; «пренебрежение дисциплиной — большее зло, чем пренебрежение культурой, поскольку последнее можно исправить позже в жизни».87 Труд — лучшая дисциплина, и он должен быть обязательным на всех этапах образования. Нравственное воспитание незаменимо и должно начинаться с раннего возраста. Поскольку человеческая природа содержит в себе семена как добра, так и зла, весь нравственный прогресс зависит от выведения зла и культивирования добра. Это должно делаться не с помощью наград и наказаний, а путем подчеркивания понятия долга.

Государственное образование ничем не лучше церковного; государство будет стремиться сделать послушных, уступчивых, патриотичных граждан. Лучше оставить образование частным школам, которыми руководят просвещенные ученые и общественные деятели;88 Поэтому Кант одобрял принципы и школы Иоганна Базедова. Он осуждал националистическую предвзятость государственных школ и учебников и надеялся, что настанет время, когда все предметы будут изучаться беспристрастно. В 1784 году он опубликовал эссе «Идеи всеобщей истории с космополитической точки зрения» («Ideen zu einer allgemeinen Geschichte in weltbürger-licher Absicht»); в нем описывался прогресс человечества от суеверия к просвещению, отводил религии лишь незначительную роль и призывал к историкам, которые бы поднялись над национализмом.

Как и философы, он согревал свое сердце верой в прогресс, как моральный, так и интеллектуальный. В 1793 году он укорял Моисея Мендельсона за то, что тот утверждал, будто всякий прогресс отменяется регрессом.

Можно привести множество доказательств того, что человечество в целом, и особенно наше, по сравнению со всеми предыдущими временами, добилось значительных успехов в моральном плане. Временные проверки ничего против этого не доказывают. Крики о постоянно растущей деградации расы возникают как раз потому, что, стоя на более высокой ступени нравственности, человек видит перед собой все дальше, и его суждения о том, каковы люди, по сравнению с тем, какими они должны быть, более строги.89

Когда Кант вступил в свое последнее десятилетие (1794), его ранний оптимизм померк, возможно, из-за реакции в Пруссии и коалиции держав против революционной Франции. Он удалился в себя и втайне написал мрачное Opus postumum, которое должно было стать его последним завещанием человечеству.

VII. ПОСТГЕМОРРОЙ

Физически он был одним из самых маленьких людей своего времени — чуть выше пяти футов ростом, и еще короче из-за искривления позвоночника. Его легкие были слабыми, желудок больным; он выживал только благодаря регулярному и воздержанному режиму. Характерно, что в семьдесят лет он написал эссе «О силе разума, позволяющей овладеть чувством болезни силой решения». Он подчеркивал мудрость дыхания через нос; можно было избежать многих простуд и других неприятностей, если держать рот на замке.90 Поэтому во время ежедневных прогулок он ходил один, избегая разговоров. Он ложился спать точно в десять, вставал в пять и за тридцать лет (как он уверяет нас) ни разу не проспал.91 Дважды он подумывал о женитьбе, дважды отступал. Но он не был необщительным; обычно он приглашал одного или двух гостей, чаще всего своих учеников — никогда никаких женщин — разделить с ним ужин в час дня. Он был профессором географии, но редко выезжал за пределы Кенигсберга; он никогда не видел гор и, вероятно, — хотя это было очень близко — никогда не видел моря.92 В бедности и цензуре его поддерживала гордость, которая лишь внешне уступала любому авторитету, кроме собственного разума. Он был щедр, но суров в своих суждениях, и ему не хватало чувства юмора, которое должно спасать философию от слишком серьезного отношения к себе. Его нравственное чувство временами доходило до этического педантизма, который ставил под подозрение все удовольствия, пока они не докажут свою добродетель.

Он так мало заботился об организованной религии, что посещал церковь только тогда, когда этого требовали его академические обязанности.93 Кажется, он никогда не молился в зрелом возрасте.94 Гердер сообщал, что студенты Канта основывали свой религиозный скептицизм на учении Канта.95 «Это действительно правда, — писал Кант Мендельсону, — что я с глубочайшей убежденностью и к моему большому удовлетворению думаю о многих вещах, которые у меня никогда не хватает смелости высказать, но я никогда не говорю ничего такого, чего бы я не думал».96

До последних лет жизни он стремился совершенствовать свои работы. В 1798 году он сказал своему другу: «Задача, которой я сейчас занят, связана с переходом от метафизической основы естественных наук к физике. Эта проблема должна быть решена, иначе здесь образуется брешь в системе критической философии».97 Но в этом письме он назвал себя «неспособным к интеллектуальной работе». Он вступил в долгий период физического упадка, накапливающихся болезней и одиночества неженатой старости. Он умер 12 февраля 1804 года. Он был похоронен в соборе Кенигсберга, в месте, которое сейчас известно как Стоа Кантиана; над его могилой были начертаны слова: «Звездное небо надо мной, нравственный закон внутри меня».

После смерти он оставил после себя путаную массу сочинений, которые были опубликованы как его Opus postumum в 1882–84 годах. В одном из них он описал «вещь-в-себе» — непознаваемый субстрат, лежащий в основе явлений и идей, — как «не реальную вещь… не существующую реальность, а всего лишь принцип… синтетического априорного знания многообразных чувств-интуиций».98 Он назвал его Gedankending, то есть вещью, существующей только в нашей мысли. И тот же скептицизм он применил к идее Бога:

Бог — это не субстанция, существующая вне меня, а всего лишь моральное отношение внутри меня… Категорический императив не предполагает субстанции, издающей свои повеления свыше, которая, следовательно, мыслится как находящаяся вне меня, но является заповедью или запретом моего собственного разума… Категорический императив представляет человеческие обязанности как божественные заповеди не в историческом смысле, как если бы [божественное существо] давало команды людям, а в том смысле, что разум… имеет власть повелевать с авторитетом и в обличье божественной личности… Идея такого существа, перед которым все преклоняют колено и т. д., вытекает из категорического императива, а не наоборот… Ens Summum [Высшее существо] — это ens rationis [творение разума]… а не субстанция вне меня».99

Так кантовская философия, за которую так долго цеплялось христианство в Германии, а затем и в Англии, как за последнюю, лучшую надежду на теизм, закончилась мрачной концепцией Бога как полезной фикции, разработанной человеческим разумом для объяснения кажущейся абсолютности моральных заповедей.

Преемники Канта, не зная его Opus postumum, превозносили его как спасителя христианства, немецкого героя, убившего Вольтера; они превозносили его достижения до тех пор, пока его влияние не превысило влияние любого другого современного философа. Один из учеников, Карл Рейнгольд, предсказывал, что через столетие репутация Канта сравняется с репутацией Христа.100 Все немцы-протестанты (кроме Гете) приняли утверждение Канта о том, что он совершил «коперниканскую революцию» в психологии: вместо того чтобы заставить разум (солнце) вращаться вокруг объекта (земли), он заставил объект (вещи) вращаться вокруг разума и зависеть от него. Человеческое эго было польщено тем, что ему сказали, будто присущие ему способы восприятия являются определяющими компонентами феноменального мира. Фихте пришел к выводу (еще до смерти Канта), что внешний мир — это творение разума, а Шопенгауэр, приняв анализ Канта, начал свой огромный трактат «Мир как воля и идея» с заявления: «Мир — это моя идея», чем немало удивил госпожу де Сталь.

Идеалисты радовались, что Кант сделал материализм логически невозможным, показав, что разум — это единственная реальность, непосредственно известная нам. Мистики были счастливы, что Кант ограничил науку феноменами, отгородил ее от нуменального и действительно реального мира и оставил эту теневую область (существование которой он тайно отрицал) в качестве частного парка теологов и философов. Метафизика, которую философы изгнали из философии, была восстановлена в качестве судьи всех наук; и Жан Поль Рихтер, уступив Британии владение морем, а Франции — сушей, закрепил за Германией владение воздухом. Фихте, Шеллинг и Гегель построили метафизические замки на трансцендентальном идеализме Канта, и даже шедевр Шопенгауэра взял свое начало с акцента Канта на примате воли. «Посмотрите, — говорил Шиллер, — как один богач дал жизнь множеству нищих».101

Немецкая литература тоже вскоре почувствовала влияние Канта, ведь философия одной эпохи, скорее всего, станет литературой следующей. Шиллер на некоторое время зарылся в тома Канта, написал письмо с выражением почтения их автору, а в своих прозаических эссе достиг почти кантовской безвестности. Неизвестность стала модой в немецкой литературе, как герб, подтверждающий принадлежность к древнему ордену ткачей паутины. «В целом, — говорил Гете, — философские спекуляции вредят немцам, поскольку делают их стиль расплывчатым, дифирамбическим и неясным. Чем сильнее их привязанность к определенным философским школам, тем хуже они пишут».102

Кант не может показаться романтиком, но его заученно-заумные пассажи о красоте и возвышенности стали одним из источников романтического движения. Лекции Шиллера в Йене и его «Письма об эстетическом воспитании человечества» (1795) — вехи этого движения — выросли из изучения «Критики способности суждения» Канта. Субъективистская интерпретация теории познания Канта дала философское обоснование романтическому индивидуализму, распустившему свой флаг в «Буре и натиске». Кантианское литературное влияние перешло в Англию и отразилось на Кольридже и Карлайле; оно перешло в Новую Англию и дало название трансценденталистскому движению Эмерсона и Торо.103 Склочный маленький профессор географии потряс мир, пройдя по «Философской аллее» в Кенигсберге. Безусловно, он предложил философии и психологии самый кропотливый анализ процесса познания, который когда-либо знала история.

ГЛАВА XXII. Дороги в Веймар 1733–87

I. ГЕРМАНСКИЕ АФИНЫ

Почему высшая эпоха немецкой литературы выбрала своим домом Веймар? У Германии не было единой столицы, в которой можно было бы сконцентрировать свою культуру, как во Франции и Англии, и не было сосредоточенного богатства для ее финансирования. Берлин и Лейпциг были ослаблены, Дрезден почти разрушен в результате Семилетней войны; Гамбург отдавал свои деньги сначала опере, потом театру. В 1774 году Веймар, столица герцогства Саксен-Веймар-Эйзенах, был тихим городком с населением около 6200 душ; даже после того, как он стал знаменитым, Гете говорил о нем как об «этой маленькой столице, в которой, как шутят люди, десять тысяч поэтов и всего несколько жителей».1 Была ли его слава достигнута великими личностями?

С 1758 по 1775 год Веймаром управляла племянница Фридриха Великого, энергичная вдовствующая герцогиня Анна Амалия, которая в возрасте девятнадцати лет овдовела после смерти герцога Константина и стала регентшей их годовалого сына Карла Августа. Именно она открыла дверь между властью и литературой, пригласив Виланда приехать и обучать ее сыновей (1772). Она была одной из нескольких культурных женщин, которые под ее руководством и до самой ее смерти в 1807 году стимулировали поэтов, драматургов и историков сексом и похвалами. После 1776 года она превратила свой дом в салон, и там — хотя все говорили по-французски — она поощряла использование немецкого языка в качестве литературного.

В 1775 году Веймарский двор насчитывал около двадцати двух человек и их слуг. Поэт граф Кристиан цу Штольберг нашел там приятную неформальность в год приезда Гете. «Старая герцогиня (ей тогда было тридцать шесть лет) — само олицетворение здравого смысла, и при этом очень приятная и естественная. Герцог — прекрасный юноша и полон надежд; его брат тоже. И еще много замечательных людей».2 В 1787 году Шиллер описывал «веймарских дам» как «очень чувствительных; едва ли среди них найдется хоть одна, у которой не было бы любовной интрижки. Все они стремятся к завоеваниям…Тихое, едва заметное правительство позволяет всем жить, греться на воздухе и под солнцем. Если человек склонен к веселью, ему предоставляется любая возможность».3

Карл Август вступил в управление герцогством 3 сентября 1775 года в возрасте восемнадцати лет. Вскоре после этого, получив пенсию от своей любовницы,4 он взял себе жену, принцессу Луизу Гессен-Дармштадтскую, и по дороге захватил Гете. Он охотился с яростью, дико гонял на своей карете по тихому городу и торопливо переходил от женщины к женщине; но его стремительность сдерживалась интеллектом, который постепенно превращался в здравый рассудок. Он изучал, развивал сельское хозяйство и промышленность, культивировал науки, помогал литературе и трудился на благо своего княжества и его народа. Послушайте госпожу де Сталь, которая совершила путешествие по Германии в 1803 году:

Из всех немецких княжеств нет ни одного, которое бы в большей степени, чем Веймар, заставило нас почувствовать преимущества маленького государства, когда его государь — человек с сильным пониманием и способен стараться угодить всем классам своих подданных, не теряя при этом ничего в их повиновении…Военные таланты герцога вызывают всеобщее уважение, а его живая и размышляющая беседа постоянно заставляет нас вспомнить, что он был сформирован великим Фридрихом. Именно благодаря его репутации и репутации его матери в Веймар съезжаются самые выдающиеся ученые. Впервые в Германии появилась литературная метрополия.5

II. ВИЛАНД: 1733–75

Кристоф Мартин Виланд — наименее известный, но, возможно, наиболее симпатичный из четырех людей, прославивших Веймар. Почти все влияния того времени играли на нем и настраивали его лиру в свой черед. Сын пастора в Оберхольцхайме (близ Бибераха в Вюртемберге), он был воспитан в благочестии и теологии. Когда он открыл для себя поэзию, то сделал своим идеалом добродетельного Клопштока, а затем обратился за помощью к Вольтеру. В близлежащем Вартхаузене он нашел обширную библиотеку графа фон Штадиона; он погрузился во французскую и английскую литературу и настолько отбросил теологию, что в романе «Дон Сильвио фон Розальва» (1764) выставил свою мальчишескую веру на посмешище. Он опубликовал прозаические переводы двадцати пьес Шекспира (1762–66), тем самым впервые дав Германии представление о Шекспире в целом и предоставив немецким драматургам возможность уйти от классической формулы французской драмы. Тем временем Винкельман и другие распространяли эллинское евангелие; Виланд создал свою собственную версию, приняв легкий эпикурейский тон в «Комических рассказах» (1765), и сделал вымышленного грека главным героем своего главного прозаического произведения «История Агатона» (1766–67). Лессинг назвал его «единственным романом для мыслящих людей».6

На его блуждающих страницах Виланд (тридцати трех лет) предложил изложить свою философию жизни, показанную на примере физических и интеллектуальных приключений афинянина эпохи Перикла. «Наш план, — говорится в предисловии, — требовал, чтобы наш герой был представлен в различных испытаниях», эффект которых должен был воспитать в человеке честность и мудрость без использования религиозных стимулов или поддержки.7 Молодой и красивый Агатон (т. е. Добрый) сопротивляется попытке дельфийской жрицы соблазнить его; вместо этого он воспылал к простой деве Психее (Душе) чистой, хотя и страстной любовью. Он приходит в политику, испытывает отвращение к фракционности партий, осуждает избирателей за беспринципность и изгоняется из Афин. Блуждая по горам Греции, он натыкается на группу фракийских женщин, которые отмечают праздник Вакха дикими и чувственными танцами. Они принимают Агатона за Вакха и почти душат его своими объятиями; его спасает пиратская банда, которая продает его в рабство в Смирну Гиппиасу, софисту V века до н. э. Виланд с негодованием излагает философию софистов:

Мудрость, которую исповедовали софисты, была как по качеству, так и по действию прямо противоположна той, которую исповедовал Сократ. Софисты учили искусству возбуждать страсти других людей [с помощью ораторского искусства]; Сократ прививал искусство контролировать свои собственные. Первые показывали, как казаться мудрым и добродетельным, вторые — как им быть. Первый призывал афинскую молодежь взять на себя управление государством, второй указывал им на то, что им потребуется половина жизни, чтобы научиться управлять собой. Философия Сократа гордилась тем, что не имеет богатства; философия софистов знала, как его приобрести. Она была любезной, привлекательной, разносторонней; она прославляла великих… распутничала с женщинами и льстила всем, кто за нее платил. Он был повсюду дома, любим при дворе, в будуаре, среди аристократии, даже среди священства, в то время как доктрины Сократа… были бы названы невыгодными для занятых, тусклыми для праздных и опасными для набожных».8

Гиппиас, как его изображает Виланд, воплощает в себе все идеи и пороки софистов. Он философ, но он позаботился о том, чтобы стать еще и миллионером. Он решает приобщить благоразумного Агатона к эпикурейскому образу мыслей и жизни. По его мнению, самая мудрая политика — это стремление к приятным ощущениям, а «все удовольствия на самом деле чувственны».9 Он смеется над теми, кто отказывает себе в мирских радостях ради небесных наслаждений, которые, возможно, никогда не воплотятся в жизнь. «Кто когда-либо видел тех богов и духовных существ, существование которых она [религия] утверждает?» Все это — уловки священников.10 Агатон осуждает эту философию как игнорирующую духовное начало в человеке и потребности общественного порядка. Гиппиас знакомит его с богатой и прекрасной Данаей, побуждает ее соблазнить его и скрывает от него гетеросексуальное прошлое Данаи. Она танцует, и грация ее тела, а также очарование ее разговора и музыка ее голоса заставляют Агатона предложить ей свою полную, но добродетельную любовь. Даная разрушает заговор Гиппия, отвечая на любовь Агатона добром. Она, прошедшая через множество рук, находит новый опыт и счастье в преданности Агатона. Устав от бездушных любовей, она стремится начать с Агатоном новую, более чистую жизнь. Она выкупает его у Гиппия, освобождает и приглашает разделить ее богатство. Гиппиас в отместку раскрывает Агатону карьеру куртизанки Данаи. Агафон отправляется на корабле в Сиракузы.

Там он приобретает такую репутацию мудрого и честного человека, что становится главным министром при диктаторе Дионисии. К этому времени он уже немного утратил свой идеализм:

Теперь у него не было таких высокопарных представлений о человеческой природе, как прежде. Вернее, он осознал бесконечную дистанцию между метафизическим человеком, о котором думают или мечтают в умозрительном одиночестве, или естественным человеком, выходящим в грубой простоте из рук вселенской матери, и искусственным человеком, которого общество, законы, мнения, потребности, зависимость, и постоянная борьба его желаний с обстоятельствами, его собственной выгоды с выгодой других, и, как следствие, необходимость постоянной диссимуляции и маскировки его истинных намерений, фальсифицировали, деградировали, исказили и замаскировали его в тысяче неестественных и обманчивых форм. Он уже не был тем юношей-энтузиастом, который воображал, что осуществить великое начинание так же легко, как его затеять. Он узнал, как мало следует ожидать от других, как мало следует рассчитывать на их сотрудничество и (что самое главное) как мало следует доверять самому себе…Он узнал, что самый совершенный план часто оказывается самым худшим [и] что в нравственном мире, как и в материальном, ничто не движется по прямой линии; короче говоря, что жизнь похожа на плавание, где лоцман должен приспосабливать свой курс к ветру и погоде, где он никогда не уверен, что его не задержат или не отнесет в сторону встречные течения; и что все зависит от этого: среди тысячи отклонений от своего курса, все же держать свой ум непоколебимо прикрепленным к порту назначения.11

Агафон хорошо служит Сиракузам и проводит некоторые реформы, но придворная кабала низлагает его, и он удаляется в Тарентум. Там его встречает старый друг отца, пифагорейский философ и ученый Архит (ок. 400–365 гг. до н. э.), воплотивший мечту Платона о царе-философе. Там Агатон находит свою юношескую любовь Психею, но, увы, она замужем за сыном Архита и оказывается сестрой Агатона. Однако (по мановению волшебной палочки романиста) из Смирны в Тарентум привозят Данаю, которая отказалась от эпикурейства и стала жить в скромности. Агафон, осознав, что согрешил, покинув ее, просит прощения; она обнимает его, но отказывается от брака; она решила искупить блудливость нравов своего прошлого, прожив оставшиеся годы в непорочности. История заканчивается тем, что Агафон невероятно доволен сестрами.

У книги сотня недостатков. Структура рыхлая, совпадения — ленивые уклонения от художественности; стиль приятный, но рассеянный; во многих абзацах подлежащее избегает сказуемого, пока оно не забывается; один критик поздравил автора с днем рождения, пожелав ему жизни такой же длинной, как его предложения. Несмотря на это, «История Агатона» является одним из главных произведений эпохи фредеризма. Ее выводы свидетельствуют о том, что Виланд примирился с миром, и теперь ему можно доверить обучение и укрощение бурной и беспокойной молодежи. В 1769 году он стал профессором философии в Эрфурте. Спустя три года он выпустил книгу «Золотое зеркало» («Der goldene Spiegel»), в которой изложил свои идеи о воспитании. Анна Амалия была очарована; она пригласила его опробовать его педагогику на своих сыновьях. Он приехал и провел остаток жизни в Веймаре. В 1773 году он основал журнал «Немецкий вестник», который под его руководством в течение целого поколения (1773–89) был самым влиятельным литературным обозрением в Германии. Он был интеллектуальной звездой Веймара до прихода Гете; а когда в 1775 году лихой молодой автор «Вертера» взял город штурмом, Виланд принял его без ревности и оставался его другом в течение тридцати шести лет.

III. ГЕТЕ «ПРОМЕТЕЙ»: 1749–75 ГГ

1. Рост

Иоганн Вольфганг фон Гете, начиная с того времени, когда он ходил по улицам Франкфурта-на-Майне, сознавая себя внуком его бургомистра, и заканчивая септуагенными годами, когда его непринужденная беседа сделала знаменитым его Босвелла Эккермана, прошел через всю гамму опыта, впитав все, что могли дать ему жизнь, любовь и письма, и с благодарностью вернув это в мудрости и искусстве.

Франкфурт был «вольным городом», в котором преобладали торговцы и ярмарки, а также императорским местом коронации немецких королей и святых римских императоров. В 1749 году в нем проживало 33 000 человек, почти все набожные, воспитанные и благонравные. Местом рождения Гете был основательный четырехэтажный дом (уничтожен пожаром в 1944 году, восстановлен в 1951-м). Его отец, Иоганн Каспар Гете, был сыном преуспевающего портного и трактирщика; гордыня и высокомерие погубили его политическую карьеру, и он отошел от адвокатской практики, занявшись любительской научной деятельностью в своей элегантной библиотеке. В 1748 году он женился на Катарине Элизабет, дочери Иоганна Вольфганга Текстора, шульгайса или бюргермайстера из Франкфурта. Ее сын никогда не забывал, что через нее он принадлежал к нетитулованному патрициату, который управлял городом на протяжении многих поколений. В семьдесят восемь лет он сказал Эккерману: «Мы, франкфуртские патриции, всегда считали себя равными дворянам; и когда я держал в руках дворянский диплом [выданный ему в 1782 году], я, по моему собственному мнению, не имел ничего больше, чем обладал давным-давно».12 Он считал, что «nur die Lumpe sind bescheiden» — скромны только негодяи.13

Он был старшим из шести детей, из которых только он и его сестра Корнелия пережили детство; в те времена воспитание детей было потерянным трудом любви. Это не была счастливая семья; мать была доброй натурой, склонной к юмору и поэзии, но отец был педантичным дисциплинированным человеком, который отчуждал своих отпрысков суровостью и нетерпеливостью своего нрава. «С моим отцом, — вспоминал Гете, — не могло быть никаких приятных отношений».14 От него, а также от опыта работы в тайном совете, Гёте, возможно, перенял ту жесткость, которая проявилась в его дальнейшей жизни. От матери он, возможно, перенял свой поэтический дух и любовь к драме. Она построила в своем доме театр марионеток; ее сын так и не смог оправиться от его очарования.

Первое образование дети получили от отца, затем от репетиторов. Вольфганг овладел латинским, греческим и английским языками, немного ивритом, научился говорить по-французски и по-итальянски. Он научился играть на клавесине и виолончели, делать наброски и рисовать, ездить верхом, фехтовать и танцевать. Но лучшим учителем для него была жизнь. Он исследовал все кварталы Франкфурта, включая Юденгассе; заглядывался на хорошеньких еврейских девушек, посещал еврейскую школу, присутствовал при обрезании, составил некоторое представление о еврейских святых днях.15 Франкфуртские ярмарки, привозившие в город экзотические лица и товары, способствовали его образованию; то же самое делали французские офицеры в доме Гете во время Семилетней войны. В 1764 году пятнадцатилетний мальчик увидел коронацию Иосифа II в качестве короля римлян; он впитал в себя все, что там было, и потратил двадцать страниц на описание этого события в своей автобиографии.16

В четырнадцать лет у него случился первый из многочисленных любовных романов, на основе которых написана половина его поэзии. К тому времени он уже завоевал репутацию человека, умеющего писать стихи. Несколько мальчиков, с которыми он иногда общался, попросили его сочинить стихотворное письмо в стиле девушки к юноше; он сделал это так хорошо, что его передали влюбленному члену группы, как исходящее от объекта его преданности. Этот юноша хотел ответить ему тем же, но ему не хватало остроумия и рифмы; не сочинит ли Гете для него ответ? Гете согласился, и в благодарность влюбленный оплатил расходы на поездку группы в пригородный трактир. Официанткой там была девушка лет десяти, которую звали Маргарита-Гретхен; Гёте дал это имя героине «Фауста». Возможно, благодаря прочитанным романам и написанным письмам он был в настроении оценить очарование девичества. «Первые склонности к любви в незапятнанной юности, — писал он в шестьдесят лет, — принимают совершенно духовное направление. Природа, кажется, желает, чтобы один пол мог чувствами воспринимать добро и красоту в другом. И вот, при виде этой девушки и благодаря моей сильной склонности к ней, мне открылся новый мир прекрасного и превосходного».17 Он никогда не терял этот мир; одна за другой женщины будоражили его чувствительный дух, почти всегда с благоговением, а также с желанием; в возрасте семидесяти трех лет он влюбился в семнадцатилетнюю девушку.

Некоторое время он был слишком потрясен, чтобы разговаривать с очаровательницей. «Я ходил в церковь из любви к ней и… во время длинной протестантской службы смотрел на нее, как на наполненную».18 Он снова увидел ее в трактире, сидящую, как другая Гретхен, за прялкой. Теперь она взяла инициативу в свои руки и с радостью подписала второе любовное письмо, которое он сфабриковал как письмо от девушки. Затем один из них, которого Гете рекомендовал своему деду, был пойман на подделке облигаций и завещаний; родители Вольфганга запретили ему общаться с этими мальчиками; Гретхен переехала в далекий город, и Гете больше никогда ее не видел. Он был очень огорчен, когда узнал, что она сказала: «Я всегда обращалась с ним как с ребенком».19

Теперь (1765) он был вполне доволен тем, что покинул Франкфурт и изучал право в Лейпцигском университете. Как и всякий нетерпеливый юноша, он много читал, не ограничиваясь только своими предметами. В библиотеке отца он уже просматривал «Исторический и критический словарь» Бейля, что сильно повредило его религиозной вере; «и как только я приехал в Лейпциг, я попытался полностью освободиться от связи с церковью».20 На некоторое время он погрузился в мистицизм, алхимию, даже магию; это тоже вошло в «Фауста». Он пробовал свои силы в офорте и гравюре на дереве, изучал коллекцию картин в Дрездене, часто посещал художника Осера в Лейпциге. Через Осера он познакомился с трудами Винкельмана; через них, а также через «Лаокоон» Лессинга, он получил первые прививки благоговения перед классическим стилем. Вместе с другими студентами он готовил радушный прием для Винкельмана в Лейпциге, когда пришло известие, что Винкельман был убит в Триесте (1768).

В его отношении к миру преобладало чувство прекрасного. В религии ему нравились только ее красочные и драматичные таинства. Философия в изложении философов, за исключением Спинозы, была ему безразлична; он содрогался от логики и бежал от Канта. Он любил драму, написал в Лейпциге никудышную пьесу и сочинял стихи почти каждый день, даже слушая лекции по праву. Стихи, которые он опубликовал под названием Das Leipziger Liederbuch, написаны в стиле Анакреона, игривые, иногда эротические:

И все же я доволен и полон радости,

Если только она подарит свою улыбку, столь милую,

Или если за столом она укроет

подушкой ноги своего возлюбленного;

Дай мне яблоко, что она надкусила,

Бокал, из которого она пила, подари,

И, когда мой поцелуй прикажет,

Ее лоно, скрытое доселе, покажет.21

Было ли это просто выдачей желаемого за действительное? Очевидно, нет. В Лейпциге он нашел хорошенькую головку — Аннетту Шонкопф, — которая была готова войти хотя бы в притвор любви. Она была дочерью виноторговца, который подавал студентам полуденный обед; Гете часто обедал там и влюбился в нее. Она отвечала на его пыл разумной сдержанностью и позволяла другим мужчинам проявлять к ней внимание; он стал ревновать и шпионить за ней; они ссорились и мирились, ссорились и мирились, ссорились и расставались. Даже в этих экстазах он напоминал себе, что он внук бюргермейстера и что в нем живет даймон — порыв и стремление всеядного гения, требующего свободы для своего полного развития в соответствии со своей судьбой. Аннет приняла другого жениха.

Гете считал это поражением и пытался забыть о нем в рассеянности. «Я действительно потерял ее, и неистовство, с которым я мстил за свою вину самому себе, нападая различными бешеными способами на свою физическую природу, чтобы нанести хоть какой-то урон своей моральной природе, очень способствовало телесным недугам, под которыми я потерял несколько лучших лет своей жизни».22 Он погрузился в меланхолию, страдал от нервного несварения желудка, у него развилась болезненная опухоль на шее, и однажды ночью он проснулся с почти смертельным кровотечением. Он покинул Лейпциг, не получив диплома, и вернулся во Франкфурт (сентябрь 1768 года), чтобы встретить отцовские упреки и материнскую любовь.

Во время своего долгого выздоровления он познакомился с Сюзанной фон Клеттенберг, больной, добродушной моравской пиетисткой. «Ее спокойствие и душевный мир никогда не покидали ее; она смотрела на свою болезнь как на необходимый элемент ее преходящего земного существования».23 Спустя годы он с сочувствием и мастерством описал ее в «Исповеди прекрасной души», которую он вставил в «Вильгельм Мейстерс Лерьяхре», но он очень беспардонно записал ее утверждения, что его нервозность и меланхолия были вызваны тем, что он не смог примириться с Богом.

С юности я считал, что нахожусь в очень хороших отношениях с моим Богом, и даже допускал… что он может быть в долгу передо мной, поскольку я был достаточно смел, чтобы думать, что мне есть что ему простить. Это предположение основывалось на моей безграничной доброй воле, которой, как мне казалось, он должен был оказывать большее содействие. Можно себе представить, как часто я вступал в споры по этому поводу с друзьями, которые, однако, всегда заканчивались самым дружеским образом.24

Тем не менее, он пережил несколько эпизодов благочестия, вплоть до посещения некоторых заседаний Моравского братства; но его оттолкнул «посредственный интеллект» этих простых людей,25 и вскоре вернулся к своему случайному сочетанию пантеистической веры и рационалистического сомнения.

В апреле 1770 года он отправился в Страсбург, надеясь получить диплом юриста. Сокурсник описал его (тогда ему был двадцать один год) как «красивую фигуру, с великолепным лбом и большими, горящими глазами», но добавил: «С этим молодым человеком не все было гладко, так как он казался диким и неустроенным».26 Возможно, долгая болезнь нервировала его; его «даймон» был слишком тревожен, чтобы позволить ему обрести стабильность; но какой юноша, в крови которого течет огонь, может наслаждаться покоем? Когда он стоял перед великим собором, то патриотично приветствовал его как не католический, а «немецкую архитектуру, нашу архитектуру, ибо итальянцы не могут похвастаться ничем подобным, ни тем более французы».27 (Он еще не видел ни Италии, ни Франции). «В одиночку я взобрался на самую высокую вершину башни… и осмелился выйти на платформу, площадь которой едва достигала одного квадратного ярда….. Я подвергал себя этому ужасу и пытке так много раз, пока пережитое не стало для меня безразличным».28 Один из его профессоров отмечал, что «герр Гете вел себя так, что его считали мерзким претендентом на ученость, яростным противником всех религиозных учений… Было почти всеобщим мнением, что у него на верхнем этаже расшатался шифер».29

Десятки новых впечатлений питали его пламя. Он несколько раз встречался с Гердером во время его пребывания в Страсбурге. Гердер, который был на пять лет старше, доминировал в этих встречах; Гете, в скромной интермедии, назвал себя «планетой», вращающейся вокруг солнца Гердера. Его беспокоила диктаторская склонность Гердера, но он побуждал его читать старые баллады, «Оссиана» Макфера-сына и (в переводе Виланда) Шекспира. Кроме того, он читал Вольтера, Руссо и Дидро. Помимо занятий юриспруденцией, он посещал курсы химии, анатомии, акушерства… И продолжал изучать женщин.

Он чувствовал их очарование со всей острой чувствительностью поэта, со всем электрическим накалом юности. Сорок семь лет спустя он сказал Эккерману, что верит в таинственное магнетическое влияние одного человека на другого, и больше всего — через разницу полов.30 Его волновала легкая и развязная походка девушек, музыка их голосов и смеха, цвет и шелест их платьев; он завидовал близости цветка, который они иногда носили в корсаже или в волосах. Одно за другим эти волшебные существа взывали к его крови, росли в его воображении и двигали его пером. Уже были Гретхен и Аннет; скоро появятся Лотта, Лили и Шарлотта; позже — Минна и Ульрика. Но теперь, в Зезенхайме (близ Страсбурга), появилась самая привлекательная из них — Фридерика Брион.

Она была младшей дочерью (девятнадцать лет в 1771 году) городского пастора, которого Гете сравнивал с добродетельным викарием Уэйкфилда Голдсмита. Страницы, посвященные Фридерике в автобиографии Гёте, — лучшая проза, которую он когда-либо писал.31 Несколько раз он выезжал из Страсбурга, чтобы насладиться нетронутой простотой этой сельской семьи. Он брал Фридерику с собой на долгие прогулки, ведь на свежем воздухе она чувствовала себя как дома. Она полюбила его и давала ему все, что он просил. «В одиноком месте в лесу мы обнялись с глубоким чувством и дали друг другу самые верные заверения в том, что каждый любит другого от всего сердца».32 Вскоре он признался другу, что «человек не становится счастливее ни на волосок, достигнув предмета своих желаний».

Тем временем он писал на латыни докторскую диссертацию, в которой утверждал (как и «Феврония») право государства быть независимым от церкви. Она получила одобрение университетского факультета; он сдал экзамены и 6 августа 1771 года получил степень лиценциата права. Пришло время покинуть Страсбург. Он поехал в Зезенхайм, чтобы попрощаться с Фридерикой. «Когда я сошел с лошади и протянул ей руку, в ее глазах стояли слезы, и мне стало очень не по себе…Избежав наконец волнения прощания, я в тихой и спокойной поездке вполне вернул себе самообладание».33 Раскаяние пришло позже. «Гретхен отняли у меня; Аннет оставила меня; теперь я впервые почувствовал себя виноватым. Я ранил самое милое сердце до самых его глубин; и период мрачного раскаяния, отсутствие освежающей любви, к которой я привык, был самым мучительным».34 Это печальный эгоцентризм; но кто из нас, совершая пробы и ошибки в любви, не ранил одно или два сердца, прежде чем завоевать одно? Фридерика умерла незамужней, 3 апреля 1813 года.

2. Гетц и Вертер

Во Франкфурте новоиспеченный лиценциат нехотя занимался юриспруденцией. Изредка он посещал Дармштадт и ощущал влияние его культа чувств. Теперь он был настроен резко против Франции, против французской драматургии с ее жесткими правилами, даже против Вольтера. Ему все больше нравился Шекспир, который вывел на сцену природу человека, законную или беззаконную. В таком настроении и с буйной энергией молодости он созрел для Sturm und Drang. Ему было симпатично его отрицание авторитетов, возвышение инстинкта над интеллектом, героической личности над лишенной традиций массой. И вот в 1772–73 годах он пишет «Гётц фон Берлихинген».

Для двадцатитрехлетнего юноши это был выдающийся спектакль: драма, объединяющая войну, любовь и предательство в истории, пропитанной рвением к свободе, излучающей жизненную силу и удерживающей интерес от начала до конца. Гетц — рыцарь, чья правая рука была отсечена в бою, когда ему было двадцать четыре года (1504); к его руке была приделана железная кисть, и с ее помощью он орудовал мечом так же смертоносно, как и раньше. Отказываясь признавать кого-либо, кроме императора, он стал одним из тех «баронов-разбойников», которые во имя свободы претендовали на полную власть на своих землях, вплоть до грабежа путников и ведения частных войн. В 1495 году император Максимилиан I издал указ о запрете частных войн под двойным наказанием — запретом империи и отлучением церкви. Гетц из Железной руки отверг этот запрет как противоречащий традиционным правам, и действие пьесы поначалу разворачивается вокруг борьбы рыцаря-бунтаря с князем-епископом Бамберга. Гете, любивший женщин гораздо больше, чем войну, позволил центру интереса перейти к Аделаиде фон Вальдорф, чья красота и богатство распаляли безрассудную страсть десятков мужчин. Ради нее Адельберт фон Вайслинген, еще один «свободный» рыцарь, разорвал союз с Гетцем и верность сестре Гетца Марии, и перешел на сторону епископа. Возможно, в колеблющейся любви Вейслингена Гёте вспомнил о собственной неверности. Он послал копию пьесы Фридерике через друга, сказав: «Бедная Фридерика почувствует некоторое утешение, когда увидит, что неверный любовник отравлен».35

Автор исказил историю в соответствии со своей драмой; Готфрид фон Берлихинген не был таким благородным и великодушным, как гётевский Гётц; но такие поправки — поэтические допущения, как вымученные рифмы. Простительна и грубая, дикая речь, которую Гете приписывает своему герою как отголосок мужественности. Когда пьеса была поставлена в Берлине (1774), Фридрих Великий осудил ее как «отвратительное подражание» «варварству», которое он, как и Вольтер, видел в Шекспире, и призвал немецких драматургов искать свои образцы во Франции. Гердер поначалу согласился с Фридрихом и сказал Гете: «Шекспир погубил тебя»;36 Но он послал опубликованную версию своим друзьям с высокой оценкой: «Перед вами часы очарования. В этом произведении есть необыкновенная степень подлинной немецкой силы, глубины и искренности, хотя время от времени оно становится просто интеллектуальным упражнением».37 Молодое поколение приветствовало «Гетца» как высшее проявление Sturm und Drang. Немецкие читатели были рады услышать о средневековых рыцарях, символах могучего немецкого характера. Протестанты наслаждались отголосками Лютера в «Брате Мартине», который жалуется, что его обеты бедности, целомудрия и послушания неестественны, называет женщину «славой и венцом творения», приветствует вино как «ликующее сердце человека» и переиначивает старую пословицу, говоря, что «радость — мать всех добродетелей».38 Даже отец Гете, которому приходилось помогать ему с законом и который считал его ухудшением отцовского рода, признал, что, возможно, в парне все-таки что-то есть.

В мае 1772 года молодому адвокату пришлось отправиться по юридическим делам в Ветцлар, резиденцию Имперского апелляционного суда. Совсем не поглощенный юриспруденцией, он бродил по полям, лесам и будуарам, рисовал, писал, впитывал. В Ветцларе он познакомился с Карлом Вильгельмом Иерусалимом, поэтом и мистиком, и Георгом Кристианом Кест-нером, нотариусом, которого Гете назвал «отличающимся спокойным и уравновешенным характером, ясностью взгляда… безмятежной и неутомимой деятельностью».39 Он был настолько уверен в своем продвижении, что уже был помолвлен и собирался жениться. Кестнер описывал Гёте великодушно:

Двадцати трех лет от роду, единственный сын очень богатого отца. По замыслу отца он должен был заниматься юриспруденцией при здешнем дворе; по собственному — изучать Гомера и Пиндара и все остальное, что подсказывали его гений, вкус и сердце… Действительно, он обладает истинным гением и является человеком с характером. Он обладает воображением необычайной живости и выражает себя в образах и подобиях… Его чувства бурные, но он обычно владеет ими. Его убеждения благородны. Он совершенно свободен от предрассудков и поступает так, как ему нравится, не заботясь о том, нравится ли это другим, соответствует ли моде, допустимо ли. Любое принуждение ему ненавистно. Он любит детей и может играть с ними часами… Он весьма примечательный человек.40

9 июня 1772 года на сельских танцах Гете познакомился с обрученной Кестнера Шарлоттой Буфф. На следующий день он навестил ее и обнаружил новое очарование женственности. «Лотта, которой тогда было двадцать, была старшей сестрой в семье из одиннадцати человек. Мать умерла, отец был занят зарабатыванием на жизнь, и Лотта служила матерью для всего выводка. Она обладала не только ярким весельем здоровой девушки, но и привлекательностью молодой женщины, которая, просто, но опрятно одетая, выполняла обязанности своего места компетентно, ласково и весело. Гете вскоре влюбился в нее, ибо не мог долго оставаться без женского образа, согревающего его воображение. Кестнер понимал ситуацию, но, уверенный в своем владении, проявлял благодушную терпимость. Гёте позволял себе почти привилегии соперника-жениха, но Лотта постоянно его останавливала и напоминала, что она помолвлена. Наконец он попросил ее сделать выбор между ними; она сделала это, и Гете, гордость которого лишь на мгновение пошатнулась, на следующий день (11 сентября) покинул Ветцлар. Кестнер оставался его верным другом до самой смерти.

Перед возвращением во Франкфурт Гете остановился в Эренбрайтштайне на Рейне, в доме Георга и Софи фон Ла Рош. У Софи было две дочери, «из которых старшая, Максимилиана, вскоре особенно привлекла меня….. Это очень приятное ощущение, когда новая страсть зарождается в нас еще до того, как старая совсем угасла. Так, когда солнце садится, нравится видеть, как на противоположной стороне восходит луна».41 Максимилиана, однако, вышла замуж за Петера Брентано и родила живую дочь Беттину, которая через тридцать пять лет влюбилась в Гете. Гете смирился с Франкфуртом и юриспруденцией. Но не совсем, поскольку временами он подумывал о самоубийстве.

Среди немалой коллекции оружия у меня был красивый, хорошо отполированный кинжал. Каждый вечер я клал его у своей кровати и, прежде чем погасить свечу, пробовал, удастся ли мне вонзить острие на пару дюймов в сердце. Так как мне это никогда не удавалось, я в конце концов посмеялся над собой, отбросил все ипохондрические фантазии и решил жить.

Чтобы иметь возможность делать это с бодростью, я должен был решить литературную задачу, с помощью которой все, что я чувствовал… должно быть сведено к словам. Для этого я собрал элементы, которые действовали во мне в течение нескольких лет; я представил в своем воображении случаи, которые больше всего задевали и мучили меня; но ничего не могло прийти в определенную форму. Мне не хватало события, фабулы, в которой они могли бы предстать как единое целое.42

Слияние произошло благодаря коллеге-адвокату из Ветцлара. 30 октября 1772 года Вильгельм Иерусалимский, одолжив у Кестнера пистолет, покончил с собой в отчаянии из-за любви к жене друга. «Сразу же, [когда] я услышал весть о смерти Иерусалима, — вспоминал Гете, — возник план «Вертера», и все посыпалось со всех сторон».43 Возможно, так оно и было, но к написанию книги он приступил лишь пятнадцать месяцев спустя. Тем временем он продолжал флирт с Максимилианой Брентано, переехавшей вместе с мужем во Франкфурт, — флирт настолько настойчивый, что муж запротестовал, и Гёте отстранился.

Его отвлекали различные неудачные литературные проекты. Он размышлял над идеей пересказать историю бродячего еврея; он планировал, что тот посетит Спинозу и покажет, что сатана, судя по всему, торжествует над Христом в христианстве;44 Но он написал только десять страниц Der ewige Jude. Он сочинил несколько сатир на Якоби, Виланда, Гердера, Ленца и Лаватера, но все же сумел завоевать их дружбу. Он участвовал в издании Лаватера Physiognomische Fragmente и позволил ему сделать физиогномику своей головы, что дало лестные результаты: «Интеллект налицо, а чувствительность разжигает его», — оценил швейцарец. «Обратите внимание на энергичный лоб… на глаз, так быстро проникающий, ищущий, очарованный… и на нос, сам по себе достаточный, чтобы провозгласить поэта… Мужественный подбородок, хорошо открытое энергичное ухо — кто может сомневаться в гениальности этой головы?»45-И кто может соответствовать такой цефалограмме? Якоби считал, что это возможно, поскольку после посещения Гете в июле 1773 года он описал его в письме к Виланду как «гения с головы до ног; одержимого человека, которому суждено действовать в соответствии с велениями индивидуального духа».46

Наконец, в феврале 1774 года Гете написал книгу, которая принесла ему европейскую славу, — «Лейденские юноши» (Die Leiden des jungen Werthers). Он так долго думал над ней, так долго пересматривал ее в задумчивости и фантазии, что теперь, по его словам, «за четыре недели….. Я полностью изолировал себя, я запретил посещать своих друзей».47 Пятьдесят лет спустя он сказал Эккерману: «Это было творение, которое я, подобно пеликану, питал кровью собственного сердца».48 Он убил Вертера, чтобы дать себе покой.

Его вдохновило то, что книга получилась краткой. Он использовал форму письма, отчасти в подражание «Клариссе» Ричардсона и «Жюли» Руссо, отчасти потому, что она позволяет выразить и проанализировать эмоции, а возможно, потому, что в этой форме он мог использовать некоторые письма, написанные им из Вецлара сестре Корнелии или другу Мерку. Он шокировал Шарлотту и Кестнера, дав объекту любви, явно описывающему страсть Гете к невесте Кестнера, ее настоящее имя — Лотта. Кестнер стал «Альбертом» и был благосклонно изображен. Даже встреча на танцах и визит на следующий день были в рассказе такими, какими они были на самом деле. «С того дня солнце, луна и звезды могут спокойно заниматься своими делами, но я не чувствую ни дня, ни ночи, и весь мир вокруг меня исчезает….. Мне больше не о чем молиться, кроме как о ней».49 Вертер — не совсем Гете: он более сентиментален, более склонен к слезам, пылким словам и самооправданиям. Чтобы привести повествование к трагической развязке, Вертер должен был превратиться из Гете в Вильгельма Иерусалимского. Последние штрихи перекликаются с историей: Вертер, как и Иерусалим, одалживает пистолет Альберта для своего самоубийства, а Эмилия Галотти Лессинга лежит на его столе, когда он умирает. «Ни один священнослужитель не проводил его до могилы.

Роман «Печали юного Вертера» (1774) стал событием в истории литературы и Германии. Она выражала и развивала романтический элемент в «Буре и натиске», как Гетц фон Берлихинген выражал героический. Бунтующая молодежь восхваляла его и подражала ему; некоторые одевались в синее пальто и жилетку с буффонадой, как Вертер, некоторые плакали, как Вертер; некоторые совершали самоубийство, как единственно модный поступок. Кестнер протестовал против вторжения в его частную жизнь, но вскоре был успокоен, и нам не говорят, что Шарлотта жаловалась, когда Гете сказал ей: «Ваше имя с благоговением произносят тысячи обожающих уст».50 Немецкое духовенство не присоединилось к аплодисментам. Гамбургский проповедник осудил «Вертера» как апологию самоубийства; пастор Гезе, враг Лессинга, разнес книгу, а Лессинг осудил ее за сентиментальность и отсутствие классической сдержанности.51 На публичном обеде преподобный Й. К. Хазенкампф порицал Гете в лицо за «это нечестивое сочинение» и добавил: «Да усовершенствует Господь ваше порочное сердце!». Гете успокоил его мягким ответом: «Поминайте меня в своих молитвах».52 Тем временем маленькая книжка разлетелась по Европе в дюжине переводов, три из которых были сделаны во Франции за три года; теперь Франция впервые признала, что у Германии есть литература.

3. Молодой атеист

У духовенства был повод беспокоиться о Гете, ведь на этом этапе он открыто враждовал с христианской церковью. «Он почитает христианскую религию, — писал Кестнер в 1772 году, — но не в той форме, которую придают ей наши богословы… Он не ходит в церковь, не причащается и редко молится».53 Гете особенно не любил христианский акцент на грехе и раскаянии;54 Он предпочитал грешить без угрызений совести. Он писал Гердеру (около 1774 года): «Если бы только все учение Христа не было таким вздором, что я, как человек, бедное ограниченное существо с желаниями и потребностями, прихожу от него в ярость!»55 Он задумал драму о Прометее как символе того, что человек бросает вызов богам; он написал лишь пролог, который потряс Якоби и порадовал Лессинга. То, что от него осталось, — самый радикальный из антирелигиозных выпадов Гете. Прометей говорит:

Покрой небо, Зевс, облачным туманом,

И развлекайся, как ребенок, срубающий головки чертополоха,

На дубах и горных вершинах!

Мою землю ты должен оставить в покое,

И мой домик, который ты не строил,

И мой очаг, чьему сиянию ты завидуешь.

Я не знаю ничего беднее под солнцем, чем вы, о боги!

Вы питаете свое величество с трудом

Из жертвоприношений и вотивных молитв,

И оно бы умерло с голоду,

Если бы не дети и нищие, такие хмельные глупцы.

Когда я был еще ребенком и не знал, о чем думать,

мои заблуждающиеся глаза были обращены к солнцу,

как будто там могло быть ухо, чтобы услышать мои жалобы, и

сердце, подобное моему, чтобы пожалеть смятенную душу.

Кто помог мне противостоять дерзости титанов?

Кто спас меня от смерти, от рабства?

Не само ли мое святое, сияющее сердце

Совершило все это, но, юное и доброе,

И обманутое, благодарит Спящего там, наверху?

Почтить тебя? За что?

Облегчал ли ты когда-нибудь печали тяжко нагруженных?

Разве ты не осушал слезы страдающих?

Разве меня не вылепили из человека

всемогущее Время и вечная Судьба —

мои и ваши хозяева?..

Здесь сижу я, создавая людей по своему образу и подобию,

Расу, которая может быть похожа на меня,

Горевать и плакать, радоваться и веселиться,

И презирать вас, как и я.

От этого надира гордого атеизма Гете медленно перешел к более мягкому пантеизму Спинозы. Лаватер сообщал, что «Гете много рассказывал нам о Спинозе и его сочинениях… Он был чрезвычайно справедливым, честным, бедным человеком… Все современные деисты черпали прежде всего из него… Его переписка, добавил Гёте, была самой интересной во всем мире в том, что касается прямоты и человеколюбия».56 Сорок два года спустя Гете сказал Карлу Зельтеру, что наиболее повлиявшими на него писателями были Шекспир, Спиноза и Линней.57 9 июня 1785 года он подтвердил получение книги Якоби «Об учении Спинозы»; его обсуждение интерпретации Якоби свидетельствует о значительном изучении еврейского философа-святого. «Спиноза, — писал он, — не доказывает существование Бога; он доказывает, что бытие [реальность материи-разума] есть Бог. Пусть другие называют его атеистом по этому поводу; я же склонен называть и восхвалять его как самого благочестивого и даже самого христианского….. Я получаю от него самые благотворные влияния на мое мышление и поступки».58 В своей автобиографии Гёте отметил свой ответ Якоби:

К счастью, я уже подготовился к этому… в какой-то мере овладев мыслями и умом необыкновенного человека…Этим умом, который так решительно подействовал на меня и которому суждено было так глубоко повлиять на весь мой образ мыслей, был Спиноза. После тщетных поисков в мире средства развития для моей странной натуры я наконец наткнулся на «Этику» этого философа….. Я нашел в ней успокоение для своих страстей; и передо мной открылся свободный, широкий вид на разумный и нравственный мир….. Я никогда не был настолько самонадеян, чтобы думать, что прекрасно понимаю человека, который… поднял себя, благодаря математическим и раввинским исследованиям, до высочайшего уровня мысли, и чье имя даже в наши дни, кажется, обозначает предел всех спекулятивных усилий».59

Он придавал дополнительную теплоту своему спинозистскому пантеизму тем, как сильно он любил природу. Он не просто находил удовольствие в ярких полях, мистических лесах, растениях и цветах, размножающихся с таким буйным разнообразием; он также любил более суровые настроения природы, любил бороться с ветром, дождем или снегом, подниматься на опасные горные вершины. Он говорил о природе как о матери, из груди которой он высасывал сок и изюминку жизни. В стихотворной рапсодии в прозе «Природа» (1780) он с религиозным чувством выразил свою смиренную покорность и счастливую поглощенность порождающими и разрушительными силами, которые охватывают человека.

Природа! Она окружает и охватывает нас — мы не можем выйти из нее и не можем войти в нее еще глубже. Она принимает нас, непрошеных и не предупрежденных, в круг своего танца и спешит вместе с нами, пока мы не выдохнемся и не выпадем из ее объятий….

Она создает все новые и новые формы; то, что есть сейчас, никогда не было раньше; то, что было, больше не появится; все новое, но всегда старое….

Кажется, что она создала все для индивидуальности, но ей нет никакого дела до отдельных людей. Она постоянно строит, постоянно разрушает, и ее мастерская недоступна…

Она размышляет и постоянно размышляет, но не как человек, а как природа. У нее есть собственный всеобъемлющий разум, и никто не может проникнуть в него.

Она позволяет каждому ребенку возиться с ней, каждому глупцу выносить ей приговор; тысячи людей спотыкаются о нее и ничего не видят; она радуется всему.

Она очень добрая. Я прославляю ее во всех ее делах. Она мудра и спокойна. Никто не может вырвать у нее объяснений, не может вымогать у нее подарков, которые она дает не по своей воле.

Она поместила меня сюда, она и выведет меня отсюда. Я доверяю себя ей. Она может делать со мной все, что захочет. Она не будет ненавидеть свою работу.60

В декабре 1774 года герцог Карл Август остановился во Франкфурте, чтобы найти невесту в Карлсруэ. Он читал и восхищался Готцем фон Берлихингеном; он пригласил автора встретиться с ним. Гёте приехал и произвел благоприятное впечатление; герцог подумал, не может ли этот красивый и манерный гений стать украшением веймарского двора. Ему нужно было спешить дальше, но он попросил Гете встретиться с ним еще раз по возвращении из Карлсруэ.

Гете часто говорил о судьбе и слишком мало — о случайности. Он мог бы ответить, что именно судьба, а не случай, привела его к герцогу и отвратила от прелестей Лили Шонеманн к неизвестным опасностям и возможностям Веймара. Лили была единственной дочерью богатого франкфуртского купца. Гете, ставший теперь светским львом, был приглашен на прием в ее дом. Она блестяще играла на рояле; Гете облокотился на угол и наслаждался ее шестнадцатилетними прелестями, пока она играла. «Я чувствовал, что ощущаю притягательную силу самого нежного рода… Мы вошли в привычку видеться… Теперь мы были необходимы друг другу… Непреодолимая тоска овладела мной».61-так быстро может подняться этот знаменитый жар, раздуваемый чувствительностью поэта. Не успел он осознать, что это значит, как был официально помолвлен (апрель 1775 года). Затем Лили, считая его надежно захваченным, стала кокетничать с другими. Гете видел и негодовал.

Как раз в это время во Франкфурт приехали два друга, графы Кристиан и Фридрих цу Штольберг, направлявшиеся в Швейцарию. Они предложили Гете присоединиться к ним. Отец убеждал его не ехать и продолжить путь в Италию. «С некоторым намеком, но без прощания, я расстался с Лили».62 Он отправился в путь в мае 1775 года; в Карлсруэ он снова встретился с герцогом и получил приглашение в Веймар. Далее он отправился в Цюрих, где познакомился с Лаватером и Бодмером. Он поднялся на Сен-Готтард и с тоской посмотрел на Италию. Затем образ Лили вновь овладел им; он оставил своих спутников, повернул на родину и в сентябре уже держал Лили в объятиях. Но, вернувшись в свою комнату, он вновь ощутил свой старый страх перед браком как перед заточением и застоем. Лили обиделась на его колебания; они договорились разорвать помолвку; в 1776 году она вышла замуж за Бернхарда фон Тюркгейма.

Герцог, ненадолго заехавший во Франкфурт на обратном пути из Карлсруэ, предложил прислать карету, чтобы отвезти Гёте в Веймар. Гёте согласился, сделал все приготовления и стал ждать назначенного дня. Карета не пришла. Неужели с ним играли и обманывали? После нескольких дней нервного промедления он отправился в Италию. Но в Гейдельберге обещанная карета догнала его; эмиссар герцога принес объяснения и извинения, Гете принял их. 7 ноября 1775 года он добрался до Веймара в возрасте двадцати шести лет, как всегда, разрываясь между Эросом и Судьбой, тоскуя по женщине, но твердо решив стать великим.

IV. ГЕРДЕР: 1744–76

Спустя всего месяц после прибытия Гете в Веймар он передал герцогу с горячим одобрением предложение Виланда предложить Иоганну Готфриду Гердеру вакантную должность генерал-губернатора духовенства и школ герцогства. Герцог согласился.

Гердер родился в Морунгене в Восточной Пруссии (25 августа 1744 года) и по географическому положению и балтийским туманам был похож на Иммануила Канта. Его отец был бедным школьным учителем и пиетистским кантором, так что мальчику пришлось испытать все невзгоды. С пяти лет он страдал от свища на правом глазу. Вскоре, чтобы пополнить семейный бюджет, он оставил школу и стал секретарем и слугой Себастьяна Трешо, который зарабатывал на жизнь написанием руководств по благочестию. У Трешо была своя библиотека, которую Йоханн полностью поглотил. В восемнадцать лет его отправили в Кенигсберг, чтобы удалить свищ и изучать медицину в университете. Операция прошла неудачно, а занятия по препарированию так расстроили желудок юноши, что он переключился с медицины на теологию.

Он подружился с Гаманном, который учил его английскому языку, используя в качестве текста «Гамлета»; Гердер выучил почти всю пьесу наизусть. Он посещал лекции Канта по географии, астрономии и философии Вольфа; он так понравился Канту, что тот освободил его от платы за эти курсы. Гердер зарабатывал на жизнь переводами и репетиторством, а с двадцати до двадцати пяти лет преподавал в кафедральной школе в Риге. В двадцать один год он был рукоположен в лютеранские священники, а в двадцать два стал масоном;63 В двадцать три года он был назначен адъютантом пастора в двух церквях под Ригой. В двадцать два года он вышел в свет с томом «О новой немецкой литературе»; через год он дополнил его вторым и третьим томами; Кант, Лессинг, Николай и Лаватер были поражены образованностью молодого автора и высоко оценили его призыв к созданию национальной литературы, освобожденной от иностранной опеки.

Гердер предвосхитил моду на Вертера, безнадежно влюбившись в замужнюю женщину; он пережил настолько тяжелую физическую и душевную депрессию, что ему дали отпуск с обещанием по возвращении снова устроиться на работу с лучшим жалованьем. Он занял денег, уехал из Риги (23 мая 1769 года) и больше никогда ее не видел. Он отправился на корабле в Нант, пробыл там четыре месяца и перебрался в Париж. Он познакомился с Дидро и д'Алембером, но так и не стал приверженцем французского Просвещения.

Его склонность была скорее эстетической, чем интеллектуальной. В Париже он начал собирать примитивную поэзию и находил в ней больше удовольствия, чем в классической литературе Франции. Он читал «Оссиана» Макферсона в немецком переводе и считал, что эти искусные подражания превосходят большинство современных английских стихов после Шекспира. В 1769 году он начал писать эссе по художественной и литературной критике, которые он назвал Wäldchen (роща); три тома этих эссе он опубликовал при жизни под названием Kritische Wälder (Критические леса). В феврале 1770 года он провел четырнадцать дней в плодотворном общении с Лессингом в Гамбурге. Затем он присоединился к принцу Гольштейн-Готторпскому в качестве воспитателя и компаньона и путешествовал с ним по западной Германии. В Касселе он познакомился с Рудольфом Распе, профессором археологии и автором книги «Рассказ барона Мюнхгаузена о его удивительных путешествиях и походах в Россию» (1785). Распе обратил внимание Германии на книгу Томаса Перси «Reliques of Ancient English Poetry» в год ее появления (1765). Гердер укрепился в своем убеждении, что поэты должны отказаться от призыва Вин-кельмана-Лессинга подражать греческим классикам и обратиться к популярным источникам традиций своего народа в народной поэзии и балладах.

Проезжая с принцем в Дармштадт, Гердер познакомился с его «Кружком чувствительных», отнесся с пониманием к их экзальтации чувств и особенно оценил настроения Каролины Флаксланд, осиротевшей невестки тайного советника Андреаса фон Гессе. Его пригласили проповедовать в местной церкви. Она слушала его и была тронута; они гуляли по лесу; они соприкасались руками, и он был тронут. Он сделал предложение. Она предупредила его, что живет на милостыню сестры и не может принести ему никакого приданого; он ответил, что сильно погряз в долгах, имеет лишь самые туманные перспективы и обязан сопровождать принца. Они не давали друг другу официальных клятв, но договорились любить друг друга по почте. 27 апреля 1770 года его партия отправилась в Мангейм.

Когда она достигла Страсбурга, Гердер, хотя и жаждал увидеть Италию, покинул принца. Свищ в его лакримальной железе перекрывал слезный канал в ноздрю, вызывая постоянную боль. Доктор Лобштейн, профессор гинекологии в университете, пообещал, что операция устранит проблему за три недели. Без анестезии Гердер согласился на многократное сверление канала через кость в носовой ход. Началась инфекция, и почти шесть месяцев Гердер был прикован к своему гостиничному номеру, обескураженный неудачей операции и мрачно сомневаясь в своем будущем. Именно в таком настроении страдания и пессимизма он встретил Гете (4 сентября 1770 года). «Я смог присутствовать при операции, — вспоминал Гете, — и быть полезным во многих отношениях».64 Его вдохновляло мнение Гердера о том, что поэзия возникает в народе инстинктивно, а не у «немногих утонченных и культурных людей».65 Когда Гердер уехал, а его средства были полностью исчерпаны, Гете «занял для него сумму денег», которую Гердер впоследствии вернул.

С неохотой он принял приглашение графа Вильгельма цу Липпе, правителя маленького княжества Шаумбург-Липпе на северо-западе Германии, служить ему в качестве придворного проповедника и президента консистории в его скромной столице, Бюкебурге. В апреле 1771 года Гердер покинул Страсбург, посетил Каролину в Дармштадте и Гете во Франкфурте, а двадцать восьмого числа прибыл в Бюкебург. Граф показался ему «просвещенным деспотом» с жесткими дисциплинарными взглядами. Город был провинциальным во всем, кроме музыки, которую прекрасно подавал Иоганн Кристоф Фридрих Бах. Гердер смирился с тем, что его отделяют от основного течения немецкой мысли; но книги, которые он издавал со своей земли, оказали сильное влияние на это течение и участвовали в формировании литературных идей «Бури и натиска». Он уверял немецких авторов, что если они будут искать свое вдохновение в корнях нации и жизни народа, то со временем превзойдут все, что сделали французы. В философии и науке это предсказание оправдалось.

Его «Трактат о происхождении языка» (Abhandlung über den Ursprung der Sprache, 1772) получил премию, предложенную Берлинской академией в 1770 году. Искренне исповедуя благочестие, Гердер отвергал идею о том, что язык — это особое творение Бога; это творение человека, естественно возникшее в результате процессов ощущения и мышления. Первоначально, по его мнению, язык и поэзия были едины как выражения эмоций, а глаголы, выражающие действие, были первой «частью речи». В другом томе, «Auch eine Philosophie der Geschichte» («Еще одна философия истории», 1774), история была представлена как «естественная философия последовательных событий». Каждая цивилизация — это биологическое существо, растение со своим рождением, юностью, зрелостью, упадком и смертью; ее следует изучать с точки зрения своего времени, без моральных предрассудков, основанных на другой среде и эпохе. Как и романтики в целом, Гердер восхищался Средними веками как веком воображения и чувства, народной поэзии и искусства, сельской простоты и мира; в отличие от них, Европа после Реформации была веком поклонения государству, деньгам, городской роскоши, искусственности и порока. Он критиковал Просвещение как идолопоклонство разума и неблагоприятно сравнивал его с классическими культурами Греции и Рима. Во всем историческом процессе Гердер, как и Боссюэ, видел руку Бога, но иногда красноречивый пастор забывал о своем богословии и считал, что «общее изменение мира направлялось не столько человеком, сколько слепой судьбой».66

Одиночество заставило его, несмотря на скудный доход, попросить Каролину и ее деверя приехать и сделать ее своей женой. Они согласились, и влюбленные обвенчались в Дармштадте 2 мая 1773 года. Они вернулись в Бюккебург, и Гердер занял денег, чтобы сделать свой ректорский дом приятным для своей супруги. Она служила ему всю жизнь и была преданна. Благодаря ей было покончено с прохладой, возникшей между Гердером и Гете, и когда Гете оказался в состоянии рекомендовать пастора на более доходную должность, он с радостью сделал это. 1 октября 1776 года Гердер и Каролина прибыли в Веймар и поселились в доме, который Гете приготовил для них. Теперь в квадро-вирате, которому предстояло прославить Веймар, оставался только один член.

V. СТРАНСТВИЯ ШИЛЛЕРА] АХРЕ: 1759–87 ГГ

Иоганн Кристоф Фридрих Шиллер родился 10 ноября 1759 года в Марбахе в Вюртемберге. Его мать была дочерью хозяина гостиницы «Лев». Отец был хирургом — впоследствии капитаном — в армии герцога Карла Ойгена; он перемещался со своим полком, но его жена в основном жила в Лорхе или Людвигсбурге. В этих городах Фридрих получил образование. Родители собирались отдать его в министерство, но герцог убедил их отправить его в возрасте четырнадцати лет в Карлсшуле в Людвигсбурге (позже в Штутгарте), где сыновей офицеров готовили к юриспруденции, медицине или военной карьере. Дисциплина была строго военной, а учеба — некомфортной для почти по-женски чувствительного мальчика. В ответ на это Шиллер впитал в себя все бунтарские идеи, которые смог найти, и вылил их (1779–80) в «Разбойников», драму, которая превзошла «Гетца фон Берлихингена» как выражение бури и натиска.

В 1780 году Шиллер окончил медицинский факультет и стал хирургом полка в Штутгарте. Его жалованье было небольшим; он жил в одной комнате с лейтенантом Капфом; они сами готовили себе еду, в основном из колбасы, картофеля и салата, а по торжественным случаям — вино. Он изо всех сил старался быть мужчиной в солдатском понимании битвы, пива и борделей; он посещал проституток, которые посещали лагерь;67 Но у него не было вкуса к пошлости, ибо он идеализировал женщин как священные тайны, к которым следует подходить с трепетным благоговением. Его хозяйка, Луиза Вишер, была тридцатилетней вдовой, но когда она играла на клавесине, «мой дух покидал смертную глину».68 и он хотел бы «навсегда прильнуть к твоим губам… пить твое дыхание».69- новаторский способ самоубийства.

Он тщетно пытался найти издателя для «Разбойников»; потерпев неудачу, он сэкономил, занял и сам оплатил их печать (1781). Ее успех поразил даже двадцатидвухлетнего автора. Карлайл считал, что он ознаменовал «эру в мировой литературе».70 Но респектабельная Германия была шокирована, обнаружив, что пьеса не оставила незапятнанным почти ни один аспект современной цивилизации. В предисловии Шиллера отмечалось, что развязка показывает величие совести и злобу бунта.

Карл Моор, старший сын стареющего графа Максимилиана фон Моора, особенно любим своим отцом за идеализм и щедрость, и поэтому вызывает зависть и ненависть у своего брата Франца. Карл поступает в Лейпцигский университет и проникается бунтарскими настроениями, кипевшими в западноевропейской молодежи. Задолжав, он обличает бессердечных стяжателей, которые «проклинают саддукея, не приходящего регулярно в церковь, хотя их собственная набожность состоит в том, что они подсчитывают свои ростовщические доходы у самого алтаря».71 Он теряет всякую веру в существующий общественный порядок, вступает в разбойничью шайку, становится ее капитаном, обещает быть верным ей до смерти и утешает свою совесть, играя в Робин Гуда. Один из членов банды описывает его:

Он не совершает убийств, как мы, ради грабежа, а что касается денег… то они его, похоже, ничуть не волнуют; свою треть добычи, которая принадлежит ему по праву, он отдает сиротам или на содержание подающих надежды молодых людей в колледже. Но стоит ему попасть в лапы деревенскому сквайру, который перемалывает своих крестьян, как скот, или какому-нибудь негодяю с золотым шнурком, который извращает закон в своих целях… или любому другому парню такого же пошиба — тогда, мой мальчик, он в своей стихии и бушует, как настоящий дьявол».72

Карл обличает духовенство как подхалимов власти и тайных поклонников мамоны; «лучшие из них предали бы всю Троицу за десять сиклей».73

Тем временем Франц подготавливает ложное сообщение о том, что Карл мертв. Франц становится наследником поместья и предлагает брак Амелии, которая любит Карла живым или мертвым. Франц отравляет своего отца и успокаивает свои сомнения по поводу атеизма: «Еще не доказано, что над этой землей есть глаз, который следит за тем, что на ней происходит… Бога нет».74 Карл узнает о преступлениях брата, ведет свой отряд к отцовскому замку, осаждает Франца, который отчаянно молит Бога о помощи и, не получив ее, убивает себя. Амелия предлагает себя Карлу, если он оставит свою разбойничью жизнь; он жаждет этого, но его последователи напоминают ему о его обещании оставаться с ними до самой смерти. Он выполняет свое обещание и отворачивается от Амелии; она умоляет его убить ее; он ублажает ее; затем, договорившись, что награду за его поимку получит бедный рабочий, он отдает себя на волю закона и виселицы.

Все это, конечно, чепуха. Персонажи и события невероятны, стиль напыщен, речи невыносимы, представление о женщине романтически-идеально. Но это мощная чепуха. Почти в каждом из нас есть тайное сочувствие к тем, кто пренебрегает законом; мы тоже иногда чувствуем себя «зажатыми в рамки» тысячами законов и постановлений, которые связывают или муштруют нас; мы так привыкли к преимуществам закона, что воспринимаем их как должное; мы не испытываем естественного сочувствия к полиции, пока беззаконие не сделает нас своей жертвой. Поэтому напечатанная пьеса нашла горячих читателей и аплодисменты, а жалобы проповедников и законодателей на то, что Шиллер идеализирует преступление, не помешали рецензенту назвать Шиллера немецким Шекспиром,75 ни продюсеров от предложения поставить пьесу.

Барон Вольфганг Гериберт фон Дальберг предложил представить ее в Национальном театре в Мангейме, если Шиллер сделает более счастливый конец. Он так и сделал: Мавр женится на Амелии вместо того, чтобы убить ее. Не спросив разрешения у герцога Карла Евгения, своего военачальника, Шиллер выскользнул из Штутгарта, чтобы присутствовать на премьере 13 января 1782 года. Люди приехали из Вормса, Дармштадта, Франкфурта и других мест, чтобы посмотреть спектакль; Август Иффланд, один из лучших актеров того поколения, играл Карла; публика кричала и рыдала от восторга; ни одна немецкая драма не получала такой овации;76 Это была высшая точка в «Буре и натиске». После спектакля Шиллера чествовали актеры и обхаживал мангеймский издатель; ему было трудно вернуться в Штутгарт и вернуться к своей жизни в качестве полкового хирурга. В мае он снова сбежал в Мангейм, чтобы посмотреть еще одно представление «Разбойников» и обсудить с Дальбергом планы второй драмы. Вернувшись в свой полк, он получил упрек от герцога, и ему было запрещено больше писать пьесы.

Он не мог смириться с таким запретом. 22 сентября 1782 года в сопровождении друга, Андреаса Штрейхера, он бежал в Мангейм. Он предложил Дальбергу новую пьесу — «Заговор Фиеско в Генуе» («Die Verschwörung des Fiesko zu Genua»). Он прочитал ее актерам; они назвали ее печальным ухудшением «Разбойников»; Дальберг решил, что сможет выпустить пьесу, если Шиллер ее переработает; Шиллер потратил на это несколько недель; Дальберг отверг результат. Шиллер оказался без гроша в кармане. Штрейхер, поддерживая его, потратил деньги, которые он копил на изучение музыки в Гамбурге. Когда они закончились, Шиллер принял приглашение остановиться в Бауэрбахе в коттедже, принадлежавшем фрау Генриетте фон Вольцоген. Там он написал третью пьесу, «Интрига и любовь», и влюбился в шестнадцатилетнюю фройляйн Лотту фон Вольцоген. Она предпочла соперника. Тем временем «Фиеско», опубликованная, хорошо продавалась. Дальберг раскаялся и послал Шиллеру приглашение стать драматургом-резидентом мангеймского театра за триста флоринов в год. Тот согласился (июль 1783 года).

Несмотря на множество неоплаченных долгов и одну серьезную болезнь, Шиллер, скромно поселившийся в Мангейме, провел год в шатком блаженстве. Премьера «Фиеско» состоялась 11 января 1784 года; невероятно счастливый конец, на котором настаивал Дальберг, испортил ее, и пьеса не вызвала энтузиазма. Но «Кабала и любовь» была лучше построена, в ней было меньше ораций, и в ней проявилось растущее чувство театра; некоторые считают ее с театральной точки зрения лучшей из всех немецких трагедий.77 После первого представления (15 апреля 1784 года) зрители устроили ей такие бурные овации, что Шиллер поднялся со своего места в ложе и поклонился.

Его счастье было экстремальным и коротким. По темпераменту он не мог общаться с актерами, которые были почти такими же вспыльчивыми, как и он сам; он строго судил их игру и упрекал за то, что они не точно заучивают свои реплики.78 Он не смог закончить третью пьесу, «Дон Карлос», к установленному сроку. Когда в сентябре 1784 года истек срок его контракта на должность театрального дирижера, Дальберг отказался его продлевать. Шиллер ничего не скопил, и ему снова пришлось столкнуться с нуждой и нетерпеливыми кредиторами.

Примерно в это время он опубликовал несколько писем, Philosophische Briefe, из которых следует, что к его экономическим затруднениям добавились религиозные сомнения. Он не мог принять старую теологию, и в то же время его поэтический дух был возмущен таким материалистическим атеизмом, какой д'Ольбах выразил в «Системе природы» (1770). Он больше не мог молиться, но завидовал тем, кто мог, и с чувством глубокой утраты описывал утешение, которое религия приносила тысячам душ в страданиях, горе и близости смерти.79 Он сохранял веру в свободу воли, бессмертие и непознаваемого Бога, основывая все это, как и Кант, на моральном сознании. И он незабываемо выразил этику Христа: «Когда я ненавижу, я отнимаю что-то у себя; когда я люблю, я становлюсь богаче тем, что люблю. Помиловать — значит получить утраченное имущество. Мизантропия — это затянувшееся самоубийство».80

На фоне этих сложностей Кристиан Готфрид Кёрнер привнес в жизнь Шиллера одну из лучших дружеских связей в истории литературы. В июне 1784 года он прислал Шиллеру из Лейпцига письмо с теплыми словами восхищения, к которому прилагались портреты его самого, его невесты Минны Шток, ее сестры Доры и жениха Доры Людвига Хубера, а также кошелек, вышитый Минной. Кёрнер родился в 1756 году (за три года до Шиллера) в семье пастора той самой Томаскирхе, где поколением раньше Бах создал столько прекрасной музыки. В возрасте двадцати одного года юноша стал лиценциатом права и теперь был советником Верхней консистории в Дрездене. Шиллер, придавленный хлопотами, отложил ответ до 7 декабря. Корнер ответил: «Мы безоговорочно предлагаем вам нашу дружбу. Приезжайте к нам как можно скорее».81

Шиллер колебался. В Мангейме он завязал дружбу и имел несколько любовных связей, особенно (1784) с Шарлоттой фон Кальб, которая вышла замуж всего за год до этого. В Дармштадте в декабре 1784 года он встретился с герцогом Карлом Августом Саксен-Веймарским, прочитал ему первый акт «Дон Карлоса» и получил титул рата, или почетного советника; но предложения занять место на веймарском небосклоне не последовало. Он решил принять приглашение Кёрнера в Лейпциг. 10 февраля 1785 года он отправил своей неизвестной поклоннице эмоциональное обращение, которое показывает, что он близок к перелому:

Пока половина Мангейма спешит в театр… я лечу к вам, дорогие друзья…С момента вашего последнего письма меня не покидает мысль, что мы созданы друг для друга. Не судите превратно о моей дружбе, потому что она может показаться несколько поспешной. Природа отказывается от церемоний в пользу определенных существ. Благородные души скреплены тонкой нитью, которая часто оказывается прочной.

Если вы сделаете поблажку человеку, который лелеет великие идеи и совершает лишь мелкие поступки; который по своим глупостям может лишь догадываться, что природа предназначила его для чего-то; который требует безграничной любви и не знает, что может предложить взамен; но который может любить что-то сверх себя и не испытывает большей муки, чем мысль, что он очень далек от того, чтобы быть тем, кем хочет быть; если человек такого типа может претендовать на вашу дружбу, наша будет вечной, ибо я и есть этот человек. Возможно, вы полюбите Шиллера, даже если ваше уважение к поэту упадет.

Это письмо было прервано, но возобновлено 22 февраля.

Я не могу больше оставаться в Мангейме. Я должен посетить Лейпциг и познакомиться с вами. Моя душа жаждет новой пищи — лучших людей — дружбы, привязанности и любви. Я должна быть рядом с вами, и ваше общение и компания вдохнут свежесть в мой израненный дух…Вы должны дать мне новую жизнь, и я стану больше, чем когда-либо прежде. Я буду счастлив, как никогда еще не был счастлив… Примете ли вы меня?82

3 марта Кёрнер ответил: «Мы примем вас с распростертыми объятиями»; он заплатил лейпцигскому издателю Г. Й. Гёшену, чтобы тот выслал Шиллеру аванс за будущие сочинения.83 Когда поэт добрался до Лейпцига (17 марта 1785 года), Кёрнер отсутствовал в Дрездене, но его невеста, ее сестра и Губер оживили Шиллера угощением и заботливым гостеприимством. Гёшен сразу же расположилась к нему. «Я не могу описать вам, — писал он, — как благодарен и сговорчив Шиллер, когда ему дают критические советы, и как много он трудится над собственным нравственным развитием».84

Кёрнер впервые встретился с Шиллером в Лейпциге 1 июля, а затем вернулся в Дрезден. «Небеса свели нас удивительным образом, — писал ему Шиллер, — и наша дружба — это чудо». Но он добавил, что снова приближается к банкротству.85 Кёрнер прислал ему деньги, заверения и советы:

Если вам понадобится больше, напишите мне, и я вышлю вам по почте любую сумму… Если бы я когда-нибудь был так богат и мог… поставить вас выше всех жизненных потребностей, я бы все равно не решился этого сделать. Я знаю, что вы способны заработать столько, чтобы обеспечить все свои потребности, как только приложите руку к работе. Но позвольте мне хотя бы на один год избавить вас от необходимости работать. Я могу это сделать без ущерба для себя; а вы, если захотите, сможете отплатить мне в удобное для вас время.86

Щедрость Кёрнера была тем более удивительна, что он готовился к свадьбе. Свадьба состоялась в Дрездене 7 августа 1785 года. В сентябре к ним присоединился Шиллер, и он жил у них или за их счет до 20 июля 1787 года. Именно в это время — возможно, на фоне счастья молодоженов — он написал свое самое знаменитое стихотворение, «Оду к радости» (An die Freude), ставшую венцом Девятой симфонии. Все знают волнующую мелодию Бетховена, но мало кто из нас за пределами Германии знаком со словами Шиллера. Они начинались с призыва к всеобщей любви, а заканчивались призывом к революции:

Freude, schöner Götterfunken

Tochter aus Elysium,

Wir betreten feuertrunken

Himmlische, dein Heiligtum.

Deine Zauber binden wieder

Was die Mode streng gesteilt,

Alle Menschen werden Br üder

Wo dein sanfter Fl ügel weilt.

Припев: Seid umschlungen, Millionen!

Diesen Kuss der ganzen Welt!

Brüder- überm Sternenzelt

Muss ein lieber Vater wohnen.

Wem der grosse Wurf gelungen

Eines Freundes Freund zu sein,

Wer ein holdes Weib errungen,

Mische seinen Jubel ein!

Jawer auch nur eine Seele

Sein nennt auf dem Erdenrund,

Und wer's nie gekonnt, der steble

Weinend sich aus diesem Bund.

Хор: Was den grossen Ring bewohnet,

Huldige der Sympathie!

Zu den Sternen leitet sie

Wo der Unbekannte thronet.

Festen Mut in schweren Leiden

Hilfe wo die Unschuld weint.

Ewigkeit geschwornen Eiden,

Wahrheit gegen Freund und Feind,

Mänerstolz vor K önigsthronen,

Brüder, gäit es Gut und Blut;

Dem Verdienste seine Kronen,

Untergang der Lügenbrut!

Хор: Schliesst den heilgen Zirkel dichter,

Швартуется с этим золотым вайном,

гель застыл на месте,

швартуется с этим штерненрихтером!

Радость пламени небесной моды,

Дочь Элизиума,

Священным огнем увлеченный

В святилище Твое мы пришли.

Твои чары, которые воссоединили

Отчужденные обычаем страшатся;

Каждый мужчина или брат поклялся

Где расправлены твои нежные крылья.

Припев: Миллионы в объятиях мы собираем;

Всему миру наш поцелуй!

Мимо звездного небосклона,

Братья, здесь живет любящий Отец.

Кто на вершину блаженства взошел

Когда-то он был другом друзей,

Кто завоевал возлюбленную горничную,

Присоединяйтесь к нашему юбилею.

Кто сердце хранит —

Один во всем мире свой…

Кто потерпел неудачу, пусть плачет.

Уходите из нашего общества.

Припев: Весь могучий шар земной вместил!

Плата за сострадание!

К звездам ведет она путь

Где царствует неведомое Божество….

Сердца, нуждающиеся в помощи, успокаиваются,

Помощь невинным в горе;

Трот вечно неизменна,

Верность друзьям и врагам!

Короли-фронтовики и мужественный дух,

Хотя это стоило нам богатства и крови!

Короны не дают ничего, кроме благородных заслуг,

Смерть всему выводку Лжецов!

Припев: Замкните священный круг. Вечно

Поклянитесь в этом золотым вином!

Дайте эти священные клятвы,

Поклянитесь в этом Законодателем звезд!

В течение двух лет Кёрнер поддерживал Шиллера, надеясь, что поэт придаст презентабельную форму драме, которая должна была изображать конфликт между Филиппом II и его сыном Карлосом. Но Шиллер так долго возился с пьесой, что утратил то настроение, в котором начал ее; возможно, более глубокое чтение истории изменило его взгляд на Филиппа; в любом случае он изменил сюжет, нарушив единство и последовательность. Тем временем (февраль 1787 года) он влюбился в Генриетту фон Арним, и любовные письма поглощали его чернила, в то время как Генриетта ходила по магазинам в поисках более богатого жениха. Кёрнер уговорил Шиллера уединиться в пригороде, пока он не закончит свою пьесу. Наконец она была закончена (июнь 1787 года), и гамбургский театр предложил поставить ее. Дух и гордость Шиллера ожили; возможно, теперь его сочтут достойным присоединиться к плеяде литературных светил, сиявших вокруг герцога Карла Августа. Кёрнер, почувствовав облегчение, согласился, что в Дрездене у поэта нет будущего. Кроме того, Шарлотта фон Кальб была в Веймаре, безмужняя и манящая. 20 июля, после долгих прощаний, Шиллер выехал из Дрездена в новую жизнь. На следующий день он был в Веймаре, и великий круг был завершен.

ГЛАВА XXIII. Веймар в цвету 1775–1805 гг.

I. ВИЛАНД СИКВЕЛ: 1775–1813

Моцарт, увидев Виланда в Мангейме в 1777 году, описал его лицо как «ужасно уродливое, покрытое язвами, с длинным носом;…если не считать этого, он…самый одаренный парень… Люди смотрят на него, как будто он упал с небес».1 Буревестники «Бури и натиска» недолюбливали его за то, что он смеялся над их мятежными экстазами, но Веймар любил его за то, что он подслащивал свои сатиры изяществом и всеобщим отпущением грехов человечеству, и за то, что он с добрым юмором переносил неоднократное появление новых звезд на литературном небосклоне, где он мог бы претендовать на первенство. Автобиография Гете с благодарностью вспоминает о нем.2 При первой встрече Шиллер счел его тщеславным и меланхоличным; но «основание, на которое он сразу же поставил себя по отношению ко мне, свидетельствует о доверии, любви и уважении».33 «Вскоре мы откроем друг другу наши сердца, — сказал старший поэт младшему, — мы будем помогать друг другу по очереди»;4 И он оказался верен этому обещанию. «Мы с Виландом с каждым днем становимся все ближе друг к другу… Он никогда не упускает случая сказать доброе слово».5

Виланд успешно конкурировал с новичками, выпустив в 1780 году поэтический роман «Оберон» о рыцаре, которого волшебная палочка принца фей спасает от сотни фей и от трясины чар перегретой королевы. Когда Гете нужно было сесть за портрет и он хотел побыть в тишине в течение часа, он попросил Виланда прочитать ему отрывки эпоса. «Никогда, — сообщал Виланд, — я не видел, чтобы кто-то так радовался чужому произведению, как Гете».6 Джон Куинси Адамс перевел поэму, будучи министром Соединенных Штатов в Пруссии в 1797–1801 годах, а Джеймс Планше взял из нее либретто для оперы Вебера (1826).

В мартовском номере «Neue teutsche Merkur» Виланда за 1798 год была опубликована статья, предположительно написанная Виландом, которая удивительным образом предвещала грядущие события. В ней отмечался хаос, в который погрузилась Франция с 1789 года; рекомендовалось назначить диктатора, как в кризисных ситуациях республиканского Рима; и молодой Бонапарт, у которого в то время были проблемы в Египте, явно подходил для этой задачи. Когда Наполеон фактически завоевал Германию, он встретился с Виландом в Веймаре и в Эрфурте (1808), беседовал с ним о греческой и римской истории и литературе и почитал его среди немецких авторов как второго после Гете.7

25 января 1813 года Гете записал в своем дневнике: «Сегодня похоронили Виланда» и отправил эту новость другу в Карлсбад: «Наш добрый Виланд покинул нас. 3 сентября мы все еще довольно торжественно отмечали его восьмидесятилетие. В его жизни был прекрасный баланс спокойствия и активности. С удивительной обдуманностью, без всяких порывистых стремлений и криков, он внес неоценимый вклад в интеллектуальную культуру нации».8

II. ПАСТУХ И ИСТОРИЯ: 1777–1803 ГГ

«Я только что покинул Гердера», — писал Шиллер в июле 1787 года.». Его беседа блестяща, его язык теплый и сильный; но его чувства поколеблены любовью и ненавистью».9

Обязанности Гердера в Веймаре были многообразны и оставляли ему мало времени для писательства. Как капеллан герцога он совершал крещения, конфирмации, бракосочетания и похороны членов герцогской семьи и придворных. В качестве генерал-суперинтенданта герцогства он следил за поведением и назначениями священнослужителей, посещал заседания консистории и читал проповеди, настолько ортодоксальные, насколько позволяли его личные сомнения. Под его руководством находились школы герцогства, ставшие образцом для всей Германии. Эти обязанности, в сочетании с фистулой и общим нездоровьем, делали его раздражительным и придавали его разговорам, время от времени, то, что Гете называл «злобным укусом».10 В течение трех лет (1780–83) они с Гете избегали друг друга; герцог возмущался некоторыми проповедями Гердера («После такой проповеди, — сказал Гете, — принцу ничего не остается, как отречься от престола»)11.11); а любезный Виланд заметил в 1777 году: «Я хотел бы иметь дюжину пирамид между Гердером и мной».12 Веймар научился делать клинические поблажки своему декану Свифту, а его приятная жена Каролина противодействовала некоторым его колкостям. 28 августа 1783 года Гете, воспользовавшись тем, что это был день рождения его самого и старшего сына Гердера, пригласил Гердеров на обед; советник и генерал-аншеф примирились, и Гете написал, что «жалкие тучи, так долго разделявшие нас, рассеялись, и, я убежден, навсегда».13 Месяц спустя он добавил: «Я не знаю никого с более благородным сердцем и более либеральным духом»;14 А Шиллер отметил в 1787 году: «Гердер — страстный поклонник Гете, он почти боготворит его».15 Со временем Виланд и Гердер стали понимающими друзьями,16 и в салоне Анны Амалии именно эти двое, а не Гете или Шиллер, вели беседу и завоевали сердце вдовствующей герцогини.17

Занимаясь административными делами, Гердер занялся первобытной поэзией, собрал образцы у дюжины народов, от Орфея до Оссиана, и опубликовал их в антологии «Volkslieder» (1778), которая стала источником романтического движения в Германии. В то время как Гете готовил возвращение к классическим идеалам, формам и стилям, а также к сдерживанию эмоций интеллектом, Гердер советовал реагировать на рационализм восемнадцатого века и формализм семнадцатого века, обращаясь к средневековой вере, легендам, преданиям и обычаям.

В 1778 году Баварская академия присудила премию за лучшее сочинение «О влиянии поэзии на обычаи и нравы народов». Вклад Гердера был отмечен короной и опубликован Академией в 1781 году. На сайте автор проследил, как, по его мнению, ухудшилось состояние поэзии у евреев, греков и североевропейцев: из раннего бардовского выражения народной истории, чувств и идей в свободных и плавных ритмах она превратилась в «рафинированное» и схоластическое занятие, в подсчет слогов, подтачивание рифм, почитание правил и потерю жизненной силы народа в мертвящей искусственности городской жизни. Ренессанс, по мнению Гердера, отнял литературу у народа и заточил ее в судах, а книгопечатание заменило живого менестреля книгой. В другом эссе, «О духе древнееврейской поэзии» (1783), Гердер, ставший хорошим гебраистом, предложил читать Книгу Бытия как поэзию, а не как науку; он предположил, что такая поэзия может передать столько же истины через символизм, сколько наука через «факты».

Его религиозная вера с трудом сохранялась, несмотря на его обширные познания в науке и истории. В первый год учебы в Веймаре его подозревали в том, что он атеист, вольнодумец, социнианин, «энтузиаст» (мистик).18 Он прочитал «Вольфенбюттельские фрагменты Реймаруса», опубликованные Лессингом, и был достаточно впечатлен, чтобы усомниться в божественности Христа.19 Он не был атеистом, но принимал пантеизм Спинозы. В 1784 году он сказал Якоби: «Я не признаю внеземного Бога».20 Он вслед за Лессингом изучал и защищал Спинозу: «Должен признаться, что эта философия делает меня очень счастливым».21 Он посвятил Спинозе первые главы книги «Gott, einige Gespräche» («Бог, некоторые беседы», 1787); в этом трактате Бог утратил личную форму и стал энергией и духом вселенной, непознаваемым, кроме как в порядке мира и духовном сознании человека.22 Однако в трактатах, адресованных духовенству, Гердер признавал сверхъестественное свойство чудес Христа и бессмертие души.23

Он собрал разрозненные элементы своей философии в сравнительно упорядоченное целое в массивном шедевре, который он скромно назвал «Идеи философии истории человечества» (Ideen zur Philosophie der Geschichte der Menschheit), одной из эпохальных, основополагающих книг восемнадцатого века. Она вышла в четырех частях в 1784, 1785, 1787 и 1791 годах. То, что столь масштабное начинание должно было подойти к завершению на фоне служебных обязанностей Гердера, свидетельствует о сильном характере и хорошей жене. Так, Гердер писал Гаманну 10 мая 1784 года: «За всю свою жизнь я не написал ни одного труда, в котором было бы столько бед и изнурений изнутри и столько волнений извне, как в этом; так что если бы моя жена, которая является настоящим autor autoris [автором автора] моих трудов, и Гете, которому случайно удалось увидеть книгу I, не подбадривали бы меня и не побуждали продолжать, все осталось бы в аиде нерожденного».24

Часть I начинается с откровенно светской истории «сотворения мира», основанной на современной астрономии и геологии и не использующей Библию иначе как в качестве поэзии. Жизнь не возникла из материи, ибо материя сама по себе живая. Тело и разум не являются отдельными и противоположными субстанциями, это две формы одной силы, и каждая клетка любого организма в той или иной степени содержит обе формы. В природе нет видимого внешнего замысла, но есть внутренний замысел — таинственная и «совершенная решимость» каждого семени развиться в особый организм со всеми его сложными и характерными частями. Гердер не выводит человека из низших животных, но видит в нем члена животного царства, борющегося, как и другие организмы, за пропитание и выживание. Человек стал человеком, приняв прямой рост, который развил в нем сенсорную систему, основанную на зрении и слухе, а не на обонянии и вкусе; передние лапы стали руками, свободными для хватания, манипулирования, понимания, мышления. Высшим продуктом Бога или природы является сознательный разум, действующий разумно и свободно и предназначенный для бессмертия.

Часть II «Идей» начинается с предположения, что человек от природы добр; в ней возобновляются аргументы в пользу относительного совершенства и счастья первобытных обществ и отвергается кантовское, а позднее гегелевское представление о том, что государство — это цель человеческого развития. Гердер презирал государство в том виде, в каком он его знал. «В великих государствах, — писал он, — сотни людей должны голодать, чтобы один мог щеголять в роскоши; десятки тысяч угнетают и доводят до смерти, чтобы один коронованный глупец или мудрец мог осуществить свою фантазию».25

В части III Гердер превозносит Афины за их сравнительную демократию, которая позволила культуре распространиться среди многих слоев населения. Рим, построивший свое богатство на завоеваниях и рабстве, развил узкую культуру, которая оставила людей в нищете и невежестве. Во всей этой истории Гердер не видел Провидения: она была слишком злой, чтобы быть божественной. Бог, будучи единым с природой, позволяет событиям идти своим чередом в соответствии с естественным законом и человеческой глупостью. Тем не менее, в самой борьбе за существование из хаоса возникает некоторый прогресс; взаимопомощь, социальный порядок, мораль и право развиваются как средства выживания, и человек медленно движется к гуманной человечности. Это не значит, что существует непрерывная линия прогресса; этого не может быть, поскольку каждая национальная культура — это уникальное образование, со своим собственным характером, языком, религией, моральным кодексом, литературой и искусством; и, как любой организм, каждая культура, за исключением случайностей, имеет тенденцию расти до своего естественного максимума, после чего она приходит в упадок и умирает. Нет никакой гарантии, что последующие культуры превзойдут более ранние, но вклад каждой культуры лучше передается ее преемникам, и таким образом человеческое наследие растет.

Часть IV восхваляет христианство как мать западной цивилизации. Средневековое папство сослужило хорошую службу, сдерживая деспотизм правителей и индивидуализм государств; философы-схоласты, хотя и плели бессмысленные паутины из громоздких слов, оттачивали термины и инструменты разума; средневековые университеты собрали, сохранили и передали многое из греческой и римской культуры, кое-что даже из арабской и персидской науки и философии. Так интеллектуальное сообщество стало слишком многочисленным и изощренным для хранителей власти; пирог обычаев был разбит, и современный разум объявил себя свободным.

Между третьей и четвертой частями «Идей» Гердер осуществил свою давнюю надежду увидеть Италию. Иоганн Фридрих Гуго фон Дальберг, католический тайный советник архиепископа-избирателя Трира, пригласил Гердера отправиться с ним в большое путешествие, оплатив все расходы. Герцог Саксен-Веймарский и Каролина предоставили ему отпуск, и Гердер покинул Веймар 7 августа 1788 года. Когда он присоединился к Дальбергу в Аугсбурге, то обнаружил, что любовница Дальберга была важным членом партии. Ее присутствие и ее требования вместе с нездоровьем испортили Гердеру поездку. В октябре в Рим приехала Анна Амалия; Гердер покинул Дальберг и присоединился к ее свите. Ангелика Кауфманн нравилась ему слишком сильно, чтобы нравиться Каролине, а в письмах Каролины слишком часто и с любовью говорилось о Гете. Гердер, узнав о жизни Гете в Риме, возобновил свой укус: «Мое путешествие сюда, — писал он, — к сожалению, сделало эгоистическое существование Гете, который внутренне совершенно не заботится о других, более ясным, чем я мог бы желать. Он ничего не может с этим поделать, так что пусть будет так».26

Он вернулся в Веймар 9 июля 1789 года. Пять дней спустя пала Бастилия, и Гердер изменил свои писательские планы. Он закончил IV часть «Идей», затем отложил книгу в сторону и вместо нее написал «Письма о прогрессе человечества» (Briefe zur Beförderung der Humani-tät, 1793–97). Он начал с осторожного одобрения Французской революции; он приветствовал крах французского феодализма и не пролил слез по поводу секуляризации католической церкви во Франции.27 Когда герцог и Гете отправились сражаться с французами при Вальми и вернулись, уязвленные поражением, Гердер подавил эти ранние «Брифы», а оставшиеся посвятил восхвалению гениев, благополучно погибших.

В преклонном возрасте он не утратил ни капли азарта интеллектуальной борьбы. На критику Канта в адрес «Идей» он ответил язвительной атакой на «Критику чистого разума». Он назвал эту книгу чудовищным жонглированием словами с метафизическими фантомами, такими как «синтетические суждения априори»; он отрицал субъективность пространства и времени; и он обвинил Канта в том, что он вернул в психологию «факультеты», на которые философы-схоласты якобы разделили разум. Он пророчески предположил, что философия может найти новый подход через логический анализ языка, поскольку рассуждение — это внутренняя речь.

Гете в основном соглашался с критикой Канта со стороны Гердера, но это не защищало его от случайных укусов. В 1803 году, когда они жили под одной крышей в Йене, Гёте читал собравшимся, в числе которых был и Гердер, некоторые части своей новой драмы «Прирожденная дочь» (Die natürliche Tochter). Гердер похвалил пьесу перед другими, но когда автор спросил его мнение, он не смог удержаться от каламбура о мальчике, которого родила ему любовница Гёте: «Ваш естественный сын мне нравится больше, чем ваша естественная дочь». Гете не оценил остроумия. Больше эти два человека не виделись. Гердер удалился в уединение своего веймарского дома и умер там 18 декабря 1803 года — на два года раньше Шиллера, на десять лет раньше Виланда, на двадцать девять лет раньше Гете. Герцог Карл Август, который часто обижался на него, похоронил его с высокими почестями в церкви Святых Петра и Павла.

III. СОВЕТНИК ГЁТЕ: 1775–86 ГГ

Гете в Веймаре приветствовали все, кроме политиков. «Я должен сказать вам, — писал Виланд Лаватеру 13 ноября 1775 года, — что Гете находится у нас с прошлого вторника, и что за три дня я проникся такой глубокой симпатией к этому великолепному человеку — я так глубоко вижу его, чувствую и понимаю его — что вы можете гораздо лучше представить себе, чем я могу описать».28 В том же месяце один из членов двора написал родителям Гёте: «Представьте себе, что ваш сын — самый близкий друг нашего дорогого герцога… которого любят до обожания все здешние дамы».29

Но не обошлось и без туч. Герцог любил дикие охоты и пьянство; Гете поначалу сопровождал его и в том, и в другом; Клопшток публично обвинил поэта в развращении добродетельного принца. Луиза боялась, что Гёте отдалит от нее мужа; на самом деле он использовал свое влияние, чтобы вернуть герцога герцогине, несмотря на то, что брак был заключен не по любви. Некоторые чиновники не доверяли Гете как радикалу движения «Буря и натиск» с языческими верованиями и романтическими мечтами. Несколько гладиаторов этого движения — Ленц, Клингер и другие — примчались в Веймар, представились друзьями Гёте и наперебой требовали слив. Когда Гете приглянулся садовый домик за городскими воротами, но рядом с герцогским замком, Карл Август лишил Гете общественного благоволения, выселив жильцов, чтобы Гете мог переехать (21 апреля 1776 года). Там поэт нашел избавление от придворного этикета и научился выращивать овощи и цветы. В течение трех лет он жил там круглый год, затем только летом до 1782 года, когда он переехал в просторный особняк в городе, чтобы заниматься своими обязанностями члена правительства.

Герцог считал его поэтом и пригласил в Веймар как литературное украшение своего двора. Но он понял, что двадцатишестилетний автор мятежной пьесы и слезливого романа становится человеком с практическим мышлением. Он назначил Гете членом бюро работ и поручил ему изучить состояние и работу шахт в Ильменау. Гете выполнял эту работу с таким усердием и умом, что Карл Август решил ввести его в состав Тайного совета, управлявшего герцогством. Один из старших членов совета протестовал против такого внезапного вливания поэзии и грозился уйти в отставку. Герцог и вдовствующая супруга умиротворили его, и 11 июня 1776 года Гете стал Гехаймер Легатсратом — тайным советником легации — с годовым жалованьем в двенадцать сотен талеров. Он сократил свое внимание к дамам. «Уже давно, — сообщал Виланд Мерку 24 июня, — с того самого момента, как он решил посвятить себя герцогу и делам герцога, он ведет себя с безупречной мудростью и житейской осмотрительностью».30 В 1778 году Гёте был повышен до мирного в то время поста военного министра, а в 1799 году — до полноправного члена Тайного совета. Он попытался провести некоторые реформы, но ему помешали корыстные интересы наверху и общественная апатия внизу; вскоре он сам стал законченным консерватором. В 1781 году он стал президентом Герцогской палаты. В 1782 году Иосиф II выдал ему дворянский патент, и он стал фон Гете. «В те дни, — рассказывал он Эккерману сорок пять лет спустя, — я чувствовал себя настолько довольным собой, что если бы меня сделали принцем, я бы не счел эту перемену столь заметной».31

С его политической карьерой переплелась самая продолжительная, интенсивная и пронзительная любовная связь в его жизни. Послушайте, как доктор Иоганн Циммерманн в ноябре 1775 года описывает одну из своих пациенток, совсем не похожую на медицинскую:

У баронессы фон Штайн, жены камергера и хозяина лошади, необычайно большие черные глаза высочайшей красоты. Ее голос нежен и подавлен. Никто не может не отметить на ее лице… серьезность, мягкость, доброту… добродетель и глубокую чувствительность. Придворные манеры, которыми она владеет в совершенстве, в ее случае превратились в редкую и высокую простоту. Она очень набожна, с трогательной и почти экстатической возвышенностью души. По ее изысканной осанке и почти профессиональному мастерству в танцах вряд ли можно предположить, что спокойный лунный свет… наполняет ее сердце умиротворением. Ей тридцать три года. У нее несколько детей и слабые нервы. Щеки у нее румяные, волосы совсем черные, цвет лица… итальянского оттенка».32

Шарлотта фон Шардт родилась в 1742 году и вышла замуж за барона Йозиаса Готтлоба фон Штайна в 1764 году. К 1772 году она родила семерых детей, четверо из которых уже умерли. Когда Гете познакомился с ней, она все еще болела от повторных беременностей, и ощущение хрупкости ее тела отразилось на скромности и сдержанности ее характера. Гете идеализировал ее, ибо в нем была кровь юноши и воображение поэта, привыкшего и получившего задание приукрашивать действительность; однако он не превзошел ее врача в прославлении. Она была чем-то новым в его женском розарии: она была аристократкой, в которой прекрасные манеры казались врожденными, и Гете видел в ней воплощение благородства. Одним из результатов их отношений стало то, что она передала ему манеры своего сословия и научила его самообладанию, непринужденности, умеренности и вежливости. Она была благодарна ему за любовь, вернувшую ей интерес к жизни, но принимала ее, как воспитанная женщина принимает обожание юноши на семь лет моложе себя — как боль роста жаждущего опыта и самореализации духа.

Это не было любовью с первого взгляда: через шесть недель после вступления в веймарский кружок он все еще писал стихи о «прекрасной Лили» Шёнеманн.33 Но 29 декабря 1775 года доктор Циммерман отметил, что Гете пробудился к «новым достоинствам и красотам Шарлотты». К 15 января он пытался сопротивляться зарождающемуся очарованию; «Я рад уехать и отвыкнуть от тебя», — говорил он ей; к 28 января он полностью сдался. «Дорогой Ангел, — писал он ей, — я не приду на суд. Я чувствую себя слишком счастливым, чтобы выносить толпу… Позволь мне любить тебя, как я люблю». И 23 февраля: «Я должен сказать тебе, о ты, избранная среди женщин, что ты поселила в моем сердце любовь, которая делает меня радостным».34

Она написала много ответных писем, но от этого первого периода сохранилось только одно. «Я так оторвалась от мира, но теперь он снова стал мне дорог, дорог через тебя. Мое сердце упрекает меня; я чувствую, что мучаю и себя, и тебя. Полгода назад я был так готов умереть, а теперь уже не готов».35 Он был в экстазе. «Тому, что делает со мной эта женщина, нет объяснения, — сказал он Виланду, — если только не принять теорию трансмиграции. О да, когда-то мы были мужем и женой!»36 Он воспользовался супружеской привилегией ссориться и мириться. Шарлотта — Циммерману, май 1776 года: «Неделю назад он удрал от меня, а потом вернулся переполненный любовью… Что он в итоге со мной сделает?»37 Очевидно, она настаивала на том, чтобы их любовь оставалась платонической, а он был слишком увлечен, чтобы оставить все как есть. «Если я не буду жить с тобой, — сказал он ей, — твоя любовь поможет мне не больше, чем любовь других людей, которые отсутствуют».38 Но на следующий день: «Прости меня за то, что я заставил тебя страдать. Впредь я постараюсь переносить их в одиночку».39

Он был в отчаянии, когда она отправилась на лечение в далекий северный Пирмонт, но, вернувшись, навестила его в Ильменау (5–6 августа 1776 года). 8 августа он писал: «Ваше присутствие оказало на меня чудесное воздействие… Когда я думаю, что вы были здесь, в моей пещере, со мной, и что я держал вашу руку, а вы склонялись надо мной… Ваше отношение ко мне одновременно священно и странно… Для этого нет слов, и глаза людей не могут этого понять».4 °Cпустя почти пять лет после их первой встречи он все еще был теплым. Так, 12 сентября 1780 года, одиноко в Цилльбахе: «Всякий раз, пробуждаясь от своих снов, я обнаруживаю, что все еще люблю тебя и тоскую по тебе. Сегодня ночью, когда мы ехали верхом и увидели впереди освещенные окна дома, я подумал: Если бы только она была там, чтобы стать нашей хозяйкой. Это гнилая дыра, и все же, если бы я мог спокойно жить здесь всю зиму с тобой, мне бы это очень понравилось».41 А 12 марта 1781 г:

Моя душа настолько вросла в вашу, что, как вы знаете, я неразрывно связан с вами, и ни высота, ни глубина не могут нас разлучить. Как бы мне хотелось, чтобы существовал какой-нибудь обет или таинство, которые связали бы меня с тобой зримо и по какому-то закону. Как это было бы ценно! И, конечно, мое послушничество было достаточно долгим, чтобы я успел все как следует обдумать… У евреев есть шнуры, которыми они обвязывают руки во время молитвы. Так и я повязываю на руку твой дорогой шнур, когда обращаюсь к тебе с молитвой и желаю, чтобы ты передал мне свою доброту, мудрость, умеренность и терпение.

Некоторые интерпретировали истекший срок «послушничества», или испытательного срока, как указание на физическую капитуляцию Шарлотты;42 И все же он написал ей шесть лет спустя: «Дорогая Лотта, ты не знаешь, какое насилие я совершил над собой и продолжаю совершать, и как мысль о том, что я не обладаю тобой… изнуряет и поглощает меня».43 Если же брак и состоялся, то тайна хранилась хорошо. Барон фон Штайн, который умер только в 1793 году, относился к этой связи с учтивостью джентльмена XVIII века. Иногда Гете заканчивал свои письма словами «С уважением к Штейну».44

Он научился любить и ее детей, все острее ощущая нехватку своих собственных. Весной 1783 года он уговорил ее разрешить десятилетнему мальчику Фрицу оставаться с ним надолго и даже сопровождать его в дальних поездках. Одно из ее писем к Фрицу (сентябрь 1783 года) показывает ее материнскую сторону и человеческие сердца, скрытые за дегуманизированным фасадом истории:

Я так рада, что ты не забываешь меня в прекрасном мире и пишешь мне сносные, хотя и не очень хорошо оформленные письма. Поскольку вы задерживаетесь здесь гораздо дольше, чем я ожидала, боюсь, что ваша одежда будет выглядеть не лучшим образом. Если они испачкаются, и ты тоже, скажи тайному советнику Гете, чтобы он бросил моего дорогого маленького Фрица в воду…Постарайтесь оценить свою удачу и сделайте все возможное, чтобы понравиться советнику своим поведением. Ваш отец желает, чтобы о вас помнили.45

К 1785 году страсть Гете утихла и превратилась в долгое молчание. В мае 1786 года Шарлотта жаловалась, что «Гете много думает и ничего не говорит».46 Ей было уже сорок четыре, ему — тридцать семь, и он уходил в себя. Он часто ездил в Йену, чтобы уединиться от веймарского двора и поискать омоложения среди студентов. Он всегда освежался на природе, поднимался на Брокен (вершина высотой 3747 футов в горах Гарц, давно связанная с легендой о Фаусте) и путешествовал с герцогом по Швейцарии (с сентября 1779 по январь 1780 года). Иногда, оглядываясь назад, он чувствовал, что «за первые десять лет моей официальной и придворной жизни в Веймаре я почти ничего не добился».47 в литературе и науке. Но хорошо, что поэт скрестился с администратором, а полуиспуганного юношу и неверного любовника дисциплинировали служебные обязанности и отсрочка любовных побед. Он использовал каждый опыт и рос с каждым поражением. «Самое лучшее во мне — это глубокая внутренняя неподвижность, в которой я живу и развиваюсь, несмотря на мир, и благодаря которой я обретаю то, чего мир никогда не сможет у меня отнять».48 Ничто не было потеряно для него; все находило выражение в его произведениях; в конце концов, он был всем лучшим из интеллектуальной Германии, слитым в единое целое.

К этому периоду относятся два его величайших стихотворения: соединение философии и религии, поэзии и прозы в «Натуре» и самая совершенная лирика — вторая из тех, что называются «Ночь странников», которую он вырезал на стенах охотничьего домика 7 сентября 1780 года,49 возможно, в состоянии беспокойной тоски:

За чужой Гипфельн

1-я Рух;

В чужих випфелнах

Проведите ду

Kaum einen Hauch;

Die Vögelein schweigen im Walde.

Warte nur! Balde

Руст ду аух.

На всех вершинах холмов

теперь тихо;

На

всех вершинах деревьев

едва слышно дыхание;

Птицы спят на деревьях.

Подожди: скоро и

ты отдохнешь, как они.50

К этой стадии развития относится и другая знаменитая лирика Гете: мрачный «Эрлкёниг», положенный Шубертом на музыку. Когда детское ощущение мистических существ, пронизывающих природу, было выражено ярче, чем в этой стремительной фантазии умирающего ребенка, который видит «короля эльфов», пришедшего вырвать его из рук отца?

Теперь и Гете написал в прозе три драмы: Эгмонт (1775), Ифигения в Тавриде (1779) и Торквато Тассо (1780) — плодов хватило на пять политических лет. Эгмонт» был поставлен только в 1788 году. Ифигения» была представлена в Веймарском театре 6 апреля 1779 года (за шесть недель до премьеры одноименной оперы Глюка); но во время пребывания Гете в Риме она была настолько преобразована и переработана, что ее лучше рассматривать как продукт классического этапа творчества Гете. Тассо» также был переделан и стихосложен в Италии, но здесь его место — как часть очарования Гёте Шарлоттой фон Штайн. 19 апреля 1781 года он писал ей: «Все, что говорит Тассо, обращено к тебе».51 Поверив ему на слово, она отождествила себя с Леонорой, Гете — с Тассо, а Карла Августа — с герцогом Феррарским.

Гете с готовностью принял легенду о том, что душевное расстройство Тассо при феррарском дворе было усилено, если не вызвано, несчастной любовной связью с сестрой Альфонсо II (р. 1559–97).52 Он, несомненно, имел в виду себя, когда описывал работу поэтического ума Тассо:

Его взгляд едва задерживается на этой земной сцене;

его ухо настроено на гармонию природы.

Все, что история предлагает, и что жизнь преподносит,

Его лоно быстро и с радостью принимает.

Широко разбросанные вещи он объединяет,

И его быстрое чувство оживляет мертвых…

Так, двигаясь в своей заколдованной сфере,

этот дивный человек все еще манит нас

побродить с ним и разделить его радость.

Хотя кажется, что он приближается к нам, он остается

Удаленным, как всегда; и, возможно, его взгляд,

устремленный на нас, видит духов на нашем месте.53

А Леонора, величественная принцесса, которая принимает любовь поэта, но просит его сдерживать свой пыл в рамках протокола, вполне может быть Шарлоттой фон Штайн, удерживающей страсть Гете по ту сторону адюльтера. Тассо провозглашает — и здесь говорят оба поэта -

Все, что в моей песне достигает сердца

И находит там отклик, Я обязан одному,

и только одному! Ни один неопределенный образ не

витал перед моей душой, приближаясь сейчас

в лучезарной славе, чтобы снова удалиться.

Я сам, своими глазами, видел

образец каждой добродетели, каждой благодати.54

Герцог Альфонсо похож на Карла Августа, терпеливо переносящего истерики, влюбленности и грезы поэта, и, как и он, оплакивает задержку поэта в завершении обещанного шедевра:

После каждого медленного продвижения он оставляет свою задачу;

Он постоянно меняется и никогда не может закончить55 —

в котором хорошо описана фрагментарная композиция Гете и его затягивание с «Вильгельмом Мейстером» и «Фаустом». Другая принцесса хвалит Альфонса-Карла Августа за то, что он дал Тассо-Гете возможность созреть, соприкасаясь с делами: и здесь восходят знаменитые строки:

Он изображает талант в штиле,

характер в штреке.

«Талант формируется в тишине, характер — в потоке мира».56 Но в конце сопоставление двух поэтов исчезает: Тассо не проявляет способности Гете к плаванию в житейском потоке; он погружается в свое царство грез, бросает на ветер осторожность и соразмерность, сжимает в объятиях испуганную принцессу и сходит с ума, когда она вырывается из его объятий и из его жизни. Возможно, Гёте чувствовал, что обошел эту пропасть стороной.

Он часто думал об Италии как о побеге из ситуации, которая угрожала его разуму. Примерно в это время, в первой форме Вильгельма Мейстера, он сочинил для Миньона песню тоски, которая соответствовала скорее его собственным надеждам, чем надеждам Миньона:

Kennst du das Land, wo die Zitronen blühn,

Im dunken Laub die Gold-Orangen glühn,

Ein sanfter Wind vom blauen Himmel weht,

Die Myrte still und hoch der Lorbeer steht:

Kennst du es wohl? Dahin! Дахин!

Möcht ich mit dir, O mein Geliebte, ziehn!*

Веймар был прекрасен, но в нем не было тепла. А служебные заботы терзали душу поэта: «Горький способ зарабатывать себе на хлеб — пытаться установить гармонию среди раздоров мира».57 Придворная жизнь утомила его: «У меня нет ничего общего с этими людьми, как и у них со мной».58 Он частично отдалился от герцога, не в силах поддерживать герцогский ритм охоты и свиданий. Его единственная большая любовь была измотана временем и ссорами. Он чувствовал, что должен порвать с этими многочисленными узами, чтобы найти новые ориентиры и перспективы. Он попросил герцога об отпуске. Герцог дал согласие и согласился продолжать выплачивать Гете жалованье. Чтобы собрать дополнительные средства, Гете продал лейпцигскому Гёшену право на публикацию собрания своих сочинений. Было куплено только 602 комплекта; Гёшен потерял на этом предприятии 1720 талеров.

1 сентября 1786 года Гете написал Шарлотте из Карлсбада:

Теперь последнее прощание. Я хочу повторить вам, что очень люблю вас… и что ваше заверение в том, что вы снова наслаждаетесь моей любовью, возрождает радость моей жизни. До сих пор я многое переносил молча, но ничего не желал так сильно, как того, чтобы наши отношения приняли форму, над которой не имели бы власти никакие обстоятельства. Если этого не может быть, я не хотел бы жить там, где вы, а предпочел бы остаться один в том мире, в который я теперь отправляюсь.59

IV. ГЕТЕ В ИТАЛИИ: 1786–88 ГГ

Он путешествовал под псевдонимом «мсье Жан-Филипп Меллер», поскольку хотел избавиться от неудобств, связанных с известностью. Ему было тридцать семь лет, но он ехал не только с радужными надеждами молодости, но и гораздо лучше подготовленный, зная кое-что об истории и искусстве Италии. 18 сентября он написал Гердеру: «Я надеюсь вернуться заново родившимся человеком», а Карлу Августу: «Я надеюсь вернуться тщательно очищенным и гораздо лучше оснащенным человеком». Этим и другим друзьям он отправил «Письма из Италии», в которых до сих пор сохранилась аллегро итальянской жизни. Он предварял их старым девизом Auch in Arkadien — он тоже был теперь в Аркадии. Мы уже видели в другом месте, как он был благодарен солнечному свету; «Я снова верю в Бога!» — воскликнул он, въезжая в Италию.60 Но он любил и итальянский народ, его открытые лица и сердца, естественность его жизни, страсть и веселье его речи. Будучи не только ученым, но и поэтом, он отмечал на сайте метеорологические особенности, геологические образования, образцы минералов, разновидности животных и растений; ему нравились даже ящерицы, шныряющие по скалам.

Он так стремился попасть в Рим, что торопливо проехал через Венецию, Ломбардию и Тоскану. Но в Виченце он остановился достаточно долго, чтобы ощутить классическую простоту и мощь архитектуры Палладио. Он решительно подтвердил свою антипатию к готике: «От всякого пристрастия к этим… табачным трубкам, нашим маленьким башням со шпилями и лиственными завершениями… я теперь, слава Богу, освобожден навсегда!..Палладио открыл мне дорогу к любому… искусству».61 По этой дороге он вернулся к Витрувию, которого изучал по изданию Галиани, нашего остроумного друга из Неаполя и Парижа. Классический стиль теперь стал его страстью, окрашивая его работы и мысли, переделывая некоторые прошлые произведения, такие как «Ифигения» и «Тассо», в классические формы и линии. В Венеции барочные дворцы казались ему нескромно аляповатыми, слишком женственно элегантными; и даже от ренессансных фасадов он отворачивался к реликвиям классической архитектуры и скульптуре в музеях. Но его горячая кровь откликнулась на цвет и гордость Веронезе и Тициана.

В Ферраре он тщетно искал дворец, в котором был заключен Тассо. Проведя три дня в Болонье и всего три часа во Флоренции, он промчался через Перуджу, Терни и Читта-ди-Кастелло и 29 октября 1786 года въехал через Порта-дель-Пополо в Рим. Теперь он почувствовал мимолетную скромность. «Все дороги открыты для меня, потому что я иду в духе смирения».62

Еще не владея разговорным итальянским, он искал немецкую колонию, и особенно художников, поскольку стремился научиться хотя бы элементам рисунка, живописи и скульптуры. Ангелика Кауфманн восхищалась его энтузиазмом и внешностью; она написала его портрет, подчеркнув черные волосы, высокий лоб и ясные глаза. Он завязал тесную дружбу с Иоганном Гейн-рихом Вильгельмом Тишбейном, который передал его нам в знаменитой книге «Гете в Кампанье»,63 Он непринужденно откинулся на спинку кресла, словно покорил Аркадию. Задолго до приезда в Италию Гете переписывался с этим художником; впервые они встретились 3 ноября, когда сошлись на площади Сан-Пьетро; поэт узнал художника и представился просто: «Я — Гете».64 Тишбейн описал его в письме к Лаватеру:

Он оказался таким, каким я его и ожидал увидеть. Единственное, что меня удивило, — это серьезность и спокойствие человека с такой яркой чувствительностью, а также то, что он умеет быть спокойным и домашним в любых обстоятельствах. Еще больше меня радует простота его жизни. Все, о чем он просил меня, — это небольшая комната, где он мог бы спать и работать без перерыва, и самая простая еда…Теперь он сидит в этой маленькой комнатке и работает над своей «Ифигенией» с раннего утра до девяти часов. Затем он отправляется изучать великие произведения искусства».65

Тишбейн часто направлял его в этих поисках, делал для него рисунки и обеспечивал ему копии наиболее известных картин; Гете сам делал наброски того, что ему особенно хотелось вспомнить. Он попробовал свои силы в скульптуре и смоделировал голову Геркулеса. Он признавал, что у него не было таланта к пластическим искусствам, но чувствовал, что эти эксперименты дали ему лучшее чувство формы и помогли визуализировать то, что он хотел описать.66 Он пролистал «Историю древнего искусства» Винкельмана: «Здесь, на месте, я нахожу ее очень ценной… Теперь, наконец, мой ум может спокойно рассматривать величайшие и чистейшие творения искусства».67 «История всего мира связана с этим местом, и я считаю… истинное новое рождение с того дня, как я вошел в Рим….. Мне кажется, я изменился до мозга костей».68 Тем временем он, похоже, наслаждался живым искусством, которое давали ему «изящные» модели, позировавшие в студиях.69 Его пребывание в Риме завершило ту деромантизацию, которая началась с появлением служебных обязанностей. Теперь беззаконие Гетца и слезы Вертера казались зрелому Гете признаками неуравновешенного ума; «Романтизм — это болезнь», — говорил он; «классицизм — это здоровье».70 Было что-то романтическое в его новом увлечении классическими мраморами, колоннами, капителями и фронтонами, чистыми линиями греческих статуй. «Если нам действительно нужен образец, мы всегда должны возвращаться к древним грекам, в чьих произведениях постоянно представлена красота человечества».71 Как и Винкельман, Гете видел только «аполлоническую» сторону греческой цивилизации и искусства — возвышение формы и сдержанности; он теперь почти игнорировал тот «дионисийский» экстаз, который так тепло окрашивал греческий характер, религию и жизнь и который в самом Гете говорил через его «даймона» и его любовь.

Именно в этом классическом восторге он переписал «Ифигению Таврическую» в стихах (1787), решив соперничать с Расином и даже с самим Еврипидом. Все еще лелея угли того огня, который разожгла в нем Шарлотта фон Штайн, он вложил в речи греческой принцессы нежность и самообладание немецкой баронессы. Он хорошо рассказал старую историю со всеми ее сложностями мифологии и генеалогии; он усилил драматизм, благоприятно изобразив скифского царя; и он осмелился изменить концовку в соответствии с редкой для греков идеей, что человек имеет моральные обязательства даже перед «варварами». Только те, кто свободно читает по-немецки, могут оценить спектакль Гете; однако Ипполит Тэн, француз, выдающийся критик, предположительно знакомый с драмами Расина, сказал: «Я не ставлю ни одно современное произведение выше «Ифигении в Тавриде» Гете».72

Воспоминания о Шарлотте в этой пьесе, а еще больше в «Торквато Тассо», которую он переписал в Риме, возродили его чувство к ней. Она была глубоко уязвлена его внезапным бегством в Италию и тем, что он оставил ее мальчика на попечение слуги; она сразу же забрала Фрица и потребовала вернуть все письма, которые она писала Гете. Он извиняюще писал из Рима (8, 13 и 20 декабря 1786 года); она послала ему (18 декабря) записку с «горько-сладкими» упреками; он ответил (23 декабря): «Я не могу выразить вам, как пронзает мое сердце то, что вы больны, и больны по моей вине. Простите меня. Я сам боролся со смертью и жизнью, и ни один язык не может выразить того, что происходило во мне». Наконец она сдалась. «Теперь, — писал он 1 февраля 1787 года, — я могу отправиться на работу в более счастливом настроении, поскольку у меня есть письмо от вас, в котором вы говорите, что любите и радуетесь моим письмам».

В том же месяце он вместе с Тишбейном отправился в Неаполь. Он дважды поднимался на Везувий; во время второй попытки небольшое извержение засыпало его голову и плечи пеплом. Он наслаждался классическими руинами Помпеи и восхищался простым величием греческих храмов в Паэстуме. Вернувшись в Рим, он отправился на корабле в Палермо, изучил классические храмы в Сегесте и Гирдженти (Агридженто), постоял в греческом театре в Таормине и в июне снова был в Риме. Все больше и больше влюбляясь в «самый замечательный город на свете».73 Он уговорил герцога Карла Августа продлить ему жалованье до конца 1787 года. По истечении этого срока он постепенно примирился с Севером. Он покинул Рим 25 апреля 1788 года, неторопливо проехал Флоренцию, Милан и Комо и 18 июня добрался до Веймара. Каждый день он гадал, как герцог, двор и Шарлотта примут Гете, который чувствовал себя преображенным.

V. ГЕТЕ ЖДЕТ: 1788–94

С согласия отсутствующего поэта герцог назначил нового председателя Совета; теперь, по его собственной просьбе, Гете был освобожден от всех официальных обязанностей, кроме министра образования, и отныне служил Совету лишь в качестве советника. Герцог был добр, но у него были другие приближенные, и ему не нравились полуреспубликанские настроения переписанного «Эгмонта». Читающая публика почти забыла Гете; она увлеклась новым поэтом Шиллером и восторженно аплодировала пьесе «Разбойники», полной бунтарства и насилия Штурма и Дранга, которые теперь казались нелепыми и незрелыми поэту, готовому проповедовать классический порядок и сдержанность. Шарлотта фон Штайн приняла его холодно; ее возмущало его долгое отсутствие, его неторопливое возвращение, его постоянный восторг по поводу Италии; возможно, она слышала о тех моделях в Риме. Их первая встреча после его приезда была «совершенно фальшивой по тону», писала она, «и ничего, кроме скуки, между нами не было».74 Она уехала в Кохберг, и Гёте мог свободно думать о Кристиане Вульпиус.

Она появилась в его жизни 12 июля 1788 года с посланием от брата. Ей было двадцать три года, и она работала на фабрике по производству искусственных цветов. Гете поразили ее свежий дух, простой ум, зарождающаяся женственность. Он пригласил ее в свой садовый домик в качестве экономки, а вскоре сделал своей любовницей. Она не получила никакого образования и, по словам Гёте, «совершенно не понимает поэзии»,75 Но она доверчиво отдалась ему и дала ему физическое удовлетворение, от которого Шарлотта, очевидно, отказалась. В ноябре 1789 года, когда она была близка к материнству, он забрал ее в свой веймарский дом и открыто сделал своей женой, кроме имени. Шарлотта и двор были шокированы тем, что он переступил сословные границы и не смог завуалировать незаконную связь; такая реакция причинила ему и Кристиане много горя; но герцог, старый знаток любовниц, стал крестным отцом ребенка, который родился на Рождество 1789 года, и Гердер, суровый, но снисходительный, окрестил его Августом.

Гете, так часто любивший, но только теперь ставший отцом, нашел много счастья в «маленьком человеке» и «маленькой женщине» — «das kleine Weib». Она вела для него хозяйство, с любовью слушала его, даже когда не понимала, и дарила ему здоровье. «С тех пор как она впервые переступила этот порог, — говорил он другу, — я не испытывал от нее ничего, кроме радости».76 Единственным ее недостатком в его глазах было то, что она любила вино даже больше, чем он, и это иногда приводило ее к почти неконтролируемому веселью. Она часто посещала театр и ходила на танцы, а Гете оставался дома и воспевал ее в своих «Рёмистых элегиях» (1789–90), написанных в манере Проперция и с моралью Катулла. В этих «Римских элегиях» нет ничего траурного; они получили свое название от «элегического» метра, состоящего из чередующихся гекзаметров и пентаметров; и речь в них идет не о Риме, а о веселой вдове, сквозь маску которой мы видим саму Кристиану.

Все, что хранят в себе твои священные стены, вечный Рим,

кипит жизнью; но для меня все молчит и мертво.

О, кто мне прошепчет, когда же я увижу за створками

ту прелестную форму, которая, сгорая, оживает?.

Не раскаивайся, любовь моя, что так скоро сдалась!

Доверься мне; я не считаю тебя смелой; Я чувствую лишь благоговение….

Александр и Цезарь, Генрих и Фредерик, могучие,

Мне бы с радостью отдали половину славы, которую они заслужили,

Если бы я только предоставил им одну ночь на диване, где я лежу;

Но они ночью Оркуса сурового, увы, удержаны.

Поэтому радуйся, о живая, блаженствуя в своей освещенной любовью усадьбе,

Пока печальная волна темной Леты не омочила твою беглую ногу.77

Может, та симпатичная вдова и была римским воспоминанием, но теплота этих строк исходила от Кристиана. В конце концов, разве он не изучал искусство?

И все же чуткою рукою

Отмечать прелестные изгибы ее груди,

Мудрыми пальцами скользить по гладкому бедру, Ведь так

я овладеваю ремеслом античного скульптора, Размышляю,

сравниваю, постигаю, Чтобы взглянуть

ощущающим взором И почувствовать видящей рукой.78

Веймарские дамы были не в восторге от такого дешевого обнажения их прелестей, а величественная Шарлотта оплакивала вырождение своего Галахада. Даже Карл Август был немного встревожен, но вскоре успокоился. Когда вдовствующая герцогиня возвращалась из Италии, он послал Гете в Венецию, чтобы тот проводил ее домой. Его пребывание там (с марта по июнь 1790 года) затянулось до неприятных ощущений; он тосковал по Кристиане и выплескивал свое раздражение на итальянских лавочников и гигиену в «Венецианской эпиграмме» — наименее привлекательном из своих произведений.

По возвращении из Венеции он обнаружил, что Французская революция приводит молодежь Германии в экстаз, а правителей — в страх. Многие его друзья, в том числе Виланд и Гердер, аплодировали свержению монархического абсолютизма во Франции. Гете, понимая, что все троны находятся под угрозой, встал рядом с герцогом и советовал быть осторожным; так много людей, говорил он, «бегают с метелками в руках, тогда как, как мне кажется, им лучше искать кувшины с холодной водой», чтобы сдерживать огонь.79 Он подчинился приказу Карла Августа сопровождать его в кампании Первой коалиции против Франции. Он присутствовал в битве при Вальми (20 сентября 1792 года), спокойно выдержал обстрел и разделил поражение. Один немецкий офицер записал в своем дневнике, что когда поэта-советника попросили прокомментировать это событие, он ответил: «С сегодняшнего дня и с этого места начинается новая эпоха в истории мира».80; подтверждений этой «истории» у нас нет. Как бы то ни было, вернувшись в Веймар, Гете энергично писал против революции, которая вступала в период (1792–94) своих эксцессов и дикости.

Эти события подтвердили в Гете естественный поворот зрелого ума от стремления к свободе к любви к порядку. Как любой дурак может быть оригинальным, так и Гете чувствовал, что «любой дурак может жить произвольно».81 безопасно нарушая обычаи или законы, потому что другие их соблюдают. Он не испытывал энтузиазма по поводу демократии; если бы такая система когда-либо применялась на практике, она была бы суверенитетом простоты, невежества, суеверия и варварства. Он был добр и щедр в своей сфере и тратил часть своих доходов на тайные благотворительные учреждения,82 Но он сторонился толпы. В присутствии толпы или незнакомых людей он гордо и робко замыкался в себе и находил единственное счастье в своем доме. В эти тревожные годы (1790–94) он впал в мрачное оцепенение, от которого его пробудило прикосновение пылкой юности Шиллера и состязание его пера.

VI. ОЖИДАНИЕ ШИЛЛЕРА: 1787–94

Когда Шиллер добрался до Веймара, Гете был в Италии. Поэт, почти лишенный гроша, признался, что завидует отсутствующему советнику. «Пока он пишет картины в Италии, Томы, Дики и Гарри потеют за него, как бременные звери. Там он растрачивает жалованье в 1800 талеров, а здесь им приходится работать в два счета за половину денег».83 12 августа 1787 года он писал более благожелательно:

О Гете здесь говорят с некой преданностью, его любят и восхищаются даже больше как человеком, чем как автором. Гердер говорит, что у него самые ясные суждения, большая глубина чувств и самые чистые чувства… По словам Гердера, Гёте свободен от всякого духа интриги; он никогда никому не причинял зла….. В своих политических сделках он действует открыто и смело… Гердер говорит, что как человек дела Гете более достоин восхищения, чем как поэт… что у него достаточно ума для всего».84

Когда Шиллер приехал, герцог был в отъезде, но Анна Амалия и Шарлотта фон Штайн приняли его радушно. Виланд сказал ему, что ему «не хватает лоска, ясности и вкуса».85 и предложил отшлифовать его; вскоре жаждущий поэт стал сотрудничать с виландовским «Teutsche Merkur». Более интимные развлечения он находил с Шарлоттой фон Кальб, у которой, как и у другой Шарлотты, был широкомыслящий муж. «Люди начали довольно громко шептаться о моей связи с Шарлоттой… Герр фон Кальб написал мне. Он приезжает сюда в конце сентября, и его приезд сильно повлияет на мои приготовления. Его дружеское отношение ко мне остается неизменным, что удивительно, ведь он любит свою жену и знает о моей близости с ней… Но он ни на минуту не сомневается в ее верности… Он по-прежнему остается честным, добросердечным человеком, каким был всегда».86

27 августа 1787 года состоялась премьера «Дона Карлоса» в Гамбурге. Шиллер был слишком увлечен Веймаром, чтобы присутствовать на ней. Эту первую пьесу в стихах одновременно и хвалили, и осуждали, поскольку она восходила к стилю французской трагедии, но ей не хватало драматического единства, требуемого аристотелевскими правилами. Она начиналась с конфликта между Филиппом II и его сыном за любовь Елизаветы Валуа; затем, в середине пьесы, центр интереса переместился на борьбу Нидерландов за освобождение от испанского сюзеренитета и жестокости Алвы. Шиллер старался дать беспристрастный портрет Филиппа, и протестантские читатели приветствовали обращение маркиза Позы к королю:

Ваше Величество,

Недавно я проезжал через Фландрию и Брабант —

столько богатых и цветущих провинций,

наполненных доблестным, великим и честным народом!

Быть отцом такой расы,

думал я, должно быть, поистине божественно! И тут

я наткнулся на груду обгоревших мужских костей!.

Восстанови нам все, чего ты нас лишил,

И, щедрый и сильный, пусть счастье

льется из твоего рога изобилия; Пусть разум человека

созреет в твоей огромной империи… и стань

среди тысячи королей поистине королем!.

Пусть каждый подданный будет тем, кем он был когда-то —

Целью и предметом заботы монарха,

Не связанный никаким долгом, кроме братской любви.87

Несмотря на успех «Дона Карлоса», Шиллер надолго забросил драматургию. В 1786 году он писал Кёрнеру: «История с каждым днем все больше привлекает меня….. Я жалею, что десять лет подряд не изучал ничего другого; мне кажется, я должен был бы стать другим человеком. Как вы думаете, есть ли еще время наверстать то, что я потерял?»88 Он не мог содержать себя, а тем более семью, на доходы от эпизодических пьес, которые даже после аплодируемой премьеры могли завянуть до скорой смерти. Возможно, какая-нибудь удачная историческая работа принесет ему достаточную репутацию ученого, чтобы получить место профессора в Йенском университете. Он будет находиться всего в четырнадцати милях от Веймара и все еще под юрисдикцией и щедростью герцога.

Поэтому, закончив «Дон Карлоса», он взялся за перо, чтобы написать «Историю падения Объединенных Нидерландов» (Geschichte des Abfalls der Vereinigten Niederlande). Поскольку Шиллер не умел читать по-голландски, он опирался на второстепенные авторитеты, из рассказов которых он составил сборник, не представляющий особой ценности. Кёрнер раскритиковал первый том (1788) со свойственной ему честностью: «Настоящее произведение, при всем его таланте, не несет на себе печать того гения, на который вы способны».89 Шиллер оставил Нидерланды; второй том не вышел.

18 июля 1788 года Гёте вернулся из Италии, а в сентябре встретился с Шиллером в пригороде Рудольштадта. Шиллер сообщал Кёрнеру: «Высокое представление, которое я о нем составил, ничуть не уменьшилось… но я сомневаюсь, что мы когда-нибудь очень сблизимся друг с другом… Он так далеко опережает меня… что мы не можем встретиться на пути. Вся его жизнь с самого начала текла в направлении, противоположном моему. Его мир — это не мой мир. В некоторых вопросах наши представления диаметрально противоположны».90 И действительно, два поэта, казалось, были провидчески предназначены для того, чтобы невзлюбить друг друга. Тридцатидевятилетний Гете достиг зрелости, двадцатидевятилетний Шиллер только поднимался и экспериментировал; только в гордом эгоизме они сходились. Младший был из народа, беден, писал полуреволюционные строки; другой был богат, государственным человеком, членом тайного совета, отвергающим революцию. Шиллер только что вышел из «Бури и натиска», он был голосом чувства, сентиментальности, свободы, романтики; Гете, уходя в Грецию, выступал за разум, сдержанность, порядок и классический стиль. В любом случае, авторам неестественно нравиться друг другу; они претендуют на один и тот же приз.

Вернувшись в Веймар, Гете и Шиллер жили в двух шагах друг от друга, но не общались. Ситуация ухудшилась после появления враждебной рецензии Шиллера на «Эгмонта» Гете. Гете решил, что «маленькие Афины» недостаточно велики, чтобы вместить их обоих. В декабре 1788 года он рекомендовал Шиллера на кафедру истории в Йене. Шиллер с радостью согласился и призвал Гёте поблагодарить его, а в феврале 1789 года написал Кёрнеру:

Я был бы несчастен, если бы часто бывал в обществе Гете. Он никогда не тепло относится даже к своим лучшим друзьям; ничто его не привязывает. Я убежден, что он эгоист первой воды. Он обладает талантом заставлять людей быть обязанными ему как малыми, так и большими актами любезности, но сам он всегда умудряется оставаться свободным….. Я смотрю на него как на олицетворение хорошо просчитанной системы беспредельного эгоизма. Мужчины не должны терпеть рядом с собой такое существо. По этой причине он мне ненавистен, хотя я не могу поступить иначе, как восхищаться его умом и думать о нем благородно. Он вызывает во мне любопытную смесь ненависти и любви».91

11 мая 1789 года Шиллер приступил к своим обязанностям в Йене, а 26 мая выступил со своей «инаугурационной речью» на тему «Что такое и с какой целью изучают всеобщую историю?». Вход был бесплатным, но аудитория оказалась слишком большой для отведенного зала, и профессор вместе со своими слушателями перебрался в зал на другом конце города. Лекция была высоко оценена; «студенты устроили мне серенаду в тот вечер и три раза аплодировали»;92 Но слушателей на курс, вход на который был платным, было немного, а доходы Шиллера от учебы были мизерными.

Он пополнял ее своими сочинениями. В 1789–91 годах он выпустил в трех частях «Историю Тридцатилетней войны» (Geschichte des Dreissigjährigen Krieges). Здесь он, по крайней мере, владел языком, но снова был слишком измучен, чтобы обратиться к первоисточникам, а его пристрастие к суждениям и философствованию окрасило и приостановило повествование. Тем не менее Виланд приветствовал эту работу как свидетельство того, что Шиллер «способен подняться на уровень с Юмом, Робертсоном и Гиббоном».93 В первый год было продано семь тысяч экземпляров первого тома.

Теперь Шиллер почувствовал, что может удовлетворить свою тоску по дому и женщине, которая подарила бы ему любовь и заботу. Он мельком видел Шарлотту и Каролину фон Ленгефельд в Мангейме в 1784 году. В 1787 году он снова увидел их в Рудольштадте; «Лотта» жила там с матерью, а Каролина, несчастливая в браке, — по соседству. «Обе некрасивы», — писал Шиллер Кёрнеру,94 «интересны и доставляют мне огромное удовольствие. Они хорошо начитаны в литературе того времени и свидетельствуют о высоком образовании. Они хорошо играют на фортепиано». Фрау фон Ленгефельд не одобряла идею дочери выйти замуж за безбедного поэта, но Карл Август назначил ему небольшую пенсию в двести талеров, а герцог Саксен-Мейнингенский обеспечил ему дворянский патент. Он предупредил Лотту, что у него много недостатков; она ответила, что заметила их, но добавила: «Любовь — это любить людей такими, какими мы их находим, и, если у них есть недостатки, принимать их любящим сердцем».95 Они поженились 22 февраля 1790 года и сняли скромный дом в Йене. Лотта приносила собственный доход в двести талеров в год, родила ему четверых детей и оказалась терпеливой и нежной женой во всех его невзгодах. «Мое сердце купается в счастье, — писал он, — а разум черпает свежие силы и бодрость».96

Он много работал, готовя по две лекции в неделю, писал статьи, стихи и истории. В течение нескольких месяцев он работал по четырнадцать часов в день.97 В январе 1791 года он перенес два приступа «катаральной лихорадки», сопровождавшейся болями в желудке и отхаркиванием крови. В течение восьми дней он лежал в постели, его желудок отвергал любую пищу. Студенты помогали Лотте ухаживать за ним и «соревновались друг с другом, кто будет сидеть со мной по ночам… Герцог прислал мне полдюжины старой мадеры, которая, вместе с венгерским вином, сослужила мне хорошую службу».98 В мае на него напал «страшный спазм, с симптомами удушья, так что я не мог не думать, что наступил мой последний момент….. Я прощался со своими близкими и думал, что скончаюсь в любую минуту… Сильные дозы опиума, камфоры и мускуса, а также прикладывание волдырей принесли мне огромное облегчение».99

Ложное сообщение о его смерти встревожило его друзей и дошло даже до Копенгагена. Там по предложению Карла Рейнхольда и Йенса Баггесена два датских дворянина, герцог Фридрих Кристиан Гольштейн-Августенбургский и граф Эрнст фон Шиммельман, предложили Шиллеру ежегодный дар в тысячу талеров в течение трех лет. Он принял его с благодарностью. Университет освободил его от преподавания, но он читал лекции для небольшого частного круга. Часть своего нового досуга он, по настоянию Рейнгольда, посвятил изучению философии Канта, которую он принял почти полностью, к удовольствию Гете и отвращению Гердера, и, возможно, с некоторым ущербом для поэзии Шиллера.

Теперь (1793) он опубликовал свое длинное эссе «О благодати и достоинстве», которое положило начало романтическому культивированию «прекрасной души». «Прекрасную душу» он определял как ту, в которой «разум и чувства, долг и склонность находятся в гармонии и внешне выражаются в благодати».100 Копенгагенские дарители, должно быть, были встревожены, получив в качестве компенсации за свой дар небольшой том под названием «Письма об эстетическом воспитании людей» (Briefe über dieästhetische Erziehung des Menschen, 1793–94). Отталкиваясь от концепции Канта о чувстве красоты как бескорыстном созерцании гармоничных форм, Шиллер утверждал (вместе с Шафтсбери), что «чувство, развиваемое прекрасным, облагораживает нравы», а эстетическое чувство становится единым с нравственным. — Утешительно читать в этом высказывании, относящемся к прекрасным дням Веймара, что Шиллер (как и Гете) считал свое поколение декадентским, погруженным в «глубокую моральную деградацию».101

Когда он вернулся от философии к поэзии, ему было трудно вернуть «ту смелость и живой огонь, которыми я обладал раньше;… критические дискуссии испортили меня».102 Но он настаивал на том, что «поэт — единственное подлинное человеческое существо; лучший философ по сравнению с ним — просто карикатура»;103 и возвысил до уровня небесного вдохновения функцию поэта учить и воспитывать человечество. В длинной оде «Художники» (Die Künstler, 1789) он описал поэтов и художников как проводников человечества к союзу красоты с моралью и истиной. В другом стихотворении, Die Götter Griechenlands («Боги Греции», 1788), он превозносит греков за их эстетическую чувствительность и художественные творения и с осторожной неясностью утверждает, что мир стал мрачным и уродливым после замены эллинизма христианством. Он уже попадал под чары Гете, как Гете попал под чары Винкельмана.

Вероятно, и для Шиллера, и для Гете романтизация Эллады была бегством от христианства. Несмотря на некоторые благочестивые отрывки, Шиллер, как и Гете, принадлежал к Aufklärung; он принял веру восемнадцатого века в спасение человеческим разумом, а не божественной благодатью. Он сохранил деистическую веру в Бога — личного только в поэзии — и туманное бессмертие. Он отвергал все церкви, как протестантские, так и католические. Он не выносил проповедей, даже проповедей Гердера. В эпиграмме «Моя вера» («Mein Glaube») он написал две знаменитые строки:

Какую религию я знаю? Keine von alien

Die du mir nennst. Und warum keine? Aus Religion.

— «Какую религию я признаю? Ни одну из тех, которые вы мне назвали. А почему нет? Из-за религии».104 Он писал Гете 9 июля 1796 года: «Здоровая и прекрасная природа — как вы сами говорите — не требует ни морального кодекса, ни закона для своей природы, ни политической метафизики. Вы могли бы добавить, что она не нуждается ни в божестве, ни в идее бессмертия, чтобы поддерживать и сохранять себя». Тем не менее, в нем были факторы воображения и нежности, которые влекли его обратно к христианству:

Я нахожу, что христианство практически содержит в себе первые элементы самого высокого и благородного; и его различные внешние формы кажутся нам неприятными и отталкивающими только потому, что они являются искажениями самого высокого… Не было сделано достаточного акцента на том, чем эта религия может быть для прекрасного ума, или, скорее, что прекрасный ум может из нее сделать… Это объясняет, почему эта религия пользуется таким успехом у женских натур и почему только в женщинах она находит поддержку».105

Шиллер, как и Гете, не был физически создан для основательного язычества. Его лицо было красивым, но бледным, телосложение — высоким, но тонким и хрупким. Он не доверял суточным колебаниям погоды и предпочитал сидеть в своей комнате, куря и принимая нюхательный табак. Он противопоставлял себя Гете: идея против природы, воображение против интеллекта, чувства против объективного мышления.106 Он был одновременно робок и горд, сторонился враждебности, но всегда давал отпор; временами раздражителен и нетерпелив,107 возможно, потому, что осознавал, что его время уходит; часто критиковал других, иногда завидовал.108 Он был склонен морализировать по любому поводу и придерживаться высокого идеалистического тона. Приятно обнаружить, что он наслаждался эротизмом «Непристойных бижу» Дидро.109 В раннем письме к Гете он хорошо проанализировал свой собственный талант:

Поэтический ум обычно брал верх надо мной, когда мне следовало философствовать, а философский ум — когда я хотел поэтизировать. Даже сейчас часто случается, что воображение вторгается в мои абстракции, а холодный рассудок — в мои поэтические произведения. Если бы я мог овладеть этими двумя силами настолько, чтобы установить для каждой из них свои границы [как это сделал Гете], я мог бы еще надеяться на счастливую судьбу. Но, увы, едва я начал познавать и правильно использовать свои нравственные силы, как болезнь овладевает мной и грозит подорвать мои физические силы.110

Болезнь вернулась с яростью в декабре 1793 года; он выздоровел, но чувство, что вылечиться невозможно и следует ожидать повторных приступов, омрачало его настроение. 10 декабря он написал Кёрнеру: «Я борюсь с этим всеми силами своего разума… но меня все время загоняют обратно… Неопределенность моих перспектив;… сомнения в собственном гении, который не поддерживается и не поощряется общением с другими; полное отсутствие интеллектуального общения, которое стало для меня необходимостью»: таковы были душевные аккомпанементы его физических испытаний. От Йены до Веймара он с тоской смотрел на завидно здорового Гете, этого mens sana in corpore sano; там, чувствовал Шиллер, находился человек, который мог бы дать ему стимул и поддержку, если бы только лед между ними растаял, если бы только этот четырнадцатимильный барьер рухнул!

VII. ШИЛЛЕР И ГЕТЕ: 1794–1805 ГГ

Это произошло на мгновение, когда в июне 1794 года оба мужчины присутствовали в Йене на заседании Общества естественной истории. Встретившись с Гете на выходе из зала, Шиллер заметил, что выставленные на конференции биологические образцы лишены жизни и не могут оказать реальной помощи в понимании природы. Гете категорически согласился, и разговор поддерживал их до тех пор, пока они не добрались до дома Шиллера. «Разговор побудил меня войти к нему», — вспоминал позже Гёте. Я изложил ему… «Метаморфозы растений» — трактат, в котором Гете доказывал, что все растения являются разновидностями одного примитивного типа, Urpflanze, и что почти все части растения — это разновидности или развитие листа. «Он выслушал… все это с большим интересом и явным интересом; но когда я закончил, он покачал головой и сказал: «Это не эксперимент, это идея»», то есть это была теория, еще не подтвержденная наблюдениями или испытаниями. Это замечание огорчило Гете, но он увидел, что Шиллер обладает собственным умом, и его уважение к нему возросло. Жена Шиллера, «которую я любил и ценил с детства, сделала все возможное, чтобы укрепить наше взаимопонимание».111

В мае 1794 года Шиллер подписал контракт на редактирование литературного ежемесячника под названием Die Horen. (Он надеялся привлечь в качестве авторов Канта, Фихте, Клопштока, Гердера, Якобу, Баггесена, Кёрнера, Рейнгольда, Вильгельма фон Гумбольдта, Августа Вильгельма фон Шлегеля и, что самое интересное, Гёте. 3 июня он отправил в Веймар письмо на имя «Hochwohlgeborener Herr, Hochzuverehrender Herr Geheimer Rat» («Высокородный господин, высокочтимый господин Тайный советник») с проспектом предлагаемого журнала и добавил: «В прилагаемой бумаге выражено желание ряда людей, чье уважение к Вам безгранично, чтобы Вы удостоили периодическое издание вкладом своего пера, в отношении ценности которого среди нас может быть только один голос. Мы чувствуем, Ваше Превосходительство, что Ваше согласие поддержать это начинание будет гарантией его успеха».112 Гете ответил, что с радостью внесет свой вклад и «уверен, что более тесная связь с выдающимися людьми, составляющими ваш комитет, пробудит к новой жизни многое, что сейчас во мне застоялось».113

Так началась переписка, вошедшая в сокровищницу истории литературы, и дружба, обмен уважением и помощью, продолжавшаяся в течение одиннадцати лет — до самой смерти Шиллера, должна войти в нашу оценку человечества. Пожалуй, самым показательным из 999 сохранившихся писем является четвертое (23 августа 1794 года), в котором Шиллер после нескольких встреч с Гете анализирует с вежливостью и откровенностью, скромностью и гордостью различия между их умами:

Мои недавние беседы с вами привели в движение весь запас моих идей… Многие вещи, в отношении которых я не мог прийти к правильному пониманию сам с собой, получили новый и неожиданный свет от созерцания вашего ума (так я называю общее впечатление от ваших идей на меня). Мне нужен был объект, тело, для нескольких моих умозрительных идей, и вы поставили меня на путь их поиска. Ваш спокойный и ясный взгляд на вещи не дает заблудиться в тех окольных путях, в которые спекуляции, а также произвольное воображение… так склонны заводить меня. Ваша верная интуиция улавливает все вещи, и это гораздо совершеннее, чем то, что с таким трудом отыскивается анализом… Такие умы, как ваш, редко знают, как далеко они проникли и как мало у них оснований заимствовать у философии, которая на самом деле может только учиться у них… Хотя я и делал это на расстоянии, я давно наблюдал за тем, какой путь проделал ваш ум…Вы ищете необходимое в природе, но… вы смотрите на природу как на целое, когда пытаетесь пролить свет на ее отдельные части; вы ищете объяснение личности в совокупности всех ее разнообразных проявлений».114

Ответ Гёте (27 августа) ловко избежал анализа мыслей Шиллера:

На мой день рождения, который случился на этой неделе, я не мог бы получить более приятного подарка, чем ваше письмо, в котором вы дружеской рукой подводите итог моему существованию, а своим сочувствием побуждаете меня к более усердному и активному использованию моих сил….. Мне будет приятно рассказать вам на досуге, чем был для меня ваш разговор; я тоже считаю те дни эпохой в своей жизни, ибо мне кажется, что после столь неожиданной встречи мы не можем не идти по жизни вместе.

Вслед за этим (4 сентября) Гете пригласил Шиллера приехать и провести несколько дней с ним в Веймаре. «Вы могли бы без помех заняться любым делом, которое вам нравится. Мы бы беседовали вместе в удобные часы… и я думаю, что мы не расстались бы без некоторой выгоды. Вы должны жить так, как вам нравится, и как можно больше, как будто вы находитесь в своем собственном доме». Шиллер с готовностью согласился, но предупредил Гете, что «астматические спазмы, от которых я страдаю, обязывают меня оставаться в постели все утро, так как ночью они не дают мне покоя». Таким образом, с 14 по 28 сентября Шиллер был гостем Гете, почти его пациентом. Старик нежно заботился о больном поэте, оберегал его от раздражения, давал советы по диете, учил любить свежий воздух. Вернувшись в Йену, Шиллер писал (29 сентября): «Я снова нахожусь дома, но мои мысли все еще в Веймаре. Мне потребуется много времени, чтобы разгадать все идеи, которые вы во мне пробудили». Затем (8 октября), с характерным для него рвением, он призвал: «Мне кажется необходимым, чтобы мы сразу же пришли к какому-то ясному пониманию наших представлений о прекрасном».

После этого в течение трех месяцев шла подготовка к выпуску первого номера Die Horen. Он вышел 24 января 1795 года; второй — 1 марта; остальные номера выходили ежемесячно в течение трех лет. Гете сообщал из Веймара (18 марта): «Люди бегут за ним, выхватывая номера друг у друга из рук; мы не могли бы желать большего для начала». 10 апреля Шиллер сообщил Гете: «Кант написал мне очень дружеское письмо, но просит отложить отправку своих материалов….. Я рад, что мы уговорили старую птицу присоединиться к нам». Гете попросил не подписывать его собственные произведения, поскольку в них было несколько его «Римских элегий», и он знал, что их похотливая чувственность покажется неприличной члену тайного совета.

В порыве энтузиазма, вызванного успехом, Шиллер уговорил Гете присоединиться к нему в другом периодическом издании, Der Musenalmanach, которое выходило ежегодно с 1796 по 1800 год. Самыми яркими произведениями в нем были «Ксении», которые оба поэта написали по образцу «Ксений» Марциала — эпиграмм, написанных в качестве подарков гостям. Шиллер так описывал этот проект Кёрнеру: «Все дело состоит в скоплении эпиграмм, каждая из которых представляет собой одно двустишие. В основном это дикие и дерзкие сатиры, особенно на авторов и их произведения, перемежающиеся то тут, то там внезапными вспышками поэтических или философских идей. Таких монодистихов будет не менее шестисот».115 Гете предложил этот план как способ нанести ответный удар своим критикам, высмеять напыщенных авторов и буржуазные вкусы, а также пробудить у немецкой читающей публики интерес к литературе; они отправят эти «подарки» в лагерь филистимлян «как лисиц с горящими хвостами».116 Эпиграммы были без подписи, и некоторые из них были совместным продуктом двух заговорщиков. Поскольку многие из этих горящих хвостов были направлены на авторов или споры, ныне забытые, время погасило их огонь; но одна из них, написанная Гете, особенно заслуживает воспоминания:

Immer strebe zum Ganzen, und kannst du selber kein Ganzes

Werden, als dienendes Glied schliess an ein Ganzes dich an!

— «Всегда стремись к целому, и если ты сам не можешь стать целым, привяжи себя к какому-нибудь целому как служащую часть». Другой дистих, обычно приписываемый Шиллеру, расширяет эту мысль:

Как вы относитесь к Tod? Ты хочешь, чтобы унстерблих лебен?

Leb' im Ganzen! Если ты долго задерживаешься, значит, все в порядке.

— «Вас пугает смерть? Вы хотите жить вечно? Живите в Целом! Когда вы давно уйдете, оно останется». Сатирическая часть «Ксениена» вызвала контратаки, которые заставили Шиллера страдать, а Гете смеяться. Гете посоветовал Шиллеру позволить своей работе быть его единственным ответом. «После нашей безумной затеи с «Ксениеном» мы должны стараться работать только над великими и достойными произведениями искусства и посрамить всех наших противников, превратив наши прометеевские натуры в благородные формы».117

Это было сделано. В эти годы развивающейся дружбы Гете и Шиллер написали одни из лучших своих стихотворений: Гете — «Коринфская невеста» и «Бог и баядерка»; Шиллер — «Прогулка» (1795), «Ибыкские журавли» (1797) и «Песня колокола» (1800). Шиллер добавил большое эссе «О наивном и сентиментальном дихтунге» (1795), а Гете выпустил «Вильгельм Мейстерс Лерхаре» (1796).

Под «наивной и сентиментальной поэзией» Шиллер подразумевал поэзию, рожденную объективным восприятием, и поэзию, развитую рефлексивным чувством; втайне он сравнивал Гете и Шиллера. Наивный» поэт не простодушен, не поверхностен и не заблуждается; это тот, кто настолько легко приспосабливается к внешнему миру, что не чувствует противостояния между собой и природой, а подходит к реальности через прямую и безошибочную интуицию; в качестве примера Шиллер приводит Гомера и Шекспира. По мере того как цивилизация становится все более сложной и искусственной, поэзия теряет эту объективную непосредственность и субъективную гармонию; в душу проникает конфликт, и поэту приходится восстанавливать через воображение и чувство — как идеал, который он помнит или на который надеется, — это согласие и единение себя с миром; поэзия становится рефлексивной, затуманенной мыслями.118 Шиллер считал, что большинство греческой поэзии было наивным или непосредственным, а большинство современной поэзии — результатом раздора, разобщенности и сомнений. Идеальный поэт — это тот, кто соединит в одном видении и поэтической форме и простой, и рефлексивный подходы. Позднее Гете отмечал, что это эссе стало источником споров между классической и романтической литературой и искусством.

Эмбриология «Вильгельма Мейстера» иллюстрирует метод создания Гёте. Он задумал эту историю в 1777 году, закончил первую книгу в 1778 году, отложил ее в сторону и закончил вторую книгу только в июле 1782 года. Над III книгой он работал до ноября того же года, над IV — до ноября 1783 года; книги V и VI затянулись еще на три года. Он назвал эти шесть книг «Театральное послание Вильгельма Мейстера» и читал часть из них друзьям; затем он отложил их в сторону. Он снова взялся за повесть в 1791 году по настоянию Гердера и Анны Амалии; добавил две книги к июню 1794 года; представил растущую рукопись Шиллеру, который присылал критические замечания, предложения и поощрения по мере появления страниц; это была почти картина акушерки, помогающей при долгожданных родах. Наконец, в 1796 году все было передано в печать. Неудивительно, что конечный продукт оказался слегка деформированным, слабым по структуре, жировым и запутанным, превосходным лишь в частностях и в своем зеркальном отражении неуверенных блужданий Гете среди противоречивых интересов и смутных идеалов. Решительность и уверенность в себе, которые приписывал ему Шиллер, были гордым прикрытием внутренних колебаний и раздоров.

Lehrjahre — «годы обучения» — выражает период ученичества в немецких гильдиях; за это время обучения Вильгельм стал Мейстером, мастером; поэтому меандрирующая тема романа — медленное и мучительное ученичество Вильгельма в гильдии жизни. Благодаря кукольным представлениям, которые Гете любил в детстве, и его постоянному интересу к театру, он связал повесть с труппой актеров, проходящих через дюжину городов и сотню превратностей в качестве уроков жизни и картин немецкого образа жизни. Верный своей собственной неверности, он заставил своего героя выйти на сцену, бросив свою любовницу Марианну. Вильгельм не является привлекательным персонажем. Он позволяет себе переходить от одной ситуации или идеи к другой по прихоти обстоятельств или силе личности; инициатива в его любовных делах принадлежит женщине. Рожденный буржуа, он восхищается людьми знатного происхождения и смиренно надеется, что те когда-нибудь признают аристократизм ума. Филина более привлекательна: хорошенькая актриса, легко вальсирующая от любви к любви, но при этом одаривающая свой эротический туризм заразительным весельем и освобождающей от греха бессознательностью. Неповторима и маленькая Миньон, которая послушно следует за своим старым отцом, когда тот наяривает на своей арфе, собирая гроши. Гете описывает ее как говорящую на «очень ломаном немецком».119 но в ее уста вложена идеальная песня «Kennst du das Land». Она влюбляется в Вильгельма, который любит ее как ребенка, и умирает от горя, увидев его на руках у Терезы. Амбруаз Томас выхватил ее из этих восьмисот страниц, чтобы сделать из нее печальную и восхитительную оперу (1866).

Шиллер высоко оценил спокойную безмятежность стиля в «Вильгельме Мейстере» и жизненную правду в описании странствующей труппы; но он указал на противоречия в хронологии, психологические неправдоподобности, нарушения вкуса, недостатки в характеристике и оформлении.120 Он предложил изменения в сюжете и высказал свои соображения о том, как должна закончиться история.121 Гете заверил его: «Я непременно выполню ваши справедливые пожелания, насколько это возможно»;122 Но тридцать три года спустя он признался Эккерману, что это было все, что он мог сделать, чтобы защитить свой роман от влияния Шиллера.123 Другие критики были менее дружелюбны: один из них назвал книгу борделем на гастролях, а Шарлотта фон Штайн жаловалась, что «когда Гете имеет дело с возвышенными чувствами, он всегда бросает в них грязь, как бы лишая человеческую природу всяких претензий на божественное».124 Роман не заслужил этих огульных порицаний; в нем много приятных страниц, и он по-прежнему может заинтересовать читателей, освобожденных от суеты мира.

23 марта 1796 года Шиллер снова отправился в Веймар в качестве гостя Гете. Там они вместе работали для театра. Гете был строгим менеджером, выбирал пьесы для представления и обучал актеров. «Все болезненное, слабое, лакримозное или сентиментальное, а также все страшное, ужасное или оскорбляющее приличия было полностью исключено».125 Аудитория обычно ограничивалась двором, за исключением случаев, когда из Йены приглашались студенты. Август фон Шлегель едко заметил: «В Германии есть два национальных театра — Венский, с публикой в пятьдесят тысяч человек, и Веймарский, с публикой в пятьдесят человек».126

Шиллер вернулся в Йену 12 апреля, побуждаемый новым контактом со сценой, чтобы вернуться от истории, философии и инцидентной поэзии к драме. Он давно подумывал написать пьесу о Валленштейне; Гете убеждал его приступить к ней. В ноябре Гете отправился в Йену и некоторое время жил в ежедневном общении с Шиллером. Вернувшись в Веймар, Гёте написал: «Не упустите свои лучшие часы, чтобы приступить к работе над вашей трагедией, чтобы мы могли начать ее обсуждать».127

Пока Шиллер работал над «Валленштейном», Гете, возбужденный успехом стихотворной идиллии Иоганна Генриха Фосса о немецкой жизни и чувствах «Луиза» (1795), попробовал свои силы в этом излюбленном жанре и опубликовал в 1798 году «Германа и Доротею». Герман — крепкий и здоровый, застенчивый и тихий сын желчного отца и нежной матери, которые держат трактир «Золото» и обширную ферму в деревне у Рейна. Узнав о приближении сотен беженцев из пограничного города, захваченного французами, семья составляет посылки с одеждой и едой, которые Герман передает беженцам. Среди них он находит девушку с «вздымающейся грудью» и «аккуратными лодыжками».128 которая оказывает им помощь и утешает. Он влюбляется в нее и, пройдя через все испытания, приводит ее домой к своим родителям в качестве невесты. История рассказана беглым гекзаметром, виньетки из сельской жизни придают ей колорит, призывы к изгнанию французских захватчиков радуют патриотичных немцев, которым «Ифигения в Тавриде» и «Торквато Тассо» казались чуждыми и непривычными, а маленькая эпопея принесла новую популярность автору, у которого после Вертера было мало читателей за пределами Саксен-Веймарского герцогства.

Звезда Шиллера находилась на восходе с 1798 по 1800 год. 28 ноября 1796 года он писал Кёрнеру: «Я все еще серьезно размышляю над «Валленштейном», но злополучное произведение все еще стоит передо мной, бесформенное и бесконечное». Он начал ее в прозе, отложил, а затем снова начал в стихах. Материал был отчасти знаком ему по работе над «Историей Тридцатилетней войны», но он был так обилен, так сложен по характерам и событиям, что он отказался от попытки уместить его в пять актов. Он решил предварить драму одноактным прологом под названием Wallensteins Lager («Лагерь Валленштейна»), а оставшуюся часть разделить на две пьесы. В «Фикколомини» излагается заговор с целью свержения мятежного полководца и разворачивается пламенная любовная интрига между дочерью Валленштейна и сыном одного из лидеров заговора. Последней и основной драмой станет «Валленштейн Тод».

Когда Гете прочитал пролог, он был настолько поражен реалистичным изображением армейского лагеря и продуманной подготовкой к последующим событиям, что настоял на постановке «Валленштейнов» в Веймарском театре (12 октября 1798 года) еще до завершения «Пикколомини»; возможно, это был тонкий способ удержать поэта от выполнения его задачи. В начале 1799 года Шиллер отправился в Веймар для постановки «Пикколомини»; премьера состоялась 30 января и была хорошо принята; он вернулся в Йену и стал лихорадочно работать над «Смертью Валленштейна». Письмо от 19 марта 1799 года показывает настроение писателя, выходящего из пылкого состояния творчества: «Я долго боялся момента, когда избавлюсь от своей работы, как бы я ни желал, чтобы этот момент наступил; и на самом деле я чувствую, что моя нынешняя свобода хуже, чем то состояние рабства, в котором я находился до сих пор. Масса, которая до сих пор притягивала и удерживала меня, теперь исчезла, и я чувствую себя так, словно бесконечно долго вишу в пустом пространстве».

Волнения хватило на репетиции и премьеру (20 апреля 1799 года) «Тода» Валленштейна. Успех был полным; даже критически настроенная веймарская публика почувствовала, что стала свидетелем шедеврального драматического представления. Теперь Шиллер достиг вершины своего развития. Он сократил речи и усилил действие; он нарисовал всех главных героев с жизненной силой и мощью; он соединил все нити сюжета в трагической развязке — бесславной смерти великого человека, погубленного безграничными амбициями и гордыней. Шиллер чувствовал, что теперь он может стоять на равных с Гете;129 И в области драматургии он был оправдан. Вероятно, по предложению Гете герцог добавил к пенсии Шиллера двести талеров и пригласил его поселиться в Веймаре. 3 декабря 1799 года семья переехала в дом, расположенный так близко к дому Гете, что некоторое время два поэта виделись каждый день.130

Тем временем, окрыленный своим триумфом, Шиллер с головой окунулся в новую пьесу. «Слава Богу!» — писал он Кёрнеру 8 мая 1799 года, — «я уже нащупал новую тему для трагедии». Для своей «Марии Стюарт» он изучил исторический фон, но не претендовал на то, чтобы писать историю; он предложил написать пьесу, используя историю как материал и фон. Он переставил события и хронологию для драматической последовательности и эффекта; он подчеркнул неприятные элементы в характере Елизаветы и сделал Марию почти безупречной героиней; и он свел двух королев лицом к лицу в драматическом противостоянии. История не знает ни одной подобной встречи, но эта сцена — одна из самых сильных в сценической литературе. Когда 14 июня 1800 года она была представлена в Веймаре, Шиллеру вновь сопутствовал успех. К июлю он уже работал над «Юнгфрау фон Орлеан». Здесь он также пересмотрел историю в соответствии со своей целью: вместо сожжения Служанки он изобразил Жанну, которая спасается от английских похитителей, бросается в бой, чтобы спасти своего короля, и умирает в победе на поле боя. Премьера в Лейпциге (18 сентября 1801 года) стала величайшим триумфом Шиллера.

Завидовал ли Гете внезапному восхождению своего друга на немецкую сцену? Он радовался этому, и двадцать восемь лет спустя он по-прежнему считал Валленштейна Тода «столь великим, что ничего подобного ему больше нет».131 Однако в поэзии он не ставил своего соперника так высоко, как в драматургии; он считал, что Шиллер затуманил свою поэзию философией и так и не овладел музыкой стиха.132 Когда некоторые поклонники Шиллера захотели поставить в Веймарском театре спектакль в его честь, Гете запретил его как слишком показной.133 В июле 1800 года он уехал в Йену для уединения и учебы, а Шиллер остался в Веймаре; но 23 ноября Шиллер все еще говорил о нерушимой дружбе. Он считал Гете «самым одаренным человеком со времен Шекспира….. За шесть лет нашей близости не возникло ни малейшего сомнения в его честности. Он обладал высочайшей правдивостью и чувством чести, а также глубочайшей искренностью в стремлении к добру и правде».134 «Хотел бы я, — добавил он, — чтобы я мог так же горячо оправдать Гёте в его домашних отношениях!.. Из-за ложных представлений о том, что такое домашнее счастье, и из-за несчастного страха перед браком он попал в путы, которые угнетают его и делают несчастным в самом доме, и от которых он слишком слаб и мягкосердечен, чтобы избавиться. Это его единственное уязвимое место». Жена Шиллера, как и другие веймарские дамы, не принимала Кристиана в своем доме, и Шиллер редко упоминал Кристиана в своих сохранившихся переписках с Гете.

Несмотря на эти недостатки дружбы Диоскурен, как их иногда называли, она, по крайней мере, доказала, что классический и романтический гений могут жить в гармонии. Они отправляли друг другу послания почти каждый день; часто ужинали вместе; Гете часто предоставлял свою карету в распоряжение Шиллера; он посылал Шиллеру «часть заказа, который только что доставил мой виноторговец».135 «Давайте вместе прогуляемся ближе к вечеру», — писал Гёте 20 апреля 1801 года; 11 июня: «Прощайте; передайте мой добрый привет вашей дорогой жене и порадуйте меня по возвращении [из Геттингена], показав мне некоторые плоды вашей деятельности»; 28 июня 1802 года: «Вам будет дан ключ от моего сада и садового домика; я хочу, чтобы вы как можно лучше провели там время». Через двадцать два года после смерти Шиллера Гете сказал Эккерману: «Мне повезло… что я нашел Шиллера; ибо, как ни различны были наши натуры, наши склонности все же были направлены к одной цели, что сделало нашу связь настолько тесной, что один действительно не мог жить без другого».136

В последние годы их союза каждого из них подкосили болезни. Первые три месяца 1801 года Гете страдал от нервозности, бессонницы, жестокого гриппа и абсцессов, которые на некоторое время закрывали ему глаза. В один из моментов он пролежал без сознания так долго, что в Веймаре ожидали его смерти. 12 января Шарлотта фон Штайн написала своему сыну Фрицу: «Я не знала, что мой бывший друг Гете все еще так дорог мне и что тяжелая болезнь, которая одолела его девять дней назад, так потрясет меня до глубины души».137 Чтобы облегчить бремя, которое болезнь Гёте возложила на его хозяйку, она взяла на время в свой дом мальчика Кристиана, Августа, который неустанно ухаживал за ним. Его выздоровление было медленным и болезненным. «Трудно, — писал он Шарлотте, — найти дорогу назад».138

В 1802 году Шиллер, преуспевающий благодаря растущим доходам от своих пьес и публикаций, купил дом в Веймаре за 7200 гульденов, а Гете, находившийся в то время в Йене, помог ему продать дом, в котором он жил. 17 марта 1803 года Шиллер представил пьесу «Мессинский брадобрей» (Die Braut von Messina), которая, по его собственному признанию, является139 попытку соперничать с «Эдипом» Софокла, изображая с помощью разделенного хора раздоры двух братьев, влюбленных в женщину, которая оказывается их сестрой. Пьеса не понравилась. Аналогичная неудача постигла и Гете, когда в 1803 году он поставил пьесу «Естественная женщина» (Die natürliche Tochter).

Среди зрителей спектакля «Естественная дочь» была блестящая и непостоянная дама Жермена Неккер, мадам де Сталь, которая собирала материал для своей книги «De l'Allemagne». Впервые она увидела Шиллера в декабре 1803 года.

в салоне герцога и герцогини Веймарских, в обществе столь же просвещенном, сколь и возвышенном. Он прекрасно читал по-французски, но никогда не говорил на нем. Я с некоторой теплотой утверждал превосходство нашей драматической системы над всеми другими; он не отказался войти со мной в списки, не испытывая никакого беспокойства от трудности и медлительности, с которой он изъяснялся по-французски….. Вскоре я обнаружил столько идей через затруднения в его словах, я был так поражен простотой его характера… я нашел его таким скромным… таким одушевленным, что с этого момента я поклялся ему в дружбе, полной восхищения».140

Шиллер подготовил для нее Гете: «Она представляет интеллектуальную культуру Франции в ее чистоте… Единственная неприятность с ней — это ее необычайная громкость. Нужно превратить себя в один концентрированный орган слуха, чтобы следить за ней».141 Он привел ее к Гете 24 декабря. Гете сообщил: «Интереснейший час. У меня не было возможности сказать ни слова. Она хорошо говорит, но слишком много». Ее собственный отчет был идентичным, за исключением небольшого изменения: она сказала, что Гете говорил так много, что у нее не было возможности произнести ни одного слога.142 Ее книга послужила для Франции откровением о Германии как «родине мысли». «Невозможно, — писала она, — чтобы немецкие писатели, самые образованные и самые размышляющие люди в Европе, не заслуживали внимания к своей литературе и своей философии».143

Решив вернуть публику, отвергшую «Мессинскую невесту», Шиллер, по предложению Гете, выбрал для своей следующей драмы популярную историю о Вильгельме Телле. Вскоре он загорелся этой темой. «Собрав весь необходимый материал, — вспоминал Гете в 1820 году, — он садился за работу и… не вставал с кресла, пока пьеса не была закончена. Если усталость одолевала его, он клал голову на руку и немного спал. Как только он просыпался, то просил… крепкого черного кофе, чтобы не заснуть». Так пьеса была написана за шесть недель».144

Шиллер принял за историю легенду о неком Вильгельме Телле, возглавившем восстание швейцарцев против Австрии в 1308 году. Восстание было реальным, как и Гесслер, ненавистный австрийский бейлиф. По легенде, Гесслер пообещал Теллю полное помилование, если тот докажет свое знаменитое мастерство владения луком и стрелами, сбив яблоко с головы своего мальчика. Телль вложил в пояс две стрелы; первой он выстрелил в яблоко; Гесслер спросил, для чего он предназначил вторую; Телль ответил: «Для тебя, если первая попадет в моего сына». Пьеса получила признание в Веймаре 17 марта 1804 года, а вскоре и повсюду; Швейцария приняла ее как часть своей национальной легенды. Опубликованная, пьеса разошлась тиражом в семь тысяч экземпляров за несколько недель. Теперь Шиллер был более знаменит, чем Гете.

Но жить ему оставалось меньше года. В июле 1804 года у него случился такой сильный приступ колик, что врач опасался его смерти, а Шиллер надеялся на нее. Он медленно поправлялся и начал другую пьесу, «Димитрий» («Лжедмитрий» русской «истории»). 28 апреля 1805 года он в последний раз увидел Гете; после этой встречи Гете вернулся к себе домой и сам тяжело заболел коликами. Двадцать девятого числа началась последняя болезнь Шиллера. Генрих Фольс сообщал: «Его глаза глубоко запали в голову, и каждый нерв конвульсивно дергался».145 Нездоровое напряжение литературных усилий, воспаление кишечника и распад легких объединились, чтобы уничтожить его. «Шиллер никогда много не пил, — рассказывал позже Гете, — он был очень умерен, но в часы телесной слабости был вынужден стимулировать свои силы спиртными напитками».146 9 мая Шиллер встретил смерть со странным спокойствием: он попрощался с женой, четырьмя детьми и друзьями, затем заснул и больше не проснулся. Вскрытие показало, что левое легкое полностью разрушено туберкулезом, сердце дегенеративно, печень, почки и кишечник поражены. Врач сказал герцогу: «При таких обстоятельствах мы не можем не удивляться, как бедняга мог прожить так долго».147

Гете в то время был так болен, что никто не решался сообщить ему о смерти Шиллера. 10 мая рыдания Кристианы открыли ему это. «Я думал, что теряю свою собственную жизнь, — писал он Зельтеру, — а вместо этого я потерял друга, который был самой половиной моего существования».148 С тем, что осталось, он пришел к своему собственному исполнению.

ГЛАВА XXIV. Гете Нестор 1805–32

I. ГЕТЕ И НАПОЛЕОН

Оставим ли мы, соблюдая установленные рамки, Гете в подвешенном состоянии, с Фаустом на перо и мудростью в его возрасте, или же, отягощая пространство и рискуя временем, будем преследовать этого вечно эволюционирующего олимпийца до конца? Die ewige Weisheit zieht uns hinan: вечная мудрость влечет нас.1

14 октября 1806 года Наполеон разбил пруссаков под Йеной. Герцог Карл Август, союзник Пруссии, повел свою маленькую армию против французов в этом сражении. Оставшиеся в живых, а затем и голодные победители вошли в Веймар, разграбили магазины и разместились в частных домах. Шестнадцать эльзасских солдат заняли дом Гете; Кристиана дала им еду, питье и постель. В ту ночь двое других солдат, опьянев, ворвались в дом и, не найдя больше кроватей на нижнем этаже, вбежали наверх в комнату Гете, пронзили его мечом и потребовали жилья. Кристиана встала между этими солдатами и своим товарищем, уговорила их уйти, а затем заперла дверь на засов. Пятнадцатого числа Бонапарт прибыл в Веймар и восстановил порядок; были даны указания не беспокоить «выдающегося ученого» и принять «все меры для защиты великого Гете и его дома».2 Маршалы Ланн, Ней и Ожеро оставались с ним некоторое время, а затем уехали с извинениями и комплиментами. Гёте поблагодарил Кристиану за храбрость и сказал ей: «Даст Бог, мы станем мужем и женой». 19 октября они поженились. Его добрая мать, которая с любовью терпела все его недостатки и скромно относилась ко всем его почестям, послала им новые благословения. Она умерла 12 сентября 1808 года, и Гете унаследовал половину ее имущества.

В октябре 1808 года Наполеон председательствовал на встрече шести государей и сорока трех князей в Эрфурте и переделал карту Германии. На встрече присутствовал герцог Карл Август, взявший Гете в свою свиту. 2 октября Бонапарт попросил Гете посетить его; поэт приехал и провел час с завоевателем, Талейраном, двумя генералами и Фридрихом фон Мюллером, веймарским магистратом. Наполеон похвалил его за бодрость (Гете тогда было пятьдесят девять лет), поинтересовался его семьей и разразился пылкой критикой «Вертера». Он осуждал современные драмы, в которых акцент делается на судьбе. «Зачем говорить о судьбе? Политика — это судьба…Qu'en dit Monsieur Goet? Что говорит об этом месье Гете?». Мы не знаем ответа Гете, но Мюллер сообщил, что, когда Гете выходил из комнаты, Наполеон сказал своим генералам: «Voil àun homme!» (Вот человек!). (Вот человек!).3

6 октября Наполеон вернулся в Веймар, взяв с собой труппу актеров из Парижа, среди которых был и великий Тальма. Они сыграли в театре Гете пьесу Вольтера «Смерть Сезара». После спектакля император отвел Гете в сторону и заговорил о трагедии. «Серьезная драма, — сказал он, — вполне может стать школой как для принцев, так и для народа, ибо в определенном смысле она выше истории. Вы должны изобразить смерть Цезаря более великолепно, чем это сделал Вольтер, и показать, каким счастливым Цезарь [Наполеон] сделал бы мир, если бы народ только дал ему время для осуществления его возвышенных планов». И чуть позже: «Вы должны приехать в Париж! Я обращаюсь к вам с этой конкретной просьбой! Там вы получите более широкий взгляд на мир и найдете множество тем для своей поэзии».4-Когда Наполеон снова проезжал через Веймар после своего катастрофического отступления из Москвы, он попросил французского посла передать привет Гете.

Поэт чувствовал, что в лице Бонапарта он встретил, по его выражению, «величайший ум, который когда-либо видел мир».5 Он вполне одобрял правление Наполеона в Германии; в конце концов (писал Гете в 1807 году), никакой Германии не было, а был лишь фарраго мелких государств, а Священная Римская империя прекратила свое существование в 1806 году; Гете казалось хорошим, что Европа должна быть объединена, особенно под таким блестящим началом, как Бонапарт. Он не радовался поражению Наполеона при Ватерлоо, хотя его герцог снова повел веймарские полки против французов. Его культура и заботы были слишком универсальны, чтобы он мог испытывать патриотический пыл; и он не мог найти в себе силы, хотя его часто просили об этом, чтобы писать песни националистического пыла. На восьмидесятом году жизни он сказал Эккерману:

Как я могу писать песни о ненависти, если я ее не чувствую? И, между прочим, я никогда не ненавидел французов, хотя и благодарил Бога, когда мы от них избавились. Как мог я, для которого единственными значимыми вещами являются цивилизация и варварство, ненавидеть нацию, которая является одной из самых культурных в мире и которой я обязан значительной частью своей собственной культуры? В любом случае, эта ненависть между народами — любопытная вещь. На самых низких ступенях цивилизации она всегда наиболее сильна и варварская. Но есть уровень, на котором она полностью исчезает, и где человек стоит, так сказать, над народами и чувствует беду или горе соседнего народа, как если бы он был своим собственным. Этот уровень соответствовал моей натуре; я достиг его задолго до шестидесяти лет.6

Если бы в каждом крупном государстве было по миллиону таких «добрых европейцев»!

II. ФАУСТ: ЧАСТЬ I

Гете не принял приглашение Наполеона переехать в Париж или написать о Цезаре; он давно вынашивал в своем сознании и в своих рукописях тему, которая волновала его сильнее, чем даже самая величественная политическая карьера: борьба души за понимание и красоту, поражение души из-за краткости красоты и неуловимости истины и покой, который можно обрести душе через сужение цели и расширение себя. Но как передать все это в современной притчевой и драматической форме? В течение пятидесяти восьми лет Гете пытался это сделать.

Он узнал историю о Фаусте.7 в детстве по частушкам и кукольным представлениям, видел изображения Фауста и дьявола на стенах подвала Ауэрбаха в Лейпциге. Сам он в юности занимался магией и алхимией. Его собственный беспокойный поиск понимания вошел в его концепцию Фауста; чтение Вольтера и соприкосновение с сарказмами Гердера — в Мефистофеля; Гретхен, которую он любил во Франкфурте, и Фридерика Брион, которую он бросил в Зезенгейме, дали имя и форму Маргарите.

Насколько глубоко тронула Гете история Фауста, какие разнообразные формы она принимала в его мыслях, показывает тот факт, что он начал писать пьесу в 1773 году, а закончил ее только в 1831-м. О своей встрече с Гердером в 1771 году он написал в автобиографии:

Я тщательно скрывал от него свой интерес к некоторым темам, которые укоренились во мне и мало-помалу облекались в поэтическую форму. Это были Гетц фон Берлихинген и Фауст… Многозначительный кукольный спектакль последнего звучал и вибрировал во мне многотонно. Я тоже блуждал по разным наукам и довольно рано убедился в их тщетности. Кроме того, я пробовал всевозможные пути в реальной жизни и всегда возвращался неудовлетворенным и встревоженным. Теперь эти и многие другие вещи я носил с собой и предавался им в часы уединения, но ничего не записывал.8

17 сентября 1775 года он сообщил корреспонденту: «Сегодня утром я почувствовал себя свежим и написал одну сцену из моего «Фауста».9 Позже в том же месяце Иоганн Циммерман спросил его, как продвигается работа над пьесой. «Он принес пакет, наполненный тысячей обрывков бумаги, и бросил его на стол. «Вот, — сказал он, — мой Фауст? «10 К моменту его отъезда в Веймар (ноябрь 1775 года) первая форма драмы была завершена.11 Не удовлетворившись ею, он отложил ее в сторону; этот «Урфауст», или «Оригинальный Фауст», не выходил в печать до 1887 года, когда в Веймаре была найдена рукописная копия, сделанная фрейлейн фон Гёххаузен.12 Еще пятнадцать лет он пересматривал и расширял ее. Наконец, он опубликовал его (1790) под названием «Фауст, фрагмент», который теперь занимает шестьдесят три страницы;13 Это была первая печатная форма самой знаменитой пьесы со времен «Гамлета».

Все еще недовольный этим, Гете забросил тему до 1797 года. 22 июня он писал Шиллеру: «Я решил снова взяться за своего «Фауста»… разбив то, что было напечатано, расположив это в больших массах… и еще больше подготовив разработку….. Я только хотел бы, чтобы вы были так добры, чтобы в одну из ваших бессонных ночей обдумать это дело и сказать мне, чего бы вы потребовали от целого, и истолковать мне мои сны, как истинный пророк». Шиллер ответил на следующий день: «Двойственность человеческой природы и безуспешное стремление объединить в человеке божественное и физическое не выходят из поля зрения…Природа предмета заставит вас отнестись к нему философски, и воображение должно будет приспособиться, чтобы служить рациональной идее». Воображение Гете было слишком богатым, ярких впечатлений — слишком много; он вставил многие из них во «Фрагмент», удвоив его размер, и в 1808 году подарил миру то, что мы сейчас называем «Фауст», часть I.

Прежде чем дать марионетке сказать хоть слово, он присочиняет к драме нежное «Zueignung» — посвящение умершим друзьям; и смешной «Пролог в театре» между распорядителем, драматургом и шутом; и «Пролог на небесах», где Бог спорит с Мефистофелем, что Фауста нельзя окончательно склонить к греху. Наконец Фауст заговорил, причем в самых простых выражениях:

Да будет так, ах! Философия,

Юриспруденция и медицина,

И еще теология

Durchaus studiert, mit heissem Bemü hn.

Da steh ich nun, ich armer Tor!

И я в таком состоянии, как сейчас.

Хайсе магистр, хайсе доктор гар,

И заглянуть в прошлое, чтобы узнать, что это за год.

Herauf, herab, und quer und krumm

Мой Шюлер на заднем дворе,

И видите, что мы ничего не знаем.

Я изучал, увы, философию,

Юриспруденция, а также медицина,

И, что самое печальное, теология,

С пылким трудом, до конца.

И вот я торчу здесь, как мудрый, бедный дурак,

Как и тогда, когда мои шаги впервые обратились к школе.

Они называют меня мастером, нет, доктором,

И вот уже почти десять лет, через суровые и гладкие

И вверх, и вниз, и вправо, и влево, и вправо,

Я вожу своих учеников за нос,

И знайте, что в истине мы не можем знать ничего.14

Этот четырехфутовый метр, перешедший из пьес Ганса Сакса, оказался как раз тем самым пульсирующим ритмом для драмы, в которой философия наказывается весельем.

Фауст, конечно же, Гете, даже будучи шестидесятилетним мужчиной; и, как и Гете, он и в шестьдесят лет был потрясен женской прелестью и грацией. Его двойное стремление к мудрости и красоте было душой Гете; оно бросало вызов мстящим богам своей самонадеянностью, но оно было благородным. Фауст и Гете говорили «Да» жизни, духовной и чувственной, философской и светской. Напротив, Мефистофель (который не Сатана, а лишь философ Сатаны) — это дьявол отрицания и сомнения, для которого все стремления — бессмыслица, вся красота — скелет в коже. Во многих моментах Гете тоже был этим насмешливым духом, иначе он не смог бы наделить его таким остроумием и жизнью. Временами Мефистофель кажется голосом опыта, реализма и разума, проверяющим романтические желания и заблуждения Фауста; действительно, говорил Гете Эккерману, «характер Мефистофеля — это… живой результат обширного знакомства с миром».15

Фауст не продает свою душу безоговорочно; он соглашается отправиться в ад только в том случае, если Мефистофель покажет ему удовольствие, настолько долговечное, что он будет рад остаться с ним навсегда:

Если когда-нибудь на ложе лени я буду лежать довольный,

то с этим мгновением закончится моя гонка!.

Если я в любой момент скажу:

«Подожди немного, ты так прекрасна!»*

Тогда в оковы меня бросьте;

тогда я с радостью туда пойду.

На этом условии Фауст подписывает договор своей кровью и безрассудно восклицает: «Наши пылающие страсти в чувственном море мы теперь утолим!»16

Поэтому Мефистофель приводит его к Маргарите — «Гретхен». Фауст находит в ней все очарование той простоты, которая уходит со знанием и возвращается с мудростью. Он соблазняет ее драгоценностями и философией:

МАРГАРИТА.

Скажи мне, как обстоят дела с твоей религией?

Ты добрый и отзывчивый человек,

но, как мне кажется, не уделяешь ей должного внимания.

ФАУСТ.

Довольно, милое дитя! Я люблю тебя, ты чувствуешь.

За тех, кого я люблю, я кровь и жизнь свою пролью,

И веры, церкви своей не лишусь.

МАРГАРИТА.

Это неправильно! Мы должны верить!.

Ты веришь в Бога?

ФАУСТ.

Какой человек может сказать, моя дорогая,

«Я верю в Бога»?.

МАРГАРИТА.

Значит, ты не веришь?

ФАУСТ.

Ты, прелестный ангельский лик, не ослышался!

Кто может назвать Его? Кто провозгласит Его?

Я верю Ему?

Кто может

сказать: «Я не верю Ему»?

Всеобъемлющий, Всеподдерживающий;

Он обнимает и поддерживает не

тебя,

не

меня,

не

себя?

Разве не расстилается над нами небесный свод?

Не лежит ли земля, прочно утвердившаяся, под нашими ногами?

Как бы ни была она велика, наполни ею свое сердце,

И когда в чувстве полном блаженства ты окажешься,

Назови ее тогда, как пожелаешь!

Назови это блаженством, сердцем, любовью, Богом!

У меня нет для него названия.

Чувство — это все [Gefühl ist alles]!

Имя — лишь звук и дым,

затуманивающий сияние небес.

МАРГАРИТА.

В этих твоих словах, кажется, есть справедливость,

но… у тебя нет христианства.

ФАУСТ.

Дорогой ребенок!17

Ее трогает не его мутный пантеизм, а прекрасная фигура и одеяния, которыми Мефистофель с помощью магии наделил его вернувшуюся молодость. Она поет за своей прялкой песню тоски:

Meine Ruh ist hin,

Mein Herz ist schiver,

Ich finde sie nimmer

Und nimmermehr…

Nach ihm nur schau ich

Zum Fenster binaus,

Nach ihm nur geh ich

Aus dem Haus.

Sein hoher Gang,

Sein' edle Gestalt,

Seines Mundes Lächeln,

Мой покой утерян,

мое сердце изранено,

Я не найду его никогда,

и никогда больше.

Лишь за ним я слежу,

у окна;

Лишь его я ищу,

выходя вперед.

Его возвышенная походка,

Его властный облик,

Улыбка его губ,

Seiner Augen Gewalt.

Mein Busen drängt

Sich nach ihm hin.

Ach, dürft ich fassen

Und halten ihn,

Und küssen ihn,

So wie ich wollt,

An seinen Küssen

Vergehen sollt!

Мощь его глаз….

Моя грудь тоскует

по нему, по нему.

Ах, если бы я могла прижаться к нему,

Прижаться к нему,

поцеловать его, как бы

я хотела,

Тогда бы я,

потеряв сознание от его поцелуев,

Упала бы в обморок и умерла!18

Остальную часть истории знает весь западный мир, хотя бы благодаря Гуно. Маргарита, чтобы целоваться и падать в обморок без сопровождения, дает своей матери сонное зелье, от которого та так и не просыпается. Фауст убивает на дуэли брата Маргариты Валентина и исчезает; Маргарита от стыда и горя убивает своего ребенка, оставшегося без отца; ее арестовывают и приговаривают к смерти. Фауст посещает ее в темнице и умоляет бежать с ним; она обнимает его, но отказывается покинуть камеру. Мефистофель уводит Фауста, а голос с небес кричит: «Она искуплена».

Лишь постепенно читающая публика осознала, что этот «Фауст» 1808 года — лучшая драма и лучшая поэзия, которые когда-либо создавала Германия. Но некоторые бдительные читатели сразу же признали его достойным стоять среди вершин мировой литературы. Фридрих Шлегель сравнивал Гете с Данте, Жан-Поль Рихтер приравнивал его к Шекспиру; Виланд отдавал ему в области поэзии тот же суверенитет, который Наполеон имел тогда в управлении и в войне.19

III. НЕСТОР В ЛЮБВИ

В 1818–21 годах у Гете было два волнующих душу романа, не считая Беттины Брентано. 23 апреля 1807 года двадцатидвухлетняя Беттина пришла к стареющему поэту с рекомендательным письмом от Виланда. Она была внучкой Софи фон Ла Рош, которая любила Виланда, и дочерью Максимилианы Брентано, флиртовавшей с Гете; она чувствовала, что имеет первородное право на сердце Гете. Вскоре после того, как она вошла в его комнату, она бросилась в его объятия. Он принял ее как ребенка и в дальнейшем вел с ней переписку в этом смысле; но к своим письмам он прилагал последние написанные им любовные стихи, и, хотя они не были адресованы ей, она расценила их как признания в страсти и придала им такую окраску в «Переписке Гёте с ребенком», которую она опубликовала в 1835 году.

Большинство стихотворений были навеяны Вильгельминой Герцлиб. Минна, как вскоре назвал ее Гете, была дочерью йенского книготорговца. Он знал ее еще ребенком, но в 1808 году ей было девятнадцать, скромная, нежная и цветущая. Она цеплялась за каждое его слово и скорбела о том, что возраст и положение не позволяют ей любить и обладать им. Он понимал ее чувства, отвечал на них, писал ей сонеты, каламбуря на ее имя, как на любящее сердце; но он помнил, что совсем недавно сделал Кристиану своей женой. Кажется, что он имел в виду Минну, когда изображал застенчивую, взвинченную, ласковую Оттилию из «Избирательного сродства» (1809).

Этот замечательный роман-Die Wahlverwandtschaften, по мысли его автора,20 его лучшее произведение в прозе, гораздо лучше организованное и более компактно рассказанное, чем оба обхода Вильгельма Мейстера. Обратите внимание на слова Гёте, обращенные к Эккерману (9 февраля 1829 года): «Во всем «Избирательном сродстве» нет ни одной строчки, которую бы я сам не прожил, и за текстом стоит гораздо больше, чем каждый может усвоить при одном прочтении». Действительно, вина книги в том, что в ней слишком много Гете, слишком много философствования, вложенного в маловероятные уста. (Он заставляет девушку Оттилию вести дневник, в который заносит некоторые из своих самых зрелых obiter cogitata, например, «Против великого совершенства в другом нет способа защититься, кроме любви».21) Но именно потому, что в этой книге так много от Гете, она согрета жизнью и богата мыслями: потому что Шарлотта из этой истории — это снова Шарлотта фон Штайн, искушенная, но отказывающаяся быть неверной своему мужу; потому что капитан — это Гете, влюбленный в жену своего друга; потому что Эдуард, пятидесятилетний муж, влюбленный в Оттилию, — это Гете, увлеченный Минной Герцлиб; и потому что роман — это попытка Гете проанализировать свою собственную эротическую чувствительность.

Он предложил рассматривать сексуальное влечение в химических терминах. Возможно, он взял свое название из «Избирательного сродства», опубликованного великим шведским химиком Торберном Улофом Бергманом в 1775 году. Капитан описывает Эдварду и Шарлотте притяжения, отталкивания и сочетания материальных частиц: «Вы должны сами увидеть, как эти вещества, которые кажутся такими мертвыми и в то же время полны энергии и силы, работают на ваших глазах. Сейчас они ищут друг друга… захватывают, дробят, пожирают, уничтожают, а потом вдруг появляются вновь… в свежих, обновленных, неожиданных формах».22 Так, когда Эдвард приглашает своего друга капитана, а Шарлотта — свою племянницу Оттилию погостить у них надолго, капитан влюбляется в Шарлотту, а Эдвард — в Оттилию. Когда Эдвард вступает в половой акт со своей женой, он думает об Оттили, а Шарлотта — о капитане, что представляет собой своего рода психологический адюльтер. Потомство странно похоже на Оттилию, и Оттилия принимает ребенка как своего собственного. Затем, видимо, случайно, она дает ему утонуть; в раскаянии она морит себя голодом. Эдвард умирает от разрыва сердца, капитан исчезает, Шарлотта выживает, но духовно мертва. Городской философ заключает: «Брак — это начало и конец всей цивилизации. Он усмиряет дикарей и дает самым культурным людям лучшую возможность для проявления нежности. Он должен быть нерасторжимым, ибо приносит столько счастья, что случайные невзгоды ничего не значат на весах».23 Однако четыре страницы спустя один из персонажей предлагает пробный брак, в котором договор заключается только на пять лет.

В 1810 году Гете был в Карлсбаде, принимал воды и флиртовал с молодыми женщинами, в то время как Кристиана, четыре года как вышедшая замуж, оставалась дома и флиртовала с молодыми мужчинами. Шестидесятиоднолетний поэт завоевал страстную любовь смуглой красавицы еврейки Марианны фон Эйбенберг, а затем сбежал от нее с белокурой Сильви фон Зигесар. В стихотворении, адресованном Сильви, он назвал ее «дочерью, любовницей, дорогой, белой и стройной».24 Кристиана посылала ему призывы к верности:

А Беттина и эта фрау фон Эйбенберг уже приехали в Карлсбад? Говорят, что Сильви и Готтеры тоже должны быть там. Так что же ты будешь делать между всеми своими флиртами? Их слишком много! Но ты ведь не забудешь свою старшую? Думай обо мне тоже время от времени. Я хочу доверять тебе абсолютно, что бы ни говорили люди. Ведь вы единственный, кто думает обо мне.25

Он присылал ей маленькие подарки.

Почти каждый день он находил время для сочинения стихов или прозы. Примерно в 1809 году он начал писать свою автобиографию. Он назвал ее «Aus meinem Leben Dichtung und Wahrheit» («Вымысел и правда из моей жизни»). Название красиво признавало, что время от времени, намеренно или нет, он мог смешивать воображение с реальностью. Он лишь слегка и деликатно коснулся своей любви к Шарлотте Буфф, но более подробно рассказал о своем романе с Фридерикой Брион; обе эти женщины еще живы. Он хорошо и щедро проанализировал многих друзей своей юности — Ленца, Базедова, Мерка, Гердера, Якоби, Лаватера. О себе он говорил скромно; в его личных записях содержалась жалоба на то, что от автобиографа ожидают признания его недостатков, но не раскрытия его достоинств.26 Эта книга — история ума, а не жизни; происшествий в ней мало, зато много размышлений. Это его величайшая прозаическая книга.

В 1811 году он получил от Бетховена письмо с восхищением и увертюрой к «Эгмонту». Поэт и композитор встретились в Теплице в июле 1812 года; Бетховен играл для Гете и совершал с ним прогулки. Если верить романисту Августу Франклу, «куда бы они ни пошли, люди на набережной почтительно уступали им дорогу и приветствовали их». Гете, раздраженный этими постоянными помехами, сказал: «Какая неприятность! Я никогда не могу избежать подобных вещей! Улыбаясь, Бетховен ответил: «Пусть это не беспокоит ваше превосходительство; это почтение, вероятно, предназначено для меня». «Гете писал Зельтеру (2 сентября 1812 года): «Талант Бетховена меня поразил; его личность, увы, совершенно неуправляема. Он не ошибается… находя мир отвратительным, но такое отношение не делает его более приятным ни для него, ни для других. Во многом его можно оправдать тем прискорбным обстоятельством, что он теряет слух».27 Комментарий Бетховена о Гете: «Как терпелив был со мной этот великий человек! Сколько добра он мне сделал!» Но «придворная атмосфера слишком хорошо ему подходит».28

Присутствие в суде и поведение были частью официальной жизни Гете, поскольку он по-прежнему активно занимался административной деятельностью. Его домашняя жизнь утратила свое очарование: Август, которому в 1812 году исполнилось двадцать два года, был неизбалованной посредственностью, а Кристиана растолстела и пристрастилась к выпивке. Ей было чем оправдаться, ведь его флирт продолжался. Во время своих визитов во Франкфурт он часто останавливался на пригородной вилле Иоганна фон Виллемера и восхищался женой Виллемера, Марианной. Летом 1815 года он провел у них почти четыре недели. Марианне был тридцать один год, но она была во всей полноте женской красоты. Она очаровательно пела стихи Гете и арии Моцарта, писала прекрасные стихи и обменялась с Гете циклом стихов в подражание Хафизу, Фирдоуси и другим персидским бардам. (Хафиз был переведен на немецкий язык в 1812 г.) Некоторые из стихотворений откровенно чувственны и рассказывают о взаимной радости в физических объятиях, но эта вольность может быть просто поэтической. В сентябре они снова встретились в Гейдельберге; поэты совершали долгие прогулки вместе, и Гете написал имя Марианны арабскими буквами в пыли вокруг замкового фонтана. После этого дня они больше не виделись, но переписывались все оставшиеся семнадцать лет его жизни. Виллемер, кажется, еще больше дорожил своей женой за то, что она очаровала столь знаменитого человека, и отвечал на стихи Гете стихами, едва ли уступающими его собственным. Гете включил ее стихи вместе со своими в «Западно-восточную книгу многих листьев», опубликованную в 1819 году.

Пока шла эта переписка в прозе и рифме, Кристиана умерла (6 июня 1816 года). Гете отметил в своем дневнике: «Ее предсмертная борьба была ужасна… Пустота и смертельная тишина внутри и вокруг меня».29 Глубокая депрессия омрачила эти годы. Когда Шарлотта Кестнер, потерянная возлюбленная его юности, теперь шестидесятичетырехлетняя жена преуспевающего советника Кестнера из Ганновера, посетила его вместе с дочерью (25 сентября 1816 года), казалось, в нем не было никаких эмоций, и все его разговоры сводились к учтивым пустякам. Но в 1817 году его сын Август, прервав рассеянную карьеру, женился на Оттилие фон Погвиш; Гете пригласил их жить вместе; Оттилие привнесла в дом веселье молодости и вскоре подарила стареющему поэту внуков, которые заставили его сердце биться вновь.

Помогала Ульрике фон Леветцов. Она была одной из трех дочерей Амалии фон Леветцов, которую Гете знал в Карлсбаде. В Мариенбаде в августе 1821 года он встретил Ульрику, которая позже вспоминала: «Поскольку я несколько лет училась во французском пансионе в Страсбурге и мне было всего семнадцать лет, я никогда не слышала о Гете и не имела представления о том, что он был знаменитым человеком и великим поэтом. Поэтому я ничуть не стеснялся дружелюбного пожилого джентльмена… Уже на следующее утро он пригласил меня прогуляться с ним… Он брал меня с собой на прогулку почти каждое утро».30 Он вернулся в Мариенбад в 1822 году, и «все то лето Гете был очень дружелюбен ко мне». Через год они встретились в Карлсбаде, и вскоре о них заговорили все курортные сплетни. К этому времени поэт решил, что его любовь больше, чем отцовская. Герцог Карл Август убеждал Ульрику выйти замуж за Гете; если она согласится, то ее семье будет подарен прекрасный дом в Веймаре, а после смерти поэта она будет получать пенсию в размере десяти тысяч талеров в год.31 Мать и дочь отказались. Гете вернулся в Веймар опустошенным и утопил свое разочарование в чернилах. Ульрика дожила до девяноста пяти лет.

В том самом 1821 году, который привел Гете к Ульрике, Карл Зельтер, музыкальный руководитель Йены, привез к нему в Веймар двенадцатилетнего ученика Феликса Мендельсона. Зельтер открыл душу Гете миру музыки и даже научил его сочинять. Теперь мастерство юного пианиста удивляло и радовало старого поэта, который настоял на том, чтобы тот остался с ним на несколько дней. «Каждое утро, — писал Феликс 6 ноября, — автор «Фауста» и «Вертера» целует меня. После обеда я играю для него около двух часов, частично фуги Баха, частично мои импровизации». 8 ноября Гете устроил прием, чтобы представить Феликса веймарскому обществу. 10 ноября Феликс писал: «Каждый день после обеда он открывает рояль и говорит: «Я вас сегодня совсем не слышал. Ну-ка, пошуми для меня!». Затем он садится рядом со мной и слушает. Вы не представляете, какой он добрый и ласковый». Когда Зельтер захотел забрать Феликса обратно в Йену, Гете уговорил его оставить ученика еще на несколько дней. «Теперь, — писал счастливый мальчик, — благодарность к Гете поднималась со всех сторон, и мы с девочками целовали его губы и руки». Оттилия фон Погвиш бросилась ему на шею; а поскольку она очень красива, и он все время с ней флиртует, эффект был превосходный».32 В истории есть счастливые моменты, которые скрываются за драматизмом трагедии и остаются незамеченными историками.

IV. УЧЕНЫЙ

Давайте вернемся к его юным годам, когда он с пристальным вниманием и всепоглощающим интересом начал заниматься наукой. Мало кто из нас знает, что Гете посвящал научным исследованиям и сочинениям больше времени, чем всей своей поэзии и прозе вместе взятым.33 Он изучал медицину и физику в Лейпциге, химию в Страсбурге; в 1781 году он занялся анатомией; в течение многих лет он бродил по Тюрингии, собирая минеральные и ботанические образцы и наблюдая за геологическими образованиями. В своих путешествиях он отмечал не только мужчин, женщин и искусство, но и фауну и флору, оптические и метеорологические явления. Он принимал ведущее участие в создании лабораторий в Йене. Он радовался или огорчался своим победам или поражениям в науке так же сильно, как успехам или неудачам в литературе.

Он что-то делал с погодой. Он организовал метеорологические станции наблюдения в герцогстве Саксен-Веймар и помог создать другие по всей Германии,34 и подготовил инструкции для них. Он написал эссе «Теория погоды» и «Причины барометрических колебаний». Он убедил герцога Карла Августа начать работу над коллекциями, которые составили основу Минералогического музея в Йене. Изучив геологические пласты в Ильменау, он утверждал, что они подтверждают теорию Абрахама Вернера о том, что все скальные образования на земной коре являются результатом медленного действия воды. (Эту «нептунистскую» теорию пришлось объединить с «вулканистской» теорией изменения под действием силы). Он был одним из первых, кто предположил, что о возрасте пластов можно судить по окаменелостям, залегающим в них, и отстаивал мнение, что огромные валуны, которые сейчас хаотично распределены на высоких местах, были подняты туда наплывами льда, спускающегося из Арктической зоны.35

В 1791–92 годах Гете опубликовал в двух томах «Вклад в оптику» («Beiträge zur Optik»). «Моей целью, — писал он, — было собрать все, что известно в этой области, и самому провести все эксперименты, варьируя их по мере возможности, облегчая их выполнение и оставляя их в пределах возможностей обычного человека».36 В период с 1790 по 1810 год он провел множество экспериментов по объяснению цвета; в музее Гете в Веймаре до сих пор хранятся приборы, которые он использовал. Результат появился в 1810 году в двух больших томах с текстом и пластинами под названием Zur Farbenlehre («О теории цвета»); это была его главная работа как ученого.

Он изучал цвета, обусловленные не только химическим составом предметов, но и строением и работой глаза. Он проанализировал адаптацию сетчатки к темноте и свету, физиологию дальтонизма, явления цветовых теней и послеобразов, эффекты цветовых контрастов и сочетаний в ощущениях и в искусстве. Он ошибочно считал зеленый цвет сочетанием желтого и синего (на палитре художника они действительно так сочетаются, но при соединении синего и желтого цветов спектра получаются серый и белый). Он повторил многие эксперименты, описанные в книге Ньютона «Оптика» (1704), в нескольких случаях обнаружил результаты, отличающиеся от тех, о которых там сообщалось, и закончил тем, что обвинил Ньютона в некомпетентности и иногда в обмане.37 Он выступил против мнения Ньютона о том, что белый цвет — это композиция цветов, и утверждал, что их сочетание регулярно дает не белый, а серый цвет. Ни его современники, ни его преемники в области оптики не приняли его выводов. Они высоко оценили его эксперименты и отбросили многие из его теорий. В 1815 году Артур Шопенгауэр, восхищавшийся Гете как поэтом и философом, послал ему эссе, в котором умело защищал концепцию Ньютона о белом цвете как о композиции цветов; старик так и не простил ему этого. Всеобщее неприятие Farbenlehre усугубило мрачность его последних лет.

Человек, столь чувствительный к цвету, каким был Гете, не мог не быть очарован миром растений. В Падуе в 1786 году он был потрясен ботаническим садом; здесь была собрана более богатая и разнообразная коллекция, чем та, которую он когда-либо видел. Он увидел, как отличаются растения юга от растений севера, и решил изучить влияние окружающей среды на форму и рост растений. Он также никогда так глубоко не ощущал таинственную и непреодолимую способность природы развивать каждую форму с ее уникальным рисунком структуры, текстуры, цвета и линий из, казалось бы, простых и похожих семян. Какое плодородие и какая оригинальность! Но были ли какие-то общие элементы во всем многообразии особей и во всей эволюции органов и частей? Ему пришла в голову мысль, что все эти роды, виды и разновидности были вариациями основного архетипа; что все эти растения, например, образовались на основе некой фундаментальной и оригинальной — пусть даже воображаемой — модели, Urpflanze, или Первого растения, матери всех их. «Тот же закон» или теория, — писал он Гердеру, — «будет применим ко всему живому» — то есть как к животным, так и к растениям; они тоже являются вариациями на одну структурную тему.38 И как отдельный организм, при всей его уникальности, является подражанием первобытному архетипу, так и части организма могут быть вариациями одной фундаментальной формы. Гете заметил в Падуе пальметту, листья которой находились на разных стадиях развития; он изучил видимые переходы от простейшего листа к полному, величественному вееру; и у него возникла идея, что все структуры растения — за исключением оси, или стебля, — являются вариациями и стадиями листа.*

После возвращения в Веймар Гете опубликовал свою теорию в восьмидесятишестистраничной книге под названием «Попытка И. В. фон Гете, тайного советника герцогства Саксен-Веймарского, объяснить метаморфозы растений» (1790). Ботаники посмеялись над ней как над мечтами поэта и посоветовали поэту заняться своим ремеслом.39 Он поверил им на слово и изложил свои взгляды в поэме «Метаморфозы растений». Постепенно теория накапливала доказательства и сторонников. В 1830 году Этьен Жоффруа Сент-Илер представил эссе Гете Французской академии наук как работу тщательного исследования и творческого воображения, подтвержденную прогрессом ботаники.40

Применяя свою теорию к анатомии, Гете предположил (1790), что череп является разновидностью и продолжением позвонков, заключая в себе головной мозг, как позвоночник заключает в себе спинной мозг. Сегодня нет единого мнения по поводу этой концепции. Одно определенное и блестящее достижение в анатомии приписывается Гете — демонстрация межчелюстной кости у человека. (Это кость между челюстными костями, которая несет верхние резцы). Анатомы признавали наличие такой кости у животных, но сомневались в ее существовании у человека; открытие Гете сократило структурные различия между человеком и обезьяной. В письме из Йены Шарлотте фон Штайн от 27 марта 1784 года поэт провозглашает свой успех — влюбленный и ученый в одном лице: «Несколько строк моей Лотте, чтобы пожелать доброго утра…Я получил восхитительное удовлетворение. Я сделал анатомическое открытие, которое одновременно прекрасно и важно. Ты получишь свою долю в нем, но не говори об этом ни слова».41 О своей находке он сообщил в рукописной монографии, разосланной в 1784 году ученым разных стран и озаглавленной «Versuch, aus der vergleichenden Knochenlehre, dass der Zwischenknochen der oberen Kinnlade dem Menschen mit den übrigen Thieren gemein sei» («Попытка на основе сравнительной остеологии показать, что межчелюстная кость в верхней челюсти является общей для человека и высших животных»). Это был «первый из когда-либо написанных трактатов, который может быть правильно назван относящимся к области сравнительной анатомии, и, таким образом, он является важной вехой в истории этой науки».42 (Французский анатом Феликс Вик д'Азир опубликовал то же самое открытие в том же 1784 году).

В своем эссе Гете писал: «Человек очень близок к грубому созданию… Каждое существо — лишь тон, модификация в могучей гармонии».43 Как и многие ученые и философы до него, он считал человека частью животного царства и написал поэму «Метаморфозы животных». Но он не был эволюционистом в дарвиновском смысле этого слова. Следуя Линнею, он предполагал неизменность видов, поэтому его Urpflanze не было реальным примитивным растением, от которого произошли все растения, а лишь общим типом, модификацией которого были все растения. Гете, как и его современники Ламарк и Эразм Дарвин, не считал, что виды развиваются из других видов путем экологического отбора благоприятных вариаций.

Был ли Гете настоящим ученым? Не в профессиональном смысле; он был ревностным и просвещенным любителем, ученым между стихами, романами, любовными похождениями, художественными экспериментами и административными делами. Он использовал обширное оборудование, собрал большую научную библиотеку, проводил полезные наблюдения и тщательные эксперименты; Гельмгольц подтвердил фактическую точность объективных процессов и экспериментов, описанных Гете.44 Он избегал телеологических объяснений. Но профессионалы не принимали его как ученого, поскольку смотрели на него как на дилетанта, который слишком доверял интуиции и гипотезам. Он слишком быстро переходил от одного предмета или исследования к другому, касаясь каждого из них в какой-то особой точке, и нигде, кроме оптики и теории цвета, не достиг обзора всей области. Но было что-то идеальное и героическое в его разнонаправленном и полиморфном упорстве. Эккерман сказал в 1825 году: «Гете через несколько лет исполнится восемьдесят лет, но он не устает от поисков и экспериментов. Он всегда находится на пути к какому-то великому синтезу».45 И, возможно, поэт был прав, считая, что главной целью науки должно быть не оснащение старых желаний новыми инструментами, а пополнение мудрости знаниями для просвещения желаний.

V. ФИЛОСОФ

Как в науке, так и в философии он был любителем, а не профессором — хотя именно он добился назначения Фихте, Шеллинга и Гегеля на кафедры философии в Йене. Его мало интересовали школьные дебаты, но он был бесконечно озабочен интерпретацией природы и смыслом жизни. Став старше, он превратился через науку и поэзию в мудреца. Он находил понимание целого в каждом предмете, моменте и части: «Alles Vergängliche ist nur ein Gleichnis» — все преходящее есть лишь символ.46 Spr üche in Prosa, или случайные апофегмы, которые он оставил после своей смерти, источают мудрость на каждой странице.

Он не предложил никакой системы логики, но прагматично предположил, что «истинно только то, что плодотворно».47 и что «в начале было [не слово, а] дело» (Im Anfang war die That48); мы находим истину в действии, а не в мысли; мысль должна быть инструментом, а не заменой действия. Он не принял Канта так, как Шиллер; он признавал, что конечная природа реальности недоступна нашему пониманию, но не считал, что это обязывает его к ортодоксальности; напротив, он рекомендовал игнорировать непознаваемое; «непостижимое не имеет практической ценности»; воспринимаемого мира достаточно для нашей жизни.49 У него не было эпистомологических сомнений по поводу признания существования внешнего мира. После прочтения Канта и Шеллинга он писал Шиллеру: «Я охотно признаю, что мы воспринимаем не природу [саму по себе], но что природа постигается нами лишь в соответствии с определенными формами и способностями нашего разума… Но соответствие [приспособление] нашей органической природы к внешнему миру… [указывает] на детерминацию извне, на отношение к вещам».50 «Многие люди сопротивляются признанию реальности только потому, что они рухнут, если примут ее».51

Но Гете отвергал как материализм, так и субъективистский идеализм. Система природы» д'Хольбаха «показалась нам [студентам Страсбурга] такой мрачной… такой похожей на смерть, что нам было трудно выносить ее присутствие, и мы вздрагивали от нее, как от призрака».52 Это было в юности, но в старости он чувствовал то же самое, написав Кнебелю 8 апреля 1812 года:

Человек, который не понимает, не осознает, что дух и материя, душа и тело, мысль и протяженность… являются необходимыми двойными составляющими вселенной и будут таковыми всегда; и что эти двое имеют равные права, и поэтому могут рассматриваться в их единстве как представители Бога: тот, кто не понял этого, может с таким же успехом проводить свои дни в пустых мирских сплетнях.

Это, конечно, Спиноза, а Гете обычно следует за Спинозой в детерминизм — «Мы принадлежим законам природы, даже когда восстаем против них»;53 но иногда он склоняется к тому, чтобы согласиться с Кантом, что «наша жизнь, как и вселенная, к которой мы принадлежим, таинственным образом состоит из свободы и необходимости».54 Он чувствовал, что в нем действует сила судьбы — качества, заставляющие и определяющие его развитие; но он сотрудничал с ней, как некий свободный агент, служащий делу, которое движет и включает его.

Его религией было поклонение природе и желание сотрудничать с ее творческими силами — ее многообразной продуктивностью и упрямым упорством; однако ему потребовалось много времени, чтобы обрести ее терпение. Он смутно олицетворял природу, видя в ней разум и волю, но разум, совершенно не похожий на наш, и волю, безразлично нейтральную, как между людьми и блохами. У природы нет нравственных чувств в нашем понимании обязанности части сотрудничать с целым, ибо она и есть целое. В поэме «Дас Гёттлих» (1782) Гёте описал природу как лишенную чувств и милосердия. Она разрушает так же буйно, как и создает. «Все ваши идеалы не помешают мне [Гёте] быть подлинным, и хорошим и плохим, как природа».55 Ее единственная этика — жить и творить. Гете признавал, что многие души нуждаются в сверхъестественной поддержке, но сам он не испытывал такой потребности до последних лет жизни. «У кого есть искусство или наука, тому достаточно религии; у кого нет искусства или науки, тому нужна религия».56 «Как поэт и художник я политеист [олицетворяющий отдельные силы природы], в то время как в роли ученого я склоняюсь к пантеизму [видя во всем единого Бога]».57

«Решительный язычник» в религии и морали, он не чувствовал греха, не нуждался в боге, умирающем во искупление его вины,58 и возмущался всеми разговорами о кресте. Он писал Лаватеру 9 августа 1782 года: «Я не антихристианин, не нехристианин, но очень решительно нехристианин…Вы принимаете Евангелие, как оно есть, как божественную истину. Так вот, никакой голос с небес не убедит меня в том, что женщина рожает ребенка без мужчины и что мертвец восстает из могилы. Я считаю все это богохульством против Бога и его откровения о себе в природе».59 Лаватер давил на него (рассказывает Гете), и «в конце концов поставил его перед жесткой дилеммой: «Либо христианин, либо атеист!». На это я заявил, что если он не оставит мне моего христианства в том виде, в каком я его до сих пор исповедовал, то я с готовностью приму решение в пользу атеизма, тем более что я видел, что никто точно не знает, что означает то или другое понятие».60 Гете считал, что «христианская религия — это неудавшаяся политическая революция, которая обернулась моралью».61 В литературе есть «тысяча страниц, столь же прекрасных и полезных», как в Евангелиях.62 «И все же я считаю все четыре Евангелия совершенно подлинными, ибо в них очевидно отраженное великолепие возвышенной силы, исходившей от личности Христа и его природы, которая была настолько божественной, насколько божественное когда-либо появлялось на земле….. Я преклоняюсь перед ним как перед божественным проявлением высшего принципа нравственности».63 Но он предлагал поклоняться солнцу так же, как и Христу, как равному проявлению божественной силы.64 Он восхищался Лютером и хвалил Реформацию за то, что она разрушила оковы традиций, но сожалел о том, что она скатилась к догмам.65 Он подозревал, что протестантизм пострадает из-за отсутствия вдохновляющих, формирующих привычку церемоний, и считал католицизм мудрым и благотворным, символизирующим духовные отношения и события впечатляющими таинствами.66

Взгляды Гете на бессмертие зависели от его лет. 2 февраля 1789 года он писал Фридриху цу Штольбергу: «Со своей стороны я более или менее придерживаюсь учения Лукреция и ограничиваю себя и все свои надежды этой жизнью». Но 25 февраля 1824 года он сказал Эккерману: «Я ни в коем случае не откажусь от счастья верить в будущее существование; более того, я бы сказал вместе с Лоренцо Медичи, что те, кто не надеется на другую жизнь, мертвы даже в этой»; а 4 февраля 1825 года: «Я придерживаюсь твердого убеждения, что наш дух — это нечто совершенно неразрушимое».67 Он читал Сведенборга, принял концепцию сферы духа,68 и играл с надеждами на переселение. Он изучал Кабалу и Пико делла Мирандолу и даже иногда составлял гороскоп.69 С возрастом он все больше и больше признавал права веры:

Строго говоря, у меня не может быть никакого знания о Боге, кроме того, которое я получаю из ограниченного видения моих чувственных восприятий на этой единственной планете. Такое знание — это фрагмент фрагмента. Я не допускаю, что это ограничение, применимое к нашему наблюдению за природой, должно быть применимо и при осуществлении веры. Наоборот. Вполне возможно, что наше знание, неизбежно несовершенное, требует дополнения и совершенствования через акт веры.70

В 1820 году он пожалел, что написал в юности мятежного «Прометея», так как молодые радикалы того времени цитировали его против него.71 Он отвернулся от Фихте, когда Фихте обвинили в атеизме.72 «Наш долг, — считал он, — говорить другим не больше, чем они способны воспринять. Человек постигает только то, что ему по силам».73

Как и его взгляды на религию, его представление о морали изменилось с возрастом. Полыхая юношеской энергией и гордостью, он воспринимал жизнь исключительно как театр для саморазвития и демонстрации. «Это стремление как можно выше поднять пирамиду моей жизни, основание которой было дано и создано для меня, перевешивает все остальное и едва ли допускает минутный рецидив».74 Мы видели, как в ходе этого процесса он ранил несколько нежных душ. По мере того как он взрослел, занимая политические посты, он понимал, что человеческая жизнь — это процесс сотрудничества; что человек выживает благодаря взаимопомощи, и что действия, направленные на себя, хотя и остаются основной силой, должны быть ограничены потребностями группы. Фауст в первой части — воплощенный индивидуализм; во второй части он обретает «спасение» душевного здоровья, работая на общее благо. Вильгельм Мейстер в Lehrjahre стремится к самообразованию и саморазвитию, хотя по своей природе и воспитанию он часто помогает своим товарищам; в Wanderjahre он стремится к счастью общества. Гете отмахнулся от требования любить своих врагов, но он дал благородное определение благородству в одной из своих величайших поэм:

Edel set der Mensch,

Hülfreich und gut.

Denn das allein

Unterscheidet ihn

Von alien Wesen

Die wir kennen.

Denn unfühlend

1st die Natur:

Es leuchtet die Sonne

Ueber Bös' und Gute,

Und dem Verbrecher

Glänzen, wie dem Besten,

Der Mond und die Sterne.

Wind und Ströme,

Donner und Hagel,

Rauschen ihren Weg,

Und ergreifen

Vorübereilend,

Einen und den Andern….

Nach ewigen, ehrnen,

Grossen Gesetzen

Müssen wir Alle

Unseres Daseins

Kreise vollenden.

Nur allein der Mensch

Vermag das Unmögliche;

Er underscheidet,

Wählet und ricbtet;

Er kann dem Augenblick

Dauer verleihen.

Er allein darf

Den Guten lohnen,

Den Bösen strafen,

Heilen und retten,

Alles Irrende, Schweifende

Nützlich verbinden.

Der edle Mensch

Sei hülfreich und gut.

Пусть человек будет благородным,

полезным и добрым.

Ибо только это

отличает его

от всех

известных нам

существ.

Природа

весьма бесчувственна:

Солнце светит

на низких и добрых;

А на нарушителей закона

Сияют, как на лучших,

Луна и звезды.

Ветры и потоки,

гром и град,

Ревут на своем пути,

И хватают,

и мечут перед собой

Одно за другим.

По вечным, железным

Великим законам

Должны мы все,

в бытии своем,

Исполнить круг.

Но только человек

может сделать невозможное;

Он различает,

выбирает и судит;

Он может мимолетному мгновению

Придать длительность.

Только он может

наградить хорошего,

наказать плохого,

исцелить и спасти.

А заблуждающимся и сбившимся с пути

— дать мудрый совет.

Пусть благородный человек

будет полезен и добр.

Чтобы стать благородным, нужно остерегаться развращающих влияний, а «все есть влияние, кроме нас самих».75 «Не обращайте внимания на современников и тех, кто стремится вместе с вами; изучайте великих людей прошлого, чьи произведения сохраняют свою ценность и значимость на протяжении веков. Истинно одаренный человек естественно будет склонен к этому, а желание изучать великих предшественников — это признак высшего дарования».76 Почитайте библиотеки как наследие, оставленное этими людьми. «Созерцая библиотеку, человек чувствует себя как бы в присутствии огромного капитала, безмолвно приносящего неисчислимые проценты».77 Но интеллект без характера гораздо хуже, чем характер без интеллекта; «все, что освобождает разум, не давая нам власти над собой, пагубно».78 Планируйте свою жизнь — gedenke zu leben! — но ищите баланс между мыслями и действиями; мысли без действий — это болезнь. «Знание и практика ремесла дают большую культуру, чем полузнание во сто крат больше».79 «Ни одно благословение не сравнится с благословением труда».80 Прежде всего, будьте целым или присоединяйтесь к целому. «Только человечество является истинным человеком, а отдельный человек может быть радостным и счастливым только тогда, когда у него хватит мужества ощутить себя в целом».81

Так молодой человек, унаследовавший комфорт и безопасность и вызывавший смех страсбургских студентов своим богатым и вычурным нарядом, благодаря философам, святым и жизненному опыту научился благосклонно относиться к бедным и желать, чтобы счастливчики щедрее делились своим богатством. Дворяне должны облагаться налогом пропорционально своим доходам и позволять своим иждивенцам пользоваться «преимуществами, которые приносит расширение знаний и процветание».82 Даже достигнув европейской славы, Гете чувствовал зависть буржуа к благородному происхождению. «В Германии никто, кроме дворянина, не имеет возможности приобрести всестороннюю… личную культуру».83 В своем поведении по отношению к начальству он соблюдал все обычные поклоны. Всем известна история Гете и Бетховена в Теплице в июле 1812 года, но единственным ее источником является ненадежная Беттина Брентано фон Арним, которая утверждала, что цитирует рассказ Бетховена:

Короли и принцы действительно могут даровать титулы и ордена, но они не могут сделать великих людей, которые, следовательно, должны пользоваться уважением. Когда встречаются двое, такие как Гете и я, то эти высокородные господа должны наблюдать, что именно в таких, как мы, считается великим. Вчера мы встретили всю императорскую семью [Австрии], и Гёте отцепился от моей руки, чтобы отойти в сторону. Я нахлобучил шляпу на голову и пошел сквозь самую гущу толпы, держа руки по бокам. Принцы и придворные выстроились в двойную линию; герцог Веймарский снял передо мной шляпу, а императрица приветствовала меня первой. К своему удовольствию, я увидел, что процессию замыкает Гете, который стоял поодаль и кланялся, держа в руке шляпу. Впоследствии я его за это сильно порицал.84

Наша реакция на эту историю зависит от возраста. Гете считал, что аристократия, действующая активно и с общественным духом, обеспечивает лучшее правительство, какое только возможно в Европе, и заслуживает уважения, необходимого для поддержания социального порядка и контроля. Злодеяния должны быть исправлены, но без насилия и поспешности; революции обходятся дороже, чем стоят, и обычно заканчиваются там же, где начались. Так Мефистофель говорил Фаусту:

Аля! Прочь! Забудьте об этой перебранке

между тиранией и рабством!

Это раздражает меня. Едва все закончится, как

они начнут заново

весь этот фарс.85

И вот Гете пишет Эккерману в 1824 году: «Совершенно верно, что я не был другом Французской революции. Ее ужасы были слишком непосредственными… в то время как ее благотворные последствия еще не были заметны… Но я так же мало был другом того произвола, который ей предшествовал. Уже тогда я был убежден, что революции не бывает по вине народа, а всегда по вине правительства».86 Он приветствовал Наполеона как благо для порядка во Франции и Европе после десятилетия конвульсий. Он не доверял демократии, поскольку «нет ничего хуже, чем активное невежество»;87 и «немыслимо, чтобы мудрость когда-либо была популярной».88

Он смеялся над колебаниями власти между партиями. «В политике, как на больничной койке, люди мечутся из стороны в сторону в надежде лечь поудобнее».89 Он выступал против свободы печати на том основании, что она подвергает общество и правительство вечному беспокойству со стороны незрелых и безответственных писателей. Крики о свободе казались ему, в его преклонные годы, просто жаждой власти и слив для неуместных. «Единственная цель — чтобы власть, влияние и состояние переходили из одних рук в другие. Свобода — это шепот тайных заговорщиков, громогласный боевой клич заклятых революционеров, фактически лозунг самого деспотизма, когда он ведет свои порабощенные массы вперед против врага, обещая избавление от внешнего гнета на все времена».90

Гете в максимальной степени выполнил обязанность стариков служить тормозом для энергии молодых.

VI. ФАУСТ: ЧАСТЬ II

Свою стареющую философию он изложил во второй части «Фауста». В конце первой части он оставил свое альтер-эго, сломленное и опустошенное, во власти Мефистофеля — желание, наказанное за его чрезмерность. Но может быть, это все и есть сумма мудрости? Фауст еще не проиграл свое пари; дьявол еще не нашел для него того наслаждения, которое могло бы успокоить его стремление и наполнить его жизнь. Есть ли где-нибудь такое исполнение? На протяжении двадцати четырех лет Гете пытался найти для этой истории продолжение и кульминацию, которые должны были бы содержать или символизировать выводы его мысли и дать его герою благородный и вдохновляющий конец.

Наконец, в возрасте семидесяти восьми лет, он решился на это. 24 мая 1827 года он написал Зельтеру, который состарился вместе с ним и должен был умереть вместе с ним: «Я хочу тихо признаться вам, что… я снова принялся за работу над «Фаустом«…Никому не говори». Драматический финал участия Байрона в освободительной войне Греции взволновал Гете; теперь он мог сделать Байрона, как Эвфориона, сына Фауста и Елены, олицетворением исцеления измученного и сомневающегося современного разума через единение со спокойной красотой классической Греции. Он трудился по утрам, успевая в лучшем случае по странице в день, пока в августе 1831 года, за семь месяцев до смерти, не объявил Эккерману, что трудная задача завершена — через пятьдесят девять лет после ее первого замысла. «Самый счастливый человек, — писал он, — это тот, кто способен соединить конец своей жизни с ее началом».91 А теперь он сказал: «Все, что осталось мне от жизни, я могу отныне рассматривать как дар; и не имеет значения, добьюсь я чего-то большего или нет».92

Только в уверенности, что за восемьдесят лет можно найти время, чтобы прочитать весь «Фауст», часть II, сегодня. Начиная с начальной сцены, в которой Фауст, проснувшись в весенних полях, описывает восход солнца без слов, действие неоднократно останавливается для лирических восхвалений красоты, величия или ужаса природы; это хорошо сделано, но слишком часто; Гете, проповедуя классическую сдержанность, здесь грешит против «ничего лишнего». Он влил в драму почти все, что загромождало его кипучую память: Греческая и германская мифологии, Леда и лебедь, Елена и ее поезд, ведьмы и рыцари, феи и гномы, грифоны и пигмеи, дриады и сирены, диссертации по «нептунианской» геологии, длинные речи герольдов, цветочницы, садовые нимфы, гравюры на дереве, пунчинеллы, пьяницы, пажи, сенешали, надзиратели, возница и сфинкс, астролог и император, фавны и философы, журавли Ибикуса и «маленький человек» (гомункулус), химически созданный учеником Фауста Вагнером. Это фарраго запутаннее тропических джунглей, поскольку добавляет сверхъестественное к естественному и наделяет все ораторским искусством или песнями.

Какое утешение, когда в III акте появляется Елена, все еще чудесным образом dia gynaikon — богиня среди женщин, покоряющая мужчин грацией движений или взглядом. История обретает новую силу, а хор поднимается до софокловского тона, когда Елена узнает, что Менелай в наказание за «красоту дерзкую» приказал отдать ее и ее сопровождающих женщин на растерзание похоти «варварской» орды, вторгшейся в Элладу с севера. Их предводитель — сам Фауст, превращенный мефистофельским искусством в средневекового рыцаря, красивого фигурой, лицом и одеждой. Гете достигает вершины своего драматического искусства, когда описывает встречу Елены и Фауста — классическая Греция противостоит средневековой Германии. Пусть эти двое соединятся! Таково бремя сказки. Фауст, очарованный, как и все мужчины, кладет к ногам Елены все богатство и власть, которые дали ему магия и война. Она поддается на его уговоры; в конце концов, такая участь едва ли хуже смерти. Но приближается Менелай со своим войском и прерывает их блаженство; Фауст в мгновение ока переключается с любви на войну, призывает своих людей к оружию и ведет их на завоевание Спарты (воспоминание о завоевании «франками» Мореи в XIII веке).

Сцена меняется, годы пролетели, Эвфорион — счастливый юноша, радующий Фауста и Елену «ласками, игривым шутовством, спортивными призывами».93 безрассудно прыгает с утеса на утес, нежно опекаемый родителями, танцует с нимфами, очарованными его обаянием (Байрон в Италии?); он восторженно схватывает одну из них, чтобы она вспыхнула в его объятиях. Услышав с радостью военный набат, он бросается бежать, падает с обрыва и, умирая, зовет мать присоединиться к нему в неземном мире.

Элен [обращается к Фаусту].

Горе мне! Древняя пословица доказывает мне свою правоту —

Что судьба с Красотой не сочетается браком.

Разорваны узы жизни, как и любви,

И, стеная и мучаясь, я прощаюсь,

На лоно твое бросаясь вновь.

Прими, Персефона, ребенка и меня.

(Она обнимает Фауста; ее телесная часть исчезает; одеяние и вуаль остаются в его руках).

Так заканчивается третий и самый лучший акт второго «Фауста». Эту часть Гете написал первой, назвал ее «Елена» и некоторое время считал отдельным и законченным целым; возможно, он поступил бы правильно, оставив ее такой. Здесь Гете, сделав некий героический призыв к своим оставшимся силам, в последний раз поднялся на вершину своей поэзии, соединив драму с музыкой, как в перикловские времена, и воскресив в крови и жизни фигуры сложной аллегории для исцеления современного разума».

С этой высоты «Фауст II» опускается к войне между императором и претендентом на трон Священной Римской империи. Фауст и Мефистофель, используя свои магические способности, выигрывают войну в пользу императора; Фауст просит и получает в награду огромные участки северного побережья империи, а также земли, которые он может отвоевать у моря. В V акте Фауст, которому уже сто лет, становится хозяином огромных владений, но еще не владеет собой. Домик крестьянской пары, Филемона и Бауциса, загораживает вид из его особняка; он предлагает им лучший дом в другом месте; они отказываются; он просит Мефистофеля и его агентов изгнать их; встретив сопротивление, они поджигают домик; старая пара умирает от испуга. Вскоре Фауста преследуют видения мстящих фурий — серых ведьм по имени Хотеть, Виноват, Забота, Нужда и Смерть. Забота дышит ему в лицо и ослепляет его. Из отчаяния его выводит отчасти бескорыстная мысль: он приказывает Мефистофелю и его дьяволам запрудить море, осушить болота и построить на новой земле тысячу домов среди зеленых полей; он видит эту отвоеванную местность и чувствует, что если бы он мог «со свободным народом стоять на свободной земле», то сказал бы, наконец, в такой момент: «Побудь немного, ты так прекрасна».94 Он слышит звуки кирки и лопаты и думает, что его грандиозный замысел осуществляется; на самом деле дьяволы роют ему могилу. Обессиленный, он падает умирающим на землю; Мефистофель злорадствует над ним, а орда чертей готовится унести душу Фауста в ад; но тут с небес слетает сонм ангелов, и, пока Мефистофель отвлекается на любование своими ногами, они «выносят на руках бренные останки Фауста». На небесах Фауста, облаченного в преображенное тело, встречает прославленная Гретхен, которая умоляет Деву Мать: «Даруй мне научить его!». Дева велит ей вести его вверх, и хор Мистикус завершает пьесу:

Alles Vergängliche

1st nur ein Gleichnis;

Das Unzulängliche

Hier wirds Ereignis;

Das Unbeschreibliche

Hier ist es getan;

Das Ewig-Weibliche

Zieht uns hinan.

Все преходящее

— лишь символ;

Вечно незавершенное

здесь завершено;

Неописуемое

здесь свершилось;

Вечное женское

влечет нас все выше и выше.

VII. СОВЕРШЕНСТВО: 1825–32

В 1823 году тридцатиоднолетний Иоганн Петер Эккерман стал секретарем Гете и начал записывать беседы старика для потомков. Вышедший в результате «Беседы с Гете» (три тома, 1836–48) — частично отредактированный Гете — содержит больше мудрости, чем можно найти у большинства философов.

В сентябре 1825 года в Веймаре отмечали полувековую годовщину воцарения Карла Августа. На церемонии присутствовал Гете. Герцог взял его за руку и прошептал ему: «Вместе до последнего вздоха».95 7 ноября двор отмечал пятидесятую годовщину приезда Гете в Веймар, и герцог отправил ему письмо, которое также стало публичной прокламацией:

С глубоким удовольствием я бы отметил пятидесятилетие этого дня как юбилей не только главного служащего моего государства, но и друга моей юности, который сопровождал меня во всех перипетиях жизни с неизменной привязанностью, преданностью и стойкостью. Счастливым исходом самых важных моих начинаний я обязан его осмотрительным советам, его всегдашней живой симпатии и благотворному служению. То, что я навсегда привязал его к себе, я считаю одним из высших украшений моего царствования».96

Наступили те печальные годы, когда исчезают друг за другом. 26 августа 1826 года, за два дня до семьдесят седьмого дня рождения Гете, Шарлотта фон Штайн, которой было уже восемьдесят четыре года, отправила последнее письмо своему возлюбленному, с которым встречалась полвека назад: «Все мои наилучшие пожелания и благословения в этот день. Пусть ангелы-хранители в небесном парламенте повелят, чтобы все хорошее и прекрасное было даровано тебе, мой очень дорогой друг. Я продолжаю оставаться вашей в надежде и без страха, а от себя прошу вас о вашей безвозмездной доброте в течение того краткого периода, который мне остался».97 Она умерла 6 января 1827 года. Услышав об этом, Гете разрыдался. 15 июня 1828 года умер герцог, и Веймар понял, что его золотой век заканчивается. Гете готовился к своей очереди, лихорадочно работая над «Фаустом». Но он не был следующим в очереди. Его единственный оставшийся в живых ребенок, Август, после сорока лет неудач, двадцати лет рассеянности, умер в Риме 27 октября 1830 года. Вскрытие показало, что печень в пять раз превышает нормальный размер. Когда Гете сообщили эту новость, он сказал: «Non ignoravi me mortalem genuisse — я не знал, что породил смертного».98 «Я старался поглотить себя работой, — писал он, — я заставлял себя продолжать IV том «Поэзии и правды»».99

В восемьдесят лет он начал сужать круг своих интересов. В 1829 году он перестал читать газеты. «Я не могу передать вам, — писал он Зельтеру, — сколько времени я выиграл и чего добился за те шесть недель, что я не открывал все французские и немецкие газеты».100 «Счастлив тот, чей мир лежит в его доме».101 Он пользовался любовью и заботой вдовы Августа, Оттилии, и был рад ее детям. Иногда, однако, он удалялся даже от них и стремился к полному уединению, восхваляя одиночество как кормилицу и испытание хорошо подготовленного ума.

На его лице теперь виднелись восемьдесят лет: глубокие морщины на лбу и вокруг рта, серебристые волосы редеют, глаза спокойные и удивленные, но рост прямой, а здоровье крепкое. Он гордился тем, что избегал кофе и табака, которые осуждал как яды. Он был тщеславен своей внешностью и своими книгами, искренне радовался похвалам, но отдавал их скупо. Когда в 1830 году один молодой поэт прислал ему томик стихов, Гете едко признал это: «Я просмотрел вашу книжечку. Поскольку, как всегда, во время эпидемии холеры необходимо защищаться от ослабляющих влияний, я отложил ее в сторону».102 Посредственность оскорбляла его. С годами он становился все более раздражительным, и он признавался в этом: «Каждый, кто, судя по моим работам, считал меня приветливым, оказывался сильно обманутым, когда сталкивался с человеком холодным и сдержанным».103 Посетители описывали его как медленно оттаивающего, немного формального и жесткого, возможно, из-за смущения или нежелания тратить время на свои дела. Однако во многих его письмах прослеживается нежность и внимание.

Теперь он был известен во всей Европе. Карлайл задолго до смерти Гете провозгласил его одной из величайших фигур в мировой литературе. Байрон посвятил ему «Вернера», Берлиоз — «Проклятие Фауста» «Монсеньору Гете», короли посылали ему подарки. Но в Германии его читательская аудитория была невелика, критики были настроены враждебно, соперники принижали его как напыщенного советника, выдающего себя за поэта и ученого. Лессинг осудил «Гетца и Вертера» как романтическую дрянь; Клопшток презирал «Германа и Доротею» как банальность, а «Ифигению» — как «чопорное» подражание грекам. В ответ Гете неоднократно выражал презрение к Германии — ее климату, пейзажам, истории, языку и уму. Он жаловался, что «вынужден писать по-немецки и тем самым… растрачивает жизнь и искусство на худший материал».104 Он говорил друзьям, что «эти дураки немцы» вполне заслужили свое поражение от Наполеона под Йеной,105 и Германия посмеялась над ним, когда союзники одолели Бонапарта при Ватерлоо.

Оторванный от основного (романтического) потока литературы в старости, он утешал себя все более глубоким презрением к миру и человеку. «Если смотреть с высоты разума, вся жизнь выглядит как злокачественная болезнь, а мир — как сумасшедший дом».106 «Несколько дней назад, — писал он Зельтеру 26 марта 1816 года, — мне попался экземпляр первого издания «Вертера», и эта давно затихшая песня зазвучала вновь. Мне было трудно понять, как человек может терпеть этот мир в течение сорока лет, когда он видел его абсурдность еще в юности».107 И он не ждал существенного улучшения в будущем. «Люди существуют только для того, чтобы причинять друг другу неприятности и убивать друг друга; так было, так есть и так будет всегда».108 Как и большинство из нас после шестидесяти, он считал, что новое поколение вырождается. «Невероятная самонадеянность, в которой растет молодежь, через несколько лет проявится в величайших глупостях… Тем не менее, многое уже происходит, что в последующие годы может послужить поводом для ликования».109

15 марта 1832 года он простудился за рулем. Восемнадцатого числа он вроде бы выздоровел, но двадцатого числа инфекция проникла в грудь, его охватила катаральная лихорадка, а лицо исказилось от боли. Двадцать второго числа он заметил, что началась весна; «возможно, это поможет мне выздороветь». Комната была затемнена, чтобы облегчить его глаза; он протестовал: «Впустите больше света». Все еще угнетаемый мраком, он приказал своему камердинеру: «Откройте штору на другом окне, чтобы впустить больше света». По-видимому, это были его последние слова. Он попросил Оттилию: «Маленькая женщина, дай мне свою маленькую лапу». Он умер на ее руках, держа ее за руку, в полдень 22 марта 1832 года, в возрасте восьмидесяти двух лет и семи месяцев.110

Эккерман увидел труп на следующий день.

Тело лежало обнаженным, завернутым лишь в белую простыню…Камердинер откинул простыню, и я был поражен богоподобным великолепием конечностей. Грудь была мощной, широкой и дугообразной; руки и бедра — полными и мускулистыми; ноги — изящными и самой совершенной формы; нигде на всем теле не было и следа ни жира, ни худобы, ни упадка сил. Передо мной в великой красоте лежал совершенный человек, и восторг, вызванный этим зрелищем, заставил меня на мгновение забыть о том, что бессмертный дух покинул эту обитель.111

Так закончилась великая эпоха, от мрачного триумфа Фридриха в 1763 году через Лессинга и Канта, Виланда и Гердера, Шиллера и Гете. Со времен Лютера немецкий ум не был столь активен, столь разнообразен, столь богат независимой мыслью. Для Германии не было катастрофой то, что она не была ни расширяющейся империей, как Британия, поглощенная завоеваниями и торговлей, ни централизованной монархией, как французы, разваливающейся из-за неэффективности управления, ни деспотией, как Россия, обжирающаяся землей или одурманивающая себя святой водой. В политическом плане Германия еще не родилась, но в литературе она бросала вызов, а в философии возглавляла западный мир.

ГЛАВА XXV. Евреи 1715–89 гг.

I. БОРЬБА ЗА СУЩЕСТВОВАНИЕ

«Евреи, — сказал Руссо, — представляют собой удивительное зрелище. Законы Солона, Нумы и Ликурга мертвы; законы Моисея, гораздо более древние, продолжают жить. Афины, Спарта и Рим погибли и не оставили потомства на земле. Но Сион, разрушенный, не потерял своих детей; они сохранились, они умножаются, они распространяются по всему миру… Они смешиваются со всеми народами, но не смешиваются с ними; у них нет правителей, но они всегда народ… Какова же должна была быть сила законодателя, способного творить такие чудеса! Из всех известных нам ныне систем законодательства только эта выдержала все испытания, всегда оставаясь непоколебимой».1

Возможно, своим выживанием Моисеев кодекс обязан не столько присущей ему мудрости, сколько тому, что он помогал поддерживать порядок и стабильность в общинах, живущих в опасной обстановке среди враждебных верований и чуждых законов. В Рассеянии синагога должна была быть и церковью, и правительством, и раввины удерживали свой народ вместе во всех превратностях, давая санкцию гордой религиозной веры кодексу, который регулировал каждый этап еврейской жизни. Пятикнижие стало конституцией — Талмуд стал верховным судом невидимого государства, которое было сильнее даже человеческой ненависти.

Антисемитизм утратил часть своей религиозной основы по мере того, как ортодоксальность приходила в упадок. Просвещенное меньшинство увидело абсурдность и жестокость наказания целого народа, поколение за поколением, за древний грех горстки людей, собранных по пути из храма в суд старым священником, который возмущался восхищением, которое испытывало к Христу подавляющее большинство тех, кто знал о нем. Внимательные читатели Евангелий помнили, что Иисус всегда оставался верен иудаизму, даже когда критиковал его набожных лицемеров. Те, кто немного изучал историю, знали, что почти все народы христианства в то или иное время преследовали еретиков, причем не одним распятием, а массовыми расправами, инквизицией или погромами.

Вольтер знал все это.2 Он неоднократно осуждал гонения христиан на евреев. В его эпосе «Анриада» говорится о

Ужасные пожары Мадрида и Лиссабона,

ежегодная порция несчастных евреев,

которых

судьи-священники обрекают на вечное пламя

за то, что они считали веру своих предков лучшей.

Он высоко оценил «трезвый и регулярный образ жизни евреев, их воздержание, их труд». Он признал, что европейские евреи занялись торговлей, потому что, лишенные права владеть землей, они «не могли обосноваться на постоянной основе» — надежно — «ни в одной стране».3 Тем не менее Вольтер стал ярым антисемитом. Он имел неудачные дела с еврейскими финансистами. Отправляясь в Англию, он имел при себе обменные письма на лондонского банкира Медину, который тем временем обанкротился, задолжав Вольтеру двадцать тысяч франков.4 В Берлине, как мы уже видели, он нанял Абрахама Хирша для покупки обесценившихся облигаций в Саксонии, планируя ввезти их (нелегально, как предупредил его Хирш) в Пруссию и там выкупить с прибылью в шестьдесят пять процентов.5 Философ и финансист поссорились, обратились в суд, и все закончилось взаимной ненавистью. В «Эссе о нравах» Вольтер дал себе волю; он назвал древних евреев «ничтожной нацией, разбойничьим народом, зверским, отвратительным, чей закон — закон дикарей, а история — ткань преступлений против человечности».6 Один католический священник возразил, что это нелепое обвинение в дикости.7 Исаак Пинто, ученый португальский еврей, опубликовал в 1762 году размышления с критикой антисемитских пассажей в статье «Евреи» в философском словаре; Вольтер признал, что был «неправ, приписывая целому народу пороки отдельных людей», и пообещал изменить оскорбительные пассажи в будущих изданиях; но это вышло у него из головы.8 Французские писатели в целом выступили против Вольтера в этом вопросе.9 Руссо отзывался о евреях с понимающим сочувствием.10

До революции евреи во Франции не имели гражданских прав, но у них появилось несколько процветающих общин и влиятельных лидеров. Один из них купил сеньорию, включавшую Амьен; он воспользовался своим феодальным правом назначать каноников собора; епископ выразил протест; Парижский парламент поддержал еврейского сеньора (1787). Французское правительство с благодарностью приняло помощь еврейских финансистов в войнах за испанское и польское наследство, а евреи сыграли большую роль в возрождении Compagnie des Indes после краха предприятия Лоу в 1720 году.11 Евреи Бордо были особенно процветающими; их купцы и банкиры славились своей честностью и либеральностью; но они гордились своим сефардским происхождением и добились исключения из Бордо всех евреев-ашкенази.

В Испании XVIII века не было исповедующих иудаизм. В первые годы правления испанских Бурбонов некоторые небольшие группы, полагаясь на мнимое просвещение Филиппа V, возобновили тайное соблюдение иудейских обрядов; было выявлено множество случаев; инквизиция в период с 1700 по 1720 год предала смерти трех евреев в Барселоне, пять — в Кордове, двадцать три — в Толедо, пять — в Мадриде. Разгневанная этими разоблачениями, инквизиция разгорелась с новой силой; из 868 дел, рассмотренных ее трибуналами в период с 1721 по 1727 год, более восьмисот были связаны с иудаизмом, а из осужденных семьдесят пять были сожжены. В дальнейшем подобные случаи были крайне редки. В последние годы своей карьеры, 1780–1820 годы, испанская инквизиция рассмотрела около пяти тысяч дел, из которых только шестнадцать были обвинены в иудаизме, причем десять из них были иностранцами.12 Законы Испании по-прежнему не допускали к гражданским или военным должностям всех, кто не мог доказать свою лимпьезу — чистоту своей крови от всякого намека на еврейское происхождение. Реформаторы жаловались, что это требование лишает испанскую армию и правительство возможности пользоваться услугами многих способных людей; в 1783 году Карл III смягчил эти законы.13 В Португалии инквизиция сожгла двадцать семь евреев за отказ отступить от иудаизма (1717 г.).14 Антониу да Силва, которого Саути считал лучшим португальским драматургом, приехал в Лиссабон в 1712 году из Рио-де-Жанейро; он и его мать были арестованы как евреи в 1726 году; мать сожгли, сын отрекся и был освобожден; очевидно, он рецидивировал, так как его сожгли в 1739 году в возрасте тридцати пяти лет.15 Маркиз де Помбал, среди своих многочисленных реформ, положил конец всем юридическим различиям между старыми и новыми (обращенными) христианами (1774 г.).16

В Италии Венеция лидировала в освобождении евреев: в 1772 году евреи республики были объявлены свободными и равными с остальным населением. Рим отставал; гетто в нем было худшим в Европе. Высокая рождаемость, поощряемая раввинами, усиливала нищету и убожество; одно время на площади в один квадратный километр проживало десять тысяч евреев.17 Ежегодно Тибр переполнялся, заливая узкие улочки гетто и наполняя подвалы ядовитой грязью. Исключенные из большинства профессий, римские евреи занялись портняжным делом; в 1700 году три четверти взрослых мужчин были портными,18 Это стало обычаем, сохранившимся до наших дней. В 1775 году папа Пий VI издал «Editto sopra gli Ebrei», возобновив старые ограничения для евреев и добавив новые: они не должны ездить в каретах, петь заупокойные песнопения на похоронах и устанавливать надгробия над своими мертвыми.19 Евреям Рима пришлось ждать, пока Наполеон принесет им свободу.

В Австрии Мария Терезия считала, что благочестие вынуждает ее ограничить евреев определенными узкими районами и не допускать их к ремеслам, должностям и владению недвижимостью.20 Ее сын Иосиф, вдохновленный французским Просвещением, в 1781 году предложил Государственному совету проект, как «сделать полезным для общества многочисленное сословие израильтян в наших наследственных землях» (Австрия, Венгрия и Богемия). Их следовало поощрять к изучению национального языка, а через три года обязать использовать его во всех юридических, политических и деловых делах. Евреи должны были «ни в коем случае не подвергаться беспокойству в исполнении своего ритуала или доктрины». Их приглашали заниматься сельским хозяйством, промышленностью и бизнесом, искусством, но они не могли стать мастерами в гильдиях, так как для этого требовалась клятва в христианской вере. Все унизительные различия и все ограничения, которые до сих пор налагались на евреев, должны были быть отменены, «равно как и все внешние знаки». Государственный совет и провинциальные администраторы возражали против этой программы, считая ее слишком широкой и неожиданной для общественности. Иосиф пошел на компромисс, издав 2 января 1782 года «Толерантный патент» для евреев Вены и Нижней Австрии: они получили право отправлять своих детей в государственные школы и колледжи и пользоваться экономической свободой, за исключением владения недвижимостью; однако они не должны были содержать отдельную общинную организацию, не должны были строить синагоги в столице, и им было запрещено проживать в некоторых городах — возможно, потому, что антисемитизм там был опасно острым. Иосиф советовал своим христианским подданным уважать личность и права евреев как своих собратьев; любое оскорбление или насилие, нанесенное еврею, «будет сурово наказано», и не должно быть никаких принудительных обращений. Вскоре император издал аналогичные эдикты для Богемии, Моравии и австрийской Силезии. Он высоко ценил еврейские пожертвования в свою казну, возвел нескольких евреев в дворянство и нанял нескольких в качестве государственных финансистов.21

Но его реформы, сообщал французский посланник в Вене, «вызвали всеобщий крик неодобрения;… большие льготы, предоставленные евреям, рассматриваются как залог разорения государства».22 Христианские купцы сожалели о новой конкуренции, а священники осуждали эдикты как терпимые к открытой ереси. Некоторые раввины возражали против того, чтобы еврейские дети посещали государственные школы, опасаясь, что это отвратит еврейскую молодежь от иудаизма. Иосиф упорствовал, и за год до смерти распространил Патент веротерпимости на Галицию; в одном из городов, Бродах, проживало так много евреев (восемнадцать тысяч), что император назвал его современным Иерусалимом. К моменту смерти Иосифа (1790 год) Вена уже привыкла к новому порядку, и была подготовлена почва для блестящей иудео-христианской культуры Вены XIX века.

В целом евреям было лучше в исламе, чем в христианстве. Возможно, с некоторым преувеличением леди Мэри Уортли Монтагу описала их положение в Турции в 1717 году:

Евреи… обладают невероятной властью в этой стране. Они имеют множество привилегий, превосходящих все привилегии самих турков… будучи судимы по своим собственным законам. Они привлекли в свои руки всю торговлю империи, отчасти благодаря крепкому союзу между собой, отчасти из-за праздности и отсутствия промышленности у турок. У каждого паши есть свой еврей, который является его управляющим делами. Они — врачи, управляющие и переводчики всех великих людей… Многие из них очень богаты».23

Совершенно иной была судьба тех немногих евреев, которые оказались в России — в основном в «пограничных губерниях», противостоящих Польше, после смерти Петра Великого. В 1742 году императрица Елизавета Петровна приказала «из всей нашей империи… всех евреев… немедленно выслать… и впредь ни под каким предлогом в нашу империю не допускать… если они… не примут христианской религии греческого толка». К 1753 году было выслано около 35 000 евреев.24 Некоторые российские предприниматели умоляли императрицу смягчить указ, аргументируя это тем, что высылка угнетала экономику провинций, отвлекая торговлю из них в Польшу и Германию; Елизавета отказалась смягчить указ.

Когда Екатерина II присоединила Польшу, она хотела разрешить евреям вернуться в страну, но чувствовала себя слишком неуверенно на своем троне, чтобы столкнуться с противодействием духовенства. Первый раздел Польши, однако, поставил проблему на новую ступень: что делать с 27 000 евреев, давно обосновавшихся в той части Польши, которую теперь приобрела Россия? Екатерина объявила (1772 г.), что «еврейские общины, проживающие в городах и территориях, ныне присоединенных к Российской империи, будут оставлены в пользовании всех тех вольностей, которыми они обладают в настоящее время».25 Этим польским евреям была предоставлена значительная степень самоуправления, и они получили право занимать муниципальные должности; однако им было запрещено эмигрировать из «Палеи поселения» (бывших польских губерний) в глубь России. В 1791 году евреям было разрешено селиться в Херсонской, Таврической и Екатеринославской губерниях, чтобы быстро заселить эти недавно завоеванные регионы и облегчить их оборону. Между тем экономический антисемитизм большинства российских предпринимателей и религиозный антисемитизм русского простонародья делали жизнь евреев в империи трудной и опасной.

В 1766 году в Польше насчитывалось 621 000 евреев.26 Защитные «привилегии», предоставленные им предыдущими правителями, были ратифицированы Августом II и Августом III, но у этих саксонцев, занятых двумя королевствами и двумя верами (не говоря уже о любовницах), было мало времени, чтобы противостоять расовой враждебности польского населения. Правительство обложило евреев дополнительными налогами, шляхта стремилась свести их к крепостному праву, а местные администраторы заставляли их платить большие деньги за защиту от насилия толпы. Священники осуждали евреев за то, что они «упорно держатся за иррелигию»; церковный синод 1720 года потребовал от правительства запретить «строительство новых синагог и ремонт старых»; синод 1733 года повторил средневековую максиму о том, что единственной причиной терпимости к евреям является то, что они могут служить «напоминанием о мучениях Христа и своим порабощенным и жалким состоянием служить примером справедливого наказания, налагаемого Богом на неверных».27

В 1716 году новообращенный еврей Серафинович опубликовал «Изложение еврейских церемоний», в котором обвинил евреев в использовании крови христиан в различных магических целях: для обмазывания дверей христиан, для подмешивания в мацоту, которую едят на Пасху, для пропитывания ткани, содержащей заклинание, призванное защитить дом или принести успех в делах. Евреи вызвали Серафиновича для защиты своих обвинений и собрали коллегию раввинов и епископов, чтобы выслушать его; он не явился, но переиздал свою книгу.28 Неоднократно евреев обвиняли в убийстве детей, чтобы получить христианскую кровь; польские евреи были вызваны на суд по таким обвинениям в 1710, 1724, 1736, 1747, 1748, 1753, 1756, 1759, 1760 годах; во многих случаях их пытали, в некоторых случаях до смерти; некоторых сжигали заживо; некоторые медленно умирали от укусов.29 Напуганные евреи обратились к папе Бенедикту XIV с просьбой прекратить эти обвинения; доказательства «за» и «против» были представлены кардиналу Кампанелли; получив доклад от папского нунция в Варшаве, он издал меморандум о том, что ни в одном из случаев вина не была доказана. Римский трибунал инквизиции поддержал меморандум кардинала. Нунций сообщил польскому правительству (1763), что «Святой Престол, исследовав все основания этого отклонения — что евреям нужна человеческая кровь для приготовления пресного хлеба», — пришел к выводу, что «не существует никаких доказательств, свидетельствующих о правильности этого предрассудка».30 Папа Иннокентий IV сделал аналогичное заявление в 1247 году. Но аберрация продолжала существовать.

Страх перед резней был частым элементом в жизни польского еврея. В 1734, 1750 и 1768 годах банды казаков и русских православных крестьян, организованные как гайдамаки (бунтовщики), разоряли многие города и села в Киевской, Волынской и Подольской губерниях, грабя имения и убивая евреев. В 1768 году налетчики везли с собой «золотую грамоту», ложно приписываемую Екатерине II, в которой им предлагалось «истребить поляков и жидов, осквернителей нашей святой религии»; в одном из городов, Умани, они вырезали двадцать тысяч поляков и евреев. Екатерина направила русскую армию совместно с польскими войсками для подавления налетчиков.31

В Германии евреи находились в относительной безопасности и процветании, хотя и страдали от различных ограничений в экономической и политической жизни. В большинстве княжеств с них взимались специальные налоги.32 Закон разрешал жить в Берлине только ограниченному числу евреев, но этот закон соблюдался слабо, и берлинская община росла числом и богатством; подобные еврейские поселения существовали в Гамбурге и Франкфурте. Более тысячи еврейских купцов приняли участие в Лейпцигской ярмарке в 1789 году.33 Немецкие правители, даже католические князья-епископы, нанимали евреев для управления финансами или снабжения армий. Йозеф Оппенгеймер (1692?-1738), известный как «еврей Зюсс», служил в этих и других качествах курфюрсту Палатина в Мангейме и Карлу Александру, герцогу Вюртембергскому. Его мастерство и промыслы обогатили его и герцога, а также нажили ему множество врагов. Обвиненный в злоупотреблениях на монетном дворе, он был оправдан следственной комиссией и возведен в члены Тайного совета герцога, где вскоре стал доминирующей силой. Он изобрел новые налоги, создал королевские монополии и, очевидно, принимал взятки, которые делил с герцогом.34 Когда герцог предложил поместить все церковные деньги в центральный государственный банк, протестантское духовенство вместе с дворянством выступило против герцога и его министра. 3 марта 1737 года герцог внезапно умер; армия и гражданские лидеры арестовали Оппенгеймера и всех евреев Штутгарта. Оппенгеймера судили и осудили; 3 февраля 1738 года он был задушен, а его труп подвешен в клетке на публичной площади.35

Мы уже отмечали, что Гете заходил в юденгассе во Франкфурте. Одна из старейших семей там получила свое позднее название Ротшильд по красному щиту, которым было украшено ее жилище. В 1755 году, после смерти родителей, Мейер Амшель из рода Ротшильдов в возрасте одиннадцати лет стал главой семьи. Многочисленные государства Германии, каждое из которых имело свою собственную монету, делали размен денег частой необходимостью для путешественников; Мейер еще в детстве выучил межгосударственные денежные эквиваленты и получал небольшое вознаграждение за каждый обмен. В качестве побочного интереса он изучал нумизматику и коллекционировал редкие монеты; он руководил другим коллекционером, принцем Вильгельмом из Ханау, и добился от него титула «агента короны», что помогло ему в его франкфуртском бизнесе. В 1770 году он женился, после чего у него родилось пять сыновей, которые впоследствии создали филиалы фирмы Ротшильдов в Вене, Неаполе, Париже и Лондоне. Мейер заслужил репутацию рассудительного, честного и надежного человека. Когда Вильгельм из Ханау сменил отца на посту ландграфа Гессен-Кассельского, Мейеру Амшелю досталось еще больше придворных дел, так что к 1790 году его годовой доход составлял три тысячи гульденов — на шестьсот больше, чем у преуспевающего отца Гете.36 Богатство семьи быстро росло во время революционных войн во Франции; Мейер занимался снабжением армий, ему поручалось скрывать, а иногда и инвестировать княжеские состояния.

Евреи продолжали пользоваться относительной свободой в Нидерландах и Скандинавии. Амстердамская община процветала. В Дании гетто были неизвестны; евреи свободно передвигались, и смешанные браки были разрешены. В Альтоне, торговом городе на другом берегу Эльбы от Гамбурга, но в то время принадлежавшем Дании, была одна из самых процветающих еврейских общин в Европе. В Швеции Густавус III защищал евреев в мирном исповедании их религии.

Многие евреи, спасаясь от преследований в Польше или Богемии, нашли убежище в Англии. Их число там выросло с 6000 в 1734 году до 26 000 в 1800 году, из которых 20 000 проживали в Лондоне. Их бедность была крайней, но они заботились о своих бедняках и содержали собственные больницы.37 Еврейская травля была популярным видом спорта; она сошла на нет, когда евреи занялись боксом и один из них стал национальным чемпионом по боксу.38 Требование христианской присяги не позволяло евреям занимать гражданские или военные должности. Сэмпсон Гидеон, приняв гиюр, стал одним из управляющих Банка Англии. В 1745 году, когда Молодой Претендент наступал на Лондон с шотландской армией, обязавшейся свергнуть Георга II и восстановить Стюартов, а население, потеряв уверенность в безопасности правительства, впало в панику и пригрозило банком, Гидеон привел еврейских купцов и магнатов на помощь; они влили в банк свои частные средства и обязались принимать банкноты банка по номиналу в своих коммерческих сделках; банк выполнил свои обязательства, доверие было восстановлено, Претендент был отбит.39

Министерство вигов выразило свою признательность, внеся в парламент (1753) законопроект, предлагающий натурализацию и гражданство всем евреям иностранного происхождения, прожившим в Англии или Ирландии в течение трех лет. (Евреи, родившиеся там, натурализовались по рождению.40) Лорды и епископы одобрили законопроект; общины приняли его девяносто шесть против пятидесяти пяти. Но британская общественность, которая мало что знала или понимала о той роли, которую евреи сыграли в спасении банка, в подавляющем большинстве выступила против этой меры. Протесты поступали в парламент почти из каждого города Британии; церковные кафедры и таверны объединились в своем осуждении; купцы жаловались, что еврейская коммерческая конкуренция станет невыносимой; епископов, проголосовавших за законопроект, оскорбляли на улицах; возрождались старые легенды о ритуальных убийствах христиан евреями; распространялись сотни враждебных памфлетов, баллад, карикатур и пасквилей; женщины украшали свои платья и грудь крестами и носили ленты с девизом «Нет евреям, христианство навсегда».»41 Лидеры вигов, опасаясь поражения на предстоящих выборах, добились отмены закона (1754).

II. МИСТИЧЕСКОЕ УТЕШЕНИЕ

От земных страданий многие евреи, особенно в Польше, уходили в сверхъестественные утешения. Кто-то испортил глаза, изучая Талмуд, кто-то потерял рассудок в Кабале; некоторые «саббатаи», несмотря на отступничество и смерть лже-мессии Саббатая Зеви, все еще верили в его божественность, а отказались от талмудического иудаизма ради еретических надежд и обрядов. Янкев Лейбвич, который стал известен под именем, которое дали ему турки, Яков Франк, убедил сотни польских евреев принять его как реинкарнацию Зеви; он преподал им учение, сходное с любезной христианской ересью, согласно которой Троица состоит из Бога-отца, Марии-матери и Мессии-сына; наконец, он привел своих последователей в католическую церковь (1759).

Низменное состояние польского иудаизма было в какой-то мере исправлено хасидским движением. Основателем этого «учения благочестия» был Израиль бен Элиэзер, известный как Баал Шем-Тоб («Учитель доброго имени»), а для краткости — по инициалам Бешт. Он странствовал с места на место как учитель детей; жил в веселой бедности, восторженно молился и совершал «чудесные» исцеления горными травами. Он просил своих последователей меньше внимания уделять синагогальным обрядам и талмудическим преданиям, обращаться к Богу напрямую в смиренном, но интимном общении, видеть и любить Бога во всех формах и проявлениях природы, в камнях и деревьях, в удаче и боли; он призывал наслаждаться жизнью в настоящем, а не оплакивать грехи и несчастья прошлого. Иногда его простые изречения напоминали слова Христа. «Один отец пожаловался Беште, что его сын оставил Бога, и спросил. Рабби, что мне делать? Бешт ответил: «Люби его больше, чем когда-либо»».42

В чем-то хасидское движение в Польше соответствовало моравским братьям, немецким пиетистам и английским методистам; оно было согласно с ними в том, чтобы вынести религию из храма в сердце; но оно отвергало аскетизм и мрачность и предписывало своим приверженцам танцевать, наслаждаться объятиями супругов и даже, время от времени, напиваться до экстаза.

После смерти Баал-Шем-Тоба (1760 г.) его паству пасли, а иногда и обворовывали,43 последовательность цадиким («праведников»). Ортодоксальные талмудисты, возглавляемые ученым, но фанатичным Ильей бен Соломоном из Вильны, боролись с хасидами увещеваниями и отлучениями, но их число росло по мере того, как умирала Польша (1772–92), и к концу века они насчитывали 100 000 душ.44

Жизнь, столь изнуренная на земле, и души, столь устремленные на небо, не могли внести большой вклад в светскую литературу, науку или философию. Почти повсеместно евреи были исключены из университетов из-за клятвы христианской веры, которую требовали от всех студентов. Кодекс Моисея запрещал им заниматься изобразительным искусством и притуплял его восприятие. Писавшие на иврите, который понимало лишь небольшое меньшинство, или на идише, который еще не стал литературным языком, они не имели стимула к созданию какой-либо литературы, кроме религиозных комментариев и популярных банальностей. Один памятный вклад они внесли в практические искусства в этот бездействующий век: Якоб Родриг Перейр из Бордо изобрел язык жестов для глухонемых, заслужив похвалу Дидро, д'Алембера, Руссо и Бюффона. А один еврейский поэт осветил мрак.

Моисей Хаим Луццатто родился в Италии (1707), от родителей, достаточно богатых, чтобы дать ему хорошее образование. Он перенял от латинских поэтов и от итальянских поэтов, таких как Гуарини, такое мастерство в стихосложении, что смог придать ивритскому стиху плавную ритмику и тонкое очарование, едва ли известное на этом языке со времен Иегуды Халеви. На семнадцатом году жизни он написал драму о Самсоне и филистимлянах. Затем он занялся изучением «Зохара», Библии Кабалы; его воображение захватили ее мистические фантазии; он превратил некоторые из них в стихи, и они вскружили ему голову мыслью о том, что он боговдохновенен. Он написал второй «Зоар» и объявил, что он — Мессия, обещанный евреям. Венецианские раввины отлучили его от церкви (1734); он бежал во Франкфурт-на-Майне, где раввины заставили его пообещать отказаться от мессианских иллюзий; он переехал в Амстердам, где еврейская община приняла его; он, как и Спиноза, зарабатывал себе на жизнь полировкой линз; и он возобновил свои кабалистические исследования. В 1743 году он написал драму на иврите «Ла-Йешарим Техилла» («Слава добродетельным»), которая, несмотря на абстракции, использованные в качестве драматических персонажей, заслужила похвалу от тех, кто был компетентен судить. Народное невежество, поддерживаемое хитростью и обманом, порождает Глупость, которая неоднократно расстраивает Мудрость и лишает Заслугу ее венца, пока Разум и Терпение наконец не побеждают Обман, открывая Истину; однако под Истиной Луццатто подразумевал Кабалу. В 1744 году он отправился в Палестину, надеясь быть провозглашенным Мессией, но умер в Акко от чумы (1747) в возрасте тридцати девяти лет. Он был последним красноречивым голосом иудейского средневековья, как и

III. МОИСЕЙ МЕНДЕЛЬСОН

был первым крупным представителем иудаизма, выходящего из защитной изоляции и вступающего в контакт с современной мыслью.

Друг и оппонент Канта, друг и вдохновитель Лессинга, дед Феликса Мендельсона был одной из самых благородных фигур XVIII века. Его отец, Менахем Мендель, был клерком и учителем в еврейской школе в Дессау. Родившись там 6 сентября 1729 года, «третий Моисей» рос с такой страстью к учебе, что получил стойкое искривление позвоночника. В четырнадцать лет его отправили в Берлин для дальнейшего изучения Талмуда; там он почти буквально следовал талмудической заповеди: «Ешь хлеб с солью, пей воду по мерке, спи на твердой земле, живи в лишениях и занимайся Законом».45 В течение семи лет он довольствовался комнатой в мансарде, помечая еженедельную буханку хлеба черточками, обозначавшими его дневное довольствие,46 и зарабатывал гроши, копируя документы своей изящной рукой. В Берлине он изучал труды Маймонида, находил мужество в карьере этого «второго Моисея» и учился у него и у жизни сдерживать свою гордость скромностью и охлаждать свой горячий нрав мягкостью и вежливостью. Берлинские товарищи научили его латыни, математике и логике; он прочитал Локка в латинском переводе, перешел к Лейбницу и Вольфу и вскоре увлекся философией. Он научился писать по-немецки с гладкой ясностью, редкой для литературы его страны в его время.

Его бедность закончилась, когда в возрасте двадцати одного года он стал репетитором в семье Исаака Бернхарда, владельца шелковой фабрики в Берлине. Через четыре года он стал бухгалтером, затем разъездным агентом фирмы и, наконец, партнером. Эти деловые отношения он активно поддерживал до конца жизни, поскольку решил не зависеть от популярности и денежной отдачи своих книг. Вероятно, в 1754 году он встретил Лессинга, по-видимому, за игрой в шахматы; так началась дружба, которая, несмотря на философские разногласия, продолжалась до самой смерти Лессинга. 16 октября 1754 года Лессинг писал другому другу: «Мендельсон — человек пяти с половиной лет, который, не имея никакого [университетского] образования, достиг больших успехов в языках, математике, философии и поэзии. Я предвижу в нем честь для нашей нации, если ему позволят достичь зрелости его единоверцы… Его откровенность и философский дух заставляют меня рассматривать его, в перспективе, как второго Спинозу».47 Мендельсон, в свою очередь, говорил, что дружеское слово или взгляд Лессинга изгоняли из его головы всякую печаль и уныние.48

В 1755 году Лессинг организовал публикацию «Философских бесед» Мендельсона, в которых излагались и защищались как Спиноза, так и Лейбниц. В том же году два друга совместно написали эссе «Поуп эйн метафизикер!», в котором утверждали, что английский поэт не имел собственной философии, а лишь пересказывал Либница. Также в 1755 году Мендельсон опубликовал «Письма о чувствах» (Briefe über die Empfindungen); они предвосхитили мнение Канта о том, что чувство прекрасного совершенно не зависит от желания. Благодаря этим публикациям молодой еврей был принят в не совсем «безмятежное братство философов» в Берлине. Через Лессинга он познакомился с Фридрихом Николаи; они с Николаи вместе изучали греческий язык, и вскоре он уже читал Платона в оригинале. Он помог Николаю основать Библиотеку изящных наук и изящных искусств (Bibliothek der Schonen Wissenschaften und der Freien Künste) и опубликовал в этом и других периодических изданиях статьи, оказавшие сильное влияние на современные идеи в критике литературы и искусства.

Теперь Мендельсон чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы основать собственный дом. В 1762 году, в возрасте тридцати трех лет, он женился на двадцатипятилетней Фроме Гугенхайм. Оба достигли разумного возраста, и этот союз принес им много счастья. Во время медового месяца он начал работать в конкурсе на приз Берлинской академии за лучшее сочинение на тему «Поддаются ли метафизические науки такому доказательству, как математические». Среди других участников конкурса был Иммануил Кант. Работа Мендельсона победила (1763), принеся ему пятьдесят дукатов и международную известность.

Одним из претендентов был Томас Абт, профессор из Франкфурта-на-Одере. В длительной переписке с Мендельсоном он выражал сомнения в бессмертии души и скорбел о том, что утрата этой веры может подорвать моральный кодекс и лишить несчастье последнего утешения. Отчасти в результате этого обмена мнениями Мендельсон написал свое самое знаменитое произведение: Phaidon, oder Über die Unsterblichkeit der Seele. Как и его платоновский образец, он был написан в форме диалога и в популярном стиле. Душа человека (рассуждает Кант) явно отличается от материи; поэтому мы можем верить, что она не разделяет судьбу тела; и если мы верим в Бога, то вряд ли можем предположить, что он обманет нас, посеяв в нашем сознании надежду, не имеющую под собой основания. Более того [как считал Кант], душа обладает естественным стремлением к самосовершенствованию; этого нельзя достичь при жизни; Бог, несомненно, должен позволить душе пережить смерть тела. «Без Бога, Провидения и бессмертия, — чувствовал Мендельсон, — все блага жизни потеряли бы в моих глазах свою ценность, и наша земная жизнь была бы… как блуждание на ветру и в непогоду без утешительной перспективы найти укрытие и защиту ночью».49 Демонстрации были хрупкими, но стиль работы привел в восторг многих читателей; очарование диалогов Платона, казалось, было восстановлено; действительно, «немецкий Платон» стал еще одним именем для Мендельсона. Маленькая книга выдержала пятнадцать изданий и была переведена почти на все европейские языки, а также на иврит; в свое время она стала самой читаемой нехудожественной книгой в Германии. Гердер и Гете присоединились к ее восхвалению. Лаватер посетил автора, осмотрел его голову и лицо и объявил, что в каждом бугорке и черточке видна душа Сократа.50

Христиане разных сект аплодировали красноречивому еврею, а два монаха-бенедиктинца попросили у него духовного совета. Но в 1769 году Лаватер, который был столь же ярым теологом, как и френологом, вызвал шквал, публично обратившись к Мендельсону с призывом стать христианином. Мендельсон ответил ему в книге Schreiben an den Herrn Diaconus Lavater (1770). Он признавал недостатки иудаизма и еврейской жизни, но указывал, что подобные злоупотребления развиваются в каждой религии в ходе ее истории; он просил Лаватера рассмотреть трудности, которые испытывают евреи в христианстве, и добавил: «Тот, кто знает, в каком состоянии мы сейчас находимся, и имеет гуманное сердце, поймет больше, чем я могу выразить»; и он заключил: «В основных положениях своей веры я так твердо… уверен, что призываю Бога в свидетели, что буду придерживаться своего основного вероучения до тех пор, пока моя душа не примет другую природу».51 Лаватер был тронут и смиренно извинился за свое обращение.52 Однако целый рой памфлетистов осудил Мендельсона как неверного, а некоторые ортодоксальные евреи осудили его за признание того, что в еврейские религиозные обычаи вкрались злоупотребления.53 Некоторое время эта полемика вызывала больше обсуждений, чем национальная политика или ухудшение здоровья Фредерика.

Здоровье самого Мендельсона пострадало от потрясений; в течение нескольких месяцев в 1771 году он был вынужден воздерживаться от любой умственной деятельности. Восстановив силы, он посвятил больше времени, чем прежде, помощи своим единоверцам. Когда некоторые кантоны Швейцарии готовили новые ограничения против евреев, он попросил Лаватера вмешаться; Лаватер сделал это, и с хорошим результатом. Когда власти Дрездена планировали выслать несколько сотен евреев, Мендельсон использовал свою дружбу с местным чиновником, чтобы добиться разрешения.54 В 1778 году он начал публиковать свой немецкий перевод Пятикнижия; изданный в 1783 году, он вызвал новую бурю. Для написания некоторых комментариев к тексту Мендельсон привлек Герца Гомберга, который был связан с берлинскими евреями, весьма отчужденными от синагоги. Несколько раввинов запретили перевод, но он нашел дорогу в еврейские общины; молодые евреи изучали по нему немецкий язык, и следующее поколение евреев стало активно участвовать в интеллектуальной жизни Германии. В 1779 году Лессинг опубликовал драму «Натан из Вейзе» (Nathan der Weise), которую сотни читателей восприняли как возвеличивание своего еврейского друга.

Находясь на пике своей славы и влияния, Мендельсон убедил Маркуса Герца перевести на немецкий язык «Оправдание евреев», с которым Манассия бен Израэль обратился к английскому народу в 1656 году. К переводу он добавил предисловие «Спасение евреев» (1782), в котором умолял раввинов отказаться от права на отлучение. Вслед за этим в 1783 году он выпустил красноречивую работу «Иерусалим, или О религиозной власти и иудаизме», в которой подтвердил свою иудейскую веру, призвал евреев выйти из гетто и принять участие в западной культуре, призвал к отделению церкви от государства, осудил любое принуждение к вере и предложил оценивать государства по тому, в какой степени они полагаются на убеждение, а не на силу. Кант, находящийся сейчас в зените своего могущества, написал автору письмо, которое заслуживает места в анналах дружбы:

Я считаю эту книгу предвестником великой реформы, которая коснется не только вашего народа, но и других. Вам удалось соединить вашу религию с такой степенью свободы совести, которую невозможно было представить…В то же время вы так ясно и подробно показали необходимость неограниченной свободы совести в каждой религии, что в конце концов и наша [лютеранская] церковь будет вынуждена задуматься о том, как удалить из своей среды все, что тревожит или угнетает совесть».55

Книга подверглась нападкам со стороны ортодоксальных христианских и еврейских лидеров, но она внесла огромный вклад в освобождение и вестернизацию евреев.

В 1783 году Мендельсону было всего пятьдесят четыре года, но он всегда был слаб здоровьем и телосложением, и чувствовал, что жить ему осталось недолго. В последние годы жизни он читал своим детям и некоторым друзьям лекции, определяющие его религиозное вероучение; они были опубликованы в 1785 году под названием «Утренние часы, или Лекции о существовании Бога» (Morgenstunden, oder Vorlesungen über das Dasein Gottes). В последний год жизни он был потрясен, узнав из книги Якоби, что его дорогой друг Лессинг, ныне покойный, долгое время придерживался пантеизма Спинозы. Он не мог в это поверить. Он написал страстную защиту Лессинга — «О друзьях Лессинга». Относя рукопись издателям, он простудился; во время этой болезни он умер от апоплексического удара 4 января 1786 года. Христиане вместе с евреями воздвигли ему статую в Дессау, городе его рождения.

Он был одной из самых влиятельных фигур своего поколения. Вдохновленные его трудами и успешным преодолением религиозных границ, молодые евреи выходили из гетто и вскоре заявляли о себе в литературе, науке и философии. Маркус Герц поступил в Кенигсбергский университет на медицинский факультет; он прослушал несколько курсов Канта и стал помощником и другом великого эпистемолога; именно он, читая «Критику чистого разума» в рукописи, остановился на полпути, опасаясь, что если продолжит, то сойдет с ума. Вернувшись в Берлин, он получил большую врачебную практику и читал лекции по физике и философии перед аудиториями христиан и евреев. Его жена Генриетта, красивая и опытная, открыла салон, который на рубеже веков был ведущим местом встречи интеллектуального Берлина; сюда приходили Вильгельм фон Гумбольдт, Шлейермахер, Фридрих Шлегель, Мирабо… Получившаяся смесь идей могла не понравиться Мендельсону. Несколько его детей приняли христианство. Две его дочери присоединились к Генриетте Герц и другим членам «Тугенбунда», или «Банды добродетели», которая почитала «выборное родство» выше супружеской верности. Генриетта поддерживала связь со Шлейермахером; Доротея Мендельсон оставила мужа, чтобы стать любовницей, а затем верной женой Фридриха Шлегеля, и в итоге стала римской католичкой; Генриетта Мендельсон также приняла римское вероисповедание; а Абрахам Мендельсон заставил своих детей, включая Феликса, креститься как лютеране; ортодоксальные раввины утверждали, что их опасения оправдались. Это были случайные результаты новой свободы; более долгосрочные аспекты влияния Мендельсона проявились в интеллектуальном, социальном и политическом освобождении евреев.

IV. НА ПУТИ К СВОБОДЕ

В интеллектуальном плане освобождение в это время приняло форму Хаскалы — слова, означающего мудрость, но в данном контексте означающего еврейское Просвещение, восстание растущего числа евреев против раввинистического и талмудического господства и их решимость активно включиться в поток современной мысли. Эти бунтари изучали немецкий язык, а некоторые из них, особенно в семьях купцов и финансистов, — французский; они читали немецких вольнодумцев, таких как Лессинг, Кант, Виланд, Гердер, Шиллер и Гете, а многие из них углублялись в Вольтера, Руссо, Дидро, Гельвеция и д'Ольбаха. Возникло разделение между либеральными евреями, стремящимися к современности, и консервативными евреями, считавшими, что преданность Талмуду и синагоге — единственный способ сохранить религиозную, этническую и этическую целостность еврейского народа.

Движение «Хаскала» распространилось из Германии на юг, в Галицию и Австрию, на восток, в Богемию, Польшу и Россию. В Австрии оно получило ускорение благодаря «Толерантному патенту» Иосифа II, который разрешил евреям посещать нееврейские школы. Когда консервативные раввины воспротивились этому, Нафтали Вессели, еврейский поэт из Гамбурга, в красноречивом манифесте на иврите умолял их разрешить участие евреев в светском образовании; он призывал молодое поколение заменить идиш ивритом и немецким, изучать науки и философию, а также Библию и Талмуд. Его взгляды были отвергнуты раввинами Австрии; их приняли еврейские лидеры Триеста, Венеции, Феррары и Праги. С тех пор и до наших дней евреи внесли вклад в науку, философию, литературу, музыку и право, намного превышающий их долю в населении.

Интеллектуальное и экономическое развитие способствовало эмансипации евреев. Католические ученые, такие как Ричард Симон, сделали раввинские знания известными христианским студентам, изучающим Библию, а протестантский теолог Жак Баснаж написал дружелюбную «Историю религии евреев» (1707). Рост торговли и финансов привел христиан и евреев к контактам, которые иногда стимулировали, но чаще уменьшали расовую враждебность. Еврейские финансисты играли полезную и патриотическую роль в правительствах нескольких стран.

Христианские голоса возвысились, предлагая положить конец религиозным преследованиям. В 1781 году друг Мендельсона Кристиан Вильгельм Дохм опубликовал по его предложению эпохальный трактат «О гражданском улучшении евреев в Германии» («Über die bürgerliche Verbesserung der Juden in Deutschland»). Поводом для него послужило обращение эльзасских евреев к Мендельсону с просьбой сформулировать протест против их бесправия. Дохм взялся за эту задачу и расширил ее до общего призыва к освобождению евреев. Он во впечатляющих деталях описал препятствия, которым подвергались евреи в Европе, и указал, какой ущерб понесла западная цивилизация от того, что она так мало использовала интеллектуальные дары евреев. «Эти принципы исключения, одинаково противоположные гуманности и политике, несут на себе печать темных веков и недостойны просвещения наших дней».56 Дохм предложил предоставить евреям полную свободу вероисповедания, учебных заведений, всех профессий и всех гражданских прав, за исключением, на данный момент, права занимать должности, к которым они еще не были готовы.

Его трактат вызвал комментарии во многих странах. Некоторые противники обвиняли его в том, что он продал свое перо евреям, но несколько протестантских священнослужителей выступили в его защиту. Швейцарский историк Иоганнес фон Мюллер поддержал его и попросил перевести труды Маймонида на немецкий или французский языки. Патент о веротерпимости 1782 года в Австрии и политическая эмансипация евреев в США (1783) придали импульс освободительному движению. Французское правительство отреагировало на это скупо, отменив (1784) личные налоги, которыми были обременены евреи. Маркиз де Мирабо вместе с Малешербом добился этого облегчения; а его сын, граф де Мирабо, помог своим эссе «О Мендельсоне и политической реформе евреев» (1787). Аббат Анри Грегуар продвинул этот вопрос, опубликовав получившее премию эссе «Физическая, моральная и политическая регенерация евреев» (1789).

Окончательная политическая эмансипация наступила только с Революцией. Декларация прав человека, провозглашенная Национальным собранием (27 августа 1789 года), подразумевала ее, а 27 сентября 1791 года Учредительное собрание провозгласило полные гражданские права для всех евреев Франции. Армии Революции или Наполеона принесли свободу евреям Голландии в 1796 году, Венеции в 1797 году, Майнца в 1798 году, Рима в 1810 году, Франкфурта в 1811 году. Для евреев Средневековье наконец-то закончилось.

ГЛАВА XXVI. Из Женевы в Стокгольм

I. ШВЕЙЦАРИЯ: 1754–98

Тем из нас, кто наслаждался покоем среди живописного рая Швейцарии и вдохновлялся мужеством и честностью ее народа, трудно осознать, что под спокойным характером, терпеливым земледелием и стабильной промышленностью, которыми восхищалась Европа тогда и восхищается сейчас, скрывались естественные конфликты расы против расы, языка против языка, вероисповедания против вероисповедания, кантона против кантона, класса против класса. В своих скромных масштабах швейцарцы почти воплотили в жизнь идеал, нарисованный аббатом де Сен-Пьером и о котором мечтали Руссо и Кант: конфедерацию государств, независимых во внутренних делах, но обязующихся действовать сообща в отношениях с окружающим миром. В 1760 году был создан Гельветический союз (Helvetische Gesellschaft), призванный содействовать национальной, а не кантональной самоотдаче и объединить разрозненные движения за политические реформы.

Вольтер, живший неподалеку, оценил население Швейцарии в 1767 году в 720 000 человек.1 Большинство из них обрабатывали землю или выращивали виноград, террасируя склоны почти до самых вершин гор. Развивалась текстильная промышленность, особенно в провинции Санкт-Галлен и кантоне Цюрих; в Гларусе, Берне и Базеле возникали другие центры производства; Женева и Невшатель были крупными центрами часового дела. Агенты, работавшие по всей Европе от Лондона до Константинополя (в котором их было восемьдесят восемь), развивали для Женевы экспортную торговлю, которая быстро обогатила город на Роне. Банки множились, поскольку швейцарские финансисты завоевали международную репутацию верных.

Как и везде, большинство способностей содержалось в меньшинстве людей, что привело к концентрации богатства. В целом кантоны управлялись олигархиями, которые вели себя как любой правящий класс. Патриции были щедрыми покровителями литературы, науки и искусства, но они сопротивлялись каждому шагу, направленному на расширение избирательного права. Гиббон, живший в Лозанне, обвинял бернскую олигархию в том, что она препятствует развитию промышленности в зависимых провинциях и снижает там уровень жизни, исходя из принципа: «Бедные и послушные подданные предпочтительнее богатых и непокорных».2 Неоднократно организовывались общества за отмену экономических или политических привилегий, но их сдерживали союзники — государство и церковь.3 Классовая война то и дело будоражила Женеву на протяжении всего XVIII века. С 1737 по 1762 год там царил относительный мир, но сожжение Эмиля муниципальным советом (1762) вызвало агитацию за расширение избирательного права. Руссо и Вольтер поддержали это движение, и после долгих споров патрициат уступил средним классам незначительную долю в управлении.

Таким образом, три четверти населения оставались без права голоса — «коренные» (natifs), лица, родившиеся в Женеве, но не являющиеся коренными жителями. Их также не допускали к большинству профессий, к военным должностям и к мастерству в гильдиях; им запрещалось обращаться с петициями в Большой и Малый консистории, которые управляли республикой. Зато их облагали высокими налогами. 4 апреля 1766 года делегация натифов отправилась в Ферни и попросила Вольтера помочь им добиться права голоса. Он сказал им:

Друзья мои, вы составляете самый многочисленный класс независимого, трудолюбивого общества, и вы находитесь в рабстве. Вы просите лишь о том, чтобы иметь возможность пользоваться своими естественными преимуществами. Будет справедливо, если вы удовлетворите столь умеренную просьбу. Я буду служить вам всем своим влиянием;…и если вы будете вынуждены покинуть страну, которая процветает благодаря вашему труду, я смогу служить и защищать вас в другом месте».4

Аристократия и буржуазия объединились, чтобы противостоять призыву натифов, и все, что мог сделать Вольтер, — это принять в свою промышленную колонию столько недовольных ремесленников, сколько приходило к нему (1768). В 1782 году натифы подняли восстание, которое свергло патрициат и установило представительное правительство. Но аристократы обратились к Франции, Берну и Сардинии; эти державы вмешались, восстание было подавлено, олигархия восстановлена. Натифам пришлось ждать Французской революции, которая принесла им свободу.

За треть века кантоны произвели на свет несколько личностей с мировым именем. Иоганн Генрих Песталоцци был одним из тех редких людей, которые воспринимают Новый Завет как руководство к действию. Он был согласен с Руссо в том, что цивилизация развратила человека, но считал, что реформа может быть проведена не с помощью новых законов и институтов, а путем переделки человеческого поведения с помощью образования. Всю свою жизнь он принимал детей, особенно бедных и, прежде всего, бездомных; он давал им кров и образование, а в их обучении применял либертарианские принципы «Эмиля» Руссо, а также некоторые собственные идеи. Свои взгляды он изложил в одной из самых читаемых книг того поколения. Героиня романа «Лионхард и Гертруда» (1781–87) реформирует целую деревню, стараясь обращаться с людьми так, как это делал бы Христос, и воспитывая своих детей с терпеливым учетом их природных импульсов и склонностей. Песталоцци предлагал предоставлять детям столько свободы, сколько позволят права других людей. Воспитание в раннем возрасте должно начинаться с примера, обучение должно вестись с помощью предметов, органов чувств и опыта, а не слов, идей или заучивания. Песталоцци практиковал свои методы в различных швейцарских школах, главным образом в Ивердоне. Там его посетили Талейран, мадам де Сталь и другие, после чего его теории распространились по всей Европе. Гете, однако, жаловался, что школы Песталоцци формируют наглых, высокомерных и недисциплинированных индивидуалистов.5

Анжелика Кауффман, родившаяся в кантоне Гризон, соперничала с мадам Виже-Лебрен как самая известная художница своего времени. Уже в двенадцать лет, помимо того что она была хорошей музыкантшей, она так хорошо рисовала, что епископы и вельможи садились к ней за портреты. В тринадцать лет (1754) отец увез ее в Италию, где она продолжила обучение и была повсеместно отмечена за свои достижения и личное обаяние. Приглашенная в Англию в 1766 году, она произвела фурор своим изображением Гаррика. Сэр Джошуа Рейнольдс очень полюбил «Мисс Энджел», написал ее портрет, а она, в свою очередь, была написана. Она участвовала в создании Королевской академии художеств, которая в 1773 году назначила ее вместе с другими художниками украшать собор Святого Павла. В 1781 году она удалилась в Рим, где (1788) причислила Гете к своим преданным друзьям. Она умерла там в 1807 году; ее похороны, организованные Кановой, стали одним из событий эпохи; все художественное сообщество следовало за ней к ее могиле.

Выдающимся швейцарцем поколения после Руссо был Иоганн Каспар Лаватер. Он родился в Цюрихе в 1741 году, стал протестантским пастором и всю жизнь сохранял самую горячую привязанность к ортодоксальному христианству. Мы видели его попытки обратить Гете и Мендельсона. Но он не был догматиком; он поддерживал дружеские отношения, преодолевая религиозные и национальные границы, и все, кто его знал, уважали его, а многие любили.6 Он писал произведения мистического благочестия, причудливо излагал Откровения, верил в чудодейственную силу молитвы и Калиостро, а также проводил гипнотическое лечение своей жены по рецептам Месмера. Самым характерным его утверждением было то, что о характере можно судить по чертам лица и контурам головы. Он заинтересовал своими взглядами Гете и Гердера, и они написали статьи для его книги Physiognomische Fragmente (1775–78). Он изучал внешность, головы и фигуры выдающихся людей и соотносил черты черепа и лица с определенными качествами ума и характера. Его анализ и выводы получили широкое признание, но сейчас, как правило, отвергаются; его общий принцип, согласно которому психологические качества совместно (с воздухом, окружающей средой, диетой, профессией и т. д.) формируют тело и лицо, сохраняет значительную долю истины. Каждое лицо — это автобиография.

Лаватер был частью швейцарской эффлоресценции, в которую входили Руссо, поэт и ученый Альбрехт фон Халлер, поэт и художник Саломон Гесснер, историк Иоганнес фон Мюллер и Гораций де Соссюр, положивший начало альпинизму, поднявшись на Монблан в 1787 году после двадцати семи лет попыток. Тем временем кантоны ощущали ветры революции, дующие через границу из Франции. В 1797 году Фредерик Сезар де Лахарп, воспитавший внуков Екатерины Великой, вместе с Петером Охсом, купцом из гильдии Базеля, обратился к французскому революционному правительству с призывом помочь им установить в Швейцарии демократическую республику. Местные восстания в Берне и Во (январь 1798 года) подготовили почву для этого; 28 января французская армия пересекла границу; большинство населения Швейцарии приветствовало ее как освободительницу от олигархии; 19 марта была провозглашена «Единая и неделимая Гельветическая республика», отменяющая все привилегии кантонов, сословий и лиц и делающая всех швейцарцев равными перед законом. Цюрих сопротивлялся дольше всех, и в ходе последовавших беспорядков честный старый Лаватер был застрелен (1799). Он умер в 1801 году от медленного действия раны.

II. ГОЛЛАНДЦЫ: 1715–95

Голландцы нравились всем. Датский драматург Хольберг, посетивший в 1704 году Соединенные провинции («Голландию») и «Бельгию», особенно восторгался их каналами, лодки которых, по его словам, «переносят меня из одного места в другое» с тихим спокойствием и «позволяют мне проводить каждую ночь в городе значительных размеров, так что вечером я мог отправиться в оперу или театр прямо по прибытии».7 Двенадцать лет спустя леди Мэри Уортли Монтагу была так же довольна:

Вся страна [Голландия] кажется большим садом; все дороги хорошо вымощены, затенены с каждой стороны рядами деревьев и окаймлены большими каналами, по которым снуют и снуют лодки… Все улицы [в Роттердаме]… так опрятны, что… я вчера прошел почти весь город, инкогнита, в своих башмаках, не получив ни одного пятнышка грязи; и вы можете видеть, как голландские служанки моют мостовую… с большим усердием, чем наши моют свои спальни… Корабли купцов подходят [по каналам] к самым дверям домов. Магазины и склады удивительно аккуратны и великолепны, наполнены невероятным количеством прекрасных товаров».8

Но эти радужные отчеты описывали Голландию до того, как она ощутила экономические последствия своей победы над Людовиком XIV в Войне за испанское наследство. Тогда она до изнеможения тратила людей и деньги; ее государственный долг был огромен; большая часть ее грузовой торговли была потеряна для ее военных союзников, но коммерческих конкурентов и Германии. Дивиденды голландской Ост-Индской компании упали с сорока процентов в 1715 году до двенадцати с половиной процентов в 1737 году, голландской Вест-Индской компании — с пяти процентов в 1700 году до двух процентов в 1740 году.9 Семилетняя война нанесла еще больший ущерб. Амстердамские банкиры разбогатели на высокопроцентных займах воюющим державам, но мир 1763 года положил конец этому благоденствию, и многие голландские банки разорились, в результате чего пострадал каждый крупный бизнес. Босвелл, побывавший в Голландии в 1763 году, сообщил, что «многие из главных городов пришли в печальный упадок… Вы встречаете толпы бедных существ, которые голодают от безделья».10 Были повышены налоги, что привело к эмиграции капитала и крепких людей; теперь голландские и немецкие колонисты смешивали свою кровь в Южной Африке, постепенно формируя буров.

Восстановление произошло благодаря голландскому характеру, промышленности и честности. Спокойный, сильный, бережливый народ обрабатывал землю, смазывал маслом ветряные мельницы, ухаживал за коровами, чистил молочные заводы и производил восхитительные неаппетитные сыры; Голландия лидировала в Европе по научному земледелию.11 Делфт вернул себе рынок фарфора. Голландские и еврейские банкиры Амстердама восстановили свою репутацию надежных и находчивых; они давали кредиты под низкие проценты и риски, получали выгодные контракты на оплату и обеспечение войск; правительства и бизнес обращались в Амстердам за кредитами и редко уходили пустыми; почти весь этот бурный век биржа в Амстердаме была финансовым центром западного мира. Адам Смит сказал в 1775 году: «Провинция Голландия… пропорционально протяженности ее территории и численности ее населения, является более богатой страной, чем Англия».12

Что больше всего поразило Вольтера в 1725 году13 было почти мирное сосуществование различных конфессий. Здесь были ортодоксальные католики и католики-янсенисты (разве сам Янсен не был голландцем?), протестанты-арминиане со свободной волей и протестанты-кальвинисты с предопределением, анабаптисты и социниане, моравские братья, иудеи и множество вольнодумцев, греющихся в лучах французского Просвещения.14 Большинство магистратов были протестантами, но они «регулярно брали деньги с католиков», — пишет голландский историк, — «за попустительство их религиозным упражнениям и за то, что позволяли им занимать должности».15 Католики теперь составляли треть трехмиллионного населения. Высшие классы, знакомые через торговлю с дюжиной конфессий, относились к ним скептически и не позволяли им вмешиваться в азартные игры, пьянство, гурманство и некоторые сдержанные прелюбодеяния в галльском стиле.16

Французский был языком культурных людей. Школы были многочисленны, а Лейденский университет славился своими курсами по медицине, которые помнили великого Бурхааве. Почти во всех городах существовали художественные общества, библиотеки и «палаты риторики» с периодическими поэтическими конкурсами. Голландские торговцы произведениями искусства пользовались европейской репутацией благодаря своим сокровищам и мошенничеству.17 Великая эпоха голландской живописи закончилась с Хоббемой (ум. 1709), но Корнеллс Троост был по крайней мере отголоском ее славы. Возможно, самым блестящим продуктом голландского искусства в эту эпоху было стекло, искусно украшенное штихелями или гравировкой с алмазными точками.18 Амстердам был гнездом издателей, одни из которых были джентльменами, другие — пиратами. Творческая активность в литературе в первой половине XVIII века упала до низкого уровня; но к 1780 году возрождение литературы привело к появлению настоящего поэта Виллема Билдердейка.

Один из друзей Босвелла сказал ему, что он найдет голландцев «счастливыми в их собственной тупости»;19 Но Босвелл сообщал из Утрехта: «Два раза в неделю у нас проходят блестящие собрания, а почти каждый вечер — частные вечеринки… В нашем кругу так много красивых и приятных дам, что не хватит и четверти листа, чтобы вместить их похвалы».2 °Cамые увлекательные страницы в голландских заметках Босвелла — те, где описывается его нерешительный роман с «Зелидой», или «Красавицей де Зюйлен», то есть Изабеллой ван Туйл. Она принадлежала к старинной и знатной семье; ее отец, «лорд Зюйлен и Вестбрук», был одним из губернаторов провинции Утрехт. Она получила больше образования, чем могла вместить, стала гордой гетеродоксальной, пренебрегала условностями, моралью, религией и рангом, но очаровывала многих мужчин своей красотой, весельем и волнующей откровенностью. Она избегала благородного и покорного брака. «Если бы у меня не было ни отца, ни матери, я бы не вышла замуж….. Я должна быть довольна мужем, который взял бы меня в любовницы; я должна сказать ему: «Не смотри на верность как на обязанность. У тебя не должно быть ничего, кроме прав и ревности любовника».21 На что Босуэлл, самый усердный блудник в Европе, ответил: «Боже, моя Зелида, что это за капризы?». Она продолжала: «Я предпочла бы быть прачкой моего любовника и жить в мансарде, чем сухую свободу и хорошие манеры наших великих семей».22

Зелида прошла через череду любовных связей, которые оставили ее одинокой и навсегда зарубцевавшейся. Уже в двадцать четыре года она успокаивала свои нервы с помощью опиума. В тридцать лет (1771) она вышла замуж за Сент-Иасинта де Шарьера, швейцарского воспитателя, и переехала жить к нему под Лозанну. Найдя его интеллектуально неполноценным, она в сорокалетнем возрасте влюбилась в мужчину на десять лет моложе себя; он использовал ее и бросил. В поисках катарсиса она написала роман «Калиста» (Caliste, 1785–88), который привел Сент-Бёва в восторг. В сорок семь лет в Париже она встретила двадцатилетнего Бенжамена Констана и соблазнила его своим умом (1787). «Госпожа де Шарьер, — писал он, — обладала столь оригинальным и живым взглядом на жизнь, столь глубоким презрением к предрассудкам, столь мощным интеллектом, столь энергичным и пренебрежительным превосходством над обычными людьми, что… причудливый и высокомерный, как она, я обнаружил в ее разговоре удовольствие, которого не знал прежде… Мы опьянели от нашего презрения к человеческому роду».23 Так продолжалось до 1794 года, когда Бенжамен нашел новое опьянение с госпожой де Сталь. Зелиде ушла в горькое уединение и умерла в шестьдесят пять лет, создав и исчерпав пустоту жизни.

Она могла бы найти пищу для пессимизма в политической истории Соединенных провинций в XVIII веке. После смерти Вильгельма III (1702) правительство было монополизировано олигархией бизнесменов, преданных налогам, кумовству и интригам. «Граждане, — жаловался голландский писатель в 1737 году, — отстранены от управления… и в государственных делах у них не спрашивают ни совета, ни голоса».24 Военная некомпетентность этого режима проявилась, когда Голландия вступила в войну за австрийское наследство (1743): французская армия вторглась в Голландию и не встретила особого сопротивления; многие города сдались без споров; маршал де Ноай докладывал: «Нам приходится иметь дело с очень услужливыми людьми».25 Не все; большинство граждан взывали к военачальнику, который спас бы страну, как это сделал Вильгельм III в 1672 году; его побочный потомок Вильгельм IV, принц Оранский, был назначен стадхолдером семи провинций, капитаном армии, адмиралом флота (3 мая 1747 года); в октябре эти должности стали наследственными в его семье; фактически монархия была восстановлена. Но четвертый Вильгельм был слишком большим христианином, чтобы быть хорошим генералом; он не смог восстановить дисциплину в армии; поражение следовало за поражением; и по договору Экс-ла-Шапель (1748) Голландии посчастливилось остаться территориально целой, но экономически вновь опустевшей. Вильгельм умер от эризипелаза в сорок лет (1751); его вдова, принцесса Анна, служила регентом до своей смерти (1759); принц Людвиг Эрнст Брауншвейг-Вольфенбюттельский правил сурово, но умело, пока Вильгельм V не достиг совершеннолетия (1766).

Во время войны между Англией и американскими колониями Голландия протестовала против вмешательства Великобритании в голландское судоходство и присоединилась к России в «Вооруженном нейтралитете» 1780 года; Англия объявила войну и захватила почти все голландское судоходство. В Парижском договоре (1783) интересы Голландии почти не учитывались; она уступила Англии Негапатам (в Южной Индии) и разрешила англичанам свободное судоходство через Молуккские острова. Голландия перестала играть роль среди держав.

Эти катастрофы уничтожили популярность Вильгельма V. Более того, успех восстания в Америке стимулировал демократические идеи в Нидерландах и привел к появлению партии «Патриотов», враждебной правящей семье. При каждой смене правительства денежное меньшинство настолько поглощало уменьшающееся богатство нации, что многие мужчины обращались к попрошайничеству, а многие женщины — к проституции в некогда процветающих и благоустроенных городах. В 1783 году в Амстердаме и Гааге были тайно сформированы роты «вольных стрелков» для подготовки революции. В 1787 году патриоты захватили власть, но Вильгельм V был восстановлен вооруженным вмешательством Пруссии. Французская революция оживила пыл патриотов; они предложили Франции прийти им на помощь. В 1794 году французские войска вторглись в Голландию; голландская армия была разгромлена, Вильгельм V бежал в Англию, а голландские революционеры вместе с французами организовали Батавскую республику (1795–1806). В 1815 году сын Вильгельма V восстановил власть дома Оранских-Нассау под именем короля Вильгельма I. Его потомки правят в Нидерландах по сей день (1967).

III. ДАТЧАНЕ: 1715–97

Первая официальная перепись населения Дании (1769 г.) насчитала 825 000 человек, еще 727 600 — в Норвегии, которая до 1814 г. оставалась под властью датских королей. Почти все крестьяне в Норвегии владели своими землями и были горды, как викинги. В Дании половина крестьянства была крепостными, а другая половина была обложена феодальными повинностями. Короли старались обуздать этот феодализм, но они были финансово зависимы от магнатов, и крепостное право продолжалось до 1787 года. При таком режиме мало поощрялась торговля и промышленность, не сформировался значительный средний класс, а открытие Кильского канала (1783) принесло выгоду английским и голландским торговцам, а не датчанам. В 1792 году Дания стала первой европейской державой, отменившей работорговлю в своих владениях.

Как дворяне управляли государством, так лютеранская церковь управляла кафедрой, прессой и, будем надеяться, умами. Жесткая цензура, действовавшая с 1537 по 1849 год, запрещала все печатные издания и высказывания, не соответствующие лютеранской ортодоксии, а многие нетеологические книги, например «Вертер» Гете, были запрещены как наносящие ущерб общественной морали. Развитие литературы еще больше затруднялось использованием немецкого языка при дворе, латыни в университетах и французского языка в беллетристике, которого почти не было. Открытие датской литературы, написанной на просторечии, и привнесение в Данию лучей Просвещения — таковы достижения самого выдающегося датчанина XVIII века.

Норвегия, как и Дания, может претендовать на Людвига фон Хольберга, ведь он родился в Бергене (3 декабря 1684 года). После обучения в местной латинской школе он переплыл море, чтобы поступить в Копенгагенский университет. Вскоре его средства закончились, он вернулся в Норвегию и стал репетитором в семье сельского пастора. Накопив шестьдесят талеров, он отправился посмотреть мир. В 1704 году он был в Голландии, в 1706–8 годах занимался самообразованием в библиотеках Оксфорда. Вернувшись в Копенгаген, он читал лекции, которые принесли ему не больше, чем самообразование; тем временем он жил за счет репетиторства и питался амбициями. В 1714 году университет назначил его профессором без жалованья, но частный дар позволил ему в течение двух лет странствовать по Италии и Франции, в основном пешком. Вернувшись из этого грандиозного путешествия, он стал профессором метафизики, которую ненавидел, затем латыни и риторики, наконец (1730) истории и географии, которые он любил.

В минуты досуга он создавал датскую литературу. До его времени на датском языке не было почти ничего, кроме баллад, фарсов, гимнов и произведений народного благочестия. Хольберг создал небольшую библиотеку стихов, сатир, романов и трактатов на датском языке по политике, праву, истории, науке и философии. Только Вольтер соперничал с ним в многогранности. Как и Вольтер, он использовал смех как бич напыщенных профессоров, поклоняющихся классикам, юристов, сковывающих правосудие формальностями, священнослужителей, борющихся за деньги и место, врачей, облегчающих пациентам вечность. Почти все эти столпы общества подверглись осуждению в его первом крупном произведении, шуточном эпосе «Педер Паарс» (1719). Некоторые великие датчане почувствовали укор и призвали короля Фредерика IV запретить книгу как оскорбляющую нравственность и высмеивающую священников; королю прочитали первое канто, и он оценил его как «безобидное, забавное произведение»; но королевский совет сообщил Хольбергу, что было бы лучше, если бы поэма никогда не была написана.26

Поэтому он обратился к сцене. В 1720 году французский актер Этьен Капион открыл в Копенгагене первый датский театр. Не найдя датских пьес, достойных постановки, он импортировал драмы из Франции и Германии. Увидев у Педера Паарса, что у Хольберга есть материал и талант для комедии, он обратился к нему с просьбой снабдить новый театр народными пьесами; за год Хольберг сочинил пять, за восемь лет — двадцать, и все настолько насыщенные картинами местных нравов, что его великий преемник Адам Оленшлегер сказал о нем: «Он умел так верно изобразить буржуазную жизнь своего Копенгагена, что если бы этот город был поглощен и если бы через двести лет комедии Хольберга были вновь открыты, то по ним можно было бы восстановить эпоху, подобно тому как по Помпеям и Геркулануму мы узнаем времена Древнего Рима».27

Хольберг заимствовал формы и идеи у Плавта, Теренция, Мольера и Commedia dell' Arte, которые он видел в Италии. Некоторые из его комедий представляют собой одноактные тривиальные пьесы, утратившие свою остроту, как, например, «Путешествие Сганареля в страну философов»;28 Некоторые из них все еще сохраняют силу, как, например, «Джеппе с холма», из которой мы узнаем, что крестьяне, получив власть, становятся более жестокими, чем их господа. Некоторые из них представляют собой полнометражные пьесы, как, например, «Расмус Монтанус»; это — яркая сатира на схоластический педантизм, теологический догматизм и народное невежество, с лукавым оттенком сельской откровенности, как, например, когда Лисбед, узнав, что ее жених возвращается из университета, говорит своему отцу: «Значит, моя мечта сбылась….. Мне приснилось, что я спала с ним прошлой ночью».29 Несмотря на эти оживленные комедии, копенгагенский театр закрылся в 1727 году из-за отсутствия поддержки публики. Последним спектаклем стали «Похороны датской комедии» Хольберга.

Он шокировал своих университетских коллег тем, что писал для сцены; теперь он успокаивал их историческими трудами, представляя датским читателям результаты западноевропейской учености. Описание Дании и Норвегии (1729), История Дании (1732–35), Всеобщая история церкви (1727–47) и История евреев были компиляциями, но сделаны они были хорошо. От этих трудов Хольберг искал облегчения в своем шедевре — «Николае Климии Итере сухтерранеум» (1741). Он написал его латинской прозой, чтобы донести до европейской аудитории; это удалось, но через переводы: Йенс Баггесен перевел ее на датский язык, на котором она выдержала три издания; на немецком — десять, на шведском, голландском и английском — по три, на французском и русском — по два, на венгерском — одно. Именно это «Подземное путешествие Нильса Клима» сделало Хольберга Свифтом, а также Вольтером Дании.

Шум из пещеры пробуждает любопытство Нильса; он решает исследовать ее; друзья спускают его на веревке, которая обрывается; «с удивительной скоростью я устремился вниз, в бездну».30 Внутри земной коры он обнаруживает открытое пространство или небосвод, в котором находятся солнце, его планеты и множество звезд. Падая к одной из этих планет, он становится ее спутником и беспомощно вращается вокруг нее; но его подхватывает орел и несет вместе с ним, чтобы совершить мягкую посадку на планету Поту («Утоп[ия]» перевернута). Здесь деревья являются господствующим видом, богатым соком; к сожалению, «то самое дерево, на которое я забрался… было женой шерифа».31 В Поту есть несколько замечательных законов. Люди, которые «публично спорят о качествах и сущности Верховного Существа, считаются слегка сумасшедшими»; их лечат кровопусканием, чтобы снизить температуру, а затем держат в заточении, пока они «не выйдут из этого бреда».32 Матери в Поту кормят своих младенцев — за двадцать один год до обращения Руссо к материнской груди. В провинции Коклеку (Рогоносцы) женщины управляют государством, мужчины ведут домашнее хозяйство или становятся проститутками, у королевы есть гарем из трехсот красивых юношей. Философы в Коклеку проводят время, пытаясь добраться до солнца, и не обращают внимания на земные дела. В провинции Миколац все люди — атеисты и «делают все зло, которое могут скрыть от полиции».33 Нильс натыкается на книгу «Путешествие Таниана в сверхподземный мир», в которой описывается Европа и ее странные обычаи: головы покрыты огромными париками, шляпы носят под мышкой (как у знати Франции), «маленькие пирожки или вафли, которые носят по улицам и которые священники считают богами; сами люди, испекшие их… дают клятву, что эти вафли создали мир».34

В «Iter subterraneum» содержались некоторые сатирические замечания на христианские догмы и призыв к свободе вероисповедания для всех сект; но в нем рекомендовалась вера в Бога, рай и ад как необходимые опоры для морального кодекса, постоянно избиваемого требованиями эго и плоти.35 Король Фридрих V сделал реформатора бароном в 1747 году; Хольберг получил удовольствие от бунтарства в молодости и признания в старости, которая закончилась в 1754 году. Он и по сей день остается доминирующей фигурой в литературе Дании.

Некоторые отдают это место Йоханнесу Эвальду, чья карьера по приключениям, страданиям и краткости сравнима с карьерой Байрона, Китса и Шелли. Родившись в Копенгагене в 1743 году, сын лютеранского священника, он восстал против своих пуританских старших, в шестнадцать лет влюбился в Аренс Хулегаард, отказался от теологической карьеры как слишком запоздалой в своих наградах, поступил на службу в прусскую, а затем в австрийскую армию, решив завоевать богатство и славу, которые сделают Аренс его невестой. Но лишения и болезни подорвали его здоровье, он вернулся в Копенгаген и к богословию, Аренс вышла замуж за более удачливого человека, а Эвальд излил свое сердце в поэзии и прозе. Он написал первую оригинальную датскую трагедию «Рольф Краге» (1770) и достиг зенита датской поэзии XVIII века, написав «Смерть Бальдера» (1773), героическую драму в стихах. Работа приносила ему едва ли достаточно хлеба на жизнь; он удалился в сельское уединение, лечил череду болезней и, наконец, был возрожден благодаря пенсии от правительства. Он вознаградил ее пьесой «Рыбаки» (1779), содержащей патриотическую балладу «Король Кристиан стоял у высокой мачты», которая стала любимой национальной песней датчан.36 Это было призвание Эвальда к славе и прощание с жизнью; он умер после долгой и мучительной болезни в 1781 году в возрасте тридцати восьми лет. Скандинавы считают его «одним из величайших лирических поэтов Севера, возможно, самым великим».37

В XVIII веке политическая история Дании стала частью непрекращающейся современной драмы между традициями и экспериментами. Кристиан VI (1730–46 гг.) смешал противоположные силы. Он и его министры способствовали экономическому развитию, импортируя ткачей и прядильщиков для создания текстильной промышленности, создавая национальные компании для торговли с Азией и Америкой и открывая Копенгагенский банк (1736). Они присоединили Гренландию к датской короне (1744). Они распространили начальные и средние школы, а также основали академии для развития литературы и образования. Однако они возобновили действие старого постановления, обязывающего посещать по воскресеньям лютеранские службы; закрыли все театры и танцевальные залы, изгнали актеров, запретили маскарады.

Сын Кристиана Фридрих V (1746–66 гг.) позволил этим законам остаться в силе, но смягчил их своим мягким духом и чувственной жизнью. В 1751 году он получил из Ганновера Иоганна Хартвига Эрнста фон Бернсторфа, который в качестве главного министра повысил честность и компетентность администрации, восстановил армию и флот, удержал их от участия в Семилетней войне и всколыхнул тихие воды датской культуры, ввозя профессоров, поэтов, художников и ученых; мы видели, как Клопшток принял такое приглашение. В 1767 году граф фон Бернсторф увенчал свою мирную внешнюю политику, убедив Екатерину Великую подписать договор о передаче Голштейн-Готторпа Дании.

Фридрих V, изнемогая от удовольствий, умер в сорок три года (1766). Его сын Кристиан VII (р. 1766–1808) в семнадцать лет был поспешно женат на Каролине Матильде, сестре английского Георга III; она скрасила светскую жизнь столицы, но полубезумный муж пренебрег ею ради распутной жизни, и Каролина впала в трагическую любовь с придворным врачом Иоганном Фридрихом Струэнзее. Сын профессора теологии в Галле, Струэнзее изучал там медицину и, как большинство врачей, утратил религиозную веру. Своим влиянием на короля он был обязан умению лечить клинические результаты королевских похождений, а на королеву — успеху в привлечении Кристиана VII в свою постель, достаточную для рождения наследника. По мере того как разум короля погружался в апатичное уныние, власть королевы в правительстве росла; а поскольку она позволяла своему врачу не только направлять ее политику, но и пользоваться ее благосклонностью, он стал (1770) реальным правителем государства. Из королевского дворца пошли приказы, подписанные Струэнзее от имени короля, не имеющего права голоса. Бернсторф» был отстранен от должности и мирно удалился в свои поместья в Германии.

Струэнзее читал философов и на их принципах предлагал переделать датскую жизнь. Он отменил злоупотребления дворянских привилегий, прекратил цензуру прессы, учредил школы, очистил государственную службу от коррупции и ростовщичества, освободил крепостных, запретил судебные пытки, провозгласил терпимость ко всем религиям, поощрял литературу и искусство, реформировал законодательство и суды, полицию, университет, финансы, городскую канализацию… Чтобы уменьшить государственный долг, он отменил многие пенсии, а доходы благочестивых фондов направил на общественные цели.

Дворяне замышляли его падение и использовали свободу прессы, чтобы подорвать его популярность. Набожные датчане возмущались тем, что религиозная терпимость приравнивалась к атеизму, и говорили о Струэнзее как об иностранце, единственным источником власти которого была постель королевы. 17 января 1772 года группа армейских офицеров убедила короля в том, что Струэнзе и королева планируют его убить. Он подписал приказ об их аресте. Каролина была выслана в замок Гамлета Кронборг, Струэнзее бросили в темницу, и после пяти недель мучений он признался в измене королеве. 28 апреля 1772 года он был разрублен на куски на эшафоте в присутствии одобрительной толпы. По настоянию Георга III Каролине было разрешено удалиться в Целле в Ганновере, где она умерла 10 мая 1775 года в возрасте двадцати четырех лет.

Удачливые заговорщики возвели к власти Ове Гульдберга, воспитателя принца Фредерика. За двенадцать лет правления Гульдберг возглавил патриотическую реакцию против иностранного влияния в управлении, языке и образовании, открыл доступ к должностям для простолюдинов, восстановил крепостное право, судебные пытки, верховенство лютеранской церкви и религиозную направленность университета. Племянник и протеже графа фон Бернсторфа Андреас Петер фон Бернсторф был поставлен во главе иностранных дел. Когда принц Фридрих стал регентом (1784), Гульдберг был отстранен от должности; Андреас фон Бернсторф стал главным министром и оставался им до самой смерти. Под его благоразумным руководством было вновь отменено крепостное право (1787), прекращена работорговля в датских владениях, освобождено экономическое предпринимательство. После смерти Бернсторфа (1797) Дания прочно встала на путь мирного процветания, сделавшего ее предметом зависти всего мира.

IV. ШВЕЦИЯ

1. Политика: 1718–71

Драматическая карьера Карла XII стала трагедией для Швеции. В своих целях он руководствовался жаждой славы, а не ресурсами своей страны. Шведский народ мужественно терпел его, пока он истощал свои силы и богатства, но задолго до его смерти они знали, что он обречен на поражение. По Стокгольмскому мирному договору (1719–20) Швеция уступила Ганноверу герцогства Бремен и Верден, а Пруссии — большую часть Померании. По Ништадскому миру (1721) она уступила России Лифляндию, Эстляндию, Ингерманландию и восточную Карелию. С властью Швеции на материке было покончено, и она была вынуждена уйти на полуостров, богатый полезными ископаемыми и национальным характером, но требующий тяжелого труда и упорного мастерства в качестве цены жизни.

Поражение Карла ослабило монархию и позволило дворянам вернуть контроль над правительством. Конституция 1720 года наделила главенствующей властью Риксдаг, или Сейм, состоящий из четырех «сословий»: Риддархус, или Палата дворян, состоящая из глав всех знатных семей; Палата священников — епископов плюс около пятидесяти делегатов, избранных приходским духовенством; Палата бургов — около девяноста делегатов, представляющих административных чиновников и бизнесменов городов; и Палата крестьян — около ста делегатов, выбранных свободными фермерами-землевладельцами. Каждое сословие заседало отдельно, и ни одна мера не могла стать законом, если ее не одобрили три сословия; фактически крестьянское сословие не имело законодательной власти, кроме как с согласия двух других сословий. Во время заседаний риксдага «Тайный комитет» из пятидесяти дворян, двадцати пяти священников и двадцати пяти бюргерств готовил все законопроекты, выбирал министров и контролировал внешнюю политику. Дворяне были свободны от налогов и имели исключительное право на высшие должности в государстве.38 Когда риксдаг не заседал, правительство возглавлял совет (Råd) из шестнадцати или двадцати четырех человек, выбранных риксдагом и ответственных перед ним. Король председательствовал в Совете и мог подавать два голоса; в остальном он не имел права принимать законы. Россия, Пруссия и Дания совместно поддерживали эту конституцию, считая, что она способствует политике мира и сдерживает военные наклонности сильных королей.

Монархия перестала быть наследственной и стала выборной. После смерти Карла XII (30 ноября 1718 года) трон по наследству должен был перейти к Карлу Фридриху, герцогу Гольштейн-Готторпскому, сыну старшей сестры Карла; но риксдаг, собравшийся в январе 1719 года, впервые за двадцать лет отдал корону Ульрике Элеоноре, другой сестре Карла, на основании ее согласия отказаться от королевского абсолютизма, который осуществлял ее брат. Но даже с ней было трудно справиться, и в 1720 году ее убедили отречься от престола в пользу своего мужа, ландграфа Фредерика I Гессен-Кассельского, который теперь стал королем Швеции Фредериком I. Под благоразумным руководством графа Арвида Бернхарда Хорна в качестве канцлера Швеция получила восемнадцать лет мира, в течение которых она должна была оправиться от военных ран.

Гордые шведы высмеивали его пацифизм и называли его партизан «Ночными колпаками» — сокращенно «Колпаками», подразумевая, что они — дотаторы, спящие, пока Швеция отстает от парада держав. Против них была создана партия «Шляп», в которую вошли граф Карл Гилленборг, Карл Тессин и другие; она захватила риксдаг в 1738 году, и Гилленборг сменил Горна. Решив вернуть Швеции ее прежнее место среди держав, он возобновил утраченный союз с Францией, которая посылала ей субсидии в обмен на противодействие целям России; а в 1741 году правительство объявило войну России, надеясь вернуть те балтийские провинции, которые были потеряны Петром Великим. Но ни армия, ни флот не были достаточно подготовлены; флот был выведен из строя болезнями, а армия уступила всю Финляндию русскому наступлению. Царица Елизавета, желая заручиться поддержкой Швеции, согласилась вернуть большую часть Финляндии, если ее двоюродный брат, Адольф Фредерик Гольштейн-Готторпский, будет назван наследником шведского престола. На этих условиях Абоский мир завершил войну (1743). После смерти Фредерика I (1751) королем стал Адольф Фредерик.

Представители сословий вскоре объяснили ему, что он является королем только по имени. Они оспаривали его право назначать новых пэров или выбирать членов его семьи; они угрожали лишить его подписи, если он возражал против подписания определенных мер или документов. Король был послушным, но у него была гордая и властная супруга, Луиза Ульрика, сестра Фридриха Великого. Король и королева предприняли попытку восстания против власти сословий. Оно провалилось; его участников пытали и обезглавили; короля пощадили, потому что народ любил его. Луиза Ульрика утешилась и отличилась, став королевой писем: она подружилась с Линнеем и собрала вокруг себя круг поэтов и художников, через которых распространяла идеи французского Просвещения. Риксдаг назначил нового воспитателя для ее десятилетнего сына, поручив донести до будущего Густава III, что в свободных государствах короли существуют только по принуждению; что они наделены великолепием и достоинством «больше для чести королевства, чем ради человека, который может занять главное место в балагане», и что «поскольку блеск и сияние двора» могут ввести их в заблуждение относительно величия, им было бы хорошо время от времени посещать крестьянские хижины и видеть бедность, которой оплачивается королевская пышность».39

12 февраля 1771 года Адольф Фредерик умер, и Совет призвал Густава III прибыть из Парижа и принять формы королевской власти.

2. Густавус III

Он был самым привлекательным королем со времен Генриха IV Французского. Красавец и гей, любитель женщин, искусства и власти, он пронесся через всю историю Швеции, как электрический заряд, приведя в действие все жизненно важные элементы жизни нации. Он получил хорошее образование у Карла Тессина и был избалован своей любящей матерью. Он был интеллектуально развит и остер, наделен воображением и эстетическим чувством, неугомонен в амбициях и гордости; нелегко быть скромным принцем. Мать передала ему свою любовь к французской литературе; он жадно читал Вольтера, посылал ему дань уважения, выучил наизусть «Анриаду». Шведский посол в Париже пересылал ему каждый том «Энциклопедии» по мере его появления. Он внимательно и увлеченно изучал историю; его захватывала карьера Густава Вазы, Густава Адольфа, Карла XII; прочитав об этих людях, он не мог смириться с тем, что будет королем-бездельником. В 1766 году, не посоветовавшись с ним и без согласия его родителей, Совет женил его на принцессе Софии Магдалене, дочери датского короля Фредерика V. Она была застенчивой, нежной, набожной и считала театр местом греха; он был скептичен, любил драму и никогда не простил Совету, что тот втянул его в этот неблизкий брак. Совет на время успокоил его, выделив грант на поездку во Францию (1770–71).

Он останавливался в Копенгагене, Гамбурге и Брауншвейге, но его целью был Париж. Он смел гнев Людовика XV, обратившись к изгнанному Шуазелю, и нарушил конвенции, посетив мадам дю Барри в ее замке в Лувесьенне. Он познакомился с Руссо, д'Алембером, Мармонтелем и Гриммом, но был разочарован: «Я познакомился со всеми философами, — писал он матери, — и нахожу их книги гораздо более приятными, чем их лица».40 Он сиял, как северная звезда, в салонах мадам Жоффрен, дю Деффан. Жоффрен, дю Деффан, де Леспинас, д'Эпинэ и Неккер. Среди своих триумфов он получил известие о том, что стал королем Швеции. Он не спешил возвращаться; он задержался в Париже достаточно долго, чтобы добиться крупных субсидий для Швеции от почти обанкротившегося правительства Франции и 300 000 ливров для собственного использования в управлении риксдагом. По дороге домой он заехал к Фридриху Великому, который предупредил его, что Пруссия будет защищать — если потребуется, оружием — шведскую конституцию, которая так строго ограничивает полномочия короля.

Густав прибыл в Стокгольм 6 июня. Четырнадцатого числа он открыл свой первый риксдаг приветливыми словами, странно похожими на те, которыми другой король, испытывавший затруднения, Георг III, открыл свой первый парламент в 1760 году. «Рожденный и воспитанный среди вас, я с юности научился любить свою страну, и я считаю высшей привилегией родиться шведом и величайшей честью быть первым гражданином свободного народа».41 Его красноречие и патриотизм вызвали горячий отклик у народа, но не оставили равнодушными политиков. Капцы, друзья конституции и России, финансируемые сорока тысячами фунтов от Екатерины II, получили большинство в трех из четырех сословий. В ответ Густавус занял у голландских банкиров 200 000 фунтов, чтобы купить избрание своего кандидата на пост маршала риксдага. Но его еще нужно было короновать, и контролируемые Капом сословия пересмотрели коронационную присягу, обязав короля подчиняться решению «большинства сословий» и основывать все пожалования исключительно на заслугах. Густавус полгода сопротивлялся этому движению в сторону демократии, а затем (в марте 1772 года) подписал его. Втайне он решил свергнуть эту неблагородную конституцию, как только представится возможность.

Он подготовил себе почву, завоевав популярность. Он сделал себя доступным для всех; он «дарил милости, как будто получал их»; он никого не отправлял недовольным. Несколько армейских лидеров согласились с ним в том, что только сильное центральное правительство, не подвластное продажному риксдагу, может спасти Швецию от господства России и Пруссии, которые в это самое время (5 августа 1772 года) занимались разделом Польши. Вергенн, французский посол, выделил 500 000 дукатов на расходы по перевороту. 18 августа Густавус договорился, что армейские офицеры встретятся с ним в арсенале на следующее утро. Двести человек пришли; он попросил их присоединиться к нему, чтобы свергнуть режим коррупции и нестабильности, поддерживаемый врагами Швеции; все, кроме одного, согласились последовать за ним. Исключение составил генерал-губернатор Рудбек, который проехал по улицам Стокгольма, призывая народ защитить свою свободу; народ остался равнодушным, поскольку восхищался Густавом и не любил риксдаг, который, по их мнению, прикрывал олигархию дворян и бизнесменов демократическими формами. Молодой король (теперь ему было двадцать шесть лет) повел офицеров в казармы стокгольмской гвардии; с ними он говорил так убедительно, что они пообещали ему свою поддержку. Казалось, он шаг за шагом повторяет процедуру, с помощью которой Екатерина II пришла к власти в России за десять лет до этого.

Когда 21 августа собрался риксдаг, его рикссаль был окружен гренадерами, а сам зал удерживался войсками. Густавус в речи, вошедшей в историю, упрекнул сословия в том, что они опошлили себя партийными распрями и иностранными подкупами, и приказал зачитать им новую конституцию, которую подготовили его помощники. Она сохраняла ограниченную монархию, но расширяла полномочия короля; он получал контроль над армией, флотом и внешними сношениями; только он мог назначать и смещать министров; риксдаг собирался только по его призыву, и он мог распустить его по своему желанию; он мог обсуждать только те меры, которые он ставил перед ним, но ни одна мера не могла стать законом без согласия риксдага; он сохранял контроль над кошельком через Банк Швеции и право взимать налоги. Король не мог вступать в наступательную войну без согласия риксдага. Судьи должны были назначаться королем и быть несменяемыми, а право habeas corpus защищало всех арестованных от проволочек со стороны закона. Густавус попросил делегатов принять эту конституцию; штыки убедили их, они согласились и поклялись в верности. Король поблагодарил риксдаг и распустил его, пообещав отозвать в течение шести лет. Партии Шляп и Капса исчезли. Государственный переворот был совершен бескровно и, очевидно, к удовольствию народа; он «приветствовал Густава как своего освободителя и осыпал его благословениями;… люди обнимали друг друга со слезами радости».42 Франция ликовала, Россия и Пруссия угрожали войной, чтобы восстановить старую конституцию. Густавус стоял на своем; Екатерина и Фридрих отступили, чтобы не подвергать опасности их польские трофеи.

В последующее десятилетие Густавус вел себя как конституционный монарх — то есть подчинялся установленному закону. Он проводил благотворные реформы и заслужил место среди «просвещенных деспотов» века. Вольтер называл его «достойным наследником великого имени Густава».43 Тюрго, разочаровавшийся во Франции, имел возможность убедиться в успехе своей экономической политики в Швеции, где свободная торговля зерном была узаконена, а промышленность освобождена от стесняющих правил гильдий. Торговля стимулировалась организацией свободных портов на Балтике и свободных рыночных городов во внутренних районах страны. К Мирабо-отцу обратились за советом по улучшению сельского хозяйства; Лемерсье де ла Ривьеру было поручено разработать план народного образования.44 Густав послал Вольтеру копию ордонанса, гарантирующего свободу печати (1774), и написал: «Именно вас человечество должно благодарить за уничтожение тех препятствий, которые невежество и фанатизм ставили на пути его прогресса».45 Он реформировал законодательство и судебную систему, отменил пытки, сократил штрафы и стабилизировал валюту. Он снизил налоги для крестьянства. Он реорганизовал армию и флот. Покончив с лютеранской монополией на шведское благочестие, он предоставил веротерпимость всем христианским сектам и, в трех крупных городах, евреям. Когда в 1778 году он созвал риксдаг, первые шесть лет его правления были одобрены им без единого несогласного голоса. Густавус писал другу: «Я достиг самого счастливого этапа своей карьеры. Мой народ убежден, что я не желаю ничего иного, кроме как способствовать его благосостоянию и утверждению его свободы».46

3. Шведское Просвещение

На фоне этой законодательной и административной деятельности король всем сердцем способствовал великолепному всплеску литературы и науки, благодаря которому Швеция в восемнадцатом веке оказалась в авангарде европейского интеллектуального развития. Это был век Линнея в ботанике, Шееле и Бергмана в химии; мы уже воздавали им должное. Но, возможно, нам следовало бы включить в раздел науки одного из самых замечательных шведов той эпохи, Эмануэля Сведенборга, поскольку именно как ученый он впервые заслужил славу. Он проделал оригинальную работу в области физики, астрономии, геологии, палеонтологии, минералогии, физиологии и психологии. Он усовершенствовал воздушный насос, используя ртуть; он хорошо описал магнетизм и фосфоресценцию; он предложил небулярную гипотезу задолго до Канта и Лапласа; он предвосхитил современные исследования о бесплодных железах. За 150 лет до других ученых он показал, что движение мозга синхронизировано с дыханием, а не с пульсом. Он локализовал в коре головного мозга высшие операции разума и приписал определенным частям мозга управление определенными частями тела.47 Он выступал в Палате знати с докладами о десятичной системе, реформе валюты, торговом балансе. Казалось, весь его гений был направлен на науку. Но когда он пришел к выводу, что его исследования ведут его к механистической теории разума и жизни и что эта теория ведет к атеизму, он резко отвернулся от науки в сторону религии. В 1745 году у него начались видения рая и ада; он стал верить этим видениям буквально и описал их в своем трактате «Небеса и их чудеса и ад». Он сообщил тысячам своих читателей, что на небесах они будут не развоплощенными духами, а настоящими мужчинами и женщинами из плоти и крови, наслаждающимися как физическими, так и духовными удовольствиями любви. Он не проповедовал и не основал секту, но его влияние распространилось по всей Европе, затронув Уэсли, Уильяма Блейка, Кольриджа, Карлайла, Эмерсона и Браунинга, и в конце концов (1788) его последователи образовали «Новоиерусалимскую церковь».

Несмотря на его противодействие, Швеция все больше и больше отдавалась Просвещению. Импорт или перевод французских и английских произведений быстро привел к секуляризации культуры и утончению литературного вкуса и форм. При Густаве III и его матери новый либерализм нашел широкое признание в средних и высших классах, даже среди высшего духовенства, которое стало проповедовать веротерпимость и простое деистическое вероучение.48 Повсюду звучали слова: разум, прогресс, наука, свобода и хорошая жизнь на земле. Линней и другие организовали Шведскую королевскую академию наук в 1739 году; Карл Тессин основал Королевскую академию изящных искусств в 1733 году. Королевская академия беллетристики просуществовала недолго при королеве Луизе Ульрике; Густавус возродил ее (1784) с богатым фондом, и поручил ей ежегодно присуждать медаль в двадцать дукатов за лучшее шведское произведение по истории, поэзии или философии; он сам получил первую награду своим панегириком Леннарту Торстенсону, самому блестящему из генералов Густава Адольфа. В 1786 году король учредил (по его собственным словам) «новую академию для изучения нашего собственного языка по образцу Французской академии. Она будет называться Шведской академией и состоять из восемнадцати членов». Эта академия и Академия беллетристики были обеспечены средствами для выплаты пенсий шведским ученым и авторам.49 Густав лично помогал литераторам, ученым или музыкантам; он давал им понять, что его щедрость — это их заслуга; он придавал им новый социальный статус, приглашая их ко двору; он стимулировал их своей конкуренцией.

В Швеции и до него существовала драматургия, особенно при поддержке его матери, но ее ставили французские актеры, представлявшие французские пьесы. Густавус отстранил чужеземную труппу и призвал местных талантов создавать пьесы для настоящего шведского театра. Сам он в сотрудничестве с Юханом Вилландером написал оперу «Тетис и Пелей», премьера которой состоялась 18 января 1773 года и продолжалась двадцать восемь ночей. Затем в течение восьми лет король посвятил себя политике. В 1781 году он снова взялся за перо и написал ряд пьес, которые до сих пор занимают видное место в шведской литературе. Первая из них, «Густав Адольф Адельмод» («Великодушие Густава Адольфа», 1782), положила начало шведской драме. Король брал сюжеты из исторических хроник и учил свой народ истории своей страны, как Шекспир учил англичан. В 1782 году за государственный счет был построен великолепный театр, в котором можно было играть как драматические, так и музыкальные произведения. Густавус писал свои пьесы в прозе, Йохан Келлгрен перекладывал их на музыку, а местные или иностранные композиторы превращали их в оперы. Лучшими результатами этого сотрудничества стали «Густав Адольф и Эбха Брак», воспевающая историю любви великого полководца, и «Густав Васа», рассказывающая о том, как первый Густавус освободил Швецию от датского господства.

С таким королевским руководством и тремя университетами (Упсала, Або и Лунд) Швеция вступила в эпоху собственного Просвещения. Улоф фон Далин обеспечил аддисоновскую прелюдию, написав анонимно и периодически публикуя (1733–34 гг.) «Den svenska Argus», в котором обсуждалось все, кроме политики, в гениальном стиле «Зрителя». Почти каждый читатель был доволен. Риксдаг назначил награду автору, который тут же вышел из подполья. Королева Луиза Ульрика сделала его придворным поэтом и воспитателем будущего Густава III. Это сковывало и притупляло его Музу, но давало время и деньги для написания своего шеф-повара, «Истории Свеа Рикеса», первой критической истории шведского королевства.

Самой интересной фигурой в новой Плеяде была женщина, Хедвиг Норденфлихт, шведская Сафо, Аспазия и Шарлотта Бронте. Она тревожила своих родителей-пуритан чтением пьес и стихов; они наказывали ее, она упорствовала и писала такие очаровательные стихи, что они смирились со скандалом. Но они заставили ее выйти замуж за смотрителя их поместья, который был мудр и некрасив: «Я любила слушать его как философа, но вид его как любовника был невыносим».50 Она научилась любить его, но после трех лет брака он умер у нее на руках. Красивый молодой священнослужитель положил конец ее трауру, ухаживая за ней; она стала его женой и наслаждалась «самой блаженной жизнью, какая только может быть у смертного в этом несовершенном мире»; но он умер через год, и Хедвиг почти сошла с ума от горя. Она уединилась в домике на маленьком острове и выразила свою печаль в стихах, которые были так хорошо приняты, что она переехала в Стокгольм и ежегодно издавала (1744–50) «Афоризмы для женщин, написанные северной пастушкой». Ее дом стал салоном для социальной и интеллектуальной элиты. Молодые поэты, такие как Фредрик Гилленборг и Густав Крейц, вслед за ней перенимали классический французский стиль и выступали за Просвещение. В 1758 году, в возрасте сорока лет, она влюбилась в двадцатитрехлетнего Юхана Фишерстрема; он признался, что любит другую, но, увидев Хедвиг опустошенной, предложил ей выйти замуж. Она отказалась от жертвы и, чтобы упростить ситуацию, попыталась утопиться. Ее спасли, но через три дня она умерла. Роман «Северная пастушка» до сих пор остается классикой шведской литературы.

Вслед за своим романтическим полетом Крейц создал изысканный цикл песен «Атис о Камилле» (1762), который на протяжении многих лет оставался самой восхитительной поэмой на языке. Камилла, как жрица Дианы, дала обет целомудрия; Атис, охотник, видит ее, тоскует по ней, в отчаянии бродит по лесу. Камилла тоже взволнована и спрашивает Диану: «Разве закон природы не так же свят, как твой указ?» Она наталкивается на раненого зайца; выхаживает и утешает его; он лижет ей руку; Атис просит подобных привилегий; она упрекает его; он прыгает с высокой скалы, ища смерти; Купидон разбивает его падение; Камилла ухаживает за ним и принимает его объятия; змея вонзает свои клыки в ее алебастровую грудь; она умирает на руках Атиса. Атис высасывает яд из ее раны и близок к смерти. Диана успокаивается, оживляет их обоих и освобождает Камиллу от клятвы девственницы; все хорошо. Эта идиллия получила признание в грамотной Швеции и у Вольтера, но Крейц занялся политикой и стал канцлером Швеции.

Если Хедвиг Норденфлайхт была шведской Сафо, то Карл Беллманн был ее Робертом Бернсом. Воспитанный в комфорте и благочестии, он научился предпочитать веселые песни таверн мрачным гимнам своего дома. В тавернах реальность жизни и чувств раскрывалась, не заботясь об условностях и приличиях; там каждая душа обнажалась под воздействием спиртного, и истина выходила наружу между фантазией и гневом. Самой трагической фигурой в этом человеческом развале был Ян Фредман, когда-то придворный часовщик, а теперь пытающийся забыть в пьянстве неудачу своего брака; а самой веселой — Мария Кьелльстрем, королева нижних глубин. Беллманн пел с ними их песни, сочинял песни о них, пел их перед ними на музыку, сочиненную им самим. Некоторые из его песен были несколько вольными, и Келлгрен, некоронованный поэт-лауреат эпохи, упрекал его; но когда Беллманн подготовил к печати «Фредманский эпистоляр» (1790), Келлгрен снабдил эти стихотворные письма восторженным предисловием, и том получил награду Шведской королевской академии. Густав III с радостью выслушал Беллманна, назвал его «Анакреоном Севера» и дал ему синекуру в правительстве. Убийство короля (1792) оставило поэта без средств к существованию; он погрузился в нищету, был заключен в тюрьму за долги, освобожден друзьями. Умирая от чахотки в возрасте пятидесяти пяти лет, он настоял на последнем посещении своей любимой таверны; там он пел до тех пор, пока его не подвел голос. Он умер вскоре после этого, II февраля 1795 года. Некоторые считают его «самым оригинальным из всех шведских поэтов» и «самым великим в кругу поэтов», удостоивших это царствование.51

Но человеком, которого современники признавали вторым после короля в интеллектуальной жизни того времени, был Йохан Хенрик Келлгрен. Сын священнослужителя, он отбросил христианское вероучение, шагал в ногу с французским Просвещением и принимал все удовольствия жизни с минимальными угрызениями совести. Его первая книга «Мой смех» («Mina Löjen») была развернутой одой радости, включая эротические радости; Келлгрен называл смех «единственным божественным, отличительным признаком человечества» и приглашал его сопровождать его до конца дней.52 В 1778 году, в возрасте двадцати семи лет, он вместе с Карлом Петером Леннгреном основал «Стокгольмспостен»; в течение семнадцати лет его живое перо делало этот журнал доминирующим голосом шведской интеллектуальной жизни; на его страницах французское Просвещение было в полном порядке, классический стиль почитался как высшая норма совершенства, немецкий романтизм высмеивался при дворе, а любовницы Келлгрена возвеличивались в стихах, которые скандализировали консерваторов глубинки. Убийство его любимого короля вырвало сердце из гедонистической философии поэта. В 1795 году одно из его увлечений вышло из-под контроля и переросло в любовь. Келлгрен начал признавать права романтики, идеализма и религии; он отказался от своего осуждения Шекспира и Гете и подумал, что, в конце концов, страх Божий может быть началом мудрости. Однако, когда он умер (1795), в возрасте всего сорока четырех лет, он попросил, чтобы по нему не звонили в колокола;53 В конце концов, он снова стал сыном Вольтера.

Очаровательной стороной его характера была готовность открыть колонки «Постен» для оппонентов его взглядов. Самым энергичным из них был Томас Торильд, который объявил войну Просвещению как незрелому идолопоклонству поверхностного разума. В возрасте двадцати двух лет Торильд поразил Стокгольм «Страстями», которые, по его словам, «содержат всю силу моей философии и все великолепие моего воображения — нерифмованного, экстатического, чудесного». Он заявил, что «вся его жизнь была посвящена… раскрытию природы и реформированию мира».54 Вокруг него собралась группа литературных бунтарей, которые подпитывали свой огонь Sturm und Drang, ставя Клопштока выше Гете, Шекспира выше Расина, Руссо выше Вольтера. Не сумев склонить Густава III к этим взглядам, Торильд переехал в Англию (1788), питал свою душу Джеймсом Томсоном, Эдвардом Янгом и Сэмюэлом Ричардсоном и присоединился к радикалам, выступавшим за Французскую революцию. В 1790 году он вернулся в Швецию и опубликовал политическую пропаганду, которая заставила правительство выслать его из страны. После двух лет пребывания в Германии он был вновь принят в Швецию и занял профессорское кресло.

На этом литературном небосклоне было еще несколько звезд. Карл Густав аф Леопольд радовал короля классической формой и придворным тоном своих стихов. Бенгт Лиднер, как и Торильд, предпочитал романтику. За свои выходки он был исключен Лундского университета (1776); продолжил учебу и нарушения дисциплины в Ростоке; был посажен на корабль, направлявшийся в Ост-Индию, сбежал с него, вернулся в Швецию и привлек внимание Густава томиком стихотворных басен. Он был назначен секретарем графа Крейца в посольстве в Париже; там он больше изучал женщин, чем политику, и был отправлен домой, где умер в нищете в возрасте тридцати пяти лет (1793). Он искупил свою жизнь тремя томами, пылающими байроническим огнем. А еще была скромная Анна Мария Леннгрен, жена сотрудника Келлгрена по «Стокгольмспостен». В этом периодическом издании она писала стихи, удостоенные особой благодарности Шведской королевской академии. Но она не позволяла своей Музе вмешиваться в домашние дела и в стихотворении, обращенном к воображаемой дочери, советовала ей избегать политики и общества и довольствоваться домашними делами и радостями.

Было ли в шведском искусстве движение, отвечающее литературе и драме? Вряд ли. Карл Густав Тессинский оформил в стиле рококо (ок. 1750 г.) королевский дворец, построенный его отцом, Никодемом Тессином, в 1693–97 годах, и собрал богатую коллекцию живописи и скульптуры, которая сегодня является частью Стокгольмского национального музея. Йохан Тобиас Сергель вырезал Венеру и Пьяного фавна в классическом стиле и запечатлел в мраморе крепкие черты лица Йохана Паша. В семье Паш было четыре художника: Лоренц Старший, его брат Йохан, сестра Ульрика и Лоренц Младший; каждый из них рисовал королевских особ и аристократов. Они сыграли скромную роль в блестящем Просвещении, которое украсило это царствование.

4. Покушение

Король сам положил трагический конец этому яркому цветению. Американская революция, столь мощно поддержанная Францией, показалась ему угрозой для всех монархий; он назвал колонистов «мятежными подданными» и поклялся, что никогда не признает их нацией, пока король Англии не освободит их от клятвы верности.55 В последнее десятилетие своего правления он все больше укреплял королевскую власть, окружал ее церемониями и этикетом и заменил способных помощников с независимым умом на слуг, которые подчинялись его желаниям без колебаний и несогласия. Он начал ограничивать свободу, которую предоставил прессе. Находя свою жену скучной, он предался флирту56 Это шокировало общественное мнение, которое ожидало, что шведские короли дадут нации образец супружеской привязанности и верности. Он отдалил от себя народ, установив правительственную монополию на дистилляцию спиртных напитков; крестьяне, привыкшие к собственной дистилляции, обходили монополию сотней уловок. Он все больше тратил на армию и флот и явно готовился к войне с Россией. Когда он собрал свой второй риксдаг (6 мая 1786 года), он уже не нашел в сословиях того одобрения, которое дал его мерам риксдаг 1778 года; почти все его предложения были отвергнуты или исправлены до бесполезности, и он был вынужден отказаться от государственной монополии на спиртные напитки. 5 июля он распустил риксдаг и решил править без его согласия.

Это согласие, согласно конституции 1772 года, было необходимо для любой войны, кроме оборонительной, а Густавус замышлял нападение на Россию. Почему? Он знал, что Россия и Дания подписали (12 августа 1774 года) секретный договор о совместных действиях против Швеции. Он посетил Екатерину II в Санкт-Петербурге в 1777 году, но их взаимные притворные дружеские чувства не обманули ни хозяйку, ни ее гостя. По мере того как русские победы над Турцией росли, Густавус опасался, что если ничего не предпринять, чтобы положить им конец, императрица вскоре направит свои огромные армии на запад в надежде подчинить Швецию своей воле, как она сделала это с Польшей. Можно ли было как-то помешать этому замыслу? Только, как считал король, оказав Турции помощь фланговым ударом по Санкт-Петербургу. Султан помог ему принять решение, предложив Швеции субсидию в размере миллиона пиастров ежегодно в течение следующих десяти лет, если она присоединится к усилиям по борьбе с Екатериной. Возможно, теперь Швеции удастся вернуть то, что она сдала Петру Великому в 1721 году. В 1785 году Густавус начал готовить армию и флот к войне. В 1788 году он направил в Россию ультиматум с требованием вернуть Карелию и Лифляндию Швеции, а Крым — Турции. 24 июня он отплыл в Финляндию. 2 июля в Гельсингфорсе он принял командование собранными силами и начал движение к Санкт-Петербургу.

Все пошло не так. Флот был остановлен русской флотилией в нерешительном сражении у острова Хогланд (17 июля). В армии взбунтовались 113 офицеров, обвинив короля в нарушении обещания не вести наступательной войны без согласия риксдага; они отправили к Екатерине эмиссара с предложением взять себя под ее защиту и сотрудничать с ней в деле превращения шведской и русской Финляндии в независимое государство. Тем временем Дания направила армию для нападения на Гетеборг, самый богатый город Швеции. Густавус принял это вторжение как вызов, который должен пробудить дух его народа; он обратился к народу, и особенно к суровым крестьянам из шахтерских районов, называемых Дейлс, с призывом дать ему новую, более верную армию; он лично отправился, одетый в характерную одежду дейлсцев, чтобы обратиться к ним с того самого церковного двора в деревне Мора, где Густавус Васа просил их о помощи в 1521 году. Народ откликнулся; в сотне городов были сформированы полки добровольцев. В сентябре король, борясь за свою политическую жизнь, проскакал 250 миль за сорок восемь часов, добрался до Гетеборга и вдохновил гарнизон на продолжение обороны от двенадцати тысяч осаждающих датчан. Фортуна повернулась в его пользу. Пруссия, не желая допустить подчинения Швеции России, пригрозила войной Дании; датчане покинули шведские земли. Густавус с триумфом вернулся в свою столицу.

Теперь, воодушевленный новой армией, преданной ему, он созвал риксдаг 26 января 1789 года. Из 950 человек в Дворянской палате семьсот поддержали мятежных офицеров, но представители других палат — духовенство, бюргеры и крестьяне — в подавляющем большинстве выступили за короля. Густав объявил политическую войну дворянам, представив на рассмотрение риксдага «Акт о единстве и безопасности», который отменял многие привилегии аристократии, открывал почти все должности для простолюдинов и предоставлял королю полные монархические полномочия в области законодательства, управления, войны и мира. Три низших сословия приняли этот закон, риддархус отверг его как неконституционный. Густавус арестовал двадцать одного дворянина, в том числе графа Фредрика Акселя фон Ферсена и барона Карла Фредрика фон Пехлина — одного благородного и неэффективного, другого умного и вероломного. Но власть над кошельком по-прежнему оставалась за риксдагом, и ассигнования требовали согласия всех четырех палат. Три низшие палаты предоставили королю средства, которые он просил для продолжения войны с Россией, на тот срок, который он считал необходимым; Дворянская палата отказалась предоставить средства на срок более двух лет. 17 апреля Густав вошел в Риддархус, занял кресло и поставил перед вельможами вопрос о принятии решения трех других палат. Преобладали голоса «против», но король объявил, что его предложение победило. Он поблагодарил дворян за милостивую поддержку и удалился, рискуя быть убитым разгневанными магнатами.

Теперь он мог свободно продолжать войну. В течение оставшегося 1789 года он восстанавливал армию и флот. 9 июля 1790 года его флот встретился с русским в Свенсксундской части Финского залива и одержал самую решительную победу в морской истории Швеции; русские потеряли пятьдесят три корабля и 9500 человек. Екатерина II, все еще занятая войной с турками, была готова к миру; по Вяральскому договору (15 августа 1790 года) она согласилась прекратить попытки контролировать политику Швеции, и довоенные границы были восстановлены. 19 октября 1791 года Густавус убедил ее подписать с ним оборонительный союз, по которому она обязывалась ежегодно посылать Швеции 300 000 рублей.

Несомненно, их общий страх перед Французской революцией склонил старых врагов к новому партнерству. Густавус с благодарностью вспомнил, что Франция была верным другом Швеции на протяжении 250 лет, и что Людовик XV и Людовик XVI поддержали его 38 300 000 ливров в период с 1772 по 1789 год. Он предложил создать Лигу принцев для вторжения во Францию и восстановления монархии; он послал Ганса Акселя фон Ферсена (сына своего врага графа фон Ферсена) организовать бегство Людовика XVI из Парижа; он сам отправился в Экс-ла-Шапель, чтобы возглавить союзную армию; и он предложил убежище в своем лагере французским эмигрантам. Екатерина дала деньги, но не дала людей, Леопольд II отказался сотрудничать, и Густавус вернулся в Стокгольм, чтобы защитить свой трон.

Дворяне, чьему политическому господству он положил конец, не примирились с поражением. Они смотрели на абсолютное правление Густава как на явное нарушение конституции, которую он поклялся поддерживать. Якоб Анкарстрем размышлял о падении своего сословия. «Я много размышлял о том, есть ли какое-нибудь справедливое средство заставить короля управлять своей землей и народом в соответствии с законом и доброжелательностью, но все доводы были против меня… «Лучше рискнуть жизнью ради общего блага». В 1790 году его судили за мятеж. «Это несчастье… скрепило мою решимость скорее умереть, чем прожить жалкую жизнь, так что мое в остальном чувствительное и нежное сердце стало совершенно черствым по отношению к этому ужасному поступку».57 Пехлин, граф Карл Горн и другие присоединились к заговору с целью убийства короля.

16 марта 1792 года — дата, зловеще напоминающая о Цезаре, — Густав получил по адресу письмо с предупреждением не посещать бал-маскарад, назначенный на этот вечер во Французском театре. Он пришел в полумаске, но украшения на груди выдавали его звание. Анкарстрем узнал его, выстрелил в него и скрылся. Густава отнесли в карету и сквозь возбужденную толпу повели к королевскому дворцу. У него было сильное кровотечение, но он в шутку заметил, что похож на папу римского, которого несут в процессии по Риму. Через три часа после нападения Анкарстрем был арестован, а через несколько дней — все его главари. Хорн признался, что у заговора было сто сообщников. Народ требовал их казни; Густавус рекомендовал помиловать их. Анкарстрем был подвергнут бичеванию, обезглавлен и четвертован, Густавус задержался на десять дней; затем, узнав, что ему осталось жить всего несколько часов, он продиктовал документы о регентстве, которое должно было управлять страной и столицей. Он умер 26 марта 1792 года в возрасте сорока пяти лет. Почти вся нация оплакивала его, потому что научилась любить его, несмотря на его недостатки, и понимала, что под его руководством Швеция пережила одну из самых славных эпох в своей истории.

КНИГА VI. АНГЛИЯ ДЖОНСОНА 1756–89

ГЛАВА XXVII. Промышленная революция

I. ПРИЧИНЫ

Почему промышленная революция пришла сначала в Англию? Потому что Англия выигрывала великие войны на континенте, сохраняя свою собственную землю свободной от военных разрушений; потому что она обеспечила себе господство на морях и таким образом приобрела колонии, которые поставляли сырье и нуждались в промышленных товарах; потому что ее армии, флоты и растущее население предлагали расширяющийся рынок для промышленных товаров; потому что гильдии не могли удовлетворить эти растущие потребности; потому что прибыль от дальних торговых операций аккумулировала капитал, ищущий новые пути для инвестиций; потому что Англия позволила своим дворянам и их состояниям участвовать в торговле и промышленности; потому что постепенное вытеснение обработки земли пастбищами приводило крестьян с полей в города, где они пополняли рабочую силу, доступную для фабрик; потому что наукой в Англии руководили люди практического склада, в то время как на континенте она была посвящена преимущественно абстрактным исследованиям; и потому что в Англии было конституционное правительство, чувствительное к интересам бизнеса и смутно осознающее, что приоритет в промышленной революции сделает Англию на более чем столетие политическим лидером западного мира.

Британское господство на морях началось с разгрома испанской Армады; оно было расширено победами над Голландией в англо-голландских войнах и над Францией в войне за испанское наследство; а Семилетняя война сделала океанскую торговлю почти британской монополией. Непобедимый флот превратил Ла-Манш в защитный ров для «этой крепости, построенной природой… против инфекции и руки войны».1 Английская экономика была не только избавлена от солдатских бедствий, но и подпитывалась и стимулировалась потребностями британской и союзнических армий на континенте; отсюда особое развитие текстильной и металлургической промышленности, а также призыв к использованию машин для ускорения и фабрик для умножения производства.

Владение морями облегчало завоевание колоний. Канада и богатейшие районы Индии достались Англии в результате Семилетней войны. Плавания капитана Кука (1768–76) обеспечили Британской империи острова, стратегически полезные в войне и торговле. Победа Родни над де Грассом (1782) подтвердила британское господство над Ямайкой, Барбадосом и Багамами. Новая Зеландия была приобретена в 1787 году, Австралия — в 1788-м. Колониальная и прочая заморская торговля обеспечила британской промышленности внешний рынок, не имевший себе равных в XVIII веке. В торговле с английскими поселениями в Северной Америке было задействовано 1078 судов и 29 000 моряков.2 Лондон, Бристоль, Ливерпуль и Глазго процветали как главные порты атлантической торговли. Колонии вывозили промышленные товары и отправляли обратно продукты питания, табак, специи, чай, шелк, хлопок, сырье, золото, серебро и драгоценные камни. Парламент ограничивал высокими тарифами импорт иностранных мануфактур и препятствовал развитию колониальной или ирландской промышленности, конкурентоспособной по сравнению с британской. Никакие внутренние пошлины (такие, как те, что мешали внутренней торговле во Франции) не препятствовали движению товаров через Англию, Шотландию и Уэльс; эти земли составляли крупнейшую зону свободной торговли в Западной Европе. Высший и средний классы пользовались высочайшим благосостоянием, а покупательная способность служила дополнительным стимулом для развития промышленного производства.

Гильдии были не в состоянии удовлетворить потребности растущих рынков в стране и за рубежом. Они создавались в основном для удовлетворения потребностей муниципалитета и его окрестностей; их сковывали старые правила, препятствовавшие изобретательству, конкуренции и предприимчивости; они не были приспособлены ни для закупки сырья из дальних источников, ни для приобретения капитала для расширения производства, ни для расчета, получения и выполнения заказов из-за границы. Постепенно на смену гильдмастерам пришли «прожектеры» (предприниматели), которые умели собирать деньги, предвидеть или создавать спрос, добывать сырье и организовывать машины и людей для производства на рынках во всех уголках земного шара.

Деньги поступали от торговли и финансов, от военных трофеев и каперов, от добычи или импорта золота или серебра, от огромных состояний, нажитых на работорговле или в колониях. Англичане уезжали бедными, некоторые возвращались богатыми. Уже в 1744 году было пятнадцать человек, которые, вернувшись из Вест-Индии, имели достаточно денег, чтобы купить выборы в парламент;3 А к 1780 году «набобы», разбогатевшие в Индии, стали силой в Палате общин. Большая часть этого экзотического богатства была доступна для инвестиций. И если во Франции дворянам было запрещено, то в Англии им было разрешено заниматься торговлей и промышленностью; богатство, укоренившееся в земле, росло за счет инвестиций в деловые предприятия; так, герцог Бриджуотер рискнул своим состоянием в добыче угля. Тысячи британцев вкладывали свои сбережения в банки, которые выдавали кредиты под низкие проценты. Ростовщики были повсюду. Банкиры поняли, что самый простой способ заработать деньги — это работать с чужими деньгами. В 1750 году в Лондоне было двадцать банков, в 1770-м — пятьдесят, в 1800-м — семьдесят.4 В 1750 году Берк насчитал двенадцать банков за пределами Лондона; в 1793 году их было уже четыреста.5 Бумажные деньги добавлялись к оплодотворяющей пыльце; в 1750 году они составляли два процента валюты, в 1800 году — десять процентов.6 Накопленные деньги стали вкладываться в инвестиции, когда торговля и промышленность объявили о своих растущих дивидендах.

Множащиеся магазины и фабрики нуждались в людях. К естественному предложению рабочей силы добавилось растущее число сельских семей, которые больше не могли зарабатывать на жизнь на ферме. Процветающая шерстяная промышленность требовала шерсти; все больше земли изымалось из обработки и отдавалось под пастбища; овцы заменили людей; Голдсмитс-Обурн был не единственной заброшенной деревней в Британии. В период с 1702 по 1760 год было принято 246 актов парламента, разрешающих изъятие четырехсот акров из посевов; в период с 1760 по 1810 год было принято 2438 таких актов, затронувших почти пять миллионов акров.7 По мере совершенствования сельскохозяйственной техники мелкие хозяйства становились нежелательными, поскольку они не могли использовать или оплачивать новые машины; тысячи фермеров продавали свои земли и становились наемными рабочими на крупных фермах, на сельских мельницах или в городах. Крупные фермы, с более совершенными методами, организацией и машинами, производили больше продукции на акр, чем фермы прошлого, но они почти уничтожили йоменов, или крестьян-собственников, которые были экономической, военной и моральной опорой Англии. Тем временем иммиграция из Ирландии и с континента пополнила ряды мужчин, женщин и детей, которые боролись за рабочие места на фабриках.

Наука сыграла лишь скромную роль в экономических преобразованиях Англии XVIII века. Исследования Стивена Хейлза по газам, Джозефа Блэка по теплу и пару помогли Уатту усовершенствовать паровую машину. Лондонское королевское общество состояло в основном из практиков, которые отдавали предпочтение исследованиям, обещавшим промышленное применение. В британском парламенте также учитывались материальные соображения; хотя в нем преобладали землевладельцы, некоторые из них занимались торговлей или промышленностью, а большинство членов были отзывчивы на мольбы и посулы бизнесменов о смягчении ограничений, которые прежние правительства накладывали на экономику. Сторонники свободного предпринимательства и свободной торговли, а также заработной платы и цен, которые должны свободно расти или падать в соответствии с законами спроса и предложения, заручились поддержкой нескольких парламентских лидеров, и юридические барьеры на пути распространения торговли и мануфактуры были постепенно разрушены. Все условия, необходимые для приоритета Англии в промышленной революции, были выполнены.

II. КОМПОНЕНТЫ

Материальными элементами промышленной революции стали железо, уголь, транспорт, машины, электроэнергия и фабрики. Природа сыграла свою роль, обеспечив Англию железом, углем и жидкими дорогами. Но железо, поступавшее из шахт, было пронизано примесями, от которых его приходилось освобождать путем плавки — расплавления или сплавления с огнем. Уголь тоже содержал примеси; их удаляли, нагревая или «варя» уголь, пока он не превращался в кокс. Железная руда, нагретая и очищенная до различных степеней путем сжигания кокса, превращалась в кованое железо, чугун или сталь.

Для увеличения тепла Абрахам Дарби построил (1754 f.) доменные печи, в которых дополнительный воздух подавался в огонь из пары сильфонов, приводимых в действие водяным колесом. В 1760 году Джон Смитон заменил сильфон насосом для сжатого воздуха, приводимым в действие частично водой, частично паром; постоянное высокое давление подняло производство промышленного железа с двенадцати тонн до сорока тонн на печь в день.8 Железо стало достаточно дешевым, чтобы его можно было использовать сотнями новых способов; так, в 1763 году Ричард Рейнольдс построил первую известную железную дорогу — железные рельсы позволили вагонеткам заменить вьючных лошадей при перевозке угля и руды.

Началась эпоха знаменитых железных дел мастеров, которые доминировали на промышленной сцене и делали огромные состояния, используя железо для целей, которые казались совершенно чуждыми этому металлу. Так, Джон Уилкинсон и Абрахам Дарби II перекинули через реку Северн первый железный мост (1779). Уилкинсон позабавил Англию, предложив построить железный корабль; некоторые говорили, что он сошел с ума, но, опираясь на принципы, установленные Архимедом, он собрал из металлических листов первое известное в истории железное судно (1787). Бизнесмены приезжали из-за границы, чтобы увидеть и изучить великие работы, созданные Уилкинсоном, Ричардом Кроушей или Энтони Бэконом. Бирмингем, расположенный вблизи обширных месторождений угля и железа, стал ведущим центром железной промышленности Англии. Из таких мастерских в магазины и на фабрики Британии хлынули новые инструменты и машины, более прочные, долговечные и надежные.

Уголь и железо были тяжелыми и дорогостоящими, поэтому их можно было перевозить только по воде. Богатая изрезанная береговая линия позволяла морским транспортом добираться до многих крупных городов Британии. Чтобы доставить материалы и продукты в города, удаленные от побережья и судоходных рек, необходимо было совершить революцию в транспорте. Перевозка товаров по суше по-прежнему была затруднена, несмотря на сеть поворотных дорог, построенных в 1751–1771 годах. (Они получили свое название от турникетов с щучьими хвостами, которые препятствовали проезду до уплаты пошлины).9 Эти платные дороги удвоили скорость передвижения и ускорили внутреннюю торговлю. На смену вьючным лошадям пришли повозки, запряженные лошадьми, а конные путешествия уступили место сценическим каретам. Однако, оставленные на попечение частных предпринимателей, поворотные дороги быстро пришли в негодность.

Поэтому коммерческие перевозки по-прежнему предпочитали водные пути. Ручьи углублялись, чтобы выдерживать тяжелые суда, а реки и города связывались между собой каналами. Джеймс Бриндли, не имея формального или технического образования, из безграмотного фрезеровщика превратился в самого выдающегося инженера-каналостроителя того времени, решая с помощью своих механических способностей проблемы проведения каналов через шлюзы и туннели и через акведуки. В 1759–61 годах он построил канал, по которому в Манчестер доставлялся уголь из шахт герцога Бриджуотера в Уорсли; это вдвое снизило стоимость угля в Манчестере и сыграло главную роль в превращении этого города в промышленную метрополию. Одним из самых живописных зрелищ в Англии XVIII века было движение корабля по каналу Бриндли-Бриджуотер, проложенному по акведуку высотой девяносто девять футов над рекой Ирвелл в Бартоне. В 1766 году Бриндли начал строительство Большого магистрального канала, который, соединив реки Трент и Мерси, открыл водный путь через среднюю Англию от Ирландского до Северного моря. Другие каналы связали Трент с Темзой, а Манчестер с Ливерпулем. За тридцать лет сотни новых каналов значительно снизили стоимость коммерческих перевозок в Британии.

Учитывая наличие материалов, топлива и транспорта, в ходе промышленной революции товары стали множиться. Спрос на машины для ускорения производства был наиболее велик в текстильной промышленности. Люди хотели быть одетыми, а солдаты и девушки должны были быть загипнотизированы униформой. Хлопок ввозился в Англию в быстро растущих объемах — три миллиона фунтов в 1753 году, тридцать два миллиона в 1789 году;10 Ручной труд не мог вовремя переработать его в готовые изделия, чтобы удовлетворить спрос. Разделение труда, сложившееся в швейном деле, способствовало изобретению машин.

Джон Кей начал механизацию ткачества с помощью своего «летающего челнока» (1733), а Льюис Пол механизировал прядение с помощью системы валиков (1738). В 1765 году Джеймс Харгривз из Блэкберна, Ланкашир, изменил положение прялки с вертикального на горизонтальное, поставил одно колесо на другое, привел в движение восемь из них с помощью одного шкива и ремня и стал ткать восемь нитей одновременно; он добавлял все больше мощности к большему числу веретен, пока его «прялка Дженни» (Дженни была его женой) не стала ткать восемьдесят нитей за раз. Ручные прядильщики боялись, что это устройство лишит их работы и еды; они разбили станки Харгривса; он бежал, спасая свою жизнь, в Ноттингем, где нехватка рабочей силы позволила установить его «дженни». К 1788 году в Британии их было уже двадцать тысяч, и прялка превратилась в романтическое украшение.

В 1769 году Ричард Аркрайт, используя предложения различных механиков, разработал «водяную раму», с помощью которой вода перемещала хлопковые волокна между последовательностью валиков, которые вытягивали и растягивали волокна в более плотную и жесткую пряжу. В 1774 году Сэмюэл Кромптон объединил дженни Харгривса и валики Аркрайта в гибридную машину, которую английское остроумие назвало «мул Кромптона»: попеременное движение вращающихся веретен назад и вперед растягивало, скручивало и наматывало нить, придавая ей большую тонкость и прочность; эта процедура осталась до нашего времени принципом работы самых сложных текстильных машин. Дженни и водяная рама были сделаны из дерева; мул после 1783 года использовал металлические ролики и колеса и стал достаточно прочным, чтобы выдержать скорость и нагрузку силовой работы.

В Германии и Франции уже использовались ткацкие станки, работающие от кривошипов и гирь, но в 1787 году Эдмунд Картрайт построил в Донкастере небольшую фабрику, на которой двадцать ткацких станков приводились в действие движением животных. В 1789 году он заменил эту силовую установку паровым двигателем. Два года спустя он вместе с друзьями из Манчестера основал большую фабрику, на которой четыреста ткацких станков работали на пару. И здесь рабочие взбунтовались; они сожгли фабрику дотла и пригрозили убить ее организаторов. В последующее десятилетие было построено множество ткацких станков, некоторые из них были разгромлены бунтовщиками, некоторые выжили и размножились; машины победили.

Промышленность в Англии развивалась благодаря водной энергии многочисленных ручьев, питаемых обильными дождями. Поэтому в XVIII веке мельницы возводились не столько в городах, сколько в сельской местности, вдоль ручьев, которые можно было запрудить, чтобы создать водопады достаточной силы для вращения огромных колес. В этот момент поэт может задаться вопросом, не лучше ли было бы, если бы пар никогда не заменил воду в качестве движущей силы, а промышленность, вместо того чтобы концентрироваться в городах, смешалась бы с сельским хозяйством в сельской местности. Но более эффективный и выгодный способ производства вытесняет менее эффективный, и паровая машина (которая до недавнего времени также имела романтический оттенок) обещала производить или перевозить больше товаров и золота, чем когда-либо видел мир.

Паровая машина стала кульминацией, но не продуктом, промышленной революции. Не возвращаясь к Герою Александрийскому (200 г. н. э.?), Дени Папен описал все компоненты и принципы практического парового двигателя в 1690 году. Томас Сэвери построил насос с паровым приводом в 1698 году. Томас Ньюкомен развил его (1708–12 гг.) в машину, в которой пар, создаваемый нагретой водой, конденсировался струей холодной воды, а переменное атмосферное давление двигало поршень вверх и вниз; этот «атмосферный двигатель» оставался стандартом, пока Джеймс Уатт не превратил его в настоящий паровой двигатель в 1765 году.

В отличие от большинства изобретателей того времени, Уатт был не только студентом, но и практиком. Его дед был преподавателем математики, отец — архитектором, кораблестроителем и мировым судьей в районе Гринок на юго-западе Шотландии. Джеймс не получил высшего образования, но у него было творческое любопытство и склонность к механике. Полмира знает историю о том, как тетя упрекала его: «Я никогда не видела такого праздного мальчика, как ты:…за последний час ты не произнес ни слова, только снимал крышку с чайника и снова надевал ее, и, держа то крышку, то серебряную ложку над паром, смотрел, как он поднимается из носика, ловил и считал капли».11 Это имеет запах легенды. Однако в сохранившейся рукописи, написанной рукой Джеймса Уатта, описывается эксперимент, в ходе которого «прямой конец трубки был закреплен на носике чайника»; а в другой рукописи говорится следующее: «Я взял согнутую стеклянную трубку и перевернул ее в носик чайника, а другой конец погрузил в холодную воду».12

В возрасте двадцати лет (1756) Уатт попытался открыть в Глазго производство научных приборов. Городские гильдии отказали ему в лицензии, сославшись на то, что он не прошел полный срок ученичества, но университет Глазго предоставил ему мастерскую на своей территории. Он посещал лекции по химии Джозефа Блэка, завоевал его дружбу и помощь, и особенно заинтересовался теорией скрытого тепла Блэка.13 Он выучил немецкий, французский и итальянский языки, чтобы читать иностранные книги, в том числе метафизику и поэзию. Сэр Джеймс Робисон, знавший его в то время (1758), был поражен разносторонними знаниями Уатта и сказал: «Я видел рабочего и не ожидал большего; я нашел философа».14

В 1763 году университет попросил его отремонтировать модель двигателя Ньюкомена, используемую в курсе физики. Он с удивлением обнаружил, что три четверти тепла, подаваемого в машину, расходуется впустую: после каждого хода поршня цилиндр терял тепло за счет использования холодной воды для конденсации новой порции пара, поступающей в цилиндр; энергии терялось так много, что большинство производителей сочли машину нерентабельной. Уатт предложил конденсировать пар в отдельном резервуаре, низкая температура которого не влияла бы на цилиндр, в котором двигался поршень. Такой «конденсатор» увеличивал КПД машины на триста процентов по соотношению затраченного топлива и выполненной работы. Более того, в конструкции Уатта поршень двигался за счет расширения пара, а не воздуха; он создал настоящую паровую машину.

Переход от планов и моделей к практическому применению занял двенадцать лет жизни Уатта. Для создания очередных образцов и усовершенствований своего двигателя он занял более тысячи фунтов стерлингов, в основном у Джозефа Блэка, который никогда не терял веры в него. Джон Смитон, сам изобретатель и инженер, предсказывал, что двигатель Уатта «никогда не войдет во всеобщее употребление из-за трудности изготовления его частей с достаточной точностью».15 В 1765 году Уатт женился, и ему нужно было зарабатывать больше денег; он отложил свои изобретения и занялся геодезией и инженерным делом, составляя планы гаваней, мостов и каналов. Тем временем Блэк познакомил его с Джоном Роубаком, который искал более эффективный, чем у Ньюкомена, двигатель для откачки воды из угольных шахт, обеспечивавших топливом его металлургический завод в Карроне. В 1767 году он согласился оплатить долги Уатта и предоставить капитал для строительства двигателей по спецификациям Уатта в обмен на две трети прибыли от их установки или продажи. Чтобы защитить свои инвестиции, Уатт в 1769 году обратился в парламент за патентом, который давал ему исключительное право на производство двигателя; он был выдан ему до 1783 года. Он и Ройбак установили двигатель недалеко от Эдинбурга, но плохое качество работы кузнецов сделало его неудачным; в некоторых случаях цилиндры, сделанные для Уатта, были на восьмую часть дюйма больше в диаметре с одного конца, чем с другого.

Озадаченный неудачами, Робак продал свою долю в партнерстве Мэтью Боултону (1773). Так начался союз, вошедший в историю как дружбы, так и промышленности. Боултон не был простым добытчиком денег; он был настолько заинтересован в совершенствовании способов и механизмов производства, что, добиваясь этого, потерял целое состояние. В 1760 году, в возрасте тридцати двух лет, он женился на богатой женщине и мог бы выйти на пенсию на ее доходы; вместо этого он построил в Сохо, недалеко от Бирмингема, один из самых обширных промышленных заводов в Англии, производящий огромное количество разнообразных металлических изделий — от пряжек для обуви до люстр. Для работы машин в пяти зданиях фабрики он полагался на энергию воды. Теперь он предложил попробовать использовать энергию пара. Он знал, что Уатт показал неэффективность двигателя Ньюкомена и что двигатель Уатта вышел из строя из-за неточно расточенных цилиндров. Он решил рискнуть, полагая, что этот недостаток можно преодолеть. В 1774 году он перевез двигатель Уатта в Сохо; в 1775 году Уатт последовал за ним. Парламент продлил срок действия патента с 1783 по 1800 год.

В 1775 году железный мастер Уилкинсон изобрел полый цилиндрический расточной стержень, который позволил Боултону и Уатту производить двигатели беспрецедентной мощности и компетентности. Вскоре новая фирма продавала двигатели промышленникам и владельцам шахт по всей Британии. Босуэлл посетил Сохо в 1776 году и сообщил:

Мистер Гектор был так добр, что сопровождал меня, чтобы увидеть великие работы мистера Боултона. Мне хотелось, чтобы Джонсон был с нами, потому что это была сцена, которую я был бы рад созерцать при его свете. Необъятность и хитросплетения некоторых механизмов «соответствовали бы его могучему уму». Я никогда не забуду выражение мистера Боултона, сказанное мне: «Я продаю здесь, сэр, то, что весь мир желает иметь — силу». У него работало около семисот человек. Я воспринимал его как железного вождя, а он казался отцом своему племени».16

Двигатели Уатта все еще оставались неудовлетворительными, и он постоянно работал над их усовершенствованием. В 1781 году он запатентовал устройство, с помощью которого возвратно-поступательное движение поршня преобразовывалось во вращательное, что позволило приспособить двигатель для приведения в движение обычных машин. В 1782 году он запатентовал двигатель двойного действия, в котором оба конца цилиндра получали импульсы от котла и конденсатора. В 1788 году он запатентовал «мухобойный регулятор», который регулировал поток пара для обеспечения равномерной скорости в двигателе. В эти экспериментальные годы другие изобретатели создавали конкурентоспособные двигатели, и только в 1783 году продажи Уатта окупили его долги и начали приносить прибыль. Когда срок действия его патента истек, он отошел от активной деятельности, а фирму Боултона и Уатта продолжили их сыновья. Уатт развлекал себя мелкими изобретениями и прожил до глубокой старости, скончавшись в 1819 году в возрасте восьмидесяти трех лет.

В этот буйный век, когда, по словам Дина Такера, «почти каждый мастер-производитель имеет свое собственное изобретение и ежедневно совершенствует чужие», было много других изобретений.17 Уатт сам разработал процесс дублирования, используя клейкие чернила и прижимая написанную или напечатанную страницу к увлажненному листу тонкой бумаги (1780). Один из его сотрудников, Уильям Мердок, применил двигатель Уатта к тяге и построил модель локомотива, который развивал скорость восемь миль в час (1784). Мердок разделил с Филиппом Лебоном из Франции честь использования угольного газа для освещения; он осветил таким образом внешний вид фабрики в Сохо (1798). Центральное представление об английской экономике конца XVIII века — это представление о том, что паровая машина лидирует и ускоряет темп, соединяясь с машинами в сотне отраслей промышленности, переманивая текстильные фабрики с воды на пар (1785 f.), изменяя сельскую местность, вторгаясь в города, затемняя небо угольной пылью и дымом и скрываясь в недрах кораблей, чтобы придать новую силу владению Англией морями.

Чтобы сделать революцию полной, нужны были еще два элемента: фабрики и капитал. Эти компоненты — топливо, энергия, материалы, машины и люди — лучше всего взаимодействуют, когда они собраны в одном здании или на одном заводе, в одной организации и дисциплине, под одним началом. Фабрики существовали и раньше; теперь, когда расширившийся рынок потребовал регулярного и крупномасштабного производства, их число и размеры увеличились, и «фабричная система» стала одним из названий нового порядка в промышленности. А поскольку промышленные машины и заводы становились все дороже, к власти пришли люди и учреждения, способные собирать и предоставлять капитал, банки превзошли фабрики, и весь этот комплекс получил название капитализма — экономики, в которой доминируют поставщики капитала. Теперь, когда все стимулы были направлены на изобретения и конкуренцию, когда предпринимательство все больше освобождалось от ограничений гильдий и законодательных барьеров, промышленная революция была готова изменить лицо, небо и душу Британии.

III. УСЛОВИЯ

И работодатель, и работник должны были изменить свои привычки, навыки и отношения. Работодатель, имея дело со все большим числом людей и в более быстром обороте, терял с ними близость и должен был думать о них не как о знакомых, занятых общим делом, а как о частицах процесса, который оценивался только по прибыли. Большинство ремесленников до 1760 года работали в гильдиях или на дому, где часы труда не были жесткими, и можно было делать перерывы для отдыха; а в более раннюю эпоху существовали святые дни, в которые церковь запрещала любой оплачиваемый труд. Мы не должны идеализировать состояние простого человека до промышленной революции; тем не менее можно сказать, что тяготы, которым он подвергался, были таковы, что их смягчали традиции, привычка и во многих случаях открытый воздух. По мере развития индустриализации тяготы работника смягчались за счет более короткого рабочего дня, более высокой зарплаты и более широкого доступа к растущему потоку товаров, производимых машинами. Но полвека перехода от ремесла и дома к фабрике после 1760 года стали для рабочих Англии периодом бесчеловечного подчинения, иногда худшего, чем рабство.

На большинстве фабрик того периода требовалось работать по двенадцать-четырнадцать часов в день шесть дней в неделю.18 Работодатели утверждали, что рабочие вынуждены работать подолгу, потому что от них нельзя требовать регулярных отчетов: многие рабочие слишком много пили в воскресенье, чтобы прийти в понедельник; другие, проработав четыре дня, оставались дома в следующие три. Адам Смит объяснял, что «чрезмерная занятость в течение четырех дней недели часто является истинной причиной безделья в остальные три»; он предупреждал, что продолжительная или быстрая работа может привести к физическому или психическому расстройству; и добавлял, что «человек, который работает настолько умеренно, что может работать постоянно, не только дольше всех сохраняет свое здоровье, но и в течение года выполняет наибольшее количество работы».19

Реальную зарплату, конечно, можно оценить только в связи с ценами. В 1770 году четырехфунтовая буханка хлеба в Ноттингеме стоила около шести пенсов, фунт сыра или свинины — четыре пенса, фунт масла — семь пенсов. Адам Смит в 1773 году подсчитал, что средняя заработная плата лондонских рабочих составляет 10 шиллингов, в небольших центрах — 7 шиллингов, в Эдинбурге — 5 шиллингов.20 Артур Янг, около 1770 года, сообщил, что еженедельная заработная плата английских промышленных рабочих варьировалась по географическому принципу от 6 шиллингов 6 пенсов до 11 шиллингов. Заработная плата, очевидно, была гораздо ниже по отношению к ценам, чем сейчас, но некоторые работодатели добавляли к зарплате топливо или арендную плату, а некоторые работники уделяли часть своего времени сельскохозяйственным работам. После 1793 года, когда Англия начала долгую войну с революционной Францией, цены росли гораздо быстрее, чем зарплата, и бедность стала отчаянной.

Многие экономисты XVIII века рекомендовали низкую зарплату как стимул к постоянному труду. Даже Артур Юнг, обеспокоенный нищетой, которую он видел в некоторых районах Франции, заявлял: «Все, кроме идиотов, знают, что низшие классы нужно держать в бедности, иначе они никогда не станут трудолюбивыми».21 Или, как выразился некий Дж. Смит:

Тем, кто разбирается в этом вопросе, хорошо известно, что нехватка в определенной степени способствует развитию промышленности, и что производитель [т. е. рабочий], который может прокормиться за три дня работы, будет бездельничать и пьянствовать всю оставшуюся неделю… В целом мы можем с уверенностью сказать, что снижение заработной платы в шерстяной промышленности было бы национальным благом и не нанесло бы реального ущерба бедным. Таким образом, мы могли бы сохранить нашу торговлю, поддержать наши ренты [доходы], и при этом исправить людей».22

На фабриках работали женщины и дети, обычно на неквалифицированных работах. Некоторые квалифицированные ткачихи зарабатывали столько же, сколько и их мужчины, но обычный заработок фабричных женщин составлял в среднем три шиллинга шесть пенсов — не более половины зарплаты мужчин.23 Только на текстильных фабриках в 1788 году было занято 59 000 женщин и 48 000 детей.24 Сэр Роберт Пил имел более тысячи детей на своих фабриках в Ланкашире.25 Детский труд не был новой практикой в Европе; на фермах и в домашней промышленности он считался само собой разумеющимся. Поскольку всеобщее образование не одобрялось консерваторами, считавшими, что оно приведет к избытку ученых и недостатку рабочих рук, очень немногие англичане в XVIII веке видели зло в том, что дети шли на работу, а не в школу. Когда станки стали достаточно простыми, чтобы за ними могли ухаживать дети, владельцы фабрик принимали мальчиков и девочек в возрасте пяти лет и старше. Приходские власти, возмущенные расходами на содержание сирот и нищих детей, охотно отдавали их промышленникам, иногда партиями по пятьдесят, восемьдесят или сто человек; в некоторых случаях они оговаривали, что работодатель должен брать одного идиота на каждые двадцать детей.26 Обычный рабочий день для детей-рабочих составлял от десяти до четырнадцати часов. Их часто размещали группами, а на некоторых фабриках они работали в двенадцатичасовую смену, так что станки редко останавливались, а кровати редко оставались незанятыми. Дисциплина поддерживалась ударами или пинками. Болезни находили беззащитных жертв среди этих фабричных учеников; многие из них были изуродованы своим трудом или покалечены в результате несчастных случаев; некоторые покончили с собой. Некоторые мужчины были достаточно деликатны, чтобы осудить такой детский труд; однако он уменьшился не потому, что люди стали более гуманными, а потому, что машины стали сложнее.

Дети, женщины и мужчины подвергались на фабриках неизвестным им ранее условиям и дисциплине. Здания зачастую были построены наспех или из хлипких материалов, что гарантировало множество несчастных случаев и большое количество болезней. Правила были суровыми, а их нарушение каралось штрафами, которые могли лишить дневной зарплаты.27 Работодатели утверждали, что надлежащий уход за машинами, необходимость координировать различные операции и расхлябанные привычки населения, не привыкшего к регулярности и скорости, требовали строгой дисциплины, если путаница и расточительство не должны были свести на нет прибыль и вытеснить продукцию с рынка внутри страны или за рубежом. Дисциплина была выдержана, потому что безработному ремесленнику грозил голод и холод для себя и своей семьи, а работник знал, что безработные жаждут его работы. Поэтому работодателю было выгодно иметь резерв безработных, из которого можно было бы взять замену работникам, потерявшим трудоспособность, недовольным или уволенным. Даже хорошо воспитанному и компетентному работнику грозило увольнение, когда «перепроизводство» насыщало доступный рынок сверх его покупательной способности, или когда мир клал конец благословенной готовности армий заказывать все больше и больше товаров и уничтожать их как можно быстрее.

При гильдийной системе рабочие были защищены гильдиями или муниципальными постановлениями, но в новом индустриализме закон защищал их слабо или не защищал вовсе. Пропаганда физиократов за то, чтобы оставить экономику свободной от регулирования, в Англии, как и во Франции, достигла успеха; работодатели убедили парламент, что они не смогут продолжать свою деятельность, или противостоять иностранной конкуренции, если заработная плата не будет регулироваться законами спроса и предложения. На деревенских мельницах мировые судьи сохраняли некоторый контроль над заработной платой, а на фабриках после 1757 года — никакого.28 Высший и средний классы не видели причин для вмешательства в дела капитанов промышленности; разбухающий поток экспорта завоевывал новые рынки для британской торговли, и англичане, способные платить, были довольны изобилием промышленных товаров.

Но рабочие не разделяли этого процветания. Несмотря на умножение товаров благодаря машинам, за которыми они ухаживали, сами они в 1800 году оставались такими же бедными, как и столетие назад.29 Они больше не владели инструментами своего ремесла, мало участвовали в разработке продукта, не получали прибыли от расширения рынка, который они кормили. Они усугубляли свою бедность, сохраняя высокую плодовитость, которая приносила живые дивиденды на ферме; они находили главное утешение в выпивке и сексе, а их женщины по-прежнему оценивались по количеству детей, которых они рожали. Нищенство распространялось; расходы на помощь бедным выросли с 600 000 фунтов стерлингов в 1742 году до 2 000 000 фунтов стерлингов в 1784 году.30 Рост жилищного строительства не поспевал за иммиграцией и увеличением числа промышленных рабочих; им часто приходилось жить в разрушенных домах, теснивших друг друга на мрачных и узких улицах. Некоторые рабочие жили в подвалах, сырость которых усугубляла причины болезней. К 1800 году во всех крупных городах появились трущобы, условия жизни в которых были хуже, чем во всей предыдущей истории Англии.

Рабочие пытались улучшить свое положение с помощью бунтов, забастовок и организаций. Они нападали на изобретения, которые грозили им безработицей или каторгой. В 1769 году парламент объявил уничтожение машин смертным преступлением.31 Тем не менее в 1779 году рабочие ланкаширских фабрик объединились в толпу, которая выросла с пятисот до восьми тысяч человек; они собрали огнестрельное оружие и боеприпасы, переплавили свою оловянную посуду, чтобы сделать пули, и поклялись разрушить все машины в Англии. В Болтоне они полностью разгромили фабрику и ее оборудование; в Алтхэме они взяли штурмом текстильную фабрику Роберта Пиля (отца министра сэра Роберта) и разбили ее дорогостоящее оборудование. Они собирались напасть на фабрику Аркрайта в Кромфорде, когда на них налетели войска, присланные из Ливерпуля, после чего они обратились в бегство. Некоторые из них были пойманы и приговорены к повешению. Мировые судьи объяснили, что «уничтожение машин в этой стране будет лишь средством их переноса в другие страны… в ущерб торговле Британии».32 Анонимный «Друг бедняков» призывал рабочих быть терпеливее: «Все усовершенствования машин поначалу создают определенные трудности для некоторых людей… Не было ли первым эффектом печатного станка лишение многих переписчиков их занятия?»33

Закон запрещал создавать профсоюзы для ведения коллективных переговоров, однако существовали «ассоциации подмастерьев», некоторые из которых появились еще в семнадцатом веке. В восемнадцатом они были многочисленны, особенно среди текстильщиков. В основном это были социальные клубы или общества взаимопомощи, но с течением века они становились все более агрессивными, а иногда, когда парламент отклонял их петиции, они организовывали забастовки. В 1767–68 годах, например, бастовали моряки, ткачи, шляпники, портные, шлифовщики стекла; несколько таких забастовок сопровождались вооруженным насилием с обеих сторон.34 Адам Смит подвел итоги к 1776 году:

Нетрудно предугадать, какая из двух сторон при всех обычных обстоятельствах будет иметь преимущество в споре и заставит другую выполнить свои условия. Мастера, будучи менее многочисленными, могут объединяться гораздо легче, и закон… не запрещает их объединений, в то время как рабочих он запрещает. У нас нет парламентских актов против объединения с целью снижения цены [заработной платы] за работу, но много актов против объединения с целью ее повышения. Во всех таких спорах хозяева могут продержаться гораздо дольше… Многие рабочие не могут прожить неделю, немногие — месяц, и почти никто — год, не имея работы».35

Работодатели добивались своего как на фабриках, так и в парламенте; в 1799 году общинники объявили незаконными любые объединения, направленные на повышение заработной платы, изменение продолжительности рабочего дня или уменьшение количества работы, требуемой от рабочих. Работники, вступающие в такие объединения, наказывались тюремным заключением, а доносчики на таких людей должны были получать компенсацию.36 Триумф работодателей был полным.

IV. ПОСЛЕДСТВИЯ

Результатом промышленной революции стало почти все, что последовало в Англии, за исключением литературы и искусства; их невозможно адекватно описать, не написав историю двух последних столетий. Мы должны отметить лишь вершины продолжающегося и незавершенного процесса перемен.

1. Преобразование самой промышленности в результате распространения изобретений и машин — процесс настолько многообразный, что наши нынешние способы производства и распределения товаров отличаются от тех, что были в 1800 году, больше, чем от методов, распространенных за две тысячи лет до этого.

2. Переход экономики от регулируемых гильдий и домашней промышленности к режиму капиталовложений и свободного предпринимательства. Адам Смит был британским глашатаем новой системы; Питт II дал ей правительственную санкцию в 1796 году.

3. Индустриализация сельского хозяйства — замена мелких ферм крупными участками земли, управляемыми капиталистами, использующими машины, химию и механическую энергию в больших масштабах для выращивания продуктов питания и волокон для национального или международного рынка — продолжается и сегодня. Семейная ферма присоединяется к гильдиям в числе жертв промышленной революции.

4. Стимулирование, применение и распространение науки. В первую очередь поощрялись практические исследования, но исследования в области чистой науки привели к огромным практическим результатам, поэтому абстрактные исследования тоже финансировались, и наука стала отличительной чертой современной жизни, как религия была отличительной чертой средневековой жизни.

5. Промышленная революция (а не Наполеон, как ожидал Питт II) перекроила карту мира, обеспечив на 150 лет британский контроль над морями и наиболее прибыльными колониями. Она способствовала развитию империализма, побуждая Англию, а затем и другие индустриальные государства завоевывать иностранные территории, которые могли предоставить сырье, рынки или возможности для торговли или войны. Она вынуждала сельскохозяйственные страны индустриализироваться и милитаризироваться, чтобы получить или сохранить свою свободу; она создавала экономические, политические или военные взаимосвязи, которые делали независимость воображаемой, а взаимозависимость — реальной.

6. Она изменила характер и культуру Англии, умножив население, индустриализировав половину его, переместив его на север и запад, в города, расположенные вблизи месторождений угля или железа, у водных путей или моря; так выросли Лидс, Шеффилд, Ньюкасл, Манчестер, Бирмингем, Ливерпуль, Бристоль… Промышленная революция превратила большие пространства Англии и других промышленно развитых стран в кляксы земли, дымящиеся фабриками, задыхающиеся от газов и пыли; и превратила свой человеческий шлак в зловонные и безнадежные трущобы.

7. Она механизировала, расширила и обезличила войну, а также значительно улучшила способность человека уничтожать и убивать.

8. Это позволило улучшить и ускорить связь и транспорт. Таким образом, это сделало возможным более крупные промышленные комбинации и управление большими территориями из одной столицы.

9. Он породил демократию, возведя предпринимательский класс к преобладающему богатству и, как следствие, к политическому господству. Чтобы осуществить и защитить эту эпохальную смену власти, новый класс заручился поддержкой все большей части масс, уверенный, что их можно держать в узде, контролируя средства информации и внушения. Несмотря на этот контроль, население индустриальных государств стало самой информированной публикой в современной истории.

10. Поскольку развивающаяся промышленная революция требовала все большего образования рабочих и менеджеров, новый класс финансировал школы, библиотеки и университеты в таких масштабах, о которых раньше и мечтать не приходилось. Целью было воспитание технического интеллекта; побочным продуктом стало беспрецедентное расширение светского интеллекта.

11. Новая экономика распространила товары и удобства среди гораздо большей части населения, чем любая предыдущая система, поскольку она могла поддерживать свою постоянно растущую производительность только за счет постоянно растущей покупательной способности населения.

12. Это обострило городской ум, но притупило эстетическое чувство; многие города стали удручающе уродливыми, и в конце концов само искусство отказалось от стремления к красоте. Свержение аристократии лишило ее хранилища и суда над нормами и вкусами, понизило уровень литературы и искусства.

13. Промышленная революция повысила значимость и статус экономики и привела к экономической интерпретации истории. Она приучила людей мыслить в терминах физических причин и следствий и привела к механистическим теориям в биологии — попытке объяснить все процессы жизни как механические операции.

14. Эти достижения науки и аналогичные тенденции в философии в сочетании с городскими условиями и ростом благосостояния привели к ослаблению религиозной веры.

15. Промышленная революция изменила мораль. Она не изменила природу человека, но дала новые силы и возможности старым инстинктам, примитивно полезным, но социально проблемным. Она подчеркнула мотив прибыли до такой степени, что, казалось, поощряла и усиливала природный эгоизм человека. Несоциальные инстинкты сдерживались родительским авторитетом, нравственным воспитанием в школах и религиозной индоктринацией. Промышленная революция ослабила все эти сдерживающие факторы. В аграрном режиме семья была ячейкой экономического производства, а также продолжения рода и социального порядка; она вместе работала на земле под дисциплиной родителей и времени года; она учила сотрудничеству и формировала характер. Индустриализм сделал индивида и компанию единицами производства; родители и семья потеряли экономическую основу своего авторитета и моральной функции. Когда детский труд стал невыгодным в городах, дети перестали быть экономическим активом; контроль над рождаемостью распространился, больше всего среди более умных, меньше всего среди менее умных, что привело к неожиданным последствиям для этнических отношений и теократической власти. По мере того как ограничение семьи и механические приспособления освобождали женщину от материнских забот и домашних хлопот, ее привлекали на фабрики и в офисы; эмансипация превратилась в индустриализацию. Поскольку сыновьям требовалось больше времени, чтобы достичь экономического самообеспечения, удлинение интервала между биологической и экономической зрелостью усложняло добрачное продолжение рода и разрушало моральный кодекс, который ранняя экономическая зрелость, ранний брак и религиозные санкции делали возможным на ферме. Индустриальные общества оказались в аморальном междуцарствии между умирающим моральным кодексом и новым, еще не сформировавшимся.

Промышленная революция все еще продолжается, и не в силах одного ума постичь ее во всех ее проявлениях или вынести моральный приговор ее результатам. Она породила новые количества и разновидности преступлений, вдохновила ученых на героическую самоотверженность миссионеров и монахинь. Она породила уродливые здания, мрачные улицы и убогие трущобы, но все это не вытекает из ее сути, которая заключается в замене человеческого труда механической силой. Она уже борется с собственным злом, поскольку обнаружила, что трущобы обходятся дороже, чем образование, а сокращение бедности обогащает богатых. Функциональная архитектура и механическое совершенство — как в мостах — могут породить красоту, которая объединяет науку с искусством. Красота становится выгодной, и промышленный дизайн занимает свое место среди искусств и украшений жизни.

ГЛАВА XXVIII. Политическая драма 1756–92 гг.

I. ПОЛИТИЧЕСКАЯ СТРУКТУРА

Промышленная революция была самым главным процессом, а политическая борьба — самой захватывающей драмой второй половины восемнадцатого века в Англии. Теперь гиганты английского ораторского искусства — Чатем, Берк, Фокс и Шеридан — превратили Палату общин в сцену ожесточенных и судьбоносных конфликтов между парламентом и королем, между парламентом и народом, между Англией и Америкой, между совестью Англии и английскими правителями Индии, а также между Англией и Французской революцией. Политическая структура стала каркасом и механизмом пьесы.

Правительство Великобритании было конституционной монархией в том смысле, что король негласно соглашался править в соответствии с существующими законами и традиционными обычаями и не принимать новых законов без согласия парламента. Конституция представляла собой совокупность прецедентов, а не документ, за двумя исключениями. Одним из них была Магна Карта, подписанная королем Иоанном в 1215 году. Другое возникло, когда Вестминстерский конвент в 1689 году, предложив корону Англии Вильгельму Оранскому и его жене Марии, сопроводил это предложение «Актом, декларирующим права и свободы подданных и устанавливающим порядок наследования короны». Этот «Билль о правах», как его кратко называли, утверждал, что «власть приостановления законов или исполнения законов королевской властью без согласия парламента является незаконной»; что «взимание денег для или в пользу короны под предлогом прерогативы без разрешения парламента… является незаконным»; и добавлял: «Имея поэтому полную уверенность в том, что… принц Оранский… сохранит их [парламент] от нарушения их прав, которые они здесь утверждали, и от всех других покушений на их религию, права и свободы…. лорды духовные и временные и общины… постановляют, что Вильгельм и Мария, принц и принцесса Оранские, будут и будут объявлены королем и королевой Англии, Франции и Ирландии».» Принимая трон, Вильгельм III и Мария II косвенно согласились с ограничениями, которые гордая и могущественная аристократия Англии этой декларацией наложила на власть короля. Когда позднее, в соответствии с «Актом об урегулировании» (1701), парламент на определенных условиях предложил трон ганноверской «принцессе Софии и наследникам ее тела, являющимся протестантами», он предполагал, что она и эти наследники, приняв корону, согласились с Биллем о правах, который отнимал у них всякую власть принимать законы, кроме как с согласия парламента. В то время как почти все другие европейские государства до 1789 года управлялись абсолютными монархами, принимавшими и не принимавшими законы, в Англии было конституционное правительство, которое восхваляли философы и которому завидовала половина мира.

Перепись населения 1801 года1 оценила население Великобритании в девять миллионов душ, разделенных на следующие классы:

1. На вершине — 287 мирских (светских) пэров и пэрис, являвшихся главами семейств общей численностью около 7175 человек. Внутри этого класса были ранги в порядке убывания: принцы [королевской] крови, герцоги, маркизы, графы, виконты и бароны. Эти титулы передавались из поколения в поколение старшему сыну.

2. Двадцать шесть епископов — «духовные лорды». Они, а также 287 временных лордов имели право заседать в палате лордов. Вместе эти 313 семейств составляли собственно дворянство; ко всем им, кроме герцогов и принцев, можно было с полным правом применять название «лорд». Менее формальное и непередаваемое дворянство можно было получить путем назначения на высшие должности в администрации, армии или флоте; но обычно эти назначения доставались уже облагодетельствованным лицам.

3. Около 540 баронетов и их жен, имеющих право на приставку «сэр» и «леди» к своим христианским именам и на передачу этих титулов.

4. Около 350 рыцарей и их жен, имеющих право на те же приставки, но не передающих их.

5. Около шести тысяч (э)сквайров — «джентри», или самый многочисленный класс землевладельцев. Баронеты, рыцари и сквайры, а также их жены составляли «низшее дворянство» и обычно включались вместе с вышестоящими в «аристократию».

6. Около двадцати тысяч «джентльменов» или «леди», живущих на доходы без ручного труда, имеющих герб и предположительно «благородного» происхождения — то есть рожденных в gens, или группе старых и принятых семей.

7. Ниже всех этих слоев находилось остальное население: низшее духовенство, государственные служащие, предприниматели, фермеры, лавочники, ремесленники, рабочие, солдаты и матросы; а также около 1 040 000 «нищих», получавших государственную помощь, и около 222 000 «бродяг, цыган, мошенников, воров, мошенников, фальшивомонетчиков, находящихся в тюрьме или вышедших из нее, и обычных проституток».2

Аристократия, лишь изредка сопротивляясь, доминировала в правительстве благодаря своему богатству (в 1801 году 287 пэров получали двадцать девять процентов национального дохода.3), занимая высокие гражданские и военные посты, пользуясь престижем древних званий и контролируя парламентские выборы и законодательство. В избирательном отношении Англия была разделена на сорок графств (сельских округов) и 203 боро (волостей). В выборах не принимали участие женщины, нищие, осужденные преступники, римские католики, квакеры, евреи, агностики и другие, кто не мог поклясться в верности власти и доктринам Англиканской церкви. В графствах право голоса в парламенте имели только те протестантские землевладельцы, которые платили сорок шиллингов ежегодного налога; таких было около 160 000. Поскольку голосование было публичным, мало кто осмеливался поддержать какого-либо кандидата, кроме того, который был выдвинут главными землевладельцами графства; поэтому относительно немногие избиратели потрудились проголосовать, и многие выборы были решены по договоренности между лидерами без какого-либо голосования вообще. Крупные землевладельцы считали справедливым, что их представительство в парламенте должно быть пропорционально их собственности, поскольку от этого зависит многое в управлении страной и судьба нации; с ними согласилось и большинство мелких землевладельцев.

В районах наблюдалось путаное разнообразие избирательных схем. В Вестминстере (ныне центр Лондона) насчитывалось около девяти тысяч избирателей, в Лондоне в его тогдашней редакции — шесть тысяч, в Бристоле — пять тысяч, и только в двадцати двух районах было более тысячи.4 В двенадцати округах голосовать могли все взрослые мужчины, в большинстве остальных — только владельцы недвижимости; в некоторых кандидаты выбирались муниципальной «корпорацией», которая определялась как «городская олигархия адвокатов, купцов, брокеров и пивоваров, укорененная в самоизбираемой корпорации, которая по королевской хартии обладала исключительным контролем над городской собственностью».5 Некоторые из этих корпораций отдавали свои голоса тому кандидату (кандидатам), чей спонсор (спонсоры) заплатил (заплатили) наибольшую цену. В 1761 году боро Садбери открыто объявил о продаже своих голосов; а на следующих выборах корпорация Оксфорда официально предложила переизбрать своих вице-президентов, если они оплатят долги корпорации.6 В некоторых округах привилегия выбирать кандидата принадлежала по обычаю конкретным лицам или семьям, не обязательно проживающим там; так, лорд Камелфорд хвастался, что при желании он может избрать в парламент своего дворецкого-негра.7 Такие «карманные районы» иногда продавались как товар; лорд Эгремонт купил Мидхерст за 40 000 фунтов стерлингов.8 В некоторых «гнилых районах» горстка избирателей могла послать в парламент одного или нескольких представителей, в то время как в лондонском городе их было всего четыре. Даже когда избирательное право было почти всеобщим, результаты выборов обычно определялись подкупом, насилием или тем, что несговорчивый избиратель был слишком пьян, чтобы голосовать.9 Различными способами 111 «покровителей» контролировали выборы в 205 округах.10 В округах насчитывалось около 85 000 избирателей, в графствах — 160 000, а всего — 245 000.

В результате столь разнообразных выборов в 1761 году в Палату общин вошли 558 членов. Шотландия прислала сорок пять, графства Англии и Уэльса — девяносто четыре, округа — 415, два университета — по два. В Палату лордов входили 224 пэра, мирских или духовных. «Парламентские привилегии» включали в себя право парламента принимать законопроекты, предлагаемые к рассмотрению; взимать налоги и тем самым обладать «властью кошелька»; проверять полномочия лиц, претендующих на вступление в парламент; наказывать — по своему желанию тюремным заключением — любое нанесение ущерба его членам или любое неповиновение его правилам; и пользоваться полной свободой слова, включая иммунитет от наказания за слова, произнесенные в парламенте.

Деление на тори и вигов к 1761 году потеряло почти всякое значение; реальное разделение происходило между сторонниками и противниками текущего «правительства», или министерства, или короля. В основном тори защищали интересы землевладельцев; виги время от времени были готовы учитывать желания делового класса; в остальном и тори, и виги были одинаково консервативны. Ни одна из партий не принимала законов в интересах масс.

Ни один законопроект не мог стать законом, если он не был одобрен обеими палатами парламента и не был подписан королем. Он обладал «королевскими прерогативами», то есть полномочиями, привилегиями и иммунитетами, предоставленными ему английским обычаем и законом. У него были военные полномочия: он был верховным главнокомандующим армии и флота; он мог объявлять войну, но для ее ведения требовались ассигнования парламента; он мог заключать договоры и заключать мир. Он обладал некоторыми законодательными правами: он мог отказать в утверждении законопроекта, принятого парламентом, но тот мог поставить ему условия своей властью над кошельком, и поэтому он никогда не пользовался этим правом после 1714 года; он мог дополнять законы прокламациями или приказами в совете, но не мог изменять общее право или создавать новые правонарушения; в отношении колоний он мог издавать законы по своему усмотрению. Он обладал исполнительной властью: только он мог созывать, провозглашать или распускать парламент; он назначал министров, которые руководили политикой и администрацией. В первые десятилетия (1760–82 гг.) шестидесятилетнего правления Георга Илля часть шумихи была связана с масштабами королевской прерогативы в выборе министров и определении политики.

Право короля издавать законы было ограничено, и меры, предложенные парламенту его министрами, могли быть приняты только после того, как обе палаты парламента убедили его принять их. Это делалось путем политических сделок, обещания или отказа от должностей или пенсий, а также путем подкупа. (В 1770 году более 190 членов Палаты общин занимали назначаемые должности в администрации). Фунты и сливы, необходимые для этих операций, в основном поступали из «гражданского списка» короля — отчета о его расходах на себя и свою семью («частный кошелек»), на его дома и слуг, на выплачиваемое им жалованье и на назначаемые пенсии. Парламент выделил Георгу III 800 000 фунтов стерлингов в год на этот гражданский список; он часто превышал эту сумму в своих расходах; в 1769 году парламент добавил 513 511 фунтов стерлингов, а в 1777 году — 618 340 фунтов стерлингов, чтобы оплатить королевские долги. Часть денег короля использовалась для покупки голосов на парламентских выборах;11 часть использовалась для покупки голосов в самом парламенте. Средства, выделенные парламентом на секретные службы, во многих случаях переводились в парламент в виде взяток. Если добавить к этому королевскому трафику деньги, потраченные на выборы или законодательство «набобами», вернувшимися в Англию с богатством, нажитым в Индии, или бизнесменами, стремящимися получить правительственные контракты или избежать вмешательства правительства, мы получим картину политической коррупции, едва ли сравнимую с таковой к западу от Одера, и неприятно поучительную в отношении природы человека.

Следует отметить некоторые мелкие детали британской системы. Налоги взимались со всех землевладельцев, как крупных, так и мелких; возможно, это повлияло на уважение, которое простолюдины оказывали пэрам. Парламент разрешил не иметь постоянной армии — только ополчение; это было незначительным фактором превосходного процветания Англии в то время, когда Франция содержала постоянную армию в 180 000 человек, Пруссия — 190 000, Россия — 224 000. Однако в военное время вооруженные силы строго набирались путем вербовки и принуждения; нарушения личной свободы, связанные с этим обычаем, и жестокость армейской и флотской жизни лежали мрачной тенью на английской сцене.

Блэкстоун (ок. 1765 г.) считал, что политическое устройство Англии было лучшим из того, что позволяли природа и образование людей в то время. Он цитировал мнение классиков о том, что лучшей формой правления будет та, которая сочетает монархию, аристократию и демократию, и он нашел все это «хорошо и счастливо объединенным» в британской конституции.

Поскольку у нас исполнительная власть над законами принадлежит одному человеку, они обладают всеми преимуществами силы и оперативности, которые можно найти в самой абсолютной монархии; и поскольку законодательная власть в королевстве вверена трем различным властям, совершенно независимым друг от друга: во-первых, королю; во-вторых, лордам духовным и временным, представляющим собой аристократическое собрание лиц, избранных за их благочестие, родовитость, мудрость, доблесть или имущество; и, в-третьих, палате общин, свободно избираемой народом между собой, что делает ее своего рода демократией; поскольку этот совокупный орган, приводимый в действие различными источниками и внимательный к различным интересам…..имеет верховное распоряжение всем, то ни одна из трех ветвей не может предпринять никаких неудобств, которые не были бы преодолены двумя другими; каждая ветвь вооружена отрицательной властью, достаточной для отражения любого нововведения, которое она сочтет нецелесообразным или опасным. Таким образом, здесь заложен суверенитет британской конституции, и заложен настолько благотворно, насколько это возможно для общества.12

Мы можем улыбнуться патриотическому консерватизму выдающегося юриста, рассматривающего этот вопрос с удобного возвышения; но очень вероятно, что его решение было бы одобрено девяноста процентами английского народа при Георге III.

II. ГЛАВНЫЕ ГЕРОИ

Действующие лица драмы были одними из самых известных в английской истории. На вершине был Георг III, занимавший трон в течение судьбоносных лет (1760–1820), когда Англия пережила Американскую и Французскую революции и Наполеоновские войны. Он был первым из ганноверских монархов, который родился в Англии, считал себя англичанином и проявлял глубокий интерес к английским делам. Он был внуком Георга II и сыном непокорного Фредерика Луи, принца Уэльского, который умер в 1751 году. Будущему Георгу III тогда было двенадцать лет. Его мать, принцесса Августа Саксен-Готская, напуганная «невоспитанными и порочными молодыми людьми».13 с которыми она встречалась, держала его в карантине от такой компании и воспитывала его — одного из девяти детей — в асептической изоляции от игр, радостей, потрясений и мыслей его сверстников и его времени. Он вырос робким, вялым, набожным, малообразованным и несчастным. «Если у меня когда-нибудь будет сын, — сказал он своей строгой матери, — я не сделаю его таким несчастным, каким ты делаешь меня».14 Она передала ему свое презрение к его деду за то, что тот терпел верховенство парламента; она неоднократно просила его: «Джордж, будь королем!» — взять на себя активное руководство правительством. Традиция, часто подвергаемая сомнению, приписывает юноше влияние «Идеи короля-патриота» Болингброка (1749), которая призывала правителей «управлять так же, как и царствовать», и (позволяя парламенту сохранять полномочия, которыми он обладал) инициировать меры по улучшению английской жизни.15 Один из учителей Джорджа, лорд Уолдегрейв, описал его в 1758 году как «строго честного, но желающего того откровенного и открытого поведения, которое делает честность приятной… Ему не нужна решительность, но она смешивается со слишком большим упрямством… В его характере есть некая несчастливость, которая… будет источником частых тревог».16 Эти качества оставались с ним до конца его рассудка.

После смерти отца Джорджа вдова завязала тесную дружбу с Джоном Стюартом, графом Бьютом, конюхом в княжеском доме. В 1751 году Бьюту было тридцать восемь лет, и он уже пятнадцать лет был женат на Мэри Уортли Монтагу, дочери знаменитой леди Мэри с таким же именем. В последние годы перед тем, как Георг стал королем, он принял Бьюта в качестве своего главного наставника и доверенного лица. Он восхищался образованностью и честностью шотландца, с благодарностью принимал его советы и готовился к активному руководству государством. Когда королевский юноша задумал сделать предложение о женитьбе на пятнадцатилетней красавице леди Саре Леннокс, он с грустью, но с любовью уступил наставлениям Бьюта о том, что должен жениться на какой-нибудь иностранной принцессе, которая поможет скрепить полезный политический союз. «Я отдаю свое будущее в ваши руки, — писал он, — и буду держать свои мысли подальше от дорогого предмета моей любви, горевать молча и никогда больше не беспокоить вас этой несчастной историей; ибо если я должен потерять либо друга, либо любовь, я откажусь от последней, ибо ценю вашу дружбу выше всех земных радостей».17 Взойдя на престол, Георг взял Бьюта с собой.

Его правление было одним из самых бедственных в истории Англии, и он разделял вину за это. Однако сам он был убежденным христианином и, как правило, джентльменом. Он принял теологию англиканской церкви, соблюдал ее обряды с нескрываемой преданностью и поносил придворного проповедника, восхвалявшего его в проповеди. Он подражал своим политическим врагам в использовании подкупа и улучшал их обучение, но в личной жизни был образцом добродетели. В поколении, отмеченном сексуальной распущенностью, он подал Англии пример супружеской верности, который спокойно контрастировал с прелюбодеяниями его предшественников и непорядками его братьев и сыновей. Он был душой доброты во всем, кроме религии и политики. Несмотря на щедрость даров, он был человеком простых привычек и вкусов. Он запретил азартные игры при дворе. Он решительно занимался управлением государством, уделяя внимание мельчайшим деталям и посылая указания своим помощникам и министрам по дюжине раз в день. Он не был мрачным пуританином: ему нравились театр, музыка и танцы. Ему не занимать было мужества: он упорно боролся со своими политическими противниками на протяжении полувека; он храбро противостоял разъяренной толпе в 1780 году и сохранил самообладание во время двух покушений на его жизнь. Он откровенно признавал недостатки своего образования; до конца он оставался относительно невинным в литературе, науке и философии. Если он и был немного слаб умом, то это могло быть вызвано какими-то причудами генов или небрежностью учителей, а также тысячей нагрузок, которые обуревают короля.

Одним из недостатков Джорджа была подозрительная ревность к способностям и независимости. Он никогда не мог простить Уильяму Питту I сознательного превосходства в политическом видении и понимании, проникновенности суждений, силе и красноречии речи. Мы уже видели в другом месте18 карьеру этого необыкновенного человека от его вступления в парламент (1735) до его триумфа в Семилетней войне. Он мог быть высокомерным и упрямым — гораздо больше, чем Георг III; он считал себя надлежащим хранителем империи, созданной под его руководством, и когда король по имени встречался с королем по делу, следовала дуэль за трон. Питт был лично честен, его не трогало взяточничество, которое процветало вокруг него, но он думал о политике исключительно с точки зрения национальной власти и не позволял никаким чувствам гуманности отвлечь его от решимости сделать Англию верховной. Его называли «Великим простолюдином», потому что он был самым большим человеком в Палате общин, а не потому, что он думал об улучшении положения простолюдинов; однако он встал на защиту американцев и жителей Индии от притеснений со стороны англичан. Как и король, он не терпел критики и был «неспособен забыть или простить».19 Он не хотел служить королю, если не мог управлять им; он вышел из состава министерства (1761), когда Георг III настоял на нарушении договора Англии с Фредериком и заключении сепаратного мира с Францией. Если в конце концов он и потерпел поражение, то не от одного врага, а от подагры.

Влияние Питта на английскую политику сравнялось с влиянием Эдмунда Берка на английскую мысль. Питт исчез со сцены в 1778 году; Берк появился на ней в 1761 году и удерживал внимание образованной Англии, с перерывами, до 1794 года. Тот факт, что он родился в Дублине (1729), сын адвоката, возможно, помешал ему в борьбе за политический пост и власть; он не был англичанином, кроме как по усыновлению, и не принадлежал ни к какой аристократии, кроме аристократии ума. Тот факт, что его мать и сестра были католиками, должно быть, повлиял на его пожизненную симпатию к католикам Ирландии и Англии, и его постоянный акцент на религии как необходимом оплоте морали и государства. Формальное образование он получил в квакерской школе в Баллиторе и в Тринити-колледже в Дублине. Он выучил достаточно латыни, чтобы восхищаться ораторским искусством Цицерона и положить его в основу своего собственного судебного стиля.

В 1750 году он уехал в Англию, чтобы изучать право в Миддл Темпл. Позже он высоко оценил юриспруденцию как «науку, которая ускоряет и оживляет понимание больше, чем все остальные виды обучения вместе взятые», но он считал, что она «не склонна, за исключением людей с очень счастливым рождением, открывать и либерализировать ум в той же пропорции».20 Примерно в 1775 году отец лишил Эдмунда пособия, сославшись на то, что тот пренебрегает изучением юриспруденции ради других занятий. По всей видимости, Эдмунд почувствовал вкус к литературе, посещал театры и дискуссионные клубы Лондона. Возникла легенда, что он влюбился в знаменитую актрису Пег Уоффингтон. В 1757 году он писал другу: «Я нарушил все правила; я пренебрег всеми приличиями»; и описывал свой «образ жизни» как «измятый различными замыслами; то в Лондоне, то в отдаленных уголках страны, то во Франции, а в скором времени, прошу Бога, в Америке». В остальном мы ничего не знаем о Берке в те экспериментальные годы, кроме того, что в 1756 году, в неопределенной последовательности, он опубликовал две замечательные книги и женился.

Одна из книг была озаглавлена «Оправдание естественного общества, или Взгляд на страдания и зло, причиняемые человечеству каждым видом искусственного общества» (A Vindication of Natural Society, or a View of the Miseries and Evils Arising to Mankind from Every Species of Artificial Society). Письмо лорду… От покойного благородного писателя. Эссе объемом около сорока пяти страниц, на первый взгляд, представляет собой решительное осуждение любого правительства, гораздо более анархическое, чем «Рассуждение о происхождении неравенства» Руссо, появившееся всего за год до этого. Берк определил «естественное общество» как «общество, основанное на естественных аппетитах и инстинктах, а не на каком-либо позитивном институте».21 «Развитие законов было вырождением».22 История — это летопись резни, вероломства и войн;23 и «политическое общество справедливо обвиняется в большей части этого разрушения».24 Все правительства следуют макиавеллистским принципам, отвергают все моральные ограничения и подают гражданам деморализующий пример жадности, обмана, грабежей и убийств.25 Демократия в Афинах и Риме не принесла лекарства от пороков правления, поскольку вскоре превратилась в диктатуру благодаря способности демагогов завоевывать восхищение легковерного большинства. Закон — это кодифицированная несправедливость; он защищает праздных богачей от эксплуатируемых бедняков,26 и добавляет новое зло — адвокатов.27 «Политическое общество сделало многих собственностью немногих».28 Посмотрите на положение шахтеров Англии и подумайте, могло ли такое несчастье существовать в естественном обществе — то есть до создания законов… Должны ли мы, тем не менее, признать государство, как и религию, которая его поддерживает, необходимым в силу природы человека? Вовсе нет.

Если мы решили подчинить наш разум и нашу свободу гражданской узурпации, нам ничего не остается делать, как спокойно подчиниться вульгарным [народным] представлениям, которые с этим связаны, и принять теологию вульгарных, так же как и их политику. Но если мы сочтем эту необходимость скорее мнимой, чем реальной, мы откажемся от их мечтаний об обществе вместе с их представлениями о религии и утвердим себя в совершенной свободе».29

В этом есть дерзкий звон и гневная искренность молодого радикала, юноши, религиозного по духу, но отвергающего устоявшуюся теологию, и чувствительного к нищете и деградации, которые он видел в Англии; таланта, осознающего себя, но еще не имеющего места и положения в потоке мира. Каждый бдительный юноша проходит через эту стадию на пути к положению, имуществу и такому испуганному консерватизму, какой мы найдем в «Размышлениях Берка о революции во Франции». Отметим, что автор «Виндикации» скрывал свои следы от посторонних глаз, вплоть до того, что прикидывался мертвым. Почти все читатели, включая Уильяма Уорбертона и графа Честерфилда, восприняли трактат как подлинную атаку на злобу дня,30 Многие приписывали его виконту Болингброку, который, скончавшись в 1751 году, был «поздним благородным писателем». Через девять лет после публикации эссе Берк выставил свою кандидатуру на выборах в парламент. Опасаясь, что его юношеская вспыльчивость может быть использована против него, он переиздал его в 1765 году с предисловием, в котором, в частности, говорилось следующее: «Цель этой небольшой работы — показать, что… те же [литературные] двигатели, которые использовались для разрушения религии, могут быть с равным успехом применены для подрыва правительства».31 Большинство биографов Берка приняли это объяснение как искреннее; мы не можем присоединиться к ним, но мы можем понять попытку политического кандидата защитить себя от народных предрассудков. У кого из нас было бы будущее, если бы его прошлое стало известно?

Не менее красноречивой, чем «Виндикация», и гораздо более тонкой была другая публикация Берка, вышедшая в 1756 году: «Философское исследование происхождения возвышенного и прекрасного», к которой во втором издании он добавил «Рассуждение о вкусе». Мы должны восхищаться смелостью двадцатисемилетнего юноши, который занялся этими неуловимыми темами за целое десятилетие до «Лаокоона» Лессинга. Возможно, он взял пример с открытия второй книги «De rerum natura» Лукреция: «Приятно, когда ветры волнуют воды в могучем море, наблюдать с суши чужие великие труды; не потому, что приятно смотреть на чьи-то несчастья, а потому, что приятно видеть, от каких зол ты сам свободен». Так и Берк писал: «Страсти, связанные с самосохранением, обращаются на боль и опасность; они просто болезненны, когда их причины непосредственно затрагивают нас; они восхитительны, когда мы имеем представление о боли и опасности, не находясь в действительности в таких обстоятельствах… Все, что возбуждает этот восторг, я называю возвышенным». Во-вторых, «возвышенными являются все произведения большого труда, затрат и великолепия… и все здания очень большого богатства и великолепия… потому что при созерцании их ум применяет представления о величии усилий, необходимых для создания таких произведений, к самим произведениям».32 Мрак, темнота, тайна помогают пробудить чувство возвышенности; отсюда забота средневековых строителей о том, чтобы в их соборы проникал только тусклый и фильтрованный свет. Романтическая фантастика, как, например, «Замок Отранто» Горация Уолпола (1764) или «Тайны Удольфо» Энн Рэдклифф (1794), извлекала пользу из этих идей.

«Красота, — говорит Берк, — это название, которое я буду применять ко всем качествам вещей, вызывающим в нас чувство привязанности и нежности или какую-то другую страсть, наиболее похожую на эти».33 Он отверг классическое сведение этих качеств к гармонии, единству, пропорциям и симметрии; мы все согласны, что лебедь красив, хотя его длинная шея и короткий хвост совершенно непропорциональны его телу. Обычно прекрасное — это маленькое (и тем самым контрастирует с возвышенным). «Сейчас я не припомню ничего прекрасного, что не было бы гладким»;34 Изломанная или шероховатая поверхность, острый угол или внезапный выступ будут беспокоить нас и ограничивать наше удовольствие даже от предметов, которые в остальном прекрасны. «Воздух прочности и силы очень вредит красоте. Облик деликатности и даже хрупкости почти необходим для нее».35 Цвет добавляет красоты, особенно если он разнообразный и яркий, но не кричащий или сильный.35 Странно сказать, но Берк не спрашивал, красива ли женщина, потому что она маленькая, гладкая, нежная и яркая, или же эти качества кажутся красивыми, потому что напоминают нам о женщине, которая красива, потому что желанна.

В любом случае Джун Нуджент была желанной, и Берк женился на ней в этом благодатном 1756 году. Она была дочерью ирландского врача; она была католичкой, но вскоре перешла в англиканскую веру. Ее мягкий и нежный нрав успокаивал вспыльчивый темперамент мужа.

Впечатление, произведенное стилем, если не аргументами, «Виндикации» и «Расследования», открыло перед Берком двери. Маркиз Рокингем нанял его в качестве секретаря, несмотря на предупреждение герцога Ньюкасла о том, что Берк — дикий ирландец, якобинец, тайный папист и иезуит.36 В конце 1765 года Берк был избран в парламент от округа Уэндовер благодаря влиянию лорда Верни, «который владел им».37 В Палате общин новый член приобрел репутацию красноречивого, но не убедительного оратора. Его голос был резким, акцент — гибернийским, жесты — неуклюжими, шутки — грубыми, обличения — излишне страстными. Только читая его, люди понимали, что он создавал литературу по мере того, как говорил — благодаря владению английским языком, ярким описаниям, обширным знаниям и иллюстрациям, способности придать философскую перспективу актуальным вопросам. Возможно, эти качества были помехой в Палате представителей. Некоторые слушатели, по словам Голдсмита, «любили смотреть, как он вгрызается в свою тему, словно змея».38 Но многие другие были нетерпимы к его чрезмерным деталям, его отступлениям в теорию, его витиеватым декларациям, его массивным периодическим предложениям, его полетам в литературную элегантность; они хотели практических соображений и немедленной актуальности; они хвалили его дикцию, но игнорировали его советы. Так, когда Босуэлл сказал, что Берк подобен ястребу, Джонсон возразил: «Да, сэр, но он ничего не ловит».39 Почти до конца своей карьеры он отстаивал политику, неприятную для народа, министерства и короля. «Я знаю, — говорил он, — что путь, по которому я иду, — это не путь к преференциям».40

Судя по всему, в годы своего восхождения он много и разумно читал. Один из современников назвал его энциклопедией, из запасников которой все черпали знания. Фокс сделал ему безмерный комплимент: «Если бы он (Фокс) положил на одну чашу весов все политические сведения, почерпнутые им из книг, все, что он почерпнул из науки, и все, что дало ему знание мира и его дел, а на другую — улучшения, которые он извлек из наставлений и бесед своего почтенного друга, то он был бы в растерянности, решая, чему отдать предпочтение».41 Джонсон, который обычно хвалил в малых дозах, согласился с Фоксом: «Вы не смогли бы простоять с этим человеком и пяти минут под навесом во время дождя, но вы должны быть уверены, что стояли с величайшим человеком, которого вы когда-либо видели».42

Берк присоединился к кружку Джонсона-Рейнольдса около 1758 года. Он редко вступал в дебаты с непобедимым дебоширом, вероятно, опасаясь как своего нрава, так и нрава Джонсона; но когда он вступал, Великий Чам наставлял ему рога. Когда Джонсон был болен и кто-то упомянул Берка, доктор воскликнул: «Этот парень вызывает все мои силы; если бы я увидел Берка сейчас, это бы меня убило».43 И все же эти два человека сходились почти во всех основных вопросах политики, морали и религии. Они принимали аристократическое правление Британии, хотя оба были простолюдинами; они презирали демократию как воцарение посредственности; они защищали ортодоксальное христианство и установленную церковь как незыблемые бастионы морали и порядка. Только восстание американских колоний разделило их. Джонсон называл себя тори и осуждал вигов как преступников и глупцов; Берк называл себя вигом и защищал принципы тори сильнее и аргументированнее, чем кто-либо другой в истории Англии.

Временами он, казалось, поддерживал самые сомнительные элементы существующего порядка. Он выступал против изменений в правилах избрания членов или принятия законов. Он считал «прогнившие» или «карманные» районы простительными, поскольку они посылали в парламент таких хороших людей, как он сам. Вместо того чтобы расширять избирательное право, он хотел, «уменьшив число, увеличить вес и независимость наших избирателей».44 Тем не менее он отстаивал сотни либеральных идей. Он выступал за свободу торговли раньше Адама Смита, а против работорговли — раньше Уилберфорса. Он советовал отменить политические ограничения для католиков и поддержал петицию диссентеров о предоставлении им всех гражданских прав. Он пытался смягчить варварскую суровость уголовного кодекса и ограничения солдатской жизни. Он отстаивал свободу прессы, хотя сам испытал на себе ее укор. Он отстаивал интересы Ирландии, Америки, Индии перед лицом шовинистического большинства. Он защищал парламент против короля с откровенностью и смелостью, которые лишили его всех шансов на политический пост. Мы можем спорить о его взглядах и мотивах, но мы никогда не сможем усомниться в его мужестве.

Последний крестовый поход Берка против Французской революции стоил ему дружбы человека, которым он давно восхищался и которого любил. Чарльз Джеймс Фокс ответил на его привязанность и разделил с ним опасности сражений в дюжине кампаний, но отличался от него почти всеми качествами ума и характера, кроме гуманности и храбрости. Берк был ирландцем, бедным, консервативным, религиозным, нравственным; Фокс был англичанином, богатым, радикальным и придерживался религии лишь настолько, насколько это сочеталось с азартными играми, пьянством, любовницами и Французской революцией. Он был третьим, но любимым сыном Генри Фокса, который унаследовал одно состояние, растратил его, женился на другой, накопил третье в качестве генерал-майора войск, помог Бьюту купить пост министра иностранных дел, был вознагражден титулом барона Холланда и осужден как «публичный неплательщик неучтенных миллионов».45 Его жена, Каролина Леннокс, была внучкой Карла II от Луизы де Кероуаль, так что в жилах Чарльза Джеймса текла разбавленная кровь неистового короля Стюартов и француженки с покладистыми нравами. Само его имя было связано с воспоминаниями о Стюартах и должно было раздражать ганноверские уши.

Леди Холланд пыталась воспитать в своих сыновьях честность и ответственность, а лорд Холланд потакал Чарльзу во всех его шуточках и переиначивал для него старые максимы: «Никогда не делай сегодня того, что можешь отложить на завтра, и никогда не делай сам того, что можешь заставить сделать за тебя кого-то другого».46 Когда мальчику едва исполнилось четырнадцать, отец забрал его из Итонского колледжа в турне по континентальным казино и спа-салонам и выделил ему пять гиней на ночь для игры. Юноша вернулся в Итон убежденным игроком и продолжал играть в Оксфорде. Он находил время много читать, как классическую, так и английскую литературу, но через два года покинул Оксфорд, чтобы провести два года в путешествиях. Он выучил французский и итальянский языки, проиграл 16 000 фунтов стерлингов в Неаполе, посетил Вольтера в Ферни и получил от него список книг, которые должны были просветить его в области христианского богословия.47 В 1768 году отец купил для него округ, и Чарльз в возрасте девятнадцати лет занял место в парламенте. Это было совершенно незаконно, но так много членов были впечатлены личным обаянием и предполагаемым богатством юноши, что протест не был услышан. Два года спустя, благодаря влиянию отца, он стал лордом адмиралтейства в министерстве лорда Норта. В 1774 году умерли отец, мать и старший сын, и Чарльз стал хозяином большого состояния.

Его внешний вид в зрелые годы был столь же небрежен, как и его мораль. Его чулки были небрежно завязаны, пальто и жилет измяты, рубашка распахнута на шее, лицо одутловато и румяно от еды и питья, а раздутый живот, когда он сидел, грозил упасть на колени. Когда он дрался на дуэли с Уильямом Адамом, то отверг совет своего секунданта принять обычную боковую стойку, так как сказал: «Я такой же толстый, как в одну сторону, так и в другую».48 Он не старался скрыть свои недостатки. Ходили сплетни, что он оказался приятной жертвой остряков. Однажды (рассказывает Гиббон) он играл двадцать два часа за один присест и проиграл за это время 200 000 фунтов стерлингов. Фокс заметил, что самое большое удовольствие в жизни, помимо выигрыша, — это проигрыш.49 Он держал конюшню скаковых лошадей, делал на них крупные ставки и (нас просят поверить) выигрывал на них больше, чем проигрывал.50

Иногда он был так же беспечен в отношении своих политических принципов, как в отношении морали и одежды; не раз он позволял личным интересам или враждебности определять свой курс. Он был склонен к праздности и не готовил свои парламентские речи или меры с той тщательностью и тщательностью, которые отличали Берка. У него было мало ораторских достоинств, и он не стремился к ним; его речи часто были бесформенными и повторяющимися, иногда шокируя грамматиков; он «бросался в середину своих предложений», — говорил ученый Ричард Порсон, — «и оставлял Богу Всемогущему право вытаскивать его обратно».51 Но он был одарен такой быстротой ума и силой памяти, что, по общему признанию, стал самым искусным дебатером в палате. «Чарльз Фокс, — писал Гораций Уолпол, — сверг старого Сатурна [Чатема] с ораторского трона».52

Современники Фокса были снисходительны к его недостаткам, поскольку они были столь распространены, и почти единодушно свидетельствовали о его достоинствах. Большую часть своей жизни после 1774 года он следовал либеральным целям, безрассудно жертвуя преференциями и популярностью. Берк, презиравший пороки, тем не менее любил Фокса, потому что видел, что тот бескорыстно предан социальной справедливости и человеческой свободе. «Это человек, которого можно любить, — говорил Берк, — с самым бесхитростным, открытым, откровенным и благожелательным нравом; бескорыстный до крайности, мягкий и уступчивый до предела, без единой капли желчи во всей его конституции».53 Гиббон соглашался: «Возможно, ни один человек не был более совершенно свободен от привкуса недоброжелательности, тщеславия или лживости».54 Только Георг III был невосприимчив к этому спонтанному обаянию.

Вместе с Берком и Фоксом во главе либеральной партии вигов стоял второй ирландец, Ричард Бринсли Шеридан. Его дед, Томас Шеридан I, опубликовал переводы с греческого и латыни, а также «Искусство хитрости», которое, возможно, заразило внука. Отца, Томаса Шеридана II, некоторые считают вторым после Гаррика актером и театральным менеджером. Он женился на Фрэнсис Чемберлен, успешном драматурге и романисте. Он получил ученые степени в Дублине, Оксфорде и Кембридже, читал лекции по образованию в Кембридже, способствовал получению Джонсоном королевской пенсии, и получил ее для себя. Он написал занимательную «Жизнь Свифта» и осмелился опубликовать «Общий словарь английского языка» (1780) всего через двадцать пять лет после публикации Джонсона. Он помогал своему сыну управлять театром Друри-Лейн и видел, как тот поднимается в романтике, литературе и парламенте.

Так что остроумие и драматургия были у Ричарда если не в крови, то в окружении. Он родился в Дублине (1751), в одиннадцать лет был отправлен в Хэрроу, проучился там шесть лет и получил хорошее классическое образование; в двадцать лет он, следуя примеру своего деда, опубликовал переводы с греческого. В том же 1771 году, живя с родителями в Бате, он впал в восторг от прелестного лица и голоса семнадцатилетней Элизабет Энн Линли, которая пела в концертах, устраиваемых ее отцом, композитором Томасом Линли. Те, кто видел хоть один из портретов Гейнсборо, изображающих ее55 поймут, что у Ричарда не было иного выхода, кроме восторга. Да и она, если верить его сестре, считала его неотразимо красивым и привлекательным. «Его щеки пылали здоровьем, глаза были самыми прекрасными в мире. Нежное и ласковое сердце… Та же игривая фантазия, то же блестящее и несносное остроумие, которые проявились впоследствии в его сочинениях, веселили и радовали семейный круг. Я восхищался — почти обожал его. Я охотно пожертвовал бы жизнью ради него».56

У Элизабет Энн было много ухажеров, в том числе старший брат Ричарда Чарльз. Один из них, майор Мэтьюс, богатый, но женатый, раздражал ее до такой степени, что она приняла лауданум, чтобы покончить с собой. Она поправилась, но потеряла всякое желание жить, пока преданность Ричарда не вернула ей бодрость духа. Мэтьюс пригрозил ей силой; наполовину в страхе, наполовину в любви она сбежала с Шериданом во Францию, вышла за него замуж (1772), а затем укрылась в монастыре под Лиллем, пока Ричард вернулся в Англию, чтобы примирить своего отца и ее. Он провел две дуэли с Мэтьюсом; победив в первой, он пощадил жизнь Мэтьюса; напившись во второй, он обезоружил своего противника, позволил дуэли перерасти в борцовский поединок и вернулся в Бат перемазанный кровью, вином и грязью. Отец отрекся от него, но Томас Линли привез Элизабет Энн из Франции и санкционировал ее брак (1773).

Слишком гордый, чтобы позволить жене содержать его за счет публичного пения, двадцатидвухлетний Ричард решил заработать на написании пьес. 17 января 1775 года его первая комедия, «Соперники», была поставлена в Ковент-Гардене. Она была плохо сыграна и плохо принята; Шеридан нашел лучшего актера на главную роль, и второе представление (28 января) начало серию драматических успехов, которые принесли Шеридану славу и богатство. Вскоре весь Лондон говорил о сэре Энтони Абсолюте, сэре Люциусе О'Триггере и мисс Лидии Лангиш и подражал коверканию слов миссис Малапроп («Забудьте этого парня, вычеркните его из своей памяти»;57 «упрямый, как аллегория на берегу Нила»).58 У Шеридана в голове была целая мята острот, он рассыпал их на каждой странице, одаривал лакеев остроумием и заставлял дураков говорить как философы. Критики жаловались, что персонажи не всегда соответствуют своей речи и что остроумие, трещащее в каждой сцене, бурлящее почти в каждом рту, притупляется от избытка; неважно; зрители наслаждались весельем, и наслаждаются им по сей день.

Еще большим был успех «Дуэньи», премьера которой состоялась в Ковент-Гардене 2 ноября 1775 года; в первый сезон она шла семьдесят пять ночей, побив рекорд в шестьдесят три ночи, установленный «Оперой нищего» в 1728 году. Дэвид Гаррик из театра Друри-Лейн был встревожен такой оживленной конкуренцией, но не нашел лучшего ответа, чем возродить «Открытие», пьесу недавно умершей матери Шеридана. Окрыленный успехом, Шеридан предложил купить половину доли Гаррика в «Друри-Лейн»; Гаррик, чувствуя свои годы, согласился за 35 000 фунтов; Шеридан убедил своего тестя и друга внести по 10 000 фунтов; сам вложил 1300 фунтов наличными; остальную сумму он получил в долг (1776). Через два года он собрал еще 35 000 фунтов стерлингов, вместе со своими партнерами стал владельцем театра и взял на себя управление.

Многие считали, что его самоуверенность перешла все границы, но Шеридан добился еще одного триумфа, поставив (8 мая 1777 года) «Школу злословия», самый большой драматический успех столетия. Отец автора, который дулся с тех пор, как Ричард сбежал из дома пять лет назад, теперь примирился с сыном. После этих побед наступила пауза в восхождении Шеридана. Предложения в «Друри-Лейн» оказались непопулярными, и призрак банкротства пугал партнеров. Шеридан спас положение фарсом «Критик», сатирой на трагические драмы и драматических прорицателей. Однако в дело вмешалась его извечная медлительность, и за два дня до назначенной премьеры он еще не написал финальную сцену. Тесть и другие заманили его в одну из комнат театра, дали бумагу, перо, чернила, вино, велели закончить пьесу и заперли. Он вышел с желанной развязкой; ее отрепетировали и нашли подходящей; премьера (29 октября 1779 года) стала еще одной улыбкой фортуны для жизнерадостного ирландца.

Он огляделся вокруг в поисках новых миров для покорения и решил войти в парламент. Он заплатил бюргерам Стаффорда пять гиней за их голос и в 1780 году занял свое место в Палате общин как ярый либерал. Вместе с Фоксом и Берком он участвовал в преследовании Уоррена Гастингса, а в один блестящий день превзошел их обоих. Тем временем он жил со своей опытной женой в счастье и роскоши, прославившись своими разговорами, остроумием, пышностью, добротой и долгами. Лорд Байрон подытожил это чудо: «Что бы Шеридан ни сделал или ни решил сделать, это было par excellence, всегда лучшее в своем роде. Он написал лучшую комедию, лучшую драму… лучший фарс… лучшее обращение [монолог о Гаррике], и, в довершение всего, произнес самую лучшую ораторию… когда-либо задуманную или услышанную в этой стране».59 А еще он завоевал и сохранил любовь самой прекрасной женщины в Англии.

Шеридан был сплошной романтикой; трудно представить его в одном мире и поколении с Уильямом Питтом II, который признавал только реальность, стоял выше чувств и правил без красноречия. Он родился (1759) на пике карьеры своего отца; его мать была сестрой Джорджа Гренвилла, главного министра 1763–65 годов; он был вскормлен на политике и вырос среди парламентских запахов. Хрупкий и болезненный в детстве, он был огражден от суровых условий и общения «публичной» школы; он занимался дома под тщательным наблюдением отца, который обучал его красноречию, заставляя каждый день декламировать Шекспира или Мильтона. К десяти годам он стал знатоком классики и написал трагедию. В четырнадцать лет его отправили в Кембридж, но вскоре он заболел и вернулся домой; через год он поехал снова и, будучи сыном пэра, в 1776 году без экзаменов получил звание магистра искусств. Он изучал право в Линкольнс-Инн, недолго занимался юридической практикой и в возрасте двадцати одного года был выдвинут в парламент от карманного округа, контролируемого сэром Джеймсом Лоутером. Его девичья речь настолько хорошо поддержала предложение Берка об экономических реформах, что Берк назвал его «не обломком старого блока, а самим старым блоком».60

Будучи вторым сыном, он получал всего 300 фунтов стерлингов в год, изредка помогая матери и дядям; эти условия способствовали стоическому простодушию в его поведении и характере. Он избегал брака, безраздельно посвятив себя стремлению к власти. Он не получал удовольствия от азартных игр и театра. Хотя позже он в избытке употреблял спиртное, чтобы притупить нервы после бурных политических событий, он заслужил репутацию человека чистоты жизни и неподкупности целей; он мог купить, но его нельзя было купить. Он никогда не стремился к богатству и редко шел на уступки в дружбе; лишь немногие близкие люди обнаруживали за его холодной отстраненностью и самообладанием дружеское веселье, а порой и нежность.

В начале 1782 года, когда министерство лорда Норта должно было уйти в отставку, «мальчик», как снисходительно называли Питта некоторые его члены, включил в одну из своих речей довольно необычное заявление: «Что касается меня самого, то я не могу рассчитывать на участие в новой администрации; но если бы это было в моих силах, я считаю себя обязанным заявить, что никогда бы не согласился на подчиненную должность»;61 то есть он не согласился бы занять место ниже шести или семи мест, составлявших то, что стало называться кабинетом министров. Когда новое министерство предложило ему назначить вице-казначея Ирландии с годовым окладом в 5000 фунтов стерлингов, он отказался и продолжал жить на свои 300 фунтов. Он был уверен в своем продвижении по службе и надеялся получить его благодаря собственным заслугам; он много работал и стал самым осведомленным человеком в Палате по вопросам внутренней политики, промышленности и финансов. Через год после его гордого заявления король обратился к нему с просьбой не просто войти в состав правительства, но и возглавить его. Ни один человек до него не занимал пост главного министра в возрасте двадцати четырех лет; и немногие министры оставили более глубокий след в английской истории.

III. КОРОЛЬ ПРОТИВ ПАРЛАМЕНТА

Георг II завершил свое тридцатитрехлетнее правление с явным отвращением к английской политике. «Мне до смерти надоели все эти глупости, и я всем сердцем желаю, чтобы дьявол забрал всех ваших епископов, и дьявол забрал ваших министров, и дьявол забрал ваш парламент, и дьявол забрал весь остров, если только я смогу вырваться из него и уехать в Ганновер».62 Он обрел покой 25 октября 1760 года и был похоронен в Вестминстерском аббатстве.

Воцарение Георга III в день смерти его деда с энтузиазмом восприняли почти все англичане, за исключением тех, кто все еще тосковал по Стюартам. Ему было двадцать два года, он был красив, трудолюбив и скромен (он был первым английским королем со времен Генриха VI, который опустил в своем титуле притязания на суверенитет над Францией). В своем первом обращении к парламенту он добавил к тексту, подготовленному для него министрами, слова, которые не мог произнести ни один из его ганноверских предшественников: «Родившись и получив образование в этой стране, я славлюсь именем Британии». «Молодой король, — писал Гораций Уолпол, — обладает всеми внешними данными, чтобы быть приятным. В нем есть большая грация, скрашивающая достоинства, и чрезвычайная доброта, которая прорывается наружу по любому поводу».63 Популярности ему добавила прокламация, которую он издал 31 октября «для поощрения благочестия и добродетели, а также для предотвращения и наказания порока, сквернословия и безнравственности». В 1761 году он женился на принцессе Шарлотте Софии Мекленбург-Стрелицкой; приспособившись к ее обаянию, он родил от нее пятнадцать детей и не находил времени для прелюбодеяний. Это было беспрецедентно для ганноверского короля.

Ему не нравилась Семилетняя война, длившаяся тогда четыре года, и он считал, что с Францией можно договориться. Уильям Питт I, государственный секретарь Южного департамента и доминирующая фигура в министерстве герцога Ньюкасла, настаивал на продолжении войны до тех пор, пока Франция не будет ослаблена настолько, что не сможет бросить вызов империи, созданной благодаря британским победам в Канаде и Индии; кроме того, он настаивал, что мир не должен быть заключен иначе, как в согласии с союзником Англии, Фридрихом Великим. В марте 1761 года граф Бьют был назначен государственным секретарем Северного департамента и приступил к реализации плана заключения сепаратного мира. Питт тщетно сопротивлялся, и 5 октября он подал в отставку. Джордж успокоил его, назначив пенсию в размере 3000 фунтов стерлингов для себя и наследника и пэрство для его жены, ставшей баронессой Чатем. Питт (до 1766 года) отказался от пэрства для себя, поскольку это исключило бы его из его любимого поля боя — Палаты общин. Поскольку он с презрением отзывался о пенсиях, его жестоко критиковали за то, что он принял эти выплаты, но они были меньше, чем он заработал, а другие, заработавшие гораздо меньше, получили гораздо больше.

26 мая 1762 года герцог Ньюкасл оставил свой пост после сорока пяти лет активной политической деятельности. Через три дня Бьюта сменил его на посту главного министра. Теперь цели молодого короля обрели форму и динамику. Он и Бьюти считали, что определение основных направлений политики, особенно во внешней политике, является частью королевской прерогативы. Кроме того, он стремился разрушить власть, которую захватили несколько богатых семей. В 1761 году старый виг Уильям Пултеней, граф Бат, в анонимном памфлете призвал короля не довольствоваться «тенью королевской власти», а использовать свои «законные прерогативы», чтобы остановить «незаконные притязания фактичной олигархии».64

Большинство в Палате общин считало, что король должен выбирать своих министров из признанных лидеров партии или фракции, победившей на выборах; Георг настаивал на своем законном праве выбирать своих министров независимо от партии, без каких-либо ограничений, кроме ответственности перед нацией.65 Уиги организовали восшествие ганноверского курфюрста на английский престол; некоторые тори вели переговоры с изгнанными Стюартами; неизбежно первые два Георга брали в свое правительство только вигов; большинство тори удалились в свои поместья. Но в 1760 году они приняли новую династию и пришли в большом количестве, чтобы выразить свое почтение королю, родившемуся в Великобритании. Георг приветствовал их и не видел причин, почему бы ему не назначать на должности способных тори, а также способных вигов. Уиги протестовали против того, что если король будет волен выбирать министров и определять политику без ответственности перед парламентом, то «Билль о правах» 1689 года будет нарушен, власть короля вновь достигнет уровня, на который претендовал Карл I, а революции 1642 и 1688 годов будут аннулированы. У партийной системы были свои недостатки, но (утверждали лидеры) она была необходима для ответственного правительства; она предлагала каждому министерству оппозицию, которая следила за ним, критиковала его и (при желании избирателей) могла заменить его людьми, способными изменить направление политики, не нарушая стабильности государства. Так сформировались очертания первого крупного конфликта властей в новом царствовании.

Бьюту досталась основная тяжесть сражения. Критика в основном пощадила короля, но не его мать; в клевете ее обвинили в том, что она любовница Бьюта; эта клевета вызвала у короля бескомпромиссный гнев. Бьюти заключил сепаратный мир с Францией и, чтобы принудить Фридриха к согласию, прекратил субсидии Англии Пруссии; Фридрих назвал его негодяем и продолжил войну. Английский народ, хотя и был рад окончанию войны, осудил мир как слишком мягкий по отношению к побежденной Франции; Питт выступил против него и предсказал, что Франция, с ее флотом, оставшимся нетронутым, вскоре возобновит войну с Англией, что она и сделала в 1778 году. Палата общин ратифицировала договор 319 голосами против 65. Мать Георга радовалась, что королевская воля восторжествовала; «Теперь, — сказала она, — мой сын действительно король Англии».66

До сих пор новый государь пользовался репутацией честного человека. Но когда он увидел, что виги покупают голоса в парламенте и привлекают журналистов для нападок на его политику, он решил исправить положение. Он использовал свои средства и покровительство, чтобы побудить таких авторов, как Смоллетт, защищать цели и действия министерства. Возможно, Бьюти имел в виду именно такие услуги, когда в июле 1762 года убеждал короля назначить пенсию Сэмюэлу Джонсону, и не разочаровался. Но ни один приверженец министра не мог парировать умные диатрибы Джона Уилкса, жестокие сатиры Чарльза Черчилля или анонимную язвительность «Юниуса». «Клеветы на суд, превосходящие по дерзости и ярости все, что публиковалось в течение многих лет, теперь появлялись ежедневно, как в прозе, так и в стихах».67

Парламент принимал деньги короля и отдавал ему голоса, но ему не нравился его главный министр — шотландец, не пришедший к власти благодаря долгой службе какой-либо партии в палате представителей. Чувства против Шотландии были сильны в Англии, которая все еще помнила шотландское вторжение 1745 года. Кроме того, Бьюти давал политические привилегии своим соотечественникам: он сделал Роберта Адама придворным архитектором, а Аллана Рамсея — придворным художником (игнорируя Рейнольдса); он назначил пенсию Джону Хоуму, шотландскому драматургу, отказав при этом в профессорской должности Томасу Грею. Лондонское население выражало свои чувства, вешая или сжигая валенки (в каламбуре Бьюта), а также нападая на карету министра; ему приходилось прятать лицо, когда он посещал театр. Налог на сидр оттолкнул сельское население, и Бьюти стал самым непопулярным министром в истории Англии. Не выдержав натиска, подорвав здоровье и настроение, осознав свою непригодность к агитации и интригам политики, Бьюти подал в отставку (8 апреля 1763 года), пробыв на посту главного министра короля менее года.

Его преемника, Джорджа Гренвилла, постигли три несчастья: он подвергся нападкам в прессе со стороны непобедимого Джона Уилкса (1763 f.); он провел через парламент (март 1765 г.) Гербовый акт, положивший начало отторжению американских колоний; и у Георга III случился первый приступ безумия. Неудача и отставка Бьюта сломили нервы и решимость короля; брак не принес ему счастья, а Гренвилл был болезненно независим, почти властен. Георг вскоре поправился, но он уже не чувствовал себя достаточно сильным, чтобы противостоять олигархии вигов, контролировавшей большую часть парламента и прессы. Он пошел на компромисс, пригласив вига, маркиза Рокингема, сформировать новое министерство.

Возможно, по предложению своего секретаря Эдмунда Берка, маркиз за год провел через парламент несколько мер по смягчению ситуации. Был отменен или изменен налог на сидр, отменен гербовый сбор, договор с Россией способствовал развитию торговли, ажиотаж вокруг Уилкса был подавлен, и, очевидно, для продвижения этого законодательства не использовались подкупы. Король был возмущен отменой налога и уступками Уилксу. 12 июля 1766 года он отправил в отставку министерство Рокингема, предложил Питту пэрство и попросил его возглавить правительство. Питт согласился.

Но «Великий простолюдин» потерял здоровье и почти рассудок. Теперь он пожертвовал тем, что осталось от его популярности, согласившись на облагораживание в качестве графа Чатема, тем самым отказавшись от своего места в Палате представителей. У него было оправдание: он чувствовал себя слишком слабым, чтобы выносить напряженность и конфликты в общинах; в лордах у него будет больше досуга и меньше напряжения. Он занял относительно спокойный пост лорда тайной печати и позволил своему другу, герцогу Графтону, занять номинально главенствующий пост первого лорда казначейства. Однако его коллеги отмечали, что он определяет политику, не советуясь с ними или вопреки их мнению, и многие почувствовали облегчение, когда он отправился в Бат в поисках облегчения своей подагры. Он добился этого, но с помощью лекарств, которые расстроили его разум. Когда он вернулся в Лондон, он был не в состоянии заниматься политикой. В октябре 1768 года он подал в отставку, и главным министром стал Графтон.

Именно в этот период политической анархии (1766–68 гг.) группа, известная как «Друзья короля», объединилась для достижения целей короля. Они помогали Георгу в распределении льгот за политическую поддержку и использовали все средства для избрания кандидатов и продвижения министров, приверженных королевским взглядам. Когда Графтон ввязывался в трудности и промахи, они усугубляли его растерянность, пока он не подал в отставку (27 января 1770 года). 10 февраля они одержали свою величайшую победу, когда Фредерик Норт (известный нам как лорд Норт, хотя он стал наследником этого титула только в 1790 году) начал свою двенадцатилетнюю службу в качестве первого лорда казначейства.

Норт был слабым, но неплохим человеком. Именно его чувство преданности и жалости помогли ему удержаться на посту и занять столь неприятное место в истории. Рожденный в богатстве как сын графа Гилфорда, он получил все преимущества образования и общества, вошел в Палату общин в возрасте двадцати двух лет и занимал свое место в ней почти сорок лет. Своей скромностью, добротой, приветливостью и юмором он приобрел множество друзей.* Однако он придерживался и консервативных взглядов, стремясь угодить всем, кроме короля. Он поддерживал Гербовый акт, изгнание Уилкса и (до последних этапов) войну с Америкой. Он защищал политику Георга III, даже когда сомневался в ее мудрости; он считал себя агентом короля, а не парламента и тем более народа, и, похоже, был искренен в своем убеждении, что государь имеет законное право выбирать министров и направлять политику. Благодаря Норту и его такту в управлении Палатой общин, а также использованию средств, выделенных парламентом, Георг III в течение десяти лет управлял Англией. Через своих агентов он покупал места и голоса, продавал пенсии и должности, субсидировал журналистов и пытался сковать прессу. О его мужестве и упрямстве говорит тот факт, что для победы над ним потребовалось сочетание Джона Уилкса, «Юниуса», Берка, Фокса, Шеридана, Франклина и Вашингтона.

IV. ПАРЛАМЕНТ ПРОТИВ НАРОДА

Мы читаем в «Журнале Гиббона» под 23 сентября 1762 года:

Полковник Уилкс обедал с нами….. Вряд ли я когда-либо встречал лучшего собеседника. Он обладает неистощимым духом, безграничным остроумием и юмором, огромными знаниями, но при этом является чистым распутником как в принципе, так и на практике. Его характер позорный, жизнь наполнена всеми пороками, а разговоры полны богохульства и пошлости. Этим нравом он гордится, ибо стыд — слабость, которую он уже давно преодолел. Он сам сказал нам, что в это время общественных разногласий он решил сделать свое состояние.69

Это была точка зрения консерватора, который голосовал вместе с правительством все восемь лет своего членства в Палате общин и не мог с готовностью сочувствовать признанному и ярко выраженному врагу парламента и короля. Уилкс, однако, признал бы большую часть обвинения. Он отбросил как этику, так и теологию христианства, и ему нравилось выставлять свой гедонизм напоказ перед лицом членов парламента, которые разделяли его мораль, но были встревожены его откровенностью.

Джон Уилкс был сыном винокура, торговавшего солодом в Клеркенвелле, на севере Лондона. Он получил хорошее образование в Оксфорде и Лейдене, достаточное для того, чтобы удивить Джонсона своими знаниями классики и «манерами джентльмена».70 В двадцать лет он женился на «даме вдвое старше меня», но «с большим состоянием».71 Она была диссентером, склонным к торжественному благочестию; он пристрастился к выпивке и любовницам. Около 1757 года он присоединился к сэру Фрэнсису Дэшвуду, Баббу Додингтону, Джорджу Селвину, поэту Чарльзу Черчиллю и четвертому графу Сэндвичу в «Клубе адского огня», который собирался в старом цистерцианском аббатстве Медменхем на берегу Темзы близ Марлоу. Там, как «Безумные монахи из Медменхема», они карикатурно изображали римско-католические обряды, совершая «Черную мессу» Сатане и потакая своим профанным и приапистским наклонностям.72

Благодаря влиянию своих единомышленников и затрате 7000 фунтов стерлингов Уилкс был избран депутатом от Эйлсбери (1757). Сначала он примыкал к старшему Питту, а после 1760 года — к противникам Бьюта. Пока Бьюти субсидировал журнал Смоллетта «Британец», Уилкс при содействии Черчилля начал в июне 1762 года издавать контр-еженедельник «Северный британец», который завоевал широкую читательскую аудиторию благодаря живости и остроумию своего стиля и ярости своих нападок на министерство. В одном из номеров он подробно опроверг — то есть распространил — слух о том, что Бьюти сделал любовницей мать короля. В № 45 (23 апреля 1763 г.) он обрушился на Бьюта за то, что тот нарушил соглашение Англии с Пруссией, заключив сепаратный мир с Францией, и за то, что в «речи с трона», представленной министром от имени короля, он сделал вид, что этот договор был санкционирован Фридрихом Великим.

На этой неделе общественность познакомилась с самым беспардонным примером министерского нахальства, когда-либо покушавшегося… на человечество. Речь министра, произнесенная в прошлый вторник, не имеет аналогов в летописи этой страны. Я сомневаюсь, кому нанесено большее оскорбление — государю или нации. Каждый друг своей страны должен сетовать, что принц, обладающий столькими великими и приятными качествами… может быть вынужден давать санкцию своего священного имени на самые одиозные меры и на самые неоправданные публичные заявления….. Я уверен, что все иностранцы, особенно король Пруссии, будут относиться к этому министру с презрением и отвращением. Он заставил нашего государя заявить: «Мои ожидания полностью оправдались благодаря счастливым последствиям, которые несколько союзников моей короны извлекли из Определительного договора. Державы, воюющие с моим добрым братом королем Пруссии, были вынуждены согласиться на такие условия, которые одобрил этот великий принц». Позорная ошибочность всего этого предложения очевидна для всего человечества, поскольку известно, что король Пруссии… был подло брошен шотландским премьер-министром Англии….. Что касается «полного одобрения» парламента, которым так тщеславно хвастаются, то весь мир знает, как оно было получено. Большой долг по Гражданскому списку… довольно ясно показывает операции зимы».73

Хотя Уилкс интерпретировал «речь короля» как речь Бьюта, Георг III воспринял статью как личное оскорбление и приказал лордам Галифаксу и Эгремонту, тогдашним государственным секретарям, арестовать всех лиц, причастных к публикации «The North Briton's No. 45». Они выдали общий ордер — то есть ордер, в котором не назывались лица, подлежащие задержанию; по его расплывчатым условиям в тюрьму были заключены сорок девять человек, включая Уилкса (30 апреля 1763 года), несмотря на его неприкосновенность как члена парламента. Уильямса, печатника журнала, посадили на столб, но толпа приветствовала его как мученика и собрала 200 фунтов стерлингов на его помощь. Уилкс обратился в суд общей юрисдикции с просьбой выдать ему ордер хабеас корпус, получил его, оспорил свое дело и добился от главного судьи Чарльза Пратта (друга Питта) приказа о его освобождении на том основании, что его арест нарушает парламентскую привилегию. Уилкс подал в суд на Галифакса и других лиц за незаконный арест и нанесение имущественного ущерба и получил 5000 фунтов стерлингов в качестве компенсации. Осуждение Праттом генеральных ордеров положило конец злоупотреблению, столь же неприятному для британцев, как и письма де каше для французов.

Искушая судьбу, Уилкс в сотрудничестве с Томасом Поттером (сыном архиепископа Кентерберийского) сочинил «Эссе о женщине» как поэтическую пародию на «Эссе о мужчине» Поупа. Это была смесь непристойности и богохульства, снабженная учеными примечаниями в том же ключе, приписываемыми епископу Уильяму Уорбертону, который добавил примечания к поэме Поупа. Маленькое произведение было напечатано на прессе Уилкса в его собственном доме; оно не было опубликовано, но тринадцать экземпляров были отпечатаны для нескольких друзей. Министры короля заполучили пробные листы и убедили графа Сэндвича прочитать их в палате лордов. Граф так и сделал (15 ноября), к удовольствию пэров, которые знали о его репутации распутника. Уолпол рассказывает, что они «не могли сдержать своего выражения лица».74 но они согласились, что поэма была «скандальной, непристойной и нечестивой клеветой», и попросили короля привлечь Уилкса к ответственности за богохульство. Когда Сэндвич сказал Уилксу, что тот умрет либо на виселице, либо от венерической болезни, Уилкс ответил: «Это зависит от того, милорд, приму ли я ваши принципы или вашу любовницу».75

15 ноября того же года Уилкс поднялся в палате общин, чтобы подать жалобу на нарушение привилегий при его аресте. Его кандидатура была отклонена, и парламент приказал палачу публично сжечь № 45 газеты The North Briton. Семнадцатого числа Сэмюэл Мартин, которого оскорбили в этом номере, вызвал Уилкса на дуэль. Они встретились в Гайд-парке; Уилкс был тяжело ранен и месяц пролежал в постели. Жители Лондона осудили Мартина как наемного убийцу; они подняли бунт, когда палач попытался сжечь номер 45; «Уилкс и свобода!» и «Номер сорок пять» стали лозунгами поднимающегося народного восстания против короля и парламента.76 После того как взбешенный шотландец попытался убить его, Уилкс уехал во Францию (26 декабря). 19 января 1764 года он был официально исключен из парламента. 21 февраля он был признан судом королевской скамьи виновным в перепечатке № 45 и напечатании «Эссе о женщине»; его вызвали для вынесения приговора; он не явился, и 1 ноября его объявили вне закона.

В течение четырех лет Уилкс скитался по Франции и Италии, опасаясь пожизненного заключения, если вернется в Англию. В Риме он много встречался с Винкельманом; в Неаполе он познакомился с Босуэллом, который нашел его интересной компанией. «Его живые и энергичные выступления по вопросам морали приводили мое настроение в неприятное возбуждение».77 На обратном пути в Париж Уилкс посетил Вольтера в Ферни и очаровал самого остроумного человека Европы своим остроумием.

Возвращение либералов к власти под руководством Рокингема и Графтона заставило Уилкса надеяться на помилование. Он получил частные заверения в том, что к нему не будут приставать, если он будет молчать. Он вернулся в Англию (1768) и объявил о выдвижении своей кандидатуры в парламент от Лондона. Проиграв этот конкурс, он добивался избрания от Мидлсекса и получил значительное большинство голосов после бурной кампании; это графство, в значительной степени урбанизированное (сейчас оно включает северо-запад Лондона), было известно своими радикальными взглядами и враждебностью к поднимающемуся капитализму. 20 апреля Уилкс предстал перед судом, ожидая, что приговор о признании его вне закона будет отменен; так и случилось, но его приговорили к штрафу в 1000 фунтов стерлингов и тюремному заключению на двадцать два месяца. Разъяренная толпа спасла его от офицеров и с триумфом пронесла по улицам Лондона. Сбежав от своих поклонников, он сдался в тюрьму на Сент-Джордж-Филдс. 10 мая там собралась толпа и предложила снова освободить его. Солдаты открыли огонь по бунтовщикам; пятеро были убиты, пятнадцать ранены.

4 февраля 1769 года Палата общин вновь исключила его; Мидлсекс снова избрал его (16 февраля); он снова был исключен; Мидлсекс снова избрал его (13 апреля), на этот раз голосами 1143 против 296 за Генри Люттрелла; парламент отдал место Люттреллу на том основании, что Уилкс, будучи исключенным из парламента, был юридически неправомочен в течение срока полномочий этого парламента. На Люттрелла напали, когда он выходил из палаты; он не осмеливался появляться на улицах.78 Семнадцать графств и многие районы направили обращения к трону, жалуясь на грубое нарушение прав фригольдеров выбирать своих представителей в Палате общин. Король, энергично поддержавший изгнание, проигнорировал петиции, после чего один из членов парламента, полковник Исаак Барре, заявил, что игнорирование петиций «может научить народ думать об убийстве».79* Джон Хоум Тук, молодой пастор, отдавший свою веру под обаяние Вольтера, снял с себя сан и заявил, что после неоднократного лишения Уилкса сана он покрасит свой (министерский) черный плащ в красный цвет.

Тук возглавил организацию Общества сторонников Билля о правах (1769), непосредственной целью которого было освобождение Уилкса из тюрьмы, оплата его долгов и восстановление его в парламенте. На публичных собраниях Общество выступало за роспуск действующего парламента как непоправимо коррумпированного и невосприимчивого к общей воле; оно призывало к созданию ежегодных парламентов, избираемых на основе всеобщего избирательного права для взрослых мужчин, и к ответственности министерств перед парламентом в вопросах их политики и расходов.80 Каждый кандидат в депутаты должен дать клятву никогда не принимать ни взятки, ни должности, ни пенсии, ни других вознаграждений от короны; и каждый депутат должен отстаивать взгляды своих избирателей, даже если они противоречат его собственным. Недовольство Ирландии должно быть устранено, и только американские колонии должны иметь право облагать налогом свое население.81

В июле 1769 года Уильям Бекфорд, лорд-мэр Лондона, и городские «ливреи», или чиновники в форме, представили королю обращение, в котором осуждали поведение его министров как подрывающее конституцию, на основании которой Ганноверский дом получил трон Англии. 14 марта 1770 года они направили королю протест, в котором использовали язык революции: «Под тайным и зловредным влиянием, которое в каждой последующей администрации побеждало каждое доброе и подсказывало каждое дурное намерение, большинство Палаты общин лишило ваш народ его самых дорогих прав. Они совершили поступок, более губительный по своим последствиям, чем взимание корабельных денег Карлом I или полномочия по выплате пенсий, принятые на себя Яковом II».82 В нем содержался призыв к королю восстановить «конституционное правительство… навсегда удалить этих злобных министров из ваших советов».83 и распустить нынешний парламент. Разгневанный монарх, положив руку на меч, воскликнул: «Чем уступить роспуску, я прибегну к этому».84 В 1770 году Лондон, а не Париж, казалось, был близок к революции.

В этот огненный водоворот политики «Юниус» бросил самые зажигательные письма в истории Англии. Он держал свою личность в таком секрете даже от своих издателей, что и по сей день никто не знает, кто он такой, хотя большинство догадок называют имя сэра Филипа Фрэнсиса, с которым мы познакомимся как с неумолимым врагом Уоррена Гастингса. Автор уже подписывал некоторые письма «Луций», некоторые «Брут»; теперь он взял второе имя того самого Луция Юния Брута, который, согласно Ливию, сверг царя (ок. 510 г. до н. э.) и основал Римскую республику. Мужественное владение английским языком в этих письмах указывает на то, что «Юний» имел образование, если не манеры, джентльмена. Вероятно, он был человеком состоятельным, поскольку не брал денег за письма, сила и острота которых выгодно увеличила тираж газеты «The Public Advertiser», в которой они появлялись с 21 ноября 1768 года по 21 января 1772 года.

В «Посвящении английскому народу», которое он приложил к сборнику «Письма Юниуса» (1772), автор провозгласил свою цель — «утвердить свободу выборов и отстоять ваше исключительное право выбирать своих представителей». В качестве отправной точки он взял неоднократное лишение Уилкса лицензии и арест по общему ордеру всех, кто был связан с газетой The North Briton's No. 45. «Свобода прессы — это палладиум всех гражданских, политических и религиозных прав англичанина; а право присяжных… является неотъемлемой частью нашей конституции». С этой точки зрения автор рассмотрел основы британского правительства. «Власть короля, лордов и общин не является произволом. Они являются попечителями, а не владельцами имущества. Простое право собственности находится в нас…. Я убежден, что вы не оставите на выбор семисот человек, которые, как известно, развращены короной, должны ли семь миллионов равных им людей быть свободными или рабами».85

Джуниус перешел к обвинению администрации Графтона (1768–70 гг.) в продаже должностей и развращении парламента с помощью льгот и взяток. Здесь нападки стали прямыми и достигли такого накала, что наводили на мысль о решимости отомстить за какие-то личные обиды или оскорбления.

Выйдите вперед, добродетельный министр, и расскажите всему миру, благодаря какому интересу мистеру Хайну был рекомендован столь необычный знак благосклонности его величества; какова цена купленного им патента?… Вы подло выставляете королевское покровительство на аукцион…Неужели вы считаете возможным, чтобы подобные беззакония остались безнаказанными? В ваших интересах сохранить нынешнюю палату общин. Продав нацию в целом, они, несомненно, будут защищать вас в деталях, ибо, покровительствуя вашим преступлениям, они сочувствуют своим собственным».86

Атака продолжалась еще долго после отставки Графтона, как в письме от 22 июня 1771 года:

Я не могу с приличным видом назвать вас самым подлым и мерзким человеком в королевстве. Я протестую, милорд, я не считаю вас таковым. У вас будет опасный соперник в такой славе… пока жив хоть один человек, который считает вас достойным своего доверия и пригодным для того, чтобы доверить вам хоть какую-то долю в своем управлении».

Это, казалось, называло самого Георга III «самым подлым человеком в королевстве». Уже в письме xxxv Юниус предложил атаковать короля «с достоинством и твердостью, но не с уважением»: «Сэр, это несчастье вашей жизни… что вы никогда не были знакомы с языком правды, пока не услышали его в жалобах вашего народа. Однако еще не поздно исправить ошибку вашего воспитания». Юниус посоветовал Георгу уволить своих министров-тори и позволить Уилксу занять место, на которое он был избран. «Принц, превозносясь над надежностью своего титула короны, должен помнить, что, приобретя его в результате одной революции, он может быть потерян в результате другой».87

Генри Вудфолл, опубликовавший это письмо в газете The Public Advertiser, был арестован по обвинению в подстрекательстве к клевете. Присяжные, отражая чувства среднего класса, отказались признать его виновным, и он был освобожден, оплатив издержки. Теперь Юниус достиг вершины своей дерзости и власти. Но король стоял на своем и укрепил свои позиции, передав главное министерство любезному и непоколебимому лорду Норту. Джуниус продолжал писать свои письма до 1772 года, а затем покинул поле боя. Отметим, что в 1772 году сэр Филипп Фрэнсис покинул военное министерство (дела которого Джуниус знал досконально) и отправился в Индию.

Письма принадлежат как литературной, так и политической истории Англии, поскольку являются живым примером стиля, до которого могли подняться или опуститься многие британские государственные деятели, когда страсть разгоралась, а анонимность защищала их. Это безупречный английский язык, смешанный с оскорблениями, но сами оскорбления часто являются шедевром тонкой остроты или пронзительной эпиграммы. Здесь нет ни милосердия, ни великодушия, ни мысли о том, что обвинитель сам разделяет грех и вину с обвиняемым. Мы сочувствуем сэру Уильяму Дрейперу, который, отвечая на письмо Юниуса от 21 января 1769 года, писал: «Королевство кишит таким количеством преступных грабителей частных характеров и добродетелей, что ни один честный человек не находится в безопасности, тем более что эти трусливые подлые убийцы наносят удары в темноте, не имея мужества подписать свои настоящие имена под своими злобными, нечестивыми произведениями».88

Переход британской прессы к все большей свободе и влиянию ознаменовался в эти годы еще одним конфликтом. Ближе к 1768 году некоторые газеты начали печатать отчеты об основных речах, произнесенных в парламенте. Большинство этих отчетов были пристрастными и неточными, некоторые — выдуманными, некоторые — грязными. В феврале 1771 года полковник Джордж Онслоу пожаловался в Палату общин, что один из журналов назвал его «маленьким негодяем» и «ничтожным насекомым». 12 марта палата приказала арестовать печатников. Они оказали сопротивление, арестовали своих потенциальных похитителей и доставили их к двум олдерменам (одним из которых был Уилкс) и лорд-мэру Брассу Кросби. Последний отменил попытку задержания печатников на том основании, что городские хартии запрещают арестовывать лондонцев только по ордеру, выданному городским магистратом. Лорд-мэр был заключен в Тауэр по приказу парламента, но народ поднялся в его поддержку, напал на кареты членов парламента, угрожал министрам, шипел на короля и вторгся в Палату общин. Лорд-мэр был освобожден, и его приветствовала огромная толпа. Газеты возобновили публикацию отчетов о парламентских дебатах; парламент перестал преследовать печатников. В 1774 году Люк Хансард с согласия парламента начал оперативно и точно публиковать дневники Палаты общин и продолжал это делать до своей смерти в 1828 году.

Эта историческая победа британской прессы повлияла на характер парламентских дебатов и способствовала тому, что вторая половина XVIII века стала золотым веком английского красноречия. Ораторы стали более осторожными и, возможно, более драматичными, когда почувствовали, что их слышат на всех Британских островах. Некоторое продвижение к демократии было неизбежным теперь, когда политическая информация и интеллект получили более широкое распространение. Деловой класс, интеллектуальное сообщество и поднимающиеся радикалы нашли в прессе голос, который становился все более смелым и эффективным, пока не покорил саму монархию. Избиратели теперь могли знать, насколько хорошо их представители защищали их и их интересы при принятии и отмене законов. Коррупция продолжала существовать, но ее масштабы уменьшились, поскольку она могла быть более открыто разоблачена. Пресса стала третьей силой, которая иногда могла удерживать равновесие между классами в нации или партиями в парламенте. Люди, которые могли покупать или контролировать газеты, становились такими же влиятельными, как и министры.

Новой свободой, как и большинством свобод, часто злоупотребляли. Иногда она становилась орудием целей более эгоистичных и пристрастных, оппозиции более грубой и жестокой, чем любая из тех, что появлялись в парламенте; тогда она заслуживала названия, которое дал ей Чатем, — «зафрахтованный распутник».89 В свою очередь, он должен был быть наказан четвертым голосом, общественным мнением, источником которого, однако, отчасти была пресса, часто соблазнительница, иногда голос. Вооруженные более широкими знаниями, нетитулованные мужчины и женщины стали высказывать свое мнение о политике и методах правительства; они собирались на публичные собрания, и их дебаты иногда соперничали с парламентскими по влиянию на историю. Теперь деньги, как и родовитость, могли претендовать на право править; и время от времени, в перерывах между схватками, народ был услышан.

Уилкс был освобожден из тюрьмы 17 апреля 1770 года. Многие дома были освещены, как на празднике, а лорд-мэр выставил перед своим особняком вывеску со словом LIBERTY, написанным буквами высотой в три фута.90 Вскоре Уилкса избрали олдерменом, затем лорд-мэром, а в 1774 году он снова был направлен в парламент от Мидлсекса. Теперь общинники не посмели отказать ему в месте, и он сохранил его на всех выборах до 1790 года. В парламенте он возглавил небольшую группу «радикалов», которые призывали к парламентской реформе и предоставлению прав «низшим порядкам».

Каждый свободный житель королевства должен, по моему желанию, быть представлен в парламенте. Подлые и незначительные округа, которые так выразительно называют гнилой частью нашей конституции, должны быть отрезаны, а богатые, многолюдные торговые города — Бирмингем, Манчестер, Шеффилд, Лидс и другие — должны иметь право посылать депутатов в великий совет нации….. Я желаю, сэр, чтобы английский парламент выражал свободное, непредвзятое мнение всего английского народа».91

Парламент ждал пятьдесят шесть лет, чтобы принять эти реформы.

Уилкс отказался переизбираться в 1790 году и ушел в частную жизнь. Он умер в 1797 году, в возрасте семидесяти лет, таким же бедным, как и родился, поскольку во всех своих делах был безупречно честен.92

V. АНГЛИЯ ПРОТИВ АМЕРИКИ

В 1750 году население английских колоний в Северной Америке составляло около 1 750 000 человек; население Англии и Уэльса — около 6 140 000 человек.93 Поскольку темпы роста в колониях были гораздо выше, чем в материнской стране, вопрос времени, когда потомство восстанет против родителя, был лишь вопросом времени. Монтескье предсказал это еще в 1730 году, даже уточнив, что причиной разрыва станут британские ограничения на американскую торговлю. Маркиз д'Аржансон около 1747 года предсказал, что колонии восстанут против Англии, образуют республику и станут одной из великих держав. Верженн, вскоре после того как Англия отняла у Франции Канаду в ходе Семилетней войны, сказал английскому путешественнику: «Англия скоро раскается в том, что убрала единственную сдержку, которая могла держать ее колонии в страхе. Они больше не будут нуждаться в ее защите. Она призовет их внести свой вклад в то бремя, которое они помогли взвалить на нее, и они ответят отказом от всякой зависимости».94

Британская корона претендовала на право накладывать вето на законы, принятые колониальными ассамблеями. Она не часто пользовалась этим правом; но когда ассамблея Южной Каролины, «осознавая большую социальную и политическую опасность, возникающую из-за огромного размножения негров в колонии», приняла закон, налагающий большую пошлину на ввоз рабов, этот закон был отменен короной, поскольку «работорговля была одной из самых прибыльных отраслей английской торговли».95 В экономических вопросах парламент взял на себя право издавать законы для всей Британской империи, и обычно его акты благоприятствовали родине в ущерб колониям. Его целью было превратить Америку в источник товаров, не производимых в Англии, и в рынок сбыта для британских промышленных товаров.96 Оно препятствовало развитию колониальной промышленности, которая могла бы конкурировать с английской. Колонистам запрещалось производить сукно, шляпы, кожаные изделия и железные изделия;97 Поэтому граф Чатем, в иных случаях столь дружелюбно относившийся к колониям, заявил, что не позволит сделать в Америке ни одного гвоздя без разрешения парламента.98 Колониям было запрещено устанавливать сталеплавильные печи и прокатные станы.

На американских купцов было наложено множество ограничений. Они могли перевозить товары только на британских судах; продавать табак, хлопок, шелк, кофе, сахар, рис и многие другие товары только в британских доминионах; импортировать товары с европейского континента только после того, как они были выгружены в Англии, оплачены портовой пошлиной и перегружены на британские суда. Чтобы защитить экспорт английской шерсти в американские колонии, колониальным купцам было запрещено продавать колониальную шерсть за пределами колонии, которая ее произвела.99 Парламент (1733 г.) установил большой налог на американский импорт сахара или патоки из любых источников, кроме британских. Колонисты, особенно в Массачусетсе, обходили некоторые из этих правил, занимаясь контрабандой и тайной продажей американских товаров иностранным государствам, даже французам во время Семилетней войны. Из 1 500 000 фунтов чая, ежегодно ввозимых в американские колонии, только около десяти процентов соответствовали требованию проходить через английские порты.100 Большая часть виски, производимого шестьюдесятью тремя винокурнями Массачусетса в 1750 году, использовала сахар и патоку, контрабандой ввозимые из французской Вест-Индии.101

В оправдание ограничений англичане указывали на то, что другие европейские страны, чтобы защитить или вознаградить свой собственный народ, накладывали подобные ограничения на свои колонии; что многие американские товары пользовались фактической монополией на английском рынке благодаря освобождению от импортных пошлин; и что Англия заслуживала некоторой экономической отдачи за расходы на защиту, которую ее флот обеспечивал колониальному судоходству и которую ее армии обеспечивали колонистам в борьбе с французами и индейцами в Америке. Изгнание французской власти из Канады и испанской — из Флориды избавило англичан от опасностей, которые долгое время их беспокоили. Англия почувствовала себя вправе просить Америку помочь ей выплатить огромный долг — 140 000 000 фунтов стерлингов, — который Великобритания понесла в Семилетней войне. Колонисты ответили, что они предоставили двадцать тысяч солдат для этой войны и сами понесли долг в размере 2 500 000 фунтов стерлингов.

В любом случае Англия решила обложить колонии налогом. В марте 1765 года Гренвилл предложил парламенту, чтобы все колониальные юридические документы, все счета, дипломы, игральные карты, облигации, акты, закладные, страховые полисы и газеты были снабжены печатью, за которую нужно было бы платить британскому правительству. Патрик Генри в Вирджинии и Сэмюэл Адамс в Массачусетсе советовали отказаться от налога на том основании, что по традиции — Магна Карта, Великое восстание против Карла I, «Билль о правах» — англичане могут быть обложены налогом только с их согласия или согласия их уполномоченных представителей. Как же тогда английские колонисты могли облагаться налогами в парламенте, в котором они не были представлены? Британцы ответили, что трудности передвижения и связи делают американское представительство в парламенте неосуществимым; они указали, что миллионы взрослых англичан веками лояльно принимали налогообложение в парламенте, хотя и не имели права голоса при его избрании; они чувствовали то, что должны чувствовать американцы — что они фактически представлены в парламенте, поскольку его члены считают себя представителями всей Британской империи.

Колонисты не были убеждены. Поскольку парламент сохранил за собой право взимать налоги как опору для контроля над королем, колонии отстаивали свое исключительное право облагать себя налогами как единственную альтернативу финансовому угнетению со стороны людей, которых они никогда не видели и которые никогда не касались американской земли. Юристы уклонялись от требования использовать документы с печатью; некоторые газеты помещали голову смерти там, где должна была быть печать; американцы начали бойкотировать британские товары; купцы отменяли заказы на британские товары, а некоторые отказывались платить долги Англии, пока не будет отменен Гербовый закон.102 Колониальные девицы пообещали себе не принимать женихов, которые не осудят Гербовый закон.103 Народное негодование достигло масштабов беспорядков в нескольких городах; в Нью-Йорке губернатор (назначенный королем) был повешен; в Бостоне сожгли дом вице-губернатора Томаса Хатчинсона; распространителей марок под угрозой повешения заставили сложить с себя полномочия. Почувствовав бойкот, британские купцы потребовали отмены закона; из Лондона, Бристоля, Ливерпуля и других городов правительству были направлены петиции, в которых говорилось, что без отмены закона многие английские производители разорятся; уже тысячи рабочих были уволены из-за отсутствия заказов из Америки. Возможно, именно в связи с этими призывами Питт после продолжительной болезни совершил драматическое возвращение в парламент и заявил (14 января 1766 года): «Я считаю, что это королевство не имеет права облагать колонии налогом». Он высмеял «идею о том, что колонии фактически представлены в Палате». Когда Джордж Гренвилл прервал его и намекнул, что Питт поощряет мятеж, Питт вызывающе ответил: «Я радуюсь, что Америка устояла».104

18 марта лорд Рокингем убедил парламент отменить гербовый налог. Чтобы успокоить «друзей короля», он добавил к отмене «декларативный акт», подтверждающий полномочия короля с согласия парламента принимать законы, обязательные для колоний, и полномочия парламента облагать налогом британские колонии. Американцы приняли отмену и проигнорировали декларативный акт. Теперь примирение казалось возможным. Но в июле министерство Рокингема пало, а в последовавшем за ним министерстве Графтона канцлер казначейства Чарльз Тауншенд возобновил попытку заставить колонии платить за административные и военные силы, необходимые для защиты от внутренних беспорядков или внешнего нападения. 13 мая 1767 года он предложил парламенту ввести новые пошлины на стекло, свинец, бумагу и чай, ввозимые в Америку. Доходы от этих пошлин король должен был использовать для выплаты жалованья губернаторам и судьям, назначенным им для Америки; излишки средств должны были направляться на содержание британских войск. Парламент одобрил документ. Тауншенд умер через несколько месяцев.

Американцы воспротивились новым пошлинам как замаскированному налогообложению. Они держали под контролем королевские войска и губернаторов, ставя их в значительную зависимость от средств, выделяемых колониальными ассамблеями; передача этой власти над кошельком королю означала бы передачу управления американским правительством королевской власти. Собрания объединились в призыве к возобновлению бойкота британских товаров. Усилия по сбору новых пошлин встретили яростное сопротивление. Лорд Норт попытался найти компромисс: отменил все тауншендские пошлины, за исключением пошлины на чай в размере трех пенсов за фунт. Колонии ослабили бойкот, но решили пить только тот чай, который был ввезен контрабандой. Когда три корабля Ост-Индской компании попытались высадить в Бостоне 298 сундуков с чаем, полсотни разъяренных колонистов, переодетых в индейцев могавков, поднялись на борт, перебили экипажи и выгрузили груз в море (16 декабря 1773 года). Беспорядки в других американских портах помешали дальнейшим попыткам ввезти чай компании.

Остальная часть истории относится в основном к Америке, но роль, которую сыграли в ней британские государственные деятели, ораторы, писатели и общественное мнение, является важнейшим элементом истории Англии. Как в Америке многочисленное и активное меньшинство призывало к верности родине и ее правительству, так и в Англии, в то время как общественность в целом поддерживала военные меры министерства лорда Норта, меньшинство, представленное в парламенте Чатемом, Берком, Фоксом, Хорасом Уолполом и Уилксом, выступало за мир на выгодных для Америки условиях. Некоторые видели в этом расколе английского мнения возрождение противостояния между роялистами и парламентариями в 1642 году. Англиканская церковь полностью поддержала войну против колоний; методисты, следуя примеру Уэсли, тоже; но многие другие диссентеры сожалели о конфликте, поскольку помнили, что большинство колонистов были выходцами из диссидентских групп. Гиббон был согласен с Джонсоном в осуждении колоний, но Дэвид Хьюм, находясь при смерти, предупреждал Британию, что попытка принудить Америку приведет к катастрофе.105 Деловые круги склонялись к поддержке короля, поскольку военные заказы приносили им прибыль. Война, — скорбел Берк, — «действительно стала заменой коммерции… Большие заказы на провизию и всевозможные магазины… поддерживают дух меркантильного мира и побуждают их считать американскую войну не столько своим бедствием, сколько своим ресурсом».106

Либералы опасались, что война укрепит тори против вигов, а короля — против парламента; один из либералов, герцог Ричмонд, подумывал перебраться во Францию, чтобы избежать королевского деспотизма.107 Георг III дал некоторое оправдание этим опасениям. Он взял на себя полное руководство войной, даже ее военными деталями; лорд Норт и другие министры, часто вопреки своим личным суждениям, подчинялись королевскому руководству. Король считал, что в случае успеха американцев Англия столкнется с восстанием в других колониях и в конце концов ограничится своим островом. Однако граф Чатем предупредил парламент, что насильственное подавление Америки станет победой принципов Карла I и Якова II. 20 ноября 1777 года, когда британские армии потерпели множество поражений в Америке, а Франция посылала колониям субсидии, Чатем, словно из могилы, пришел в палату лордов, с нарастающим нетерпением выслушал министерское «обращение с трона» и поднялся, чтобы произнести одну из величайших речей в летописи британского красноречия. Здесь история и литература объединяются:

Я встаю, милорды, чтобы заявить о своих чувствах по этому самому торжественному и серьезному вопросу….. Я не могу присоединиться к слепому и подневольному обращению, которое одобряет и пытается освятить чудовищные меры, которые навлекли на нас позор и несчастье — которые привели к нашему разорению. Это, милорды, — опасный и потрясающий момент! Сейчас не время для поклонения. Гладкость лести сейчас не поможет. Сейчас необходимо наставить трон на язык истины…Это, милорды, наш долг; это надлежащая функция этого благородного собрания, сидящего с почестями в этом доме, наследственном совете короны. И кто тот министр, где тот министр, который осмелился предложить трону противоположные, неконституционные формулировки, прозвучавшие сегодня с его стороны? Привычным языком трона было обращение к парламенту за советом… Но в этот день и в этой чрезвычайной ситуации не полагаются на наши конституционные советы, не просят совета у трезвого и просвещенного парламента, а корона, сама от себя и сама по себе, заявляет о непреклонной решимости продолжать меры… продиктованные и навязанные нам… которые довели эту недавно процветавшую империю до разорения и презрения. «Еще вчера Англия могла бы противостоять всему миру; теперь же никто не так беден, чтобы оказать ей почтение».

Милорды, вы не сможете завоевать Америку… Вы можете раздувать все расходы и все усилия еще более экстравагантно; нагромождать и накапливать все виды помощи, которые вы можете купить или одолжить; торговать и обмениваться с каждым маленьким жалким немецким князьком, который продает и отправляет своих подданных в руины…..; ваши усилия вечно тщетны и бессильны — вдвойне от этой наемной помощи, на которую вы полагаетесь, ибо она раздражает, до неизлечимой неприязни, умы ваших врагов….. Если бы я был американцем, как я англичанин, когда в моей стране высаживаются иностранные войска, я бы никогда не сложил оружия — никогда-никогда-никогда!108

Берк использовал все свои способности к аргументации, чтобы отговорить парламент и министерство от силовой политики в отношении Америки. С 1774 по 1780 год он представлял в парламенте город Бристоль, купцы которого поначалу выступали против войны с Америкой;109 В это время он также был наемным агентом штата Нью-Йорк.110 Он, как и Чатем, не отрицал право парламента облагать колонии налогами и не поддерживал апелляцию колонистов к абстрактным теориям «естественного права». Он свел вопрос к тому, чтобы его могли понять твердолобые люди дела: Практично ли облагать Америку налогами? В своей речи об американском налогообложении (19 апреля 1774 года) он осудил не только законы Тауншенда, но и трехпенсовый налог на чай; он предупредил, что если к промышленным и торговым ограничениям, уже наложенным на Америку, добавятся налоги, колонисты будут упорствовать в восстании, которое разрушит зарождающуюся Британскую империю и запятнает престиж парламента.

Потерпев поражение в этом вопросе, 22 марта 1775 года он вновь обратился с мольбой о примирении. Он указал на то, что торговля с Америкой выросла в десять раз с 1704 по 1772 год, 111 и спросил, разумно ли нарушать эту торговлю, а возможно, и жертвовать ею в результате войны. Он опасался, что война с колониями оставит Англию открытой для нападения иностранного врага, что и произошло в 1778 году. Он согласился с тем, что представительство американцев в парламенте стало невозможным из-за моря; opposuit natura; он просил лишь, чтобы Англия полагалась не на налогообложение, а на добровольные субсидии колониальных ассамблей; такие субсидии вполне могли бы превысить поступления от прямого налогообложения после вычета расходов на насильственный сбор.112

Его ходатайство было отклонено 270 против 78, но он утешился тем, что привлек на свою сторону красноречие и мастерство Чарльза Джеймса Фокса; так началась дружба, скрепленная Американской революцией и разрушенная Французской. Гиббон назвал речь Фокса, произнесенную 31 октября 1776 года, самой виртуозной из всех, что он когда-либо слышал, а Гораций Уолпол объявил ее «одной из лучших и самых одухотворенных его [Фокса] речей».113 Уолпол встал на сторону примирения; он сожалел о крахе британской государственной политики при лорде Норте; 11 сентября 1775 года он написал Горацию Манну:

Парламент должен собраться 20 числа следующего месяца и проголосовать за 26 000 моряков. Сколько крови пролито! С какими муками должна быть сохранена свобода в Америке! Что может спасти ее в Англии? О, безумная, безумная Англия! Что за безумие — разбрасывать свои сокровища, пускать на ветер свою империю богатств и жертвовать своей свободой, чтобы ее принц мог быть произвольным повелителем бескрайних пустынь в Америке и обнищавшего, обезлюдевшего, а затем и ничтожного острова в Европе!114

Не пыл Чатема, Берка и Фокса, а победы и дипломатия колоний убедили английский народ, а затем и его правительство в необходимости мира. Капитуляция Бургойна при Саратоге (17 октября 1777 года) стала поворотным моментом; впервые Англия оценила предупреждение Чатема: «Вы не сможете завоевать Америку». Когда Франция признала «Соединенные Штаты Америки» и вступила в войну против Англии (6 февраля 1778 года), мнение французских государственных деятелей подтвердило мнение Чатема, и к бремени, которое несла британская нация, добавился груз французского оружия и восстановленного французского флота. Сам лорд Норт пал духом и попросил разрешения уйти в отставку; король, завалив его подарками, велел ему оставаться.

Многие видные англичане теперь считали, что только правительство во главе с графом Чатемом может вернуть колонии от французского союза к союзу с Англией. Но Джордж и слышать об этом не хотел. «Я торжественно заявляю, — сказал он Норту, — что ничто не заставит меня лично общаться с лордом Чатемом».115 Граф в последний раз пришел в Палату лордов 7 апреля 1778 года, опираясь на костыли и своего сына Уильяма, его лицо было ужасным от близости смерти, а голос настолько слабым, что его едва можно было услышать. Он снова советовал примириться, но выступал «против расчленения этой древней и самой благородной монархии» путем предоставления независимости Америке.116 Герцог Ричмонд ответил, что только с помощью такого гранта можно отвоевать Америку у Франции. Чэтэм попытался подняться и снова заговорить, но упал в апоплексическом припадке. Он умер 11 мая 1778 года. Парламент устроил ему публичные похороны с могилой и памятником в Вестминстерском аббатстве. По общему мнению, он был величайшим англичанином своего времени.

События поспешили довершить предсказанную им катастрофу. В июне 1779 года Испания присоединилась к Франции в войне против Англии; она осадила Гибралтар и отправила свой флот для участия в нападении на британское судоходство. В августе объединенная флотилия из шестидесяти французских и испанских судов вошла в Ла-Манш; Англия лихорадочно готовилась противостоять вторжению; болезнь вывела из строя вражеский флот и заставила его отойти в Брест. В марте 1780 года Россия, Дания и Швеция объединились в «Декларацию вооруженного нейтралитета», в которой поклялись противостоять практике Англии брать на абордаж нейтральные суда в поисках вражеских товаров; вскоре декларацию подписали и другие нейтральные страны. Англия продолжала обыскивать голландские суда; она нашла доказательства тайных соглашений между городом Амстердамом и американским переговорщиком. Англия потребовала наказать амстердамских чиновников; голландское правительство отказалось; Англия объявила войну (декабрь 1780 года). Теперь почти все балтийские и атлантические государства были в союзе против Англии, которая совсем недавно правила морями.

Настроение парламента отражало множащиеся бедствия. Нарастало недовольство тем, что король игнорировал стремление своих министров прекратить войну. 6 апреля 1780 года Джон Даннинг внес в Палату общин предложение, провозглашающее, что «влияние короны возросло, растет и должно быть уменьшено»; предложение было одобрено 233 голосами против 215. 23 января 1781 года младший Питт занял свое место в Палате; в своей второй речи он осудил войну с Америкой как «самую проклятую, нечестивую, варварскую, жестокую, противоестественную, несправедливую и дьявольскую».117 Фокс радостно приветствовал Питта в рядах оппозиции, не предвидя, что этот юноша вскоре станет его самым сильным противником.

19 октября 1781 года лорд Корнуоллис капитулировал перед Вашингтоном в Йорктауне. «О, Боже, все кончено!» — воскликнул лорд Норт, но король настоял на том, что война должна продолжаться. В феврале и марте 1782 года пришли новости о том, что Минорка была захвачена испанцами, а несколько островов Вест-Индии — французами. На общественных собраниях по всей Англии звучали призывы к миру. Большинство Норта в палате общин упало до двадцати двух, до девятнадцати, до одного — по предложению, «что палата не может больше доверять нынешним министрам» (15 марта 1782 года); это создало исторический прецедент для процедуры принуждения парламента к смене министерства. 18 марта Норт написал Георгу III письмо, в котором, по сути, сообщал ему, что и королевская политика в отношении Америки, и попытка установить верховенство короля над парламентом провалились.

Вашему Величеству хорошо известно, что в этой стране принц на троне не может с благоразумием противостоять обдуманному решению Палаты общин… Парламент высказал свое мнение, и его мнение, справедливое или ошибочное, в конечном итоге должно возобладать. Ваше Величество… не потеряет чести, если уступит».118

20 марта 1782 года, после двенадцати лет терпеливой службы и покорности, лорд Норт подал в отставку. Георг III, сломленный духом, написал письмо об отречении от престола, но не отправил его. Он принял министерство торжествующих либералов: Рокингема, графа Шелбурна, Чарльза Джеймса Фокса, Берка и Шеридана. Когда Рокингем умер (1 июля), Шелбурн сменил его на посту первого лорда казначейства. Фокс, Берк и Шеридан, недолюбливая Шелбурна, подали в отставку. Шелбурн приступил к заключению мирного договора (Париж, 30 ноября 1782 года; Париж и Версаль, 20 января и 3 сентября 1783 года), по которому Минорка и Флорида были переданы Испании, а Сенегал — Франции, и признавалась не только независимость американских колоний, но и их право на всю территорию между Аллегейнами, Флоридой, Миссисипи и Великими озерами.

Английский народ стремился к миру, но его возмущала уступка колониям столь обширной территории. Критика в адрес Шелбурна достигла такой остроты, что он подал прошение об отставке (24 февраля 1783 года). Поскольку ссора между Шелбурном и Фоксом разделила либеральных вигов на фракции, ни одна из которых не была достаточно сильна, чтобы контролировать парламент, Фокс согласился сформировать коалиционное министерство со своим старым врагом лордом Нортом. Берк снова стал казначеем войск. Шеридан, постоянно влезавший в долги, стал секретарем казначейства. И Фокс, и Берк уже некоторое время изучали поведение англичан в Индии, и теперь эта страна заменила Америку в качестве самой насущной проблемы британской политики.

VI. АНГЛИЯ И ИНДИЯ

Британская Ост-Индская компания была реорганизована в 1709 году как «Объединенная компания купцов Англии, торгующих в Ост-Индии». Хартия, выданная британским правительством, давала ей право на монополию британской торговли с Индией. Компанией управляли председатель и двадцать четыре директора, ежегодно избираемые «Судом собственников», в котором каждый владелец акций на сумму 500 фунтов стерлингов и более имел один голос. В Индии компания стала не только коммерческой, но и военной организацией и сражалась с голландскими, французскими и туземными армиями за куски рухнувшей империи Моголов. Именно в ходе одной из таких войн Сирадж-уд-даула, наваб (вице-король) Бенгалии, захватил у компании Калькутту и заключил 146 европейцев в «Черную дыру Калькутты» — комнату размером восемнадцать на четырнадцать футов, в которой было всего два маленьких окна; 123 заключенных умерли за одну ночь (20–21 июня 1756 года) от жары или удушья.

Роберт Клайв, губернатор форта Сент-Дэвид, возглавил небольшой отряд, чтобы отвоевать Калькутту для компании. Он присоединился к заговору Мир Джафара, дворянина при дворе Сирадж-уд-даулы, чтобы свергнуть вице-короля; с девятьюстами европейскими и 2300 туземными войсками он разбил пятьдесят тысяч человек при Плассее (23 июня 1757 года); Сирадж-уд-даула был предан смерти, а Мир Джафар был поставлен на его место навабом Бенгалии. Клайв вошел в столицу Муршидабаб как завоеватель. Она показалась ему равной Лондону по размерам и, возможно, превосходящей его по богатству. В сокровищнице наваба он увидел невероятное скопление рупий, драгоценностей, золота, серебра и других богатств. Когда ему предложили назвать награду за возведение Мир Джафара на престол, он попросил 160 000 фунтов стерлингов для себя, 500 000 фунтов для своей армии и флота, 24 000 фунтов для каждого члена совета управляющих компании и 1 000 000 фунтов в качестве компенсации за ущерб, нанесенный имуществу компании в Калькутте. Именно на этот случай ссылался Клайв, когда говорил в Палате общин, что удивляется собственной умеренности.119 В общей сложности он получил от Мир Джафара 200 000 фунтов стерлингов в качестве подарков,120 и был признан британским губернатором Бенгалии. Компания, выплачивая Мир Джафару ежегодную ренту в размере 27 000 фунтов стерлингов, была признана верховным землевладельцем 882 квадратных миль вокруг Калькутты. В 1759 году, в обмен на помощь в подавлении восстания, Мир Джафар согласился ежегодно перечислять Клайву арендную плату, выплачиваемую компанией.

Оградив себя от конкуренции, компания эксплуатировала туземцев, подвластных ей, без всякой пощады. Вооруженная превосходным оружием, она заставляла индийских правителей дорого платить за британскую защиту. Находясь вдали от надзора британского правительства и не подчиняясь десяти заповедям к востоку от Суэца, ее высшие чиновники получали огромные прибыли от торговли и возвращались в Англию набобами, способными без серьезного ущерба для своего капитала купить карманный район или члена парламента.

Клайв вернулся домой в Англию в 1760 году в возрасте тридцати пяти лет, рассчитывая обрести славу и богатство. Он купил достаточное количество округов, чтобы получить блок в общинах, и сам был избран от Шрусбери. Некоторые директора Ост-Индской компании, чувствуя, что он наворовал не по годам, нападали на него за использование поддельных документов в сделках с Сирадж-уд-даулой и Мир Джафаром; но когда до Лондона дошли слухи, что восстания туземцев, продажность чиновников и некомпетентность администрации ставят под угрозу положение компании в Индии, Клайва поспешили вернуть в Калькутту (1765) в качестве губернатора Бенгалии. Там он пытался остановить коррупцию среди своих помощников, мятежи в войсках и периодические восстания местных правителей против компании. 12 августа 1765 года он убедил беспомощного могола Шаха Алама предоставить компании полный финансовый контроль над провинциями Бенгалия, Бехар и Орисса с населением в тридцать миллионов душ и ежегодным доходом в 4 000 000 фунтов стерлингов. Это, а также победа Клайва при Плассее привели к созданию Британской империи в Индии.

Подорванное двумя годами борьбы здоровье Клайва вернулось в Англию в январе 1767 года. Нападки на него со стороны директоров компании возобновились, их поддержали чиновники, чьи поборы он пресекал. Новости о сильном голоде в Индии и нападениях туземцев на опорные пункты компании вызвали панику, в результате которой видные англичане понесли серьезные потери. В 1772 году два парламентских комитета расследовали индийские дела и выявили такие поборы и жестокости, что Гораций Уолпол воскликнул: «Мы превзошли испанцев в Перу! Мы убивали, свергали, грабили, узурпировали. А что вы скажете о голоде в Бенгалии, в котором погибло три миллиона человек, вызванном монополией слуг Ост-Индской компании на поставку провизии?»121 В 1773 году один из следственных комитетов призвал Клайва отчитаться перед Палатой общин о своих методах и достижениях в Индии. Он признал почти все факты, защитил их как оправданные местными обычаями и необходимостью ситуации и добавил, что, когда члены комиссии будут судить о его чести, они не должны забывать о своей собственной. Палата проголосовала 155 голосами против 95 за то, что во время своего первого управления Бенгалией он получил 234 000 фунтов стерлингов, но «в то же время оказал большие и достойные услуги своей стране».122 Через год, в возрасте сорока девяти лет, Клайв покончил с собой (22 ноября 1774 года).

В 1773 году лорд Норт провел через парламент закон о регулировании, который предоставил компании заем в размере 1 400 000 фунтов стерлингов, чтобы спасти ее [и ее парламентских акционеров] от банкротства, и передал все управляемые компанией территории в Индии под управление Бенгалии, которая, в свою очередь, должна была нести ответственность перед британским правительством. Губернатором Бенгалии был назначен Уоррен Гастингс.

Он поднялся до этой должности из нищеты. Его мать умерла при родах, отец отправился на поиски приключений и смерти в Вест-Индию. Дядя отправил мальчика в Вестминстерскую школу, но в 1749 году дядя умер, и Уоррен в возрасте семнадцати лет отплыл искать удачу в Индии. Он записался добровольцем под командованием Клайва, участвовал во взятии Калькутты, проявил усердие и способности к управлению и был назначен в совет, управляющий делами компании в Бенгалии, а в 1764 году вернулся в Англию. Четыре года спустя директора уговорили его войти в Совет Мадраса. По пути в Индию он познакомился с бароном Имхофом и его женой Марион, которая стала любовницей Гастингса, а затем и его женой. В Мадрасе дела у него шли хорошо, и в 1774 году он начал свое бурное правление в качестве губернатора Бенгалии.

Он много работал, но его методы были диктаторскими, а некоторые из его мер послужили материалом для нападок на него со стороны сэра Филипа Фрэнсиса в Бенгальском совете, а позже — со стороны Берка в парламенте. Когда племена маратхов восстановили Шах-Алама на могольском троне в Дели и он передал им округа Кора и Аллахабад, которые Клайв поручил ему, Гастингс продал эти округа навабу Удха за пятьдесят лаков рупий (20 000 000 долларов?) и выделил войска компании, чтобы помочь навабу вернуть регион. Он позволил навабу использовать войска компании для вторжения и присвоения территории Рохилкханда, чей вождь (по словам наваба) задолжал ему деньги; компания получила большую сумму за этих солдат. Действия Гастингса явно нарушали приказы, отданные ему директорами;123 Однако те считали ценность губернатора по деньгам, которые он отправлял обратно в Англию.

Индейский чиновник Нункомар обвинил Гастингса в получении взятки. Фрэнсис и другие члены совета отвергли это обвинение и заявили, что «не было ни одного вида казнокрадства, от которого достопочтенный губернатор счел бы разумным воздержаться».124 Нункомар был арестован по обвинению в подлоге, осужден и предан смерти (1775 г.) Гастингса подозревали в том, что он повлиял на главного судью, сэра Элайджу Импея (бывшего сокурсника по Винчестеру), чтобы тот назначил необычайно суровое наказание. В 1780 году Гастингс повысил Импея до дополнительной должности, приносящей 6500 фунтов стерлингов в год. Взаимные упреки между Гастингсом и Фрэнсисом привели к дуэли, в которой Фрэнсис был тяжело ранен.

Хайдар Али, махараджа Майсура, решил, что ссоры между Гастингсом и его советом дают возможность изгнать компанию из Индии. При поддержке французов он напал на опорные пункты компании и одержал несколько тревожных побед (1780). Гастингс послал войска и деньги из Бенгалии, чтобы противостоять ему; Хайдар Али умер (1782), но его сын Типу Сахиб продолжал войну до своего окончательного поражения в 1792 году. Вероятно, именно для финансирования этих кампаний Гастингс прибегал к схемам сбора денег, которые привели к его импичменту.

Он потребовал от Чайта Сингха, раджи Бенареса, военную субсидию, дополнительную к доходам, которые этот округ ежегодно выплачивал компании. Раджа заявил, что не может выполнить это требование. Гастингс привел в Бенарес небольшие силы (1781 г.), сверг Чаит Сингха и потребовал удвоения доходов от преемника Чаита. Наваб Удха, не выполнявший свои обязательства перед компанией, объяснил, что сможет их выполнить, если компания поможет ему заставить его мать и бабушку, бегум (принцесс) Удха, отдать ему часть из 2 000 000 фунтов стерлингов, оставленных им отцом наваба. Мать уже выделила ему большую сумму под обещание не просить больше; компания, по протесту Гастингса, дала аналогичное обещание. Гастингс посоветовал навабу проигнорировать обещание. Он послал войска компании в Физабад; пытками и голодом они заставили евнухов, слуг принцесс, выдать сокровища (1781). Из этих денег наваб заплатил компании свои взносы.125

Тем временем сэр Филипп Фрэнсис, оправившись от ран, вернулся в Англию (1781) и разъяснил директорам и своим друзьям в парламенте, в чем, по его мнению, заключаются преступления Гастингса. В 1782 году Палата общин вынесла порицание Гастингсу и другим агентам компании за то, что они «в ряде случаев действовали вопреки чести и политике нации», и приказала директорам отозвать их. Директора издали такой приказ, но Суд собственников отменил его, вероятно, потому, что восстание в Майсуре продолжалось.

В ноябре 1783 года Чарльз Джеймс Фокс, будучи государственным секретарем по иностранным делам в коалиционном министерстве, предложил парламенту «Билль об индийской реформе», который должен был поставить Ост-Индскую компанию под контроль комиссаров, назначаемых министерством. Критики стонали, что законопроект даст богатый источник покровительства вигам Фокса-Бурка. Законопроект прошел палату, но король направил лордам уведомление, что будет считать своим врагом любого, кто проголосует за эту меру; они проголосовали против, 95 против 76. Община подала официальный протест, заявив, что такое вмешательство короля в законодательство является скандальным нарушением парламентских привилегий. Король, заявив, что коалиционное министерство потеряло доверие парламента, отправил его в отставку (18 декабря 1783 года) и предложил двадцатичетырехлетнему Уильяму Питту сформировать новое правительство. Полагая, что сможет победить на общенациональных выборах, Георг III распустил парламент (23 марта 1784 года) и приказал своим агентам распространить среди избирателей королевские пожелания и сливы, чтобы гарантировать возвращение консервативного большинства. Парламент, собравшийся 18 мая, подавляющим большинством голосов поддержал Питта и короля.

Питт был мастером политического администрирования и управления. Его скрупулезная преданность своему делу, детальное знание дел, привычка к тщательным размышлениям и взвешенным суждениям обеспечили ему превосходство, которое вскоре признали почти все его коллеги-министры. Теперь впервые со времен Роберта Уолпола (для которого его сын использовал этот термин в 1773 году)126), в Англии появился «премьер-министр», поскольку ни одно важное действие не предпринималось коллегами Питта без его согласия. По сути, он создал «кабинетное правительство» — собранное совещание и единую ответственность ведущих министров под единым руководством. Хотя Питт вступил в должность как сторонник королевской власти, его усердная работа и широкая информация постепенно привели его к положению, когда он скорее руководил, чем следовал за королем. После второго припадка Георга Илла (1788) именно Питт правил Англией.

Его особое знакомство с бизнесом и финансами позволило ему восстановить казну, опасно обремененную двумя крупными войнами за одно поколение. Питт читал Адама Смита; он прислушивался к мнению купцов и промышленников; он снизил импортные пошлины, заключил договор о снижении тарифов с Францией (1786) и привел в восторг промышленных лидеров, заявив, что производители должны быть вообще освобождены от налогов. Он компенсировал это налогообложением потребления: лент, марли, перчаток, шляп, свечей, диванов, соли, вина, кирпича, черепицы, бумаги, окон; многие дома заколотили некоторые окна, чтобы снизить налог.127 К 1788 году бюджет был сбалансирован, и Англия избежала правительственного банкротства, которое привело Францию к революции.

Перед выборами Питт представил свой «Первый билль об Индии», который потерпел поражение. Теперь он предложил второй законопроект: Совет по контролю, назначенный королем, должен был управлять политическими отношениями Ост-Индской компании, в то время как коммерческие отношения и покровительство оставались в руках компании, при условии наложения королевского вето. Законопроект был принят (9 августа 1784 года) и регулировал британско-индийские дела до 1858 года.

Фокс и Берк считали это соглашение позорной капитуляцией перед компанией, печально известной своей коррупцией и преступностью. У Берка были особые причины для недовольства. Его покровитель лорд Верни, его брат Ричард Берк и родственник Уильям Берк вложили деньги в Ост-Индскую компанию и понесли большие потери из-за колебаний ее акций.128 Когда Уильям Берк отправился в Индию, Эдмунд рекомендовал его сэру Филипу Фрэнсису как человека, которого он нежно любил; Уильяма назначили казначеем, и он оказался «таким же порочным, как и все».129 Фрэнсис, вернувшись в Англию, передал Берку и Фоксу свою версию правления Гастингса; он был одним из источников замечательных знаний Берка об индийских делах. Нападки на Гастингса со стороны либеральных вигов, предположительно, отчасти были вызваны желанием дискредитировать и свергнуть министерство Питта.130

В январе 1785 года Гастингс подал в отставку и вернулся в Англию. Он надеялся, что долгие годы правления, восстановление платежеспособности компании и спасение британской власти в Мадрасе и Бомбее будут вознаграждены пенсией, если не пэрством. Весной 1786 года Берк запросил в Палате общин официальные отчеты о правлении Гастингса в Индии. Некоторые из них были отклонены, другие предоставлены ему министрами. В апреле он представил палате билль с обвинениями против экс-губернатора Бенгалии. Гастингс зачитал палате подробный ответ. В июне Берк представил обвинения, связанные с Рохилкхандской войной, и потребовал импичмента Гастингса; общинники отказались возбуждать дело. 13 июня Фокс рассказал историю Чайт Сингха и потребовал импичмента. Питт удивил свой кабинет, проголосовав вместе с Фоксом и Берком; многие члены его партии последовали его примеру, что, возможно, было сделано для того, чтобы отделить министерство от судьбы Гастингса. Предложение об импичменте было принято 119 голосами против 79.

Пророгация парламента и давление других проблем прервали драму, но она была возобновлена с блеском 7 февраля 1787 года, когда Шеридан произнес речь, которую Фокс, Берк и Питт назвали лучшей из всех, когда-либо звучавших в Палате общин.131 (Шеридану предлагали 1000 фунтов стерлингов за исправленную копию речи на сайте; он так и не нашел времени сделать это, и мы знаем о ней только по приглушенным резюме). Со всем искусством человека, рожденного для театра, и со всем пылом романтического духа Шеридан поведал о разорении бегумов Оудха. Проговорив более пяти часов, он потребовал, чтобы Гастингсу был объявлен импичмент. Питт снова проголосовал за обвинение; предложение было принято 175 против 68. 8 февраля палата назначила комитет из двадцати человек во главе с Берком, Фоксом и Шериданом для подготовки статей импичмента. Они были представлены, и 9 мая палата приказала «мистеру Берку, от имени палаты общин… отправиться в коллегию палаты лордов и подвергнуть Уоррена Гастингса, эсквайра… импичменту за высокие преступления и проступки». Гастингс был арестован и предстал перед пэрами, но был отпущен под залог.

После долгой задержки суд начался 13 февраля 1788 года в Вестминстерском зале. Все любители литературы помнят великолепное описание Маколея132 этого исторического собрания: лорды, сидящие в горностае и золоте, как высший суд королевства; перед ними Гастингс, бледный и больной, в возрасте пятидесяти трех лет, рост пять футов шесть дюймов, вес 122 фунта; судьи под своими большими накладными париками; семья короля; члены палаты общин; галереи, заполненные послами, принцессами и герцогинями; миссис Сиддонс в своей величественной красоте; сэр Джошуа Сиддонс в ее величественной красоте; сэр Джошуа Рейнольдс среди многих известных людей, которых он изображал; и с одной стороны комитет, теперь называемый «управляющими», готовый представить дело об импичменте. Клерки зачитали обвинения и ответ Гастингса. В течение четырех дней, произнося самую мощную речь за всю свою карьеру, Берк обрушил на обвиняемого подавляющую массу обвинений. Затем, 15 февраля, он заставил исторический зал зазвучать своим страстным требованием:

Я объявляю импичмент Уоррену Гастингсу, эсквайру, за высокие преступления и проступки.

Я объявляю ему импичмент от имени общин Великобритании… чье парламентское доверие он предал.

Я объявляю ему импичмент от имени народа Индии, чьи законы, права и свободы он ниспроверг, чью собственность он уничтожил, чью страну он привел в запустение и опустошил.

Я объявляю ему импичмент от имени и во имя тех вечных законов справедливости, которые он нарушил.

Я обвиняю его во имя самой человеческой природы, которую он жестоко оскорбляет, ранит и угнетает в обоих полах, в каждом возрасте, звании, положении и условиях жизни.133

С сотней перерывов продолжалось судебное разбирательство: Берк, Фокс, Шеридан и другие рассказывали историю правления Гастингса. Когда стало известно, что в полдень 3 июня Шеридан представит доказательства относительно бегинок Удха, улицы, ведущие к Вестминстер-холлу, с восьми утра были переполнены людьми, многие из которых занимали высокие посты и стремились попасть в зал. Некоторые, у кого были входные билеты, продавали их по пятьдесят гиней (1500 долларов?) за штуку. Шеридан понимал, что от него ждут драматического представления, и он его дал. Он выступал на четырех заседаниях; в последний день (13 июня 1788 года), продержавшись пять часов, он в изнеможении опустился на руки Берка, который заключил его в объятия. Гиббон, находившийся на галерее, назвал Шеридана «хорошим актером» и отметил, как хорошо выглядел оратор, когда историк обратился к нему на следующее утро.134

Эта речь стала кульминацией судебного процесса. Каждое из десятка обвинений требовало расследования; лорды не торопились и, возможно, оттягивали время, чтобы ослабить эффект красноречия и отвлечь интерес к делу на другие события. А они наступили. В октябре 1788 года король Георг сошел с ума, довольно серьезно сошел с ума, утомленный судебным процессом и проступком своего сына. Георг Август Фредерик, принц Уэльский, был толстым, добродушным, щедрым, расточительным и любвеобильным. Он содержал череду любовниц и накапливал долги, которые оплачивал его отец или государство. В 1785 году он в частном порядке женился на миссис Марии Анне Фицгерберт, набожной римской католичке, уже дважды овдовевшей и на шесть лет старше принца. Уиги во главе с Фоксом предложили учредить регентство при принце, который просидел две ночи, ожидая, когда король будет признан недееспособным. Георг III сбивал с толку, устраивая перерывы в ясности, во время которых он говорил о Гаррике и Джонсоне, пел фрагменты Генделя и играл на флейте. В марте 1789 года он пришел в себя, сбросил смирительную рубашку и вернулся к формам правления.

Французская революция стала еще одним развлечением, отвлекающим от судебного процесса. Берк отказался от погони за Гастингсом и бросился на помощь Марии-Антуанетте. Нескромность его речей положила конец остаткам его популярности; он жаловался, что члены парламента ускользают, когда он начинает говорить. Большая часть прессы была настроена к нему враждебно; он обвинял, что 20 000 фунтов стерлингов были потрачены на покупку журналистов для нападок на него и защиты Гастингса; несомненно, на это была потрачена большая часть состояния Гастингса.135 Должно быть, для Берка не стало сюрпризом, когда, наконец, через восемь лет после импичмента Палата лордов оправдала Гастингса (1795). По общему мнению, приговор был справедливым: обвиняемый во многом был виновен, но он спас Индию для Англии и был наказан судебным процессом, который подорвал его здоровье и надежды и оставил его запятнанным в репутации и разоренным в кошельке.

Гастингс пережил всех своих обвинителей. Ост-Индская компания спасла его от банкротства, подарив 90 000 фунтов стерлингов. Он выкупил родовое поместье своей семьи в Дейлсфорде, отреставрировал его и жил в восточной роскоши. В 1813 году, в возрасте восьмидесяти одного года, его попросили дать показания по делам индейцев в Палате общин; его приняли с одобрением и почтением, его заслуги запомнили, а грехи смыло время. Через четыре года он скончался, и от его бурного поколения остался только один — слепой и слабоумный король.

VII. АНГЛИЯ И ФРАНЦУЗСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

Почти исчерпав себя в войне против Ост-Индской компании, Берк взял на себя роль личного врага Французской революции и в ходе этой новой кампании внес большой вклад в политическую философию.

Он предсказал революцию за двадцать лет до ее наступления. «Под такого крайнего напряжения и отвлечения трудится вся французская финансы, так далеко их расходы превышают их поставки в каждом конкретном случае, что никто… кто рассматривал их дела с любой степени внимания или информации, но должны ежечасно искать некоторые чрезвычайные конвульсии в этой всей системы; последствия которого для Франции, и даже для всей Европы, трудно предположить.»136 В 1773 году он посетил Францию; в Версале он увидел Марию-Антуанетту, тогда дофину; он никогда не забывал это видение юной красоты, счастья и гордости. Он составил благоприятное мнение о французском дворянстве, а еще больше — о французском духовенстве. Его потрясла антикатолическая, а зачастую и антирелигиозная пропаганда философов, и по возвращении в Англию он предостерегал своих соотечественников от атеизма как «самого ужасного и жестокого удара, который можно нанести гражданскому обществу».137

Когда произошла революция, он был встревожен тем, как ее воспринял его друг Фокс, который назвал падение Бастилии «величайшим событием, которое когда-либо происходило в мире, и… самым лучшим».138 Радикальные идеи, проистекавшие из кампаний Уилкса и Общества сторонников Билля о правах, медленно распространялись в Англии. Один малоизвестный писатель в 1761 году предложил коммунизм как лекарство от всех социальных бед, кроме перенаселения, которое, как он опасался, может свести на нет все попытки борьбы с бедностью.139 В 1788 году было создано Общество памяти революции (1688 года), в состав которого входили видные священнослужители и пэры. На своем собрании 4 ноября 1789 года Общество было настолько взволновано выступлением унитарианского проповедника Ричарда Прайса, что направило поздравительный адрес Национальному собранию в Париже, выразив надежду, что «славный пример, поданный во Франции», может «побудить другие нации отстаивать неотъемлемые права человечества».140 Послание было подписано третьим графом Стэнхоупом, президентом общества и шурином Уильяма Питта.

Эта проповедь и это послание вызвали у Берка страх и гнев. Ему было уже шестьдесят лет, и он достиг права быть консерватором. Он был религиозен и владел большим поместьем. Французская революция казалась ему не только «самым удивительным, что до сих пор происходило в мире».141 но и самым возмутительным посягательством на религию, собственность, порядок и закон. 9 февраля 1790 года он заявил в Палате общин, что если кто-либо из его друзей согласится с любыми мерами, направленными на введение в Англии демократии, подобной той, что формируется во Франции, то он откажется от этой дружбы, какой бы давней и дорогой она ни была. Фокс успокоил оратора своим знаменитым комплиментом Берку как своему лучшему воспитателю; разрыв между ними был отложен.

В ноябре 1790 года Берк опубликовал «Размышления о революции во Франции» в форме письма (объемом 365 страниц) к «джентльмену в Париже». Лидер либералов во время Американской революции, Берк теперь стал героем консервативной Англии; Георг III выразил свое восхищение своим старым врагом. Книга стала библией дворов и аристократий; Екатерина Великая, некогда друг и любимица философов, направила свои поздравления человеку, который вознамерился свергнуть их с трона.142

Берк начал с упоминания доктора Прайса и Общества памяти революции. Он осуждал участие священнослужителей в политических дискуссиях; их дело — направлять души к христианскому милосердию, а не к политическим реформам. Он не доверял всеобщему мужскому избирательному праву, за которое ратовал Прайс; он считал, что большинство будет худшим тираном, чем король, и что демократия выродится в правление толпы. Мудрость заключается не в количестве, а в опыте. Природа не знает равенства. Политическое равенство — это «чудовищная фикция, которая, внушая ложные идеи и напрасные ожидания людям, призванным путешествовать в неясных сферах трудовой жизни, служит лишь усугублению того реального неравенства, которое она никогда не сможет устранить».143 Аристократия неизбежна; и чем старше она будет, тем лучше будет выполнять свою функцию молчаливого установления того социального порядка, без которого не может быть ни стабильности, ни безопасности, ни свободы».144 Наследственная монархия хороша тем, что придает правительству единство и непрерывность, без которых правовые и социальные отношения граждан впали бы в суматоху и хаос. Религия хороша, потому что она помогает сковать те необщественные импульсы, которые, как подземный огонь, бегут под поверхностью цивилизации, и которые можно контролировать только постоянным сотрудничеством государства и церкви, закона и вероисповедания, страха и благоговения. Те французские философы, которые подрывали религиозную веру в образованных рядах своего народа, по глупости теряли вожжи, удерживавшие людей от превращения в зверей.

Берк был возмущен триумфом толпы в Версале над «мягким и законным монархом», обращавшейся с ним с «большей яростью, возмущением и оскорблением, чем когда-либо народ», поднявшийся «против самого незаконного узурпатора и самого кровожадного тирана».145 А вот и знаменитая страница, взволновавшая нашу юность:

Прошло шестнадцать или семнадцать лет с тех пор, как я видел королеву Франции, тогда еще дофинесу, в Версале; и, конечно, никогда не было более восхитительного видения на этом шаре, которого она, казалось, почти не касалась. Я видел ее прямо над горизонтом, украшающую и веселящую возвышенную сферу, в которую она только что начала двигаться, сияющую, как утренняя звезда, полную жизни, великолепия и радости. О, какая революция! И какое сердце должно быть у меня, чтобы без эмоций созерцать это возвышение и это падение!* Когда она добавляла титулы почитания к титулам восторженной, далекой, почтительной любви, я и не мечтал, что ей придется носить с собой острое противоядие от бесчестья, скрытое в этой груди; я и не мечтал, что доживу до таких бедствий, выпавших на ее долю в народе галантных мужчин, в народе людей чести и кавалеров. Мне казалось, что десять тысяч шпаг должны были выскочить из ножен, чтобы отомстить даже за взгляд, угрожавший ей оскорблением. Но век рыцарства прошел. На смену пришел век софистов, экономистов и калькуляторов, и слава Европы угасла навсегда.146

Сэр Филипп Фрэнсис посмеялся над всем этим, как над романтическим самогоном, и заверил Берка, что королева Франции была Мессалиной и нефритом.147 Так думали многие патриотически настроенные англичане; Гораций Уолпол, однако, утверждал, что Берк изобразил Марию-Антуанетту «именно такой, какой она показалась мне в первый раз, когда я увидел ее в качестве дофинесс».148

По мере развития революции Берк продолжал свои нападки, написав письмо члену Национального собрания (январь 1791 года). В нем он предложил правительствам Европы объединиться, чтобы остановить восстание и вернуть королю Франции его традиционную власть. Фокс был встревожен этим предложением, и 6 мая в Палате общин друзья, сражавшиеся плечом к плечу в стольких кампаниях, драматически разошлись. Фокс повторил свое восхваление Революции. Берк поднялся в знак протеста. «Неосмотрительно, — сказал он, — в любой период, но особенно в мой период жизни, провоцировать врагов или давать повод друзьям покинуть меня. И все же, если моя твердая и непоколебимая приверженность британской конституции поставит меня перед такой дилеммой, я готов рискнуть». Фокс заверил его, что их разногласия не привели к разрыву дружеских отношений. «Да, да, — ответил Берк, — это потеря друзей. Я знаю цену своему поведению… Нашей дружбе пришел конец».149 Он больше никогда не разговаривал с Фоксом, за исключением формального союза на процессе по делу Гастингса.

В своих трудах о Французской революции Берк дал классическое выражение консервативной философии. Ее первый принцип — недоверие к рассуждениям индивида, какими бы блестящими они ни были, если они противоречат традициям расы. Как ребенок не может понять причины родительских предостережений и запретов, так и индивид, который по сравнению с расой является ребенком, не всегда может понять причины обычаев, условностей и законов, в которых воплощен опыт многих поколений. Цивилизация была бы невозможна, «если бы выполнение всех моральных обязанностей и основы общества зависели от того, чтобы их причины были понятны и наглядны каждому человеку».150 Даже «предрассудки» имеют свою пользу; они предрешают современные проблемы на основе прошлого опыта.

Поэтому второй элемент консерватизма — это «предписание»: традиция или институт должны быть вдвойне почитаемы и редко изменяемы, если они уже записаны или воплощены в укладе общества или структуре правительства. Частная собственность — пример предписания и очевидной иррациональности мудрости: Кажется неразумным, что одна семья должна владеть столь многим, другая столь малым, и еще более неразумным, что владельцу должно быть позволено передавать свое имущество наследникам, которые не подняли руку, чтобы заработать его; однако опыт показывает, что люди в целом не будут усердствовать в работе и учебе или в трудоемкой и дорогой подготовке, если они не могут назвать результаты своих усилий своей собственностью, которая будет передаваться в значительной степени по их желанию; и опыт показывает, что обладание собственностью является лучшей гарантией благоразумия законодательства и непрерывности государства.

Государство — это не просто объединение людей в определенном пространстве в определенный момент; это объединение индивидов на протяжении длительного времени. «Общество — это действительно договор… партнерство не только между теми, кто живет, но и между теми, кто живет, теми, кто умер, и теми, кто должен родиться»;151 Эта преемственность и есть наша страна. В этом триедином целом нынешнее большинство может оказаться меньшинством во времени; и законодатель должен учитывать права прошлого (через «предписание») и будущего, а также права живого настоящего. Политика — это, или должна быть, искусством согласования целей конфликтующих меньшинств с благом продолжающейся группы. Более того, не существует абсолютных прав; это метафизические абстракции, неизвестные природе; есть только желания, силы и обстоятельства; а «обстоятельства придают каждому политическому принципу его отличительную окраску и дискриминационный эффект».152 Целесообразность иногда важнее прав. «Политика должна быть приспособлена не к [абстрактным] человеческим рассуждениям, а к человеческой природе, частью которой является разум, и отнюдь не самой большой частью».153 «Мы должны использовать существующие материалы».154

Все эти соображения иллюстрирует религия. Доктрины, мифы и обряды религии могут не соответствовать нашему нынешнему индивидуальному разуму, но это не имеет большого значения, если они соответствуют прошлым, настоящим и предполагаемым будущим потребностям общества. Опыт подсказывает, что страсти людей можно контролировать только с помощью религиозных учений и обрядов. «Если мы обнажим нашу наготу [высвободим наши инстинкты], отбросив христианскую религию, которая была… одним из великих источников цивилизации среди нас…. мы опасаемся (прекрасно понимая, что разум не выдержит пустоты), что на ее месте может появиться какое-нибудь непристойное, пагубное и унизительное суеверие».155

Многие англичане отвергали консерватизм Берка как культ застоя,156 и Томас Пейн энергично ответил ему в «Правах человека» (1791–92). Но Англия старости Берка в целом приветствовала его поклонение предкам. Когда Французская революция перешла в сентябрьскую резню, казнь короля и королевы и воцарение террора, подавляющее большинство британцев почувствовало, что Берк хорошо предсказал результаты бунта и иррелигии; и в течение целого столетия Англия, хотя и ликвидировала свои прогнившие районы и расширила избирательное право, решительно придерживалась своей конституции, состоящей из короля, аристократии, установленной церкви и парламента, думающего скорее об имперской власти, чем о правах народа. После революции Франция вернулась от Руссо к Монтескье, а Жозеф де Местр перефразировал Берка для раскаявшихся французов.

Берк до конца продолжал свою кампанию за священную войну и радовался, когда Франция объявила войну Великобритании (1793). Георг III пожелал вознаградить своего старого врага за недавние заслуги пэрством и титулом лорда Биконсфилда, который впоследствии получил Дизраэли; Берк отказался, но принял пенсию в 2500 фунтов стерлингов (1794). Когда возникли разговоры о переговорах с Францией, он опубликовал четыре «Письма о мире с цареубийством» (1797 f.), страстно требуя продолжения войны. Только смерть охладила его пыл (8 июля 1797 года). Фокс предложил похоронить его в Вестминстерском аббатстве, но Берк оставил распоряжение о частных похоронах и погребении в маленькой церкви в Биконсфилде. Маколей считал его величайшим англичанином со времен Мильтона — что, возможно, не понравилось Чатему; а лорд Морли более благоразумно назвал его «величайшим мастером гражданской мудрости на нашем языке».157-что, возможно, относилось к Локку. В любом случае Берк был тем, чего консерваторы тщетно жаждали на протяжении всего Века Разума, — человеком, который мог бы защищать обычай так же блестяще, как Вольтер защищал разум.

VIII. ГЕРОИ УХОДЯТ НА ПОКОЙ

По мере развития Французской революции Чарльз Джеймс Фокс оказался в меньшинстве в парламенте и в стране. Многие из его союзников склонялись к мнению, что Англия должна присоединиться к Пруссии и Австрии в борьбе с Францией. После казни Людовика XVI Фокс сам стал противником революции, но по-прежнему выступал против вступления в войну. Когда война все же началась, он утешал себя пьянством, чтением классиков и женитьбой (1795) на своей (а также лорда Кавендиша, лорда Дерби и лорда Чолмондели) бывшей любовнице, миссис Элизабет Армстед, которая оплатила его долги.158 Он приветствовал Амьенский мир (1802), путешествовал по Франции, был удостоен там гражданских и народных почестей и был принят Наполеоном как патриот цивилизации. В 1806 году он занимал пост министра иностранных дел в «министерстве всех талантов»; он трудился над поддержанием мира с Францией и решительно поддержал кампанию Уилберфорса против работорговли. Узнав о заговоре с целью убийства Наполеона, он послал императору предупреждение через Талейрана. Если бы здоровье Фокса не подорвалось, он, возможно, нашел бы способ примирить амбиции Бонапарта с безопасностью Англии. Но в июле 1806 года он слег с водянкой. Череда болезненных операций не смогла остановить прогрессирование болезни; он заключил мир с официальной церковью и 13 сентября умер, оплакиваемый друзьями и врагами, и даже королем. Он был самым любимым человеком своего времени.

Младший Питт, преждевременно состарившийся, покинул его в подвалах аббатства. Он тоже обнаружил, что может выдерживать темп политической жизни только благодаря периодической амнезии от выпивки. Шаткость рассудка Георга III была постоянной проблемой; любой серьезный конфликт взглядов между королем и министром мог вывести коронованную особу из равновесия и привести к регентству принца Уэльского, который уволил бы Питта и вызвал Фокса. Поэтому Питт отказался от планов политических реформ и выступил против работорговли, когда обнаружил, что в этих, как и во многих других вопросах, Георг был полон решимости увековечить прошлое. Питт сосредоточил свой гений на экономическом законодательстве, в котором он служил растущему среднему классу. К своему несчастью, он повел Англию на войну против того, что он называл «нацией атеистов».159 В качестве военного министра он не преуспел. Опасаясь французского вторжения в Ирландию, он попытался умиротворить ирландцев программой парламентского союза и католической эмансипации; король воспротивился, и Питт ушел в отставку (1801). Он вернулся (1804), чтобы возглавить свое второе министерство; Наполеон оказался слишком сильным для него, и когда пришло известие о победе французов при Аустерлице (2 декабря 1805 года), которая сделала Наполеона хозяином континента, Питт сломался духом и телом. Увидев большую карту Европы, он велел другу: «Сверни эту карту; она не понадобится в эти десять лет».160 Он умер 23 января 1806 года, почтенно бедным, всего сорока шести лет от роду.

Жизнь потребовала больше времени, чтобы уничтожить Шеридана. Он вместе с Берком и Фоксом защищал Америку и участвовал в битве при Гастингсе; он поддержал Фокса, приветствовавшего Французскую революцию. Тем временем жена, чье обаяние и мягкий характер были излюбленной темой его друзей и которая своей красотой помогла ему получить место в парламенте, умерла от туберкулеза на тридцать восьмом году жизни (1792). Шеридан сломался. «Я видел, как он, — рассказывал один знакомый, — ночь за ночью плакал, как ребенок».161 Он нашел некоторое утешение в дочери, которую она ему родила; но она умерла в том же году. В те месяцы горя он столкнулся с необходимостью перестроить театр Друри-Лейн, который стал слишком старым и слабым для безопасности; чтобы финансировать эту операцию, он взял на себя большие обязательства. Он привык к роскошной жизни, которую не могли поддерживать его доходы; он брал в долг, чтобы продолжать этот стиль. Когда к нему приходили кредиторы, он обращался с ними как с лордами, развлекал их спиртным, любезностями и остроумием и отправлял их в таком настроении, что они почти забывали о его долгах. Он оставался активным членом парламента до 1812 года, когда ему не удалось переизбраться. Как член палаты он был защищен от ареста; теперь же его кредиторы настигли его, присвоили его книги, картины, драгоценности; наконец, они уже собирались увести его в тюрьму, когда его врач предупредил их, что Шеридан может умереть по дороге. Он скончался 7 июля 1816 года, на шестьдесят пятом году жизни. Похороны его были богатыми: семь лордов и один епископ несли его в аббатство.

Полубезумный король пережил их все, пережил даже триумф Англии при Ватерлоо, хотя и не знал об этом. К 1783 году он понял, что потерпел неудачу в своей попытке сделать министров ответственными перед ним, а не перед парламентом. Длительная борьба с Палатой общин, с Америкой и Францией оказалась для него слишком тяжелой, и в 1801, 1804 и 1810 годах он впал в безумие. В старости народ признал его мужество и искренность, и популярность, которой он был лишен в дни борьбы, наконец-то пришла к нему, с оттенком жалости к человеку, который видел столько поражений Англии и не был допущен к ее победам. Смерть любимой дочери Амелии (1810) завершила его разрыв с реальностью; в 1811 году он неизлечимо обезумел и ослеп, и до самой смерти (29 января 1820 года) оставался в уединении, под охраной.

ГЛАВА XXIX. Английский народ 1756–89

I. АНГЛИЙСКИЕ СПОСОБЫ

Так много о правительстве; теперь давайте рассмотрим людей. Во-первых, посмотрите на их фигуры. Несомненно, Рейнольдс идеализировал их, показав нам в основном титулованных счастливчиков и прославив их тучность одеяниями и знаками отличия. Но послушайте Гете об англичанах, которых он видел в Веймаре: «Какие они прекрасные, красивые люди!» — и он беспокоился, как бы эти уверенные в себе молодые англичане, несущие империю на своих плечах, не разочаровали немецких девушек в немецких мужчинах.1 Некоторые из этих молодых людей сохранили свою фигуру до глубокой старости, но многие из них, перейдя с игровых площадок своих школ к застольным удовольствиям, набухли пузом и щеками, расцвели, как красная, красная роза, и боролись в ночной тиши с подагрой, которую они питали в веселый день. Некоторая елизаветинская сила была утрачена в ходе Реставрации. Английские женщины, напротив, были прекрасны как никогда, по крайней мере, на мольбертах: утонченные черты лица, волосы, украшенные цветами и лентами, тайны в шелках, поэмы величественной грации.

Сословные различия исчезали на улицах по мере того, как новое изобилие хлопчатобумажной одежды выходило с многочисленных фабрик, но в официальных случаях они оставались; лорд Дервентуотер ехал на свою казнь в алом плаще и жилете, обшитом золотом.2 Парики шли на убыль и исчезли, когда Питт II обложил налогом порошок, которым их дезодорировали; они сохранились на врачах, судьях, барристерах и Сэмюэле Джонсоне; большинство мужчин теперь довольствовались собственными волосами, собранными на затылке в ленточную косу. Примерно в 1785 году некоторые мужчины расширили свои бриджи от колен до икр; в 1793 году, вдохновленные триумфом французских сан-кюлотов, они позволили им доходить до лодыжки, и родился современный мужчина. Женщины по-прежнему зашнуровывали грудь до удушья, но юбка-обруч теряла моду и ширину, а платья приобретали те плавные линии, которые очаровывали нашу молодежь.

Чистота по редкости соседствовала с благочестием, а вода была роскошью. Реки были прекрасны, но обычно загрязнены; Темза была дренажным каналом.3 В большинство лондонских домов вода поступала три раза в неделю за три шиллинга в квартал;4 В некоторых домах были механические туалеты, в немногих — ванные комнаты с проточной водой. Большинство туалетов (современное название которых — «иерихоны») были заочными, построенными над открытыми ямами, которые отводили свои стоки через почву к колодцам, из которых поступала большая часть питьевой воды.5 Тем не менее санитарные условия улучшались, больницы множились, детская смертность снизилась с семидесяти четырех на сто рождений в 1749 году до сорока одного в 1809-м.6

Никто не пил воду, если мог достать что-то более безопасное. Пиво считалось пищей, необходимой для любой энергичной работы; вино было любимым лекарством, виски — портативной печкой, а пьянство было венерианским грехом, если не необходимой частью социального соответствия. «Я помню, — говорит доктор Джонсон, — как все приличные люди в Личфилде напивались каждый вечер, и о них не думали хуже».7 Питт II приходил пьяным в Палату общин, а лорд Корнуоллис — в оперу.8 Некоторые кучера хэкни пополняли свои доходы, разъезжая по улицам в поздние часы, подбирая джентльменов, которые были «пьяны, как лорд», и доставляя их домой. С наступлением века пьянство пошло на убыль; чай взял на себя часть задачи по согреванию жизненных сил и развязыванию языка. Импорт чая вырос со ста фунтов в 1668 году до четырнадцати миллионов фунтов в 1786 году.9 В кофейнях теперь подавали больше чая, чем кофе.

Трапезы были сытными, кровавыми и огромными. Для высших классов ужин наступал около четырех часов дня и по мере убывания века все чаще откладывался до шести. Спешащий человек мог утолить голод сэндвичем. Это приспособление получило свое название от четвертого графа Сэндвича, который, чтобы не прерывать свою азартную игру ужином, съедал два куска хлеба, разделенных мясом. Овощи употреблялись с протестом. «Курение вышло из моды», — сказал Джонсон Босуэллу в 1773 году; но табак принимали в виде нюхательного табака. Опиум широко использовался как успокоительное или лекарство.

За столом англичанин мог напиться до болтливости, и тогда беседа могла соперничать с парижскими салонами по остроумию и превосходить их по содержанию. Однажды (9 апреля 1778 года), когда Джонсон, Гиббон, Босуэлл, Аллан Рамзи и другие друзья собрались в доме сэра Джошуа Рейнольдса, доктор заметил: «Я сомневаюсь, что в Париже можно собрать такую компанию, как сидящие за этим столом, меньше чем за полгода».10 Аристократические собрания предпочитали остроумие учености, а Селвина — Джонсону. Джордж Селвин был Оскаром Уайльдом восемнадцатого века. Он был исключен из Оксфорда (1745) за то, что «нечестиво изображал Благословенного Спасителя и высмеивал институт Святых Таинств».11 Но это не помешало ему получить несколько прибыльных синекур в администрации, а также сидеть и спать в Палате общин с 1747 по 1780 год. У него было множество друзей, но он так и не женился. У него была страсть к казням, но он пропустил казнь однофамильца Чарльза Джеймса Фокса, политического врага, которого, как он надеялся, ожидало возвышение в Тайберне: «Я взял за правило никогда не посещать репетиции».12 Он и Гораций Уолпол были близкими друзьями на протяжении шестидесяти трех лет, между ними не было ни облачка, ни женщины.

Те, кому не нравились казни, могли выбрать одно из сотни других развлечений, от виста или наблюдения за птицами до скачек или призовых боев. Крикет стал национальной игрой. Бедняки спускали свое жалованье в тавернах, богачи проигрывали свои состояния в клубах или в частных домах; так, Уолпол в гостях у леди Хартфорд «проиграл пятьдесят шесть гиней, прежде чем успел произнести Ave Maria».13 Джеймс Гиллрей в знаменитых карикатурах называл таких хозяек «дочерьми Фаро».14 Спокойно воспринимать проигрыши было главным требованием английского джентльмена, даже если в итоге он вышибал себе мозги.

Это был мужской мир — юридический, социальный и моральный. Мужчины получали большинство удовольствий от общения с другими мужчинами; только в 1770 году был организован клуб для бисексуального членства. Мужчины не поощряли в женщинах интеллект, а затем жаловались, что женщины неспособны к интеллектуальной беседе. Некоторые женщины, тем не менее, сумели развить интеллект. Миссис Элизабет Картер научилась говорить на латыни, французском, итальянском и немецком языках, изучала иврит, португальский и арабский, переводила Эпиктета с греческой эрудицией, что вызвало похвалу Джонсона. Она протестовала против нежелания мужчин обсуждать идеи с женщинами и была одной из тех дам, благодаря которым о «голубых» заговорил весь грамотный Лондон.

Впервые это название было дано смешанным собраниям в доме миссис Элизабет Весей на Хертфорд-стрит, Мейфэр. На этих вечерних собраниях запрещалась игра в карты и поощрялось обсуждение литературы. Встретив однажды Бенджамина Стиллингфлита, который на мгновение приобрел репутацию поэта, ботаника и философа, миссис Весей пригласила его на свой очередной «разгром». Он откланялся, сославшись на то, что у него нет одежды, подходящей для вечеринки. На нем были синие шорты. «Не обращайте внимания на одежду, — сказала она ему, — приходите в синих чулках». Он пришел. «Его разговор был настолько превосходен, — пишет Босуэлл, — что… стали говорить: «Мы ничего не делаем без синих чулок»; и так постепенно за ним закрепился этот титул».15 И группа миссис Весей стала называться «Обществом Bas Bleu». Туда приходили Гаррик и Уолпол, и однажды вечером Джонсон потряс всех понтификальной речью.

Но «королевой блюза», как называл ее Джонсон, была Элизабет Робинсон Монтагу. Она была замужем за Эдвардом Монтагу, внуком первого графа Сэндвича и родственником Эдварда Уортли Монтагу, мужа непостоянной леди Мэри, которую мы прославляли на страницах прошлого.16 Элизабет была остроумной, ученой, автором; ее эссе «Сочинения и гений Шекспира» (1769) с негодованием защищало национального барда от строптивого Вольтера. Она была богата и могла позволить себе стильные развлечения. Она сделала Китайскую комнату в своем доме на Беркли-сквер излюбленным центром лондонского интеллекта и красоты; сюда приходили Рейнольдс, Джонсон, Берк, Голдсмит, Гаррик, Гораций Уолпол, Фанни Берни, Ханна Мор; здесь художники встречались с юристами, прелаты — с философами, поэты — с послами. Отличный повар миссис Монтагу приводил всех в хорошее настроение, но спиртное не подавалось, и опьянение было под запретом. Она играла роль Мецената для начинающих авторов и рассыпала щедроты. Другие лондонские дамы — миссис Трейл, миссис Боскауэн, миссис Монктон — открыли свои дома для талантов и очарования. Лондонское общество стало бисексуальным и начало соперничать с Парижем в славе и гениальности своих салонов.

II. АНГЛИЙСКАЯ МОРАЛЬ

«В каждом обществе, — говорил Адам Смит, — где различие сословий однажды полностью установилось, всегда одновременно существовали две различные схемы или системы морали; одну из них можно назвать строгой или аскетичной, другую — либеральной, или, если угодно, свободной системой. Первой обычно восхищаются и почитают простые люди, вторая… более почитаема и принята теми, кого называют людьми моды».17 Джон Уэсли, принадлежавший к строгому классу, описывал английскую мораль в 1757 году как смесь контрабанды, ложных клятв, политической коррупции, пьянства, азартных игр, мошенничества в бизнесе, сутяжничества в судах, раболепия духовенства, мирской жизни среди квакеров и частных растрат благотворительных фондов.18 Это старый припев.

Тогда, как и сейчас, половая дифференциация была далеко не полной. Некоторые женщины пытались стать мужчинами, и им это почти удавалось; мы слышали о случаях, когда женщины маскировались под мужчин и сохраняли обман до самой смерти; некоторые вступали в армию или флот как мужчины, пили, курили и клялись как мужчины, сражались в бою и стойко переносили порку.19 В 1772 году на улицах Лондона появились «макаронники» — молодые люди, которые носили длинные волосы, одевались в богатые ткани и яркие цвета и «трахались без страсти»; Селвин описал их как «животное, которое не является ни мужчиной, ни женщиной, но имеет средний род».20 Гомосексуализм имел свои бордели, хотя гомосексуальные акты, если они были обнаружены и доказаны, карались смертью.

Двойные стандарты процветали. Тысячи борделей обслуживали возбужденных мужчин, но эти мужчины клеймили женскую непорочность как преступление, искупить которое может только смерть. Так говорил нежный Голдсмит:

Когда прекрасная женщина опускается до безрассудства

и слишком поздно обнаруживает, что мужчины предают ее, —

какое очарование может успокоить ее меланхолию,

какое искусство может смыть ее вину?

Единственное искусство — скрыть ее вину,

спрятать ее позор от всех глаз,

Дать раскаянье любовнику

и сжать его грудь — это умереть.21

Ранние браки рекомендовались как профилактика подобных бедствий. Закон разрешал девочкам выходить замуж в двенадцать лет, мальчикам — в четырнадцать. Большинство женщин из образованных слоев выходили замуж молодыми и откладывали свои отклонения; но потом двойной стандарт их останавливал. Выслушайте Джонсона о прелюбодеянии (1768):

Смятение потомства составляет суть преступления, и поэтому женщина, нарушившая брачный обет, гораздо более преступна, чем мужчина, который это делает. Мужчина, конечно, преступен перед Богом, но он не наносит своей жене серьезного вреда, если не оскорбляет ее; если, например, из простого распутства, он тайком крадется к ее горничной. Сэр, жена не должна сильно обижаться на это. Я бы не принял домой дочь, которая сбежала от мужа по этой причине. Жена должна стараться вернуть себе мужа, больше внимания уделяя его удовольствиям. Сэр, мужчина не бросит жену и не уйдет к блуднице, если его жена не была небрежна в угождении.22

В кругу самого Босвелла считалось вполне обычным, что мужчины время от времени ходят к проституткам. В аристократической среде — даже в королевской семье — супружеская неверность была широко распространена. Герцог Графтон, будучи главным министром, открыто жил с Нэнси Парсонс и водил ее в оперу перед лицом королевы.23 Разводы были редкостью; их можно было получить только по решению парламента, а поскольку это стоило «несколько тысяч фунтов», то было роскошью для богатых; за 1670–1800 годы было зарегистрировано всего 132 таких гранта.24 Обычно считалось, что нравы простолюдинов лучше, чем у аристократии, но Джонсон думал иначе (1778): «Среди фермеров столько же блуда и прелюбодеяния, сколько и среди дворян», и «насколько я заметил, чем выше по рангу и богаче дамы, тем они лучше образованы и более добродетельны».25 В литературе того времени, как и у Филдинга и Бернса, крестьянин изображался как человек, который почти каждый уик-энд празднует с кутежами, тратя половину своего жалованья в тавернах, а часть — на пирожные. Каждый класс грешил в соответствии со своими способами и средствами.

Бедняки сражались друг с другом кулаками и дубинами, богачи — пистолетами и шпагами. Дуэли были делом чести среди знати; Фокс дрался с Адамом, Шелбурн — с Фуллертоном, Питт II — с Тирни; трудно было прожить титулованную жизнь без хотя бы одной пробоины. Многие истории свидетельствуют о хладнокровии британских джентльменов в этих поединках. Лорд Шелбурн, получив рану в пах, заверил своих встревоженных секундантов: «Не думаю, что леди Шелбурн будет хуже от этого».26

Хуже распущенности сексуальной морали была жестокость промышленной эксплуатации: безжалостное уничтожение человеческой жизни в погоне за прибылью; использование детей шестилетнего возраста на фабриках или в качестве трубочистов; доведение тысяч мужчин и женщин до такой нищеты, что они продавали себя в безвозмездную кабалу для переезда в Америку; правительственная защита работорговли как ценного источника богатства Англии…

Из Ливерпуля, Бристоля и Лондона, а также из Голландии и Франции коммерсанты отправлялись в Африку, покупали и захватывали негров, отправляли их в Вест-Индию, продавали там и возвращались в Европу с выгодными грузами сахара, табака или рома. К 1776 году английские торговцы перевезли в Америку три миллиона рабов; добавьте к этому 250 000, которые погибли во время плавания и были выброшены в море. Британское правительство выделило Африканской компании и ее преемнице, Регулируемой компании, ежегодную субсидию в размере 10 000 фунтов стерлингов на содержание их фортов и постов в Африке на том основании, что они были «самыми полезными для этого острова из всех компаний, когда-либо созданных нашими купцами».27 Георг III (1770 г.) запретил губернатору Виргинии «принимать любые законы, запрещающие или затрудняющие ввоз рабов».28 В 1771 году в Англии насчитывалось около четырнадцати тысяч негров, которые были привезены своими колониальными хозяевами или сбежали от них; некоторые использовались как домашняя прислуга без права на заработную плату;29 Некоторые были проданы с публичного аукциона, как в Ливерпуле в 1766 году. 30 Однако в 1772 году английский суд постановил, что раб автоматически становится свободным человеком, как только он коснется английской земли.31

Постепенно совесть англичан просыпалась, осознавая противоречие между этой торговлей и самыми простыми велениями религии и морали. Самые лучшие духи Британии осуждали его: Джордж Фокс, Даниэль Дефо, Джеймс Томсон, Ричард Стил, Александр Поуп, Уильям Пейли, Джон Уэсли, Уильям Каупер, Фрэнсис Хатчерсон, Уильям Робертсон, Адам Смит, Джосайя Веджвуд, Гораций Уолпол, Сэмюэл Джонсон, Эдмунд Берк, Чарльз Джеймс Фокс. Первыми организованно выступили против рабства квакеры в Англии и Америке; в 1761 году они исключили из своего состава всех лиц, занимающихся торговлей; в 1783 году они создали ассоциацию «для облегчения и освобождения негров-рабов в Вест-Индии и для препятствования работорговле на побережье Африки».32 В 1787 году Грэнвилл Шарп создал комитет по продвижению отмены рабства; в 1789 году Уильям Уилберфорс начал свою длительную кампанию в Палате общин за прекращение английской торговли рабами. Купцы неоднократно убеждали палату отложить принятие решения; только в 1807 году парламент принял закон, согласно которому ни одно судно не должно перевозить рабов из любого порта в пределах британских владений после 1 мая 1807 года или в любую британскую колонию после 1 марта 1808 года.33

В области политической морали Англия достигла своего апогея. Процветала система гнилых районов, а набобы перебили всех остальных покупателей. Франклин сожалел об американской войне по особой причине: «Почему они не позволили мне продолжать? Если бы они [колонии] дали мне четвертую часть тех денег, которые они потратили на войну, мы получили бы независимость, не потратив ни капли крови. Я бы купил весь парламент, все правительство Британии».34 Коррупция царила в церкви, университетах, судебной системе, на гражданской службе, в армии и на флоте, а также в советах короля. Военная дисциплина была более строгой, чем в любой другой европейской стране.35 за исключением, пожалуй, Пруссии; а когда мужчин демобилизовали, не было сделано ничего, чтобы облегчить их переход к полезной и законопослушной жизни.

Общественная мораль колебалась между сущностной добротой англичан и безответственной жестокостью толп. В период с 1765 по 1780 год произошло девять крупных бунтов, почти все в Лондоне; пример мы увидим чуть позже. Толпы сбегались на виселицу как на праздник, а иногда подкупали палача, чтобы он особенно тщательно выпорол узника.36 Уголовный кодекс был самым суровым в Европе. Язык почти всех классов склонялся к насилию и сквернословию. Пресса устраивала оргии злословия и клеветы. Почти все играли в азартные игры, хотя бы в национальную лотерею, и почти все пили до бесчувствия.

Все недостатки английского характера были связаны с его основным качеством — сердечной, энергичной бодростью. Крестьянин и фабричный рабочий тратили ее в труде, нация проявляла ее во всех кризисах, кроме одного. Из этой бодрости проистекали прожорливый аппетит, приподнятое настроение, обращение к проституткам, драки в пабах и дуэли в парке, страсть парламентских дебатов, способность молча страдать, гордое утверждение каждого англичанина, что его дом — это его крепость, куда нельзя войти иначе, как с соблюдением законности. Когда в эту эпоху Англия потерпела поражение, это сделали англичане, которые перенесли в Америку английскую страсть к свободе. Мадам дю Деффан отметила разнообразие личностей англичан, с которыми она встречалась и большинство из которых никогда не видела. «Каждый из них, — сказала она, — оригинален; нет двух одинаковых. У нас [французов] все наоборот; если вы видели одного из наших придворных, вы видели всех».37 Гораций Уолпол соглашался: «уверен, что ни одна другая страна не производит столько необычных и разносторонних персонажей, как Англия».38 Посмотрите на людей Рейнольдса: их объединяет лишь гордость за страну и сословие, румяные лица, смелое противостояние миру. Это была сильная порода.

III. ВЕРА И СОМНЕНИЕ

Английские массы оставались верны своим различным формам христианского вероучения. Самой читаемой книгой, наряду с Библией, была книга Нельсона «Праздники и посты», руководство по церковному году.39 Молитвы и размышления» Джонсона, опубликованные после его смерти, выдержали четыре издания за четыре года. В высших классах религию уважали как социальную функцию, помощника морали и рычаг правительства, но она утратила доверие частных лиц и всякую власть над политикой. Епископы назначались королем, а парсоны были ставленниками и зависимыми от сквайров. Деистическая атака на религию настолько утихла, что Берк в 1790 году мог спросить: «Кто из родившихся за последние сорок лет прочел хоть одно слово из Коллинза, Толанда, Тиндала, Чабба, Моргана и всей той расы, которая называет себя вольнодумцами?»40 Но если никто не поднялся, чтобы ответить ему, то, возможно, потому, что бунтари выиграли битву, а образованные люди отмахнулись от старых вопросов как от решенных и мертвых. Босвелл в 1765 году (забыв о простонародье) описывал свое время как «эпоху, когда человечество так любит недоверчивость, что, кажется, стремится как можно сильнее сузить круг своих убеждений».41 Мы видели, как Селвин высмеивал религию в Оксфорде, а Уилкс — в Медменхемском аббатстве. Младший Питт, по словам леди Хестер Стэнхоуп, «никогда в жизни не ходил в церковь».42 И не обязательно было верить, чтобы проповедовать. «Есть, — писал Босуэлл в 1763 году, — много неверных в орденах, которые, рассматривая религию лишь как политический институт, принимают благочестие, как любую гражданскую работу, и прилагают все усилия, чтобы поддерживать полезное заблуждение».43 «Формы ортодоксии, статьи веры, — говорит Гиббон, — подписываются современным духовенством со вздохом или улыбкой».44

Частные клубы давали возможность избавиться от общественного конформизма. Многие аристократы вступали в те или иные ложи масонов. Они осуждали атеизм как глупость и требовали от своих членов веры в Бога, но прививали терпимость к разногласиям по всем остальным религиозным доктринам.45 В Бирмингемском лунном обществе такие промышленники, как Мэтью Боултон, Джеймс Уатт и Джозайя Веджвуд, без ужаса слушали о ереси Джозефа Пристли и Эразма Дарвина.46 Тем не менее ярость деизма прошла, и почти все вольнодумцы приняли перемирие, по которому они не будут препятствовать распространению веры, если церковь допустит некоторую свободу греха. Английские высшие классы с их чувством порядка и умеренности избегали безрассудного радикализма французского Просвещения; они признавали тесный союз религии и правительства и были слишком бережливы, чтобы заменить сверхъестественную мораль бесконечной полицией.

Будучи теперь слугами государства, англиканские епископы, как и католические кардиналы, считали себя вправе на некоторые мирские удовольствия. Коупер сатирически высмеял это в горьких строках47 Коупер сатирически отозвался о священнослужителях, которые, подобно политикам, боролись за богатство или дополнительные бенефиции; но многие другие вели жизнь в спокойном внимании к своим обязанностям, а некоторые были учеными и способными защитниками веры. Книга Уильяма Пейли «Принципы моральной и политической философии» (1785) демонстрировала щедрый дух доктринальной широты и терпимости, а его «Доказательства христианства» (1794) убедительно представляли аргумент от замысла. Он принимал в священный орден людей с вольнодумными наклонностями, если они проповедовали основные положения религии и служили моральными лидерами в своих общинах.48

Диссентеры — баптисты, пресвитериане и индепенденты (пуритане) — пользовались религиозной терпимостью при условии, что они придерживались тринитарного христианства; но никто не мог занимать политические или военные должности, поступать в Оксфорд или Кембридж, не приняв англиканскую церковь и ее Тридцать девять статей. Методизм продолжал распространяться среди низших классов. В 1784 году он разорвал свои непрочные связи с Установленной церковью, но тем временем он вдохновил меньшинство англиканских священников на «евангелическое движение». Эти люди восхищались Уэсли и соглашались с ним в том, что Евангелие, или Евангелие, должно проповедоваться именно в том виде, в каком оно передано в Новом Завете, без каких-либо уступок рационалистам или текстуальной критике.

Память Англии о Пороховом заговоре, Великом восстании и правлении Якова II все еще хранила в сводах законов старые законы против католиков. Большинство из этих законов больше не исполнялись, но многие ограничения остались. Католики не могли законно покупать или наследовать землю, кроме как с помощью ухищрений и уплаты двойного налога на их имущество. Их не допускали в армию и на флот, к юридической профессии, к голосованию и выборам в парламент, а также ко всем государственным должностям. Тем не менее их число росло. В 1781 году в их число входили семь пэров, двадцать два баронета, 150 «джентльменов». Месса совершалась в частных домах, и за все шестьдесят лет правления Георга Илла было зафиксировано всего два или три ареста за это правонарушение.

В 1778 году сэр Джордж Сэвил предложил парламенту законопроект о «помощи католикам», узаконивающий покупку и наследование земли католиками и позволяющий католикам поступать на службу в вооруженные силы без отказа от своей религии. Законопроект был принят и не встретил серьезного противодействия со стороны англиканских епископов в Палате лордов. Его действие распространялось только на Англию, но в 1779 году лорд Норт предложил распространить его на Шотландию. Когда весть об этом предложении достигла Лоулендов, в Эдинбурге и Глазго вспыхнули беспорядки (январь 1779 года); несколько домов, в которых жили католики, были сожжены дотла; магазины католических торговцев были разграблены и разрушены; дома протестантов, таких как историк Робертсон, которые выражали симпатию к католикам, также подверглись нападению, и вспышка закончилась только тогда, когда эдинбургские магистраты объявили, что закон об облегчении участи католиков не будет применяться в Шотландии.

Шотландский член парламента лорд Джордж Гордон поддержал идею отказа от священнодействия в Англии. 29 мая 1780 года он председательствовал на собрании «Протестантской ассоциации», которая планировала массовое шествие с петицией об отмене Акта о помощи 1778 года. 2 июня шестьдесят тысяч человек, одетых в синие кокарды, окружили здание парламента. Многие члены парламента были избиты по пути внутрь; кареты лордов Мэнсфилда, Турлоу и Стормонта были разрушены; некоторые благородные лорды добирались до своих мест без волос, растрепанные и дрожащие.49 Гордон и восемь его последователей вошли в Палату общин; они представили петицию, якобы собравшую 120 000 подписей, призывающую к отмене закона, и потребовали немедленных действий как единственной альтернативы вторжению толпы в Палату. Члены палаты воспротивились. Они послали войска, чтобы сдержать толпу; они заперли все двери; родственник Гордона заявил, что убьет его, как только любой посторонний прорвется в палату; затем палата проголосовала за перерыв до 6 июня. Прибывшие войска расчистили дорогу, чтобы члены палаты могли вернуться в свои дома. Две католические часовни, принадлежавшие сардинскому и баварскому священникам, были выпотрошены, а их мебель сожжена на улицах. Толпа рассеялась, но 5 июня бунтовщики разграбили другие иностранные часовни и сожгли несколько частных домов.

6 июня толпа вновь собралась, ворвалась в Ньюгейтскую тюрьму, освободила заключенных, захватила арсенал и вооруженным маршем прошла по столице. Знатные люди забаррикадировались в своих домах; Гораций Уолпол похвалился, что охраняет герцогиню в своем «гарнизоне» на Беркли-сквер.50 7 июня еще больше домов было разграблено и сожжено; в вискикурни врывались и свободно утоляли жажду; несколько участников беспорядков были кремированы, когда они лежали в нетрезвом состоянии в горящих зданиях. Лондонский магистрат, который один имел законную власть над муниципальной стражей, отказался приказать ей открыть огонь по толпе. Георг III призвал гражданское ополчение и приказал им стрелять, если толпа применит насилие или будет угрожать им. Олдермен Джон Уилкс заслужил прощение короля и потерял свою популярность среди населения, сев на лошадь и присоединившись к ополченцам в попытке разогнать толпу. Напав на бунтовщиков, ополченцы открыли по ним огонь, убив двадцать два человека. Толпа разбежалась.

9 июня беспорядки вспыхнули вновь. Дома — как католиков, так и протестантов — были разграблены и сожжены, а пожарным не давали потушить пламя.51 Войска подавили восстание, потеряв 285 человек убитыми и 173 ранеными; 135 бунтовщиков были арестованы, двадцать один повешен. Гордон был арестован во время бегства в Шотландию; он доказал, что не принимал участия в беспорядках, и был освобожден. Берк добился одобрения общин на подтверждение Акта о помощи католикам в Англии. Акт 1791 года распространил правовую терпимость на католическое богослужение и образование, но ни одна католическая церковь не должна была иметь шпиль или колокол.52

IV. БЛЭКСТОУН, БЕНТАМ И ЗАКОН

Один ученый юрист считал, что «публикация «Комментариев Блэкстоуна»… в некотором роде самое заметное событие в истории права».53 Это патриотическое высказывание, но оно указывает на благоговейный трепет, с которым англоязычные студенты до нашего времени относились к «Комментариям к законам Англии», которые Уильям Блэкстоун опубликовал в четырех томах и двух тысячах страниц в 1765–69 годах. Несмотря на размеры или благодаря им, они были признаны памятником образованности и мудрости; каждый лорд имел их в своей библиотеке, а Георг III принял их к своему сердцу как апофеоз королей.

Блэкстоун был сыном лондонского торговца, достаточно богатого, чтобы отправить его через Оксфорд и Миддл Темпл на юридическую практику. В своих лекциях в Оксфорде (1753–63 гг.) он привел противоречия и абсурды статутов к определенному порядку и логике и изложил результат с ясностью и очарованием. В 1761 году его избрали в парламент, в 1763 году он был назначен генеральным солиситором королевы Шарлотты, а в 1770 году начал службу в качестве судьи в Суде общей юрисдикции. Пристрастившись к учебе и ненавидя передвижение, он погрузился в мягкое, но преждевременное разложение и умер в 1780 году в возрасте пятидесяти семи лет.

Его opus maximum обладал достоинствами его лекций: логичным расположением, ясным изложением и изящным стилем. Джереми Бентам, его страстный оппонент, превозносил его как человека, который «научил юриспруденцию говорить на языке ученого и джентльмена, отполировал эту грубую науку, очистил ее от пыли и паутины канцелярии».54 Блэкстоун определил закон как «правило действий, продиктованное неким высшим существом»;55 У него было идеальное и статичное представление о законе как о выполняющем в обществе ту же функцию, что и законы природы в мире, и он был склонен считать, что законы Англии соперничают с законами тяготения в своем величии и вечности.

Он любил Англию и христианство такими, какими они ему казались, и вряд ли признал бы в них хоть один изъян. Он был более ортодоксальным, чем епископ Уорбертон, и более роялистом, чем Георг III. «Король Англии — не только главный, но и единственный судья нации… Он может отклонять любые законопроекты, заключать любые договоры… миловать любые правонарушения, если только Конституция не устанавливает в явном виде или в силу очевидных последствий какое-либо исключение или границу».56 Блэкстоун ставил короля выше парламента и выше закона; король «не только не способен поступать неправильно, но даже думать неправильно» — под этим, однако, Блэкстоун подразумевал, что над королем не существует закона, по которому его можно было бы судить. Но он подогрел гордость всей Англии, когда определил «абсолютные права каждого англичанина: право на личную безопасность, право на личную свободу и право на частную собственность».57

Концепция Блэкстоуна об английском праве как о системе, имеющей постоянную силу, поскольку в конечном итоге она основана на Библии как Слове Божьем, очень понравилась его времени, но она препятствовала развитию английской юриспруденции и реформе пенологии и тюрем; к его чести, однако, следует отметить, что он приветствовал усилия Джона Говарда по улучшению условий содержания в британских тюрьмах.58

Говард воспринимал христианство не как систему закона, а как обращение к сердцу. Назначенный шерифом в Бедфорде (1773), он был потрясен условиями содержания в местной тюрьме. Тюремщик и его помощники не получали жалованья; они жили на плату, взимаемую с заключенных. Ни один человек не выходил на свободу после отбытия срока, пока не выплачивал все требуемые с него взносы; многие оставались в тюрьме месяцами после того, как суд признавал их невиновными. Путешествуя из графства в графство, Говард обнаружил похожие злоупотребления, а то и хуже. Неплательщиков и тех, кто впервые совершил преступление, бросали в тюрьму вместе с закоренелыми преступниками. Большинство заключенных носили цепи, тяжелые или легкие, в зависимости от платы, которую они платили. Каждому заключенному ежедневно полагался один или два пенса хлеба; за дополнительную еду нужно было платить или полагаться на родственников или друзей. Ежедневно каждому заключенному полагалось три пинты воды для питья и мытья. Зимой не было отопления, а летом почти не было вентиляции. Вонь в этих подземельях была настолько сильной, что прилипала к одежде Говарда еще долго после того, как он выходил из нее. От «тюремной лихорадки» и других болезней погибло много заключенных; некоторые умерли от медленного голода.59 В Ньюгейтской тюрьме в Лондоне от пятнадцати до двадцати человек жили в комнате размером двадцать три на двадцать пять футов.

В 1774 году Говард представил парламенту свой отчет о пятидесяти посещенных тюрьмах; Палата общин приняла закон, требующий проведения гигиенических реформ в тюрьмах, выплаты жалованья тюремщикам и освобождения всех заключенных, против которых большое жюри не смогло найти правдивого обвинения. В 1775–76 годах Говард посетил континентальные тюрьмы. Он нашел голландские тюрьмы лучше всего оборудованными и относительно гуманными; худшими оказались тюрьмы Ганновера, где правил Георг III. Публикация книги Говарда «Состояние тюрем в Англии и Уэльсе… и отчет о некоторых иностранных тюрьмах» (1777) всколыхнула спящую совесть нации. Парламент выделил средства на строительство двух «пенитенциарных домов», в которых была предпринята попытка искупить вину заключенных путем индивидуального обращения, контролируемого труда и религиозного обучения. Говард возобновил свои путешествия и сообщил о своих открытиях в новых изданиях своей книги. В 1789 году он совершил поездку по России; в Херсоне он подхватил лагерную лихорадку и умер (1790). Его усилия по проведению реформ принесли лишь скромные результаты. Акт 1774 года игнорировался большинством тюремщиков и судей. Описания лондонских тюрем в 1804 и 1817 годах не показали никаких улучшений со времен Говарда; «возможно, положение вещей стало хуже, а не лучше».60 Реформы пришлось ждать, пока Диккенс расскажет о Новой тюрьме Маршалси в романе «Крошка Доррит» (1855).

Разнообразные труды Джереми Бентама по проведению реформ в области права, управления и образования в основном относятся к этому периоду, но его «Фрагмент о правительстве» (1776) принадлежит к этому периоду, поскольку в основном является критикой Блэкстоуна. Он презирал преклонение юристов перед традицией; он указывал, что «все, что сейчас установлено, когда-то было нововведением»;61 Современный консерватизм — это почитание радикализма прошлого; следовательно, те, кто выступает за реформы, столь же патриотичны, как и те, кто трепещет при мысли о переменах. «При правительстве законов каков девиз хорошего гражданина? Повиноваться пунктуально, порицать свободно».62 Бентам отвергал точку зрения Блэкстоуна на королевский суверенитет; хорошее правительство будет распределять полномочия, поощрять каждое из них к проверке других, обеспечивать свободу прессы, мирных собраний и оппозиции. В крайнем случае, революция может нанести государству меньше вреда, чем отупляющая покорность тирании «63.63 Эта небольшая книга была опубликована в год принятия американской Декларации независимости.

В том же сочинении Бентам изложил тот «принцип наибольшего счастья», которому Джон Стюарт Милль в 1863 году дал название «утилитаризм». «Мерилом добра и зла является наибольшее счастье наибольшего числа людей».64 По этому «принципу полезности» следует оценивать все моральные и политические предложения и практики, поскольку «дело правительства — способствовать счастью общества».65 Бентам заимствовал этот «принцип счастья» у Гельвеция, Юма, Пристли и Беккариа,66 а его общая точка зрения сформировалась благодаря чтению философов.67

В 1780 году он написал, а в 1789-м опубликовал «Введение в принципы морали и законодательства», где дал более подробное и философское изложение своих идей. Все сознательные действия он сводил к желанию получить удовольствие или страху перед болью, а счастье определял как «наслаждение удовольствием, защищенное от боли».68 Казалось бы, это оправдывает полный эгоизм, но Бентам применял принцип счастья как к отдельным людям, так и к государствам: способствуют ли действия человека его наибольшему счастью? В конечном счете, считал он, человек получает наибольшее удовольствие или наименьшую боль, будучи справедливым по отношению к своим ближним.

Бентам практиковал то, что проповедовал, ведь он посвятил свою жизнь длинному ряду предложений о реформах: всеобщее избирательное право для грамотных взрослых мужчин, тайное голосование, ежегодные парламенты, свободная торговля, общественная санитария, улучшение состояния тюрем, очищение судебной системы, упразднение палаты лордов, модернизация и кодификация законодательства в понятных для неспециалистов терминах, расширение международного права (Бентам придумал этот термин).69). Многие из этих реформ были осуществлены в XIX веке, в основном благодаря усилиям «утилитаристов» и «философских радикалов», таких как Джеймс и Джон Стюарт Милл, Давид Рикардо и Джордж Грот.

Бентам был последним голосом Просвещения, мостом между освободительной мыслью восемнадцатого века и реформами девятнадцатого. Даже больше, чем философы, он доверял разуму. До конца жизни он оставался холостяком, хотя был одним из самых любвеобильных людей. Когда он умер (6 июня 1832 года) в возрасте восьмидесяти четырех лет, он завещал, чтобы его тело было вскрыто в присутствии друзей. Так и произошло, а скелет до сих пор хранится в Университетском колледже Лондона в привычной одежде Бентама.70 На следующий день после его смерти исторический законопроект о реформе, воплотивший в себе многие из его предложений, был подписан королем.

V. ТЕАТР

1. Производительность

Вторая половина восемнадцатого века была богата на театр, но бедна на драматургию. Она видела некоторых из лучших актеров в истории, но произвела на свет лишь двух драматургов, чьи произведения избежали жнеца: Шеридан, которого мы уже упокоили, и Голдсмит, который займет свою собственную нишу в рубрике литературы. Возможно, недостаток серьезных пьес был причиной и следствием шекспировского возрождения, которое продолжалось до конца века.

Драматурги страдали от вкусов публики. Много говорилось о гистрионной, мало о драматической технике и искусстве. Автор получал, как правило, единственное материальное вознаграждение — прибыль от третьего представления, если оно состоялось; некоторые актеры и актрисы, однако, стали богатыми, как премьер-министры. Нанятые клакеры могли проклясть хорошую пьесу враждебным шумом или превратить никчемную пьесу в захватывающий успех. Двадцать ночей за сезон давали только самые любимые драмы. Представления начинались в шесть или шесть тридцать и обычно включали трехчасовую пьесу, фарс или пантомиму. Места стоили от одного до пяти шиллингов; зарезервировать их можно было только послав слугу, который покупал и занимал место до прихода хозяина или дамы. Все места представляли собой скамьи без спинок.71 Некоторые благосклонные зрители сидели на сцене, пока Гаррик не покончил с этой мерзостью (1764 г.). Все освещение осуществлялось свечами в люстрах, которые оставались зажженными на протяжении всей программы. Костюмы до 1782 года были английскими восемнадцатого века, независимо от времени и места действия пьесы; Катон, Цезарь и Лир были представлены в бриджах до колен и париках.

Несмотря на противодействие духовенства и конкуренцию со стороны оперы и цирка, театр процветал как в Лондоне, так и в «провинциях». В Бате, Бристоле, Ливерпуле, Ноттингеме, Манчестере, Бирмингеме, Йорке, Эдинбурге и Дублине были хорошие театры; у некоторых были собственные труппы; а поскольку основные труппы выезжали на гастроли, почти в каждом городе можно было увидеть хорошую игру. В Лондоне не прекращалось живое соперничество двух главных театров. В 1750 году оба они играли «Ромео и Джульетту» по вечерам в течение двух недель: Спрангер Барри и Сюзанна Киббер в Ковент-Гардене, а Гаррик и мисс Беллами в Друри-Лейн. У Сэмюэля Фута был свой Маленький театр на Хеймаркете, где он специализировался на сатирической мимикрии; его подражания Гаррику долгое время были несчастьем в жизни Дэвида.

Никогда еще английская сцена не видела столько первоклассных исполнителей. Чарльз Маклин открыл великий век в 1741 году своими постановками Шекспира; он был первым актером, представившим Шейлока как серьезного персонажа, хотя и безжалостного злодея. (Только у Генри Ирвинга Шейлок был истолкован с некоторой симпатией). Джон Филип Кембл завершил это столетнее возрождение Шекспира. Его высшим часом стала игра с сестрой Сарой в «Макбете» на Друри-Лейн в 1785 году.

На сцене появились запоминающиеся актрисы. Пег Уоффингтон была одарена потрясающей красотой фигуры и лица, но жила она разгульно, перенесла паралитический удар в середине спектакля (1757) и умерла преждевременно в возрасте сорока шести лет (1760). Китти Клайв пробыла в труппе Гаррика двадцать два года; она поражала Лондон своей образцовой нравственностью; после ухода со сцены (1769) она шестнадцать лет прожила в доме, подаренном ей Горацием Уолполом в Твикенхеме. Миссис Ханна Притчард была самой известной трагиком, пока миссис Сиддонс не превзошла ее в роли леди Макбет; она посвятила всю свою жизнь актерской игре и (как говорили) никогда не читала книг; Джонсон назвал ее «вдохновенной идиоткой»;72 Но она пережила многих красавиц, играя до нескольких месяцев своей смерти. Миссис Фрэнсис Абингтон исполняла роли Беатриче, Порции, Офелии и Дездемоны, но самой известной ее ролью стала роль леди Тизл в «Школе злословия». Мэри Робинсон получила свое популярное имя «Пердита» благодаря тому, что так хорошо сыграла эту роль в «Зимней сказке»; она служила любовницей принца Уэльского и его меньших любовников, а также снималась у Рейнольдса, Гейнсборо и Ромни.

Сознательной богиней сцены была Сара Кембл Сиддонс. Родившись в семье странствующего актера в уэльском хостеле (1755), она в восемнадцать лет вышла замуж за актера Уильяма Сиддонса, а в девятнадцать снялась в «Венеции, сохраненной» Отвея. Через год Гаррик ангажировал ее, но критики заявили, что «ее силы не равны лондонской сцене», и Генри Вудворд, игравший у Гаррика комические роли, посоветовал ей на время вернуться в деревенские театры. Она так и сделала, и в течение шести лет играла в провинциальных городках. Вернувшись в Друри-Лейн в 1782 году, она удивила всех своим развитием как актриса. Она первой стала использовать в своих ролях одежду того периода, который представляла. Вскоре Гаррик отдал ей предпочтение в шекспировских ролях, а Лондон восхитился достоинством и пафосом, с которыми она исполнила роль леди Макбет. Ее личная жизнь завоевала уважение и дружбу выдающихся современников; Джонсон написал свое имя на подоле ее халата на картине Рейнольдса, изображающей ее в роли трагической музы, и был поражен ее «великой скромностью и пристойностью», когда она обратилась к нему.73 Два ее брата, одна из сестер и две племянницы продолжали династию Кемблов в театре до 1893 года. Благодаря ей и Гаррику социальный статус актеров был повышен, даже в Англии, которая сделала сословные различия душой и механизмом правительства.

2. Гаррик

Все, кто знает Джонсона, помнят, что Дэвид Гаррик родился в Личфилде (1717), учился в школе Джонсона в Эдиале (1736) и сопровождал его в историческом переезде в Лондон (1737). Будучи на семь лет моложе, он так и не смог завоевать полную дружбу Джонсона, поскольку тот не мог простить Дэвиду, что он был актером и богачом.

Добравшись до Лондона, Гаррик присоединился к своему брату, занимаясь импортом и продажей вина. При этом он часто посещал таверны; там он познакомился с актерами; их разговор увлек его; он последовал за некоторыми из них в Ипсвич, где они позволили ему играть незначительные роли. Он так быстро освоил гистрионское искусство, что вскоре взялся играть главную роль в «Ричарде III» в нелицензированном театре на Гудманс-Филдс в Ист-Энде Лондона. Он наслаждался этой ролью, потому что был маленьким, как король-горбун, и потому что ему нравилось умирать на сцене. Его выступление было так хорошо принято, что он оставил виноградарское дело, к стыду и огорчению своих личфилдских родственников. Но Уильям Питт Старший пришел за кулисы, чтобы похвалить его, а Александр Поуп, такой же калека, как и Ричард, сказал другому зрителю: «Этот молодой человек никогда не имел себе равных, и у него никогда не будет соперника».74 Это был актер, который вложил все свое тело и душу в роль, которую играл; который стал Ричардом III и лицом, и голосом, и руками, и сломанной рамой, и хитрым умом, и злыми целями; который не прекращал играть свою роль, когда говорили другие, и с трудом забывал ее, когда уходил со сцены. Вскоре о нем заговорил весь театральный Лондон. Аристократия приходила посмотреть на него; лорды обедали с ним; «дюжина герцогов за вечер в Гудманс-Филдс», — писал Томас Грей.75 Гаррики из Личфилда с гордостью называли Дэвида своим.

Следующим он попробовал Лира (11 марта 1742 года). Он потерпел неудачу; он был слишком активен в своих движениях, чтобы изображать осьмилетнего человека, и не приобрел достоинства короля. Неудача наказала его и оказалась бесценной. Он на время отказался от роли, изучал пьесу, отрабатывал мимику, слабую походку, больное зрение, пронзительные и жалобные тона несчастного Лира. В апреле он попробовал снова. Он преобразился; публика плакала и ликовала; Гаррик создал еще одну из тех ролей, которые почти столетие будут напоминать о его имени. Аплодировали все, кроме Джонсона, который осуждал актерскую игру как простую пантомиму, и Горация Уолпола, который считал экспрессивность Гаррика чрезмерной, и Грея, который оплакивал падение от классической сдержанности к романтической эмоциональности и сентиментальности. Ученые жаловались, что Гаррик играл не чистого Шекспира, а версии, пересмотренные и искаженные, иногда самим Гарриком; половина строк его «Ричарда III» была написана Колли Киббером,76 а последний акт «Гамлета» был изменен, чтобы сделать нежный финал.

В сезоне 1741–42 годов Гаррик сыграл восемнадцать ролей — подвиг, предполагающий почти невероятные способности к запоминанию и вниманию. Когда он выступал, театр был полон; когда его не было в расписании, он был наполовину пуст. Лицензированные театры страдали от снижения посещаемости. В результате закулисной политики театр на Гудманс-Филдс был вынужден закрыться. Гаррик, оставшись без сцены, подписал контракт с театром Друри-Лейн на 1742–43 годы на 500 фунтов стерлингов — рекордное жалованье для актера. Тем временем он отправился на весенний сезон в Дублин. Гендель только что захватил этот город своим «Мессией» (13 апреля 1742 года); теперь Гаррик и Пег Уоффингтон покоряли его Шекспиром. Вернувшись в Лондон, они поселились вместе, и Гаррик купил обручальное кольцо. Но она возмущалась его скупостью, а он — ее экстравагантностью. Ему стало интересно, какая жена получится из разношерстного прошлого Пег. Он оставил кольцо себе, и они расстались (1744).

Его актерская игра в Друри-Лейн ознаменовала собой целую эпоху в искусстве. Он отдавал каждой роли всю силу своей энергии и постоянно следил за тем, чтобы каждое движение его тела, каждый изгиб голоса соответствовали характеру. Он сделал тревогу и ужас Макбета настолько яркими, что эта роль, как никакая другая из его ролей, осталась в памяти публики. Он заменил декламацию старых трагиков более естественной речью. Он добился чувствительности выражения лица, которое менялось при малейшем изменении мысли или настроения в тексте. Спустя годы Джонсон заметил: «Дэвид выглядит гораздо старше своих лет, потому что на его лице было вдвое больше дел, чем на лице любого другого человека; оно никогда не бывает в покое».77 И еще — его универсальность. Он играл комические роли почти с той же тщательностью и законченностью, что и Макбета, Гамлета или Лира.

После пяти сезонов работы в качестве актера Гаррик подписал (9 апреля 1747 года) контракт о разделении управления Друри-Лейн с Джеймсом Лэйси: Лейси занимался делами, Гаррик выбирал пьесы и актеров и руководил репетициями. За двадцать девять лет работы в качестве управляющего он поставил семьдесят пять различных пьес, одну написал сам (в сотрудничестве с Джорджем Колманом), пересмотрел двадцать четыре драмы Шекспира, сочинил огромное количество прологов, эпилогов и фарсов, а также писал для прессы анонимные статьи, рекламируя и восхваляя свою работу. Он ценил деньги и подбирал пьесы так, чтобы они приносили наибольшее счастье наибольшему количеству зрителей. Он любил аплодисменты, как и положено актерам и писателям, и выстраивал роли так, чтобы получить большую их часть. Актеры считали его тираном и скупердяем и жаловались, что он недоплачивает им, в то время как сам богатеет. Он установил порядок и дисциплину среди ревнивых и сверхчувствительных людей, каждый из которых был на грани гениальности или задумчив. Они ворчали, но были рады остаться, потому что ни одна другая компания не выдерживала так хорошо ветра фортуны и приливы и отливы вкуса.

В 1749 году Гаррик женился на Еве Марии Вайгель, венской танцовщице, приехавшей в Англию под именем «мадемуазель Виолетта» и заслужившей похвалу за свои выступления в оперных балетах. Она была и оставалась набожной католичкой; Гаррик с улыбкой относился к ее вере в историю о святой Урсуле и одиннадцати тысячах девственниц,78 Но он уважал ее веру, поскольку она жила в соответствии с ее моральным кодексом. Своей преданностью она многое сделала, чтобы облегчить жизнь актера-менеджера. Он щедро одаривал ее своим богатством, возил в континентальные турне и купил для нее дорогой дом в деревне Хэмптон. Там, а также в своем лондонском доме на Адельфи-террас, он устраивал роскошные развлечения, и многие лорды и знатные иностранцы были счастливы быть его гостями. Там он резвился с Фанни Берни и приютил Ханну Мор.

В 1763 году он отказался от актерской игры, за исключением особых случаев. «Теперь, — сказал он, — я сяду и буду читать Шекспира».79 В 1768 году он предложил, спланировал и проконтролировал проведение первого Шекспировского фестиваля в Стратфорде-на-Эйвоне. Он продолжал управлять «Друри-Лейн», но ссоры и ссоры актеров все сильнее действовали на его стареющие нервы. В начале 1776 года он продал свою долю в партнерстве Ричарду Бринсли Шеридану, а 7 марта объявил, что скоро уйдет на пенсию. В течение трех месяцев после этого он давал прощальные представления своих любимых ролей и наслаждался такой чередой триумфов, какой не знал, пожалуй, ни один актер в истории. Его уход со сцены вызвал в Лондоне столько же разговоров, сколько и война с Америкой. 10 июня 1776 года он завершил свою театральную карьеру бенефисом в пользу Фонда обветшавших актеров.

Он прожил еще три года. Он умер 20 января 1779 года в возрасте шестидесяти двух лет. 1 февраля его труп был доставлен в Вестминстерское аббатство представителями высшей британской знати и положен в Уголке поэтов у подножия памятника Шекспиру.

VI. ЛОНДОН

Первый взгляд Джонсона на Лондон (1737) был благодетельным ужасом:

Здесь злоба, насилие, случай, заговор,

И то сброд бушует, то пожар;

Их засада здесь неумолимых грубиянов,

И здесь падший адвокат рыщет за добычей;

Здесь падающие дома гремят на голову,

И здесь женщина-атеист говорит с вами насмерть.*80

Разумеется, это были лишь некоторые аспекты Лондона, выбранные для того, чтобы подпитать ярость неуместной молодежи. Три года спустя Джонсон описал Лондон как «город, славящийся богатством, торговлей и изобилием, а также всеми прочими видами вежливости и учтивости, но изобилующий такими кучами грязи, на которые дикарь смотрел бы с изумлением».81 В то время городские власти возлагали уборку улиц на горожан, которым предписывалось содержать в порядке тротуар или землю перед своим домом. В 1762 году Вестминстерские законы о мостовых предусматривали муниципальную уборку улиц, вывоз мусора, мощение и ремонт главных магистралей, а также создание подземной канализационной системы; вскоре их примеру последовали и другие районы Лондона. Надземные тротуары защищали пешеходов, а водостоки осушали улицы. Новые улицы были проложены по прямым линиям, дома строились более долговечными, а почтенный мегаполис источал более благородный запах.

В городе не было государственной пожарной службы, но страховые компании содержали частные бригады, чтобы ограничить свои убытки. Угольная пыль и туман иногда объединялись, покрывая город такой плотной пеленой, что невозможно было отличить друга от врага. Когда небо было видно, некоторые улицы пестрели разноцветными магазинами. На Стрэнде самые большие и богатые магазины Европы выставляли за своими витринами товары половины мира. Неподалеку располагались тысячи магазинов ста ремесел, тут и там стояли гончарные, стекольные, кузнечные, пивоваренные заводы. Шум ремесленников и торговцев, карет и лошадей, лоточников и уличных певцов дополнял шум и ощущение жизни. Если же хотелось более спокойной обстановки и чистого воздуха, можно было прогуляться по Сент-Джеймсскому парку или понаблюдать за очаровательными дамами, размахивающими пышными юбками и демонстрирующими шелковые туфли на Молле. Утром можно было купить свежее молоко у служанок, которые доили коров на зеленой дорожке парка. Вечером, подобно Босуэллу, можно было побродить в поисках filie de joie или дождаться ночи, чтобы замолить множество грехов. Дальше на запад можно было покататься верхом или на машине в Гайд-парке. Там же находились великие курорты развлечений: Воксхолл с его разноцветной толпой, акрами садов и аллей, и Ранелаг с его просторной многоярусной Ротондой, где Моцарт выступал в восьмилетнем возрасте.

У бедняков были пивные, у среднего и высшего классов — клубы, а таверны были для всех. Здесь были и «Кабанья голова», и «Митра», где ужинал Великий Шам, и «Глобус», любимый Голдсмитом, и «Таверна дьявола», в которой собирались знаменитости от Джонсона до Джонсона. Существовало две «Головы турка» — одна кофейня на Стрэнде, другая — таверна на Джеррард-стрит, ставшая домом для «Клуба». В таверны приходили как женщины, так и мужчины, и некоторые из них продавались. В таких клубах, как White's или Almack's (ставший Brooks's), обеспеченные люди могли пить и играть в азартные игры в уединении. А еще были театры, со всем азартом конкуренции и сиянием звезд.

Рядом с театрами располагались публичные дома. Проповедники жаловались, что «на упомянутые спектакли и интермедии обычно приходит множество подлых, праздных и беспорядочных людей, а после окончания представления они отправляются в публичные дома».82 Почти все классы, которые могли себе это позволить, покровительствовали проституткам и соглашались с тем, что эта привычка неизбежна при современном уровне развития мужчин. Были и цветные куртизанки, которые привлекали клиентов даже из знати; Босвелл описывает лорда Пемброка как изможденного после ночи в «черном публичном доме».83

Трущобы продолжали существовать. В низших слоях населения не было ничего необычного в том, что семья жила в одной комнате многоквартирного дома. Самые бедные жили в сырых, неотапливаемых подвалах или в чердаках с протекающими крышами; некоторые спали на койках, в дверных проемах или под будками. Джонсон рассказывал мисс Рейнольдс, что «когда он возвращался в свое жилище около часа или двух ночи, то часто видел бедных детей, спящих на порогах и лавках, и что он клал им в руки пенни, чтобы угостить их завтраком».84 Магистрат сообщил Джонсону, что за неделю более двадцати лондонцев умирают от голода.85 Время от времени в городе вспыхивали эпидемии. Несмотря на это, его население выросло с 674 000 человек в 1700 году до 900 000 в 1800 году,86 предположительно благодаря иммиграции безземельных крестьян, а также росту торговли и промышленности.

Темза и ее доки были переполнены торговыми судами и их грузами. «Вся поверхность Темзы, — писал современник, — покрыта мелкими судами, баржами, лодками и буксирами, снующими туда-сюда, а под тремя мостами — такой лес мачт на целые мили, что можно подумать, будто здесь собраны все корабли Вселенной».87 В этот период были добавлены два новых моста: Блэкфрайарс и Бэттерси. Каналетто, приехавший в Лондон из Венеции (1746, 1751), написал великолепные виды города и реки; гравюры с этих полотен позволили образованным европейцам понять, как Лондон превратился в главный порт христианского мира.

Никогда со времен Древнего Рима (за исключением Константинополя) история не знала такого огромного, богатого и сложного города. В St. James's Palace — король и королева, их сопровождающие, двор и его церемонии; в церквях — толстые прелаты, бормочущие гипнотические формулы, и смиренные служители культа, отдыхающие от реальности и молящие о божественной помощи; в Parliament House — лорды и общинники, играющие в политику с душами в качестве своих пешек; в Мэншн-Хаусе лорд-мэр и его ливрейные помощники принимают постановления о часовнях и борделях и думают, как обуздать следующую эпидемию или толпу; в казармах солдаты играют в азартные игры, гуляют и оскверняют воздух; в магазинах портные изгибают позвоночник, водопроводчики вдыхают свинец, ювелиры, часовщики, сапожники, парикмахеры, виноделы спешат удовлетворить запросы дам и джентльменов; на Груб-стрит или Флит-стрит писаки надувают клиентов, громят министерства, бросают вызов королю; В тюрьмах мужчины и женщины умирают от заразы или переходят к более тяжким преступлениям; в доходных домах и подвалах голодные, несчастные и побежденные с жадностью и вечностью умножают себе подобных.

При всем этом и Джонсон, и его биограф любили Лондон. Босуэлл восхищался «свободой и прихотями… и любопытными характерами, огромной толпой, спешкой и суетой дел и развлечений, огромным количеством общественных мест для развлечений, благородными церквями и великолепными зданиями… удовлетворением от осуществления любого плана, который наиболее приятен, не будучи известным или подсмотренным».88-защитная, эротическая анонимность толпы. А Джонсон, наслаждаясь и углубляясь. «полный поток лондонской болтовни», решил этот вопрос одной авторитетной фразой: «Когда человек устает от Лондона, он устает от жизни».89

ГЛАВА XXX. Эпоха Рейнольдса 1756–90

I. МУЗЫКАНТЫ

ЭТА Англия любила великую музыку, но не умела ее создавать.

Музыка ценилась повсеместно. На картине Зоффани «Семьи Коуперов и Горов» мы видим, какую роль играла музыка в культурных домах. Мы слышим о сотнях певцов и исполнителей, которые собрались на концерт в честь памяти Генделя в 1784 году. В газете «Морнинг Кроникл» от 30 декабря 1790 года было объявлено, что в ближайшие месяцы будут проходить «Профессиональные концерты», «Старинные концерты», «Дамские абонементные концерты» для воскресных вечеров, оратории дважды в неделю и шесть симфонических концертов под управлением самого композитора — Йозефа Гайдна;1 Все это соперничало с музыкальным богатством современного Лондона. Как в Венеции создавали хоры из сирот, так и «Благотворительные дети» собора Святого Павла давали ежегодные представления, о которых Гайдн писал: «Ни одна музыка не трогала меня так сильно за всю мою жизнь».2 Концерты и легкие оперы давались в ротонде Ранелаг и в Мэрилебонских садах. Дюжина обществ музыкантов-любителей давала публичные выступления. Пристрастие англичан к музыке было настолько широко известно, что на остров приезжали виртуозы и композиторы — Джеминиани, Моцарт, Гайдн, Иоганн Кристиан Бах; и Бах остался.

После пресыщения Генделя вкус к серьезной опере в Англии угас. Некоторый энтузиазм вернулся, когда Джованни Манцуоли открыл сезон 1764 года партией Эцио; Берни описал его голос как «самое мощное и объемное сопрано, которое звучало на нашей сцене со времен Фаринелли».3 По всей видимости, это был последний триумф итальянской оперы в Англии в том веке. Когда сгорел итальянский оперный театр в Лондоне (1789), Гораций Уолпол радовался и надеялся, что он никогда не будет восстановлен.4

Если сейчас нет выдающихся британских композиторов, то есть два выдающихся историка музыки, чьи работы появились в один и тот же год, 1776-й, — год «Упадка и падения Римской империи» и «Богатства народов», не говоря уже об американской Декларации независимости. Пятитомная «Всеобщая история науки и практики музыки» сэра Джона Хокинса была трудом тщательной учености, и хотя сам он — адвокат и судья — не был музыкантом, его оценки хорошо сохранились в потоке критических мнений. Чарльз Берни был органистом собора Святого Павла и самым востребованным музыкальным учителем в Англии. Его красивое лицо и приятный характер, дополненные его достижениями, снискали ему дружбу Джонсона, Гаррика, Берка, Шеридана, Гиббона и Рейнольдса, который безвозмездно сделал его привлекательный портрет.5 Он путешествовал по Франции, Германии, Австрии и Италии, чтобы получить материалы для своей «Всеобщей истории музыки», и не понаслышке знал о ведущих композиторах, которые были тогда живы. Около 1780 года он сообщил, что «старые музыканты жалуются на экстравагантность молодых, а те — на сухость и неэлегантность старых».6

II. АРХИТЕКТОРЫ

Теперь английские строители предложили живое соревнование между готическим и классическим возрождением. Величие старых соборов, нестареющее великолепие витражей, увитые плющом руины средневековых аббатств в Британии будоражили воображение идеализацией Средневековья и вписывались в развивающуюся романтическую реакцию против классических двустиший, холодных колонн и угнетающих фронтонов. Гораций Уолпол нанял череду второсортных архитекторов, чтобы перестроить свой «Клубничный холм» в Твикенхеме в готическом стиле и орнаменте (1748–73); он отдал годы тщательной работы, чтобы сделать свой дом палладиумом антипалладианского стиля. Год за годом он добавлял комнаты, пока их не стало двадцать две; одна из них, «Галерея», где хранились его художественные коллекции, была длиной пятьдесят шесть футов. Слишком часто он использовал рейки и штукатурку вместо камня; даже первый взгляд обнаруживает хрупкость, простительную во внутренней отделке, но непростительную во внешней структуре. Селвин назвал Клубничный холм «пряничной готикой».7 а другой остроумец подсчитал, что Уолпол пережил три набора зубчатых башен,8 которые пришлось неоднократно реставрировать.

Несмотря на эти эксперименты, Палладио и Витрувий оставались божествами-покровителями английской архитектуры во второй, как и в первой половине XVIII века. Классический дух был усилен раскопками Геркуланума и Помпеи, и распространился благодаря описаниям классических руин в Афинах, Пальмире и Баальбеке. Сэр Уильям Чемберс отстаивал палладианскую точку зрения в своем «Трактате о гражданской архитектуре» (1759) и дополнил ее примером, перестроив Сомерсет-Хаус (1776–86) с огромным фасадом с ренессансными окнами и коринфскими портиками.

Замечательная семья из четырех братьев — Джона, Роберта, Джеймса и Уильяма Адама — вышла из Шотландии и стала доминировать в английской архитектуре в эти полвека. Роберт оставил самое сильное впечатление на свое время. После учебы в Эдинбургском университете он провел три года в Италии, где познакомился с Пиранези и Винкельманом. Заметив, что частные дворцы, воспетые Витрувием, исчезли с римской сцены, и узнав, что один остался относительно целым — дворец Диоклетиана в Спалато (ныне Сплит в Югославии), он отправился в эту древнюю далматинскую столицу, провел пять недель, делая измерения и чертежи, был арестован как шпион, освобожден, написал книгу о своих исследованиях и вернулся в Англию, решив использовать римский стиль в британском строительстве. В 1768 году он и его братья арендовали на девяносто девять лет участок наклонной земли между Стрэндом и Темзой, и возвели на нем знаменитую Адельфийскую террасу — район прекрасных улиц и красивых домов на набережной, поддерживаемых массивными римскими арками и сводами; здесь жили знаменитости драматического искусства, от Гаррика до Бернарда Шоу. Роберт спроектировал и несколько знаменитых особняков, например, Luton Hoo (т. е. дом в Лутоне, в тридцати милях к северу от Лондона) Бьюта. «Это, — сказал Джонсон, — одно из тех мест, о которых я не жалею, что приехал посмотреть»;9 И ему трудно было угодить.

В общем и целом классические ордера выиграли битву с готическим возрождением. Многие из великих дворцов этой эпохи, такие как Карлтон-Хаус в Лондоне и Харевуд-Хаус в Йоркшире, были выполнены в неоклассическом стиле. Уолпол не дожил до триумфального и великолепного возвращения готики в зданиях Парламента (1840–60).

III. WEDGWOOD

Братья Адам не ограничивались проектированием зданий и интерьеров, они создавали прекраснейшую мебель того времени. Но главное имя здесь — Томас Чиппендейл. В 1754 году, в возрасте тридцати шести лет, он опубликовал «Руководство джентльмена и кабинетного мастера», которое стало для мебельного искусства тем же, чем «Беседы» Рейнольдса были для живописи. Его характерной продукцией были стулья с тонкими «ленточными спинками» и очаровательными ножками. Но также он радовал лордов и леди времен правления Джорджа Илла шкафами, письменными столами, комодами, книжными шкафами, зеркалами, столами и кроватями с балдахином — все элегантные, в основном новые, в целом хрупкие.

Хрупкость сохранилась в работах соперника Чиппендейла, Джорджа Хепплуайта, и их преемника, Томаса Шератона; они, казалось, обратились к теории Берка, что в искусстве, как и в жизни, красота должна быть хрупкой. Шератон довел легкость и изящество до апогея. Он специализировался на атласном дереве и других изделиях с красивой текстурой; он терпеливо полировал их, деликатно расписывал, а иногда инкрустировал металлическими украшениями. В своем «Словаре кабинета» (1802) он перечислил 252 «мастера-краснодеревщика», работавших в Лондоне или в его окрестностях. Высшие классы Англии теперь соперничали с французами в изысканности мебели и интерьера.

В проектировании садов и парков они уступали французам. Ланселот Браун получил прозвище «Способный» за то, что так быстро разглядел «возможности», предоставляемые участками его клиентов для фантастических и дорогих проектов; в этом духе он создал сады в Бленхейме и Кью. Мода на сады теперь была направлена на экзотику, неожиданность и живописность. Миниатюрные готические храмы и китайские пагоды использовались в качестве наружных украшений; сэр Уильям Чемберс, оформляя сады Кью (1757–62), ввел готические святыни, мавританские мечети и китайские пагоды. Любимым украшением сада были погребальные урны, в которых иногда хранился прах ушедших друзей.

Керамическое искусство получило почти революционное развитие. Англия производила стекло, не уступающее ни одному европейскому.10 Гончарные заводы Челси и Дерби выпускали восхитительные фигурки из фарфора, как правило, в стиле Севр. Но самым оживленным керамическим центром были «Пять городов» в Стаффордшире — в основном Бурслем и Сток-он-Трент. До Джозайи Веджвуда это производство было бедным по методам и доходам; гончары были грубыми и безграмотными; когда Уэсли впервые проповедовал им, они облили его грязью; их дома были хижинами, а рынок сбыта ограничивали непроходимые дороги. В 1755 году в Корнуолле было обнаружено богатое месторождение каолина — твердой белой глины, которую используют китайцы, — но это было в двухстах милях от Пяти городов.

Веджвуд начал работать на гончарном круге в возрасте девяти лет (1739 г.). Он не получил достаточного образования, но много читал; а изучение книги Кайлуса «Recueil d'antiquités égyptiennes, étrusques, grecques, romaines, et gauloises» (1752–67) вдохновило его на стремление воспроизвести классические керамические формы и соперничать с ними. В 1753 году он открыл собственное дело на заводе Айви Хаус и построил вокруг него, недалеко от Берслема, город, который назвал Этрурией. С энергией воина и дальновидностью государственного деятеля он атаковал условия, препятствовавшие развитию промышленности. Он организовал лучшую транспортировку каолина из Корнуолла на свои фабрики; он провел кампанию и помог оплатить улучшение дорог и строительство каналов; он был полон решимости открыть пути из Пяти городов в мир. До этого на английском рынке тонкой керамики доминировали Мейсен, Делфт и Севр; Веджвуд захватил внутреннюю, а затем и большую часть внешней торговли; к 1763 году его гончарные заводы ежегодно экспортировали 550 000 изделий на континент и в Северную Америку. Екатерина Великая заказала столовый сервиз из тысячи предметов.

К 1785 году на стаффордширских гончарных заводах трудилось пятнадцать тысяч рабочих. Веджвуд ввел специализацию труда, установил фабричную дисциплину, платил хорошую зарплату, строил школы и библиотеки. Он настаивал на хорошем качестве работы; один из его ранних биографов описывает его, как он расхаживал по своим мастерским на деревянной ноге и разбивал собственной рукой любой горшок с малейшим изъяном; обычно в таких случаях он писал мелом на скамье нерадивого ремесленника предупреждение: «Это не подойдет для Джосайи Веджвуда».11 Он разработал точные инструменты и приобрел паровые двигатели для приведения в действие своих машин. В результате его крупномасштабного производства коммерческой керамики олово вышло из широкого употребления в Англии. Его продукция варьировалась от фаянсовых труб для лондонских стоков до самых изысканных сосудов для королевы Шарлотты. Он делил свои изделия на «полезные» и «декоративные». Для последних он откровенно подражал классическим образцам, как в его роскошных агатовых вазах; но также он разрабатывал оригинальные формы, особенно знаменитую яшмовую посуду с греческими фигурами, изысканно вытисненными белым на голубой основе.

Его интерес и энтузиазм простирались далеко за пределы гончарного дела. В ходе экспериментов по поиску более подходящих смесей земли и химикатов, а также лучших методов обжига он изобрел пирометр для измерения высоких температур; эти и другие исследования принесли ему членство в Королевском обществе (1783). Он был одним из первых членов Общества борьбы за отмену рабства; он разработал и изготовил печать. Он выступал за всеобщее избирательное право для мужчин и парламентскую реформу. Он поддерживал американские колонии с самого начала и до конца их восстания. Он приветствовал Французскую революцию как обещание более счастливой и процветающей Франции.

У него хватило здравого смысла нанять Джона Флаксмана, чтобы тот разработал новые и изысканные эскизы для его керамики. На основе этой работы Флаксман продолжил иллюстрировать Гомера, Эсхила и Данте рисунками, основанными на искусстве греческих вазописцев. Они восхитительны по линиям, но, лишенные тела и цвета, они так же привлекательны, как женщина без плоти. Что-то от этого холодного качества было перенесено в скульптуру Флаксмана, как, например, в его памятнике Нельсону в соборе Святого Павла; но в мраморных Купидоне и Марпессе12 он добился полнокровных форм в одном из лучших подражаний классической скульптуре. Погребальные памятники стали его специальностью; он воздвиг их Чаттертону в Бристоле, Рейнольдсу в соборе Святого Павла, Паоли в Вестминстерском аббатстве. Он выполнял в Англии ту же роль, что и Канова в Италии, — неоклассическая попытка повторить плавную и сладострастную грацию Праксителя.

В портретных бюстах знаменитых англичан, выполненных Джозефом Ноллекенсом, мы находим меньше красоты, но больше жизни. Родившись в Лондоне от фламандских родителей, он учился там до двадцати трех лет, а затем отправился в Рим. Там он жил и работал в течение десяти лет, продавая настоящий и поддельный антиквариат.13 Вернувшись в Англию, он так удачно изготовил бюст Георга III, что вскоре стал пользоваться всеобщим спросом. Стерн, Гаррик, Фокс, Питт II и Джонсон сидели у него, иногда к своему огорчению, поскольку Ноллекенс не вырезал комплиментов. Джонсон ворчал, что скульптор сделал его похожим на человека, принявшего лекарство.14

Это был век популярных граверов. Публика проявляла огромный интерес к влиятельным личностям, выступавшим на политической и других сценах; гравюры с их фигурами и лицами были разбросаны по всей Англии. Карикатуры Джеймса Гиллрея были почти так же смертоносны, как письма Юниуса; Фокс признавался, что такие рисунки приносили ему «больше вреда, чем дебаты в парламенте».15 Томас Роуландсон карикатурно изображал людей в виде зверей, но также рисовал приятные пейзажи, а его «Экскурсия к доктору Синтаксису» позабавила несколько поколений. Пол Сэндби и Эдмунд Дайер довели акварель почти до совершенства.

Британцы, вернувшиеся из большого путешествия, привезли с собой гравюры, картины и другие произведения искусства. Ценители искусства распространялись, художники множились, поднимали свои головы, гонорары и статус, некоторые из них были посвящены в рыцари. Общество поощрения искусства, производства и торговли (1754 г.) давало хорошие суммы в качестве призов местным художникам и устраивало выставки. Британский музей открыл свои коллекции в 1759 году. В 1761 году отдельное Общество искусств начало проводить ежегодные выставки. Вскоре оно разделилось на консерваторов и новаторов. Консерваторы создали Лондонскую королевскую академию, получив от Георга III хартию и 5000 фунтов стерлингов, и сделали Джошуа Рейнольдса своим президентом на двадцать три года. Начался великий век английской живописи.

IV. ДЖОШУА РЕЙНОЛЬДС

Ричард Уилсон стал лидером. Сын валлийского священника, он приехал в Лондон в пятнадцать лет и зарабатывал на жизнь, рисуя портреты. В 1749 году он отправился в Италию; там и во Франции он впитал наследие Николя Пуссена и Клода Лоррена и научился ценить историческую и пейзажную живопись выше портретной. Вернувшись в Англию, он пишет пейзажи, светящиеся атмосферой, но загроможденные богами, богинями и прочими классическими руинами. Особенно прекрасна картина «Темза в Твикенхеме»,16 в котором передан дух английского летнего дня — отдыхающие, деревья и парусники, едва шевелящиеся от тихого бриза. Но англичане не хотели покупать пейзажи; им нужны были портреты, чтобы запечатлеть свои лица в расцвете сил. Уилсон упорствовал. Он жил в бедности в полуобставленной комнате на Тоттенхэм-Корт-роуд и подслащивал свою горечь алкоголем. В 1776 году Королевская академия спасла его, назначив своим библиотекарем. Смерть брата оставила ему небольшое поместье в Уэльсе; последние годы жизни он провел там в такой безвестности, что ни один журнал не упомянул о его смерти (1782).

В отличие от него, карьера Рейнольдса всю жизнь была наполнена почестями и процветанием. Ему посчастливилось родиться (1723) в семье девонширского священника, который содержал латинскую школу и любил книги. Среди них Джошуа нашел «Эссе о полном искусстве… живописи» (1719) Джонатана Ричардсона. Это воспламенило его желанием стать художником, и сочувствующие родители потакали его выбору; они отправили его в Лондон учиться у Томаса Хадсона, девонца, который женился на дочери Ричардсона и был в то время самым востребованным портретистом в Англии. В 1746 году отец умер, и молодой художник поселился вместе с двумя сестрами на территории нынешнего Плимута. В этом знаменитом порту он встречался с моряками и командирами, писал их портреты и завязывал драгоценные дружеские отношения. Когда капитану Огастусу Кеппелю поручили отвезти подарки алжирскому дею, он предложил Джошуа бесплатный проезд на Минорку, поскольку знал, что юноша мечтал учиться в Италии. С Менорки Рейнольдс отправился в Рим (1750).

Он оставался в Италии три года, занимаясь живописью и копированием. Он трудился, пытаясь узнать методы, использованные Микеланджело и Рафаэлем для достижения линии, цвета, света, тени, текстуры, глубины, выражения и настроения. За это пришлось заплатить, так как, копируя Рафаэля в неотапливаемых помещениях Ватикана, он простудился, что, по-видимому, повредило его внутреннее ухо. Отправившись в Венецию, он изучал Тициана, Тинторетто и Веронезе и научился наделять любого натурщика достоинством дожа. По пути домой он остановился на месяц в Париже, но современная французская живопись показалась ему слишком женственной. После месяца пребывания в Девоне он поселился у своей сестры Фрэнсис в Лондоне (1753) и оставался там до конца жизни.

Почти сразу же он привлек внимание еще одним портретом капитана Кеппеля.17-красавца, воодушевленного, виртуозного; здесь была восстановлена традиция Вандика делать портреты как великолепные образы аристократии. За два года Рейнольдс получил 120 заказчиков и был признан лучшим художником Англии. Его мастерство было его ограничением. Он настолько увлекся портретной живописью, что ему не хватало времени и мастерства на исторические, мифологические или религиозные картины. Ему удалось написать несколько картин, таких как «Святое семейство» и «Три грации»,18 но его вдохновение было не в них. Его покровители также не хотели таких картин; почти все они были протестантами, которые не одобряли религиозные картины как поощряющие идолопоклонство; они любили природу, но как дополнение к их личностям или охоте; они хотели видеть себя нестареющими на своих стенах, впечатляя потомков. И вот они пришли к Рейнольдсу, две тысячи человек, и послали ему своих жен и детей, а иногда и собак. Никто не уходил огорченным, потому что приятное воображение Рейнольдса всегда могло дать то, что не дала природа.

Никогда еще поколение или класс не были так полно представлены, как на 630 сохранившихся портретах Рейнольдса. Здесь изображены государственные деятели той пылкой эпохи: Бьюти в великолепии красок;19 Бёрк, довольно мрачный для тридцати восьми лет; Фокс — пузатый, мудрый и благородный в сорок четыре года… Вот писатели: Уолпол, Стерн, Голдсмит20 похожий на «Бедного Полла», Гиббон с толстыми щеками, которые маркиза дю Деффан, видевшая только руками, приняла за «сидячую часть ребенка».21 и Босуэлл22 гордый, как будто он создал Джонсона, и сам Джонсон, с любовью написанный пять раз и сидящий в 1772 году за самым известным из мужских портретов Рейнольдса.23 Вот божества сцены: Гаррик, «разрывающийся между соперничающими музами трагедии и комедии», Мэри Робинсон в роли Пердиты, миссис Абингтон в роли комической музы и Сара Сиддонс в роли трагической музы;24 один энтузиаст заплатил Рейнольдсу семьсот гиней (18 200 долларов?) за этот гордый шедевр.

Больше всего в этой несравненной галерее аристократов, которые придали социальный порядок индивидуалистическому народу, триумфальную стратегию внешней политике и контролирующую конституцию королю. Сначала вы увидите их в прекрасной юности, например, двенадцатилетнего Томаса Листера — картина, которая, как «Смуглый мальчик» Рейнольда, бросает вызов «Голубому мальчику» Гейнсборо. Многие из них раздулись в обхвате, когда их опасные дни закончились, как тот самый Огастус Кеппель, который был так презентабелен в качестве капитана в 1753 году, но так полон в качестве адмирала в 1780 году. Несмотря на такие ротонды, а также шелка и кружева их инвеституры, Рейнольдсу удалось превратить нематериальные мужество и гордость в цвет и линию. Возьмем, к примеру, мощную фигуру и личность лорда Хитфилда, смелого в британском красном и держащего в руках ключ от Гибралтара, который он непобедимо защищал от четырехлетней осады испанцев и французов.

И вот мы приходим к тем diai gynaikon, богиням среди женщин, которых Рейнольдс нашел в женах и дочерях британской аристократии. Не будучи женатым, он был волен любить их всех глазами и кистью, выпрямлять их носы, утончать черты лица, укладывать пышные волосы и преображать их такими пушистыми, струящимися одеяниями, которые заставили бы Венеру тосковать по одежде. Посмотрите на леди Элизабет Кеппел, маркизу Тависток, в придворном одеянии, которое она носила много лет назад, будучи подружкой невесты королевы Шарлотты; кем бы она была без этих складок расписного шелка, обволакивающих ноги, которые, в конце концов, не могли сильно отличаться от ног Ксантиппы? Иногда Рейнольдс пробовал, что можно сделать с женщиной в простой одежде; он представлял Мэри Брюс, герцогиню Ричмондскую, одетой в обычный плащ, и вышивал узор на подушке;25 Это лицо могло бы преследовать мечты философа. Почти так же проста в одежде и серафична в профиль миссис Бувери, слушающая миссис Кру.26 Еще более глубокая красота была в тихом и нежном лице Эммы Гилберт, графини Маунт-Эдгкамб;27 Этот прекрасный портрет был уничтожен врагом во время Второй мировой войны.

Почти у всех этих женщин были дети, ведь аристократические обязательства заключались в том, чтобы сохранить семью и имущество в неразрывной целостности. Поэтому Рейнольдс изобразил леди Элизабет Спенсер, графиню Пембрук, с ее шестилетним сыном, лордом Гербертом;28 и миссис Эдвард Бувери с трехлетней Джорджианой;29 и эту дочь, ставшую герцогиней Девонширской (красавица, которая поцелуями покупала голоса для Фокса во время его кампании в парламент), с ее трехлетней дочерью, еще одной Джорджианой, будущей графиней Карлайл.30

Наконец, и, возможно, самое привлекательное из всего, сами дети, целая галерея их, почти все индивидуализированы, как недвойственные души, и сочувственно поняты в неуверенности и удивлении юности. Мир знает шедевр Рейнольдса в этой области, «Эпоху невинности»,31 который он написал в 1788 году, в последние годы своей жизни; но о том, как скоро его понимание детства достигло почти мистической интуиции, можно судить по его неописуемо прекрасному портрету лорда Роберта Спенсера в возрасте одиннадцати лет,32 написанном в 1758 году. После этого он рисовал их в каждом возрасте: в один год — принцессу Софию Матильду; в два года — мастера Уинна с ягненком; в три — мисс Боулз с собакой; в четыре — мастера Кру в совершенном подражании Генриху VIII и, примерно в том же возрасте, «Клубничную девочку»;33 в пять — мальчики Бруммел Уильям и Джордж («Бо Бруммел», чтобы быть); в шесть — принц Уильям Фредерик; в семь — лорд Джордж Конвей; в восемь — леди Каролина Говард; в девять — Фредерик, граф Карлайл; и так далее до юности, женитьбы и детей.

Рейнольдс признавался, что предпочитает титулованных натурщиков: «Медленный ход вещей естественным образом делает элегантность и утонченность последним эффектом роскоши и власти».34 и только богатые могли заплатить 300 фунтов стерлингов, которые он просил за «всю длину с двумя детьми».35 Как бы то ни было, он нащупал золотую жилу и вскоре зарабатывал 16 000 фунтов стерлингов в год. В 1760 году он купил дом на Лестер-сквер, 17, в самом престижном квартале Лондона; он роскошно обставил его, собрал коллекцию старых мастеров и отвел для своей студии комнату размером с бальный зал. У него была собственная карета с расписными панелями и позолоченными колесами; он просил свою сестру ездить в ней по городу, так как считал, что такая реклама процветания принесет больше.36 В 1761 году он был посвящен в рыцари. Его принимали повсюду, и он сам был хозяином гения, красоты и сословия; за его столом бывало больше литераторов, чем за столом любого другого человека в Англии.37 Ему Голдсмит посвятил «Опустевшую деревню», а Босуэлл — «Жизнь Сэмюэла Джонсона». Именно Рейнольдс в 1764 году основал «Клуб», чтобы дать Джонсону возможность общаться со своими сверстниками.

Должно быть, он любил Джонсона, раз сделал столько его портретов. Еще больше он сделал для себя. Он не был наделен хорошей внешностью: его лицо было цветущим и покрыто шрамами от детской оспы; черты лица были тупыми, верхняя губа была изуродована падением на Менорке. В тридцать лет он представлял себе, как затеняет глаза и пытается пробиться сквозь лабиринт света и тени, чтобы уловить душу за лицом.38 Он рисовал себя в пятьдесят лет в докторской мантии,39 ведь Оксфорд только что сделал его доктором гражданского права. Лучший из этой серии — портрет в Национальной галерее, около 1775 года; его лицо стало более утонченным, но волосы поседели, а рука прижата к уху, так как он оглох.

Когда в 1768 году была основана Королевская академия художеств, Рейнольдс по общему согласию стал ее президентом. В течение пятнадцати лет он открывал ее сезоны речью, обращенной к студентам. Босуэлл был среди друзей, сидевших в первом ряду на первом выступлении (2 января 1769 года). Многие, кто слышал эти речи, были удивлены их литературным совершенством; некоторые думали, что их написали Берк или Джонсон, но сэр Джошуа многому научился в процессе общения и выработал собственный стиль, а также ум. Естественно, как академик, он подчеркивал важность учебы; он отвергал мнение, что гений может обойтись без обучения и тяжелой работы; он высмеивал «этот фантом вдохновения» и настаивал, что «труд — единственная цена прочной славы».40 Более того, «следует использовать любую возможность, чтобы опровергнуть ложное и вульгарное мнение о том, что правила — это оковы для гения».41 В нормальном развитии художника должно быть три этапа: первый — обучение правилам, рисованию, раскрашиванию, лепке; второй — изучение мастеров, получивших одобрение времени; благодаря такому изучению «те совершенства, которые были разбросаны между различными мастерами, теперь объединяются в одну общую идею, которая отныне должна регулировать вкус ученика и расширять его воображение… Третий и последний период освобождает ученика от подчинения любому авторитету, кроме того, который он сам сочтет подкрепленным разумом».42 Только после этого он должен вводить новшества. «Укрепив свои суждения и сохранив память, он может теперь без страха испытать силу своего воображения. Ум, который был таким образом дисциплинирован, может предаваться самому дикому энтузиазму и играть на границах самой дикой экстравагантности».43

Хогарт отвергал старых мастеров как «черных мастеров» и советовал реалистично изображать природу. Рейнольдс считал, что это должно быть лишь подготовкой к более идеалистическому искусству. «Саму природу не следует копировать слишком близко… Желание настоящего художника должно быть более обширным: вместо того чтобы стараться развлечь человечество минутной аккуратностью своих подражаний, он должен стремиться улучшить его величием своих идей… [Он] должен стремиться к славе, пленяя воображение».44 Все в природе несовершенно с точки зрения красоты, имеет в себе какой-то изъян или дефект; художник учится устранять их из своих творений; он соединяет в одном идеале достоинства многих несовершенных форм; «он исправляет природу самой природой, ее несовершенное состояние — ее более совершенным»… Эта идея совершенного состояния природы, которую художник называет идеальной красотой, является великим ведущим принципом, которым руководствуются гениальные произведения». Чтобы отличать несовершенное от совершенного, благородное от низменного, чтобы учить, наказывать и возвышать воображение, художник должен пополнять себя литературой и философией, а также «беседами с учеными и гениальными людьми».45 Так поступал Рейнольдс.

В 1782 году он перенес паралитический удар, от которого частично оправился. Еще семь лет он продолжал рисовать. Затем его левый глаз помутнел и вскоре потерял зрение; в 1789 году правый глаз начал отказывать, и он отложил кисть, отчаявшись, что к полуглухоте, которая с двадцать седьмого года жизни заставляла его пользоваться слуховой трубой, добавится почти полная слепота. 10 декабря 1790 года он произнес последнюю из своих лекций. Он вновь подтвердил свою веру в академические и консервативные принципы своих предыдущих выступлений и повторил свой совет изучать линию прежде, чем цвет, и классических художников прежде, чем пытаться внедрять новшества. В завершение он воздал хвалу Микеланджело:

Если бы я сейчас начал жизнь заново, я бы пошел по стопам этого великого мастера; поцеловать подол его одежды, уловить малейшее из его совершенств было бы достаточно славы и отличия для честолюбивого человека….. Не без тщеславия я думаю, что эти рассуждения свидетельствуют о моем восхищении этим поистине божественным человеком; и я хотел бы, чтобы последним словом, которое я произнесу в этой Академии и с этого места, было имя Михаэля Анджело.46

Раскаявшийся портретист умер 23 февраля 1792 года, и девять дворян с гордостью перенесли его останки в собор Святого Павла.

V. ТОМАС ГЕЙНСБОРО

Рейнольдс был человеком мира, готовым принести поклоны, необходимые для общественного признания; Гейнсборо был страстным индивидуалистом, который гневался на жертвы, требуемые от его личности и искусства в качестве цены за успех. Его родители были диссентерами; Томас унаследовал их независимость духа без набожности. Рассказывают, как он прогуливал школу в родном Садбери, чтобы бродить по сельской местности, зарисовывая деревья и небо, а также скот, пасущийся на полях или пьющий у пруда. К четырнадцати годам он нарисовал все деревья в округе и получил от отца разрешение поехать в Лондон изучать искусство. Там он изучал городских женщин, как мы поняли из его последующего совета молодому актеру: «Не бегайте по лондонским улицам, воображая, что вы ловите мазки природы, в ущерб своему здоровью». Это была моя первая школа, и я глубоко завяз в юбках; поэтому вы можете позволить мне предостеречь вас».47

Внезапно, когда ему еще не исполнилось и девятнадцати, он обнаружил, что женат на шестнадцатилетней шотландке Маргарет Бурр. По общему мнению, она была незаконнорожденной дочерью герцога, но ее доход составлял 200 фунтов стерлингов в год.48 В 1748 году они поселились в Ипсвиче. Там он вступил в музыкальный клуб, так как любил музыку и играл на нескольких инструментах. «Я зарабатываю на жизнь портретами, пейзажами — потому что люблю их, а музыкой — потому что не могу удержаться».49 В работах голландских художников «ландскипа» он нашел подкрепление своему интересу к природе. Филипп Тикнесс, губернатор близлежащего форта Ландгард, поручил ему написать форт, соседние холмы и Харидж; затем он посоветовал ему искать более богатую и широкую клиентуру в Бате.

Приехав туда (1759), Гейнсборо стал искать музыкантов, а не художников, и вскоре причислил Иоганна Кристиана Баха к своим друзьям. У него была душа и чувствительность музыканта, и в своих картинах он превратил музыку в теплоту цвета и изящество линии. В Бате было несколько хороших коллекций; теперь он мог изучать пейзажи Клода Лоррена и Гаспара Пуссена, а также портреты Вандика; он стал наследником английской манеры Вандика — портреты, которые добавляли высшую утонченность искусства к отличию личности и элегантности одежды.

В Бате он сделал несколько своих лучших работ. Там жили Шериданы; Гейнсборо написал прекрасную молодую жену Ричарда.50 Весь свой зрелый артистизм он направил на картину «Достопочтенная миссис Грэм»,51 чей красный халат в складках и морщинах позволил ему передать самые тонкие градации цвета и оттенков. Когда этот портрет был выставлен в Королевской академии в Лондоне (1777), многим наблюдателям показалось, что он затмевает все, что сделал Рейнольдс. Около 1770 года Гейнсборо превратил Джонатана Баттала, сына торговца железом, в «Голубого мальчика», за который Художественная галерея Хантингтона заплатила 500 000 долларов. Рейнольдс выразил убеждение, что ни один приемлемый портрет не может быть выполнен в голубых тонах; его восходящий соперник триумфально принял вызов; голубой цвет отныне стал любимым в английской живописи.

Теперь каждый знатный человек в Бате желал работать с Гейнсборо. Но «я устал от портретов, — сказал он другу, — и очень хочу взять свою виолу-да-гамбу и уехать в какую-нибудь милую деревушку, где я смогу рисовать ландскипы и наслаждаться концом жизни в тишине и покое».52 Вместо этого он переехал в Лондон (1774) и снял роскошные комнаты в Шомберг-хаусе, Пэлл-Мэлл, за 300 фунтов в год; он не собирался уступать Рейнольдсу. Он поссорился с Академией по поводу вывешивания своих картин; в течение четырех лет (1773–77) он отказывался выставляться там, а после 1783 года его новые работы можно было увидеть только на ежегодном открытии его студии. Художественные критики начали немилосердную войну сравнений между Рейнольдсом и Гейнсборо; Рейнольдс в целом был признан лучшим, но королевская семья отдавала предпочтение Гейнсборо, и он написал их всех. Вскоре половина голубых кровей Англии стекалась в Шомберг-Хаус в поисках шаткого бессмертия красок. Теперь Гейнсборо изображал Шеридана, Берка, Джонсона, Франклина, Блэкстоуна, Питта II, Клайва… Чтобы утвердиться и платить за аренду, ему пришлось смириться с портретной живописью.

Его натурщикам было трудно угодить. Один лорд, позировавший ему, надел на себя все покровы; Гейнсборо отослал его не нарисованным. Черты лица Гаррика были настолько подвижны и изменчивы (а именно в этом заключалась половина секрета его актерского превосходства), что художник не мог найти выражения, которое длилось бы достаточно долго, чтобы раскрыть человека. Та же проблема возникла у него и с соперником Гаррика Сэмюэлем Футом. «Гниют, как пара плутов, — восклицал Гейнсборо, — у них все лица, кроме их собственных».53 С миссис Сиддонс он столкнулся с другой проблемой: «Черт бы побрал ваш нос, мадам! Ему нет конца».54 С женщинами у него получалось лучше всего; он сильно чувствовал их сексуальное влечение, но сублимировал его в поэзию мягких тонов и мечтательных глаз.

Когда ему позволяло его дорогое заведение, он писал пейзажи, на которые не было большого спроса. Часто он помещал своих натурщиков или натурщиц на фоне деревенской сцены, как, например, в картине «Роберт Эндрюс и его жена» (принесшей 364 000 долларов на аукционе в 1960 году). Слишком занятой, чтобы идти и делать наброски перед лицом живой природы, он приносил в свою студию пни, сорняки, ветки, цветы, животных и расставлял их — с наряженными куклами, которые служили людьми — в виде табло;55 Из этих предметов, из своих воспоминаний и воображения он писал пейзажи. В них присутствовала некоторая искусственность, формализм и регулярность, редко встречающиеся в природе, но даже при этом результат передавал атмосферу сельского благоухания и покоя. В более поздние годы он написал несколько «фантазийных картин», в которых он не претендовал на реализм, но потакал своему романтическому нраву; одна из них, «Коттеджная девушка с собакой и кувшином», обладает всеми чувствами «Разбитого кувшина» Грёза; обе были написаны в 1785 году.56

Только художник может оценить достоинства Гейнсборо. В свое время он был поставлен ниже Рейнольдса; его рисунок критиковали как небрежный, композицию — как лишенную единства, фигуры — как неправильно позирующие; но сам Рейнольдс хвалил мерцающий блеск колорита своего соперника. В работах Гейнсборо была поэзия и музыка, которую великий портретист не мог понять. Рейнольдс обладал более мужественным интеллектом и преуспел в изображении мужчин; Гейнсборо был более романтичным духом и предпочитал рисовать женщин и мальчиков. Ему не хватало классического образования, которое Рейнольдс получил в Италии, не хватало стимулирующих ассоциаций, которые обогащали ум и искусство Рейнольдса. Гейнсборо мало читал, у него было мало интеллектуальных интересов, он сторонился круга умников, которые собирались вокруг Джонсона. Он был щедр, но импульсивен и критичен; он никогда не смог бы терпеливо выслушивать лекции Рейнольдса или указы Джонсона. Тем не менее он до конца сохранил дружбу с Шериданом.

С возрастом он стал меланхоличным, ведь романтический дух, если он не религиозен, беспомощен перед лицом смерти. Во многих пейзажах Гейнсборо мертвое дерево, как память о смерти, стоит на фоне богатой листвы и пышной травы. Вероятно, он догадывался, что его поглощает рак, и испытывал нарастающую горечь при мысли о столь длительной агонии. За несколько дней до смерти он написал Рейнольдсу примирительное письмо и попросил пожилого человека навестить его. Рейнольдс пришел, и двое мужчин, которые не столько ссорились, сколько были предметом споров меньших людей, завязали дружескую беседу. При расставании Гейнсборо заметил: «Прощайте, пока мы не встретимся в будущем, Вандик в нашей компании».57 Он умер 2 августа 1788 года, на шестьдесят первом году жизни.

Рейнольдс вместе с Шериданом отнес тело в церковный двор Кью. Четыре месяца спустя Рейнольдс в своем «Четырнадцатом рассуждении» воздал ему должное. Он откровенно отметил как недостатки, так и достоинства работ Гейнсборо, но добавил: «Если когда-нибудь эта нация породит гения, достаточного для того, чтобы мы получили почетное звание английской школы, имя Гейнсборо будет передано потомкам в истории искусства в числе самых первых представителей этого восходящего имени».58

Джордж Ромни стремился достичь популярности Рейнольдса и Гейнсборо, но недостатки образования, здоровья и характера удерживали его на более скромной роли. Не получив образования после двенадцати лет, он до девятнадцати лет работал в столярной мастерской своего отца в Ланкашире. Благодаря своим рисункам он получил уроки живописи от местного негодяя. В двадцать два года он серьезно заболел; выздоровев, он женился на сиделке; вскоре он оставил ее в поисках своего состояния; он видел ее только дважды за следующие тридцать семь лет, но посылал ей часть своего заработка. Он заработал достаточно, чтобы посетить Париж и Рим, где на него оказало влияние неоклассическое направление. Вернувшись в Лондон, он привлек покровителей своей способностью облекать натурщиков в изящество и достоинство. Одной из них была Эмма Лайон, будущая леди Гамильтон; Ромни был настолько очарован ее красотой, что изображал ее в образах богини, Кассандры, Цирцеи, Магдалины, Жанны д'Арк и святой. В 1782 году он написал портрет леди Сазерленд, за который получил 18 фунтов стерлингов; недавно он был продан за 250 000 долларов. В 1799 году, разбитый телом и духом, он вернулся к жене; она снова ухаживала за ним, как и сорок четыре года назад. Он пролежал три года в параличе и умер в 1802 году. Благодаря ему, Рейнольдсу и Гейнсборо Англия в эти полвека, как в живописи, так и в политике и литературе, оказалась в полном потоке европейской цивилизации.

ГЛАВА XXXI. Соседи Англии 1756–89 гг.

I. ИРЛАНДИЯ ГРАТТАНА

Английский путешественник, посетивший Ирландию в 1764 году, объяснил, почему бедняки становятся преступниками:

Какой страх перед правосудием или наказанием можно ожидать от ирландского крестьянина, находящегося в состоянии убогости и крайней нищеты, когда, если бы первый встречный стукнул его по голове и дал ему вечное облегчение от его бедственной и нищенской жизни, он мог бы иметь основания считать это дружеским и достойным поступком?…То, что многие из них терпеливо переносят свое… жалкое состояние, является для меня достаточным доказательством природной вежливости их нравов».1

Помещики, которые почти все были протестантами, не были прямыми или самыми жестокими угнетателями крестьян, которые почти все были католиками; обычно владельцы жили в Англии и не видели крови на арендной плате, которую взимали посредники, которым они сдавали свою землю; именно посредники вытягивали из крестьян все возможные пенни, пока те не вынуждены были питаться картошкой и одеваться в лохмотья.

В 1758 году, поскольку болезни уничтожали скот в Англии, Ирландии было разрешено в течение пяти лет экспортировать скот в Британию. Многие акры в Ирландии — включая общие земли, ранее использовавшиеся фермерами-арендаторами, — были переведены с пахоты на выпас или пастбища; богатые обогатились, бедные еще больше обнищали. Они усугубляли свои проблемы тем, что рано женились — «по первой возможности», как выразился сэр Уильям Петти;2 Предположительно, они надеялись, что дети скоро заработают себе на жизнь и помогут платить за квартиру. Таким образом, несмотря на высокий уровень смертности, население Ирландии выросло с 3 191 000 человек в 1754 году до 4 753 000 человек в 1791 году.3

Промышленная картина становилась все более яркой. Многие протестанты и некоторые католики занялись производством белья, шерсти, хлопчатобумажных изделий, шелка или стекла. В последней четверти века, после того как Граттан добился смягчения британских ограничений на ирландскую мануфактуру и торговлю, сформировался средний класс, который обеспечил экономический рычаг для либеральной политики и культурного роста. Дублин стал одним из ведущих центров образования, музыки, драмы и архитектуры на Британских островах. Тринити-колледж превращался в университет и уже имел длинный список выдающихся выпускников. Если бы Ирландия сохранила свои сияющие огни на родине — Берка, Голдсмита и Шеридана, а также Свифта и Беркли, — она бы блистала среди самых блестящих наций эпохи. После 1766 года лорд-лейтенант сделал Дублин своим постоянным домом, а не наносил краткие визиты раз в год. Теперь здесь возвышались величественные общественные здания и элегантные особняки. Дублинские театры соперничали с лондонскими по качеству постановок; здесь впервые была представлена и принята «Мессия» Генделя (1742), а Томас Шеридан поставил множество успешных пьес, некоторые из которых были написаны его женой.

Религия, конечно, была главной темой в Ирландии. Инакомыслящие — пресвитериане, индепенденты (пуритане) и баптисты — были исключены из должностей и парламента Актом об испытаниях, который требовал принятия таинства по англиканскому обряду в качестве предварительного условия для получения права. Акт о веротерпимости 1689 года не был распространен на Ирландию. Пресвитериане Ольстера тщетно протестовали против этих ограничений; тысячи из них эмигрировали в Америку, где многие из них самоотверженно сражались в революционных войсках.

Население Ирландии на восемьдесят процентов состояло из католиков, но ни один католик не мог быть избран в парламент. Лишь немногие католики владели землей. Арендаторы-протестанты получали землю в аренду на всю жизнь, арендаторы-католики — не более чем на тридцать один год; они должны были платить две трети своей прибыли в качестве арендной платы.4 Католические школы были запрещены, но власти не исполняли закон, запрещавший ирландцам искать образование за границей. Некоторые студенты-католики были приняты в Тринити-колледж, но они не могли получить степень. Католические богослужения были разрешены, но не было законных способов подготовки католических священников; кандидаты в священники, однако, могли отправиться в семинарии на континенте. Некоторые из этих студентов переняли любезные манеры и либеральные взгляды иерархии во Франции и Италии; вернувшись в Ирландию в качестве священников, они были приняты за столами образованных протестантов и помогли смягчить фанатизм с обеих сторон. К тому времени, когда Генри Граттан вошел в ирландский парламент (1775), движение за эмансипацию католиков получило поддержку тысяч протестантов как в Англии, так и в Ирландии.

В 1760 году Ирландией управлял лорд-лейтенант, или вице-король, назначаемый английским королем и ответственный перед ним, а также парламент, в котором в Палате лордов преобладали англиканские епископы, а в Палате общин — англиканские землевладельцы и правительственные чиновники, или пенсионеры. Выборы в парламент проходили по той же системе «гнилых» и «карманных» округов, что и в Англии; несколько ведущих семей, известных как «андертейкеры», владели голосами в своих округах, как своими домами.5

Сопротивление католиков английскому владычеству было спорадическим и неэффективным. В 1763 году отряды католиков, которых называли «белыми мальчиками» — за белые рубашки, которые они носили поверх одежды, — бродили по сельской местности, снося заборы, калеча скот и нападая на сборщиков налогов и десятин; их лидеров поймали и повесили, и восстание потерпело крах. Движение за национальное освобождение развивалось лучше. В 1776 году большая часть британских войск была выведена из Ирландии для службы в Америке; в то же время ирландская экономика была подавлена прекращением торговли с Америкой; для защиты от внутреннего бунта или иностранного вторжения протестанты Ирландии сформировали армию под названием «Добровольцы». Их численность и сила росли, пока к 1780 году они не превратились в мощную политическую силу. Именно благодаря поддержке этих сорока тысяч вооруженных людей Генри Фладд и Генри Граттан одержали свои победы в законодательных органах.

Оба они были офицерами Добровольческой армии, и оба были одними из величайших ораторов в стране, которая могла отправить в Англию Берка и Ричарда Шеридана и при этом не потерять запас красноречия. Флад вошел в ирландский парламент в 1759 году. Он возглавил смелую кампанию по борьбе с продажностью в палате, где половина членов была в долгу перед правительством. Он потерпел поражение в результате массового подкупа и сдался (1775), приняв должность вице-казначея с жалованьем в 3500 фунтов стерлингов.

В том же году Генри Граттан был избран в парламент по дублинскому округу. Вскоре он занял место Флуда в качестве лидера оппозиции. Он объявил амбициозную программу: добиться облегчения положения ирландских католиков, освободить диссентеров от Закона об испытаниях, положить конец английским ограничениям на ирландскую торговлю и установить независимость ирландского парламента. Он преследовал эти цели с энергией, преданностью и успехом, которые сделали его кумиром нации, как католиков, так и протестантов. В 1778 году он добился принятия законопроекта, позволяющего католикам брать землю в аренду на девяносто девять лет и наследовать ее на тех же условиях, что и протестанты. Годом позже, по его настоянию, был отменен Акт об испытаниях, и диссентерам были предоставлены полные гражданские права. Он и Флад убедили ирландский парламент и вице-короля в том, что продолжение британских препятствий ирландской торговле приведет к революционному насилию. Лорд Норт, возглавлявший в то время британское правительство, выступал за отмену ограничений; английские промышленники завалили его петициями против отмены, и он уступил им. Ирландцы начали бойкотировать британские товары. Добровольцы собрались перед зданием ирландского парламента с оружием в руках и пушкой с надписью «Свободная торговля или это». Английские производители, уязвленные бойкотом, отказались от своей оппозиции; английское министерство сняло свое вето; Закон о свободной торговле был принят (1779).

Далее Граттан выступил за независимость ирландского парламента. В начале 1780 года он заявил, что только король Англии с согласия парламента Ирландии может принимать законы для Ирландии и что Великобритания и Ирландия объединены только узами общего суверенитета. Его предложение было отклонено. Волонтеры, собравшиеся в Дунганноне в количестве 25 000 человек (февраль 1782 года), объявили, что если законодательная независимость не будет предоставлена, то их лояльность Англии прекратится. В марте пало престарелое министерство лорда Норта; к власти пришли Рокингем и Фокс. Тем временем Корнуоллис капитулировал при Йорктауне (1781); Франция и Испания присоединились к Америке в войне против Англии; Британия не могла позволить себе столкнуться с ирландской революцией в это время. 16 апреля 1782 года ирландский парламент, возглавляемый Граттаном, объявил о своей законодательной независимости; месяц спустя это признала Англия. Ирландский парламент выделил Граттану, который был относительно бедным человеком, грант в размере 100 000 фунтов стерлингов; он принял половину.

Это, конечно, была победа протестантов Ирландии, а не католиков. Когда Грэттан при активной поддержке англиканского епископа Фредерика Херви начал кампанию за эмансипацию католиков, лучшее, чего он смог добиться (в парламенте, который историки называют «парламентом Грэттана»), — это права голоса для состоятельных католиков (1792); эти немногие получили право голоса, но не право быть избранными в парламент, на муниципальные должности или в судебные органы. Граттан отправился в Англию, добился избрания в британский парламент и там продолжил свою кампанию. Он умер в 1820 году, за девять лет до того, как парламент принял Акт о католической помощи, который допустил католиков в ирландский парламент. Правосудие не только слепо, оно хромает.

II. ШОТЛАНДСКИЙ ФОН

Когда в результате унии 1707 года Шотландия объединилась с Англией через совместный парламент, Лондон пошутил, что кит проглотил Иону; когда Бьюти (1762 и далее) привел в британское правительство несколько шотландцев, умники ворчали, что Иона проглотил кита.6 В политическом плане кит победил: шестнадцать шотландских пэров и сорок пять простолюдинов были поглощены 108 английскими пэрами и 513 простолюдинами. Шотландия подчинила свою внешнюю политику и, в значительной степени, свою экономику законодательству, в котором доминировали английские деньги и умы. Две страны не забыли о былой вражде: шотландцы жаловались на коммерческое неравенство между Ионой и китом, а Сэмюэл Джонсон выступал от имени кита, с шовинистической итерацией понося Иону.

В 1760 году население Шотландии составляло около 1 250 000 человек. Рождаемость была высокой, но смертность следовала за ней. В 1770 году Адам Смит сказал: «В Шотландском нагорье, как мне рассказывали, нередко случается, что у матери, родившей двадцать детей, не остается в живых и двух».7 Вожди горцев владели почти всеми землями за пределами городов и держали фермеров-арендаторов в примитивной бедности на каменистой почве, которую летом заливали ливни, а зимой с сентября по май заваливало снегом. Арендная плата неоднократно повышалась — на одной из ферм с пяти фунтов до 20 фунтов за двадцать пять лет.8 Многие крестьяне, не видя выхода из нищеты на родине, эмигрировали в Америку; так что, по словам Джонсона, «хищный вождь мог сделать из своих владений пустыню».9 Помещики ссылались на обесценивание валюты в качестве оправдания для повышения арендной платы. Еще хуже обстояли дела в угольных шахтах и соляных карьерах, где до 1775 года рабочие были привязаны к своим рабочим местам до тех пор, пока жили.10

В городах низменности промышленная революция принесла процветание растущему и предприимчивому среднему классу. Юго-запад Шотландии был усеян текстильными фабриками. Глазго, благодаря промышленности и внешней торговле, вырос с 12 500 человек в 1707 году до восьмидесяти тысяч в 1800 году; у него были богатые пригороды, трущобы и университет. В 1768–90 годах был прорыт канал, соединивший реки Клайд и Форт, что позволило создать водный торговый путь между промышленным юго-западом и политическим юго-востоком. Эдинбург, насчитывавший в 1740 году около пятидесяти тысяч жителей, был средоточием шотландского правительства, интеллекта и моды; каждая обеспеченная шотландская семья стремилась проводить там хотя бы часть года; здесь бывали Босуэлл и Бернс, здесь жили Хьюм, Робертсон и Рэберн; здесь были знаменитые адвокаты, такие как Эрскины, и престижный университет, и Эдинбургское королевское общество. И здесь же находилась штаб-квартира шотландского христианства.

Римских католиков было немного, но, как мы видели, достаточно, чтобы вызвать трепет в стране, где все еще звучали отголоски Джона Нокса. У Епископальной церкви было много приверженцев среди состоятельных людей, которым нравились епископы и ритуалы англиканской общины. Но подавляющее большинство приверженцев отдавало себя Шотландской церкви, пресвитерианской кирке, которая отвергала епископов, сводила к минимуму ритуалы и не признавала в религии и морали никаких других правил, кроме правил приходских сессий, окружных пресвитериев, провинциальных синодов и Генеральной ассамблеи. Вероятно, нигде в Европе, кроме Испании, не было народа, столь основательно пропитанного теологией. Сессия кирка, состоящая из старейшин и священника, могла взимать штрафы и налагать наказания за проступки и ересь; она могла приговорить прелюбодеев встать и быть публично обличены во время службы; Роберт Бернс и Жан Армор были наказаны таким образом на сессии кирка 6 августа 1786 года. Кальвинистская эсхатология доминировала в умах людей, делая свободомыслие опасным для жизни и здоровья; но группа «умеренных» священнослужителей во главе с Робертом Уоллесом, Адамом Фергюсоном и Уильямом Робертсоном умерила нетерпимость людей настолько, что позволила Дэвиду Юму умереть естественной смертью.

Возможно, жесткая религия была необходима, чтобы противостоять веселью людей, настолько холодных, что они пили до опьянения, и настолько бедных, что их единственное удовольствие заключалось в сексуальном преследовании. Карьера Бернса свидетельствует о том, что мужчины пили и предавались блуду, несмотря на дьявола и доминионов, и что желающие девушки не были редкостью. В последней четверти восемнадцатого века наблюдался заметный упадок религиозной веры и приверженности традиционной морали. Уильям Крич, эдинбургский художник, отмечал, что в 1763 году воскресенье было днем религиозной набожности; в 1783 году «посещением церкви стали сильно пренебрегать, особенно мужчины», а по ночам на улицах шумела разгульная и буйная молодежь. «В 1763 году в городе было пять или шесть публичных домов;… в 1783 году количество публичных домов увеличилось в двадцать раз, а женщин в городе — более чем в сто раз. Каждый квартал города и пригородов был заражен множеством женщин, преданных пороку».11 Гольф по воскресеньям заманивал мужчин из церкви на поля, а в будние дни мужчины и женщины танцевали (раньше это было грехом), ходили в театры (по-прежнему грех), посещали скачки, играли в тавернах и клубах.

Кирк был главным источником демократии и образования. Прихожане выбирали старейшин, а священник (обычно выбираемый «патроном») должен был организовать школу в каждом приходе. Жажда образования была сильна. Из четырех университетов Сент-Эндрюс пришел в упадок, но утверждал, что у него лучшая библиотека в Британии. В 1773 году Джонсон обнаружил, что Абердинский университет процветает. В университете Глазго преподавали физик Джозеф Блэк, философ Томас Рид и экономист Адам Смит, а также работал Джеймс Уатт. Эдинбургский университет был самым молодым из четырех, но в нем царила атмосфера шотландского Просвещения.

III. ШОТЛАНДСКОЕ ПРОСВЕЩЕНИЕ

Только рост торговли с Англией и миром и подъем промышленности в Низинах могут объяснить всплеск гениальности, озаривший Шотландию в период между «Трактатом о человеческой природе» Хьюма (1739) и «Жизнью Джонсона» Босуэлла (1791). В философии — Фрэнсис Хатчесон, Дэвид Хьюм и Адам Фергюсон; в экономике — Адам Смит; в литературе — Джон Хоум,12 Генри Хоум (лорд Кеймс), Уильям Робертсон, Джеймс Макферсон, Роберт Бернс, Джеймс Босуэлл; в науке — Джозеф Блэк, Джеймс Уатт, Невил Маскелейн, Джеймс Хаттон, лорд Монбоддо;13 в медицине — Джон и Уильям Хантер:14 здесь была галактика, способная соперничать со звездами, которые сияли в Англии вокруг Большой Медведицы! Хьюм, Робертсон и другие создали в Эдинбурге «Избранное общество» для еженедельных обсуждений идей. Эти люди и им подобные поддерживали связь с французской, а не английской мыслью, отчасти потому, что Франция веками ассоциировалась с Шотландией, отчасти потому, что затянувшаяся вражда между англичанами и шотландцами мешала слиянию двух культур. Хьюм был невысокого мнения об английском уме своего времени, пока в год своей смерти он с благодарностью не оценил «Упадок и падение Римской империи».

Мы уже погасили свой долг перед Хатчесоном и Хьюмом.15 Теперь мы обратимся к гениальному врагу Юма, Томасу Риду, который стремился вернуть философию от идейно-листической метафизики к признанию объективной реальности. Преподавая в Абердине и Глазго, он написал работу «Исследование человеческого разума на основе принципов здравого смысла» (1764). Перед публикацией он отправил рукопись Хьюму с вежливым письмом, в котором передал комплименты и выразил сожаление, что ему приходится выступать против скептической философии старшего. Хьюм ответил ему с характерным дружелюбием и посоветовал публиковаться, не опасаясь упреков.16

Ранее Рид придерживался мнения Беркли о том, что мы знаем только идеи, но никогда не знаем вещей; когда же Юм, руководствуясь аналогичными соображениями, заявил, что мы знаем только ментальные состояния, но не «разум», дополнительный к ним, Рид почувствовал, что такой финитный анализ подрывает все различия между истинным и ложным, правильным и неправильным, а также всю веру в Бога или бессмертие. Чтобы избежать этого фиаско, думал он, нужно опровергнуть Юма, а чтобы опровергнуть Юма, нужно отвергнуть Беркли.

Так, он высмеивал представление о том, что мы знаем только наши ощущения и идеи; напротив, мы знаем вещи непосредственно и сразу; только «от избытка утонченности» мы анализируем наши впечатления от розы, например, и сводим их к пучку ощущений и идей; этот пучок реален, но и роза сохраняет упрямое постоянство, когда наши ощущения ее прекращаются. Конечно, первичные качества — размер, форма, плотность, текстура, вес, движение, количество — принадлежат объективному миру и субъективно изменяются только через субъективные иллюзии; и даже вторичные качества имеют объективный источник, поскольку физические или химические условия в объекте или окружающей среде порождают субъективные ощущения запаха, вкуса, тепла, яркости, цвета или звука.17

Здравый смысл говорит нам об этом, но «принципы здравого смысла» — это не предрассудки неграмотных людей; это инстинктивные «принципы… которые конституция нашей природы [общее для всех нас чувство] заставляет нас верить и которые мы вынуждены принимать как должное в обычных жизненных заботах».18 По сравнению с этим универсальным чувством, ежедневно проверяемым и тысячу раз подтверждаемым, воздушные рассуждения метафизики — всего лишь игра в одиноком бегстве от мира; даже Юм, по его признанию, отказался от этой интеллектуальной игры, когда покинул свой кабинет.19 Но тот же возврат к здравому смыслу возвращает разуму реальность: существуют не только идеи; существует организм, разум, самость, которая обладает этими идеями. Сам язык свидетельствует об этом универсальном убеждении: в каждом языке есть местоимение первого лица — сингулярное местоимение; это я чувствую, помню, думаю и люблю. «Казалось очень естественным думать, что «Трактат о человеческой природе» нуждается в авторе, причем весьма гениальном; но теперь мы узнаем, что это всего лишь набор идей, которые собрались вместе и упорядочились благодаря определенным ассоциациям и влечениям».20

Хьюм воспринял все это добродушно. Он не мог принять теологические выводы Рида, но уважал его христианский нрав и, возможно, втайне испытывал облегчение, узнав, что, в конце концов, несмотря на Беркли, внешний мир существует, и что, несмотря на Юма, Юм был реален. Публика тоже почувствовала облегчение и купила три издания «Дознания» Рида до его смерти. Босуэлл был в числе утешенных; книга Рида, по его словам, «успокоила мой разум, который был очень неспокоен из-за спекуляций в заумном и скептическом стиле».21

Искусство добавило красок в эпоху света в Шотландии. Четверо братьев Адам, оставивших след в английской архитектуре, были шотландцами. Аллан Рамсей (сын поэта Аллана Рамсея), не сумев добиться почестей в родном Эдинбурге, перебрался в Лондон (1752) и, после долгих лет труда, стал чрезвычайным живописцем короля, к ярости английских художников. Он сделал хороший портрет Георга III,22 но еще лучше — портрет собственной жены.23 Вывих правой руки положил конец его карьере живописца.

Сэр Генри Рэберн был Рейнольдсом из Шотландии. Сын эдинбургского фабриканта, он сам обучился живописи маслом и изобразил овдовевшую наследницу с таким удовольствием, что она вышла за него замуж и одарила его своим состоянием. После двух лет обучения в Италии он вернулся в Эдинбург (1787). Вскоре у него появилось больше покровителей, чем времени на живопись: Робертсон, Джон Хоум, Дугалд Стюарт, Вальтер Скотт и, лучший из его портретов, лорд Ньютон — огромное тело, массивная голова, характер железный, смешанный с бальзамом. На противоположных полюсах находится скромная прелесть, которую Рэберн нашел в своей жене.24 Иногда он соперничал с Рейнольдсом в изображении детей, как, например, в картине «Дети Драммонда» в Метрополитен-музее. Рэберн был посвящен в рыцари в 1822 году, но умер годом позже, в возрасте шестидесяти семи лет.

Шотландское Просвещение преуспело в историках. Адам Фергюсон стал одним из основателей социологии и социальной психологии благодаря своему труду «Очерк истории гражданского общества» (1767), который при его жизни выдержал семь изданий. История (утверждал Фергюсон) знает человека только как живущего в группах; чтобы понять его, мы должны рассматривать его как социальное, но конкурентное существо, состоящее из стадных привычек и индивидуалистических желаний. Развитие характера и социальная организация определяются взаимодействием этих противоположных тенденций и редко зависят от идеалов философов. Экономическое соперничество, политические противостояния, социальное неравенство и сама война заложены в природе человека, они будут продолжаться и, по большому счету, способствуют прогрессу человечества.

Фергюсон в свое время был так же знаменит, как и Адам Смит, но их друг Уильям Робертсон завоевал еще большую известность. Вспомним надежду Виланда на то, что Шиллер как историк «встанет в один ряд с Юмом, Робертсоном и Гиббоном».25 Гораций Уолпол спрашивал в 1759 году: «Можем ли мы думать, что нам нужны исторические писатели, пока живы мистер Хьюм и мистер Робертсон?… Работы Робертсона — это один из самых чистых стилей и величайшей беспристрастности, которые я когда-либо читал».26 Гиббон писал в своих «Мемуарах»: «Безупречная композиция, нервный язык, хорошо выверенные периоды доктора Робертсона внушили мне честолюбивую надежду, что когда-нибудь я смогу пойти по его стопам»;27 И он «радовался, когда обнаруживал, что вхожу в триумвират британских историков» вместе с Хьюмом и Робертсоном.28 Он причислял этих двоих, а также Гиччардини и Макиавелли к величайшим историкам современности, а Робертсона позже назвал «первым историком нынешнего века».29

Как и Рид, Робертсон был священнослужителем, сыном священнослужителя. Став священником в Гладсмуире в возрасте двадцати двух лет (1743 г.), через два года он был избран в Генеральную ассамблею Кирка. Там он стал лидером умеренных и защищал таких еретиков, как Хьюм. После шести лет трудов и тщательного изучения документов и авторитетов он выпустил в 1759 году «Историю Шотландии во время правления королевы Марии и Якова VI до его вступления на престол Англии»; он скромно закончил там, где началась «История Англии» Хьюма. Книга порадовала Шотландию тем, что избежала идолопоклонства перед Марией, королевой Шотландской, и понравилась англичанам своим стилем — хотя Джонсон забавлялся тем, что находил в ней некоторые по-джонсоновски громоздкие слова. За пятьдесят три года книга выдержала девять изданий.

Но шедевром Робертсона стала его трехтомная «История царствования императора Карла V» (1769). О том, какую репутацию он завоевал, можно судить по цене, которую заплатили ему издатели — 4500 фунтов стерлингов, по сравнению с 600 фунтами, которые он получил за «Историю Шотландии». Вся Европа приветствовала новую книгу в различных переводах. Екатерина Великая брала ее с собой в дальние путешествия; «Я никогда не перестаю ее читать, — говорила она, — особенно первый том»;30 Как и все мы, она была в восторге от длинного пролога, в котором рассматривались средневековые события, приведшие к Карлу V. Книга была вытеснена более поздними исследованиями, но ни одно более позднее изложение предмета не может сравниться с ней как с литературным произведением. Приятно отметить, что похвалы, которые получила книга, значительно превосходящие те, что были даны «Истории» Хьюма, не охладили дружбу священника и еретика.

Более знаменитым, чем оба, был Джеймс Макферсон, которого Гете ставил в один ряд с Гомером, а Наполеон — выше Гомера.31 В 1760 году Макферсон, которому тогда было двадцать четыре года, объявил, что в разрозненных гэльских рукописях существует эпос определенной длины и великолепия, который он возьмется собрать и перевести, если ему удастся получить финансовую помощь. Робертсон, Фергюсон и Хью Блэр (красноречивый пресвитерианский священник из Эдинбурга) собрали деньги; Макферсон с двумя учеными-гэлами объехал Горные и Гебридские острова, собирая старые рукописи, и в 1762 году Макферсон опубликовал «Фингал, древняя эпическая поэма в шести книгах… сочиненная Оссианом, сыном Фингала, переведенная с гэльского языка». Годом позже он издал еще один эпос, «Темора», предположительно написанный Оссианом; а в 1765 году он опубликовал оба произведения под названием «Работы Оссиана».

Оссиан, согласно гэльской (ирландской и шотландской) легенде, был сыном-поэтом воина Финна Маккумхайла;32 Он прожил, как нам говорят, триста лет, достаточно долго, чтобы выразить свое языческое несогласие с новой теологией, принесенной в Ирландию Святым Патриком. Некоторые стихи, приписываемые ему, сохранились в трех рукописях XV века, главным образом в «Книге Лисмора», которую Джеймс Макгрегор составил в 1512 году; эти рукописи были у Макферсона.33 Фингал рассказал, как молодой воин, победив шотландских захватчиков Ирландии, пригласил их на пир и воспел мир. История рассказана ярко, с теплотой, с которой шотландцы оценили ирландских девушек. «Ты — снег на вереске, — говорит один из воинов Морне, дочери короля Кормака, — твои волосы — туман Кромла, когда он вьется по холму, когда он сияет в лучах запада! Грудь твоя — две гладкие скалы, виднеющиеся из Бранно ручьев; руки твои — как два белых столба в залах великого Фингала».34 Встречаются и другие груди, менее скалистые: «белое лоно», «высокое лоно», «тяжелое лоно»;35 Они немного отвлекают внимание; но вскоре повествование переходит от любви к ненависти войны.

Оссиан» Макферсона произвел фурор в Шотландии, Англии, Франции и Германии. Шотландцы приветствовали его как страницу из своего героического средневекового прошлого. Англия, которая в 1765 году приветствовала «Реликвии древнеанглийской поэзии» Перси, созрела для романтики гэльской легенды. Гете в конце «Вертера» (1774) показал, как его герой читает Лотте шесть страниц из Оссиана. Это была история нежной девы Дауры, рассказанная ее отцом Армином: как злой Эрат заманил ее на скалу в море, пообещав, что ее возлюбленный Армар встретит ее там; как Эрат бросил ее на скале, и возлюбленный не пришел. Она возвысила голос, позвала брата и отца: «Ариндаль! Армин! «Ариндал выплыл на берег, чтобы спасти ее, но стрела, метко пущенная скрытым врагом, сразила его. Влюбленный Армар пристал к берегу и попытался доплыть до Дауры; «внезапно с холма обрушился удар, и он утонул, и больше не поднялся». Отец, слишком старый и слабый, чтобы плыть к ней, закричал от ужаса и отчаяния.

Уединившись на скале, о которую бьется море, моя дочь начала жаловаться. Ее плач был частым и громким. Что мог сделать ее отец? Всю ночь я простоял на берегу. Я видел ее в слабом свете луны…Ветер шумел, дождь сильно бил по холму. Перед утром ее голос ослаб. Он угас, как вечерний ветерок среди травы на скалах. Убитая горем, она умерла.

Исчезла моя сила на войне, пала моя гордость среди женщин! Когда поднимаются бури, когда северный ветер поднимает волну, я сижу на берегу и смотрю на роковую скалу. Часто, при заходящей луне, я вижу призраки своих детей…Неужели никто из вас не скажет слова жалости?36

Вскоре возникли споры: действительно ли «Оссиан» является переводом старых гэльских баллад или это серия стихотворений, написанных Макферсоном и навязанных поэту, который, возможно, никогда не жил? Гердер и Гете в Германии, Дидро во Франции, Хью Блэр и лорд Кеймс в Шотландии поддержали утверждение Макферсона. Но в 1775 году Сэмюэл Джонсон в книге «Путешествие на западные острова Шотландии, после некоторых расследований на Гебридах» (1773) заявил об «оссиановских» стихах: «Я считаю, что они никогда не существовали ни в какой другой форме, кроме той, которую мы видели. Редактор, или автор, никогда не мог показать оригинал, и его не может показать никто другой».37 Макферсон написал Джонсону, что только возраст англичанина защищает его от вызова или побоев. Джонсон ответил: «Я надеюсь, что подлость грубияна никогда не помешает мне распознать то, что я считаю обманом. Я считал вашу книгу самозванством, считаю ее самозванством и сейчас…Я бросаю вызов вашей ярости».38 Хьюм, Хорас Уолпол и другие присоединились к сомнениям Джонсона. Макферсона попросили предъявить оригиналы, которые, как он утверждал, он перевел, но после смерти он оставил рукописи гэльских баллад, некоторые из которых он использовал при разработке сюжета и задании тона своих поэм. Многие фразы и имена он взял из этих текстов; два эпоса, однако, были написаны им самим.39

Обман не был столь полным и чудовищным, как предполагал Джонсон; назовем его поэтической вольностью в слишком больших масштабах. Взятые сами по себе, две прозаические эпопеи оправдывали то восхищение, которое они вызывали. Они передавали красоту и ужасы природы, ярость ненависти и изюминку войны. Они были нежно-сентиментальны, но в них было немного благородства, которое сэр Томас Мэлори передал в «Морте д'Артуре» (1470). Их слава пришла на романтической волне, охватившей эпоху Просвещения.

IV. АДАМ СМИТ

Наряду с Юмом, Адам Смит был величайшей фигурой шотландского Просвещения. Его отец, контролер таможни в Киркалди, умер за несколько месяцев до рождения Адама (1723). Почти единственное приключение в жизни экономиста произошло, когда его, трехлетнего ребенка, похитили цыгане, которые, преследуя, бросили его у дороги. Получив некоторое образование в Киркалди и прослушав курсы Хатчесона в Глазго, Адам отправился в Оксфорд (1740), где нашел преподавателей такими же ленивыми и никчемными, какими их описал бы Гиббон в 1752 году. Смит занимался самообразованием, читая, но руководство колледжа конфисковало его экземпляр «Трактата о человеческой природе» Юма как совершенно непригодный для христианского юноши. Одного года с донами было достаточно; полюбив свою мать, он вернулся в Киркалди, и продолжил поглощать книги. В 1748 году он переехал в Эдинбург, где самостоятельно читал лекции по литературе и риторике. Его лекции произвели впечатление на влиятельных лиц; он был назначен на кафедру логики в университете Глазго (1751), а через год стал профессором моральной философии, которая включала этику, юриспруденцию и политическую экономию. В 1759 году он опубликовал свои этические выводы в «Теории нравственных чувств», которую Бакл, игнорируя Аристотеля и Спинозу, назвал «самой важной работой, которая когда-либо была написана по этому интересному предмету».40

Смит выводил наши этические суждения из нашей спонтанной склонности представлять себя на месте других людей; таким образом, мы повторяем их эмоции, и эта симпатия, или чувство товарища, побуждает нас одобрять или осуждать.41 Моральное чувство коренится в наших социальных инстинктах, или в умственных привычках, выработанных нами как членами группы; но оно не противоречит самолюбию. Вершина нравственного развития человека наступает тогда, когда он учится судить себя так же, как судит других, «повелевать собой в соответствии с объективными принципами равенства, естественного права, благоразумия и справедливости».42 Религия не является ни источником, ни опорой наших нравственных чувств, но на них сильно влияет вера в то, что моральный кодекс вытекает из воздающего и карающего Бога.43

В 1764 году Смит, которому уже исполнился сорок один год, был нанят в качестве воспитателя и гида для сопровождения восемнадцатилетнего герцога Баклюха в поездке по Европе. Гонорар, 300 фунтов стерлингов в год в течение всей жизни, обеспечил Смиту безопасность и досуг для создания шедевра, который он начал писать во время восемнадцатимесячного пребывания в Тулузе. Он посетил Вольтера в Ферни, а в Париже познакомился с Гельвецием и д'Алембером, Кеснеем и Тюрго. Вернувшись в Шотландию в 1766 году, он прожил следующие десять лет в довольстве со своей матерью в Киркалди, работая над своей книгой. Книга «Исследование природы и причин богатства народов» появилась в 1776 году и была встречена хвалебным письмом Хьюма, который вскоре после этого умер.

Сам Хьюм в своих сочинениях способствовал формированию экономических и этических взглядов Адама Смита. Он высмеивал «меркантильную систему», которая поддерживала защитные тарифы, торговые монополии и другие государственные меры, направленные на обеспечение превышения экспорта над импортом и накопление драгоценных металлов в качестве основного богатства нации. Такая политика, по мнению Хьюма, подобна труду по удержанию воды от достижения ее естественного уровня; он призывал освободить экономику от «бесчисленных барьеров… и поборов, которые все нации Европы, и ни одна больше, чем Англия, наложили на торговлю».44 Конечно, Смит был знаком с кампанией Кеснея и других французских физиократов, направленной против препятствующего регулирования промышленности и торговли гильдиями и правительствами, и их требованием политики laissez-faire, которая позволила бы природе идти своим чередом, а всем ценам и зарплатам находить свой уровень в условиях свободной конкуренции. Восстание, поднятое в то время в Америке против британских ограничений на колониальную торговлю, было частью фона мысли Смита. Если бы свобода торговли, которую он предлагал, руководила британским правительством, в год выхода его книги, возможно, не появилась бы Декларация независимости.

У Смита были свои соображения по поводу раздоров между Великобританией и Америкой. Он считал английскую монополию на колониальную торговлю одним из «подлых и вредоносных приемов меркантильной системы».45 Он предлагал, что если колонисты откажутся платить налоги для поддержания расходов Британской империи, то Америка должна получить независимость без дальнейших ссор. «Расставаясь таким образом с добрыми друзьями, естественная привязанность колонистов к материнской стране… быстро возродится. Это могло бы расположить их… к нам как в войне, так и в торговле, и вместо неспокойных и раздорных подданных они стали бы нашими самыми верными… и щедрыми союзниками».46 И добавил: «До сих пор эта страна так быстро прогрессировала в богатстве, населении и благоустройстве, что в течение немногим более столетия, возможно, продукция Америки превысит британские налоги. Тогда резиденция империи естественным образом переместится в ту ее часть, которая вносит наибольший вклад в общую защиту и поддержку всего государства».47

Смит определял богатство нации не как количество золота или серебра, которым она обладает, а как землю с ее улучшениями и продуктами, а также людей с их трудом, услугами, навыками и товарами. Его тезис заключался в том, что, за некоторыми исключениями, наибольшее физическое богатство проистекает из наибольшей экономической свободы. Своекорыстие универсально, но если мы позволим этому мощному мотиву действовать при наибольшей экономической свободе, он будет стимулировать такую промышленность, предприимчивость и конкуренцию, которые принесут больше богатства, чем любая другая система, известная истории. (Это басня Мандевиля о пчелах.48 проработана в деталях). Смит считал, что законы рынка, особенно закон спроса и предложения, гармонизируют свободу производителя с благосостоянием потребителя; ведь если один производитель получает чрезмерную прибыль, другие вступают в ту же сферу, и взаимная конкуренция удерживает цены и прибыль в справедливых пределах. Более того, потребитель будет пользоваться своего рода экономической демократией: покупая или отказываясь покупать, он в значительной степени будет определять, какие товары будут производиться, какие услуги будут предлагаться, в каком количестве и по какой цене, вместо того, чтобы все эти вопросы диктовались правительством.

Следуя за физиократами (но считая продукты труда и услуги торговли таким же реальным богатством, как и продукты земли), Смит призывал покончить с феодальными повинностями, ограничениями гильдий, правительственными экономическими правилами, промышленными или торговыми монополиями, поскольку все это ограничивает свободу, которая, позволяя человеку работать, тратить, сберегать, покупать и продавать в свое удовольствие, приводит в движение колеса производства и распределения. Правительство должно действовать по принципу laisser faire, должно позволить природе — естественным склонностям людей — действовать свободно; оно должно позволить индивидууму двигаться самому, методом проб и ошибок найти работу, которую он может выполнять, место, которое он может занять, в экономической жизни; оно должно позволить ему тонуть или плыть.

Согласно этой системе естественной свободы, у суверена [или государства] есть только три обязанности:… во-первых, обязанность защищать общество от насилия и вторжения других независимых обществ; во-вторых, обязанность защищать, насколько это возможно, каждого члена общества от несправедливости или притеснений со стороны каждого другого его члена, или обязанность устанавливать точное отправление правосудия; и, в-третьих, обязанность поддерживать определенные общественные работы и общественные учреждения, возведение или поддержание которых никогда не может быть в интересах какого-либо отдельного лица или небольшого числа лиц».49

Здесь была формула правительства Джефферсона и набросок государства, которое позволило бы новому капитализму расти и процветать.

В этой формуле была лазейка: что, если обязанность предотвращать несправедливость должна подразумевать обязанность предотвращать бесчеловечное использование простых или слабых умными или сильными? Смит ответил: такая несправедливость может возникнуть только через монополии, ограничивающие конкуренцию или торговлю, и его принципы призывали к подавлению монополий. Мы должны полагаться на конкуренцию работодателей за работников, а тех — за рабочие места, чтобы регулировать заработную плату; все попытки правительств регулировать ее рано или поздно сводятся на нет законами рынка. Хотя труд (а не земля, как считали физиократы) является единственным источником богатства,50 он является товаром, как и капитал, и подчиняется законам спроса и предложения. «Когда закон пытался регулировать заработную плату рабочих, он всегда скорее понижал ее, чем повышал»;51 ибо «когда законодательные органы пытаются регулировать различия между хозяевами и их работниками, их советниками всегда оказываются хозяева».52 Это было написано в то время, когда английское законодательство разрешало работодателям, но запрещало работникам организовываться для защиты своих экономических интересов. Смит осуждал эту предвзятость закона и предвидел, что более высокая заработная плата будет достигнута не за счет государственного регулирования, а за счет организации труда.53

Предполагаемый глашатай капитализма почти всегда выступал на стороне рабочих против работодателей. Он предостерегал от того, чтобы позволить купцам и промышленникам определять политику правительства.

Интересы торговцев… в любой конкретной отрасли торговли или производства, всегда в некоторых отношениях отличаются от интересов общества и даже противоположны им… К предложению любого нового закона или правила торговли, исходящего от этого ордена, всегда следует прислушиваться с большой осторожностью….. Оно исходит от ордена людей… которые в целом заинтересованы в том, чтобы обманывать и даже угнетать общество, и которые… во многих случаях и обманывали, и угнетали его».54

Кто это — Адам Смит или Карл Маркс? Но Смит защищал частную собственность как необходимый стимул для развития предпринимательства, и он считал, что количество доступных рабочих мест и размер заработной платы будут зависеть прежде всего от накопления и применения капитала.55 Тем не менее, он выступал за высокую заработную плату, выгодную как работодателю, так и работнику,56 и призывал к отмене рабства на том основании, что «работа, выполняемая свободными людьми, в конечном счете обходится дешевле, чем работа, выполняемая рабами».57

Когда мы рассматриваем самого Смита, его внешность, привычки и характер, мы удивляемся, что человек, настолько далекий от процессов сельского хозяйства, промышленности и торговли, должен был писать об этих эзотерических сложностях с таким реализмом, проницательностью и смелостью. Он был таким же рассеянным, как Ньютон, и мало заботился об условностях. Обычно манерный и мягкий, он был способен ответить на грубость Сэмюэля Джонсона репликой из четырех слов, которая ставила под сомнение легитимность «Великого Чама». После публикации «Богатства народов» он провел два года в Лондоне, где его познакомили Гиббон, Рейнольдс и Берк. В 1778 году он, апостол свободной торговли, был назначен таможенным комиссаром Шотландии. После этого он жил в Эдинбурге со своей матерью, оставаясь холостяком до конца. Она умерла в 1784 году; он последовал за ней в 1790 году, в возрасте шестидесяти семи лет.

Его достижение заключалось не столько в оригинальности мысли, сколько в мастерстве и координации данных, богатстве иллюстративного материала, наглядном применении теории к текущим условиям, простом, ясном и убедительном стиле и широкой точке зрения, поднявшей экономику из «мрачной науки» на уровень философии. Его книга стала эпохальной, потому что она обобщила и объяснила — конечно, не произвела — факты и силы, которые меняли феодализм и меркантилизм на капитализм и свободное предпринимательство. Когда Питт II снизил пошлину на чай со 119 до двенадцати с половиной процентов и в целом попытался добиться более свободной торговли, он признал свой долг перед «Богатством народов». Лорд Розбери рассказывает, как на обеде, на котором присутствовал Питт, вся компания встала, когда вошел Смит, и Питт сказал: «Мы будем стоять, пока вы не сядете, потому что мы все ваши ученые».58 Сэр Джеймс Мюррей-Пултеней предсказал, что работа Смита «убедит нынешнее поколение и будет управлять следующим».59

V. РОБЕРТ БЕРНС

«Моя древняя, но благородная кровь, — сказал величайший поэт Шотландии, — пробралась сквозь негодяев со времен Потопа».60 Мы не будем углубляться в историю Уильяма Бернса, не негодяя, но трудолюбивого, неуживчивого фермера-арендатора. В 1757 году он женился на Агнес Браун, которая в 1759 году подарила ему Роберта. Шесть лет спустя Уильям взял в аренду ферму площадью семьдесят акров в Маунт-Олифант; там разросшаяся семья жила «скупо» в изолированном доме. Роберт получал образование дома и посещал приходскую школу, но с тринадцати лет он работал на ферме. Когда ему исполнилось четырнадцать, «одна милая, милая, веселая девушка посвятила меня в некую восхитительную страсть, которую, несмотря на кислое разочарование, благоразумие джинна и философию книжного червя, я считаю самой прекрасной из человеческих радостей».61 В пятнадцать лет он встретил второго «ангела» и проводил лихорадочные ночи, думая о ней. Его брат вспоминал, что «привязанность Роберта [к женщинам] стала очень сильной, и он постоянно становился жертвой какой-нибудь прекрасной поработительницы».62

В 1777 году, в порыве безрассудной смелости, Уильям Бернс взял в аренду ферму Лохли, 130 акров, в Тарболтоне, за которую он обязался платить 130 фунтов стерлингов в год. Теперь восемнадцатилетний Роберт, старший из семи детей, стал главным работником, поскольку Уильям, сломленный непосильным трудом, преждевременно состарился. Отец и сын отдалялись друг от друга по мере того, как один сужался в пуританство, а другой — в более широкий кодекс. Несмотря на запрет родителей, Роберт посещал школу танцев; «с этого случая бунтарства, — вспоминал поэт, — он проникся ко мне неприязнью, которая, как я полагаю, стала одной из причин того рассеяния, которым отмечены мои дальнейшие годы».63 В возрасте двадцати четырех лет Роберт вступил в масонскую ложу. В 1783 году ферма была конфискована за неуплату арендной платы. Роберт и его брат Гилберт объединили свою бедность, чтобы арендовать ферму в 118 акров за девяносто фунтов в год; там они трудились в течение четырех лет, оставляя себе по семь фунтов в год на личные расходы; там же они содержали своих родителей, сестер и братьев. Отец умер в 1784 году от туберкулеза.

Долгими зимними вечерами Роберт читал множество книг, в том числе «Историю» Робертсона, философию Юма и «Потерянный рай». «Дайте мне дух, подобный моему любимому герою, мильтоновскому Сатане».64 Возмущаясь цензурой Кирка в отношении морали, он без труда отбросил его теологию и сохранил лишь смутную веру в Бога и бессмертие. Он смеялся над «ортодоксами, которые верят в Джона Нокса», и подозревал, что доминионы между воскресеньями втайне так же грешны, как и он сам.65 В «Святой ярмарке» (о собрании религиозного возрождения) он описывает череду проповедников, обличающих грех и клеймящих ад, в то время как блудницы на улице уверенно ожидают покровительства прихожан.

Неприязнь Бернса к священнослужителям разгорелась с новой силой, когда один из них прислал агента, чтобы обличить и оштрафовать его за то, что он спал без жены с Бетти Патон. Она переросла в гнев, когда его любезный хозяин, Гэвин Гамильтон, получил порицание на сессии кирка Маучлайна (1785) за неоднократное отсутствие на церковных службах. Теперь поэт написал свою самую острую сатиру, «Молитву святого Вилли», в которой высмеивается фарисейская добродетель Уильяма Фишера, старейшины кирхи Маучлайна. Бернс изобразил его обращающимся к Богу:

Я благословляю и славлю Твою несравненную мощь,

Когда тысячи Ты оставил в ночи,

Что я здесь перед Твоим взором,

За дары и милость

Горящий и сияющий свет

В это место.

О Господи! Ты знаешь, что в прошлом году с Мэг…

Я искренне прошу у тебя прощения…

Пусть никогда не будет чумы.

К моему стыду,

Я никогда не подниму беззаконную ногу.

Снова на нее.

Кроме того, я могу*

Но, Господи, в ту пятницу я был в отключке.†

Когда я подхожу к ней,

Иначе, Ты знаешь, раб Твой верный

Я никогда не хотел ее учить….

Господи, вспомни о заслугах Гауна Гамильтона,

Он пьет и ругается, и играет в карты,

Но при этом много берет искусства.

Великолепно и великолепно,

Божий священник — сердца людей.

Он крадется.

Господи, в день возмездия Твоего суди его;

Господи, посети тех, кто нанял его,

и не минуй их в милости Твоей,

И не слышать их молитв;

Но, ради народа Твоего, уничтожь их,

Не жалейте.

Но, Господи, помни меня и мою

милость, Милость временную и божественную,

Чтоб я за милость и передачу* мог сиять

Превосходно,

И слава будет Твоей.

Аминь, аминь!

Бернс не решился опубликовать это стихотворение; оно появилось в печати через три года после его смерти.

Тем временем он давал кирхе множество поводов для упреков. Он называл себя «блудником по профессии».66 Каждая вторая дева волновала его: «очаровательная Хлоя, спотыкающаяся на жемчужной лужайке», Джин Армур, Хайленд Мэри Кэмпбелл, Пегги Чалмерс, «Кларинда», Дженни Крукшенк, Дженни из Дэйри, «приходящая во ржи», «милашка» Дебора Дейвис, Агнес Флеминг, Джини Джаффри, Пегги Кеннеди из «Бонни Дун», Джесси Леварс, Джин Лоример («Хлорис»), Мэри Морисон, Анна Парк, Анна и Полли Стюарт, Пегги Томсон — и многие другие.67 Только их яркие и смеющиеся глаза, мягкие руки и грудь из «набитого силка» примиряли его с тяготами и горестями жизни. Он оправдывал свои сексуальные блуждания тем, что все в природе меняется, и почему человек должен быть исключением?68 Но он предупреждал женщин, чтобы они никогда не доверяли обещаниям мужчин.69 Нам известно о пяти детях, рожденных им в браке, и еще девяти вне его. «У меня гений отцовства», — говорил он и полагал, что излечить его может только эмаскуляция.70 Что касается упреков священнослужителей и законов Шотландии…

Кирк и штат могут присоединиться и рассказать,

Делать глупости я не умею;†

Кирк и государство могут отправиться в ад,

А я пойду к моей Анне.71

Когда Бетти Патон родила ему ребенка (22 мая 1785 года), Бернс предложил жениться на ней; ее родители отвергли это предложение. Тогда он обратился к Джин Армур и дал ей письменное обещание жениться; вскоре она забеременела. 25 июня 1786 года он явился на заседание кирка и признал свою вину; по его словам, он считал себя женатым на Джин и будет держаться своего обещания, но ее отец не позволил ей выйти замуж за семнадцатилетнего фермера, уже обремененного незаконнорожденным ребенком. 9 июля, сидя на своей скамье в церкви, Бернс смиренно принял публичное порицание. 3 августа Джин родила близнецов. 6 августа он и Джин приняли обличение перед прихожанами и были «освобождены от скандала». Отец выписал ордер на арест Бернса; поэт скрывался и планировал уплыть на корабле на Ямайку. Ордер не был исполнен, и Роберт вернулся на свою ферму. Тем же летом он пообещал жениться на Мэри Кэмпбелл и увезти ее в Америку; она умерла прежде, чем они успели осуществить задуманное; Бернс прославил ее в «Highland Mary» и «To Mary in Heaven».72

В том же плодовитом 1786 году он опубликовал в Килмарноке по подписке свой первый том стихов. Он опустил стихи, которые могли бы оскорбить Кирк или нравы народа; он радовал своих читателей шотландским диалектом и описаниями знакомых пейзажей; он радовал крестьян, поднимая детали их жизни в понятных стихах. Наверное, ни один другой поэт не выражал такого дружеского отношения к животным, разделяющим тяготы фермерского дня, или к «глупой овце», растерянно бредущей по снегу, или к мыши, выбитой из своего гнезда наступающим плугом.

Но, мышонок, ты не твой переулок.*

Провидение может оказаться тщетным;

Лучшие планы мышей и людей

Банда на корме.

Почти такой же притчей являются строки, которыми заканчивается стихотворение «To a Louse on Seeing One on a Lady's Bonnet at Church»:

О, как бы хотелось, чтобы этот дар дал нам возможность

увидеть себя такими, какими видят нас другие.73

Чтобы быть уверенным, что его маленькая книга будет принята, Бернс снабдил ее заголовком «Субботний вечер Коттера»: фермер отдыхает после недели тяжелого труда; жена и дети собираются вокруг него, каждый со своей историей дня; старшая дочь робко представляет застенчивого ухажера; счастливое разделение простых блюд; чтение Библии отцом; совместная молитва. К этой приятной картине Бернс добавил патриотический апостроф: «Скотия, моя дорогая, моя родная земля!» — Из 612 отпечатанных экземпляров все, кроме трех, были проданы за четыре недели, что принесло Бернсу двадцать фунтов.

Он думал использовать вырученные деньги для оплаты поездки в Америку, но вместо этого потратил их на пребывание в Эдинбурге. Прибыв туда на одолженной лошади в ноябре 1786 года, он разделил комнату и постель с другим сельским юношей. Этажом выше над ними жили шумные блудницы.74 Благоприятный прием его книги эдинбургскими рецензентами открыл перед ним двери; на какое-то время он стал кумиром вежливого общества. Сэр Вальтер Скотт описал его:

Я был пятнадцатилетним подростком в 1786–87 годах, когда Бернс впервые приехал в Эдинбург….. Однажды я увидел его у покойного почтенного профессора Фергюсона, где присутствовало несколько джентльменов с литературной репутацией… Его лицо было сильным и крепким; его походка была деревенской, а не клоунской; в ней чувствовалась какая-то достойная простота и незатейливость… Лицо его было массивным… глаза большие и темные, которые светились… когда он говорил… Среди людей, самых ученых своего времени и своей страны, он выражался с совершенной твердостью, но без малейшей бесцеремонности».75

Бернсу было предложено выпустить расширенное издание своих стихов. Чтобы наполнить новый том содержанием, он предложил включить в него одно из своих главных произведений, «Веселых нищих», которое он не рискнул напечатать в килмарнокском томе. В ней описывается сборище бродяг, нищих, преступников, поэтов, скрипачей, блудниц и калек, бесхозных солдат в пивной Нэнси Гибсон в Маучлайне. Бернс вложил в их уста самые откровенные и неприкаянные автобиографии и завершил попурри пьяным хором:

Фига для тех, кто по закону защищен!

Свобода — это великолепный праздник!

Были возведены суды для трусов,

Церкви, построенные в угоду священнику.76

Хью Блэр, ученый и проповедник, выразил тревогу при мысли о публикации такого оскорбления добродетели; Бернс уступил и позже забыл, что написал поэму;77 Друг сохранил его, и оно увидело свет в 1799 году.

Эдинбургский редактор продал около трех тысяч экземпляров, что принесло Бернсу 450 фунтов стерлингов. Он купил кобылу и ускакал (5 мая 1787 года) в Хайлендс, а затем через Твид в образцовую Англию. 9 июня он посетил своих родственников в Моссгиле и навестил Джин Армур; она тепло приняла его и снова зачала. Вернувшись в Эдинбург, он познакомился с миссис Агнес М'Лехоуз. В семнадцать лет она вышла замуж за хирурга из Глазго; в двадцать один год (1780) она оставила его, забрав с собой детей, и поселилась в столице в «экономном приличии». Она пригласила Бернса к себе домой; он без промедления влюбился в нее; по-видимому, она не отдалась ему, так как он продолжал любить ее. Они обменивались письмами и стихами, он подписывался «Сильвандер», она — «Кларинда». В 1791 году она решила уехать к мужу на Ямайку; на прощание Бернс послал ей несколько нежных строк:

Ae* нежный поцелуй, и мы расстаемся!

Ae прощай, и потом навсегда!.

Если бы мы никогда не любили так нежно,

Если бы мы никогда не любили так слепо,

Никогда не встречались и никогда не расставались,

Мы никогда не были разбиты сердцем.78

Она обнаружила, что ее муж живет с негритянкой-официанткой; она вернулась в Эдинбург.

Так и не удовлетворив свою страсть к ней, Бернс ищет общения и веселья в местном клубе «Крохаллиан Фенсиблз» — людей, посвятивших себя защите своего города. Там царили вино и женщины, а также разврат. Для них Бернс собрал старые шотландские песни и добавил несколько своих; несколько из них были анонимно и эзотерически опубликованы в 1800 году под названием «Веселые музы Каледонии». Членство Бернса в этом клубе, его открытое презрение к сословным различиям,79 и откровенное выражение радикальных взглядов в религии и политике быстро положили конец его приему в эдинбургском обществе.

Он пытался получить должность сборщика налогов; неоднократно получив отказ, он смирился и решил заняться фермерством. В феврале 1788 года он арендовал ферму Эллисленд, расположенную в пяти милях от Дамфриса, в двенадцати от Крейген-Путтока Карлайла. Владелец, откровенно описавший почву как «находящуюся в самом жалком состоянии истощения», сказал80 выделил поэту 300 фунтов стерлингов на строительство фермы и ограждение поля; Бернс должен был выплачивать по пятьдесят фунтов ежегодно в течение трех лет, а затем по семьдесят фунтов. Тем временем Джин Армур родила близнецов (3 марта 1788 года), которые вскоре умерли. За некоторое время до 28 апреля Бернс женился на ней; с единственным выжившим ребенком из четырех, которых она ему родила, она приехала служить ему верой и правдой в качестве жены и экономки в Эллисленде. Она родила ему еще одного ребенка, которого Бернс назвал «моим шеф-поваром в этом виде производства, так же как я считаю «Tarn o'Shanter» своим стандартным представлением в политической сфере».81 В 1790 году он вступил в интимную связь с Анной Парк, официанткой в таверне Дамфриса; в марте 1791 года она родила ему ребенка, которого Джин приняла и воспитала как своего собственного.82

Жизнь в Эллисленде была тяжелой. Тем не менее он продолжал писать прекрасные стихи. Там он добавил две знаменитые строфы к старой застольной песне «Auld Lang Syne». Бернс работал до тех пор, пока, как и его отец, не сломался. Он был рад, что его назначили (14 июля 1788 года) акцизным чиновником, и ему пришлось путешествовать по стране, измеряя бочки, проверяя виктуоров, чандлеров и кожевников и отчитываясь перед Акцизным советом в Эдинбурге. Несмотря на частые стычки с Джоном Барлейкорном, он, похоже, был доволен советом. В ноябре 1791 года он выгодно продал свою ферму и вместе с Джин и тремя детьми переехал в дом в Дамфрисе.

Он обижал респектабельных жителей города тем, что часто посещал таверны и возвращался домой пьяным к больному Жану.83 Он продолжал оставаться великим поэтом; за те пять лет, что он провел в Дамфрисе, он написал «Ye banks an' braes o' bonnie Doon», «Scots wha' hae wi' Wallace bled» и «O my luve's like a red, red rose». Не найдя в жене единомышленника, он переписывался — иногда навещал — миссис Фрэнсис Данлоп, в жилах которой текла кровь Уоллеса; она старалась укротить нравы и словарный запас Бернса, что не всегда шло на пользу его стихам. Он лучше ценил пятифунтовые банкноты, которые она время от времени присылала ему.84

Своими радикальными взглядами он поставил под угрозу свою должность акцизного чиновника. В пятнадцати превосходных строфах он велел Георгу III избавиться от своих коррумпированных министров, а принцу Уэльскому посоветовал покончить с распутством и «бряцанием костями с Чарли [Фоксом]», если он хочет унаследовать трон.85 В письме в газету Edinburgh Courant он приветствовал американскую Декларацию независимости, а в 1789 году стал «восторженным приверженцем» Французской революции. В 1795 году он выступил против ранговых различий:

Есть ли для честной бедности

Что звенело* его голова и это?

Трусливый раб, мы проходим мимо него;

Мы не смеем быть бедными ради этого!

И за это, и за то,

Наши труды непонятны, и все такое,

Звание — это всего лишь марка гинеи,

Человек — гоуд* за это.

… … ….

Честный человек, хоть и бедный,

Король людей за это.

Йе видите йон бёркиет† ка'д лорда,

Кто держится и пялится, и все такое;

Сотни людей поклоняются его слову,

Он всего лишь курица.‡ для этого.

Тогда давайте молиться, чтобы это случилось,

Так и будет»,

Это чувство и достоинство, во всей земле,

Должен нести гри§ и это.

За это и за это,

Он еще придет, вот почему,

Чтоб от человека к человеку весь мир

Пусть Брайтерс будет за это.

В Акцизный совет поступали жалобы на то, что такой радикал не годится для проверки чандлеров и мерных бочек, но члены комиссии простили ему его любовь и восхваление Шотландии. Девяноста фунтов в год, которые приносила ему должность, едва хватало на овес и эль. Он продолжал предаваться сексуальным утехам, и в 1793 году миссис Мария Риделл, признававшая его «непреодолимую силу влечения», родила ему ребенка. Повторное опьянение в конце концов ослабило его разум и гордость. Как и Моцарт в том же десятилетии, он посылал друзьям умоляющие письма.86 Ходили слухи, что он болен сифилисом, и однажды горьким январским утром 1796 года его нашли пьяным лежащим на снегу.87 Эти сообщения были раскритикованы как неподтвержденная ересь, а шотландские врачи описывают последнюю болезнь Бернса как ревматическую лихорадку, поразившую сердце.88 За три дня до смерти он написал своему тестю: «Ради всего святого, немедленно пришлите сюда миссис Армур. Моя жена ежечасно ожидает, когда ее уложат в постель. Боже правый! В каком положении ей, бедняжке, оказаться без друга!»89 Затем он лег в постель и 21 июля 1796 года скончался. Пока его хоронили, его жена родила сына. Друзья собрали средства на уход за ней, и она, крепкая духом и сердцем, дожила до 1834 года.

VI. ДЖЕЙМС БОСВЕЛЛ**

1. Куб

В нем текла королевская кровь. Его отец, Александр Босуэлл, лэрд Ау-чинлека в Айршире и судья Сессионного суда Шотландии, происходил графа Аррана, правнука Якова II Шотландского. Его мать происходила от третьего графа Леннокса, который был дедом лорда Дарнли, отца Якова VI. Джеймс Босуэлл родился в Эдинбурге 29 октября 1740 года. Как старший из трех сыновей он стал наследником скромного поместья Ачинлек (которое он произносил как «Аффлек»); но, поскольку его отец дожил до 1782 года, Джеймсу пришлось довольствоваться теми доходами, которые позволял ему лэрд. В 1762 году брат Джон пережил первый из нескольких приступов безумия. Сам Босуэлл страдал от приступов ипохондрии, от которой его лечили амнезия алкоголя и тепло женских форм. Мать научила его пресвитерианскому кальвинистскому вероучению, которое было по-своему теплым. «Я никогда не забуду, — писал он позднее, — те мрачные часы опасений, которые я пережил в юности из-за узких представлений о религии, в то время как мой разум был изрезан инфернальным ужасом».90 Всю свою жизнь он колебался между верой и сомнениями, благочестием и пороком, и никогда не достигал большего, чем кратковременная интеграция или удовлетворение.

После нескольких занятий дома его отправили в Эдинбургский университет, затем в Глазго, где он посещал лекции Адама Смита и изучал право. В Глазго он познакомился с актерами и актрисами, некоторые из которых были католиками. Ему показалось, что их религия более совместима с веселой жизнью, чем кальвинизм; особенно ему понравилась доктрина чистилища, которая позволяла грешнику спастись после нескольких эонов горения. Внезапно Джеймс ускакал в Лондон (март 1760 года) и присоединился к римской церкви.

Его встревоженный отец обратился к графу Эглинтону, соседу из Айршира, живущему в Лондоне, с просьбой взять Джеймса под опеку. Граф указал юноше на то, что, будучи католиком, он никогда не сможет заниматься юриспруденцией, войти в парламент или унаследовать Ошинлек. Джеймс вернулся в Шотландию, в Кирк, и жил под отцовским кровом и присмотром; но, пока судья был занят, его сын успел «поймать татарина».91-первая из многих его схваток с венерическими заболеваниями. Опасаясь, что этот безрассудный юноша, унаследовав Ачинлек, растратит поместье на веселье, отец убедил его в обмен на аннуитет в 100 фунтов стерлингов подписать документ, передающий будущее управление имуществом попечителям, назначенным Босуэллом-старшим.

29 октября 1761 года Джеймс достиг совершеннолетия, и его аннуитет был удвоен. В марте следующего года он забеременел Пегги Дойг, а в июле сдал экзамен на адвоката. 1 ноября 1762 года, оставив Пегги десять фунтов, он отправился в Лондон. (Ее ребенок родился через несколько дней; Босуэлл так и не увидел его). В Лондоне он снял уютную комнату на Даунинг-стрит. К 25 ноября он «был по-настоящему несчастен из-за отсутствия женщин»;92 но он помнил о своей инфекции, а «плата хирургам в этом городе очень высока».93 Так что он стал придерживаться принципа непрерывности, «пока не найду какую-нибудь безопасную девушку или не понравлюсь какой-нибудь моднице».94 По его впечатлению, Лондон предлагал всевозможные куртизанок, «от великолепной мадам за пятьдесят гиней за ночь до гражданской нимфы… которая… уступит свою привлекательную персону вашей чести за пинту вина и шиллинг».95 У него завязалась связь с «красивой актрисой» Луизой, чье долгое сопротивление, казалось, свидетельствовало о гигиене. Наконец он уговорил ее и достиг пятикратного экстаза; «она объявила, что я вундеркинд».96 Восемь дней спустя он обнаружил, что у него гонорея. К 27 февраля он почувствовал себя выздоровевшим; 25 марта он подцепил уличную бродяжку и «овладел ею в доспехах» (с профилактической оболочкой). 27 марта «я слушал службу в церкви Святого Дунстана». 31 марта «я отправился в парк и взял первую попавшуюся шлюху».97 В течение следующих четырех месяцев в лондонском дневнике Босуэлла появляются подобные записи — на Вестминстерском мосту, в таверне «Голова Шекспира», в парке, в таверне на Стрэнде, в суде Темпла, в доме девушки.

Разумеется, это лишь одна сторона картины человека, и объединение этих разрозненных эпизодов в одном абзаце создает ложное впечатление о жизни и характере Босуэлла. Другая его сторона — это его «восторженная любовь к великим людям».98 Первой его добычей в этой погоне стал Гаррик, который подливал Босуэллу комплименты и охотно принимал его. Но Джеймс стремился к вершине. В Эдинбурге он слышал, как Томас Шеридан описывал эрудицию и содержательную беседу Сэмюэла Джонсона. Встретиться с этим вершиной литературной жизни Лондона было бы «своего рода славой».

Ему помог случай. 16 мая 1763 года Босуэлл пил чай в книжной лавке Томаса Дэвиса на Рассел-стрит, когда туда вошел «человек самой ужасной наружности». Босуэлл узнал его по портрету Джонсона работы Рейнольдса. Он попросил Дэвиса не раскрывать, что тот приехал из Шотландии, но Дэвис «с плутовством» сразу же раскрыл его. Джонсон не упустил возможности заметить, что Шотландия — хорошая страна, чтобы приехать из нее; Босуэлл поморщился. Джонсон пожаловался, что Гаррик отказал ему в бесплатном билете для мисс Уильямс на текущую пьесу; Босуэлл рискнул сказать: «Сэр, я не думаю, что мистер Гаррик обидится на вас за такую мелочь». Джонсон обрушился на него: «Сэр, я знаю Дэвида Гаррика дольше, чем вы, и не имею никакого права говорить со мной на эту тему». Это вряд ли сулило дружбу на всю жизнь; Босуэлл был «ошеломлен» и «убит», но после еще одного разговора «я убедился, что, хотя в его манерах и была грубость, в его характере не было недоброжелательности».99

Восемь дней спустя, воодушевленный Дэвисом и укрепленный своей пахидермической смелостью, Босуэлл явился в комнаты Джонсона во Внутреннем храме и был принят если не с очарованием, то с добротой. 25 июня медведица и медвежонок вместе ужинали в таверне «Митра» на Флит-стрит. «Я был весьма горд, вспоминая, с кем я был». 22 июля «мы с мистером Джонсоном сняли комнату в кофейне «Голова турка»». «После этого, — писал Босуэлл в своем дневнике, — я буду просто отмечать воспоминания о мистере Джонсоне по мере того, как они будут всплывать в моей памяти».100 Так началась великая биография.

Когда, по настоянию отца, Босуэлл уехал в Нидерланды (6 августа 1763 года) изучать право, хозяин и хозяин так хорошо поладили, что Джонсон в возрасте пятидесяти трех лет сопровождал двадцатидвухлетнего Босуэлла в Харидж, чтобы проводить его.

2. Босвелл за границей

Он поселился в Утрехте, изучал право, выучил голландский и французский языки и (по его словам) прочел все «Essai sur les moeurs» Вольтера. Вначале он страдал от сильного приступа меланхолии, порицал себя как никчемного бабника и подумывал о самоубийстве. В своей недавней рассеянности он винил утрату религиозной веры. «Когда-то я был неверным; я вел себя соответственно; теперь я христианский джентльмен».101 Он составил «нерушимый план» самоисправления: он должен подготовиться к обязанностям шотландского лэрда; он должен «быть устойчивым к Англиканской церкви» и придерживаться христианского морального кодекса. «Никогда не говорить о себе», но «благоговеть перед самим собой»… В целом вы будете отличным персонажем».102

Он вновь обрел интерес к жизни, когда его стали принимать в домах зажиточных голландцев. Теперь он одевался «в алое и золотое… белые шелковые чулки, красивые туфли… барселонский носовой платок и элегантный футляр для зубочисток».103 Он влюбился в Изабеллу ван Туйл, известную своим поклонникам как «Красавица де Зюйлен», а также как «Зелида»; мы уже отдавали ей дань уважения как одной из многих блестящих женщин Голландии тех лет. Но она избегала брака, и Босуэлл убедил себя, что отверг ее. Он попробовал мадам Гельвинк, хорошенькую вдову, но нашел ее «восхитительной и неприступной».104 Наконец «я решил отправиться в Амстердам и завести девушку». Прибыв туда, он «отправился в публичный дом….. Мне было больно оказаться в раковинах грубого разврата». На следующий день «я пошел в часовню и услышал хорошую проповедь….. Затем я прошелся по грязным переулкам, где располагались притоны».105 Он вновь обрел «достоинство человеческой природы», получив от друга письмо с рекомендациями Вольтеру.

Выполнив обещание, данное отцу, что он будет добросовестно учиться в Утрехте, он получил отцовское разрешение и средства на обычное грандиозное путешествие, венчающее образование молодого английского джентльмена. Он попрощался с Зелиде, уверенный, что в ее глазах стоят слезы любви, и 18 июня 1764 года пересек границу Германии. В течение почти двух лет после этого они с Белль переписывались, обмениваясь комплиментами и колкостями. Из Берлина 9 июля он писал:

Поскольку нам с вами, Зелида, совершенно легко друг с другом, я должен сказать вам, что я достаточно тщеславен… чтобы вообразить, что вы действительно были влюблены в меня….. Я слишком великодушен, чтобы не обмануть вас…. Я бы вышла за вас замуж не для того, чтобы стать королем…Моя жена должна быть характером прямо противоположна моей дорогой Зелиде, за исключением привязанности, честности и хорошего настроения».106

Она не ответила. Он снова написал 1 октября, уверяя, что любит ее; она не ответила. Он снова написал 25 декабря:

Мадемуазель, я горжусь и буду гордиться всегда. Вы должны быть польщены моей привязанностью. Не знаю, должна ли я быть столь же польщена вашей. Мужчина с таким сердцем и умом, как у меня, — редкость. Женщина со многими талантами — не такая уж редкость… Возможно, вы сможете объяснить мне свое поведение по отношению ко мне.107

Ее ответ заслуживает места в истории женщины:

Я получила ваше письмо с радостью и прочла его с благодарностью… Все те выражения дружбы, все те обещания вечного уважения и постоянного нежного воспоминания, которые вы собрали [из ее прошлых слов к нему], признаны и возобновлены моим сердцем в эту минуту… Вы продолжали повторять… что я влюблена в вас… Вы хотели, чтобы я признала это, вы были полны решимости услышать, как я говорю это и повторяю. Я нахожу это очень странной прихотью человека, который не любит меня и считает себя обязанным (из соображений деликатности) сказать мне об этом в самых экспрессивных и энергичных выражениях….. Я был потрясен и опечален, обнаружив в друге, которого я считал молодым и здравомыслящим человеком, напускное тщеславие легкомысленного глупца.

Мой дорогой Босуэлл, я не стану отвечать за то, что ни разу ни мой разговор, ни мой тон, ни мой взгляд не зажгли в вас огонь. Если это случилось, забудьте об этом…Но никогда не теряйте память о стольких беседах, когда мы были одинаково легкомысленны: Я была довольна лестью вашей привязанности, а вы были счастливы считать меня своим другом, как будто в женщине со многими талантами есть что-то редкое. Сохраните эту память, говорю я, и будьте уверены, что моя нежность, мое уважение, я бы даже сказал, почтение, всегда останутся вашими.108

Это письмо надолго опечалило Босуэлла; в течение года он сохранял спокойствие. Затем (16 января 1766 года) он написал из Парижа отцу Зелиды, прося ее руки. «Разве не будет жаль, если столь удачный союз окажется нереализованным?»109 Отец ответил, что Зелида рассматривает другое предложение. Через год Босуэлл послал ей прямое предложение. Она ответила: «Я читаю ваши запоздалые ласки с удовольствием, с улыбкой. Значит, вы когда-то любили меня!»110-и отказалась от его предложения.

Пока шла эта эпистолярная игра, Босуэлл успел перепробовать множество стран и женщин. В Берлине он видел Фредерика на парадной площадке, но не ближе. Он взял к себе в постель беременную продавщицу шоколада; она показалась ему безопасным портом. В Лейпциге он познакомился с Геллертом и Готтшедом; в Дрездене он посетил «большую картинную галерею, которая, как мне сказали, является самой благородной в Европе».111 Через Франкфурт, Майнц, Карлсруэ и Страсбург он проехал в Швейцарию. Мы уже сопровождали его во время визитов к Руссо и Вольтеру. В те возвышенные дни ореол гения и лихорадка славы усмиряли жажду молодости.

1 января 1765 года он покинул Женеву, чтобы пересечь Альпы. Он провел девять захватывающих месяцев в Италии, посетил все крупные города и на каждой остановке пробовал женские товары. В Риме он разыскал Винкельмана, поцеловал обутую в тапочки ногу Папы, помолился в соборе Святого Петра и снова подхватил свою любимую болезнь. Вместе с Джоном Уилксом он поднялся на Везувий. В Венеции он делил одну и ту же куртизанку с лордом Маунтстюартом (сыном графа Бьюта), и снова заразился. Через месяц в Сиене он ухаживал за Порцией Санседони, любовницей своего друга Маунтстюарта; он убеждал ее не позволять чувствам верности мешать щедрости, ибо «мой господин так сформировался, что сам не способен на верность и не ждет ее от вас».112

Его лучшие стороны проявились в следующем подвиге. Из Ливорно он отправился на корабле на Корсику (11 октября 1765 года). Паоли освободил остров от Генуи в 1757 году, и сейчас шел восьмой год его правления новым государством. Босуэлл добрался до него в Соллакаро и вручил рекомендательное письмо от Руссо. Сначала его заподозрили в шпионаже, но «я позволил себе показать ему составленный мною меморандум о преимуществах для Великобритании от союза с Корсикой»; после этого он регулярно обедал с генералом.113 Он сделал множество заметок, которые впоследствии пригодились ему при написании «Рассказа о Корсике» (1768). Он покинул остров 20 ноября и отправился вдоль Ривьеры в Марсель. Там «высокий и порядочный сводник» нашел для него «честную, безопасную и бескорыстную девушку».114

Из Экс-ан-Прованса он начал посылать в лондонскую газету «The London Chronicle» абзацы с новостями, которые должны были выйти в следующих друг за другом номерах с 7 января 1766 года, информируя британскую общественность о том, что Джеймс Босуэлл приближается к Англии с данными из первых рук о Корсике. Прибыв в Париж (12 января), он получил от отца известие о смерти матери. Он взял на себя обязательство сопровождать Терезу Левассер из Руссо в Лондон; если верить ему, она отдалась ему по дороге. Он пробыл в Лондоне три недели, несколько раз виделся с Джонсоном и наконец предстал перед отцом в Эдинбурге (7 марта 1766 года). Три года и четыре месяца независимости и путешествий сделали его зрелым. Это не ослабило его похоть и не умерило тщеславие, но расширило его знания и кругозор, придало ему новое самообладание и уверенность в себе. Теперь он был «корсиканским Босуэллом», человеком, который обедал с Паоли и писал книгу, способную побудить Англию прийти на помощь Освободителю и сделать остров британским оплотом в стратегически важном море.

3. Босвелл у себя дома

29 июля 1766 года он был принят в шотландскую адвокатуру, и в течение следующих двадцати лет его жизнь протекала в Эдинбурге, с многочисленными вылазками в Лондон и одной в Дублин. Возможно, ему помогла должность судьи, которую занимал его отец, а также его готовность к дебатам, он «получил большую работу» и «заработал шестьдесят пять гиней» в свою первую зиму в суде.115 Непомерная щедрость смешивалась с его самолюбием; он защищал самых низких преступников, тратил свое яркое красноречие на явно виновных, проигрывал большинство своих дел и растворял свои гонорары в выпивке. После тех солнечных месяцев в Италии он до костей прочувствовал холод Шотландии, от которого, казалось, не было иного лекарства, кроме алкоголя.

Он продолжал свои сексуальные скитания. Он взял в любовницы миссис Доддс, но в дополнение к ее услугам он «всю ночь пролежал с… обычной девушкой» и вскоре «обнаружил, что какая-то инфекция добралась до меня».116 Три месяца спустя, в состоянии сильного опьянения, он рассказывает, что «отправился в публичный дом и провел целую ночь в объятиях шлюхи. Это была прекрасная, сильная, энергичная девушка, шлюха, достойная Босуэлла, если у Босуэлла должна быть шлюха».117 Еще одна инфекция. Очевидно, что брак был единственным средством, которое могло спасти его от физического и морального вырождения. Он ухаживал за Кэтрин Блэр, но она отвергла его. Он влюбился в Мэри Энн Бойд, ирландскую девушку с греческими формами и богатым отцом. Он поехал за ней в Дублин (март 1769 года), по дороге потерял страсть, напился, пошел к ирландской проститутке, снова заразился венерической болезнью.118

В феврале 1768 года он отправил в печать «Рассказ о Корсике», «Дневник путешествия на этот остров» и «Мемуары Паскаля Паоли». Книга с призывом к Британской помощи Паоли поразила воображение Англии и подготовила общественное мнение к одобрению действий британского правительства по отправке секретного оружия и припасов корсиканцам. Книга разошлась десятитысячным тиражом в Англии; она была переведена на четыре языка и принесла Босуэллу большую известность на континенте, чем Джонсону. 7 сентября 1769 года автор появился на Шекспировском фестивале в Стратфорде в одежде корсиканского вождя, с надписью «Corsican Boswell» на шляпе; но, поскольку это был бал-маскарад, он не вполне заслужил насмешки, которой подвергся.

Его кузина Маргарет Монтгомери сопровождала его в Ирландию и смиренно переносила его ирландские ухаживания и веселье. Она была на два года старше его, и ее 1000 фунтов стерлингов не делали ее равной парой (как утверждал Босуэлл-старший) для наследника Ошинлека, но когда он размышлял о ее терпеливой преданности ему, его осенило, что она хорошая женщина и будет хорошей женой; кроме того, его репутация развратника и пьяницы сузила его выбор. Сам судья подумывал о женитьбе, которая поставила бы мачеху между отцом и сыном и могла бы привести к разорению поместья. Босуэлл умолял отца не жениться; отец настаивал; они ссорились; Босуэлл подумывал уехать в Америку. 20 июля 1769 года он написал «Пегги» Монтгомери, прося ее выйти за него замуж и согласиться поехать с ним в Америку и жить на его 100 фунтов в год и проценты с ее 1000 фунтов. Он предупредил ее, что подвержен периодам меланхолии. Ее ответ (22 июля) заслуживает воспоминаний:

Я всесторонне обдумал, как вы и хотели, и… принимаю ваши условия…Дж. Б. со 100 фунтами стерлингов в год представляет для меня такую же ценность, как если бы я владел поместьем Ачинлек…Свободный от честолюбия, я предпочитаю настоящее счастье его пышной видимости…Будь уверен, мой дорогой Джейми, у тебя есть подруга, которая готова пожертвовать всем ради тебя, которая до сих пор никогда не желала богатства, чтобы подарить его человеку своего сердца».119

19 ноября женился отец, 25 ноября — сын. Младшая пара вела отдельное хозяйство, а в 1771 году они сняли квартиру у Дэвида Хьюма. Джеймс стремился к трезвости, много работал адвокатом и радовался детям, которых родила ему жена. По-видимому, она не поощряла его брачные похождения на поздних месяцах своей повторной беременности. 27 октября 1772 года он отправился к проститутке, выпив «слишком много вина».120 Он оправдывался, утверждая, что наложничество разрешено Писанием. Он возобновил пьянство и добавил азартные игры. В его дневнике 5 октября 1774 года записано: «Напился до опьянения». 3 ноября: «Многие из нас пили с обеда до десяти вечера». 4 ноября: «Сильно опьянел;… упал с большой жестокостью». 8 ноября: «Опять напился». 9 ноября: «Мне было очень плохо, и я не мог встать до двух часов». 24 декабря: «Я был очень пьян… пробыл больше часа с двумя шлюхами в их ночлежке на узкой грязной лестнице в Боу. Я нашел дорогу домой около двенадцати. Я упал».121 Жена простила его и ухаживала за ним во время болезней.

У его пьянства было много причин: многочисленные неудачи в адвокатуре, трудности с отцом, стыд за неверность, осознание того, что он не осуществил мечты своего тщеславия, и отвращение к жизни в Шотландии. Почти каждый год он бежал в Лондон, отчасти для того, чтобы вести там дела, отчасти для того, чтобы насладиться общением с Джонсоном, Рейнольдсом, Гарриком и Берком. В 1773 году он был принят в «Клуб». Осенью того же года он с гордостью прогуливался по улицам Эдинбурга с доктором Джонсоном в качестве прелюдии к их путешествию на Гебриды.

Поначалу, во время этих лондонских поездок, он хранил верность жене и писал ей нежные письма, но к 1775 году он вновь стал покровительствовать распущенности. Особенно оживленно он вел себя в конце марта 1776 года. «Когда я вышел на улицу, меня охватила ярость блудника. Я решил посвятить этому ночь». Его увлечение продолжалось несколько ночей. «Я думал о своей дорогой супруге с самым высоким уважением и самой теплой привязанностью, но имел путаное представление о том, что моя телесная связь со шлюхами не мешает моей любви к ней».122 Очередная венерическая инфекция отрезвила его на короткое время.

Эти подвиги и его раболепие перед Джонсоном заслужили презрительные комментарии от таких людей, как Хорас Уолпол, и (посмертно) смертельную порку от Маколея,123 Но они не оставили его без друзей. «Мой характер человека с широким кругозором и обширными знакомствами заставляет людей любить мое внимание».124 Большинство лондонцев соглашались с Босуэллом в том, что ни одна женщина не имеет права на целого мужчину. Если он нравился таким людям, как Джонсон и Рейнольдс, и многие лондонские дома были открыты для него, он должен был обладать многими приятными чертами. Эти проницательные люди знали, что он переходил от женщины к женщине и от идеи к идее, как торопливый путешественник, оцарапав множество поверхностей, но так и не добравшись до сути дела, не почувствовав за жертвенной плотью израненную душу. И он это знал. «При всей моей гордости у меня действительно мало ума», — говорил он; «мои блестящие качества — как вышивка на марле».125 «Во всех моих понятиях есть несовершенство, поверхностность. Я ничего не понимаю ясно, ничего до конца. Я подбираю фрагменты, но никогда в моей памяти не возникает масса какого-либо размера».126

Именно эти фрагменты и эта память искупили его. Он искупил свои недостатки, поклоняясь в других тем совершенствам, которых не мог достичь сам; смиренно внимая им, запоминая их слова и поступки, и, наконец, с неменьшим артистизмом расположив их в порядке и свете, создав непревзойденную картину человека и эпохи. И пусть мы никогда не будем раздеты телом и духом, тайной похотью и неутомимым тщеславием, так тщательно, как этот человек, наполовину лакей, наполовину гений, раскрыл себя для потомков.

ГЛАВА XXXII. Литературная сцена I756–89 гг.

I. ПРЕССА

На заднем плане были газеты, журналы, издательства, тиражные библиотеки, театры — все они безрассудно множились, донося до широкой публики столкновения партий и талантов. Появилось несколько журналов: The Literary Magazine и The Critical Review в 1756 году, The Public Ledger в 1760 году. Johnson's Rambler начал выходить в 1750 году; The Gentleman's Magazine, который кормил Джонсона в его трудные годы, начался в 1731 году и просуществовал до 1922 года. Лондонские газеты в этот период удвоили свое количество и общий тираж. В 1755 году начала выходить газета «Монитор», в 1761-м — «Норт Бритон», в 1769-м — «Морнинг Кроникл», в 1780-м — «Морнинг Геральд», в 1785-м — «Дейли Юниверсал Реджистер», в 1788-м — «Таймс». Газета «Паблик Адвертайзер» озолотилась благодаря письмам Юниуса; ее тираж вырос с 47 500 до 84 000 экземпляров. Большинство других ежедневных газет существовали за счет узкой клиентуры; так, тираж «Таймс» в 1795 году составлял всего 4800 экземпляров. Они были более скромными по размеру, чем по речи — обычно четыре страницы, одна из которых отводилась под рекламу. Джонсон в 1759 году считал, что газетная реклама достигла своего предела.

Рекламы сейчас так многочисленны, что их просматривают очень невнимательно, поэтому приходится привлекать внимание великолепием обещаний и красноречием, то возвышенным, то патетическим… Продавец косметики продает лосьон, который избавляет от прыщей, смывает веснушки, разглаживает кожу и подтягивает плоть… Рекламное дело сейчас настолько близко к совершенству, что нелегко предложить какое-либо улучшение. Но поскольку каждое искусство должно быть подчинено общественному благу, я не могу не задать моральный вопрос этим мастерам публичного слуха, не играют ли они иногда слишком вольно с нашими страстями?1

Печатники, книготорговцы и издатели все еще были в значительной степени смешаны в одной профессии. Роберт Додсли издавал Поупа и Честерфилда, а теперь печатал Уолпола и Голдсмита. У Томаса Дэвиса была популярная книжная лавка, где разрешалось неспешно просматривать книги, а Джонсон и другие приходили туда, чтобы попробовать книги и поглазеть на хорошенькую жену. Уильям Страхан прославился, опубликовав «Словарь» Джонсона, «Богатство народов» Смита и «Упадок и падение Римской империи» Гиббона — две последние в annus mirabilis 1776 года. В 1781 году Оксфорд основал издательство Clarendon Press. Книготорговцы хорошо платили за хорошие книги, но могли нанять халтурщиков для подготовки статей и сборников за гроши. В романе Генри Брука «Дурак качества» (1766) один книготорговец говорит: «Я могу нанять одного из этих джентльменов… на образование которых было потрачено больше денег, чем… хватило бы на содержание приличной семьи до конца света, — я могу заставить одного из них работать, как запряженная лошадь, с утра до ночи за меньшую плату, чем я мог бы нанять… носильщика или сапожника на три часа».2 Авторы множились до насыщения рынка, отчаянно сражались за свою звездную долю и сатирировали друг друга отравленными чернилами. Женщины усилили конкуренцию: Миссис Анна Барболд, Сара Филдинг, миссис Амелия Опи, миссис Элизабет Инчболд, миссис Элизабет Монтагу, Фанни Берни, Ханна Мор. В игру включился сельский пастор и ушел с призом.

II. ЛОРЕНС СТЕРН

Он не был создан для пастора; он был сыном солдата, и его десять лет таскали с поста на пост; и тогда, и потом он набрался достаточно военных знаний, чтобы заставить дядю Тоби говорить об осадах и фортах как старый генерал. Свою мать он позже описал как «дочь… бедного суттера [торговца], который следил за лагерем во Фландрии».3 Однако его прадед был архиепископом Йоркским, и семье Стернов удалось устроить Лоуренса в Кембридж на стипендию. В 1737 году он получил там степень, но кровоизлияние в легкое в 1736 году предрешило ему пожизненную борьбу с туберкулезом. Рукоположенный в англиканские священники (1738), он получил скромное викариатство в Саттон-ин-те-Форест, недалеко от Йорка. В 1741 году он женился на Элизабет Ламли и переехал жить к ней в свой потрепанный приход. Она доверила ему свои сорок фунтов в год; он вложил часть этих денег в землю, и она выросла.

В остальном они были несчастны. Оба были издерганы, и оба были нервными. Миссис Стерн вскоре пришла к выводу, что «самый большой дом в Англии не смог бы вместить их обоих из-за их беспорядков и споров».4 Ее кузина, «голубоглазая» Элизабет Монтагу, описывала ее как вздорного дикобраза, «с которым можно было избежать ссоры, только держась на расстоянии».55 В семье родилось двое детей; один умер, а вторая, Лидия, стала заметно привязана к матери. Несчастье усилилось, когда мать и сестра Стерна, жившие в нищете в Ирландии, приехали в Йорк и обратились к нему с просьбой выделить им восемь фунтов в год из доходов его жены. Идея не вызвала энтузиазма. Стерн дал матери немного денег и умолял ее вернуться в Ирландию. Она осталась в Йорке. Когда ее арестовали за бродяжничество, Стерн отказался внести за нее залог.

После восемнадцати лет тягостного брака викарий почувствовал, что любая истинно христианская душа позволит ему немного прелюбодействовать. Он влюбился в Катрин Фурмантель и поклялся: «Я люблю тебя отвлеченно и буду любить до бесконечности».6 Жена обвинила его в неверности, он отрицал это; она была так близка к помешательству, что он отдал ее и Лидию на попечение «сумасшедшего доктора» и продолжил связь.

На фоне этой суматохи он написал одну из самых известных книг в английской литературе. Его друзья, прочитав часть рукописи, умоляли его исключить «грубые аллюзии, которые могли бы стать предметом справедливого оскорбления, особенно когда они исходят от священнослужителя». С горечью он удалил около 150 страниц. Оставшуюся часть он анонимно отправил в печать; она была опубликована в январе 1760 года под названием «Жизнь и мнения Тристрама Шэнди, джентльмена» (The Life and Opinions of Tristram Shandy, Gent). В двух томах осталось достаточно скандала и причудливого юмора, чтобы они стали литературным событием лондонского года. Далеко в Ферни фурор нарастал: «Весьма непостижимая книга, — сообщал Вольтер, — и оригинальная; в Англии от нее сходят с ума».7 Хьюм назвал ее «лучшей книгой, написанной любым англичанином за последние тридцать лет, какой бы плохой она ни была».88 В Йорке, где авторство Стерна было открытым секретом, а в главных героях узнавали многих местных деятелей, двести экземпляров были проданы за два дня.

Трудно описать эту книгу, поскольку у нее нет ни формы, ни темы, ни головы, ни хвоста. Название — уловка, поскольку «Джентльмен», который рассказывает эту историю и чья «жизнь и мнения» должны были быть представлены, не рождается до страницы 209 тома IV (оригинального девятитомного издания). Суть повествования сводится к тому, что произошло или было сказано, пока он был зачат и пока он неторопливо рос в утробе матери. Первая страница — лучшая:

Я хотел бы, чтобы мой отец или моя мать, или оба они, так как по долгу службы они оба были одинаково связаны с этим, соображали, что они делают, когда рожают меня; если бы они должным образом подумали, как много зависит от того, что они делают; — что не только производство разумного существа было заинтересовано в этом, но что, возможно, счастливое формирование и температура его тела, возможно, его гений и сам склад его ума… если бы они должным образом взвесили и учли все это и поступили соответствующим образом, то, по моему глубокому убеждению, я стал бы совсем другим человеком в мире.

«Дорогая, — сказала моя мать, — ты не забыла завести часы?» — «Боже правый!» — воскликнул мой отец, — «Разве когда-нибудь со времен сотворения мира женщина прерывала мужчину таким глупым вопросом?»

Начиная с этой размолвки и далее книга состоит из отступлений. Стерну не было о чем рассказывать, тем более о любви, которая является бременем большинства художественных произведений; он хотел развлечь себя и читателя причудливыми рассуждениями обо всем, но не по порядку; он скакал вокруг больших и малых проблем жизни, как резвый конь в поле. После написания шестидесяти четырех глав он вспомнил, что не дал своей книге предисловия; тогда он вставил его; это позволило ему посмеяться над своими критиками. Свой метод он называл «самым религиозным, поскольку я начинаю с написания первого предложения, а второе доверяю Всемогущему Богу».9 а в остальном полагаюсь на свободную ассоциацию. Рабле уже делал нечто подобное; Сервантес позволил Рози-нанте вести его от эпизода к эпизоду; Роберт Бартон бродил по свету, прежде чем анатомировать меланхолию. Но Стерн возвел бессодержательность в ранг метода и освободил всех романистов от необходимости иметь тему или сюжет.

Досужие слои населения Британии были в восторге от того, как много шума можно раздуть из ничего и как можно написать книгу на англосаксонском английском в эпоху Джонсона. Похотливые британцы приветствовали веселую новинку — священнослужителя, рассуждающего о сексе, метеоризме и разрезе в штанах дяди Тоби. В марте 1760 года Стерн отправился в Лондон, чтобы похвалиться своим успехом; он с радостью обнаружил, что два тома проданы; он взял за них 630 фунтов стерлингов и еще два в придачу. Даже «Проповеди мистера Йорика», опубликованные через четыре месяца после «Тристрама», нашли сбыт, когда стало известно, что Йорик — это Стерн. Приглашения пришли к автору от Честерфилда, Рейнольдса, Рокингема, даже от епископа Уорбертона, который удивил его пятьюдесятью гинеями, возможно, чтобы избежать украшения какой-нибудь сатирической страницы в будущих томах. Стерн купил карету и упряжку и с веселым триумфом отправился в Йорк, где проповедовал в великом минстере. Ему подарили более богатый пасторский дом в Коксволде, в пятнадцати милях от Йорка; он взял жену и дочь к себе жить и там, с бессодержательной легкостью, написал III–IV тома «Тристрама».

В декабре того же 1760 года он отправился в Лондон, чтобы посмотреть, как эти тома проходят через печать. Рецензии на них были неблагоприятными, но издание было распродано за четыре месяца. Тристрам появился на свет с помощью щипцов, которые деформировали его нос, после чего автор пустился в пространные рассуждения о философии носов в стиле самых умудренных опытом пандитов. По словам одного из авторитетов, форма носа ребенка определяется мягкостью или твердостью груди кормилицы: «погружаясь в нее… как в масло, нос утешался, питался, набухал, освежался, пополнялся».10

После полугода пребывания в Лондоне Стерн вернулся к жене, которая сказала ему, что без него она была счастливее. Он погрузился в свои рукописи и написал V–VI тома; в них Тристрам был почти забыт, а дядя Тоби и капрал Трим, с их военными воспоминаниями и игрушечными крепостями, заняли место на сцене. В ноябре 1761 года пастор снова отправился в Лондон и в последний день года увидел V–VI тома опубликованными. Они были хорошо приняты. Он флиртовал с миссис Элизабет Весей, одной из «голубых»; поклялся, что отдаст последнюю тряпку своего священства за прикосновение ее божественной руки;11 У него случилось кровоизлияние в легкие, и он бежал на юг Франции. В Париже он остановился надолго, чтобы посетить несколько ужинов в «синагоге атеистов» д'Ольбаха, где он надолго приглянулся Дидро. Услышав, что его жена больна, а у Лидии развивается астма, Стерн пригласил их присоединиться к нему во Франции. Все трое поселились недалеко от Тулузы (июль 1762 года).

В марте 1764 года он покинул жену и дочь с их согласия и вернулся в Париж, Лондон и Коксволд. Он написал VII–VIII тома «Тристрама», получил за них аванс и отправил часть вырученных денег миссис Стерн. Новые тома появились в январе 1765 года под слабым одобрением; жилка Шэнди-Тоби истощилась. В октябре Стерн отправился в восьмимесячное путешествие по Франции и Италии. По пути на север он встретил свою семью в Бургундии; они попросили остаться во Франции; он оплатил их расходы и вернулся в Коксволд (июль 1766 года). В перерывах между кровотечениями он писал IX том. Он отправился в Лондон, чтобы увидеть его появление на свет (январь 1767 года), и наслаждался фурором, вызванным тем, что он перешел грань секса, описывая ухаживания дяди Тоби за миссис Уодман. Скандальные читатели писали в газеты и архиепископу Йоркскому, требуя снять с этого бесстыдного пастора епитимью и выселить его; прелат отказался. Тем временем Стерн собирал подписку на обещанное «Сентиментальное путешествие», общая сумма которой составила 1050 фунтов стерлингов. Он послал еще денег своей жене и занялся любовью с Элизабет Дрейпер.

Она была женой чиновника Ост-Индской компании, в то время (март 1767 г.) находившегося в Индии. Она вышла за него замуж в четырнадцать лет, когда ему было тридцать четыре. Стерн прислал ей свои книги и предложил следовать за ними рукой и сердцем. Некоторое время они виделись ежедневно и обменивались нежными письмами. В десяти «Письмах к Элизе» звучит последняя печальная страсть человека, умирающего от туберкулеза. Правда, мне девяносто пять, а вам всего двадцать пять;…но то, чего мне недостает в молодости, я восполню остроумием и хорошим настроением». Ни Свифт так не любил свою Стеллу, ни Скаррон свою Ментенон, ни Уоллер свою Сахариссу, как я буду любить и воспевать тебя, моя избранная жена!» — ибо «моя жена не может жить долго».12 Через десять минут после отправки этого письма у него случилось сильное кровотечение, и он истекал кровью до четырех утра. В апреле 1767 года миссис Дрейпер, вызванная мужем, отплыла в Индию. С 13 апреля по 4 августа Стерн вел «Дневник Элизы», «дневник жалких чувств человека, разлученного с дамой, по обществу которой он томился». «Я приму тебя на любых условиях, Элиза! Я буду… так справедлив, так добр к тебе, что заслужу, чтобы не быть несчастным в будущем».13 В дневнике под 21 апреля: «Расстался с двенадцатью унциями крови». Врач сказал ему, что у него сифилис; он возразил, что это «невозможно… ибо я не имел никаких сношений с полом — даже с женой… эти пятнадцать лет». «Мы не будем рассуждать об этом, — сказал врач, — но вы должны пройти курс ртути».14 Другие врачи подтвердили диагноз; один заверил его, что «порча крови дремлет двадцать лет». Он сдался, заявив о своей добродетели.

К июню он поправился и вернулся в Коксволд. Во время написания «Сентиментального путешествия» он перенес еще одно кровоизлияние и понял, что жить ему осталось недолго. Он отправился в Лондон, увидел маленькую книжку изданной (февраль 1768 года) и в последний раз насладился неослабевающей привязанностью друзей. Как «Тристрам» напомнил о Рабле, так и новый том отразил растущее влияние Ричардсона и Руссо. Но добродетель Стерна была менее безупречной, чем у Ричардсона, а его слезы — менее горячими и искренними, чем у Руссо. Возможно, именно эта книга, а также «Человек чувств» Генри Маккензи (1771) сделали сентимент и сентиментальность модными словами в Англии. Байрон считал, что Стерн «предпочитает ныть над мертвой задницей, чем облегчать жизнь живой матери».15

Пока Стерн наслаждался своим последним триумфом в Лондоне, он простудился, что переросло в плеврит. Он написал миссис Джеймс жалостливое письмо, в котором просил ее позаботиться о Лидии, если миссис Стерн умрет. Смерть настигла его 18 марта 1768 года в трактире на Олд-Бонд-стрит, без друзей рядом. Ему было пятьдесят два года. В нем было немного от горца, и он был «пестрым на вид»; но мы можем понять его чувствительность к женщинам и то напряжение, которое несчастливый брак наложил на человека, способного к такому тонкому восприятию и нежному артистизму. Он много страдал, много отдал и написал одну из самых своеобразных книг во всей истории литературы.

III. ФАННИ БЕРНИ

Женщина недолго соперничала с ним в успехе художественной литературы. Она родилась в 1752 году в семье Чарльза Берни, будущего историка музыки. Она воспитывалась на нотах, а не на письмах; до восьми лет она не умела читать;16 Никто и не мечтал, что она станет писательницей. Ее мать умерла, когда Фрэнсис было девять лет. Поскольку почти все музыканты, выступавшие в Лондоне, приходили в дом ее отца и привлекали к себе изрядную часть элиты, Фанни получала образование, слушая слова и музыку. Она медленно взрослела, была застенчивой и невзрачной, и ей потребовалось сорок лет, чтобы найти мужа. Когда был опубликован ее знаменитый роман (январь 1778 года), ей было двадцать пять, и она так боялась не понравиться отцу, что скрывала свое авторство. Эвелина, или Выход молодой леди в свет, произвела фурор. Анонимность вызвала любопытство; ходили слухи, что ее написала девушка семнадцати лет. Джонсон, которого хвалили в предисловии, похвалил ее и рекомендовал доктору Берни. Миссис Трейл жаловалась, что она слишком коротка. Когда миссис Трейл узнала секрет, он разнесся по Лондону; Фанни стала светской львицей; все читали ее книгу, а «мой добрый и самый преданный отец был так счастлив моим счастьем».17

Ее искусство заключалось в том, чтобы, сохранив память и живое воображение, описать, каким показался мир лондонского общества осиротевшей семнадцатилетней девушке, воспитанной сельским пастором, совсем не похожим на Лоуренса Стерна. Несомненно, Фанни тоже была в восторге от игры Гаррика и чувствовала себя так, как Эвелина писала своему опекуну: «Такая легкость! Такая живость в его манерах! Такая грация в его движениях! Такой огонь и смысл в его глазах!.. А когда он танцевал, о, как я завидовала Кларинде! Мне почти хотелось выскочить на сцену и присоединиться к ним».18 Лондон, уставший от порока, почувствовал себя очищенным свежим ветром, дующим с этих юношеских страниц.

Этот некогда знаменитый роман умер, но дневник, который вела Фанни, до сих пор остается живой частью английской литературы и истории, ведь в нем можно увидеть знаменитостей от Джонсона и Георга III до Гершеля и Наполеона. Королева Шарлотта сделала мисс Берни хранительницей халатов (1786), и в течение следующих пяти лет Фанни одевала и раздевала Ее Величество. Стесненная и узкая жизнь едва не задушила писательницу; наконец друзья спасли ее, и в 1793 году, когда молодость совсем прошла, она вышла замуж за разорившегося эмигранта, генерала д'Ар-Блея. Она содержала его своими сочинениями и доходами; в течение десяти лет она жила с ним во Франции в безвестности, изолированная напряженностью революционных и наполеоновских войн. В 1814 году ей разрешили вернуться в Англию и получить последнее благословение отца, который умер в возрасте восьмидесяти восьми лет. Сама она дожила до этого возраста, попав в совершенно иной мир, который и не подозревал, что знаменитая Джейн Остин (умерла в 1817 году) черпала свое вдохновение в забытых романах забытой дамы, которая была жива еще в 1840 году.

IV. ГОРАЦИЙ УОЛПОЛ

«Этот мир, — сказал он, — комедия для тех, кто думает, трагедия для тех, кто чувствует».19 Так он научился улыбаться миру, даже шутке над своей подагрой. Он вел хронику своего времени, но умывал руки. Он был сыном премьер-министра, но не получал удовольствия от политики. Он любил женщин, от Фанни Берни до величайших герцогинь, но ни одну из них он не взял бы в жены, а (насколько нам известно) — в любовницы. Он изучал философию, но считал философов бичом и скукой века. Одним автором он восхищался без остатка за ее прекрасные манеры и непринужденное искусство — мадам де Севинье; только ей он стремился подражать; и если его письма не передавали ее изящества и очарования, они становились, в гораздо большей степени, чем ее, живой повседневной историей эпохи. Хотя он и называл их летописью Бедлама,20 он писал их с осторожностью, надеясь, что некоторые из них позволят ему занять место в памяти людей; ведь даже философу, примирившемуся с упадком, трудно смириться с забвением.

Горацио (так его окрестили в 1717 году) был младшим из пяти детей, подаренных сэру Роберту Уолполу, отважному премьеру, который пожертвовал своей репутацией, предпочтя мир войне, но почти не навредил ей, предпочтя прелюбодеяние моногамии.21 Возможно, чтобы отомстить его первой жене, сплетники некоторое время приписывали отцовство Горация Карру, лорду Херви, брату слабоумного Джона, лорда Херви из Икворта, который обвинил сэра Роберта в попытке соблазнить леди Херви.22 Эти вопросы слишком запутаны, чтобы решать их в настоящем; мы можем лишь сказать, что Гораций воспитывался так, что его родственники не вменяли ему в вину никакого дурного происхождения. Премьер-министр относился к нему с деловитым безразличием, а мать (по его словам) «баловала» его с «чрезвычайной нежностью».23 Он был очень красивым мальчиком и одевался как принц, но он был хрупким и неуверенным в себе, и таким же чувствительным, как девочка. Когда умерла его мать (1737 год), многие опасались, что двадцатилетний юноша умрет от горя. Сэр Роберт утешал его правительственными синекурами, которые оплачивали изысканную одежду, элегантную жизнь и дорогую коллекцию произведений искусства сына. Гораций до конца жизни сохранял скрытую враждебность к отцу, но всегда защищал его политику.

В десять лет его отправили в Итон, где он выучил латынь и французский и завязал дружбу с поэтом Греем. В семнадцать лет он поступил в Королевский колледж в Кембридже; там он выучил итальянский язык и проникся деизмом от Кониерса Миддлтона. В двадцать два года, не получив ученой степени, он отправился вместе с Греем в путешествие по Италии и Франции. После некоторых скитаний они на пятнадцать месяцев поселились на флорентийской вилле в качестве гостей британского поверенного в делах, сэра Горация Манна. Уолпол и Манн больше никогда не встречались, но переписывались в течение следующих сорока пяти лет (1741–85). В Реджо-Эмилии Грей и Уолпол поссорились, поскольку Гораций оплатил все счета, а поэт не мог простить повышенного внимания к себе со стороны сына человека, правившего Англией. Оглядываясь назад, Гораций взял вину на себя: «Я был слишком молод, слишком любил собственные развлечения… слишком опьянен снисходительностью, тщеславием и наглостью моего положения… чтобы не быть невнимательным и нечувствительным к чувствам того, кого я считал ниже себя; того, кто, неловко сказать, был мне обязан».24 Они расстались; Уолпол чуть не умер от угрызений совести или хандры; он организовал проезд Грея домой. Они помирились в 1745 году, и большинство стихов Грея были напечатаны в типографии Уолпола в Строберри-Хилл. Тем временем в Венеции Уолпол позировал для прекрасного пастельного портрета, написанного Розальбой Камерой.

Еще не доехав до Англии (12 сентября 1741 года), Уолпол был избран в парламент. Там он выступил со скромной и бесполезной речью против оппозиции, которая положила конец долгому и процветающему служению его отца. Он регулярно переизбирался до 1767 года, когда добровольно отошел от активной политики. В целом он поддерживал либеральную программу вигов: сопротивлялся расширению королевской власти, рекомендовал компромисс с Уилксом и осудил рабство (1750) за девять лет до рождения Уилберфорса. Он выступал против политической эмансипации английских католиков на том основании, что «паписты и свобода противоречат друг другу».25 Он отверг доводы американцев против Гербового закона,26 но защищал притязания американских колоний на свободу и пророчествовал, что следующий зенит цивилизации будет в Америке.27 «Кто, кроме Макиавеля, — писал он (1786), — может притворяться, что у нас есть хоть тень права собственности на фут земли в Индии?»28 Он ненавидел войну, и когда братья Монгольфье совершили свой первый подъем на воздушном шаре (1783), он с ужасом предсказал распространение войны на небо. «Я надеюсь, — писал он, — что эти новые механические метеоры окажутся лишь игрушками для ученых или праздных людей, а не превратятся в двигатели разрушения человеческой расы, как это часто случается с усовершенствованиями или открытиями в науке».29

Слишком часто оказываясь в проигрыше, он решил проводить большую часть времени в деревне. В 1747 году он арендовал пять акров земли и небольшой дом недалеко от Твикенхема. Через два года он выкупил участок и перестроил здание в неоготическом стиле, как мы уже видели. В этом средневековом замке он собрал множество предметов, отличающихся искусством или историей; вскоре его дом превратился в музей, которому требовался каталог. В одной из комнат он установил печатный станок, на котором издал в изящных форматах тридцать четыре книги, включая свои собственные. В основном из Клубничного холма он отправил 3601 письмо, которые сохранились до наших дней. У него было сто друзей, почти со всеми он ссорился, мирился и был настолько добр, насколько позволяла его деликатная раздражительность. Каждый день он раздавал хлеб и молоко белкам, которые ухаживали за ним. Он оберегал свои синекуры и стремился к большему, но когда его кузен Генри Конвей был отстранен от должности, Уолпол предложил разделить с ним его доходы.

У него была тысяча недостатков, которые Маколей скрупулезно собрал в блестящем и неблагородном эссе. Уолпол был тщеславен, суетлив, скрытен, капризен, гордился своим происхождением и испытывал отвращение к своим родственникам. Его юмор был склонен к сатире с острыми зубами. Он унес с собой в могилу и в свои истории презрение ко всем, кто участвовал в свержении его отца. Часто он был дико предвзят, как, например, в описаниях леди Помфрет30 или леди Мэри Уортли Монтагу.31 Его хрупкий организм склонял его к тому, чтобы быть чем-то вроде дилетанта. Если Дидро, по меткому выражению Сент-Бёва, был самым немецким из всех французов, то Уолпол был самым французским из всех англичан.

Он бесстрашно откровенничал о своих необычных вкусах и взглядах; он считал Вергилия занудой, а Ричардсона и Стерна — тем более; он называл Данте «методистом в Бедламе».32 Он презирал всех авторов и, подобно Конгриву, настаивал на том, что пишет как джентльмен для собственного развлечения, а не как литературный работник, зависящий от торговли своими словами. Так, он писал Хьюму: «Вы знаете, что в Англии мы читаем их произведения, но редко или никогда не обращаем внимания на авторов. Мы считаем, что им достаточно платят, если их книги продаются, и, конечно, оставляем их в их колледжах и безвестности, благодаря чему нас не беспокоят их тщеславие и дерзость….. Я, автор, должен признать такое поведение весьма разумным, ибо, по правде говоря, мы — самое бесполезное племя».33

Но, по его признанию, он тоже был автором, тщеславным и объемным. Скучая в своем замке, он исследовал прошлое, словно желая погрузить корни своего разума в самые богатые швы. Он составил «Каталог королевских и знатных авторов Англии» (1758) — их знатность оправдывала их авторство, а первоклассные люди, такие как Бэкон и Кларендон, могли претендовать на него. Он напечатал триста экземпляров и раздал большинство из них; Додсли рискнул выпустить тираж в две тысячи экземпляров; они продавались охотно и принесли Уолполу такую славу, которая, должно быть, заставила его повесить голову от стыда. Он усугубил свое унижение пятью томами «Анекдотов о живописи в Англии» (1762–71), увлекательной компиляции, заслужившей похвалу Гиббона.

Словно отдыхая от столь кропотливой научной работы, Уолпол написал средневековый роман «Замок Отранто» (1764), который стал матерью тысячи историй о сверхъестественных чудесах и ужасах. Он соединил тайну с историей в книге «Исторические сомнения в жизни и правлении короля Ричарда III» (Historic Doubts on the Life and Reign of King Richard III). Как и другие после него, он утверждал, что Ричард был опорочен традицией и Шекспиром; Хьюм и Гиббон назвали его аргументы неубедительными, Уолпол повторял их до самой смерти. Обратившись к событиям, о которых он знал не понаслышке, он написал мемуары о правлении Георга II и Георга III; они интересны, но пристрастны. Закованный в свои предрассудки, он мрачно смотрел на свое время: «вероломные министры, насмешливые патриоты, самодовольные парламенты, слабоумные принцы».34 «Я вижу, что моя страна идет к гибели, и нет человека с достаточным количеством мозгов, чтобы ее спасти»;35 Это было написано в 1768 году, когда Чатем только что создал Британскую империю. Четырнадцать лет спустя, когда король и лорд Норт, казалось, погубили ее, Уолпол заключил: «Мы полностью выродились во всех отношениях, что, я полагаю, характерно для всех падающих государств»;36 Через поколение маленький остров победил Наполеона. Все человечество казалось Уолполу зверинцем «породистых, недолговечных… комичных животных».37 Он не находил утешения в религии. Он поддерживал установленную церковь, потому что она поддерживала правительство, которое оплачивало его синекуры, но он откровенно называл себя неверным.38 «Я начинаю думать, что глупость — это материя, и ее нельзя уничтожить. Если уничтожить ее форму, она примет другую».39

Некоторое время он думал, что сможет найти стимул во Франции (сентябрь 1765 года). Перед ним были открыты все двери; мадам дю Деффан приняла его как замену д'Алемберу. Ей было шестьдесят восемь, Уолполу — сорок восемь, но этот промежуток исчез, когда их родственные души встретились в ласковом обмене отчаянием. Ей было приятно обнаружить, что Уолпол согласен с большей частью того, что говорил Вольтер, но готов пойти на костер, чтобы не дать ему сказать это; ведь он с ужасом думал о том, что произойдет с европейскими правительствами, если христианство рухнет. Он осуждал Вольтера, но высмеивал Руссо. Именно во время этой поездки в Париж он написал письмо, якобы от Фридриха Великого, в котором приглашал Руссо приехать в Берлин и насладиться более гонениями. «Копии распространились как лесной пожар», и «посмотрите на меня à la mode!».40-он сменил Юма в качестве льва салонов. Он полюбил веселый и беспощадный Париж, но утешался тем, что «французы в десять раз более презренны, чем мы [англичане]».41

После возвращения домой (22 апреля 1766 года) он начал долгую переписку с госпожой дю Деффан. Позже мы увидим, как он беспокоился, чтобы ее привязанность не сделала его смешным; однако, вероятно, именно для того, чтобы увидеть ее снова, он посещал Париж в 1767, 1769, 1771, 1775 годах. Ее любовь заставила его забыть о возрасте, но смерть Грея (30 июля 1771 года) напомнила ему о его собственной смертности. Он удивил себя тем, что дожил до 1797 года. У него не было финансовых проблем; в 1784 году его доход составлял 8000 фунтов стерлингов (200 000 долларов?) в год;42 а в 1791 году он унаследовал титул лорда Орфорда. Но подагра, начавшаяся в двадцать пять лет, продолжала терзать его до самого конца. Иногда, как нам рассказывают, из его пальцев вырывались скопления «мела».43 В последние годы жизни он исхудал и одеревенел, и иногда слугам приходилось переносить его из комнаты в комнату; но он продолжал работать и писать, и когда приходили посетители, они удивлялись яркому интересу в его глазах, бдительности его вежливости, веселости его речи, быстроте и ясности его ума. Почти каждый день знатные люди приходили посмотреть на его знаменитый дом и разнообразную коллекцию; Ханна Мор в 1786 году, королева Шарлотта в 1795-м.

Однако скончался он не на Земляничном холме, а в своем городском доме на Беркли-сквер, 2 марта 1797 года, на восьмидесятом году жизни. Словно сожалея о том, что в его мемуарах и письмах так много колких строк, он приказал запереть свои рукописи в сундук и не открывать, «пока первый граф Уолдегрейв, достигший тридцатипятилетнего возраста, не потребует этого».44 Таким образом, мемуары были опубликованы только в 1822 году или после него, когда все, кто мог обидеться, уже умерли. Некоторые из писем были опубликованы в 1778 году, другие — в 1818, 1820, 1840, 1857 годах…Во всем англоязычном мире есть мужчины и женщины, которые прочли каждое слово этих писем и дорожат ими как одним из самых восхитительных наследий просветительского века.

V. ЭДВАРД ГИББОН

«Хорошие историки, — писал Уолпол одному из них, Робертсону, — самые скудные из всех писателей, и неудивительно! Хороший стиль встречается нечасто, тщательная информация — еще реже, а если они встречаются, то каков шанс, что к ним добавится беспристрастность!»45 Гиббон не вполне соответствовал последнему испытанию, но и Тацит, который один может стоять с ним в одном ряду среди высших историков.

1. Подготовка

Гиббон написал или начал шесть автобиографий, которые его литературный душеприказчик, первый граф Шеффилд, сшил в удивительно хорошо сшитые, но излишне очищенные, Memoirs (1796), иногда известные как его Автобиография. Также Гиббон вел дневник, начатый в 1761 году и продолжавшийся под разными названиями до 28 января 1763 года. Эти главные источники о его развитии были признаны достаточно точными, за исключением его родословной.

Он потратил восемь страниц на подробное описание своей выдающейся родословной; жестокие генеалоги отняли ее у него.46 Его дед, Эдвард Гиббон I, был среди тех директоров Компании Южных морей, которые были арестованы за злоупотребления после того, как лопнул «пузырь» (1721). Из его состояния, которое он оценивал в 106 543 фунта стерлингов, было конфисковано все, кроме 10 000 фунтов стерлингов; на них, как сообщает нам историк, он «возвел здание нового состояния… не намного уступающего первому».47 Он не одобрял брак своего сына, Эдуарда II; поэтому по завещанию большая часть его состояния досталась дочерям, Екатерине и Хестер. Дочь Кэтрин вышла замуж за Эдварда Элиота, который позже купил место в парламенте для Эдварда Гиббона III; Хестер стала богатой приверженкой Уильяма Лоу,48 и долгое время досаждала своему племяннику своими затянувшимися смертями. Эдуард II обучался у Лоу, окончил Винчестерскую школу и Кембридж, женился на Джудит Портен и имел семерых детей, из которых только Эдуард III пережил детство.

Он родился в Патни в Суррее 8 мая 1737 года. Его мать умерла в 1747 году от седьмой беременности. Отец переехал в сельское поместье в Буритоне, в Гемпшире, в пятидесяти восьми милях от Лондона, оставив мальчика на попечение тети в доме деда в Путни. Там будущий ученый с удовольствием пользовался хорошо сохранившейся библиотекой. Частые болезни прерывали его успехи в Винчестерской школе, но он проводил дни выздоровления за чтением, в основном по истории, особенно Ближнего Востока. «Магомет и его сарацины вскоре привлекли мое внимание;…я переходил от одной книги к другой, пока не обошел весь круг восточной истории. До шестнадцати лет я исчерпал все, что можно было узнать на английском языке об арабах и персах, татарах и турках».49 Отсюда эти увлекательные главы о Мухаммеде и первых халифах, а также о взятии Константинополя.

Когда в возрасте пятнадцати лет его отправили в Магдален-колледж в Оксфорде, «я прибыл туда с запасом эрудиции, который мог бы озадачить доктора, и с таким уровнем невежества, которого постыдился бы и школьник». Он был слишком болезненным, чтобы заниматься спортом, слишком застенчивым, чтобы непринужденно общаться с другими студентами. Он был бы подходящим учеником для компетентного учителя. Но, стремясь к знаниям, он не нашел профессора, готового их преподавать. Большинство преподавателей позволяли своим ученикам посещать лекции или не посещать их и проводить половину времени в «соблазнах безделья».50 Они потакали его «неправильному поведению, плохо подобранной компании, поздним часам и необдуманным тратам» — даже экскурсиям в Бат или Лондон. Однако он «был слишком молод и стыдлив, чтобы, как мужественный оксониец в городе, наслаждаться тавернами и банями Ковент-Гардена».51

Все преподаватели были священнослужителями, которые преподавали и принимали как должное Тридцать девять статей англиканской церкви. Гиббон был настроен на борьбу и подвергал сомнению своих преподавателей. Ему казалось, что Библия и история оправдывают католическую церковь в ее претензиях на божественное происхождение. Знакомый католик достал ему несколько тревожных книг, в первую очередь «Изложение католической доктрины» Боссюэ и «Историю протестантских вариаций»; они «добились моего обращения, и я, несомненно, пал от благородной руки».52 С юношеской готовностью он исповедовался католическому священнику и был принят в Римскую церковь (8 июня 1753 года).

Он сообщил об этом отцу и не удивился, когда его вызвали домой, ведь в Оксфорд не принимали студентов-католиков, а, согласно Блэкстоуну, обращение протестанта в католичество было «государственной изменой». Скандальные родители поспешно отправили юношу в Лозанну и устроили его к пастору-кальвинисту. Там Эдуард поначалу жил с угрюмым упрямством. Но месье Павильяр, хотя и не был снисходителен, был добр, и мальчик постепенно потеплел к нему. Кроме того, пастор был хорошим классическим ученым. Гиббон научился читать и писать по-французски так же легко, как по-английски, и легко освоил латынь. Вскоре он был принят в культурную семью, чьи манеры и беседа были лучшим образованием, чем то, которое дал ему Оксфорд.

По мере совершенствования своего французского языка он ощущал дуновение ветра французского рационализма, проникавшего в Лозанну. Когда ему было всего двадцать лет (1757), он с восторгом посещал спектакли, представляемые Вольтером в близлежащем Монрионе. «Иногда я ужинал с актерами».53 Он познакомился с Вольтером, начал читать Вольтера, прочитал недавно опубликованное «Essai sur l'histoire générale» («Эссе о человеке») Вольтера. Он прочел «Esprit des lois» Монтескье (1748), а «Considérations sur les causes de la grandeur des Romains et de leur décadence» (1734) стало отправной точкой «Упадка и падения». В любом случае влияние французских философов, дополненное чтением Юма и английских деистов, подорвало христианство Гиббона, равно как и его католичество, и победа Реформации, одержанная М. Павильяром, была аннулирована тайным принятием Гиббоном Просвещения.

Наверное, было очень волнительно встретить в один и тот же год (1757) и Вольтера, и Сюзанну Куршод. Ей было двадцать лет, она была белокурой, красивой, светловолосой и жила со своими родителями-протестантами в Красси, в четырех милях от Лозанны. Она была ведущей душой в обществе «Принтемп» — группе из пятнадцати или двадцати молодых женщин, которые собирались друг у друга дома, пели, танцевали, играли в комедиях и благоразумно флиртовали с молодыми людьми; Гиббон уверяет нас, что «их девственное целомудрие никогда не было осквернено дыханием скандала или подозрения». Пусть он сам расскажет эту историю.

Во время ее коротких визитов к родственникам в Лозанне остроумие, красота и эрудиция мадемуазель Куршод были предметом всеобщих аплодисментов. Сообщение о таком вундеркинде пробудило мое любопытство; я увидел и полюбил. Я нашел ее образованной, без педантизма, оживленной в разговоре, чистой в чувствах и элегантной в манерах… Ее состояние было скромным, но семья — респектабельной… Она позволила мне нанести ей два или три визита в дом ее отца. Я провел там несколько счастливых дней… и ее родители благородно поощряли эту связь….. Я предавался мечтам о счастье.54

Судя по всему, они официально обручились в ноябре 1757 года,55 но согласие Сюзанны было обусловлено обещанием Гиббона жить в Швейцарии.56

Тем временем его отец, уверенный в том, что его сын теперь добрый протестант, велел ему вернуться домой и выслушать планы, которые на него возлагались. Гиббону не хотелось возвращаться, ведь отец взял вторую жену; но он послушался и добрался до Лондона 5 мая 1758 года. «Вскоре я обнаружил, что мой отец и слышать не хочет об этом странном союзе и что без его согласия я сам остаюсь без средств к существованию и беспомощен. После мучительной борьбы я покорился своей судьбе: Я вздыхал, как влюбленный, я повиновался, как сын».57 Этот вздох он передал Сюзанне в письме от 24 августа. Отец назначил ему пособие в размере 300 фунтов стерлингов. Мачеха заслужила его благодарность тем, что не родила ему детей, и вскоре он проникся к ней симпатией. Значительную часть своих доходов он тратил на книги и «постепенно собрал многочисленную и отборную библиотеку, которая стала основой моих трудов и лучшим утешением в моей жизни».58

Начав в Лозанне, он закончил в Буритоне (где проводил лето) «Essai sur l'étude de la littérature», которое было опубликовано в Лондоне в 1761 году и в Женеве в 1762 году. Написанная на французском языке и посвященная в основном французской литературе и философии, она не вызвала никакого шума в Англии, но была принята на континенте как выдающееся произведение для двадцатидвухлетнего юноши. В ней содержатся некоторые важные идеи относительно написания истории. «История империй — это история страданий человека. История знаний — это история его величия и счастья….. Множество соображений делает последний порядок изучения драгоценным в глазах философа».59 Следовательно, «если философы не всегда являются историками, то, по крайней мере, желательно, чтобы историки были философами».60 В своих «Мемуарах» Гиббон добавил: «С ранней юности я стремился к характеру историка».61 Он искал предмет, который бы подходил как для философии и литературы, так и для истории. В восемнадцатом веке история не претендовала на роль науки; скорее, она стремилась стать искусством. Гиббон считал, что он хочет писать историю как философ и художник: рассматривать большие темы в широкой перспективе и придавать хаосу материалов философское значение и художественную форму.

Внезапно он был призван из стипендии к действию. Во время Семилетней войны Англия неоднократно подвергалась опасности вторжения со стороны Франции. Чтобы подготовиться к такому чрезвычайному положению, английское дворянство сформировало ополчение для защиты от вторжения или восстания. Офицерами могли быть только представители знати. Гиббон Старший и Младший были произведены в майоры и капитаны в июне 1759 года. Эдуард III присоединился к своей роте в июне 1760 года и пробыл в ней, время от времени переезжая из лагеря в лагерь, до декабря 1762 года. Он был плохо приспособлен к военной жизни и «устал от товарищей, которые не имели ни знаний ученых, ни манер джентльменов».62 Во время военной карьеры он обнаружил, что его мошонка увеличивается за счет жидкости. «Сегодня [6 сентября 1762 года] я был вынужден обратиться к мистеру Эндрюсу, хирургу, по поводу жалобы, которой я пренебрегал в течение некоторого времени; это была припухлость моего левого яичка, которая грозит стать серьезным заболеванием».63 Ему пустили кровь и провели физиотерапию, но это принесло лишь временное облегчение. Эта «водянка» должна была мучить его до самой смерти.

25 января 1763 года он отправился в континентальное турне. Он остановился на некоторое время в Париже, где познакомился с д'Алембером, Дидро, Рейналем и другими светилами Просвещения. «Четыре дня в неделю я сидел… за гостеприимными столами мадам Жеффрин и Боккаж, знаменитого Гельвеция и барона д'Ольбаха…Четырнадцать недель незаметно улетучились; но если бы я был богат и независим, я бы продлил, а может быть, и закрепил свое пребывание в Париже».64

В мае 1763 года он добрался до Лозанны, где пробыл почти год. Он виделся с мадемуазель Куршод, но, обнаружив, что за ней хорошо ухаживают, не сделал попытки возобновить с ней дружбу. Во время этого второго пребывания в Швейцарии, по его признанию, «привычки ополченцев и пример моих соотечественников привели меня к некоторому буйному распутству; и перед отъездом я заслуженно потерял общественное мнение, приобретенное в мои лучшие дни».65 Он проиграл значительные суммы в азартные игры. Но он продолжал заниматься подготовкой к поездке в Италию, изучая старинные медали, монеты, маршруты и карты.

В апреле 1764 года он пересек Альпы. Три месяца он провел во Флоренции, а затем отправился в Рим. «В ежедневном труде восемнадцати недель» шотландский эмигрант провел его среди остатков классической древности. «Именно в Риме, пятнадцатого октября 1764 года, когда я сидел, размышляя среди руин Капитолия, а босоногие монахи пели вечерню в храме Юпитера, мне впервые пришла в голову мысль написать историю упадка и падения города. Но мой первоначальный план был ограничен упадком города, а не империи».66 Он стал думать об этом роковом распаде как о «величайшей, возможно, и самой ужасной сцене в истории человечества».67 После посещения Неаполя, Падуи, Венеции, Виченцы и Вероны он вернулся через Турин, Лион и Париж («еще одна счастливая две недели») в Лондон (25 июня 1765 года).

Проводя большую часть своего времени в Буритоне, он позволил себе отвлечься и начать на французском языке историю Швейцарии. Хьюм, увидев рукопись в Лондоне, написал Гиббону (24 октября 1767 года), умоляя его использовать английский язык и предсказывая, что английский скоро превзойдет французский язык по распространению и влиянию; кроме того, он предупредил Гиббона, что использование французского языка привело его «к стилю более поэтичному и образному и более окрашенному, чем наш язык, кажется, допускает в исторических произведениях».68 Позднее Гиббон признавался: «Мои древние привычки… побуждали меня писать по-французски для европейского континента, но я сам сознавал, что мой стиль, выше прозы и ниже поэзии, выродился в многословную и скучную декламацию».69

Смерть отца (10 ноября 1770 года) оставила ему обширное состояние. В октябре 1772 года он переехал на постоянное место жительства в Лондон. «Не успел я обосноваться в своем доме и библиотеке, как принялся за сочинение первого тома своей истории».70 Он позволял себе множество отвлечений — вечера у Уайта, посещение «Клуба Джонсона», поездки в Брайтон, Бат, Париж. В 1774 году он был избран в парламент от «карманного района», контролируемого родственником. Он хранил молчание во время дебатов в Палате общин. «Я все еще немой, — писал он (25 февраля 1775 года), — это более грандиозно, чем я себе представлял; великие ораторы приводят меня в отчаяние, плохие — в ужас»;71 Но: «Восемь сессий, которые я провел в парламенте, были школой гражданского благоразумия, первой и самой необходимой добродетели историка».72 Окруженный спорами об Америке, он регулярно голосовал за политику правительства; он обратился к французской нации с оправдательной запиской (1779), в которой изложил аргументы Англии против ее восставших колоний; и получил в награду место в Совете торговли и плантаций, которое приносило ему 750 фунтов стерлингов в год. Фокс обвинил его в том, что он наживается на политической коррупции того же рода, которую он называл одной из причин упадка Рима.73 Остроумцы говорили, что Георг III купил Гиббона, чтобы тот не записал упадок и падение Британской империи.74

2. Книга

После 1772 года Гиббона поглотила его история, и ему было трудно серьезно думать о чем-либо еще. «Было проведено множество экспериментов, прежде чем мне удалось найти средний тон между скучной хроникой и риторической декламацией. Трижды я сочинял первую главу, дважды — вторую и третью, прежде чем был вполне удовлетворен их эффектом».75 Он был полон решимости сделать свою историю литературным произведением.

В 1775 году Гиббон предложил рукопись первых шестнадцати глав издателю, который отказался от нее, сославшись на непомерно высокую цену. Два других книготорговца, Томас Колдуэлл и Уильям Страхан, объединили свои риски и напечатали (17 февраля 1776 года) первый том «Упадка и падения Римской империи». Хотя его цена составляла гинею ($26,00?), тысяча экземпляров была продана к 26 марта. Второе издание в пятнадцать сотен экземпляров, выпущенное 3 июня, было исчерпано за три дня. «Моя книга была на каждом столе и почти на каждом туалете».76 Литературный мир, обычно раздираемый фракционной ревностью, объединился в восхвалении этой книги. Уильям Робертсон посылал щедрые комплименты; Хьюм, в год своей смерти, написал автору письмо, которое, по словам Гиббона, «окупило труд десяти лет».77 Гораций Уолпол на следующий день после публикации объявил Уильяму Мейсону: «Вот, только что появилось поистине классическое произведение».

Книга логично и смело началась с трех научных глав, в которых подробно описываются географические рамки, военная организация, социальная структура и правовая конституция Римской империи на момент смерти Марка Аврелия (180 г. н. э.). По мнению Гиббона, за предыдущие восемьдесят четыре года империя достигла пика своей официальной компетентности и общественного содержания.

Если бы человека попросили назвать период в истории мира, в течение которого состояние человеческой расы было наиболее счастливым и процветающим, он, не задумываясь, назвал бы тот, что прошел со смерти Домициана [96] до воцарения Коммода [180]. Огромная территория Римской империи управлялась абсолютной властью под руководством добродетели и мудрости. Армии сдерживались твердой, но мягкой рукой четырех сменявших друг друга императоров, чей характер и авторитет вызывали невольное уважение. Формы гражданской администрации были тщательно сохранены Нервой, Траяном, Адрианом и Антонинами, которые наслаждались образом свободы и с удовольствием считали себя ответственными служителями законов. Труды этих монархов были вознаграждены… честной гордостью добродетели и изысканным наслаждением от созерцания всеобщего счастья, авторами которого они являлись».78

Но Гиббон признавал «неустойчивость счастья, которое должно зависеть от характера одного человека. Возможно, приближался роковой момент, когда какой-нибудь развратный юноша или ревнивый тиран злоупотребит… этой абсолютной властью».79 Хорошие императоры» были выбраны приемной монархией — каждый правитель передавал свои полномочия избранному и обученному члену своей свиты. Марк Аврелий позволил императорской власти перейти к его никчемному сыну Коммоду; с этого воцарения Гиббон датирует упадок.

Гиббон считал, что рост христианства способствовал этому упадку. Здесь он отказался от мнения Монтескье, который не сказал ничего подобного в своем «Величии и упадке римлян»; Гиббон, скорее, последовал за Вольтером. Его позиция была глубоко интеллектуальной; он не испытывал симпатии к мистическому восторгу или хмельной вере. Он выразил свою точку зрения в отрывке, который имеет вольтеровский привкус: «Различные способы поклонения, которые преобладали в римском мире, рассматривались народом как одинаково истинные, философом — как одинаково ложные, а магистратом — как одинаково полезные. Таким образом, веротерпимость породила религиозное согласие».80 Гиббон обычно избегал прямого выражения враждебности к христианству. В Англии до сих пор действуют законы, согласно которым подобные высказывания считаются серьезным преступлением; например, «если какой-либо человек, воспитанный в христианской религии, письменно… отрицает истинность христианской религии, он… за второе преступление… должен подвергнуться трехлетнему тюремному заключению без права внесения залога».81 Чтобы избежать подобных неудобств, Гиббон развил тонкое внушение и прозрачную иронию как элементы своего стиля. Он тщательно подчеркивал, что будет обсуждать не первичные и сверхъестественные источники христианства, а лишь вторичные и естественные факторы его возникновения и развития. Среди этих вторичных факторов он перечислил «чистые и строгие нравы христиан» в их первом веке, но добавил в качестве еще одной причины «несгибаемое (и, если можно употребить это выражение, нетерпимое) рвение христиан».82 И хотя он высоко оценил «союз и дисциплину христианской республики», он отметил, что «она постепенно образовала независимое и растущее государство в сердце Римской империи».83 В целом он свел ранний прогресс христианства с чуда к естественному процессу; он перенес это явление из теологии в историю.

Как христианство повлияло на упадок Рима? Во-первых, тем, что ослабило веру народа в официальную религию и тем самым подорвало государство, которое эта религия поддерживала и освящала. (Это, конечно, был именно тот аргумент, который богословы приводили против философов). Римское правительство не доверяло христианам, считая, что они создают тайное общество, враждебное военной службе, и отвлекают людей от полезных занятий, чтобы сосредоточиться на небесном спасении. (Монахи, по мнению Гиббона, были бездельниками, которым было легче просить милостыню и молиться, чем работать). Другие секты можно было терпеть, потому что они были терпимы и не нарушали единства нации; христиане были единственной новой сектой, которая осуждала все остальные как порочные и проклятые, и открыто предсказывала падение «Вавилона», то есть Рима.84 Гиббон объяснял фанатизм иудейским происхождением христианства и вслед за Тацитом осуждал евреев в разных местах своего повествования. Он предложил интерпретировать гонения Нерона на христиан как на самом деле гонения на евреев;85 Эта теория сегодня не имеет сторонников. С большим успехом он вслед за Вольтером уменьшил число христиан, замученных римским правительством; он считал, что их было не более двух тысяч; и согласился с Вольтером, «что христиане в ходе своих междоусобных распрей [со времен Константина] причинили друг другу гораздо больше жестокостей, чем испытали от рвения неверных»; и «Римская церковь защищала насилием империю, которую она приобрела обманным путем».86

Эти заключительные главы (xv-xvi) первого тома вызвали множество откликов, обвиняющих Гиббона в неточности, несправедливости или неискренности. Не обращая пока внимания на критиков, он устроил себе длительный отпуск в Париже (с мая по ноябрь 1777 года). Сюзанна Куршод, ставшая женой банкира и министра финансов Жака Неккера, пригласила его в свой дом. Теперь ей было слишком комфортно, чтобы обижаться на то, что он «вздыхал, как любовник, слушался, как сын»; и М. Неккер, отнюдь не ревнуя, часто оставлял бывших любовников одних и уходил по делам или в постель. «Могут ли они оскорбить меня более жестоко?» — жаловался Гиббон. жаловался Гиббон. «Какая дерзкая охрана!» Дочь Сюзанны, Жермена (будущая мадам де Сталь), нашла его настолько приятным, что (в возрасте одиннадцати лет) попробовала на нем свои начинающие способности и предложила выйти за него замуж, чтобы сохранить его в семье.87 В доме Неккеров он познакомился с императором Иосифом II; в Версале его представили Людовику XVI, который, как говорят, участвовал в переводе первого тома на французский язык. Его приветствовали в салонах, в частности маркиза дю Деффан, которая нашла его «мягким и вежливым… превосходящим почти всех людей, среди которых я живу», но назвала его стиль «декламационным, ораторским» и «в тоне наших исповедуемых умников».88 Он отклонил приглашение Бенджамина Франклина, написав в открытке, что, хотя он уважает американского посланника как человека и философа, он не может примириться со своим долгом перед королем вести беседу с взбунтовавшимся подданным. Франклин ответил, что он так высоко ценит историка, что если когда-нибудь Гиббон задумается об упадке и падении Британской империи, Франклин с удовольствием предоставит ему соответствующие материалы.89

Вернувшись в Лондон, Гиббон подготовил ответ своим критикам — «Оправдание некоторых пассажей в пятнадцатой и шестнадцатой главах «Истории упадка и падения Римской империи» (1779). Он кратко и вежливо разобрался со своими богословскими оппонентами, но пришел в ярость, когда разбирался с Генри Дэвисом, юношей двадцати одного года, который на 284 страницах обвинил Гиббона в неточностях. Историк признал некоторые ошибки, но отрицал «умышленные искажения, грубые ошибки и подневольный плагиат».90 В целом «Виндикация» была воспринята как успешное опровержение. Гиббон больше не отвечал на критику, кроме как вскользь в «Мемуарах», но нашел место для примирительных комплиментов в адрес христианства в своих более поздних томах.

Его написание ускорилось после потери места в парламенте (1 сентября 1780 года). Тома II и III «Истории» были опубликованы 1 марта 1781 года. Они были приняты спокойно. Вторжения варваров были старой историей, а длинные и компетентные обсуждения ересей, будораживших христианскую церковь в IV и V веках, не представляли интереса для поколения мирских скептиков. Гиббон послал предварительный экземпляр второго тома Горацию Уолполу; он навестил Уолпола на Беркли-сквер и был огорчен, когда ему сказали, что «там так много ариан, евномиан и полупелагиан… что, хотя вы написали историю так хорошо, как только можно было написать, боюсь, мало у кого хватит терпения ее читать». «С того часа и по сей день, — писал Уолпол, — я ни разу не видел его, хотя он звонил раз или два в неделю».91 Позднее Гиббон согласился с Уолполом.92

В томе II восстановлена жизнь, когда на фронте появился Константин. Гиббон интерпретировал знаменитое обращение как акт государственной мудрости. Император понял, что «действие самых мудрых законов несовершенно и шатко. Они редко вдохновляют добродетель, они не всегда могут сдержать порок». На фоне хаоса нравов, экономики и управления в разрушенной империи «благоразумный судья мог бы с удовольствием наблюдать за развитием религии, которая распространяла среди людей чистую, благожелательную и универсальную систему этики, приспособленную к каждому долгу и каждому условию жизни, рекомендованную как воля и разум верховного Божества и обеспеченную санкцией вечных наград или наказаний».93 То есть Константин признавал, что помощь сверхъестественной религии была ценным подспорьем для морали, социального порядка и правительства. Затем Гиббон написал 150 красноречивых и беспристрастных страниц о Юлиане Отступнике.

Он закончил главу XXXVIII и том III сноской, восхваляющей «чистую и щедрую любовь Георга III к науке и человечеству». В июне 1781 года, благодаря помощи лорда Норта, Гиббон был переизбран в парламент, где вновь стал поддерживать министерство. Падение лорда Норта (1782) положило конец Торговому совету и должности Гиббона в нем; «я был лишен удобного жалованья в 750 фунтов в год».94 Когда Норт занял место в коалиционном министерстве (1783), Гиббон попросил еще одну синекуру; он ее не получил. «Без дополнительного дохода я не мог долго и благоразумно поддерживать тот стиль расходов, к которому привык».95 По его расчетам, он мог бы позволить себе такой стиль в Лозанне, где фунты стерлингов имели вдвое большую покупательную способность, чем в Лондоне. Он отказался от места в парламенте, продал все свое безличное имущество, кроме библиотеки, и 15 сентября 1783 года покинул Лондон — «его дым, богатство и шум» — и отправился в Лозанну. Там он поселился в комфортабельном особняке вместе со своим старым другом Жоржем Дейверденом. «Вместо того чтобы смотреть на мощеную площадку в двенадцать футов квадратных, я наслаждаюсь безграничной перспективой долины, гор и воды».96 Две тысячи книг дошли до него с некоторой задержкой, и он приступил к работе над IV томом.

Первоначально он планировал закончить «Упадок и падение» завоеванием Рима в 476 году. Но после публикации III тома он «начал желать ежедневной работы, активного поиска, который придает ценность каждой книге и цель каждому исследованию».97 Он решил трактовать «Римскую империю» как Восточную, так и Западную империю и продолжить свое повествование до разрушения византийского правления в результате завоевания Константинополя турками в 1453 году. Таким образом, он добавил тысячу лет к своему охвату и взял на себя сотни новых тем, требующих напряженного исследования.

В четвертый том вошли виртуозные главы о Юстиниане и Белизарии, глава о римском праве, получившая высокую оценку юристов, и унылая глава о дальнейших войнах внутри христианского богословия. «Хотел бы я, — писал Уолпол, — чтобы мистер Гиббон никогда не слышал о монофизитах, несторианах и прочих подобных глупцах!»98 В V томе Гиббон с явным облегчением обратился к возвышению Мухаммеда и арабскому завоеванию Восточной Римской империи, и он одарил пророка и воинственных халифов всем тем беспристрастным пониманием, которое подвело его в случае с христианством. В VI томе крестовые походы стали для него еще одной волнующей темой, а взятие Константинополя Мухаммедом II стало кульминацией и венцом его работы.

В последней главе он подвел итог своим трудам знаменитым предложением: «Я описал триумф варварства и религии».99 Как и его непризнанный учитель Вольтер, он не видел в Средневековье ничего, кроме грубости и суеверия. Он изобразил разрушенное состояние Рима в 1430 году и процитировал сетования Поджио: «Это зрелище мира, как он пал, как изменился, как обезображен!» — разрушение или обветшание классических памятников и произведений искусства, Римский форум, заросший сорняками и засиженный скотом и свиньями. И Гиббон с грустью заключил: «Именно среди руин Капитолия я впервые задумал произведение, которое развлекало и занимало меня около двадцати лет моей жизни и которое, как бы оно ни было неадекватно моим собственным желаниям, я в конце концов предоставляю любопытству и откровенности публики». И в своих «Мемуарах» он вспоминал тот час неоднозначного освобождения:

Именно… ночью 27 июня 1787 года, между одиннадцатью и двенадцатью часами, я писал последние строки последней страницы в летнем домике в моем саду. Отложив перо, я сделал несколько поворотов по… крытой аллее из акаций, с которой открывается вид на деревню, озеро и горы….. Не стану преувеличивать эмоции радости по поводу обретения свободы и, возможно, утверждения моей славы. Но вскоре моя гордость была усмирена, и трезвая меланхолия овладела моим умом при мысли, что я навсегда расстался со старым и приятным товарищем, и что какова бы ни была дальнейшая судьба моей «Истории», жизнь историка должна быть короткой и недолговечной.100

3. Человек

Гиббон в шестнадцать лет был описан М. Павильяром как «маленькая худенькая фигурка с большой головой».101 Ненавидит упражнения и любит еду,102 Вскоре он приобрел грузность тела и лица, объемистый живот, поддерживаемый тонкими ногами; рыжие волосы, завитые на бок и завязанные сзади, нежные херувимские черты, нос пуговкой, пухлые щеки, множественный подбородок и, прежде всего, широкий, высокий лоб, обещающий «предприятия большой силы и момента», величия и размаха. Он соперничал с Джонсоном в аппетите и Уолполом в подагре. Его мошонка год от года болезненно раздувалась до размеров, которые его узкие бриджи смущающе выделяли. Несмотря на свои недостатки, он был тщеславен своей внешностью и одеждой, и в предисловии ко второму тому поместил свой портрет работы Рейнольдса. Он носил на поясе табакерку и постукивал ею, когда нервничал или хотел, чтобы его услышали. Он был эгоцентричен, как и любой человек, преследующий свою цель. Но он правдиво заявлял: «Я наделен веселым нравом, умеренной чувствительностью [но не сентиментальностью!] и естественной склонностью к отдыху».103

В 1775 году он был избран в «Клуб». Он часто посещал его, но редко выступал — ему не нравилась идея Джонсона о беседе. Джонсон слишком громко комментировал «уродство» Гиббона;104 Гиббон называл Большого Медведя «оракулом», «неумолимым врагом», «фанатичным, хотя и энергичным умом, жадным до любого предлога, чтобы ненавидеть и преследовать тех, кто не согласен с его вероучением».105 Босуэлл, не чувствуя жалости к неверному, назвал историка «уродливым, пораженным, отвратительным парнем», который «отравляет мне жизнь в нашем литературном клубе». Тем не менее у Гиббона наверняка было много друзей, ведь в Лондоне он ужинал почти каждый вечер.

В августе 1787 года он приехал из Лозанны в Лондон, чтобы проконтролировать публикацию IV–VI томов. Они вышли в свет в день его пятьдесят первого дня рождения, 8 мая 1788 года, и принесли ему 4000 фунтов стерлингов — один из самых высоких гонораров, выплаченных автору в XVIII веке. «Заключение моей работы было в целом прочитано и получило различные оценки… Однако в целом «История упадка и падения», похоже, прижилась как у нас, так и за рубежом, и, возможно, через сто лет ею еще будут злоупотреблять».106 Уже Адам Смит поставил его «во главе всего литературного племени, ныне существующего в Европе».107 13 июня 1788 года, во время суда над Гастингсом в Вестминстер-холле, Гиббон, находясь на галерее, имел удовольствие слышать, как Шеридан в одной из своих самых драматических речей ссылается на «светлые страницы Гиббона».108 Согласно неправдоподобной истории, Шеридан позже утверждал, что сказал «объемные»;109 но это прилагательное вряд ли можно было применить к страницам, а «светящиеся», несомненно, было подходящим словом.

В июле 1788 года Гиббон вернулся в Лозанну. Через год Дейвердун умер, оставив свой дом Гиббону на все время жизни историка. Там, с несколькими слугами и доходом в 1200 фунтов стерлингов в год, Гиббон жил вольготно, пил много вина и пополнял свои подагру и обхват. «С 9 февраля по 1 июля 1790 года я не мог двинуться с места ни в доме, ни в кресле».110 К этому периоду относится легенда о том, что он преклонил колени у ног госпожи де Крусаз с признанием в любви, что она велела ему подняться, но он не смог, будучи слишком тяжелым.111 Единственным источником этой истории является госпожа де Генлис, которую Сент-Бёв назвал «женщиной со злобным языком»;112 А ее собственная дочь отвергла эту историю, сочтя ее путаницей лиц.113

Французская революция нарушила спокойствие Гиббона. Революционные настроения звучали в швейцарских кантонах, и до него доходили слухи об аналогичных волнениях в Англии. У него были все основания опасаться краха французской монархии, ведь он вложил 1300 фунтов стерлингов в заем французского правительства.114 В 1788 году в неудачном пророчестве он написал о французской монархии, что «она стоит, как может показаться, на скале времени, силы и мнения, поддерживаемая тройной аристократией — церковью, дворянством и парламентом».115 Он радовался, когда Берк опубликовал «Размышления о революции во Франции» (1790); он написал лорду Шеффилду, советуя не проводить никаких реформ в британской политической структуре; «если вы допустите самое незначительное и самое умозрительное изменение в нашей парламентской системе, вы пропали».116 Теперь он сожалел об успехах философов в борьбе с религией: «Иногда я подумывал написать диалог мертвых, в котором Лукиан, Эразм и Вольтер должны были бы взаимно признать опасность выставления старого суеверия на поругание слепой и фанатичной толпе».117 Он призвал некоторых португальских лидеров не отказываться от инквизиции во время этого кризиса, угрожавшего всем тронам.118

Отчасти спасаясь от французской революционной армии, приближавшейся к Лозанне, отчасти в поисках английской хирургии, а в ближайшем будущем, чтобы утешить лорда Шеффилда в связи со смертью его жены, Гиббон покинул Лозанну (9 мая 1793 года) и поспешил в Англию. Там он нашел Шеффилда настолько занятым политикой, что тот быстро оправился от своего горя; «пациент выздоровел, — писал Гиббон, — еще до прибытия врача».119 Теперь историк сам обратился к врачам, поскольку его водянка выросла «почти до размеров маленького ребенка….. Я ползаю по ней с некоторым трудом и с большим неприличием».120 В ходе одной операции из пораженного яичка выкачали четыре кварты «прозрачной водянистой жидкости». Но жидкость собралась снова, и при повторном постукивании было извлечено три кварты. Гиббон получил временное облегчение и возобновил обеды. Вновь образовалась водянка; теперь она стала септической. 13 января 1794 года была проведена третья пункция. Гиббон, казалось, быстро поправлялся; доктор разрешил ему есть мясо; Гиббон съел несколько цыплят и выпил три бокала вина. Его охватили сильные желудочные боли, которые он, как и Вольтер, пытался облегчить опиумом. 16 января он умер, в возрасте пятидесяти шести лет.

4. Историк

Гиббон не был вдохновляющим в своей видимой личности, характере или карьере; его величие вылилось в его книгу, в грандиозность и смелость ее замысла, терпение и артистизм ее композиции, светлое величие целого.

Да, слова Шеридана были верны. Стиль Гиббона настолько светел, насколько позволяет ирония, и он проливал свет везде, куда бы ни обращался, за исключением тех случаев, когда предрассудки затемняли его взгляд. Его дикция была выработана изучением латыни и французского; он находил простые англосаксонские слова неподходящими для достоинства его манеры, и часто он писал как оратор — Ливи, отточенный сатирой Тацита, Берк, одаренный остроумием Паскаля. Он балансировал между положениями с мастерством и восторгом жонглера, но играл в эту игру так часто, что иногда она доходила до монотонности. Если его стиль кажется напыщенным, то он соответствовал размаху и великолепию его темы — тысячелетнему крушению величайшей империи, которую когда-либо видел мир. Порочные грехи его стиля теряются в мужественном марше повествования, энергичности эпизодов, обличительных портретах и описаниях, магических итогах, которые охватывают столетие в одном абзаце и соединяют философию с историей.

Взявшись за столь обширную тему, Гиббон счел оправданным сузить ее рамки. «Войны и управление государственными делами, — говорил он, — вот главные предметы истории».121 Он исключил историю искусства, науки и литературы, поэтому ему нечего сказать о готических соборах или мусульманских мечетях, об арабской науке или философии; он короновал Петрарку, но обошел стороной Данте. Он почти не обращал внимания на положение низших классов, на подъем промышленности в средневековом Константинополе и Флоренции. Он потерял интерес к византийской истории после смерти Ираклия (641). «Ему не удалось, — по мнению Бьюри, — осветить тот важный факт, что [до] двенадцатого века [Восточная Римская] империя была оплотом Европы против Востока; он также не оценил ее значение в сохранении наследия греческой цивилизации».122 В установленных рамках Гиббон достиг величия, связав следствия с естественными причинами и сведя необъятные материалы к разумному порядку и ориентирующей перспективе целого.

Его эрудиция была огромной и подробной. Его сноски — это сокровищница знаний, сдобренная остроумием. Он изучал самые сложные аспекты классической древности, включая дороги, монеты, весы, меры, законы. Он допускал ошибки, которые специалисты исправили, но тот же Бьюри, который указал на его ошибки, добавил: «Если принять во внимание огромный диапазон его работы, его точность поражает».123 Он не мог (как профессиональные историки, ограничивающие себя небольшой областью предмета, места и времени) зарыться в ненапечатанные первоисточники; чтобы выполнить свою работу, он ограничился печатными материалами и частично полагался на вторичные авторитеты, такие как «История сарацин» Оккли или «История императоров» и «История экклезиастики» Тиллемона; некоторые из авторитетов, на которые он опирался, сегодня отвергнуты как не заслуживающие доверия.124 Он честно указывал свои источники и благодарил их; так, когда он вышел за пределы времени, рассматриваемого Тиллемоном, он сказал в сноске: «Здесь я должен навсегда расстаться с этим несравненным гидом».125

К каким выводам пришел Гиббон, изучая историю? Иногда он вслед за философами признавал реальность прогресса: «Мы можем согласиться с приятным выводом, что каждая эпоха в мире увеличивала и продолжает увеличивать реальное богатство, счастье, знания и, возможно, добродетель человеческого рода».126 Но в менее приятные моменты — возможно, потому, что он принимал войну и политику (и теологию) за содержание истории, — он считал, что история «действительно не более чем реестр преступлений, глупостей и несчастий человечества».* 127 Он не видел в истории никакого замысла; события являются результатом неуправляемых причин; они представляют собой параллелограмм сил различного происхождения и составного результата. Во всем этом калейдоскопе событий человеческая природа, кажется, остается неизменной. Жестокость, страдания и несправедливость всегда были и будут свойственны человечеству, ибо они заложены в его природе. «Человеку гораздо больше приходится бояться страстей своих собратьев, чем судорог стихий».129

Дитя эпохи Просвещения, Гиббон мечтал стать философом или, по крайней мере, писать историю философски. «Просвещенный век требует от историка некоторого оттенка философии и критики».130 Он любил прерывать свое повествование философскими комментариями. Но он не утверждал, что сводит историю к законам или формулирует «философию истории». Однако по некоторым основным вопросам он занимал определенную позицию: он ограничивал влияние климата ранними стадиями цивилизации; он отвергал расу как определяющий фактор;131 и признавал, в определенных пределах, влияние исключительных людей. «В человеческой жизни самые важные сцены зависят от характера одного актера… Язвительный юмор одного человека может предотвратить или приостановить страдания целых народов».132 Когда корейши могли убить Мухаммеда, «копье араба могло изменить историю мира».133 Если бы Карл Мартель не разбил мавров при Туре (732 г.), мусульмане могли бы захватить всю Европу; «толкование Корана теперь преподавалось бы в школах Оксфорда, и ее ученики могли бы продемонстрировать обрезанному народу святость и истинность откровения Магомета «133. От таких бедствий христианство было избавлено гением и удачей одного человека».134 Однако для максимального влияния на свое время исключительный человек должен опираться на какую-то широкую опору. «Эффект личной доблести настолько незначителен, за исключением поэзии и романтики, что победа… должна зависеть от степени мастерства, с которым страсти толпы объединяются и направляются на службу одному человеку».135

В целом «Упадок и падение Римской империи» можно назвать главной книгой восемнадцатого века, а ближайшим ее конкурентом — «Правовое государство» Монтескье. Она не была самой влиятельной; по силе воздействия на историю она не может сравниться ни с «Общественным договором» Руссо, ни с «Богатством народов» Адама Смита, ни с «Критикой чистого разума» Канта. Но как произведение литературного искусства она была непревзойденной в свое время и в своем роде. Когда мы спрашиваем, как Гиббону удалось создать такой шедевр, мы понимаем, что это было случайное сочетание амбиций с деньгами, досугом и способностями; и мы удивляемся, как скоро можно ожидать повторения такого сочетания. Никогда, говорит другой историк Рима, Бартольд Нибур, «труд Гиббона никогда не будет превзойден».136

VI. ЧАТТЕРТОН И КОВПЕР

Кто бы мог сейчас предположить, что в 1760 году самым популярным из ныне живущих английских поэтов был Чарльз Черчилль? Сын священника и сам рукоположенный в сан англиканского священника, он предался удовольствиям Лондона, уволил жену, накопил долгов и написал некогда знаменитую поэму «Росиада» (1761), которая позволила ему оплатить долги, выплатить пособие жене и «предстать в вопиюще неклерикальном наряде как человек в городе».137 Поэма получила свое название от имени Квинта Росция, который господствовал в римском театре во времена Цезаря; в ней сатирически изображены ведущие актеры Лондона, что заставило Гаррика вздрогнуть; одна из жертв «бегала по городу, как пораженная лань».138 Черчилль присоединился к Уилксу в ритуальных обрядах Медменхемского аббатства, помог ему написать «Северного британца» и отправился во Францию, чтобы разделить изгнание Уилкса; но он умер в Булони (1764) от пьяного дебоша и «с эпикурейским безразличием».139

Другой священнослужитель, Томас Перси, дожил до конца своих дней, стал епископом Дромора в Ирландии и оставил след в европейской литературе, вызволив из рук горничной, которая собиралась его сжечь, старинную рукопись, ставшую источником для его «Реликвий древней поэзии» (1765). Эти баллады из средневековой Британии взывали к старой памяти и побуждали романтический дух, так долго покорявшийся рационализму и классическим нравам, выразить себя в поэзии, художественной литературе и искусстве. Вордсворт датировал этими «Реликвиями» зарождение романтического движения в английской литературе. Оссиан» Макферсона, стихи Чаттертона, «Замок Отранто» и «Земляничный холм» Уолпола, «Ватек» и «Аббатство Фонтхилл» Бекфорда — все это были разнообразные голоса, присоединившиеся к крику о чувстве, тайне и романтике. На какое-то время Средневековье захватило современную душу.

Томас Чаттертон начал свою попытку средневековья с размышлений над старыми пергаментами, которые его дядя нашел в одной из церквей Бристоля. Родившись в этом городе (1752) вскоре после смерти отца, чувствительный и богатый воображением мальчик рос в мире своих собственных исторических фантазий. Он изучал словарь англосаксонских слов и сочинял, как ему казалось, на языке пятнадцатого века, стихи, которые он якобы нашел в церкви Святой Марии Рэдклифф и которые он приписывал Томасу Роули, воображаемому монаху пятнадцатого века. В 1769 году, в возрасте семнадцати лет, он послал некоторые из этих «стихов Роули» Горацию Уолполу, который за пять лет до этого сам опубликовал «Отранто» в средневековом оригинале. Уолпол похвалил стихи и предложил прислать еще; Чаттертон прислал еще и попросил помочь найти издателя и какую-нибудь оплачиваемую работу в Лондоне. Уолпол представил стихи Томасу Грею и Уильяму Мейсону, и оба они признали их подделкой. Уолпол написал Чаттертону, что эти ученые «ни в коем случае не удовлетворены подлинностью его предполагаемых MSS», и посоветовал ему отложить поэзию до тех пор, пока он не сможет обеспечить себя. Затем Уолпол уехал в Париж, забыв вернуть стихи. Чаттертон трижды писал за ними; прошло три месяца, прежде чем они пришли.140

Поэт отправился в Лондон (апрель 1770 года) и снял чердачную комнату на Брук-стрит, Холборн. Он писал статьи в поддержку Уилкса и некоторые из стихотворений Роули в различные периодические издания, но ему так плохо платили (восемь пенсов за стихотворение), что он не мог прокормиться на вырученные деньги. Он попытался получить должность помощника хирурга на африканском судне и потерпел неудачу. 27 августа он написал горькую прощальную речь миру:

Прощайте, мрачные кирпичные дома Бристолии,

Любители мамоны, поклоняющиеся обману!

Вы отвергли мальчишку, который подарил вам старинные вещи,

и заплатили за обучение своими пустыми похвалами.

Прощайте, олдерменские дураки,

По природе своей приспособленные для разврата!.

Прощай, моя мать! Уймись, моя страдающая душа,

Не дай волнам рассеянности накрыть меня!

Помилуй, Небо, когда я перестану жить,

И прости мне этот последний акт убожества.

Затем он покончил с собой, выпив мышьяк. Ему было семнадцать лет и девять месяцев. Его похоронили в могиле нищего.

Его стихи занимают два тома. Если бы он назвал их подражаниями, а не оригиналами, его могли бы признать настоящим поэтом, ведь некоторые из произведений Роули не уступают большинству оригиналов того же жанра. Когда он писал от своего имени, то мог сочинять сатирические стихи, почти соперничающие со стихами Поупа, как, например, в «Методисте»141 или — что самое интересное — в семнадцати строках, поносящих Уолпола как бессердечного подхалима.142 Когда его сохранившиеся рукописи были опубликованы (1777), редактор обвинил Уолпола в том, что он отчасти виновен в смерти поэта; Уолпол защищался тем, что не считал себя обязанным помогать упорному самозванцу.143 Некоторые сердобольные души, такие как Голдсмит, настаивали на том, что стихи подлинные; Джонсон посмеялся над своим другом, но сказал: «Это самый необыкновенный молодой человек, который встречался мне на пути. Удивительно, как этот птенец пишет такие вещи».144 Шелли кратко помянул мальчика в «Адонаисе»,145 а Китс посвятил его памяти «Эндимиона».

Чаттертон бежал от суровой реальности Бристоля и Лондона с помощью средневековых легенд и мышьяка; Уильям Коупер бежал из Лондона, который любил Джонсон, в сельскую простоту, религиозную веру и периодические помешательства. Его дед был оправдан за убийство и стал судьей; его отец был англиканским священником; его мать принадлежала к той же семье, которая произвела на свет Джона Донна. Она умерла, когда ему было шесть лет, оставив ему меланхоличные воспоминания о нежной заботе; пятьдесят три года спустя, когда кузен прислал ему ее старую фотографию, он вспомнил о ней в нежном стихотворении,146 как она часто пыталась успокоить страхи, омрачавшие его детские ночи.

Из этих снисходительных рук на седьмом году жизни он перешел в школу-интернат, где стал робким подонком хулигана, не жалевшего для него унизительных заданий. Он страдал от воспаления глаз, и в течение многих лет ему приходилось находиться под наблюдением окулиста. В 1741 году, в возрасте десяти лет, его отправили в Вестминстерскую школу в Лондоне. В семнадцать лет он начал трехлетнюю службу в качестве клерка в конторе адвоката в Холборне. Он уже созрел для романтики; поскольку его кузина Теодора Коупер жила неподалеку, она стала кумиром его дневных грез. В двадцать один год он поступил в Миддл Темпл, а в двадцать три года был принят в коллегию адвокатов. Не любя юриспруденцию и робея перед судами, он впал в ипохондрическое настроение, которое усилилось, когда отец Теодоры запретил ей общаться с кузеном. Каупер больше никогда ее не видел, не забывал и не женился.

В 1763 году, столкнувшись с необходимостью предстать перед Палатой лордов, он сломался, стал невменяемым и попытался покончить с собой. Друзья отправили его в приют в Сент-Олбансе. Через восемнадцать месяцев его выпустили, и он стал вести почти уединенную жизнь в Хантингдоне, недалеко от Кембриджа; теперь, по его словам, он «не желал иного общения, кроме как с Богом и Иисусом Христом».147 Он принял кальвинистское вероучение буквально и много размышлял о спасении и проклятии. По счастливой случайности он попал в местную семью, чья религия несла мир и доброту, а не страх: преподобный Морли Унвин, его жена Мэри, сын Уильям и дочь Сюзанна. Коупер сравнивал отца с парсоном Адамсом из романа Филдинга «Джозеф Эндрюс»; в миссис Унвин, которая была старше его на семь лет, он видел вторую мать. Она и дочь относились к нему как к сыну и брату и дарили ему нежные женские ласки, которые почти заставили его снова полюбить жизнь. Они пригласили его жить с ними; он согласился (1765) и нашел исцеление в их простой жизни.

Этому блаженству внезапно пришел конец, когда отец погиб, упав с лошади. Вдова и ее дочь, взяв с собой Каупера, переехали в Олни в Бакингемшире, чтобы быть рядом с известным евангелическим проповедником Джоном Ньютоном. Он уговорил Коупера присоединиться к нему, чтобы посещать больных и писать гимны. В одном из этих «Гимнов Олни» содержатся знаменитые строки:

Бог движется неисповедимыми путями

Его чудеса, которые нужно совершить;

Он опускает свои стопы в море,

И скачет в бурю.148

Но адские проповеди Ньютона, которые «вывели из равновесия не одного его прихожанина», скорее усилили, чем ослабили теологические опасения поэта.149 «Бог, — говорил Коупер, — всегда грозен для меня, но только когда я вижу, что Он избавился от своего жала, упрятав его в тело Христа Иисуса».150 Он сделал предложение миссис Унвин, но второй приступ безумия (1773) помешал браку; он выздоровел после трех лет заботы. В 1779 году Ньютон покинул Олни, и благочестие Коупера стало более мягким.

Другие женщины помогали Мэри Унвин поддерживать связь поэта с земными вещами. Леди Остин, овдовевшая, но веселая, бросила свой лондонский дом, переехала в Олни, связалась с Унвинами и привнесла веселье туда, где слишком долго концентрировались на случайных трагедиях жизни. Именно она рассказала Кауперу историю, которую он превратил в «Увлекательную историю Джона Гилпина».151 и его дикой невольной поездке. Друг семьи послал эту веселую балладу в газету; актер, сменивший Гаррика в театре Друри-Лейн, прочел ее там; о ней заговорил весь Лондон, и Каупер впервые почувствовал вкус славы. Он никогда не воспринимал себя всерьез как поэта; теперь леди Остин убеждала его написать какое-нибудь значительное произведение. Но на какую тему? На любую тему, — ответила она и, указав на диван, поручила ему прославить его в стихах. Обрадованный тем, что им командует очаровательная женщина, Коупер написал «Задачу». Опубликованное в 1785 году, оно нашло отклик среди людей, уставших от войны, политики и городских разборок.

Написать или прочитать шесть «книг» о диване было бы настоящим трудом, если только не обладать моралью Кребийона-сына;152 Каупер был достаточно здравомыслящим, чтобы использовать его только в качестве отправной точки. Сделав его кульминацией в юмористической истории кресел, он перешел к своей любимой теме, которую можно подытожить самой известной строкой поэмы: «Бог создал страну, а человек — город».153 Поэт признавал, что искусство и красноречие процветали в Лондоне; он восхвалял Рейнольдса и Чатема и удивлялся науке, которая «измеряет атом, а теперь опоясывает мир»;154 Но он упрекал «королеву городов» в том, что она карает смертью некоторые мелкие кражи, в то время как воздает почести «казнокрадам».

О домик в какой-нибудь бескрайней пустыне,

В каком-нибудь бескрайнем краю тени,

Где слухи о притеснениях и обмане,

О неудачной или успешной войне

Не могли бы больше до меня дойти! Мое ухо болит,

моя душа больна, когда каждый день доносит до меня весть

о несправедливости и возмущении, которыми наполнена земля.155

Его ужасала торговля рабами; он был одним из первых англичан, кто осудил человека, который

считает своего товарища виновным в том, что кожа

Не окрашенный, как его собственный; и имея власть

принудить к неправоте…

обрекает его на гибель и отдает ему как свою законную добычу.

Что же тогда человек? И какой человек, видя это

и обладая человеческими чувствами, не покраснеет

и

не

повесит голову, чтобы считать себя человеком?156

И все же, заключил он, «Англия, со всеми твоими недостатками я люблю тебя по-прежнему».157

Он считал, что эти недостатки будут смягчены, если Англия вернется к религии и сельской жизни. «Я был пораженным оленем, покинувшим стадо» — то есть он уехал из Лондона, где «проститутки отталкивали нас локтями», — и нашел исцеление в вере и природе. Приезжайте в деревню! Посмотрите на реку Оуз, «медленно извивающуюся по ровной равнине»; на спокойный скот, на крестьянский домик и его крепкую семью, на деревенский шпиль, указывающий на горе и надежду; послушайте плеск водопадов и утреннюю беседу птиц. В деревне каждое время года приносит свою радость; весенние дожди — благословение, а зимний снег — чистота. Как приятно топать по снегу, а потом собираться у вечернего костра!

После «Задачи» Коупер написал мало ценного. В 1786 году он переехал в близлежащий Уэстон Андервуд; там он провел еще полгода в невменяемом состоянии. В 1792 году миссис Унвин перенесла паралитический удар; в течение трех лет она оставалась беспомощным инвалидом; Каупер ухаживал за ней, как она ухаживала за ним, и в последний месяц ее жизни написал строки «Мэри Унвин»:

Твои серебряные локоны, некогда русые,

Еще прекраснее в моих глазах,

Чем золотые лучи восточного света,

Моя Мэри!158

В 1794 году, одолеваемый заботами и работой над своим неудачным переводом Гомера, он снова сошел с ума и попытался покончить с собой. Он выздоровел, и был избавлен от финансовых трудностей благодаря правительственной пенсии в 300 фунтов стерлингов. Но 17 декабря 1796 года Мэри Унвин умерла, и Коупер почувствовал себя совершенно потерянным и опустошенным, хотя и нашел нового друга в лице сестры Теодоры, леди Гарриет Коупер Хескет. Последние дни его жизни были одержимы религиозными страхами. Он умер 25 апреля 1800 года в возрасте шестидесяти восьми лет.

Он принадлежал к романтическому направлению в литературе и евангелическому — в религии. Он положил конец господству Поупа в поэзии и подготовил Вордсворта; он привнес в поэзию естественность формы и искренность чувства, которые остановили поток искусственных двустиший, которые Августовский век выпустил на волю в Англии. Его религия была для него проклятием с ее изображением мстительного Бога и непрощающего ада; но, возможно, именно религия, а также материнские инстинкты заставили этих добрых женщин заботиться об этом «пораженном олене» во всех его горестях и омрачениях.

VII. ОЛИВЕР ГОЛДСМИТ

У «Бедного Полла» тоже были свои трагедии, но они не усугублялись садистским вероучением, а смягчались триумфами в прозе, поэзии и на сцене.

Его отец был скромным англиканским викарием в ирландской деревне, который, добавляя к богословию обработку земли, зарабатывал сорок фунтов в год. Когда Оливеру исполнилось два года (1730), викария назначили настоятелем Килкенни-Уэст, и семья переехала в дом на главной дороге возле Лиссоя, который позже переименовали в Оберн в уверенности, что Голдсмит имел его в виду, когда писал «Опустевшую деревню».

Оливер прошел через череду начальных школ и лучше всего запомнил квартального, ставшего школьным учителем, который никогда не мог забыть свои войны, а также рассказывал увлекательные истории о феях, баньши и привидениях. В возрасте девяти лет мальчик едва не умер от оспы, которая еще больше обезобразила одно из самых красивых лиц, когда-либо дарованных любвеобильной душе. В пятнадцать лет он поступил в Тринити-колледж в Дублине в качестве сизаря, или рабочего студента, носил отличительный костюм, выполнял рутинную работу и подвергался издевательствам со стороны тираничного наставника. Он сбежал в Корк, собираясь уехать в Америку, но его старший брат Генри догнал его и уговорил вернуться в колледж. Оливер хорошо справлялся с классикой, но оказался невосприимчив к наукам; тем не менее, ему удалось получить степень бакалавра.

Он подал прошение о приеме в малые церковные ордена, но поразил епископа, явившись в алых бриджах. Отвергнутый, он стал репетитором, поссорился со своим учеником и снова отправился в Корк и Америку. В дело вмешался дядя, который дал ему пятьдесят фунтов на поездку в Лондон; Оливер проиграл их в игорном доме. Родственники были опечалены его бесполезной некомпетентностью, но очарованы его весельем, флейтой и песнями. Был собран фонд для финансирования его обучения медицине в Эдинбурге, а затем в Лейдене. Он добился определенных успехов, но покинул Лейден, не получив диплома. В Париже (по его словам) он посещал химические лекции Руэля. Затем он отправился в неторопливое путешествие (1755), пройдя Францию, Германию, Швейцарию и Северную Италию, играя на на своей флейте на деревенских танцах, зарабатывая бессистемной едой, получая милостыню у монастырских ворот.159 В январе 1756 года он вернулся в Англию.

Он занимался медицинской практикой в Лондоне, исправлял гранки для Сэмюэла Ричардсона, преподавал в школе в Суррее, а затем устроился в Лондоне наемным писателем, выполняя случайную литературную работу и участвуя в журналах. За четыре недели он написал «Жизнь Вольтера». В 1759 году он уговорил Додсли опубликовать поверхностное «Исследование состояния вежливой образованности в Европе» (Enquiry into the State of Polite Learning in Europe). Его замечания о театральных менеджерах надолго обидели Гаррика. В ней утверждалось, что за эпохой творческой литературы, как правило, следует эпоха критики, которая выводит правила из практики творцов и, как правило, подавляет стиль и воображение новых поэтов. Голдсмит считал, что в 1759 году Европа находилась именно в таком состоянии.

Годом позже он написал для журнала Ньюбери «Public Ledger» несколько «Китайских писем», которые были переизданы в 1762 году под названием «Гражданин мира». Схема была старой: представить себе восточного путешественника, который с забавой и ужасом рассказывает о том, как живут европейцы. Так, Лиен Чи Алтанги в письмах к другу на родину описывает Европу как беспорядочный театр скупости, амбиций и интриг. Голдсмит выпустил книгу анонимно, но обитатели Флит-стрит узнали его стиль в простом языке, живых описаниях и приятном тоне. Почувствовав свою славу, он переехал в лучшие апартаменты в доме № 6 Wine Office Court. Похвалив Джонсона в «Китайских письмах», он решился пригласить лексикографа (который жил как раз напротив) на ужин. Джонсон пришел, и началась их долгая дружба (31 мая 1761 года).

Однажды в октябре 1762 года Джонсон получил срочное послание от Голдсмита с просьбой о помощи. Он отправил гинею, вскоре приехал и обнаружил, что Голдсмита собираются арестовать за неуплату аренды. Он спросил друга, нет ли у него чего-нибудь ценного, что можно было бы заложить или продать. Голдсмит дал ему рукопись под названием «Викарий из Уэйкфилда». Джонсон (согласно рассказу Джонсона160) попросил хозяйку подождать, принес роман книготорговцу Джону Ньюбери, продал его за 60 фунтов и отнес деньги Голдсмиту, который заплатил за квартиру и отпраздновал это бутылкой вина. Книготорговец хранил рукопись неопубликованной в течение четырех лет.

В декабре 1764 года Голдсмит опубликовал свою первую большую поэму «Путешественник, или Перспектива общества» (The Traveller, or A Prospect of Society). Он рассказал о своих странствиях по континентам, описал недостатки и достоинства каждой страны и отметил, что каждая из них считает себя лучшей. Он превозносил могущество Англии (которая только что выиграла Семилетнюю войну) и описывал МП:

Гордость в их порту, вызов в их глазах

— я вижу, как мимо проходят владыки рода человеческого;

Но он предупреждал, что скупость портит британское правление, что эгоистичные огораживания приводят к обнищанию крестьянства и гонят самых крепких сыновей Англии в Америку. Он показал рукопись Джонсону, который добавил девять строк, в основном в конце, умаляя влияние политики на счастье человека и восхваляя домашние радости.

Успех поэмы удивил всех, кроме Джонсона, который помог ей, заявив: «Со времен Поупа не было столь прекрасной поэмы».161-что не понравилось Грею. Издатель получил солидную прибыль от повторных изданий, но выплатил автору всего двадцать гиней. Голдсмит переехал в лучшие комнаты в Темпле; он купил новый костюм, пурпурные бриджи, алый плащ, парик и трость, и с таким достоинством возобновил врачебную практику. Эксперимент не удался, и успех «Викария из Уэйкфилда» вернул его к литературе.

Книготорговец, купивший рукопись у Джонсона, считал, что свежая слава Голдсмита принесет странному роману признание. Он вышел небольшим тиражом 27 марта 1766 года; его распродали за два месяца, а второе издание — еще за три месяца; но только в 1774 году продажи окупили вложения издателя. Уже в 1770 году Гердер рекомендовал книгу Гете, который назвал ее «одним из лучших романов, когда-либо написанных».162 Вальтер Скотт согласился с ним.163 Вашингтон Ирвинг восхищался тем, что холостяк, бездомный с детства, смог нарисовать «самую приятную картину домашней добродетели и всех прелестей супружеского состояния».164 Возможно, именно отстраненность Голдсмита от семейной жизни заставила его идеализировать дом, невольная холостяцкая жизнь — идеализировать юную женственность, а анонимные похождения — превозносить женское целомудрие как более ценное, чем жизнь. Его нежные воспоминания об отце и брате создали портрет доктора Примроуза, который, будучи «священником, мужем и отцом семейства… объединяет в себе три величайших характера на земле».165 Его собственные странствия вновь проявились в сыне Джордже, который, как и Голдсмит, закончил свои странствия в качестве наемного писателя в Лондоне. Эта история невероятна и очаровательна.

Доходы от «Путешественника» и «Викария из Уэйкфилда» были вскоре потрачены, поскольку Голдсмит был ситом для валюты и всегда жил будущим. Он с завистью смотрел на славу и богатство, которые могли принести успешные пьесы. Он взялся за перо в трудном жанре, назвал результат «Добродушный человек» и предложил его Гаррику. Дэвид постарался забыть уничижительные высказывания Голдсмита в его адрес и согласился на постановку пьесы. Однако в ней высмеивались сентиментальные комедии, а именно они приносили Гаррику деньги. Он предложил изменения, Голдсмит их отверг; Гаррик заплатил автору сорок фунтов, но тянул время так долго, что беспечный автор передал рукопись конкуренту Гаррика, Джорджу Колману, управляющему театром Ковент-Гарден. Актеры Колмана пренебрежительно отозвались о пьесе; Джонсон оказал ей всяческую поддержку, присутствовал на репетициях, написал пролог. Премьера драмы состоялась 29 января 1768 года; она шла десять вечеров, а затем была снята с проката как имевшая лишь умеренный успех; несмотря на это, она принесла автору 500 фунтов стерлингов.

Проведя год в безденежье, Голдсмит, вопреки совету Джонсона, переехал в красивую квартиру в Брик-Корте и обустроил ее так хорошо, что ему пришлось вернуться к написанию халтур, чтобы оплачивать счета. Теперь он выпускал популярные истории Рима, Греции, Англии и «Историю живой природы» — все они были бедны в научном отношении, но обогащены изящной прозой. Когда кто-то спросил, зачем он пишет такие книги, он ответил, что они позволяют ему есть, в то время как поэзия позволяет ему голодать. Тем не менее 26 мая 1770 года он выпустил свой шедевр «Опустевшая деревня», за который получил сто гиней — справедливая цена для того времени за поэму объемом всего семнадцать страниц. За три месяца было распродано четыре тиража.

Его темой стало запустение сельской местности фермерами, потерявшими свои земли в результате огораживания. В ней изображались

Милый Оберн! Самая прекрасная деревня на равнине,

где здоровье и изобилие радуют трудяг;

Он придал все радужные краски городского воображения Голдсмита крестьянскому процветанию, которое (как он предполагал) предшествовало огораживаниям. Он описывал сельские пейзажи, разнообразные цветы, «укрытую хижину, возделанную ферму», деревенские спортивные состязания и танцы, «стыдливую девственницу» и прыщавого юношу, а также счастливые семьи, где царили благочестие и добродетель. Он снова увидел своего отца, служившего в Килкенни-Уэст:

Он был дорог всей стране

и богат на сорок фунтов в год.

Достаточно, чтобы накормить бродягу, спасти расточителя, приютить сломленного солдата, навестить больного и утешить умирающего.

В церкви, с кротким и непринужденным изяществом,

Его взгляд украшал почтенное место;

Истина из его уст царила с удвоенной силой,

И глупцы, пришедшие насмехаться,

Оставались молиться.

Тот школьный учитель, который дисциплинировал детство поэта, в воспоминаниях превратился в учителя «сурового на вид»:

И все же он был добр, а если в чем и суров, то

в любви к учению;…

В спорах пастор тоже владел своим мастерством,

ибо, хотя и побежденный, он все же мог спорить;…

Словами заученными длинными и громогласными

Удивлял он взирающих деревенщин;

И все равно они взирали, и все равно росло удивленье,

Что в одной маленькой голове может быть все, что он знает.

Этот рай, по мнению Голдсмита, был разрушен огораживаниями; крестьянские фермы превратились в пастбища, крестьянские семьи бежали в города или колонии, а сельский источник честной добродетели иссяк.

Плохо живется стране, на которую надвигаются беды,

где богатство накапливается, а люди разлагаются.

Написав лучшую поэму того поколения, Голдсмит вернулся к драматургии. В 1771 году он предложил Колману новую комедию «Она стремится завоевать» (She Stoops to Conquer). Колман отнекивался, как и Гаррик, пока не вмешался Джонсон и почти приказал менеджеру поставить пьесу. Гаррик, примирившись, написал пролог. После испытаний, которые почти сломили дух автора, пьеса была поставлена 15 марта 1773 года. Джонсон, Рейнольдс и другие друзья присутствовали на премьере и рукоплескали; сам Голдсмит тем временем бродил в Сент-Джеймсском парке, пока кто-то не нашел его и не заверил, что его пьеса имеет большой успех. Спектакль шел долго; бенефисные вечера принесли Голдсмиту целый год процветания.

Среди английских писателей того времени он занял место, уступающее только Джонсону, и даже достиг иностранной славы. Он был ведущей фигурой в Клубе и часто осмеливался расходиться с Джонсоном. Когда зашел разговор о баснях о животных, он заметил, что особенно трудно заставить рыб говорить, как рыбы; а «это, — сказал он Джонсону, — не так просто, как вы думаете; ведь если бы вы заставили говорить маленьких рыбок, они бы все говорили, как киты».166 Большой Медведь иногда жестоко царапал его когтями, но не менее любил, и эта любовь возвращалась, несмотря на зависть Голдсмита к разговорному мастерству Джонсона. Сам он никогда не приводил в порядок свои знания; он не мог черпать их легко и ловко; он «писал как ангел, — говорил Гаррик, — а говорил как бедный Полл».167 Босуэлл склонялся к тому, чтобы принизить Голдсмита, но многие современники — Рейнольдс, Берк, Уилкс, Перси — протестовали против этого как против несправедливости.168 Было замечено, что Голдсмит часто хорошо говорил на собраниях, где не присутствовал Джонсон.169

Его акцент, манеры и внешний вид были против него. Он так и не утратил свой ирландский говор. Он одевался слишком небрежно, а иногда и вовсе щеголял несоответствующими полихромными украшениями. Он был тщеславен своими достижениями и не признавал превосходства Джонсона над ним как писателем. Его рост составлял пять футов пять дюймов, и он возмущался ростом и массивностью Джонсона. Его добрый характер просвечивал сквозь домашнее лицо. Портрет Рейнольдса не идеализировал его; здесь были толстые губы, покатый лоб, выдвинутый вперед нос и обеспокоенные глаза. Карикатуристы, такие как Генри Банбери, расширили рот Оливера и удлинили его нос; газета London Packet описала его как орангутанга;170 По городу ходило сто историй о его промахах в речи и поступках, а также о его тайной любви к красотке Мэри Хорнек.

Его друзья знали, что его недостатки лежат на поверхности, скрывая дух доброй воли, привязанности и почти разорительной щедрости. Даже Босвелл описывал его как «самого щедрого человека из всех существующих; и теперь, когда он получил большой запас золота благодаря своей комедии, все нуждающиеся обращаются к нему».171 Когда у него больше не оставалось денег, он брал в долг, чтобы удовлетворить требования бедняков, которые обращались к нему.172 Он обратился к Гаррику (чьи сорок фунтов не были возвращены) с просьбой выдать ему шестьдесят фунтов под обещание поставить еще одну пьесу; Гаррик прислал эту сумму. На момент смерти Голдсмит был должен 2000 фунтов. «Был ли когда-нибудь поэт, — спрашивал Джонсон, — которому так доверяли?»173

В 1774 году, когда он собирался отправиться в один из нескольких клубов, к которым принадлежал, его охватила лихорадка. Он настоял на том, чтобы прописать себе лекарство, забыв о совете Боклерка прописывать лекарства только своим врагам; он принял патентованное лекарство, и ему стало хуже. Врача позвали слишком поздно, чтобы спасти его. Он умер 4 апреля, ему было всего сорок пять лет. Толпа скорбящих собралась вокруг трупа, простые мужчины и женщины, которые почти жили на его милостыню. Его похоронили в церковном дворе Храма, но друзья настояли на том, чтобы в аббатстве был установлен памятник в его честь. Ноллекенс вырезал памятник, Джонсон написал эпитафию. Лучше было бы написать строки поэта в «Добродушном человеке»: «Жизнь в самом великом и лучшем виде — всего лишь капризное дитя, которое нужно ублажать и уговаривать, пока оно не заснет, и тогда все заботы закончатся».174

ГЛАВА XXXIII. Сэмюэл Джонсон 1709–84

I. ГОДЫ ДЕФОРМАЦИИ: 1709–46

Он был уникален и в то же время типичен; не похож ни на одного англичанина своего времени, но в то же время олицетворял собой Джона Буля душой и телом; превосходил современников во всех областях литературы (кроме лексикографии), но при этом доминировал над ними на протяжении целого поколения, царствуя над ними, не повышая ничего, кроме своего голоса.

Давайте вкратце расскажем о тех ударах, которые нанесли ему его особый облик. Он был первым ребенком, родившимся у Майкла Джонсона, книготорговца, печатника и канцеляриста в Личфилде, в 118 милях от Лондона. Мать, урожденная Сара Форд, происходила из слабого сословия. Ей было тридцать семь лет, когда в 1706 году она вышла замуж за Майкла, которому было пятьдесят.

Самуил был болезненным ребенком, настолько слабым при рождении, что его сразу же крестили, чтобы, умерев некрещеным, он, по законам теологии, не оказался навечно в Лимбе, мрачном притворе ада. Вскоре у него появились признаки золотухи. Когда ему было тридцать месяцев, его мать, будучи беременной вторым сыном, взяла его с собой в долгую поездку в Лондон, чтобы королева Анна «приласкала его для королевского зла». Королева сделала все возможное, но болезнь стоила Джонсону одного глаза и одного уха и вместе с другими бедами обезобразила его лицо.1 Тем не менее он окреп мускулами и телом; и его сила, как и его объем, поддерживали тот абсолютизм, который, как жаловался Голдсмит, превратил республику букв в монархию. Сэмюэл считал, что унаследовал от отца «мерзкую меланхолию, которая всю жизнь делала меня безумным, по крайней мере, не трезвым».2 Возможно, как и в случае с Каупером, его ипохондрия имела не только физическую, но и религиозную основу: мать Джонсона была убежденной кальвинисткой и считала, что вечное проклятие не за горами. Сэмюэл страдал от страха перед адом до самой смерти.

От отца он перенял торийскую политику, якобинские взгляды и страсть к книгам. Он охотно читал в магазине своего отца; позже он сказал Босуэллу: «В восемнадцать лет я знал почти столько же, сколько сейчас».3 После начального обучения он перешел в Личфилдскую грамматическую школу, где директор был «настолько жесток, что ни один человек, получивший от него образование, не отправил своего сына в ту же школу»;4 Однако, когда в последующие годы его спросили, как ему удалось так хорошо овладеть латынью, он ответил «Мой хозяин очень хорошо меня выпорол. Без этого, сэр, я бы ничего не добился».5 В старости он сожалел об устаревании розги. «Сейчас в наших великих школах пороть стали меньше, чем раньше, но и учатся там меньше, так что то, что мальчики получают на одном конце, они теряют на другом».6

В 1728 году его родители нашли средства, чтобы отправить его в Оксфорд. Там он поглощал греческую и латинскую классику и досаждал своим учителям неповиновением. В декабре 1729 года он поспешил вернуться в Личфилд, возможно, потому, что закончились родительские средства, или потому, что его ипохондрия настолько приблизилась к безумию, что ему требовалось лечение. Он получил его в Бирмингеме; затем, вместо того чтобы вернуться в Оксфорд, он помогал в магазине своего отца. Когда отец умер (в декабре 1731 года), Сэмюэл пошел работать помощником учителя в школу в Маркет-Босворте. Вскоре ему это надоело, и он переехал в Бирмингем, жил у книготорговца и заработал пять гиней, переведя книгу об Абиссинии; это был отдаленный источник «Расселаса». В 1734 году он вернулся в Личфилд, где его мать и брат продолжали торговать. 9 июля 1735 года, когда ему не исполнилось и двух месяцев, он женился на Элизабет Портер, сорокавосьмилетней вдове с тремя детьми и 700 фунтами стерлингов. На ее деньги он открыл школу-интернат в соседнем Эдиале. Дэвид Гаррик, личфилдский мальчик, был одним из его учеников, но этого было недостаточно, чтобы примирить его с педагогикой. В нем бродило авторское начало. Он написал драму «Ирэн» и отправил Эдварду Кейву, редактору «Журнала джентльмена», письмо, в котором объяснял, как можно улучшить это периодическое издание. 2 марта 1737 года вместе с Дэвидом Гарриком и одной лошадью он отправился в Лондон, чтобы продать свою трагедию и пробить себе место в жестоком мире.

Его внешность была против него. Он был худым и высоким, но с большим костяным каркасом, который придавал ему форму углов. Его лицо было покрыто пятнами золотухи и часто возбуждалось конвульсивными подергиваниями; его тело было подвержено тревожным движениям; его разговор сопровождался странной жестикуляцией. Один книготорговец, к которому он обратился за работой, посоветовал ему «устроиться носильщиком и таскать чемоданы».7 По-видимому, Кейв его подбодрил, так как в июле он вернулся в Личфилд и привез жену в Лондон.

Он был не лишен тонкости. Когда Кейв подвергся нападкам в прессе, Джонсон написал поэму в его защиту и послал ее ему; Кейв опубликовал ее, дал ему литературные заказы и вместе с Додсли выпустил (в мае 1738 года) «Лондон Джонсона», за которую они дали ему десять гиней. Поэма откровенно подражала Третьей сатире Ювенала и поэтому подчеркивала плачевные стороны города, который автор вскоре полюбил; она также была нападением на администрацию Роберта Уолпола, которого Джонсон позже назвал «лучшим министром, который когда-либо был у этой страны».8 Поэма отчасти была гневным выпадом деревенского юноши, который, прожив год в Лондоне, все еще не был уверен в завтрашнем пропитании; отсюда знаменитая строка «Медленно растет ценность, бедностью подавленная».9

В те дни борьбы Джонсон обращался к любому жанру. Он писал «Жизни выдающихся людей» (1740) и различные статьи для «Джентльменского журнала», в том числе воображаемые отчеты о парламентских дебатах. Поскольку отчеты о дебатах были пока запрещены, Кейв решил притвориться, что его журнал просто записывает дебаты в «Сенате Магна Лилипутии». В 1741 году эту задачу взял на себя Джонсон. На основе общей информации о ходе дискуссий в парламенте он составлял речи, которые приписывал персонажам, чьи имена были анаграммами для главных соперников в палате.10 Дебаты были настолько правдоподобны, что многие читатели принимали их за стенографические отчеты, и Джонсону приходилось предупреждать Смоллетта (который писал историю Англии), чтобы он не полагался на них как на факты. Однажды, услышав похвалу в адрес речи, приписываемой Чатему, Джонсон заметил: «Эту речь я написал в мансарде на Эксетер-стрит».11 Когда кто-то похвалил беспристрастность его отчетов, он признался: «Я неплохо сохранил внешность, но я заботился о том, чтобы псы вигов не получили лучшее из этого».12

Как ему платили за работу? Однажды он назвал Кейва «скупым хозяином», но часто признавался в любви к его памяти. Со 2 августа 1738 года по 21 апреля 1739 года Кейв заплатил ему сорок девять фунтов; а в 1744 году Джонсон оценил пятьдесят фунтов в год как «несомненно больше, чем требуют жизненные потребности».13 Однако традиционно Джонсона описывают как живущего в Лондоне в те годы в крайней бедности. Босуэлл считал, что «Джонсон и Сэвидж иногда находились в такой крайней нужде, что не могли заплатить за ночлег, и тогда они целыми ночами бродили по улицам»;14 А Маколей полагал, что эти месяцы безденежья приучили Джонсона к неряшливости в одежде и «хищной прожорливости» в еде.15

Ричард Сэвидж неубедительно утверждал, что является сыном графа, но к моменту встречи с Джонсоном в 1737 году он уже превратился в пустозвона. Они бродили по улицам, потому что любили таверны больше, чем свои комнаты. Босуэлл «со всем возможным уважением и деликатностью» упоминает, что Джонсон

После приезда в Лондон и общения с Сэвиджем и другими людьми его поведение в одном отношении не было столь строго добродетельным, как в молодости. Было хорошо известно, что его амурные наклонности были необычайно сильны и стремительны. Он признавался многим своим друзьям, что имел обыкновение водить женщин города в таверны и слушать, как они рассказывают свои истории… Короче говоря, нельзя скрывать, что, как и многие другие добрые и благочестивые люди [имел ли Босуэлл в виду Босуэлла?]… Джонсон не был свободен от склонностей, которые постоянно «воевали против закона его разума», и что в борьбе с ними он иногда был побежден.16

Сэвидж покинул Лондон в июле 1739 года и умер в тюрьме для должников в 1743 году. Через год Джонсон опубликовал «Жизнь Ричарда Сэвиджа», которую Генри Филдинг назвал «столь же справедливой и хорошо написанной работой, какую я когда-либо видел в своем роде».17 Она предваряла «Жизнь поэтов» (и позже была включена в нее). Она была опубликована анонимно, но литературный Лондон вскоре обнаружил авторство Джонсона. Книготорговцы стали считать его человеком, который мог бы составить словарь английского языка.

II. СЛОВАРЬ: 1746–55

Хьюм писал в 1741 году: «У нас нет словаря нашего языка, и едва ли есть сносная грамматика».18 Он ошибался, поскольку Натаниэль Бейли опубликовал в 1721 году «Универсальный этимологический словарь английского языка», у которого были предшественники полулексикографического характера. Предложение о создании нового словаря было сделано Робертом Додсли, по-видимому, в присутствии Джонсона, который сказал: «Думаю, я не возьмусь за это».19 Но когда другие книготорговцы присоединились к Додсли и предложили Джонсону 1575 фунтов стерлингов, если он возьмет на себя это обязательство, тот подписал контракт 18 июня 1746 года.

После долгих размышлений он набросал тридцатичетырехстраничный «Флан для словаря английского языка» и сдал его в печать. Он отправил его нескольким лицам, в том числе лорду Честерфилду, тогдашнему государственному секретарю, с обнадеживающими похвалами в адрес превосходства графа в английском языке и других областях. Честерфилд пригласил его к себе. Джонсон позвонил; граф дал ему десять фунтов и слова ободрения. Позже Джонсон позвонил снова, его заставили ждать целый час, он ушел в гневе и отказался от идеи посвятить свою работу Честерфилду.

Он приступил к работе неторопливо, затем более усердно, поскольку гонорар ему выплачивался частями. Когда он дошел до слова «лексикограф», то определил его как «составитель словарей, безобидный труженик…». Он надеялся закончить работу за три года, но у него ушло девять. В 1749 году он переехал на Гоф-сквер, недалеко от Флит-стрит. Он нанял — и сам оплачивал — пять или шесть секретарей и устроил их в комнате на третьем этаже. Он читал признанных английских авторов века с 1558 по 1660 год — от воцарения Елизаветы I до воцарения Карла II; он считал, что в этот период английский язык достиг своего наивысшего совершенства, и предложил взять елизаветинско-якобинскую речь в качестве стандарта, по которому можно было бы установить правильное употребление. Он проводил черту под каждым предложением, которое предлагал процитировать в качестве иллюстрации употребления того или иного слова, и отмечал на полях первую букву определяемого слова. Его помощникам было приказано переписывать каждое отмеченное предложение на отдельный листок и вставлять его на свое алфавитное место в словаре Бейли, который служил отправной точкой и руководством.

В течение этих девяти лет он много отдыхал от определений. Иногда ему было проще написать поэму, чем дать определение слову. 9 января 1749 года он выпустил двенадцатистраничную поэму «Тщета человеческих желаний». Как и «Лондон» десятилетием ранее, по форме она была подражанием Ювеналу, но в ней звучала его собственная сила. Он все еще возмущался своей бедностью и пренебрежением Честерфилда:

Отметьте, какие беды подстерегают ученого —

Труд, зависть, нужда, покровитель и тюрьма.

Как тщетны победы воина! См. Карл XII Шведский:

Он оставил имя, от которого побледнел весь мир,

Чтобы указать на мораль или украсить сказку.20

Как же глупо молиться о долгой жизни, когда мы видим суету, обманы и боли старости: ум блуждает в повторяющихся анекдотах, судьба шарахается от событий каждого дня, дети строят планы по получению наследства и оплакивают отсрочку смерти, а «бесчисленные болезни суставов вторгаются, осаждают жизнь и давят страшной блокадой».21 От тщетных надежд и верного упадка есть только один выход: молитва и вера в искупляющего, вознаграждающего Бога.

И все же у этого пессимиста были счастливые моменты. 6 февраля 1749 года Гаррик поставил «Ирен». Это было большое событие для Джонсона; он вымылся, перевязал свой живот алым жилетом, отделанным золотыми кружевами, расцветил шляпу, украшенную таким же образом, и наблюдал, как его друг играет Магомета II в «Ирене» миссис Киббер. Трагедия шла девять ночей и принесла Джонсону 200 фунтов стерлингов; она так и не была возобновлена, но Додсли дал ему еще 100 фунтов за авторские права. Теперь (1749) он был достаточно знаменит и богат, чтобы основать клуб: не «Клуб», который появился пятнадцать лет спустя, а «Клуб Айви-Лейн», названный так по улице, где в таверне «Королевская голова» Джонсон, Хокинс и еще семь человек собирались по вечерам во вторник, чтобы поесть бифштекс и обменяться предрассудками. «Туда, — говорил Джонсон, — я постоянно прибегал».22

Каждый вторник и пятницу с 21 марта 1750 года по 14 марта 1752 года он писал небольшое эссе, опубликованное Кейвом под названием The Rambler, за которое получал четыре гинеи в неделю. Эссе разошлись тиражом менее пятисот экземпляров, и Кейв потерял деньги на этой затее, но когда они были собраны в книгу, то успели выйти двенадцатью изданиями до смерти Джонсона. Признаться, единственные номера, которые показались нам интересными, — 170 и 171,23 в которых Джонсон заставляет проститутку излагать мораль и украшать свой рассказ? Критики жаловались, что стиль и лексика слишком сесквипедальные, латинские; но Босуэлл, в перерывах между грехами, находил утешение в увещеваниях Джонсона к благочестию.24

В те годы Джонсон испытывал особое напряжение, ведь его ум был утомлен определениями, а настроение было подавлено ухудшением состояния жены. «Тетти успокаивала боли возраста и одиночества алкоголем и опиумом. Часто она не отпускала Джонсона от своей постели.25 Он редко брал ее с собой, когда ужинал. Доктор Тейлор, близко знавший их обоих, сказал, что она «была чумой в жизни Джонсона, была отвратительно пьяной и презренной во всех отношениях, и Джонсон часто жаловался… на свое положение с такой женой».26 Ее смерть (28 марта 1752 года) заставила его забыть о ее недостатках, и он развил в себе посмертную невоздержанность, которая забавляла его друзей. Он восхвалял ее добродетели, сетовал на свое одиночество и надеялся, что она будет ходатайствовать за него перед Христом.27 «Он говорил мне, — вспоминал Босуэлл, — что обычно уходил за границу в четыре часа пополудни и редко возвращался домой до двух часов ночи… Частым местом его отдыха была таверна «Митра» на Флит-стрит, где он любил засиживаться допоздна».28

Оказаться в одиночестве было ужасно. Поэтому после смерти жены Джонсон взял в свой дом на Гоф-сквер (1752) Анну Уильямс, валлийскую поэтессу, которая теряла зрение. Операция по ее излечению не удалась, и она полностью ослепла. За исключением коротких промежутков времени она оставалась с Джонсоном до самой своей смерти (1783), управляя хозяйством и кухней, разделывая жаркое и определяя наполненность чашек, не имея других ориентиров, кроме пальцев. Для удовлетворения своих интимных потребностей Джонсон (1753) взял слугу-негра, Фрэнка Барбера, который оставался с ним двадцать девять лет. Джонсон отправил его в школу, старался, чтобы он выучил латынь и греческий, и оставил ему значительное наследство. Чтобы завершить обустройство, Джонсон пригласил жить с ним беспризорного врача Роберта Леветта (1760). Все трое образовали ссорящуюся семью, но Джонсон был благодарен им за компанию.

В январе 1755 года он отправил последние листы словаря печатнику, который благодарил Бога за то, что почти закончил такую работу и такого человека. Весть о приближающейся публикации дошла до Честерфилда, который надеялся на посвящение. Он попытался искупить свою прежнюю незаметность, написав для журнала две статьи, в которых приветствовал ожидаемую работу и восхвалял Джонсона как человека, которого он с радостью примет в качестве диктатора хорошего английского языка. Гордый автор отправил графу (7 февраля 1755 года) письмо, которое Карлайл описал как «тот знаменитый взрыв судьбы, возвещающий, что покровительства больше не будет»:

МОЙ ГОСПОДЬ:

Владелец «Мира» недавно сообщил мне, что две статьи, в которых мой словарь рекомендован публике, были написаны вашей светлостью. Быть столь уважаемым — большая честь, которую, будучи мало привыкшим к милостям от великих, я не знаю, как принять и в каких выражениях признать.

Вот уже семь лет, милорд, прошло с тех пор, как я ждал вас в ваших покоях или был отворен от ваших дверей; за это время я продвигал свой труд через трудности, на которые бесполезно жаловаться, и наконец довел его до грани публикации, не получив ни одного акта помощи, ни одного слова ободрения, ни одной благосклонной улыбки. Такого обращения я не ожидал, ведь у меня никогда не было Покровителя….

Разве не покровитель, мой господин, тот, кто безучастно смотрит на человека, борющегося за жизнь в воде, а когда он достигает земли, обременяет его помощью? Внимание, которое вы соизволили обратить на мои труды, если бы оно было ранним, было бы добрым; но оно было отложено до тех пор, пока я не стал равнодушным и не могу наслаждаться им; пока я не уединился и не могу передать его; пока я не стал известным и не хочу этого. Надеюсь, это не циничная язвительность — не признаваться в обязательствах там, где не было получено никакой выгоды, и не желать, чтобы общественность считала меня обязанным покровителю, которому Провидение позволило мне сделать это самому.

Проведя до сих пор свою работу с такими незначительными обязательствами перед кем-либо из благосклонных к обучению, я не буду разочарован, если завершу ее, если это возможно, с меньшими затратами. Ибо я уже давно очнулся от того сна надежды, в котором я когда-то так превозносился,

Милорд,

покорнейший слуга Вашей светлости,

СЭМ. ДЖОНСОН29

Единственным комментарием Честерфилда к письму было то, что оно «очень хорошо написано». И действительно, это шедевр прозы XVIII века, совершенно свободный от латинских производных, которые иногда засоряли и отягощали стиль Джонсона. Его автор, должно быть, глубоко прочувствовал и обдумал это произведение, поскольку двадцать шесть лет спустя он пересказал его Босуэллу по памяти.30 Она была опубликована только после смерти Джонсона. Предположительно, его негодование обесцветило его осуждение «Письма Честерфилда к сыну» — что «они учат морали шлюхи и манерам танцмейстера».31

В начале 1755 года Джонсон отправился в Оксфорд, отчасти для того, чтобы ознакомиться с библиотеками, а также для того, чтобы предложить своему другу Томасу Уортону, что «Словарю» будет полезно продвигаться, если его автор сможет поставить после своего имени ученую степень. Уортону это удалось, и в марте Джонсон стал почетным магистром искусств. И вот наконец словарь был опубликован, в двух больших фолиантах объемом почти 2300 страниц и ценой в четыре фунта десять пенсов. В конце предисловия Джонсон провозгласил, что

Словарь английского языка был написан при незначительной помощи ученых и без покровительства великих; не в мягкой безвестности уединения или под кровом академических беседок, но среди неудобств и рассеянности, в болезни и печали; и можно подавить торжество злобной критики, заметив, что если наш язык не представлен здесь полностью, то я лишь потерпел неудачу в попытке, которую до сих пор не завершали никакие человеческие силы….. Я затянул свою работу, пока большинство из тех, кого я хотел порадовать, не сошли в могилу, а успех и неудача — пустые звуки; и поэтому я прекращаю ее с фригидным спокойствием, мало опасаясь или надеясь на порицание или похвалу.

Критики не могли предположить, что словарь Джонсона стал гребнем и переломным моментом в английской литературе XVIII века, как «Энциклопедия» (1751–72) Дидро и д'Алембера стала гребнем и поворотным моментом в литературе Франции. Много насмешек вызвали случайные недочеты в работе Джонсона. Среди сорока тысяч записей были такие странности, как gentilitious и sygilate (их с уважением сохранил Вебстер). Были и гневные определения пенсии, например: «Пособие, назначаемое кому-либо без эквивалента». В Англии под ним обычно понимают жалованье, выдаваемое государственному наемнику за измену родине». Или акциз: «ненавистный налог на товары». Были и личные причуды, как, например, в определении овса: «зерно, которое в Англии обычно дают лошадям, а в Шотландии — людям» — что было совершенно верно. Босуэлл спросил Джонсона, «является ли цивилизация словом; он ответил, что нет, но цивилизованность — да».32 Многие этимологии Джонсона сегодня отвергаются; он знал много латыни и меньше греческого, но был плохо знаком с современными языками; он откровенно признавался, что этимология была его слабым местом.33 Он определил pastern как «колено лошади» (это часть лошадиной ноги); когда одна дама спросила его, как он мог допустить такую ошибку, он ответил: «Невежество, мадам, чистое невежество».34 В таком большом труде, каждая страница которого давала дюжину возможностей для ошибок, он не мог избежать оплошностей.

Достижения Джонсона были оценены за рубежом. Французская академия прислала ему экземпляр своего «Словаря», а Академия делла Круска во Флоренции — свой «Словарь».35 Словарь продавался достаточно хорошо, чтобы порадовать книготорговцев, которые заплатили Джонсону за подготовку сокращенного издания. Увеличенная форма оставалась стандартной до тех пор, пока Ной Уэбстер не заменил ее в 1828 году. Словарь поставил Джонсона во главе английских авторов своего времени; он фактически стал диктатором английской литературы, за исключением аристократов вроде Горация Уолпола. Началось правление «Великого чародея литературы».*

III. ЗАКОЛДОВАННЫЙ КРУГ

Однако он был не против того, чтобы его арестовали за долги. Плату за «Словарь» он тратил так быстро, как только она поступала. 16 марта 1756 года он написал Сэмюэлю Ричардсону: «Сэр, я вынужден просить вас о помощи. Сейчас я арестован на пять фунтов восемнадцать шиллингов….. Если вы будете так добры и пришлете мне эту сумму, я с благодарностью отплачу вам и добавлю ее ко всем прежним обязательствам».36 Ричардсон прислал шесть гиней. В это время он зарабатывал на хлеб написанием статей для журналов, сочинением проповедей за две гинеи для менее внятных священнослужителей, предварительной подпиской на обещанное издание Шекспира и еженедельными очерками в «The Universal Chronicle» (с 15 апреля 1758 года по 5 апреля 1760 года) под названием «The Idler». Они были в более легком ключе, чем «Рамблер», но все же слишком серьезны и многословны для тех, кто должен бежать, пока читает. В одной из них осуждалась вивисекция, в другой — тюрьмы для должников; в № 5 сетовали на разлуку солдат с женами и предлагали создать отряды «леди-гусар», которые занимались бы снабжением и уходом за больными, а также иным образом утешали своих мужчин.

В январе 1759 года он узнал, что его девяностолетняя мать, которую он не видел двадцать два года, близка к смерти. Он занял денег у печатника и послал ей шесть гиней в нежном письме. Она умерла 23 января. Чтобы оплатить ее похороны и долги, он написал по вечерам в течение недели (так он сказал Рейнольдсу) «Историю Раселаса, принца Абиссинии». Он отправил ее в типографию по частям и получил за нее 100 фунтов стерлингов. После публикации в апреле критики назвали ее классикой и патриотично противопоставили «Кандиду» Вольтера, который появился почти в то же время и затрагивал ту же проблему — может ли жизнь принести счастье? Джонсон не стал медлить с ответом: «Вы, слушающие с призраками надежды, ожидающие, что старость исполнит обещания молодости и что недостатки нынешнего дня будут восполнены завтрашним днем, обратитесь к истории Раселаса».37

По обычаю абиссинских королей (рассказывает Джонсон), наследник престола должен был поселиться в приятной и плодородной долине, пока не придет время его воцарения. Ему было предоставлено все: дворец, хорошая еда, домашние животные, умные спутники. Но на двадцать шестом году жизни Раселас устает от этих удовольствий. Он тоскует не только по свободе, но и по борьбе. «Я был бы счастлив, если бы мне было за что бороться». Он размышляет о том, как ему покинуть эту тихую долину, чтобы увидеть, как другие люди ищут и находят счастье.

Искусный механик предлагает построить летательный аппарат, который поднимет принца и его самого над окружающими горами к свободе. Он объясняет:

Тот, кто умеет плавать, не должен отчаиваться летать: плавать — значит летать в более грубой жидкости, а летать — значит плавать в более тонкой. Мы должны лишь соразмерять нашу силу сопротивления с различной плотностью материи, через которую мы проходим. Воздух обязательно поднимет вас вверх, если вы сможете возобновить любое воздействие на него быстрее, чем воздух отступит от давления…Труд подняться с земли будет велик…но по мере того, как мы будем подниматься выше, притяжение земли и сила тяжести тела будут постепенно уменьшаться, пока мы не придем к области, где человек будет парить в воздухе без всякой тенденции к падению».

Раселас подбадривает механика, и тот соглашается сделать самолет, «но только при условии, что искусство не будет разглашено и что вы не потребуете от меня делать крылья ни для кого, кроме нас самих». «Почему, — спрашивает принц, — вы завидуете другим, имеющим столь большое преимущество?» «Если бы все люди были добродетельными, — отвечает механик, — я бы с большой готовностью научил их летать. Но какова была бы безопасность хороших людей, если бы плохие могли в любой момент вторгнуться к ним с неба?» Он строит самолет, пробует летать и падает в озеро, из которого его спасает принц.38

Раселасу больше нравится беседовать с философом Имлаком, который повидал много земель и людей. Они находят пещеру, ведущую к проходу во внешний мир; вместе с сестрой принца Некайей и ее служанкой они бегут из своего рая. Вооружившись драгоценностями как универсальной валютой, они посещают Каир, приобщаются к его удовольствиям и устают от них. Они слушают философа-стоика, рассуждающего о победе над страстями; через несколько дней они находят его безумным от горя из-за смерти дочери. Начитавшись пасторальной поэзии, они полагают, что пастухи должны быть счастливы; но обнаруживают, что сердца этих людей «изрыты недовольством» и «недоброжелательностью к тем, кто стоит выше их».39 Они находят отшельника и узнают, что он втайне тоскует по городским удовольствиям. Они расспрашивают о домашнем благополучии и находят, что каждый дом омрачен раздорами и «грубыми столкновениями противоположных желаний».40 Они исследуют пирамиды и считают их вершиной безрассудства. Они узнают о счастливой жизни ученых и исследователей; они встречают знаменитого астронома, который говорит им, что «честность без знания слаба и бесполезна, а знание без честности опасно и ужасно»;41 Но астроном сходит с ума. Они приходят к выводу, что ни один образ жизни на земле не ведет к счастью, и Имлак утешает их рассуждениями о бессмертии души. Они решают вернуться в Абиссинию и спокойно принять превратности жизни в уверенности в блаженном воскресении.

Это старая история в одном из лучших ее воплощений. Нас поражает изящное течение и ясность стиля, далекого от громоздкой лексики эссе Джонсона и даже его разговоров. Кажется невозможным, что ученый лексикограф написал эту простую историю, и совершенно невероятным, что он осилил эти 141 страницу за семь дней.

Тем временем он снова переехал — с Гоф-сквер в Стейпл-Инн (23 марта 1759 года); вскоре он переедет в Грейс-Инн, а затем на Иннер-Темпл-Лейн. Эти перемены, вероятно, были продиктованы экономией; но в июле 1762 года Джонсон внезапно оказался в относительном достатке благодаря пенсии в 300 фунтов стерлингов в год, назначенной ему Георгом III по совету лорда Бьюта. Почему это благодеяние обрушилось на человека, который упорно выступал против Ганноверской династии, поносил шотландцев на каждом шагу и описывал пенсию как «плату, выданную государственному наемнику за измену своей стране», стало предметом множества загадок. Враги Джонсона обвиняли его в том, что он предпочитает деньги принципам, и предполагали, что Бьют искал могучее перо, чтобы ответить Уилксу, Черчиллю и другим, кто очернял его чернилами. Джонсон утверждал, что согласился на пенсию при четком понимании, дважды подтвержденном Бьютом, что его не будут просить писать в поддержку правительства.42 Он признался Босуэллу, что «удовольствие проклинать Ганноверский дом и пить за здоровье короля Якова с лихвой перекрывалось 300 фунтами стерлингов в год».43 В любом случае он многократно заработал эту пенсию, не столько политическими трактатами последующих лет, сколько тем, что обогатил английскую литературу пером и речью, мудростью и очищающим остроумием.

У него было достаточно друзей, чтобы позволить себе разбросать врагов. «Дружба, — говорил он, — это сердечная капля, чтобы унять тошнотворную тягу жизни».44 Почти на каждом собрании, которое он посещал, он становился центром беседы, и не столько потому, что пробивал себе дорогу, сколько потому, что был самой индивидуальной личностью в литературных кругах Лондона, и на него можно было положиться, когда он что-то говорил. Именно Рейнольдс предложил создать «Клуб», который Босуэлл позже назвал «Литературным клубом»; Джонсон поддержал это предложение, и 16 апреля 1764 года новая группа начала свои вечерние встречи по понедельникам в ресторане Turk's Head на Геррард-стрит в Сохо. Первоначальными членами клуба были Рейнольдс, Джонсон, Берк, Голдсмит, Кристофер Ньюджент, Топхэм Боклерк, Беннет Лэнгтон, Энтони Шамье и сэр Джон Хокинс. Другие члены были добавлены позже по решению клуба: Гиббон, Гаррик, Шеридан, Фокс, Адам Смит, доктор Берни…

Босуэлл получил допуск только в 1773 году, отчасти, возможно, потому, что лишь изредка бывал в Лондоне. За двадцать один год, прошедший с момента встречи с Джонсоном до его смерти, он провел вблизи своего кумира не более двух лет и нескольких недель. Неприкрытая теплота его восхищения и осведомленность Джонсона о том, что Босуэлл планирует написать его биографию, заставляли старца прощать шотландцу почти подхалимское идолопоклонство. Хороший собеседник и хороший слушатель — счастливая пара. Джонсон не слишком высоко ценил ум Босуэлла. Когда «Боззи», как он его называл, заметил, что от вина, которое он выпил во время их беседы, у него разболелась голова, Джонсон поправил его: «Нет, сэр, это не от вина у вас разболелась голова, а от того смысла, который я в нее вложил». «Что, сэр, — воскликнул Босуэлл, — разве от смысла может болеть голова?» «Да, сэр, когда она к ней не привыкла».45 (В «Жизни» есть отрывки, в которых Босуэлл, кажется, рассуждает лучше, чем Джонсон). Похвалив «Дунсиаду» Поупа, Джонсон отметил, что она принесла некоторым дурням неизгладимую славу, и продолжил свою забаву: «Тогда стоило быть болваном. Ах, сэр, если бы вы жили в те дни!»46 Но стареющий медведь вскоре научился любить своего детеныша. «Немного найдется людей, к которым я отношусь так тепло, как к тебе», — сказал он ему в 1763 году.47 «Босуэлл, — сказал он, — никогда не покидал дом, не оставив желания вернуться».48 В 1775 году Босуэллу предоставили комнату в жилище Джонсона, где он мог переночевать, когда разговор задерживал его допоздна.49

31 марта 1772 года он записал в своем дневнике: «У меня есть постоянный план написать жизнь мистера Джонсона. Я еще не говорил ему об этом и не знаю, стоит ли говорить». Но Джонсон узнал об этом к апрелю 1773 года, если не раньше.50 Знали об этом и другие, и их возмущала манера Босуэлла поднимать спорные вопросы с явной целью вывести старого мастера на чистую воду и получить новую жемчужину для биографии. Любознательный шотландец хвастался, что «фонтан временами был заперт, пока я не открыл источник».51 Джонсон, которого мы знаем и которым наслаждаемся, возможно, никогда бы не сформировался, если бы Босуэлл не подтолкнул его к увлекательной провокации и неустанным поискам. Насколько отличается Джонсон, которого мы находим в «Жизни» Хокинса или даже в оживленных анекдотах миссис Трэл!

Именно в январе 1765 года Джонсон начал общаться с Трейлами, и эта связь сыграла в его жизни более значительную роль, чем дружба с Босуэллом. Генри Трейл был пивоваром, сыном пивовара. Он получил хорошее образование, путешествовал и собирался подтвердить свой статус, будучи избранным в парламент. В 1763 году он женился на Хестер Линч Солсбери, валлийской девушке ростом не более пяти футов, но бойкой и умной. Генри, старше ее на двенадцать лет, был поглощен своим бизнесом, но уделял жене достаточно внимания, чтобы она ежегодно беременела в период с 1764 по 1778 год, и передал ей свою венерическую инфекцию.52 Она родила ему двенадцать детей, восемь из которых умерли в младенчестве. Она утешала себя литературой, и когда ее муж привез домой знаменитого Сэмюэла Джонсона, она использовала все свои женские способности и милости, чтобы приобщить его к семье. Вскоре он обедал с Тралами каждый четверг в их доме в Саутварке, а с 1766 года обычно проводил с ними лето на их загородной вилле в Стрейтеме в Суррее. С Джонсоном в качестве центра миссис Трейл превратила свой дом в салон, куда приходили Рейнольдс, Голдсмит, Гаррик, Берк, Берны и, наконец, ревнивый Босуэлл — он узнал, что миссис Трейл собирает заметки о внешности, манерах и словах своего льва. Так у «Жизни» появился соперник.

IV. URSUS MAJOR

Каким был Великий Медведь? Босуэлл после их первой встречи (1763 г.) писал: «Мистер Джонсон — человек самой ужасной внешности….. Очень крупный мужчина, страдающий болезнями глаз, параличом [нервный тик] и королевским злом. Он очень неряшлив в одежде и говорит самым неотесанным голосом».53 Миссис Трэйл описывала его в более зрелом возрасте: «Его рост был необычайно высок, а конечности очень велики… Черты его лица сильно выражены, а лик особенно суров… Зрение у него было близорукое, а в остальном несовершенное; однако его глаза… были такими дикими, такими пронзительными, а порой и такими свирепыми, что страх, я полагаю, был первым чувством в глазах всех, кто его видел».54

Он осуждал как «пустую трату времени» часы, проведенные в сидячем положении для портрета; однако он делал это десять раз для Рейнольдса и один раз для бюста Ноллекенса. В 1756 году сэр Джошуа изобразил его уже тучным и вялым;55 В 1770 году он написал его в профиль и сделал похожим на Голдсмита;56 В 1772 году самый известный из портретов представил его потомкам как человека нескладной комплекции, с огромным париком, крупным полным лицом, опущенными бровями над недоумевающими глазами, массивным носом, толстыми губами и двойным подбородком. Его парик неоднократно сбивался конвульсивными движениями головы, плеч и рук.57 Он был небрежен в одежде; «прекрасная одежда, — говорил он Босуэллу, — хороша только тем, что она восполняет недостаток других средств добиться уважения».58 Только став гостем Тралов, он стал тщательно следить за личной гигиеной.

Он ел прожорливо, имея много свободного места и, возможно, вспоминая голодные годы. Босуэлл сообщал:

Я не знал ни одного человека, который бы наслаждался хорошей едой больше, чем он. За столом он был полностью поглощен текущими делами; его взгляд, казалось, был прикован к тарелке; он не произносил ни слова и не обращал ни малейшего внимания на то, что говорили другие, пока не удовлетворял свой аппетит, который был настолько яростным… что вены на его лбу вздувались, и вообще был виден сильный пот».59

Он ел рыбу пальцами, «потому что я близорукий и боюсь костей».60 Он с трудом переносил вид овощей. В свои лучшие годы он «любил веселиться с помощью вина, но ни разу не опьянел».61 Когда миссис Уильямс осудила пьянство, сказав: «Я удивляюсь, какое удовольствие могут получать люди, делая из себя зверей», Джонсон ответил: «Я удивляюсь, мадам, что вы недостаточно проникновенны, чтобы увидеть сильное побуждение к этому излишеству, ибо тот, кто делает из себя зверя, избавляется от боли быть человеком».62 Но пьянство, по его словам, «не улучшает разговор; оно изменяет сознание так, что вам приятен любой разговор».63 В последующей жизни он избегал любых спиртных напитков и довольствовался шоколадом, лимонадом и бесчисленными чашками чая. Он никогда не курил. «Это шокирующее зрелище — выдувать дым изо рта в чужие рты, глаза и носы и получать то же самое от нас». Он объяснял привычку курить тем, что она «предохраняет разум от полного опустошения».64

Его хамские манеры были отчасти пережитком дней и ночей, проведенных на глубине, отчасти результатом физических раздражений и душевных страхов. Он был силен и гордился этим; он мог сбить с ног книготорговца, не опасаясь возмездия; он мог поднять и отшвырнуть человека, посмевшего занять кресло, которое Джонсон временно освободил; он сел на лошадь и вместе с Тралом отправился на охоту за лисами на пятьдесят миль по пересеченной местности. Но ему было трудно переносить свой собственный вес. «Когда он ходил по улицам, то постоянно запрокидывал голову и одновременно двигал телом, и казалось, что он прокладывает себе путь этим движением, не зависящим от его ног».65 Когда он ехал верхом, «он не мог управлять своей лошадью, а несся как на воздушном шаре».66

После 1776 года он страдал от астмы, подагры и водянки. Эти и другие физические трудности, должно быть, усиливали его меланхолию, которая временами настолько угнетала его, что «я согласился бы на ампутацию конечности, чтобы вернуть себе бодрость духа».67 Он не верил, что хоть один человек счастлив; о том, кто утверждал это, он сказал: «Это все надувательство; собака знает, что она все время несчастна».68 Один врач сказал ему, что ипохондрия иногда приводит к безумию, и Джонсон боялся, что сойдет с ума.69 «Из всех неопределенностей нашего нынешнего состояния, — заставил он сказать Имлака в «Раселасе», — самая страшная и тревожная — это неопределенность продолжения разума».70

Будучи близоруким, он не находил удовольствия в красоте женщин, природы или искусства.71 Он считал, что скульптуру переоценивают. «Ценность скульптуры объясняется ее сложностью. Вы не станете ценить прекрасную голову, вырезанную на морковке».72 Он пытался освоить какой-нибудь музыкальный инструмент, «но так и не смог выучить ни одной мелодии». «Прошу вас, сэр, — спросил он, — кто такой этот Бах? Он волынщик?»73-имелся в виду Иоганн Кристиан Бах, в то время (1771) самый известный пианист в Англии. Он считал, что музыку портит цифровая акробатика. Услышав, как хвалили скрипача за то, что исполняемые им подвиги были такими трудными, Джонсон воскликнул: «Трудные — я хотел бы, чтобы они были невозможными».74

Столь энергичному человеку, должно быть, было нелегко справиться с сексуальными фантазиями, будоражащими даже нормальный ум. Когда он присутствовал на премьере «Ирен» и Гаррик привел его в «зеленую комнату», где игроки ждали между сценами, он отверг предложение повторить этот визит. «Нет, Дэвид, я никогда не вернусь. Ведь белые пузырьки и шелковые чулки ваших актрис возбуждают мои гениталии».75 Босуэлл был поражен, услышав, как однажды на Гебридских островах он сказал: «Я часто думал, что если бы я держал сераль…,»76

В целом его недостатки были более очевидны, чем его достоинства, которые были вполне реальны. Мы могли бы справедливо переиначить замечание Горация Уолпола о том, что «хотя он был добродушен в глубине души, он был очень недобродушен в верхней части».77 Голдсмит сказал то же самое более любезно: «Джонсону свойственна грубость манер, но ни у одного человека на свете нет более нежного сердца. У него нет ничего от медведя, кроме шкуры».78 Неопрятный, ленивый, суеверный, грубый, догматичный, гордый, он был также добр, гуманен, великодушен, быстро просил прощения и прощал. Миссис Трейл подсчитала, что Джонсон раздал 200 фунтов из своей пенсии в 300 фунтов;79 и добавила:

В своем доме он содержал целые гнезда людей…Обычно проводя у нас середину недели, он содержал свою многочисленную семью на Флит-стрит на установленное пособие, но возвращался к ним каждую субботу, чтобы дать им три хороших ужина и свою компанию, прежде чем вернуться к нам в понедельник вечером — обращаясь с ними с такой же, а может быть, и более церемонной вежливостью, как и со многими другими модными людьми».80

Он писал предисловия, посвящения, проповеди и даже юридические заключения для других, часто безвозмездно. Он трудился словом и пером, чтобы спасти доктора Уильяма Додда от виселицы. Увидев на улице проститутку, он (тогда ему было семьдесят пять лет) взял ее на спину, отнес в свои комнаты, ухаживал за ней, пока она не поправилась, и «старался приучить ее к добродетельному образу жизни».81 Джордж Стивенс, сотрудничавший с ним в редактировании Шекспира, сказал: «Если бы многочисленные щедроты, которые он тщательно скрывал, многочисленные акты гуманности, которые он совершал наедине с собой, были показаны с такой же полнотой [как и его слабости], его недостатки настолько потерялись бы в сиянии его добродетелей, что только последние были бы замечены».82

За последние девятнадцать лет жизни он написал только одну значительную книгу — «Жизни поэтов»; в остальном он заменил перо языком. Он описывал себя как «человека, который любит складывать ноги и вести беседу».83 Если оставить в стороне прием пищи, он больше всего жил, когда разговаривал с интеллигентной компанией. Наблюдая и читая, он накопил необычайный запас и диапазон знаний о человеческих делах; большую их часть он хранил в своей дровяной кладовой памяти и был рад возможности разгрузиться. Однако он редко становился инициатором серьезных дискуссий; он высказывался только тогда, когда кто-то поднимал тему или бросал вызов. Его всегда тянуло возразить другому; он был готов защищать любое предложение или его противоположность; он наслаждался спором, считая себя непобедимым; и он был полон решимости выиграть спор, даже если истина погибнет под его ударами. Он знал, что это не самый лучший вид беседы, но был уверен, что самый интересный. В пылу и остроте конфликта он не находил места для вежливости. «Он не пощадил никого из нас», — сказал Босуэлл.84 Одному из участников спора: «Я нашел для вас аргументы, но я не обязан находить для вас понимание».85 «С Джонсоном не поспоришь, — сказал Голдсмит, — ибо если его пистолет не выстрелит, он собьет вас прикладом».86 «Когда я позвал доктора Джонсона на следующее утро, — рассказывает Босуэлл, — я обнаружил, что он весьма доволен своими разговорными способностями, проявленными накануне вечером. «Ну что ж (сказал он), мы хорошо поговорили». Босуэлл. «Да, сэр, вы повалили и загрызли несколько человек».87 Томас Шеридан назвал его задирой,88 а Гиббон называл его фанатиком.89 Лорд Монбоддо называл его «самым недоброжелательным и злобным человеком, которого я когда-либо знал, который не хвалил ни одного автора или книгу, которую хвалили другие люди [он хвалил «Эвелину» Фанни Берни], и… не мог с терпением слушать, как какой-либо другой человек привлекает внимание компании в течение столь короткого времени».90 Гораций Уолпол, обеспеченный своими синекурами, содрогался при мысли о нем и подводил итог, как его видел сын премьер-министра-вига:

При всей своей образованности и некоторых сильных сторонах Джонсон был одиозным и подлым персонажем. По принципу якобинец, высокомерный, самодостаточный и властный…Он продал свое перо партии даже в словаре, а затем, чтобы получить пенсию, противоречил своим собственным определениям. Его манеры были гнусными, высокомерными и жестокими, его стиль нелепо напыщенным и порочным, и, одним словом, при всем педантизме он обладал всей гигантской малостью сельского школьного учителя…Что подумает о нас потомство, когда прочтет, какому идолу мы поклонялись?91

В идеале, конечно, лучше всего беседовать в небольшой неторопливой компании, где все информированы и вежливы; или, как сказал Джонсон в одной из приятных интермедий: «Это самая счастливая беседа, где нет ни соперничества, ни тщеславия, а есть спокойный тихий обмен мнениями»;92 Но когда у него был такой опыт? «Относиться к противнику с уважением, — сказал он Босуэллу, предположительно с блеском в глазах, — значит давать ему преимущество, на которое он не имеет права».93 Мы, которые никогда не чувствовали его задницу, прощаем ему все эти удары, оскорбления и предрассудки, потому что его остроумие, юмор и проницательность, его предпочтение реальности притворству, откровенности — болтовне, его способность концентрировать мудрость в одной фразе делают его одним из самых доминирующих персонажей в английской истории.

V. КОНСЕРВАТИВНОЕ МЫШЛЕНИЕ

Предоставим ему слово? Ему было что сказать почти обо всем под солнцем. Он считал жизнь несчастьем, которое никто не хотел бы повторить и которое большинство людей «поддерживают с нетерпением и бросают с неохотой».94 Когда леди Маклеод спросила его, «не является ли человек добрым от природы», он ответил: «Нет, мадам, не больше, чем волк».95 «Люди, очевидно… настолько испорчены, что все законы неба и земли недостаточны, чтобы удержать их от преступлений».96 «Люди ненавидят сильнее, чем любят; и если я однажды сказал что-то, что обидело человека, я не добьюсь большего, сказав много вещей, которые ему понравятся».97

Он не часто обсуждал экономику. Он осуждал эксплуатацию колониальных народов,98 и решительно осуждал рабство; однажды в Оксфорде он поразил некоторых профессоров, предложив тост за «восстание негров в Вест-Индии».99 Однако он считал, что «повышать зарплату поденщикам неправильно, ибо это не делает их жизнь лучше, но [говорил Идлер] только делает их бездельниками, а безделье очень вредно для человеческой природы».100 Как и Блэкстон, он отстаивал святость прав собственности; как и его антиподы, Вольтер, он защищал роскошь как дающую работу бедным, а не разъедающую их благотворительностью.101 Он предвосхитил Адама Смита, отстаивая идею свободного предпринимательства.102 Однако размножение купцов раздражало его. «Боюсь, что рост торговли и непрекращающаяся борьба за богатство, которую эта торговля возбуждает, не дает никаких перспектив на скорое прекращение хитрости и мошенничества… Насилие уступает место хитрости».103 Он не притворялся, что презирает деньги, сам страдая от их недостатка, и считал, что «никто, кроме тупицы, не пишет иначе, как ради денег».104-что недооценивало тщеславие.

Он считал (вспомните строки, которые он добавил к «Путешественнику» Голдсмита), что мы преувеличиваем значение политики. «Я бы не отдал и полкроны за то, чтобы жить при одной форме правления, а не при другой».105 Поэтому «большинство схем политических улучшений — очень смехотворные вещи».106 Тем не менее он горячо выступал против «псов-вигов», и потребовалась пенсия, чтобы примирить его с ганноверцами. Он называл патриотизм «последним прибежищем негодяя».107 но он с патриотической теплотой отстаивал право Британии на Фолклендские острова (1771) и почти шовинистически презирал шотландцев и французов.

В 1763 году он вполне предвосхитил апологию консерватизма Берка. «Человеческий опыт, который постоянно противоречит теории, является великим испытанием истины. Система, построенная на открытиях множества умов, всегда более прочна, чем та, что создана трудами одного ума».108 После 1762 года его вполне устраивал статус-кво. Он хвалил британское правительство, считая его «приближающимся к совершенству, чем все то, что показал нам опыт или история».109 Он восхищался аристократией, сословными различиями и привилегиями как необходимыми для социального порядка и разумного законодательства.110 «Я друг субординации. Она наиболее благоприятна для счастья общества… Подчинение — долг невежд, а содержание — добродетель бедняков».111 Как и каждое поколение, он оплакивал, что

В наш век субординация сильно нарушена. Сейчас ни один человек не имеет такой власти, какая была у его отца, за исключением тюремщика. Ни один хозяин не имеет такой власти над своими слугами; она уменьшилась в наших колледжах и даже в наших грамматических школах… Этому есть много причин, главная из которых, как мне кажется, заключается в большом увеличении количества денег… Золото и серебро уничтожают феодальное подчинение. Но, кроме того, наблюдается общее ослабление почтения. Ни один сын теперь не зависит от своего отца, как в прежние времена… Я надеюсь, что как анархия порождает тиранию, так это крайнее расслабление породит freni strictio [ужесточение вожжей]».112

Глядя на лондонское население, Джонсон решил, что демократия будет катастрофой. Он смеялся над свободой и равенством как над неосуществимыми шибболетами.113 «Так далеко от истины, что люди от природы равны, что ни один человек не может пробыть и получаса вместе, если один не приобретет явного превосходства над другим».114 В 1770 году он написал памфлет «Ложная тревога», осуждающий радикализм и оправдывающий исключение Уилкса из парламента.

В другом памфлете, «Патриот» (1774), Джонсон возобновил свои нападки на Уилкса и перешел к тому, что Босуэлл назвал «попыткой привести наших соотечественников в Америке к безоговорочному подчинению».115 В предыдущих работах Джонсон иногда беспристрастно высказывался об американских колониях. Они были «захвачены на основе не очень справедливых принципов политики», в основном потому, что другие европейские государства захватили слишком много,116 и Англия хотела защитить себя от Франции и Испании, которые стали опасно сильны в результате поглощения Америки. Он похвалил французских колонистов за гуманное отношение к индейцам и брачные союзы с ними, а британских колонистов осудил за обман индейцев и угнетение негров.117 Но когда колонисты говорили о свободе, справедливости и естественных правах, Джонсон презирал их утверждения как надуманные измышления и спрашивал: «Как получилось, что мы слышим самые громкие крики о свободе среди водителей негров?»118 Он изложил аргументы против эмансипации колоний в мощной брошюре «Налогообложение без тирании» (1775). Очевидно, она была написана по просьбе министерства, поскольку Джонсон жаловался (по словам Босуэлла), что его пенсия была назначена ему «как литературному персонажу», а теперь он «был привлечен администрацией для написания политических памфлетов».119

Приняв защиту Великобритании (утверждал Джонсон), колонисты косвенно признали право британского правительства облагать их налогами. Для того чтобы налогообложение было справедливым, не требуется прямого представительства облагаемых лиц в правительстве; половина населения Англии не имела своих представителей в парламенте, и все же оно принимало налогообложение как справедливую плату за социальный порядок и правовую защиту, обеспечиваемую правительством. Хокинс, снабдивший Джонсона аргументами,120 считал, что «Taxation No Tyranny» «так и не получила ответа».121 Но Босуэлл, помня о Корсике, встал на сторону американцев, выразил сожаление по поводу «крайней жестокости» пера Джонсона и сказал: «В том, что этот памфлет был написан по желанию тех, кто был тогда у власти, я не сомневаюсь; и действительно, он признался мне, что он был пересмотрен и урезан некоторыми из них».122 В одном из отрывков, удаленных министерством, предсказывалось, что американцы «через столетие и четверть века будут более чем равны жителям [Западной] Европы».123

В его политической философии были некоторые либеральные элементы. Он предпочитал Фокса Питту II, и его уговорили пообедать с Уилксом, который преодолел политические принципы Джонсона, угостив его прекрасной телятиной.124 А в одном из отрывков старый тори заигрывал с революцией:

Когда мы абстрактно рассуждаем о неравном распределении удовольствий жизни… когда очевидно, что многие нуждаются в предметах первой необходимости, а многие — в удобствах и комфорте жизни; что праздные живут за счет усталости старательных, а роскошные балуются деликатесами, не вкушаемыми теми, кто их поставляет;… когда большее число людей должно постоянно нуждаться в том, чем меньшее наслаждается и расточает без пользы; кажется невозможным представить себе, что мир в обществе может долго просуществовать; естественно было бы ожидать, что ни один человек не будет долго владеть излишними удовольствиями, пока такое количество людей будет лишено реальных потребностей».125

Его консерватизм проявился в полной мере, когда он заговорил о религии. После юношеских лет скептицизма126 он все более яростно поддерживал доктрины и привилегии установленной церкви. Иногда он склонялся к католицизму: ему нравилась идея чистилища, а когда он слышал, что англиканский священнослужитель перешел в Римскую церковь, то говорил: «Да благословит его Господь!»127 «Он защищал инквизицию, — рассказывает Босуэлл, — и утверждал, что ложное учение следует пресекать при первом же его появлении; что гражданская власть должна объединиться с церковью в наказании тех, кто осмеливается нападать на установленную религию, и что таких наказывает только инквизиция».128 Он ненавидел диссентеров и приветствовал изгнание методистов из Оксфорда.129 Он отказался разговаривать с дамой, которая покинула официальную церковь и присоединилась к квакерам.130 Он упрекал Босуэлла за его мягкую дружбу с «атеистом» Хьюмом. Когда Адам Смит заверил его, что Хьюм вел образцовую жизнь, Джонсон воскликнул: «Вы лжете!». На что Смит ответил: «Вы сукин сын».131 Джонсон считал, что религия необходима для поддержания общественного порядка и нравственности и что только надежда на счастливое бессмертие может примирить человека с невзгодами земной жизни. Он верил в ангелов и дьяволов и считал, что «все мы в будущем будем пребывать либо в области ужаса, либо в области блаженства».132 Он допускал реальность ведьм и привидений; он верил, что ему явилась его умершая жена.133

Он не заботился о науке; он хвалил Сократа за то, что тот пытался перевести исследование со звезд на человека.134 Он ненавидел вивисекцию. Его не интересовали исследования; открытие неизвестных земель привело бы только к «завоеванию и грабежу».135 Он считал, что философия — это интеллектуальный лабиринт, ведущий либо к религиозным сомнениям, либо к метафизической бессмыслице. Поэтому он опроверг идеализм Беркли, пнув камень, и защитил свободу воли, сказав Босуэллу: «Мы знаем, что наша воля свободна, и на этом все заканчивается… Вся теория против свободы воли, весь опыт за нее».136

Он с отвращением отвергал всю философию французского Просвещения. Он отрицал право отдельного ума, каким бы блестящим он ни был, выносить приговор институтам, которые опыт проб и ошибок расы создал для защиты социального порядка от необщественных порывов людей. Он считал, что католическая церковь, при всех ее недостатках, выполняет жизненно важную функцию в сохранении французской цивилизации, и осуждал как ничтожных глупцов философов, ослабляющих религиозные опоры морального кодекса. Вольтер и Руссо казались ему двумя разновидностями имбецилов: Вольтер — интеллектуальным дураком, Руссо — сентиментальным; но разница между ними была столь незначительна, что «трудно определить пропорцию беззакония между ними».137 Он упрекал Босуэлла за то, что тот ухаживал за Руссо в Швейцарии, и сожалел о гостеприимстве, которое Англия оказывала автору «Эмиля» (1766). «Руссо, сэр, очень плохой человек. Я скорее подпишу приговор о его высылке, чем приговор любому преступнику, который за эти годы покинул Олд-Бейли. Да, сэр, я бы хотел, чтобы он работал на плантациях».138

Джонсон не был столь консервативен, как его мнения. Он с легкостью нарушал сотни условностей в поведении, речи и одежде. Он не был ханжой, смеялся над пуританами, любил танцы, игру в карты, театр. Однако он осуждал «Тома Джонса» Филдинга и был потрясен, узнав, что его читала чопорная Ханна Мор.139 Он боялся чувственности в литературе, потому что с трудом подавлял свои собственные чувственные порывы и воображение. Исходя из его доктрин, можно было бы предположить, что он не наслаждался жизнью, но мы видим у Босуэлла, что он наслаждался «полным приливом человеческого существования». Он называл жизнь болезненной и никчемной, но, как и большинство из нас, продлевал ее, как только мог, и с раздраженной неохотой встречал свои уходящие годы.

VI. ОСЕНЬ: 1763–80

В 1765 году он переехал из Внутреннего храма в трехэтажный дом № 7 Johnson's Court на Флит-стрит; он был назван в честь предыдущего жильца. Там Босуэлл нашел его по возвращении с континента. В июле Дублинский университет присвоил ему почетную степень доктора права; теперь он впервые стал доктором Джонсоном, но так и не прикрепил этот титул к своему имени.140

В октябре 1765 года он выпустил в восьми томах свое издание Шекспира, на восемь лет позже, чем обещал своим подписчикам. Он осмелился указать на недостатки, нелепости и детские словесные выдумки Барда; порицал его за отсутствие нравственной цели; считал, что Шекспир не оставил «пожалуй, ни одной пьесы, которая, будь она выставлена сейчас как произведение современного писателя, была бы выслушана до конца».141 Но он хвалил поэта за то, что тот подчинил любовный интерес в больших драмах и сделал своими героями не героев, а людей; и он энергично защищал, в противовес Вольтеру, пренебрежение Шекспира к единству времени и места.142 Критики оспаривали многие его замечания и исправления; в 1790 году издание было заменено изданием Эдмунда Мэлоуна, но Мэлоун признал, что его собственное издание было основано на издании Джонсона, и переоценил предисловие Джонсона как «возможно, самое прекрасное сочинение на нашем языке».143

В 1767 году, посещая Букингемский дворец, Джонсон столкнулся с Георгом III; они обменялись комплиментами. Тем временем дружба с Босуэллом потеплела настолько, что в 1773 году Джонсон принял приглашение своего поклонника присоединиться к нему в путешествии по Гебридским островам. Это была смелая затея для шестидесятичетырехлетнего человека. Началось все с долгой и трудной поездки на дилижансе из Лондона в Эдинбург. Там он встретился с Робертсоном, но отказался от встречи с Хьюмом. 18 августа он, Босуэлл и слуга отправились на север в почтовом фаэтоне вдоль восточного побережья до Абердина; оттуда через суровое нагорье через Банф в Инвернесс, а затем в основном верхом через Анох в Гленелг на западном побережье. Там они переправились на лодке на остров Скай, который они довольно тщательно обследовали со 2 сентября по 3 октября. Они столкнулись со многими трудностями, которые Джонсон переносил с мрачным мужеством; он спал на сене в сараях, спасался от паразитов, карабкался по скалам и с шатким достоинством скакал на пони, едва ли превосходящих его по размерам. На одной из остановок леди из клана Макдональдов села ему на колено и поцеловала его. «Сделайте это еще раз, — сказал он, — и посмотрим, кто устанет первым».144 3 октября партия отправилась на открытой лодке в сорокамильное путешествие к острову Колл, а затем к острову Малл. 22 октября они переправились обратно на материк, а затем через Аргайлшир, Думбартон и Глазго добрались до Ачинлека (2 ноября). Там Джонсон встретился с отцом Босуэлла, который оказал ему честь, хотя и сетовал на его антишотландские предрассудки; между ними произошел настолько бурный спор, что Босуэлл отказался его записывать. Впоследствии Босуэлл-старший окрестил Джонсона «Урса Майор», что сын изящно истолковал как не Большую Медведицу, а «созвездие гения и образованности».145 Путешественники добрались до Эдинбурга 9 ноября, через восемьдесят три дня после выхода из него. Вспоминая о своих трудностях, они «от души смеялись над бреднями этих нелепых провидцев, пытавшихся убедить нас в нелепых преимуществах естественного состояния». Джонсон покинул Эдинбург 22 ноября, а двадцать шестого добрался до Лондона. В 1775 году он опубликовал «Путешествие по западным островам Шотландии»; оно не было столь пикантным, как даже бодлеризованный отчет, который Босуэлл издал в 1785 году под названием «Дневник путешествия на Гебриды с Сэмюэлем Джонсоном», поскольку философия менее интересна, чем биография; но некоторые отрывки146 обладают спокойной красотой, которая вновь показывает Джонсона как мастера английской прозы.

1 апреля 1775 года Оксфорд наконец-то согласился присвоить Джонсону почетную степень доктора гражданского права. В марте 1776 года он в последний раз переехал в дом № 8 Болт-Корт, забрав с собой свою разношерстную семью. В странном приподнятом настроении он написал лорду-камергеру (11 апреля 1776 года) письмо с просьбой предоставить ему квартиру во дворце Хэмптон-Корт: «Я надеюсь, что человеку, которому выпала честь оправдывать правительство Его Величества, не будет позволено уединение в одном из его домов».147 Лорд-камергер выразил сожаление по поводу избытка желающих.

Оставалось еще одно достижение. Сорок лондонских книготорговцев объединились для подготовки многотомного издания английских поэтов и попросили Джонсона представить каждого поэта с биографией. Они разрешили ему назвать свои условия; он потребовал 200 фунтов стерлингов; если бы он «попросил тысячу или даже пятнадцать сотен гиней, — говорит Мэлоун, — книготорговцы, знавшие цену его имени, без сомнения, с готовностью бы их дали».148 Джонсон думал писать «маленькие жизни»; он забыл, что один из законов композиции состоит в том, что перо в движении, подобно материи в первом законе Ньютона, продолжает оставаться в движении, если его не заставят изменить это состояние силы, воздействующие на него извне. О второстепенных поэтах он писал с похвальной краткостью, но в отношении Мильтона, Аддисона и Поупа он позволил себе расслабиться и написал эссе на шестьдесят, сорок две, 102 страницы, которые являются одними из лучших образцов литературной критики на английском языке.

Его мнение о Мильтоне было окрашено неприязнью к пуританам, их политике и цареубийству. Он читал прозу Мильтона так же, как и его стихи, и называл его «язвительным и угрюмым республиканцем».149 Эссе о Поупе (которое в оригинальном издании заняло 373 страницы) стало последним ударом, нанесенным классическому стилю в английской поэзии величайшим наследником этого стиля в английской прозе. Он, хорошо знавший греческий язык, полагал, что перевод «Илиады», выполненный Поупом, улучшил Гомера. Он похвалил «Элегию» Грея, но отверг оды как загроможденные мифологическими механизмами. Когда были опубликованы десять томов «Жизни поэтов» (1779–81), некоторые читатели были шокированы неортодоксальными, но понтификальными суждениями Джонсона, его нечувствительностью к более тонким грациям поэзии, его склонностью оценивать и ругать поэтов в соответствии с моральными тенденциями их стихов и их жизни. Уолпол заявил: «У доктора Джонсона, несомненно, нет ни вкуса, ни слуха, ни критериев суждения, кроме его старушечьих предрассудков».150 и смеялся над «этим грузом на ходулях», который, «похоже, читал древних не для того, чтобы выуживать многословие».151 Почему же тогда эти «Жизни» читаются более широко и с большей любовью, чем любое другое произведение пера Джонсона? Возможно, из-за этих самых предрассудков и откровенности их выражения. Он сделал литературную критику живой силой и почти воскресил мертвых своими порицаниями.

VII. ОСВОБОЖДЕНИЕ: 1781–84

Есть тайная гордость в том, что мы пережили своих современников, но мы наказаны одиночеством». Смерть Генри Трала (4 апреля 1781 года) стала для Джонсона началом конца. Он служил одним из четырех исполнителей завещания пивовара, но после этого его визиты в семью Трейл сократились. Еще задолго до смерти мужа миссис Трейл начала уставать от нагрузок, связанных с потребностью Джонсона во внимании и заботе. Трэйл держал своего пленного медведя в достаточно хорошем поведении, но (жаловалась вдова), «когда некому было сдерживать его (Джонсона) неприязнь, было чрезвычайно трудно найти кого-нибудь, с кем он мог бы поговорить, не живя постоянно на грани ссоры… Такие происшествия случались слишком часто, и я была вынуждена… удалиться в Бат, где, как я знала, мистер Джонсон не стал бы меня преследовать».152

Газета Morning Post усугубила ситуацию, объявив, что брачный договор между Джонсоном и миссис Трэл «находится на подхвате».153 Босвелл сочинил бурлеск «Ода Сэмюэля Джонсона миссис Трейл по поводу их предполагаемого приближающегося бракосочетания».154 Но в 1782 году Джонсону было семьдесят три года, а миссис Трейл — сорок один. Она вышла замуж за Трейла не по своей воле; он часто пренебрегал ею, и она так и не научилась его любить. Теперь она заявила о своем праве любить и быть любимой, а также найти себе пару на вторую половину жизни. Она была в том возрасте, когда женщина остро нуждается в физическом и понимающем общении. Еще до смерти мужа она увлеклась Габриэлем Процци, который давал уроки музыки ее дочерям. Он родился в Италии, но в 1776 году поселился в Англии, и сейчас ему было около сорока двух лет. Когда она впервые познакомилась с ним на вечере у доктора Берни, она подражала его манерам, когда он играл на фортепиано. Но его элегантные манеры, приятный нрав и музыкальные достижения составляли облегчающий контраст с Джонсоном. Теперь, когда она была свободна, она предалась романтике. Она призналась своим четырем оставшимся в живых дочерям в желании снова выйти замуж. Они были встревожены: повторный брак повлиял бы на их финансовые ожидания; брак с музыкантом — что еще хуже, с римским католиком — повредил бы их социальному положению. Они умоляли мать передумать; она пыталась, но безуспешно. Пиоцци повел себя как джентльмен: он уехал в Италию (апрель 1783 года) и отсутствовал почти год. Когда он вернулся (март 1784 года) и обнаружил, что миссис Трейл все еще жаждет, он уступил. Дочери не дали своего согласия и переехали в Брайтон.

30 июня миссис Трэл отправила Джонсону сообщение о том, что она и Пиоцци собираются пожениться. Он ответил (2 июля 1784 года):

МАДАМ:

Если я правильно истолковал ваше письмо, вы бесславно вышли замуж; если это еще не сделано, давайте еще раз поговорим вместе. Если вы оставили своих детей и свою религию, Бог простит ваше злодеяние; если вы потеряли свою славу [репутацию] и свою страну, пусть ваша глупость не принесет больше вреда. Если же последний поступок еще предстоит совершить, я, любивший вас, почитавший вас, благоговевший перед вами и служивший вам, я, долгое время считавший вас первой из женщин человечества, прошу, чтобы, пока ваша судьба не стала бесповоротной, я мог еще раз увидеть вас.

Я был, когда-то был, мадам, искренне ваш,

САМ. JOHNSON155

Миссис Трэл возмутило слово «позорный» как оскорбление ее жениха. Она ответила Джонсону 4 июля: «Пока вы не измените свое мнение о мистере Пиоцци, давайте больше не будем разговаривать». Она вышла замуж за Пиоцци 23 июля. Весь Лондон был согласен с Джонсоном в ее осуждении. 11 ноября Джонсон сказал Фанни Берни: «Я никогда не говорю о ней и не желаю больше слышать о ней».156

Эти события, должно быть, отняли у Джонсона все больше жизненных сил. Ему становилось все труднее спать, и он прибегал к опиуму, чтобы облегчить свои боли и успокоить нервы. 16 января 1782 года умер его «ординарный врач» Роберт Леветт; чья очередь будет следующей? Джонсон всегда боялся смерти; теперь же это и его вера в ад превратили последние годы жизни в смесь тяжелых ужинов и теологических ужасов. «Боюсь, что я могу быть одним из тех, кто будет проклят», — сказал он доктору Уильяму Адамсу, хозяину Пембрук-колледжа; а когда Адамс спросил, что он подразумевает под словом «проклят», тот воскликнул: «Отправлен в ад, сэр, и наказан навечно».157 Босуэлл не мог не сравнить с тем спокойствием, с которым неверующий Хьюм подошел к своему концу.158

17 июня 1783 года Джонсон перенес легкий инсульт — «в голове у меня возникла путаница и неясность, которая продолжалась, я полагаю, полминуты… У меня отнялась речь. Я не чувствовал боли».159 Через неделю он был достаточно здоров, чтобы обедать в клубе, а в июле поразил своих близких, совершив экскурсии в Рочестер и Солсбери. «Какой я молодец, — воскликнул он Хокинсу, — что поборол три болезни — паралич, подагру и астму — и теперь могу наслаждаться общением с друзьями!»160 Но 6 сентября умерла миссис Уильямс, и его одиночество стало невыносимым. Посчитав Клуб недостаточным — ведь несколько старых членов (Голдсмит, Гаррик, Боклерк) умерли, а некоторые из новых были ему неприятны, — он основал (в декабре 1783 года) «Вечерний клуб», который собирался в пивной на Эссекс-стрит; туда мог зайти любой приличный человек, заплатив три пенса, и послушать его беседу, три вечера в неделю. Он пригласил Рейнольдса присоединиться к клубу; сэр Джошуа отказался. Хокинс и другие считали новый клуб «деградацией тех способностей, которые доставляли удовольствие» более высокопоставленным особам.161

3 июня 1784 года он был достаточно здоров, чтобы отправиться вместе с Босуэллом в Личфилд и Оксфорд. Вернувшись в Лондон, Босуэлл убедил Рейнольдса и других друзей попросить канцлера выделить деньги, чтобы Джонсон мог отправиться в путешествие в Италию для поправки здоровья; Джонсон сказал, что предпочел бы удвоить свою пенсию. Канцлер отказался. 2 июля Босуэлл уехал в Шотландию. С Джонсоном он больше не виделся.

Астма, которую удалось преодолеть, вернулась, и к ней добавилась водянка. «Мое дыхание очень короткое», — писал он Босуэллу в ноябре 1784 года, — «и вода теперь все сильнее действует на меня».162 Рейнольдс, Берк, Лэнгтон, Фанни Берни и другие пришли попрощаться с ним в последний раз. Он написал завещание; он оставил 2000 фунтов стерлингов, из которых 1500 фунтов были завещаны его слуге-негру.163 Несколько врачей лечили его, отказываясь от гонорара. Он умолял их поглубже проколоть ноги ланцетом, но они не делали этого; когда они ушли, он погрузил ланцеты или ножницы глубоко в икры, надеясь выпустить больше воды и уменьшить болезненный отек; воды вышло немного, но также и десять унций крови. Вечером того же дня, 13 декабря 1784 года, он умер. Через неделю он был похоронен в Вестминстерском аббатстве.

Он был самой странной фигурой в истории литературы, более странной, чем Скаррон или Поуп. При первом знакомстве его трудно полюбить; он прикрывал свою нежность жестокостью, а грубость его манер соперничала с пристойностью его книг. Никто не получал так много поклонения и так мало похвалы. Но чем старше мы становимся, тем больше мудрости находим в его словах. Он окружал свою мудрость банальностями, но силой или цветом своей речи возвышал банальности до эпиграмм. Мы можем сравнить его с Сократом, который тоже болтал при малейшей провокации и запомнился своими изречениями. Оба они были стимулирующими болтунами, но Сократ задавал вопросы и не давал ответов, а Джонсон не задавал вопросов и отвечал на все. Сократ не был уверен ни в чем, Джонсон был уверен во всем. Оба призывали науку оставить в покое звезды и изучать человека. Сократ встретил смерть как философ и с улыбкой; Джонсон встретил ее с религиозным трепетом, соперничающим с изнуряющими болями.

Сейчас его никто не идеализирует. Мы можем понять, почему английская аристократия — за исключением Лэнгтона и Боклерка — избегала его и игнорировала его понтификат. Мы понимаем, каким Джоном Буллом он был бы в посудной лавке знати или среди драгоценных вещей в Strawberry Hill. Он не был создан для красоты, но он служил для того, чтобы напугать некоторых из нас, отбросив ханжество, лицемерие и пустозвонство, и заставить нас взглянуть на себя с меньшими заблуждениями относительно природы человека или экстазов свободы. В человеке, которого Рейнольдс, Берк и Голдсмит могли слушать тысячу и одну ночь, должно было быть что-то прекрасное, а в том, кто мог вдохновить на создание великой биографии и наполнить ее двенадцать сотен страниц непреходящей жизнью, — что-то завораживающее.

VIII. БОСУЭЛЛ МОРИТУР

Когда Великий Медведь был мертв, литературная стая сгрудилась вокруг него, чтобы почерпнуть немного пропитания из его трупа. Сам Босуэлл не спешил: над «Жизнью» он работал семь лет, но в 1785 году выпустил «Дневник путешествия на Гебриды с Сэмюэлем Джонсоном», который через год достиг третьего издания. Хестер Трале Пиоцци собрала материал о словах и манерах Джонсона; теперь, на основе этих тралиан, она составила «Анекдоты о покойном Сэмюэле Джонсоне, докторе права, в течение последних двадцати лет его жизни» (1786). В маленькой книжке ее гость предстал в менее приятном свете, чем тот, которого она изо дня в день рисовала в своем дневнике; несомненно, последние письма Джонсона оставили в нем неизгладимую рану.

Следующей на арене — за исключением дюжины записей, ныне забытых, — была «Жизнь Сэмюэля Джонсона», опубликованная в пяти роскошных томах сэром Джоном Хокинсом в 1787 году. Хокинс был достаточно успешным адвокатом, чтобы быть посвященным в рыцари (1772), и достаточно образованным, чтобы написать хорошую «Историю музыки» (1776). Вместе с Джонсоном он организовал Клуб Айви-Лейн (1749) и был одним из первоначальных членов «Клуба». Он покинул его после ссоры с Берком, из-за которой Джонсон назвал его «неклубным человеком»; но Джонсон оставался его другом, часто обращался к нему за советом и назначил его одним из исполнителей своего завещания. Вскоре после смерти Джонсона группа книготорговцев попросила Хокинса отредактировать издание трудов доктора и снабдить его биографией. Это издание было раскритиковано как немилосердно раскрывающее недостатки Джонсона, и Босуэлл позже усомнился в его точности; но «обвинения против него не могут быть выдержаны при честном слушании».164 Почти все недостатки, которые Хокинс приписывал Джонсону, отмечали и другие современники.

Миссис Пиоцци вернулась к празднику с «Письмами к покойному Сэмюэлю Джонсону и от него» (1788), восхитительными, ибо письма Джонсона (за исключением последнего, к его потерянной даме) были куда более человечными, чем его речи. Тем временем Босуэлл терпеливо трудился, в перерывах между судебными процессами и пирушками, над тем, что он решил сделать несравненной биографией. Он начал делать записи разговоров Джонсона вскоре после их первой встречи (1763); он задумал «Жизнь» еще в 1772 году; настолько длительным и трудоемким был этот период беременности. Он редко делал записи на месте и не умел писать стенографией; но он взял за правило, возвращаясь в свою комнату, записывать в памяти то, что произошло или было сказано. Он начал писать «Жизнь Сэмюэла Джонсона» в Лондоне 9 июля 1786 года. Он бегал по городу в поисках сведений от оставшихся в живых друзей Джонсона. Эдмунд Мэлоун, ученый-шекспировед, помог ему разобраться в огромном хаосе записей и поддержал его мужество, когда Босуэлл, сломленный рассеянностью, горем и смертью жены, казалось, готов был предаться женщинам и пьянству. Босуэлл писал в 1789 году: «Вы не можете себе представить, с каким трудом, с каким недоумением, с какой досадой я приводил в порядок огромное количество материалов, восполнял пропуски, разыскивал бумаги, затерянные в различных массах, и все это помимо усилий, связанных с составлением и шлифовкой. Много раз я думал о том, чтобы бросить это занятие».165 Он взял из книги Уильяма Мейсона «Жизнь и письма Грея» (1774) идею перемежать письма своего героя с рассказом. Он намеренно накапливал детали, чувствуя, что из них сложится полная и яркая картина. Фрагменты сплетались в хронологическое повествование и единое целое.

Был ли он точен? Он утверждал, что да. «Я так хорошо его записываю, что каждая мелочь должна быть достоверной».166 Там, где мы можем сверить его отчет о словах Джонсона с другими отчетами, он кажется фактически верным, хотя и не дословным. Сравнение его «Записной книжки» с «Жизнью» показывает, что Босуэлл превратил свое собственное резюме речи Джонсона в прямую цитату, которую он иногда расширял, иногда сжимал, иногда улучшал,167 иногда очищал, удлиняя некоторые четырехбуквенные слова до приличных размеров. Иногда он опускал неблагоприятные для себя факты.168 Он не утверждал, что рассказал всю правду о Джонсоне,169 но когда Ханна Мор попросила его «смягчить некоторые из язвительных высказываний Джонсона», он ответил, что «не станет отрезать Джонсону когти или превращать тигра в кота, чтобы угодить кому-либо».170 На самом деле он раскрыл недостатки своего хозяина так же полно, как это делали другие, но в большой перспективе, которая уменьшала их значимость. Он старался показать настолько полного человека, насколько позволяли привязанность и порядочность. «Я абсолютно уверен, — говорил он, — что мой способ биографии, который дает не только историю видимого продвижения Джонсона по миру и его публикаций, но и взгляд на его ум в его письмах и беседах, является самым совершенным из всех, что можно придумать, и будет больше Жизнью, чем любая работа, которая когда-либо появлялась».171

Наконец, в мае 1791 года она вышла из печати в двух больших томах. Она не сразу была признана уникальной сокровищницей. Многие возмущались тем, что Босуэлл сообщает об их частных беседах, не всегда достойных восхищения: Леди Диана Боклерк могла прочесть, как Джонсон назвал ее шлюхой; Рейнольдс увидел, как Джонсон упрекнул его в том, что он слишком много пьет; Берк узнал, что Джонсон усомнился в его политической честности и счел его способным подцепить проститутку; миссис Пиоцци и миссис Элизабет Монтагу поморщились. «Доктор Благден, — писал Гораций Уолпол, — справедливо говорит, что это новый вид клеветы, с помощью которого можно оскорбить кого угодно, сказав, что какой-то умерший человек сказал то-то и то-то о ком-то живом».172 Другие находили детали чрезмерными, многие письма — тривиальными, некоторые страницы — скучными. Лишь постепенно в Англии поняли, что Босуэлл создал шедевр и придал благородство своей жизни.

Его отец умер в 1782 году, оставив его лэрдом Ачинлека с доходом в 1600 фунтов стерлингов в год. Он оказался доброжелательным хозяином, но слишком привык к городской жизни, чтобы надолго задержаться в Ачинлеке. В 1786 году его приняли в английскую коллегию адвокатов, и с тех пор он проводил большую часть времени в Лондоне. Рейнольдс изобразил его в том же году самоуверенным и наглым, с носом, способным выведать любой секрет. Иногда его жена сопровождала его в Лондон, но обычно она жила в Ачинлеке. Там она и умерла в 1789 году в возрасте пятидесяти одного года, измученная заботой о Босуэлле и его детях. Он пережил ее на шесть лет — годы все более глубокой деградации. Он снова и снова пытался преодолеть свою потребность в спиртном, но безуспешно. Он умер в Лондоне 19 мая 1795 года, в возрасте пятидесяти шести лет, и его тело было доставлено в Ошинлек для погребения. Его грехи сейчас на слуху у общественности, но мы забудем о них, когда вновь прочтем величайшую из всех биографий.

Оглядываясь на восемнадцатый век английской литературы, мы видим, что это был прежде всего век прозы, от Аддисона, Свифта и Дефо до Стерна, Гиббона и Джонсона, так же как семнадцатый век был веком поэзии, от Гамлета и Донна до Драйдена и «Потерянного рая». Подъем науки и философии, упадок религии и таинственности, возрождение классических единств и ограничений охладили тепло и засорили поток воображения и стремления; и триумф разума стал поражением поэзии, как во Франции, так и в Англии. Тем не менее жизненная сила и многогранность английской прозаической литературы в XVIII веке вполне компенсировали холодную формальность, преобладавшую в стихах. Благодаря Ричардсону и Филдингу роман, который до них был эпизодическим соединением пикаресковых приключений, стал описанием и критикой жизни, исследованием нравов, морали и характера, более освещающим, чем записи историков, которые потеряли людей в государстве. И какое литературное влияние могло сравниться в ту эпоху с воздействием Ричардсона на Прево, Руссо, Дидро и Гете?

Если литература Англии восемнадцатого века не могла сравниться с литературой семнадцатого или с елизаветинским бегством, то общая жизнь Англии восстановила свой подъем после провала национального мужества и политики в эпоху Реставрации. Со времен разгрома Армады Англия не испытывала такого всплеска предпринимательства и политики; в годы от возвышения Чэтэма до смерти его сына промышленная революция вывела Англию далеко вперед по экономической изобретательности и мощи, а английский парламент завоевывал континенты, проверяя своих королей. Теперь была построена огромная Британская империя, теперь залы Палаты общин звенели таким красноречием, какого Европа не слышала со времен Цицерона. Пока Франция разоряла себя, чтобы освободить Америку, и обезглавливала себя, чтобы осуществить свои мечты, Англия использовала все свои ресурсы ума и воли, чтобы развиться без революции и вступить в девятнадцатый век, в экономике и государственном управлении, победоносной и верховной.

КНИГА VII. КРАХ ФЕОДАЛЬНОЙ ФРАНЦИИ 1774–89

ГЛАВА XXXIV. Последняя слава 1774–83

I. НАСЛЕДНИКИ ПРЕСТОЛА: 1754–74

Людовик XVI был третьим сыном дофина Людовика Французского, который был единственным законным сыном Людовика XV. Дофина называли Людовиком Толстым, так как он любил поесть. Он пытался побороть свою тучность с помощью охоты, плавания, рубки деревьев, пилки дров и занятий рукоделием.1 Он на всю жизнь сохранил благоговение перед Церковью; его самыми дорогими друзьями были священники, и он глубоко стыдился прелюбодеяний своего отца. Он много читал, в том числе Монтескье и Руссо; он придерживался мнения, что «монарх — не более чем распорядитель государственных доходов»;2 Он отказал себе в поездке по Франции, потому что «вся моя личность не стоит того, во что это обойдется беднякам».3 Примечательно, что многое из его характера, привычек и идей перешло к Людовику XVI.

Его жена, Мария-Жозефа Саксонская, добродетельная и сильная, родила ему восемь детей, в том числе Луи-Жозефа, герцога де Бургун, который погиб в результате несчастного случая в 1761 году; Луи-Огюста, герцога де Берри, родившегося 23 августа 1754 года, который должен был стать Людовиком XVI; Луи-Станисласа, графа де Прованс, родившегося в 1755 году, который должен был стать Людовиком XVIII; и Шарля-Филиппа, графа д'Артуа, родившегося в 1757 году, который должен был стать Карлом X. После смерти отца в 1765 году наследником престола стал одиннадцатилетний Луи-Огюст.

Он был болезненным ребенком, робким и застенчивым, но годы деревенской жизни и простая пища придали ему здоровье и силу. Как и его отец, он был скорее добрым, чем умным. Он завидовал превосходящей сообразительности своих братьев, которые совершенно не замечали его старшинства. Слишком скромный, чтобы сопротивляться, он с головой ушел в спорт и ремесла. Он научился стрелять с идеальной точностью и соперничать с рабочими в использовании своих рук и инструментов. Он восхищался мастерством ремесленников, обслуживавших двор; ему нравилось разговаривать и работать с ними, и он перенял кое-что из их манер и речи. Но еще он любил книги. Особую любовь он питал к Фенелону; в возрасте двенадцати лет он установил печатный станок в Версальском дворце и с помощью своих братьев (тогда им было девять и одиннадцать лет) набрал шрифт для небольшого тома, который он опубликовал в 1766 году под названием «Моральные и политические максимы, написанные в Телемаке» (Maximes morales et politiques tirées de Télémaque). Его дедушке не понравились эти максимы. «Посмотрите на этого большого мальчика», — сказал Людовик XV. «Он погубит Францию и себя самого, но, во всяком случае, я до этого не доживу».4

Как превратить этого работягу в короля? Можно ли найти подходящую пару, которая придаст ему мужества и гордости и родит ему будущих Бурбонов? Нынешний правитель был слишком занят мадам дю Барри, чтобы этим вопросом; но Шуазель, министр иностранных дел, вспоминал свои дни при венском дворе и живую эрцгерцогиню Марию Антонию Жозефу, которой тогда (1758) было три года; возможно, ее брак с Луи-Огюстом даст новую жизнь этому австрийскому союзу, ослабленному сепаратным миром Франции с Англией (1762). Принц фон Кауниц поделился подобными идеями с графом Флоримундом Мерси д'Аргентау, льежским аристократом с большим состоянием и добрым сердцем, который был австрийским послом в Версале. Людовик XV последовал их общему совету и отправил (1769) официальную просьбу Марии Терезии, прося руки Марии Антонии для Людовика-Августа. Императрица с радостью согласилась на союз, который она тоже давно задумала. Дофин, с которым не советовались по этому поводу, покорно принял выбор, сделанный за него. Когда ему сказали, что его невеста — прекрасная принцесса, он тихо сказал: «Лишь бы у нее были хорошие качества».5

Она родилась в Вене 2 ноября 1755 года. Она не была красивым ребенком: слишком высокий лоб, слишком длинный и острый нос, неровные зубы, слишком полная нижняя губа. Но вскоре она поняла, что в ней течет королевская кровь; она научилась ходить, как подобает королеве, и природа, с помощью таинственных флюидов полового созревания, преобразила ее, пока с шелковистыми белокурыми волосами и цветом лица «лилии и розы»6 и сверкающими, игривыми голубыми глазами, а также «греческой шеей», она стала если не лакомством для короля, то, по крайней мере, лакомством для дофина. Три из пяти ее старших сестер были маневрированы императрицей в уютные спальные места: Мария Кристина вышла замуж за принца Альберта Саксонского, который стал герцогом Саксен-Тешенским; Мария Амалия вышла замуж за Фердинанда, герцога Пармского; Мария Каролина стала королевой Неаполя. Брат Иосиф был соправителем Священной Римской империи, а брат Леопольд — великим герцогом Тосканским. Марии Антонии ничего не оставалось, как стать королевой Франции.

Как младшая из оставшихся в живых детей Марии Терезии, она была несколько обделена вниманием. В тринадцать лет она выучила немного итальянского, но не могла правильно писать ни по-немецки, ни по-французски, почти ничего не знала по истории, и, хотя ее учителем был Глюк, в музыке у нее были лишь скромные успехи. Когда Людовик XV решил принять ее в качестве внучки, он настоял на том, чтобы ей сделали прививку от оспы, и послал аббата Вермонда ускорить ее образование. Вермонд сообщил, что «ее характер и сердце превосходны» и «она более умна, чем принято считать», но «она довольно ленива и крайне легкомысленна, и ее трудно учить… Она будет учиться только до тех пор, пока ее будут развлекать».7 Но она любила танцевать и резвиться в лесу со своими собаками.

Измученная императрица понимала, что вверяет судьбу союза слишком слабым для такой ответственности рукам. За два месяца до предполагаемого брака она заставила Марию Антонию спать с ней в одной комнате, чтобы в близости их ночей привить дочери мудрость жизни и искусство королевской власти. Она составила для нее список правил, которыми она должна была руководствоваться в морали и политике. Она написала Людовику XV письмо, в котором просила его о снисхождении к недостаткам незрелой невесты, которую она отправляла к его внуку. Дофину она адресовала письмо, пронизанное материнской заботой и опасениями:

Как она была моей отрадой, так, надеюсь, станет и вашим счастьем. Я воспитывал ее для этого, потому что давно предвидел, что она разделит вашу судьбу. Я внушила ей любовь к своим обязанностям перед вами, нежную привязанность, умение знать и применять на практике способы доставить вам удовольствие… Моя дочь будет любить вас, я уверена в этом, потому что знаю ее… Адье, мой дорогой дофин; будьте счастливы, сделайте ее счастливой….. Я вся в слезах… Ваша нежная мать.8

19 апреля 1770 года в церкви Августинцев в Вене лучезарная, легкомысленная девочка четырнадцати лет была обвенчана по доверенности с Луи-Огюстом Французским; место Дофины занял ее брат Фердинанд. Через два дня длинная кавалькада из пятидесяти семи карет и 366 лошадей провезла Дофину мимо Шёнбруннского дворца, и императрица попрощалась с ней. «Будьте так добры к французам, — прошептала она, — чтобы они могли сказать, что я послала им ангела».9 В кортеже было 132 человека — фрейлины, парикмахеры, портнихи, пажи, капелланы, хирурги, аптекари, повара, слуги и тридцать пять человек для ухода за лошадьми, которых меняли четыре-пять раз в день во время долгого пути в Париж. Через шестнадцать дней процессия достигла Келя, расположенного на Рейне напротив Страсбурга. На острове в реке Мария сменила австрийский наряд на французские одежды; ее австрийские сопровождающие покинули ее, чтобы вернуться в Вену, и были заменены свитой французских дам и слуг; отныне Мария Антония стала Марией-Антуанеттой. После долгих церемоний ее привезли в Страсбург под пушечную пальбу, звон церковных колоколов и всеобщее ликование. Она плакала, улыбалась и терпеливо проходила весь долгий ритуал. Когда бургомистр начал речь на немецком языке, она прервала его: «Не говорите по-немецки, господа; с сегодняшнего дня я не понимаю никакого языка, кроме французского». Дав ей день на отдых, конкурс начал свой транзит по Франции.

Было решено, что король и дофин с большей частью двора отправятся в Компьень, расположенный в пятидесяти двух милях к северо-востоку от Парижа, чтобы встретить кортеж дофины. Он прибыл 14 мая. Невеста выпрыгнула из кареты, подбежала к Людовику XV, поклонилась до земли и оставалась в таком положении до тех пор, пока король не поднял ее и не поставил на место, милостиво заметив: «Вы уже член семьи, мадам, ибо ваша мать имеет душу Людовика XIV».10 Расцеловав ее в обе щеки, он представил Дофина, который сделал то же самое, но, пожалуй, с меньшим удовольствием. 15 мая объединенные процессии отправились в Версаль. Там, 16 мая 1770 года, официальный брак подтвердил свадьбу по доверенности, состоявшуюся месяцем ранее. В тот вечер в новом оперном театре был устроен большой праздник. Король предупредил Луи-Огюста, что тот ест слишком много. Дофин ответил: «Я всегда лучше сплю после хорошего ужина».11 Он так и сделал, заснув вскоре после того, как лег на брачное ложе.

Ночи напролет он спал с одинаковой готовностью, а утром рано вставал, чтобы отправиться на охоту. Мерси д'Аржентау предположила, что недавний быстрый рост Луи-Огюста затормозил его сексуальное развитие и что остается только ждать. Мария Терезия, проинформированная о ситуации, написала дочери: «Вы оба так молоды! Что касается вашего здоровья, то все к лучшему. Вы оба наберетесь сил».12 Некоторые врачи дофина усугубляли ситуацию, говоря ему, что физические упражнения и хорошее питание будут стимулировать развитие амурных отношений; напротив, они делали его более плотным и сонным. Наконец, в конце 1770 года дофин попытался заключить брак, но потерпел неудачу; единственным результатом стала разочаровывающая боль. Граф Аранда, испанский посол, доложил своему королю: «Говорят, что препятствие под крайней плотью делает попытку соития слишком болезненной» или «что крайняя плоть настолько толстая, что не может расширяться с упругостью, необходимой для эрекции».13 Хирурги предложили устранить это затруднение с помощью операции, похожей на обрезание, но дофин отказался.14 Он предпринимал неоднократные попытки, но безрезультатно, только раззадоривая и унижая себя и свою жену. Такое положение сохранялось до 1777 года. Чувство супружеской неполноценности углубляло чувство неполноценности Дофина и, возможно, способствовало тому, что он стал таким нерешительным и неуверенным королем.

Вероятно, эти семь лет супружеского разочарования повлияли на характер и поведение Марии-Антуанетты. Она знала, что мужчины и женщины при дворе безжалостно смеются над ее несчастьем, а большая часть Франции, не зная причины, обвиняет ее в бесплодии. Она утешала себя походами в оперу или театр в Париже и предавалась дорогостоящей экстравагантности в одежде. Она восставала против частого общения с придворными, со всеми их церемониями и протоколами; она предпочитала интимную дружбу с такими отзывчивыми душами, как принцесса де Ламбаль. Долгое время она отказывалась разговаривать с мадам дю Барри, то ли из-за неприязни к ее нравам, то ли из-за зависти к тому, что другая женщина пользуется такой любовью и таким влиянием у короля.

10 мая 1774 года умер Людовик XV. Придворные бросились в апартаменты дофина. Они застали его и дофину на коленях, плачущими и молящимися. «О Боже, — взывал девятнадцатилетний юноша, — защити нас! Мы слишком молоды, чтобы править!» А другу он сказал: «Какое бремя! Я ничему не научился. Кажется, что вселенная обрушится на меня».15 Весь день по Версалю и Парижу, а затем и по всей Франции, куда только доносилась эта новость, мужчины, женщины и дети радостно кричали: «Король умер, да здравствует король!» Какой-то обнадеженный парижанин начертал на статуе Генриха IV слово Resurrexit;16 Великий король восстал из мертвых, чтобы вновь спасти Францию от хаоса, коррупции, банкротства и поражения.

II. ПРАВИТЕЛЬСТВО

Что было не так с правительством? Оно было не таким деспотичным, как прусское, не таким коррумпированным, как английское; в его бюрократическом аппарате и провинциальной администрации было немало хороших и способных людей. Тем не менее монархия Бурбонов не успевала за экономическим и интеллектуальным развитием народа. Революция пришла во Францию раньше, чем в другие страны, потому что средние классы достигли более высокой ступени интеллекта, чем в любой другой современной стране, а бдительный и возбужденный ум ее граждан предъявлял к государству более жесткие требования, чем приходилось предъявлять любому правительству того времени.

Фридрих II и Иосиф II, приверженцы философии и абсолютной монархии, привнесли в политическое управление Пруссией и Австрией такой порядок и компетентность, каких не было в то время во Франции, любившей латинскую расхлябанность и легкость. «Повсюду царили путаница и хаос».17 В Версале Королевский совет конфликтовал по вопросам юрисдикции с министрами департаментов, которые конфликтовали друг с другом, поскольку их функции пересекались, поскольку они конкурировали за одни и те же государственные средства, и поскольку не было никакой власти, которая могла бы привести их политику в соответствие. Нация была разделена на две части: судебную (bailliages или sénéchaussées), финансовую (généralités), военную (gouvernements), церковную (paroisses и provinces). В каждой женералитете интендант вступал в конфликт с губернатором и региональным парламентом. По всей Франции интересы сельских производителей сталкивались с интересами городских потребителей, богатые конфликтовали с бедными, дворяне с буржуазией, парламенты с королем. Нужны были объединяющая причина и властная воля; причина появилась только в 1792 году, а воля — в 1799-м.

Одним из худших аспектов французской жизни было право, и в то же время одним из лучших — судебная система. На юге Франции сохранялось римское право, на севере — обычное и феодальное. «Правосудие, — говорил де Токвиль, — было «сложным, дорогостоящим и медленным».18 — хотя это универсальная претензия. Тюрьмы были грязными, наказания — варварскими; в 1774 году все еще разрешались судебные пытки. Судьи были несменяемы, обычно неподкупны и справедливы; сэр Генри Мэн считал, что юристы Франции «во всех качествах адвоката, судьи и законодателя значительно превосходят своих коллег во всей Европе» 19.19 Они занимали свои должности пожизненно и имели право передавать их сыну. Самые способные из них попадали в региональные парламенты, а самые богатые и влиятельные избирались в Парижский парламент. К 1774 году «дворянство мантии» — наследственные магистраты — стало считать себя лишь немного ниже «дворянства шпаги» по достоинству и заслугам. В депутаты принимали только лиц, родившихся в одной или другой из двух аристократий.

Монтескье утверждал, что «промежуточные органы» между королем и народом будут полезными тормозами для самодержавной власти; в качестве двух таких органов он называл земельное дворянство и магистратуру. Для выполнения этой тормозящей функции парлементы претендовали на право ратифицировать (régistrer) или отклонять любой королевский указ, поскольку, по их мнению, он соответствовал или противоречил установленным законам и правам. Несколько провинциальных парламентов, особенно Гренобля, Руана и Ренна, озвучивали полудемократические доктрины, иногда с руссоистскими фразами о «всеобщей воле» и «свободном согласии нации»; так, Реннский парламент в 1788 году провозгласил, «что человек рождается свободным, что изначально люди равны» и «что эти истины не нуждаются в доказательствах».20 В целом, однако, парламенты были решительными защитниками сословных различий и привилегий. Их борьба с королевской властью способствовала подготовке Революции, но по мере ее приближения они встали на сторону Старого режима и пали вместе с его падением.

Теоретически королевская власть была абсолютной. По традиции Бурбонов король был единственным законодателем, главой исполнительной власти и верховным судом. Он мог арестовать любого человека во Франции и заключить его в тюрьму на неопределенный срок, не объясняя причин и не допуская суда; даже любезный Людовик XVI рассылал подобные письма де каше. Король унаследовал дорогостоящее учреждение, которое считало себя незаменимым для управления и престижа правительства. В 1774 году двор в Версале включал королевскую семью и 886 дворян с женами и детьми; добавьте к этому 295 поваров, пятьдесят шесть охотников, сорок семь музыкантов, восемь архитекторов, множество секретарей, капелланов, врачей, курьеров, охранников…; в общей сложности около шести тысяч человек, и десять тысяч солдат, размещенных поблизости. Каждый член королевской семьи имел свой отдельный двор, а также некоторые особые вельможи, такие как принцы де Конде и де Конти, герцоги д'Орлеан и де Бурбон. Король содержал несколько дворцов — в Версале, Марли, Ла-Мюэтте, Мёдоне, Шуази, Сен-Юбере, Сен-Жермене, Фонтенбло, Компьене и Рамбуйе. Обычно он переезжал из дворца во дворец, а часть двора следовала за ним, требуя размещения и питания. Расходы на королевский стол в 1780 году составили 3 660 491 ливр.21

Жалованье придворных чиновников было умеренным, а вот привилегии — весьма значительными; так, месье Ожеар, секретарь одного из министерств, получал всего девятьсот ливров в год, но признавался, что эта должность приносила ему 200 000 ливров в год. Сотня синекур приносила придворным деньги, пока подчиненные выполняли работу; М. Машо получал восемнадцать тысяч ливров за то, что дважды в год подписывал свое имя.22 Сто пенсий на общую сумму 28 000 000 ливров в год получали убежденные вельможи или их ставленники.23 Сотня интриг велась, чтобы определить, кто должен получить беспечные щедроты короля. От него ждали, что он облегчит положение старых титулованных семей, оказавшихся в затруднительном финансовом положении, и обеспечит приданое дворянским дочерям при их замужестве. Каждый из оставшихся в живых детей Людовика XV получал примерно 150 000 ливров в год. Каждому государственному министру выплачивалось до 150 000 ливров в год, так как от него ожидали обширных развлечений. Вся эта расточительность, все эти пенсии, подарки, зарплаты и синекуры выплачивались из доходов, полученных от экономической жизни нации. В общей сложности двор обходился Франции в пятьдесят миллионов ливров в год — десятая часть всех доходов правительства.24

III. КОРОЛЕВА-ДЕВСТВЕННИЦА

Мария-Антуанетта была самой экстравагантной представительницей двора. Привязанная к мужу-импотенту, обманутая в романтике, не имевшая ни одной связи, она до 1778 года развлекалась дорогими платьями, драгоценными камнями и дворцами, операми, спектаклями и балами. Она проигрывала состояния в азартные игры, а фаворитов одаривала безрассудной щедростью. За один год (1783) она потратила на свой гардероб 252 000 ливров.25 Дизайнеры привозили ей модные наряды под названиями «Непристойные удовольствия», «Задушенные знаки» или «Замаскированные желания».26 Парикмахеры часами трудились над ее головой, укладывая волосы на такую высоту, что подбородок казался средней точкой ее роста; эта высокая прическа, как и почти все о ней, задавала моду дамам двора, то Парижа, то провинциальных столиц.

Ее тяга к драгоценностям превратилась почти в манию. В 1774 году она купила у Бёмера, официального ювелира короны, драгоценные камни стоимостью 360 000 ливров.27 Людовик XVI подарил ей комплект из рубинов, бриллиантов и браслетов стоимостью 200 000 ливров.28 В 1776 году Мерси д'Аржентау написала Марии Терезии:

Несмотря на то, что король дарил королеве по разным поводам бриллианты на сумму более 100 000 экю, и несмотря на то, что у ее величества уже есть огромная коллекция, она все же решила приобрести… серьги-люстры от Böhmer. Я не скрывал от Ее Величества, что в нынешних экономических условиях было бы разумнее избежать таких огромных трат, но она не смогла устоять, хотя и провела покупку осторожно, держа ее в секрете от короля».29

Мария Терезия послала дочери строгий упрек; королева пошла на компромисс, надевая украшения только по государственным случаям, но публика так и не простила ей этой неосмотрительной траты своих налогов, а позже и вовсе поверила в историю о том, что она согласилась купить знаменитое бриллиантовое ожерелье.

Король потакал жене в ее капризах, потому что восхищался и любил ее, а также потому, что был благодарен ей за терпение к его бессилию. Он оплачивал ее игорные долги из собственного кошелька. Он поощрял ее походы в Парижскую оперу, хотя знал, что ее веселье на публике беспокоит народ, привыкший к королевскому достоинству и сдержанности. Правительство почти каждую неделю оплачивало три театральных представления, два бала, два официальных ужина при дворе; кроме того, королева посещала балы-маскарады в Париже или в частных домах. Эти годы, 1774–77, были периодом того, что ее мать откровенно называла рассеянностью. Не получая ничего, кроме возбужденной и неудовлетворенной страсти от ночных похождений мужа, королева поощряла его ложиться спать пораньше (иногда переводя часы вперед, чтобы ускорить его отход), чтобы она могла присоединиться к своим друзьям в играх, которые могли продолжаться всю ночь. Она не интересовалась литературой, мало интересовалась искусством, больше драмой и музыкой; она хорошо пела и играла, играла на арфе и исполняла некоторые сонаты Моцарта на клавикорде.30

Во всех этих недостатках лишь один был основополагающим — бездумная расточительность, проистекавшая из скуки и разочарования, а также из детства и юности, привыкших к богатству и не знавших бедности. Принц де Линь (который, возможно, был скорее джентльменом, чем историком) утверждал, что она вскоре переросла свою любовь к дорогим нарядам, что ее проигрыши в азартных играх были преувеличены, и что ее долги были вызваны как неразумной щедростью, так и безрассудными тратами.31 При дворе и в салонах к ней относились враждебно как к австрийке; союз с Австрией никогда не был популярен; Мария-Антуанетта, которую называли «Австрийкой», олицетворяла этот союз, и ее с некоторым основанием подозревали в том, что она благоприятствует австрийским интересам, иногда в ущерб интересам Франции. Тем не менее, ее молодая энергичность, веселье и доброта покорили многие сердца. Мадам Виже-Лебрен, находясь на большом месяце беременности, приехала писать свой портрет (1779); во время работы художница уронила несколько тюбиков с краской; королева сразу же сказала ей не опускаться, потому что «вы слишком далеко», и сама подняла тюбики.32 Антуанетта обычно была внимательна, но иногда, в своем бездумном веселье, она высмеивала чужие манеры или недостатки. И она слишком охотно откликалась на каждый призыв; «она еще не знала, как опасно поддаваться каждому милостивому порыву».33

Столь энергичное создание, для которого жизнь и движение были синонимами, не было создано для медленного и осторожного темпа придворного этикета. Вскоре она восстала против него и стала искать простоты и непринужденности в Пти-Трианоне, расположенном в миле от Версальского дворца. В 1778 году Людовик XVI предложил королеве бесспорное владение этим местом для свиданий; там она могла уединяться со своими приближенными, а Людовик обещал, что не будет вторгаться к ним иначе как по приглашению. Поскольку в здании было всего восемь комнат, королева построила рядом с ним несколько коттеджей для своих друзей. Окружающие сады были оформлены в «природном» стиле: извилистые дорожки, разнообразные деревья, сюрпризы и ручей, воду для которого она с большими затратами провела из Марли. Чтобы завершить иллюзию руссоистского возвращения к природе, она устроила в прилегающем парке восемь маленьких ферм, каждая со своим деревенским домиком, крестьянской семьей, навозной кучей и коровами. Там она одевалась как пастушка — в белый халат, марлевую косынку и соломенную шляпку — и любила смотреть, как молоко из вымени выдаивается в сосуды из севрского фарфора. В Пти-Трианоне она и ее подруги играли в музыку или игры, а на лужайке устраивали банкеты для короля или знатных гостей. Там же, как и в королевском дворце, королева ставила драмы, в некоторых из которых она играла главные роли — Сюзанну в «Управлении Фигаро», Колетт в «Деревенском девице», восхищая короля своей многогранностью и обаянием.

Опасаясь скандала, если бы она слишком свободно общалась с мужчинами, она завязала с женщинами настолько тесную дружбу, что скандал перешел на другую линию. Первой пришла Мария-Тереза де Савойя-Кариньян, принцесса де Ламбалль, нежная, печальная и хрупкая. Ей исполнился 21 год, и она уже два года как была вдовой. Ее муж, сын внука Людовика XIV герцога де Пеньевр, вскоре после женитьбы ушел к любовницам или проституткам; он заразился сифилисом и умер от него после того, как в отвратительных подробностях признался жене в своих грехах. Она так и не оправилась от долгого испытания этим браком; она страдала от нервных конвульсий и обмороков, пока в 1792 году ее не разорвала на части революционная толпа. Мария-Антуанетта сначала отнеслась к ней из жалости, а затем научилась горячо любить ее, видя ее каждый день, и писала ей ласковые письма иногда дважды в день. В октябре 1775 года она назначила принцессу управляющей хозяйством королевы и убедила короля, несмотря на протесты Тюрго, выплачивать ей ежегодное жалованье в размере 150 000 ливров. Кроме того, у принцессы были родственники и друзья, которые умоляли ее использовать свое влияние на королеву, а через нее — на короля, чтобы получить должности или подарки. Спустя год Антуанетта позволила своей любви угаснуть и взяла себе другого друга.

Иоланда де Поластрон, жена графа Жюля де Полиньяка, происходила из древнего рода и была ограничена в средствах; хорошенькая, миниатюрная, естественная, никто, видя ее, не заподозрил бы ее в такой финансовой прожорливости, что Турго отчаялся сбалансировать бюджет, пока королева находила удовольствие в ее остроумной компании. Когда графиня приблизилась к родам, королева уговорила ее переехать в Ла Муэтт, королевскую виллу рядом с Версальским дворцом; там она ежедневно навещала ее, почти всегда принося подарки. Когда графиня стала матерью, ей ни в чем нельзя было отказать: 400 000 ливров для уплаты долгов, приданое в 800 000 ливров для дочери, посольство для ее отца, деньги, драгоценности, меха, произведения искусства для нее самой и, наконец, (1780) герцогство и поместье Битш — граф мечтал стать герцогом. Наконец Мерси д'Аржанто сообщил королеве, что ее эксплуатируют и что новая герцогиня не отвечает на ее преданность. Он предложил, и королева согласилась, в качестве испытания попросить мадам де Полиньяк уволить из ее свиты графа де Водрей, который был неприятен Антуанетте; мадам отказалась, и Мария обратилась к другим дружеским связям. Полиньяки присоединились к ее врагам и стали источником клеветы, которой придворные и памфлетисты очерняли имя королевы.

Почти все, что она делала, наживало ей врагов. Придворные сожалели о подарках, которые она делала своим фаворитам, поскольку это означало, что их самих становится меньше. Они жаловались, что она так часто отсутствовала на придворных церемониях, что они потеряли гламур и посещаемость. Многие, кто осуждал дорогой гардероб ее прежних лет, теперь порицали ее за то, что она установила новую моду на простоту в одежде; лионские торговцы шелком и парижские кутюрье были разорены.34 Она побудила короля уволить герцога д'Эгийона (1775), который возглавлял сторонников госпожи дю Барри; у герцога было много единомышленников, и они образовали еще одно ядро противников. После 1776 года парижские памфлетисты, многие из которых получали материалы и деньги от членов двора35-развернули кампанию беспощадной язвительности против королевы.36 Некоторые писатели описывали ее как любовницу, в то или иное время, каждого свободного мужчины в Версале.37 «Сколько раз, — спрашивалось в памфлете под названием «Выговор королеве», — вы покидали супружеское ложе и ласки мужа, чтобы предаться вакханкам или сатирам и стать с ними одним целым через их жестокие удовольствия?»38 Другой памфлет иллюстрировал ее экстравагантность, описывая стену в Пти-Трианоне как усыпанную бриллиантами.39 Слухи обвиняли ее в том, что во время хлебных бунтов 1788 года она сказала: «Если у них нет хлеба, пусть едят пирожные»; историки сходятся во мнении, что она никогда не была виновна в этом бессердечном высказывании;40 Напротив, она обильно жертвовала из своего кошелька на помощь населению. Еще более жестоким было распространенное среди населения мнение, что она бесплодна. Мадам Кампан, первая фрейлина в опочивальне королевы, рассказывает:

Когда в 1777 году у графа д'Артуа родился сын, рыночные женщины и рыбачки, отстаивая свою прерогативу входить в королевский дворец во время родов, последовали за королевой до самых дверей ее апартаментов, выкрикивая в самых грубых и вульгарных выражениях, что именно она, а не ее невестка, должна обеспечить наследников французской короны. Королева поспешила закрыть дверь за этими развратницами и, закрывшись в своей комнате, вместе со мной оплакивала свое бедственное положение.41

Как она могла объяснить народу, что король — импотент?

Франция ждала приезда императора Священной Римской империи, чтобы выйти из тупика. В апреле 1777 года Иосиф II прибыл в Версаль под псевдонимом графа фон Фалькенштейна. Он влюбился в королеву. «Если бы вы не были моей сестрой, — сказал он ей, — я бы без колебаний женился снова, чтобы иметь такую очаровательную спутницу».42 А их брату Леопольду он писал:

Я проводил с ней час за часом и не замечал их ухода… Она очаровательная и благородная женщина, несколько молодая, немного легкомысленная, но в сущности порядочная и добродетельная… Она также обладает духом и остротой, которые меня удивляют. Ее первая реакция всегда верна; если бы она только действовала в соответствии с ней… и меньше обращала внимания на сплетни… она была бы совершенна. У нее сильная тяга к удовольствиям, а поскольку ее вкусы известны, она пользуется своей слабостью.

Но она думает только о своем удовольствии, не любит короля и опьянена экстравагантностью этой страны… Она силой подталкивает короля к тому, чего он не желает делать….. Короче говоря, она не выполняет обязанностей ни жены, ни королевы.43

Она объяснила, почему они с королем спят в разных комнатах: он хотел ложиться спать пораньше, а они оба считали разумным избегать сексуального возбуждения. Джозеф навестил короля, и тот ему понравился. «Этот человек, — писал он Леопольду, — немного слаб, но не имбецил. У него есть идеи и здравые суждения, но его разум и тело апатичны. Он разумно разговаривает, но у него нет ни желания учиться, ни любопытства;…в сущности, фиат люкс еще не наступил; дело еще не имеет формы».44 Император говорил с Людовиком так, как никто не осмеливался говорить с ним; он указал, что препятствие в королевском препуции можно устранить простой, хотя и болезненной операцией, и что король обязан иметь детей для своей страны. Людовик пообещал подчиниться ножу.

Перед отъездом из Версаля Жозеф написал для королевы лист «Инструкций». Это замечательный документ:

Вы стареете, и молодость уже не может служить вам оправданием. Что будет с вами, если вы будете медлить с исправлением?…Когда король ласкает вас, когда он говорит с вами, разве вы не проявляете раздражение, даже отвращение? Думали ли вы когда-нибудь, какое влияние ваши интимные и дружеские отношения… должны оказывать на публику?… Взвешивали ли вы ужасные последствия азартных игр, компании, которую они собирают, и тон, который они задают?.

И о ее любви к маскарадам в Париже:

Зачем смешиваться с толпой распутников, проституток и незнакомцев, выслушивать их замечания и, возможно, делать такие же? Как неприлично!.. Короля оставляют одного на всю ночь в Версале, а вы входите в общество и смешиваетесь с парижским сбродом!..Я очень боюсь за ваше счастье, потому что в конечном счете оно не может обернуться ничем хорошим, и будет жестокая революция, если вы не примете мер против нее».45

Королева была тронута его упреками. После его отъезда она написала матери: «Уход императора оставил пустоту, которую я не могу заполнить. Я была так счастлива в течение этого короткого времени, что теперь все это кажется сном. Но что никогда не станет для меня сном, так это все его добрые советы, которые навсегда запечатлены в моем сердце».46 Что действительно исправило ее, так это не советы, а материнство. Ведь летом 1777 года Луи, по-видимому, без всякой анестезии, перенес операцию, которая оказалась полностью успешной. Он отпраздновал свой двадцать третий день рождения (23 августа 1777 года), заключив наконец брак. Он был горд и счастлив. «Мне очень нравится это удовольствие, — признался он одной из своих тетушек, — и я сожалею, что был лишен его так долго».47 Однако только в апреле 1778 года королева забеременела. Она объявила об этом королю в своей веселой манере: «Сир, я пришла пожаловаться, что один из ваших подданных был настолько дерзок, что пнул меня в живот».48 Когда Людовик уловил ее смысл, он сжал ее в объятиях. Теперь он как никогда потакал ее капризам и выполнял ее просьбы. Десять раз в день он посещал ее апартаменты, чтобы получить последние сообщения о ходе подготовки ожидаемого наследника. А Мария-Антуанетта, переживая таинственное преображение души и тела, говорила королю: «Отныне я хочу жить иначе, чем прежде. Я хочу жить как мать, нянчить своего ребенка и посвятить себя его воспитанию».49

После тяжких мучений, усугубленных неуклюжим акушером, королева родила 19 декабря 1778 года. Родители сожалели, что ребенок — девочка, но король был счастлив, что врата жизни открыты, и уверен, что со временем на свет появится сын. Молодая мать радовалась, что наконец-то ее счастье исполнилось. Марии Терезии (вступавшей в последний возраст) она писала в 1779 году: «Дорогая маменька может быть очень довольна моим согласием. Если раньше я и была виновата, то только потому, что была ребячлива и легкомысленна. Теперь, однако, я стала гораздо благоразумнее и прекрасно понимаю, в чем состоит мой долг».50 Ни двор, ни народ не верили в это, но «общепризнанный факт, — писал граф де Сегюр, — что после рождения первого ребенка она постепенно стала вести более регулярный образ жизни и серьезно заниматься собой. Она более тщательно избегает всего, что может вызвать скандал. Ее веселые вечеринки стали менее частыми и менее оживленными… Экстравагантность уступает место простоте; пышные наряды сменяются маленькими льняными платьями».51 Долгое наказание Марии-Антуанетты заключалось в том, чтобы народ Франции не понял, что избалованная и безрассудная девушка превратилась в нежную и совестливую мать. Ничего не потеряно, но за все приходится платить.

Она знала, что французский закон не допускает женщин к трону. Она приветствовала вторую беременность и молилась о сыне, но у нее случился выкидыш, настолько мучительный, что она потеряла большую часть своих волос.52 Она попыталась снова, и 22 октября 1781 года у нее родился мальчик, которого назвали Луи-Жозеф-Ксавье. Циники сомневались в отцовстве ребенка, но счастливый король не обращал на них внимания. «Мой сын Дофин!» — кричал он. «Мой сын!»

IV. КОРОЛЬ-БОНХОММ 53

За исключением возраста, Луи был всем тем, чем не была его жена. Она была изящной, ловкой, подвижной, игривой, импульсивной, шипучей, легкомысленной, экстравагантной, самоуверенной, гордой, всегда королевой; он — неуклюжим, инертным, нерешительным, серьезным, тихим, трудолюбивым, бережливым, скромным, рассеянным, ни на йоту не похожим на короля. Он любил день, работу и охоту; она — ночь, карточный стол и танцы. И все же, после этих первых лет, брак не был несчастливым; королева была верна, король — любим, а когда пришло горе, оно скрепило их.

Черты его лица были правильными; он мог бы быть красивым, если бы контролировал свой вес. Он был высок и мог бы быть королевского роста, если бы не ходил с покатыми плечами и тяжелой походкой. У него было плохое зрение, что способствовало его неуклюжести. Его волосы редко приводились в порядок; «его лицо было очень запущенным», — сообщала мадам Кампан.54 Он был мускулистым и сильным; одну из своих страниц он поднимал одной рукой. Он жадно ел. Пил умеренно, но иногда пьянел от еды, и ему приходилось помогать дойти до кровати».55 У него было мало страстей, мало экстазов удовольствия, мало крайностей боли.

Он плохо ладил с окружавшими его французами, которые были приучены к бдительности ума и остроумной готовности речи; однако в частных беседах он поражал таких людей, как Иосиф II, своими обширными знаниями и здравым рассудком. Слышал принца Генриха Прусского, брата Фридриха Великого:

Король удивил меня…. Мне говорили, что его образованием пренебрегли, что он ничего не знает и не имеет духа. В разговоре с ним я был поражен, увидев, что он прекрасно знает географию, что у него есть здравые идеи в политике, что счастье его народа всегда было в его мыслях, и что он полон здравого смысла, который в принце стоит больше, чем блестящий ум; но он слишком не доверял себе».56

У Людовика была хорошая библиотека, и он ею пользовался. Он читал и частично перевел книгу Гиббона «Упадок и падение Римской империи»,57 но отложил ее в сторону, почувствовав антихристианскую тенденцию. Он читал и перечитывал «Историю восстания» Кларендона, словно предчувствуя, что повторит судьбу Карла I. «Если бы я был на его месте, — говорил он, — я бы никогда не поднял меч против своего народа».58 Для руководства тихоокеанской экспедицией Лаперуза (1785) он составил подробные инструкции, которые его министры приписали ученым из Академии наук.59 Он поддерживал тесную связь с различными министерствами, особенно по иностранным делам. Вашингтон и Франклин восхищались его суждениями.60 Его слабости были скорее волевыми, чем умственными, и, возможно, были связаны с тяжелой диетой и плотью. Главным было его неумение противостоять убеждению или переходить от размышлений к действиям. Он сам практиковал экономию, но был слишком любезен, чтобы навязывать ее другим, и по приказу жены подписал сотни тысяч франков.

У него не было недостатка в добродетелях. У него не было любовницы, и он был верен в дружбе, возможно, за исключением Тюрго. «Вполне вероятно, что после Тюрго он был человеком своего времени, который больше всего любил народ».61 В день своего восшествия на престол он велел генеральному контролеру финансов распределить 200 000 франков среди бедняков и добавил: «Если, учитывая нужды государства, вы сочтете это слишком большой суммой, то возьмете ее из моей пенсии».62 Он запретил сбор «коронационного налога», который превращал начало царствования в новое бремя для нации. В 1784 году, когда Париж страдал от наводнений и эпидемий, он выделил три миллиона франков на общественную помощь. Во время суровой зимы он позволял беднякам день за днем проникать на его кухню и угощаться. Он был христианином по названию, по сути и по соблюдению; он неукоснительно следовал всем ритуалам и предписаниям церкви; и хотя он любил еду, он соблюдал все посты Великого поста. Он был религиозен без фанатизма и показухи; именно он, ортодоксальный и благочестивый, предоставил гражданские права протестантам Франции. Он пытался примирить христианство с правительством, что является самым сложным делом в мире.

Несмотря на свою любовь к простоте, внешне он должен был жить как король: проходить через официальные проводы, позволять пажам и придворным одевать себя, читать в их присутствии утренние молитвы, давать аудиенции, председательствовать в совете, издавать указы, посещать обеды, приемы, балы — хотя он и не танцевал. Но насколько позволяли его положение и аппетит, он жил как любой добропорядочный гражданин. Он был согласен с Руссо в том, что каждый человек должен учиться какому-либо ремеслу; он изучил несколько ремесел, от изготовления замков до каменной кладки. Мадам Кампан рассказывает, что «он пускал в свои личные апартаменты обычного слесаря, с которым делал ключи и замки; и его руки, почерневшие от такой работы, часто становились в моем присутствии предметом упреков и даже резких укоров со стороны королевы».63 Его увлекало все, что касалось строительства; он помогал дворцовым рабочим перемещать материалы, балки, брусчатку. Он любил делать ремонт в своей квартире своими руками; он был хорошим мужем среднего класса. В одной из его комнат хранились географические принадлежности, глобусы, карты, некоторые из которых он нарисовал сам; в другой — инструменты для работы по дереву; в третьей — кузница, наковальня и множество железных инструментов. Несколько месяцев он трудился над изготовлением гигантских часов, которые должны были фиксировать месяцы, фазы луны, времена года и годы. Несколько комнат занимала его библиотека.

Франция любила его до самой смерти и после нее, ведь именно Париж, а не Франция, гильотинировал его в 1793 году. В те первые годы признание было почти всеобщим. «У вас очень хороший король, — писал Фридрих Великий д'Алемберу, — и я поздравляю вас от всего сердца. Короля, который мудр и добродетелен, соперники боятся больше, чем принца, который обладает лишь храбростью». И д'Алембер ответил: «Он любит добро, справедливость, экономию и мир… Он именно тот, кого мы должны были бы желать в качестве нашего короля, если бы судьба не подарила нам его».64 Вольтер соглашался с ним: «Все, что Людовик сделал с момента своего воцарения, очень привязало его к Франции».65 Гете в старости вспоминал о благоприятном начале:

Во Франции новый и благосклонный государь выказывал самые лучшие намерения посвятить себя устранению стольких злоупотреблений и достижению самых благородных целей — внедрению регулярной и эффективной системы политической экономии, отказу от произвола и управлению только на основе закона и справедливости. Самые радужные надежды охватили весь мир, и уверенная в себе молодежь обещала себе и всему человечеству светлое и благородное будущее.66

V. МИНИСТЕРСТВО ТЮРГО: 1774–76 ГГ

Первой задачей Людовика XVI было найти способных и честных министров, которые бы исправили хаос в администрации и финансах. Народ требовал отозвать изгнанные парламентеры; он отозвал их и уволил Мопеу, который пытался их заменить. В качестве главного министра он вернул в Версаль Жана-Фредерика Фелипо, графа де Морепа, который был государственным министром с 1738 по 1749 год, был смещен за клевету на мадам де Помпадур, а теперь вернулся к власти в возрасте семидесяти трех лет. Это был благосклонный, но неудачный выбор, поскольку Морепас, прожив десять лет в своем сельском поместье, потерял связь с развитием Франции в экономике и мысли, и в нем было больше остроумия, чем мудрости. Для ведения иностранных дел двадцатилетний король выбрал Шарля Гравье, графа де Верженна, для военного министерства — графа Клода-Луи де Сен-Жермена, а для морского министерства — Анну-Роберт-Жак Турго, барона де Ольн.

На предыдущих страницах мы видели его семинаристом, лектором о христианстве и прогрессе, другом физиократов и философов, предприимчивым и благодетельным интендантом в Лиможе. Придворные дэвоты предупреждали Людовика, что Тюрго — неверующий человек, который писал статьи в «Энциклопедию»;67 Тем не менее, 24 августа 1774 года король выдвинул его на самый важный пост в правительстве — генерального контролера финансов. Место Турго в военно-морском флоте занял Габриэль де Сартин, который расточительно тратился на строительство флотов, которые должны были помочь освободить Америку, и полагался на Турго в поисках средств.

Турго был таким французом, каким Людовик XIV имел Кольбера, преданным служению своей стране, дальновидным в своих взглядах, неутомимым, неподкупным. Он был высок и красив, но ему не хватало граций, присущих мужчинам, которых полируют в салонах, хотя его горячо приветствовала мадемуазель де Леспинас. Его здоровье было принесено в жертву работе; большую часть времени, когда он трудился над перестройкой французской экономики, он был прикован к своим комнатам с подагрой. Он пытался вместить четверть века реформ в одно короткое министерство, потому что чувствовал, что его пребывание на посту небезопасно. Ему было сорок семь лет, когда он пришел к власти, сорок девять, когда он ее потерял, пятьдесят четыре, когда он умер.

Вместе с физиократами он считал, что промышленность и торговля должны быть максимально свободны от регулирования со стороны правительства или гильдий; что земля — единственный источник богатства; что единый налог на землю — самый справедливый и практичный способ получения доходов; и что все косвенные налоги должны быть отменены. От философов он перенял религиозный скептицизм и терпимость, веру в разум и прогресс, надежду на реформы с помощью просвещенного короля. Если бы монарх был человеком умным и добрым и принял бы философию в качестве своего руководства, это была бы мирная революция, гораздо лучшая, чем бурное и хаотичное восстание, которое могло бы разрушить не только старые злоупотребления, но и сам общественный порядок. Теперь этот королевский тезис Вольтера предстояло проверить на практике. Философы вместе с физиократами радовались приходу к власти Тюрго.

В Компьене 24 августа 1774 года Тюрго отправился поблагодарить Людовика XVI за назначение в министерство финансов. «Я отдаю себя не королю, — сказал он, — а честному человеку». Людовик, взяв руки Турго в свои, ответил: «Вас не обманут».68 Вечером того же дня министр отправил королю письмо, в котором изложил основные положения своей программы:

Никакого банкротства, ни явного, ни завуалированного.

Никакого повышения налогов, причина этого кроется в состоянии вашего народа.

Никаких кредитов… потому что каждый кредит требует в конце определенного времени либо банкротства, либо повышения налогов.

Для решения этих трех задач есть только одно средство. Это сокращение расходов ниже доходов, причем настолько, чтобы обеспечить ежегодную экономию в двадцать миллионов, которые будут направлены на погашение старых долгов. Без этого первый же выстрел приведет государство к банкротству.69

(Позже Неккер прибег к займам, и война 1778 года привела Францию к банкротству).

Отметив, что годовой доход правительства составляет 213 500 000 франков, а годовые расходы — 235 000 000 франков, Тюрго распорядился провести различные экономические мероприятия и издал распоряжение, согласно которому ни один платеж из казны не должен производиться на любые цели без его ведома и согласия. Он стремился стимулировать экономику, шаг за шагом устанавливая свободу предпринимательства, производства и торговли. Он начал с попытки восстановить сельское хозяйство. Обычно, чтобы избежать недовольства в городах, правительство контролировало торговлю зерном, регулируя его продажу фермером оптовику и оптовиком розничному торговцу и ограничивая цены на хлеб. Но низкие цены для крестьянина не позволяли ему выращивать больше зерна, а другим мешали заниматься сельским хозяйством; огромные площади Франции оставались незасеянными, и потенциальное богатство нации было остановлено у его истоков. Восстановление сельского хозяйства казалось Турго первым шагом к возрождению Франции. Свобода фермера продавать свое зерно по любой цене повысит его доход, статус и покупательную способность и выведет его из той примитивной и звериной жизни, которую Ла Брюйер описывал в эпоху расцвета Людовика XIV.70

Итак, 13 сентября 1774 года Турго издал через Королевский совет эдикт, освобождающий торговлю зерном везде, кроме Парижа, где реакция городских властей была бы критической. Дю Пон де Немур написал для эдикта преамбулу, объясняющую его цель: «Оживить и расширить возделывание земли, продукция которой является наиболее реальным и определенным богатством государства; поддерживать изобилие за счет зернохранилищ и ввоза иностранного зерна;… и устранить монополию… в пользу полной конкуренции». Такое пояснительное предисловие само по себе было новшеством, отражающим рост общественного мнения как политической силы. Вольтер приветствовал эдикт как начало новой экономической эры и предсказал, что он вскоре приведет к росту благосостояния нации.71 Он отправил записку Тюрго: «Старый инвалид из Ферни благодарит природу за то, что она позволила ему прожить достаточно долго, чтобы увидеть декрет от 13 сентября 1774 года. Он выражает свое почтение автору и молится за его успех».72

Аплодисменты были зловещим исключением. Весной 1775 года Жак Неккер, швейцарский банкир, живший в Париже, пришел к Тюрго с рукописью «Законодательство и торговля зерном» и спросил, можно ли опубликовать ее без ущерба для правительства. В памфлете Неккера утверждалось, что правительственный контроль над экономикой необходим для того, чтобы превосходная сообразительность немногих не привела к концентрации богатства на одном конце и усилению бедности на другом. Он предлагал, что если свободная торговля поднимет цену на хлеб выше установленного уровня, то правительство должно возобновить регулирование. Тюрго, уверенный в своих теориях и выступавший за свободу печати, посоветовал Неккеру публиковать свои работы, а народ пусть судит.73 Неккер опубликовал.

Городское население не читало его, но было с ним согласно. Когда весной 1775 года цены на хлеб выросли, в нескольких городах вспыхнули беспорядки. В округах вокруг Парижа, контролировавших поступление зерна в столицу, люди ходили из города в город, подстрекая население к бунту. Вооруженные банды сжигали амбары фермеров и купцов и выбрасывали хранившееся в них зерно в Сену; они пытались помешать ввозу зерна из Гавра в Париж; а 2 мая они привели толпу к воротам Версальского дворца. Тюрго полагал, что эти банды были наняты муниципальными или провинциальными чиновниками, лишившимися своих постов в результате отмены регламентации, и стремились создать в Париже дефицит зерна, который поднял бы цены на хлеб и заставил бы вернуться к контролируемой торговле.74 Король появился на балконе и попытался заговорить; шум толпы заглушил его слова. Он запретил своим войскам стрелять в народ и приказал снизить цены на хлеб.

Турго протестовал, что такое вмешательство в законы спроса и предложения погубит попытку проверить их; он был уверен, что если оставить их в свободном действии, то конкуренция между купцами и пекарями вскоре снизит цену на хлеб. Король отменил свой приказ о снижении цен. 3 мая в Париже собрались разъяренные толпы и начали грабить пекарни. Тюрго приказал парижскому ополчению защищать пекарни и зернохранилища и стрелять в любого, кто предложит насилие. Тем временем он следил за тем, чтобы иностранное зерно поступало в Париж и на рынки. Монополисты, придержавшие зерно в ожидании высоких цен, были вынуждены, благодаря этой импортной конкуренции, освободить свои склады; цены на хлеб упали, и восстание утихло. Несколько его лидеров были арестованы, двое повешены по приказу полиции. Тюрго вышел победителем из этой «войны Фарингов», но вера короля в laissez-faire была поколеблена, и он оплакивал тех двух повешенных на площади де Грив.

Однако он был доволен реформами, которые Тюрго проводил в финансах правительства. Уже через день после зернового эдикта торопливый министр начал издавать ордонансы об экономии государственных расходов, о более эффективном сборе налогов и более строгом контроле за фермерами-генералами; о передаче государству до сих пор частных монополий на дилижансы, почтовые кареты и производство пороха. Он предложил, но не успел создать «Caisse d'Escompte», банк для дисконтирования коммерческих бумаг, приема вкладов, выдачи ссуд и выпуска векселей по предъявлении; этот банк послужил образцом для Банка Франции, организованного Наполеоном в 1800 году. К концу 1775 года Турго сократил расходы на 66 000 000 ливров и снизил проценты по государственному долгу с 8 700 000 до 3 000 000 ливров. Кредит правительства был настолько восстановлен, что он смог занять 60 000 000 ливров у голландских финансистов под четыре процента и таким образом погасить долги, по которым казна платила от семи до двенадцати процентов. Он приблизился к сбалансированию бюджета, причем сделал это не за счет повышения налогов, а за счет уменьшения коррупции, экстравагантности, некомпетентности и расточительства.

В этих и других реформах он получил мало помощи от Морепа, но много от Кретьена де Малешерба, которого мы уже встречали как защитника «Энциклопедии» и Руссо. Став президентом Курса помощников (который занимался косвенными налогами), он направил Людовику XVI (6 мая 1775 года) мемуар «Remontrance», в котором объяснял несправедливость взимания налогов генеральными крестьянами и предупреждал короля о ненависти, порождаемой их деятельностью. Он советовал упростить и разъяснить законы; «нет хороших законов, — говорил он, — кроме простых». Король полюбил Малешерба и назначил его министром королевского двора (июль 1775 года). Стареющий либерал убеждал Людовика поддержать Турго, но советовал Турго не пытаться проводить слишком много реформ сразу, так как каждая реформа будет вызывать новых врагов. Генеральный контролер ответил: «Что вы хотите, чтобы я сделал? Потребности народа огромны, а в моей семье мы умираем от подагры в пятьдесят лет».75

В январе 1776 года Турго поразил Францию шестью эдиктами, изданными от имени короля. Один из них распространял на Париж свободу торговли зерном и прекращал деятельность множества контор, связанных с этой торговлей; вытесненные таким образом чиновники присоединились к его врагам. Два эдикта отменили или изменили налоги на крупный рогатый скот и сало; крестьяне ликовали. Другой отменил corv ée — двенадцать или пятнадцать дней неоплачиваемого труда, который ежегодно требовался от крестьян для поддержания мостов, каналов и дорог; отныне эта работа должна была оплачиваться за счет налога на все нецерковное имущество; крестьяне радовались, дворяне жаловались. Тюрго вызвал еще большее негодование преамбулой, которую он вложил в уста короля:

За исключением небольшого числа провинций… почти все дороги королевства были построены неоплачиваемым трудом беднейшей части наших подданных. Поэтому все бремя легло на тех, у кого нет ничего, кроме рук, и кто заинтересован в дорогах лишь в очень малой степени; те, кто действительно заинтересован, — это землевладельцы, почти все они привилегированные лица, стоимость имущества которых увеличивается благодаря дорогам. Когда бедняка заставляют содержать эти дороги, когда он вынужден отдавать свое время и свой труд без оплаты, у него отнимают единственное средство против несчастья и голода, чтобы заставить его работать на прибыль богачей».76

Когда Парижский парламент заявил, что откажется регистрировать этот эдикт, Тюрго почти объявил классовую войну:

Будучи как никогда недружелюбным к деспотизму, я буду постоянно говорить королю, парламенту и, если понадобится, всей нации, что это один из тех вопросов, которые должны решаться по абсолютной воле короля, и вот по какой причине: в основе своей это тяжба между богатыми и бедными. Из кого же состоит Парламент? Из людей, богатых по сравнению с массой, и все знатные, поскольку их должности несут в себе благородство. Суд, чей шум так силен, из кого он состоит? Из крупных лордов, большинство из которых владеют поместьями, которые будут облагаться налогом…Следовательно, ни протест Парламента… ни даже шум суда ни в коей мере не должны повлиять на ход дела….. Пока народ не будет иметь права голоса в парламентах, король, выслушав их, должен судить сам, и судить в пользу народа, ибо этот класс наиболее несчастен».77

Последний из шести эдиктов упразднял гильдии. Они превратились в рабочую аристократию, поскольку контролировали почти все ремесла, ограничивали прием в них, требуя высоких вступительных взносов, и еще больше ограничивали право на получение звания мастера. Они препятствовали изобретательству и мешали торговле, вводя пошлины или эмбарго на ввоз конкурентных товаров в свою коммуну. Растущий класс предпринимателей — людей, которые предоставляли инициативу, капитал и организацию, но требовали свободы нанимать любого работника, будь то гильдия или нет, и продавать свои товары на любом рынке, до которого они могли добраться, — осуждал гильдии как монополии, ограничивающие торговлю; и Турго, стремясь содействовать промышленному развитию, освобождая изобретательство, предпринимательство и торговлю, считал, что национальная экономика выиграет от уничтожения гильдий. Преамбула этого эдикта гласила:

Почти во всех городах занятия различными искусствами и ремеслами были сосредоточены в руках небольшого числа мастеров, объединенных в гильдии, которые одни имели право производить и продавать изделия той отрасли, которой они владели в исключительном порядке. Тот, кто посвящал себя какому-либо занятию или ремеслу, мог свободно заниматься им только после достижения звания мастера, в которое он мог попасть, лишь подчиняясь долгим, утомительным и излишним работам, а также ценой многочисленных поборов, лишавших его части капитала, необходимого для создания предприятия или обустройства мастерской. Те, кто не мог позволить себе эти расходы, влачили жалкое существование под властью хозяев, не имея иного выбора, кроме как жить в нищете… или уносить в чужие края промышленность, которая могла бы быть полезной для их страны».78

Насколько нам известно, эти обвинения в адрес гильдий были обоснованными. Но Тюрго продолжал запрещать всем мастерам, подмастерьям и ученикам создавать какие-либо союзы или ассоциации.79 Он полностью верил в свободу предпринимательства и торговли и не предвидел, что право на организацию может стать единственным средством, с помощью которого рабочие смогут объединить свои индивидуальные слабости в коллективную силу, способную вести переговоры с организованными работодателями. Он считал, что в долгосрочной перспективе все классы выиграют от освобождения предпринимателя от феодальных, гильдийных и правительственных ограничений на предпринимательскую деятельность. Все люди во Франции — даже иностранцы — были объявлены свободными для занятия любой промышленностью или торговлей.

9 февраля 1776 года шесть эдиктов были представлены на рассмотрение Парижского парламента. Он согласился только с одним, который упразднял некоторые мелкие должности; он отказался одобрить или зарегистрировать остальные, и особенно выступил против, как против ущемления феодальных прав,80 против прекращения кортесов. Этим голосованием Парламент, который исповедовал защиту народа от короля, объявил себя союзником и голосом дворянства. Вольтер вошел в списки с памфлетом, в котором нападал на кортеж и Парламент и поддерживал Тюрго; Парламент приказал подавить памфлет. Некоторые министры короля выступили в защиту Парламента; Людовик, в минуту стойкости, упрекнул их, сказав: «Я хорошо вижу, что здесь нет никого, кроме месье Тюрго и меня, кто бы любил народ».81 12 марта он созвал Парламент на «ложе правосудия» в Версале и приказал ему зарегистрировать эдикты. Парады рабочих праздновали победу Тюрго.

Измученный постоянными кризисами, генеральный контролер замедлил свою революцию. Когда он распространил свободу внутренней торговли на виноделие (апрель 1776 года), только монополисты жаловались. Он призвал короля установить свободу вероисповедания. Он поручил Дю Пону де Немуру разработать план избирательных собраний в каждом приходе, выбираемых людьми, владеющими землей стоимостью шестьсот ливров и более; эти местные собрания будут избирать представителей в кантональное собрание, которое будет избирать представителей в провинциальное собрание, которое будет избирать депутатов в национальное собрание. Считая, что Франция еще не готова к демократии, Тюрго предложил наделить эти собрания лишь консультативными и административными функциями; законодательная власть оставалась бы исключительно за королем, но через эти собрания правитель был бы информирован о состоянии и нуждах королевства. Тюрго также предложил королю эскиз всеобщего образования как необходимой прелюдии к просвещенному гражданству. «Сир, — сказал он, — я смею утверждать, что через два года ваша нация перестанет быть узнаваемой, а благодаря просвещению и добрым нравам… она возвысится над всеми другими государствами».82 У министра не было времени, у короля не было денег, чтобы воплотить эти идеи в жизнь.

Эдикты Тюрго и их преамбулы настроили против него все влиятельные классы, кроме купцов и промышленников, которые процветали в условиях новой свободы. На самом деле он пытался мирным путем добиться того освобождения предпринимателя, которое было основным экономическим результатом Революции. Однако некоторые купцы тайно выступали против него, потому что он посягал на их монополии. Дворяне выступали против него, потому что он хотел переложить все налоги на землю и настраивал бедных против богатых. Парламент ненавидел его за то, что он убедил короля преодолеть его вето. Духовенство не доверяло ему как неверующему, который редко ходил на мессу и выступал за религиозную свободу. Генеральные фермеры боролись с ним, потому что он хотел заменить их правительственными агентами при сборе косвенных налогов. Финансисты возмущались тем, что он получал кредиты из-за границы под четыре процента. Придворные недолюбливали его за то, что он не одобрял их экстравагантность, пенсии и синекуры. Морепас, его начальник в министерстве, без удовольствия смотрел на растущую власть и независимость генерального контролера финансов. «Тюрго, — писал шведский посол, — оказался в центре самой грозной коалиции».83.

Мария-Антуанетта поначалу благоволила к Тюрго и пыталась привести свои расходы в соответствие с его экономией. Но вскоре она возобновила (до 1777 года) свои экстравагантные наряды и подарки. Тюрго не скрывал своего беспокойства по поводу ее трат в казну. Чтобы угодить Полиньякам, королева добилась назначения их друга графа де Гинеса в посольство Франции в Лондоне; там он занялся сомнительными финансовыми операциями; Тюрго вместе с Верженном посоветовал королю отозвать его; королева поклялась отомстить.

У Людовика XVI были свои причины потерять доверие к своему революционному министру. Король уважал церковь, дворянство, даже парламенты; эти институты были скреплены традициями и освящены временем; нарушить их означало расшатать основы государства; но Тюрго оттолкнул их всех. Мог ли Турго быть прав, а все остальные — нет? Людовик втайне жаловался на своего министра: «Только его друзья имеют заслуги, и только его собственные идеи хороши».84 Почти ежедневно королева или придворный пытались повлиять на него против Контролера. Когда Тюрго призвал его противостоять этому давлению, а Людовик не дал ответа, Тюрго вернулся к себе домой и написал королю (30 апреля 1776 года) письмо, которое предрешило его судьбу:

SIRE:

Я не скрою от вас, что мое сердце глубоко уязвлено молчанием вашего величества в прошлое воскресенье….. До тех пор, пока я мог надеяться сохранить уважение Вашего Величества, поступая правильно, ничто не было слишком трудным для меня. Сегодня какова моя награда? Ваше Величество видит, как невозможно мне бороться с теми, кто причиняет мне зло и мешает делать добро, препятствуя всем моим мерам; и все же Ваше Величество не дает мне ни помощи, ни утешения….. Осмелюсь сказать, сир, что я этого не заслужил.

Ваше Величество… ссылается на недостаток опыта. Я знаю, что в двадцать два года и в вашем положении вы не имеете той подготовки в суждении о людях, которую частные лица получают от привычного общения с равными; но будет ли у вас больше опыта через неделю, через месяц? И разве не следует принимать решение до тех пор, пока не придет этот медленный опыт?.

Сир, я обязан мсье Морепасу тем местом, которое ваше величество отвели мне; я никогда не забуду этого, никогда не буду испытывать недостатка в должном почтении к нему…Но, сир, знаете ли вы, как слаб характер господина де Морепа, как сильно он руководствуется идеями окружающих его людей? Всем известно, что госпожа де Морепас, у которой бесконечно меньше ума, но гораздо больше характера, постоянно вдохновляет его волю….. Именно эта слабость побуждает его с такой готовностью присоединиться к шумихе, поднятой против меня при дворе, и лишает меня почти всей власти в моем департаменте.

Не забывайте, сир, что именно слабость привела к падению головы Карла I… сделала Людовика XIII коронованным рабом… и привела ко всем несчастьям последнего царствования. Сир, вас считают слабым, и иногда я опасался, что ваш характер имеет этот недостаток; тем не менее я видел, как вы в других, более трудных случаях, проявляли подлинное мужество…Ваше Величество не может, не будучи неправдой по отношению к себе, уступить из сострадания к господину де Морепа.,85

На это письмо король ничего не ответил. Он чувствовал, что теперь ему придется выбирать между Морепасом и Тюрго, а Тюрго требовал почти полного подчинения правительства своей воле. 12 мая 1776 года он отправил Тюрго приказ об отставке. В тот же день, уступая королеве и Полиньякам, он возвел графа де Гинеса в герцоги. Малешерб, узнав о смещении Турго, сам подал прошение об отставке. «Вы счастливый человек, — сказал ему Людовик, — если бы я тоже мог оставить свой пост».86 Вскоре большинство назначенцев Тюрго были уволены. Мария Терезия была потрясена этими событиями и согласилась с Фредериком и Вольтером в том, что падение Турго предвещает крах Франции;87 Она сожалела о том, что ее дочь сыграла в этом деле, и не верила в то, что королева отказалась от ответственности. Вольтер писал Лахарпу: «Мне ничего не остается, как умереть, раз уж мсье Турго ушел».88

После увольнения Тюрго спокойно жил в Париже, изучая математику, физику, химию и анатомию. Он часто виделся с Франклином и написал для него «Записки о налоге». Его подагра стала настолько сильной, что после 1778 года он ходил только с помощью костылей. Он умер 18 марта 1781 года, после долгих лет боли и разочарований. Он не мог предвидеть, что девятнадцатый век примет и воплотит в жизнь большинство его идей. Малешерб с любовью подытожил его слова: «У него была голова Фрэнсиса Бэкона и сердце Л'Опиталя».89

VI. ПЕРВОЕ СЛУЖЕНИЕ НЕКЕРА: 1776–81 ГГ

На посту финансового контролера Турго сменил Клюньи де Нуи, который восстановил корвет и многие гильдии и не стал исполнять зерновые эдикты. Голландские банкиры отменили свое соглашение о предоставлении Франции шестидесяти миллионов ливров под четыре процента, и новый министр не нашел лучшего способа привлечь деньги в казну, чем учреждение национальной лотереи (30 июня 1776 года). Когда Клюньи умер (октябрь), парижские банкиры убедили короля призвать на службу человека, который был самым искусным критиком Тюрго.

Жак Неккер был протестантом, родился в Женеве в 1732 году. Его отец, профессор права в Женевской академии, отправил его в Париж, чтобы он работал клерком в банке Исаака Верне. Когда Верне вышел на пенсию, он предоставил Неккеру средства для создания собственного банка. Неккер объединил свои средства с другим швейцарцем; они процветали за счет займов правительству и спекуляций зерном. В возрасте тридцати двух лет Неккер был богат, занимал достойное положение и не был женат. Теперь он стремился не к еще большему богатству, а к высокому положению, шансу на выдающуюся службу и национальную славу. Для этого ему нужна была жена и дом как точка опоры, или база для операций. Он ухаживал за овдовевшей маркизой де Вермену; она отказала ему, но привезла из Женевы красивую и талантливую Сюзанну Куршод, которая недавно избежала брака с Эдуардом Гиббоном. Неккер влюбился в Сюзанну и женился на ней в 1764 году. Их взаимная преданность на протяжении всей насыщенной событиями жизни — одна из ярких красок в калейдоскопе той неспокойной эпохи. Они устроили дом в его банке, и там она открыла салон (1765), куда приглашала писателей и людей, занимавшихся бизнесом, надеясь, что эти дружеские отношения сгладят и осветят путь ее мужа.

Неккеру самому хотелось писать. Он начал в 1773 году с «Элогии Кольбера», которая была отмечена Французской академией. Теперь он отошел от дел и вступил в политическую борьбу с эссе «Законодательство о зерне», которое противостояло политике laissez-faire Тюрго. Маленькая книжка заслужила похвалу Дидро, которому, возможно, понравился параграф, где банкир (читавший Руссо) говорит как социалист. Неккер напал на

Власть класса собственников в обмен на труд платить самую низкую возможную заработную плату, которой хватает только на самое необходимое… Почти все гражданские институты были созданы владельцами собственности. Можно сказать, что небольшое число людей, разделив между собой землю, создало законы как союз и гарантию против множества… Последние могли сказать: «Какое значение имеют для нас ваши законы о собственности? У нас нет собственности; или ваши законы о справедливости? Нам нечего защищать; или о свободе? Если мы завтра не будем работать, то умрем!»90

22 октября 1776 года по рекомендации Морепа Людовик XVI назначил Неккера «директором королевского казначейства». Это было апологетическое прозвище. Некоторые прелаты протестовали против того, чтобы позволить швейцарскому протестанту управлять деньгами нации; Морепас ответил: «Если духовенство будет оплачивать долги государства, оно может участвовать в выборе министров».91 Чтобы скрыть реальное положение дел, французский католик Табуро де Рео был назначен генеральным контролером финансов, формально являясь начальником Неккера. Оппозиция со стороны духовенства стихала по мере того, как Неккер демонстрировал свою набожность. 29 июня 1777 года Табуро подал в отставку, и Неккер был назначен генеральным директором финансов. Он отказался от жалованья; напротив, он одолжил казне два миллиона ливров из своих собственных средств.92 Ему по-прежнему было отказано в звании министра, и он не был принят в Королевский совет.

Он хорошо справлялся со своими обязанностями в рамках своего характера и власти. Его учили решать проблемы банковского дела, а не государства; он умел умножать деньги успешнее, чем управлять людьми. В финансовой администрации он установил лучший порядок, подотчетность и экономию; он упразднил более пятисот синекур и лишних должностей. Пользуясь доверием финансового сообщества, он смог запустить займы, которые в течение года принесли казне 148 000 000 ливров. Он провел несколько мелких реформ, сократив несправедливость в налогообложении, улучшив больницы и организовав ломбарды для предоставления денег бедным под низкий процент. Он продолжил усилия Тюрго по контролю за расходами двора, королевского дома и королевы. Сбор косвенных налогов был возвращен генеральным фермерам (1780), но Неккер сократил их число и подверг их более тщательному изучению и контролю. Он убедил Людовика XVI разрешить создание провинциальных собраний в Берри, Гренобле и Монтобане и создал важный прецедент, постановив, что в этих собраниях представители Третьего сословия (среднего и низшего классов) должны быть равны представителям дворянства и духовенства вместе взятым. Король, однако, выбирал членов этих собраний и не давал им никаких законодательных полномочий. Неккер одержал значительную победу, побудив короля освободить всех оставшихся крепостных в королевском домене и предложить всем феодалам сделать то же самое. Когда они отказались, Неккер посоветовал Людовику отменить все крепостное право во Франции с выплатой компенсаций хозяевам, но король, заключенный в свои традиции, ответил, что право собственности — слишком фундаментальный институт, чтобы отменять его указом.93 В 1780 году, опять же по подсказке Неккера, он приказал положить конец судебным пыткам, отказаться от использования подземных тюрем и отделить заключенных, должным образом осужденных за преступления, от еще не судимых, а обе эти группы — от тех, кто был арестован за долги. Эти и другие достижения первого министерства Неккера заслуживают большего признания, чем они обычно получают. Если мы спросим, почему он не стал резать глубже и быстрее, то вспомним, что Тюрго порицали за то, что он действовал слишком быстро и нажил слишком много одновременных врагов. Неккера критиковали за то, что он вместо повышения налогов привлекал кредиты, но он считал, что народ уже достаточно обложен налогами.

Мадам Кампан, всегда внимательно следившая за развитием драмы, хорошо подытожила отношение короля к своим министрам: «Тюрго, Малешерб и Неккер считали, что этот принц, скромный и простой в своих привычках, охотно пожертвует королевской прерогативой ради прочного величия своего народа. Сердце его располагало к реформам, но предрассудки и страхи, а также крики благочестивых и привилегированных лиц запугивали его и заставляли отказаться от планов, которые подсказывала ему любовь к народу».94 И все же он осмелился сказать в публичной прокламации (1780), вероятно, подготовленной Неккером, что «налоги беднейшей части наших подданных» «увеличились в пропорции гораздо большей, чем у всех остальных», и выразил «надежду, что богатые люди не будут считать себя обиженными, когда, возвращенные к общему уровню [налогообложения], они должны будут нести расходы, которые они давно должны были разделить с другими более равномерно».95 Он содрогался при мысли о Вольтере, но его либеральный дух невольно формировался под влиянием работы, которую Вольтер, Руссо и философы в целом проделали, чтобы разоблачить старые злоупотребления и вдохнуть новую жизнь в гуманитарные чувства, ранее ассоциировавшиеся с христианством. В первой половине своего правления Людовик XVI начал реформы, которые, если бы их продолжили и постепенно расширили, могли бы предотвратить революцию. И именно при этом слабом короле Франция, разоренная и униженная Англией при его предшественниках, нанесла смелый и успешный удар по гордой Британии и в процессе помогла освободить Америку.

VII. ФРАНЦИЯ И АМЕРИКА

Философия в кои-то веки согласилась с дипломатией: труды Вольтера, Руссо, Дидро, Рейналя и сотни других подготовили французский ум к поддержке колониального и интеллектуального освобождения, а многие американские лидеры — Вашингтон, Франклин, Джефферсон — были сыновьями французского Просвещения. Поэтому, когда Сайлас Дин приехал во Францию (март 1776 года), чтобы попросить заем для восставших колоний, общественное мнение было настроено благожелательно. Жизнерадостный Бомарше отправлял Верженну мемуары за мемуарами, призывая его помочь Америке.

Верженн был дворянином, верившим в монархию и аристократию, и не был другом республик и революций; но он жаждал отомстить Англии за Францию. Он не разрешал открыто помогать Америке, так как британский флот был все еще сильнее французского, несмотря на расходы Сартина, и в открытой войне он мог быстро уничтожить французское судоходство. Но он посоветовал королю разрешить тайную помощь. Если (рассуждал он) Британия подавит восстание, у нее будет в Америке или вблизи нее флот, способный по желанию захватить французские и испанские владения в Карибском бассейне. Если же восстание удастся затянуть, Франция усилится, Англия ослабнет, а французский флот сможет завершить свое обновление. Людовик содрогался при мысли о помощи революции и предостерегал Верженна от любых открытых действий, которые могли бы привести к войне с Англией.96

В апреле Верженн написал Бомарше:

Мы тайно передадим вам один миллион ливров. Мы попытаемся получить такую же сумму от Испании. [На эти два миллиона вы создадите коммерческую фирму и на свой страх и риск будете поставлять американцам оружие, боеприпасы, снаряжение и все прочее, что им понадобится для ведения войны. Наш арсенал будет поставлять вам оружие и боеприпасы, но вы будете либо заменять их, либо платить за них. Вы не будете требовать от американцев денег, так как у них их нет, но взамен вы попросите продукцию их земли, которую мы поможем вам продать в этой стране.97

На эти деньги Бомарше купил пушки, мушкеты, порох, одежду и снаряжение для 25 000 человек; эти запасы он отправил в порт, где Дин собрал и переоборудовал несколько американских каперов. Прибытие этой помощи или уверенность в ней побудили колонистов принять Декларацию независимости (4 июля 1776 года). Переведенная на французский язык и распространенная с молчаливого согласия французского правительства, эта декларация была встречена с энтузиазмом и радостью философами и учениками Руссо, которые усмотрели в ней отголоски социального договора. В сентябре американский конгресс назначил Бенджамина Франклина и Артура Ли уполномоченными отправиться во Францию, присоединиться к Дину и добиваться не только увеличения поставок, но и, если возможно, открытого союза.

Это было далеко не первое появление Франклина в Европе. В 1724 году, еще не достигнув девятнадцати лет, он отправился в Англию; работал печатником, опубликовал работу в защиту атеизма,98 вернулся в Филадельфию и к деизму, женился, вступил в масоны и завоевал мировую известность как изобретатель и ученый. В 1757 году он был отправлен в Англию, чтобы представлять Пенсильванскую ассамблею в налоговом споре. Он пробыл в Англии пять лет, познакомился с Джонсоном и другими известными людьми, посетил Шотландию, встретился с Хьюмом и Робертсоном, получил степень в Сент-Эндрюсском университете и отныне стал доктором Франклином. С 1766 по 1775 год он снова был в Англии, выступал в Палате общин против гербового налога, пытался примириться и вернулся в Америку, когда увидел, что война неизбежна. Он участвовал в составлении Декларации независимости.

Он добрался до Франции в декабре 1776 года, взяв с собой двух внуков. Ему было уже семьдесят лет, и он выглядел как сама мудрость; весь мир знает эту массивную голову, редкие белые волосы, лицо, похожее на полную луну в момент ее восхода. Ученые осыпали его почестями, философы и физиократы считали его своим, поклонники Древнего Рима видели в нем Цинцинната, Сципиона Африканского и обоих Катосов, возрожденных. Парижские дамы укладывали волосы в кудри, чтобы подражать его бобровой шапке; несомненно, они были наслышаны о его многочисленных похождениях. Придворные были поражены простотой его манер, одежды и речи; но вместо того, чтобы казаться смешными в его почти деревенском одеянии, их собственная демонстрация бархата, шелка и кружев выглядела теперь как тщетная попытка прикрыть реальность показухой. И все же они тоже приняли его, потому что он не выставлял напоказ никаких утопий, говорил разумно и здраво и демонстрировал полное осознание трудностей и фактов. Он понимал, что является протестантом, деистом и республиканцем, ищущим помощи у католической страны и благочестивого короля.

Он осторожно взялся за дело. Он никого не обидел, всех привел в восторг. Он выражал свое почтение не только Верженну, но и Мирабо-отцу и мадам дю Деффан; его лысая голова сияла в салонах и в Академии наук. Молодой дворянин, герцог де Ларошфуко, гордился тем, что был его секретарем. Толпы людей бежали за ним, когда он появлялся на улицах. Его книги, переведенные и опубликованные как Oeuvres complètes, пользовались широкой популярностью; один том, La Science du bonhomme Richard («Альманах бедного Ричарда»), разошелся восемью изданиями за три года. Франклин посещал масонскую ложу Neuf Soeurs и стал ее почетным членом; люди, с которыми он там познакомился, помогли ему склонить Францию к союзу с Америкой. Но он не мог сразу обратиться за открытой поддержкой к правительству. Армия Вашингтона отступала перед сэром Уильямом Хау, и ее моральный дух казался подорванным. В ожидании более благоприятных событий Франклин поселился в Пасси, приятном пригороде Парижа, учился, вел переговоры, писал пропагандистские статьи под псевдонимами, развлекался с Турго, Лавуазье, Морелле и Кабанисом, флиртовал с мадам д'Удето в Саннуа и мадам Гель-ветий в Автей, ибо эти женщины обладали шармом, который делал их нестареющими.

Тем временем Бомарше и другие отправляли припасы в колонии, а офицеры французской армии записывались на службу к Вашингтону. Сайлас Дин писал в 1776 году: «Я почти до смерти измучен просьбами офицеров отправиться в Америку… Будь у меня здесь десять кораблей, я мог бы заполнить их все пассажирами для Америки».99 Всему миру известно, как маркиз де Лафайет, девятнадцати лет от роду, оставил преданную и беременную жену, чтобы отправиться (в апреле 1777 года) служить без жалованья в колониальную армию. Он признался Вашингтону: «Единственное, чего я жажду, — это славы».100 В этом стремлении он столкнулся со многими опасностями и унижениями, был ранен при Брэндивайне, разделил тяготы Вэлли-Фордж и заслужил теплое расположение обычно сдержанного Вашингтона.

17 октября 1777 года пять тысяч британских солдат и три тысячи немецких наемников, прибывших из Канады, были разбиты у Саратоги двадцатитысячной колониальной армией и капитулировали. Когда новости об этой американской победе достигли Франции, просьба Франклина, Дина и Ли о заключении союза нашла большее одобрение среди советников короля. Неккер выступил против, не желая, чтобы его почти сбалансированный бюджет был нарушен расходами на войну. Верженн и Морепас добились неохотного согласия Людовика XVI, предупредив его о том, что Англия — давно уже знающая и обиженная французской помощью Америке — может заключить мир со своими колониями и направить всю свою военную силу против Франции. 6 февраля 1778 года французское правительство подписало два договора с «Соединенными Штатами Америки»: один устанавливал отношения торговли и помощи, другой тайно предусматривал, что если Англия объявит войну Франции, то подписавшие его стороны вступят в оборону; ни одна из сторон не заключит мир без согласия другой, и обе будут продолжать борьбу с Англией до завоевания независимости Америки.

20 марта Луи принял американских посланников; Франклин по этому случаю надел шелковые чулки. В апреле на смену Дину прибыл Джон Адамс; он жил с Франклином в Пасси, но нашел старого философа настолько занятым женщинами, что на официальные дела оставалось мало времени. Он поссорился с Франклином, попытался отозвать его, потерпел неудачу и вернулся в Америку. Франклин был назначен полномочным министром во Франции (сентябрь 1779 года). В 1780 году, в возрасте семидесяти четырех лет, он сделал тщетное предложение шестидесятиоднолетней мадам Гельвеций.

Война была популярна почти у всех французов, кроме Неккера. Ему пришлось собрать огромные суммы, которые Франция одолжила Америке: миллион ливров в 1776 году, еще три миллиона в 1778-м, еще миллион в 1779-м, четыре в 1780-м, четыре в 1781-м, шесть в 1782-м.101 Он вступил в частные переговоры с лордом Нортом (1 декабря 1779 года) в надежде найти формулу мира.102 В дополнение к этим займам ему пришлось собирать деньги для финансирования французского правительства, армии, флота и двора. В общей сложности он занял у банкиров и населения 530 000 000 ливров.103 Он уговорил духовенство одолжить ему четырнадцать миллионов, выплачиваемых в рассрочку по миллиону ливров в год. Он по-прежнему отказывался повышать налоги, хотя процветание высших классов могло бы сделать это сравнительно безболезненно; его преемники должны были жаловаться, что он оставил им эту неизбежную необходимость. Финансисты благоволили ему, потому что он позволял им брать кредиты под высокие проценты, которые они требовали, мотивируя это тем, что они все больше рискуют остаться без средств к существованию.

Чтобы укрепить доверие финансового сообщества, Неккер с согласия короля опубликовал в январе 1781 года «Сводку с королем», которая должна была информировать короля и нацию о доходах и расходах правительства. В нем скрашивалась картина за счет исключения военных расходов и других «экстраординарных» затрат, а также игнорировался государственный долг. За двенадцать месяцев Compte rendu был раскуплен публикой в количестве тридцати тысяч экземпляров. Неккера прославили как финансового волшебника, спасшего правительство от банкротства. Екатерина Великая попросила Гримма заверить Неккера в своем «безграничном восхищении его книгой и его талантами».104 Но двор был разгневан тем, что «Счет, представленный королю» раскрыл столько фискальных злоупотреблений прошлого и столько пенсий, которые уходили из казны. Некоторые нападали на документ как на хвалебный отзыв о министре от себя лично. Морепас стал ревновать Неккера так же, как раньше Тюрго, и вместе с другими рекомендовал уволить его. Королева, хотя и была раздражена экономией Неккера, защищала его, а Верженн назвал его революционером,105 а интенданты, опасавшиеся, что Неккер планирует подмять их под себя, создав больше провинциальных ассамблей, присоединились к крику и охоте. Неккер сам подстроил свое падение, заявив, что уйдет в отставку, если не получит полный титул и полномочия министра с местом в Королевском совете. Морепас сказал королю, что если это будет сделано, то все остальные министры оставят свои посты. Людовик уступил и отпустил Неккера (19 мая 1781 года). Весь Париж, за исключением двора, оплакивал его падение. Иосиф II прислал соболезнования; Екатерина пригласила его приехать и руководить финансами России.106

12 октября 1779 года Испания присоединилась к Франции против Англии, и объединенный французский и испанский флоты, 140 линейных кораблей, теперь почти сравнялись со 150 кораблями британского флота,107 и прервали господство Британии на волнах. Это изменение в балансе военно-морских сил жизненно повлияло на ход американской войны. Главная британская армия в Америке, семь тысяч человек под командованием лорда Корнуоллиса, занимала укрепленную позицию в Йорктауне на реке Йорк у Чесапикского залива. Лафайет с пятью тысячами человек и Вашингтон с одиннадцатью тысячами (включая три тысячи французов под командованием графа де Рошамбо) сошлись на Йорктауне и захватили все возможные сухопутные подступы. 5 сентября 1781 года французский флот под командованием графа де Грасса разгромил английскую эскадру в бухте, а затем перекрыл все пути отхода по воде для превосходящих сил Корнуоллиса. Исчерпав запасы провизии, Корнуоллис сдался в плен со всеми своими людьми (19 октября 1781 года). Франция могла сказать, что де Грасс, Лафайет и Рошамбо сыграли важную роль в решающем событии войны.

Англия потребовала условий. Шелбурн направил отдельные миссии к французскому правительству и американским посланникам во Франции, надеясь сыграть одного союзника против другого. Вергеннес уже (1781) замышлял мир с Англией на основе раздела большей части Северной Америки между Англией, Францией и Испанией.108 Он заключил соглашение с Испанией о сохранении долины Миссисипи под европейским контролем.109 В ноябре 1782 года он предложил поддержать англичан в их стремлении отстранить американские штаты от рыболовства на Ньюфаундленде.110 Эти переговоры вполне соответствовали дипломатическим прецедентам, но американские посланники, узнав о них, сочли себя вправе действовать в условиях подобной секретности. Вергеннес и Франклин договорились, что каждый союзник может вести переговоры с Англией отдельно, но что ни один из них не должен подписывать мирный договор без согласия другого.111

Американские переговорщики, в первую очередь Джон Джей и Франклин, блестяще разыграли дипломатическую партию. Они добились для Соединенных Штатов не только независимости, но и доступа к рыбным ресурсам Ньюфаундленда, половине Великих озер и всей обширной и богатой территории между Аллегейнами и Миссисипи; это были гораздо лучшие условия, чем рассчитывал получить американский конгресс. 30 ноября 1782 года Джей, Франклин и Адамс подписали предварительный договор с Англией. Формально он нарушал соглашение с Вергеннесом, но в нем оговаривалось, что он не будет иметь силы до тех пор, пока Англия не заключит мир с Францией. Вергеннес жаловался, но затем смирился с ситуацией. 3 сентября 1783 года был подписан окончательный договор — «во имя Святейшей и Нераздельной Троицы».112-между Англией и Америкой в Париже, между Англией, Францией и Испанией в Версале. Франклин оставался во Франции в качестве посла Соединенных Штатов до 1785 года. Когда он умер в Филадельфии 17 апреля 1790 года, Учредительное собрание Франции носило траур в течение трех дней.

В результате войны французское правительство стало банкротом, и это банкротство привело к революции. В общей сложности Франция потратила на войну миллиард ливров, и проценты по государственному долгу с каждым днем тянули казну вниз, к неплатежеспособности. Тем не менее этот долг был делом правительства и богачей; он почти не затрагивал народ, многие из которых процветали благодаря стимулированию промышленности. Монархия была тяжело ранена, но не нация; иначе как бы история объяснила успех, с которым экономика и армии революционной Франции противостояли половине Европы с 1792 по 1815 год?

Безусловно, дух Франции был приподнят. Государственные деятели видели в мире 1783 года триумфальное воскрешение после девальвации 1763 года. Философы приветствовали результат как победу своих взглядов; и действительно, сказал де Токвиль: «Американцы, казалось, исполнили то, что задумали наши писатели».113 Многие французы видели в достижениях колоний вдохновляющее предвестие распространения демократии по всей Европе. Демократические идеи проникли даже в аристократию и парламенты. Декларация прав, принятая конституционным конвентом Вирджинии 12 июня 1776 года, и Билль о правах, добавленный к американской конституции, стали образцами для Декларации прав человека, провозглашенной Учредительным собранием Франции 26 августа 1789 года.

Это была последняя слава, кульминация рыцарства феодальной Франции, что она погибла, помогая установить демократию в Америке. Правда, большинство французских государственных деятелей мыслили категориями возрождения Франции. Но энтузиазм таких дворян, как Лафайет и Рошамбо, был настоящим; они снова и снова рисковали своими жизнями, служа новорожденному государству. «Я был далеко не единственным, — писал молодой граф де Сегюр, — чье сердце билось при звуках пробуждающейся свободы, стремящейся сбросить с себя иго произвола».114 Знаменитый отказ аристократов от феодальных прав в Учредительном собрании (4 августа 1789 года) был здесь предвосхищен и подготовлен. Это было смелое харакири. Франция отдала Америке деньги и кровь, а взамен получила новый мощный импульс к свободе.

ГЛАВА XXXV. Смерть и философы 1774–1807

I. ВОЛЬТЕРОВСКИЙ ФИНАЛ

1. Сумерки в Ферни

В 1774 году ему было восемьдесят. В эти годы у него было несколько приступов обморока; мы называем их маленькими ударами, он же называл их petites avertissements. Он отмахивался от них, давно привыкнув к смерти; он жил и наслаждался обожанием королей и королев. Екатерина Великая назвала его «самым прославленным человеком нашего века».1 Фридрих Великий сообщал в 1775 году: «Люди рвут друг друга в борьбе за бюсты Вольтера на фарфоровой мануфактуре» в Берлине, «где их не делают достаточно быстро, чтобы удовлетворить спрос».2 Ферни уже давно стал целью паломничества интеллектуальной Европы; теперь это была почти религиозная святыня. Послушайте мадам Сюар после ее визита в 1775 году: «Я виделась с месье де Вольтером. Переживания святой Терезы никогда не превосходили тех, которые я испытала при виде этого великого человека. Мне казалось, что я нахожусь в присутствии бога, бога, которого лелеют и обожают, которому я наконец-то смогла выразить всю свою благодарность и все свое уважение».3 Когда он проезжал через Женеву в 1776 году, его едва не задушила окружавшая его восторженная толпа.4

Даже в свои восемьдесят лет он продолжал интересоваться политикой и литературой. Он отпраздновал вступление на престол Людовика XVI историческим трудом «Исторический смысл» (Éloge historique de la raison), в котором, используя прием предсказания, предложил некоторые реформы, которые могли бы задобрить нового правителя перед потомками:

Законы будут унифицированы… Плюралитеты [несколько бенефиций, принадлежащих одному священнослужителю], лишние расходы, будут отсечены… Бедным, которые много работают, будут отданы огромные богатства некоторых праздных людей, давших обет бедности. Браки ста тысяч [протестантских] семей, полезных для государства, больше не будут рассматриваться как наложничество, а дети не будут считаться незаконнорожденными… Малые проступки больше не будут наказываться как большие преступления… Пытки больше не будут применяться… Перестанут существовать две власти [государственная и церковная], потому что может существовать только одна — закон короля в монархии, закон нации в республике… Наконец, мы осмелимся произнести слово «толерантность»? 5

Людовик осуществил многие из этих реформ, за исключением церковной. Искренне набожный и убежденный в том, что лояльность Церкви является необходимой опорой его трона, он сожалел о влиянии Вольтера. В июле 1774 года правительство поручило интенданту Бургундии следить за престарелым еретиком и конфисковать все его бумаги сразу после его смерти; Мария-Антуанетта симпатизировала Вольтеру, плакала на представлении его «Танкреда» и сказала, что хотела бы «обнять автора»;6 Он послал ей несколько красивых стихов.

Когда его друга Турго назначили генеральным контролером финансов, он испытал прилив оптимизма; но после увольнения Турго он впал в мрачный паскалевский пессимизм по отношению к человеческим делам. Он вернул себе счастье, удочерив дочь. Рейн Филиберта де Варикур была представлена ему в 1775 году как девушка, чья семья, слишком бедная, чтобы обеспечить ее приданым, планировала отправить ее в женский монастырь. Ее невинная красота согрела старику душу; он взял ее в свой брачный дом, назвал «Красавица и красавица» и нашел для нее мужа — молодого и состоятельного маркиза де Виллетта. Они поженились в 1777 году и провели медовый месяц в Ферни. «На моих юных любовников приятно смотреть, — писал он, — они работают днем и ночью, чтобы сделать из меня маленького философа».7 Бездетный осьмнадцатилетний мужчина радовался мысли о том, что может стать отцом, пусть даже по доверенности.

Тем временем он написал свою последнюю драму, «Ирен», и отправил ее в Комедию-Франсез. Ее прием (январь 1778 года) создал проблему. По обычаю труппы, каждая пьеса ставилась в порядке ее принятия; до Вольтера были приняты и одобрены две другие драмы — одна Жана-Франсуа де Лахарпа, другая Николя Барте. Оба автора сразу же отказались от своих предварительных прав на исполнение. Барте написал компании:

Вам прочитали новую пьесу месье де Вольтера. Вы как раз раздумывали над «Человеком для персонала». Вам остается только одно: не вспоминайте больше о моей пьесе. Я знаю… об установленной процедуре. Но какой писатель осмелится прибегнуть к этому правилу в подобном случае? Месье стоит над законом, как король. Если мне не выпала честь внести свой вклад в удовольствие публики, то самое меньшее, что я могу сделать, — это не мешать общественному восторгу, который, несомненно, вызовет новая драма из-под пера автора «Заира» и «Меропы». Я надеюсь, что вы поставите эту пьесу как можно скорее. Пусть ее автор, подобно Софоклу, продолжает писать трагедии до ста лет, и пусть он умрет так, как живете вы, господа, — заливаясь аплодисментами.8

Когда известие об этом дошло до Вольтера, он с любовью играл с идеей поехать в Париж, чтобы руководить постановкой своей пьесы. В конце концов, официального или прямого запрета на его приезд в Париж не существовало. Что, если духовенство набросится на него со своих кафедр? К этому он уже привык. Что, если они убедят короля отправить его в Бастилию? К этому он тоже привык. Какое счастье было бы снова увидеть великий город, теперь уже столицу Просвещения! Как он, должно быть, изменился с тех пор, как он в последний раз бежал из него двадцать восемь лет назад! К тому же мадам Дени, которой давно надоел Ферни, часто умоляла его отвезти ее обратно в Париж. Маркиз де Виллетт предложил поселить его с комфортом в своем отеле на улице Боне. Дюжина посланий из Парижа взывала к нему: Приезжайте!

Он решил ехать. Если поездка убьет его, это лишь незначительно отодвинет неизбежное; пришло время умирать. Слуги его дома, сторожа его фермы, крестьяне на его земле, рабочие в его промышленной колонии протестовали и скорбели; он обещал вернуться через шесть недель, но они были печально уверены, что больше никогда его не увидят; и какой преемник будет относиться к ним так же ласково, как он? Когда караван покинул Ферни (5 февраля 1778 года), его приближенные собрались вокруг него; многие из них плакали, да и сам он не мог сдержать слез. Пять дней спустя, после трехсот миль пути, он увидел Париж.

2. Апофеоз

У городских ворот чиновники проверили карету на предмет контрабанды. «Поверьте, господа, — заверил их Вольтер, — я считаю, что здесь нет ничего контрабандного, кроме меня самого».9 Ваньер, его секретарь, уверяет нас, что его хозяин «всю дорогу наслаждался прекрасным здоровьем. Я никогда не видел его в более приятном расположении духа; его веселость была восхитительна».10

Для него были приготовлены комнаты в резиденции месье де Виллетта на углу улицы Боне и набережной Театин на левом берегу Сены. Сразу же после выхода из кареты Вольтер прошел по набережной к расположенному неподалеку дому своего друга д'Аржанталя, которому сейчас было семьдесят восемь лет. Графа не было дома, но вскоре он появился в отеле «Виллет». «Я умер, чтобы приехать и увидеть вас», — сказал Вольтер. Другой старинный друг прислал записку с приветствием; он ответил со свойственным ему некрологическим размахом: «Я прибыл мертвым и желаю возродиться только для того, чтобы броситься на колени мадам маркизе дю Деффан».11 Маркиз де Жокур принес известие, что Людовик XVI в ярости от приезда Вольтера в Париж, но мадам де Полиньяк пришла заверить его, что Мария-Антуанетта защитит его.12 Духовенство хотело выслать его из страны, но официального запрета на визит Вольтера в архивах не нашлось, и Людовик ограничился тем, что отклонил просьбу королевы разрешить всемирно известному писателю предстать при дворе.13

Когда по Парижу разнеслась весть о том, что человек, задававший интеллектуальный тон столетия, вышел из своего долгого изгнания, комната в отеле Villette превратилась в настоящий двор и трон. 11 февраля, как утверждалось, было созвано более трехсот человек, включая Глюка, Пиччини, Турго, Талейрана, Мармонтеля и мадам Неккер, дю Барри и дю Деффан. Франклин пришел с семнадцатилетним внуком и попросил у патриарха благословения для него; Вольтер поднял руки над головой мальчика и сказал по-английски: «Дитя мое, Бог и свобода; запомни эти два слова».14 Когда поток посетителей не иссякал изо дня в день, доктор Трончин написал маркизу де Виллетту: «Вольтер живет сейчас на свои основные средства, а не на проценты, и его силы скоро истощатся от такого образа жизни». Эта заметка была опубликована в Journal de Paris 19 февраля, очевидно, чтобы отвадить любопытных.15 Сам Вольтер в Ферни предсказал, чего ему будет стоить этот триумф: «Я бы умер через четыре дня, если бы мне пришлось жить как человек мира».16

Некоторые священнослужители решили, что это будет хорошим ударом, чтобы добиться его примирения с католической церковью. Он был наполовину согласен, поскольку знал, что только те, кто умер в объятиях Церкви, могут быть похоронены в освященной земле, а все кладбища во Франции были освящены. Поэтому он с радостью принял письмо аббата Готье, присланное ему 20 февраля, с просьбой о беседе. Аббат пришел двадцать первого числа. Они поговорили некоторое время, не добившись никаких теологических результатов; мадам Дени умоляла аббата уйти; Вольтер сказал ему, что он может прийти еще раз. Двадцать пятого числа у Вольтера случилось сильное кровотечение, и при кашле кровь хлынула изо рта и носа. Он велел своему секретарю вызвать Готье. Ваньер признается: «Я уклонился от отправки письма, не желая, чтобы говорили, что месье де Вольтер проявил слабость. Я заверил его, что аббата найти не удалось».17 Ваньер знал, что скептики в Париже надеялись, что Вольтер не сдастся церкви в последний момент; возможно, он слышал о предсказании Фридриха Великого: «Он обесчестит нас всех».18

Приехал Трончин и остановил кровотечение, но в течение следующих двадцати двух дней Вольтер отхаркивал кровь. На двадцать шестой он написал Готье: «Прошу вас приехать как можно скорее».19 Готье пришел на следующее утро, нашел Вольтера спящим и уехал. Двадцать восьмого числа Вольтер передал Ваньеру исповедание веры: «Я умираю, обожая Бога, любя своих друзей, не ненавидя своих врагов и презирая гонения».20 Готье вернулся 2 марта; Вольтер попросил исповеди; аббат ответил, что Жан де Терсак, куратор Сен-Сюльпис, потребовал от него получить отречение, прежде чем выслушать исповедь. Ваньер запротестовал. Вольтер попросил перо и бумагу и написал своей рукой:

Я, нижеподписавшийся, уже четыре месяца страдаю от рвоты кровью и, будучи в возрасте восьмидесяти четырех лет, уже не в состоянии тащить себя в церковь; а куратор Сен-Сюльпис, пожелав добавить к своим добрым делам еще и то, что он послал ко мне священника месье аббата Готье, исповедался ему и [заявляю], что если Бог распорядится, то я не смогу прийти в церковь. Сульпиция, пожелав присовокупить к своим добрым делам еще и это, прислал месье аббата Готье, священника; я исповедался ему и [заявляю], что если Бог распорядится мной, я умру в католической религии, в которой родился, надеясь на божественное милосердие, что оно простит все мои прегрешения; и что если я когда-либо злословил Церковь, я прошу прощения у Бога и у нее. — Подписано Вольтером 2 марта 1778 года в доме господина маркиза де Виллет.21

Месье де Виллевиль и аббат Миньо (племянник Вольтера) подписали заявление в качестве свидетелей. Готье принес его архиепископу в Конфлан (пригород) и куратору Сен-Сюльпис, и оба они признали его недостаточным.22 Тем не менее Готье приготовился причастить Вольтера, но Вольтер предложил отложить это, сказав: «Я постоянно кашляю кровью; мы должны избегать смешивания моей крови с кровью доброго Бога».23 Мы не знаем, в каком духе — благочестивом или капризном — это было сказано.

3 марта к больному пришли Дидро, д'Алембер и Мармонтель. Когда Готье позвонил в тот же день, получив от своего начальника указания получить «менее двусмысленное и более подробное» признание, ему сказали, что Вольтер не в состоянии его принять. Готье несколько раз возвращался, но каждый раз швейцарский охранник отворял ему дверь. 4 марта Вольтер написал куратору Сен-Сюльпис письмо, в котором извинялся за то, что имел дело с подчиненным. 13 марта куратор был принят, но, по-видимому, кроме обмена любезностями, этот визит ничем не закончился.24 Тем временем кровотечения прекратились; Вольтер почувствовал, что к нему возвращаются силы, а его набожность уменьшилась.

16 марта «Ирен» была представлена в Театре Франсе. Пришел почти весь двор, включая королеву. Пьеса не соответствовала уровню Вольтера, но, тем не менее, была оценена как великолепная постановка для восьмидесятичетырехлетнего человека. Вольтер, который был слишком болен, чтобы присутствовать на спектакле, постоянно получал информацию о реакции публики, акт за актом; а семнадцатого числа депутация из Французской академии принесла ему поздравления. К 21 марта он почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы отправиться на прогулку верхом. Он навестил Сюзанну де Ливри, маркизу де Гуверне, которая была его любовницей шестьдесят три года назад. Двадцать восьмого числа он посетил Тюрго.

30 марта был его главным днем. После обеда он отправился в Лувр на заседание Академии. «Когда он выехал из своего дома, — сообщал Денис фон Визин, русский писатель, находившийся в то время в Париже, — карету до самой Академии сопровождала бесконечная толпа людей, которые не переставали аплодировать. Все академики вышли его встречать».25 Д'Алембер приветствовал его речью, от которой на глазах старика выступили слезы. Вольтера усадили в президентское кресло и путем аккламации избрали президентом на апрельскую четверть. По окончании заседания его проводили до кареты, которая с трудом проехала к Театру Франсе сквозь огромную толпу, неоднократно выкрикивавшую: «Да здравствует Вольтер!»

Когда он вошел в театр, зрители и актеры поднялись, чтобы поприветствовать его. Он прошел в ложе, где его ждали мадам Дени и маркиза де Виллет. Он сел позади них; зрители попросили его сделать себя более заметным, и он занял место между дамами. В ложе вошел актер и возложил на голову Вольтера лавровый венок; он снял его и возложил на голову маркизы; она настояла на том, чтобы он принял его. В зале раздались голоса: «Слава Вольтеру!» «Слава Софоклу!» «Честь философу, который учит людей думать!» «Слава защитнику Каласа!»26 «Этот энтузиазм, — рассказывал очевидец Гримм, — этот всеобщий бред, продолжался более двадцати минут».27 Затем «Ирен» была исполнена в шестой раз. По окончании зрители потребовали от автора несколько слов; Вольтер их исполнил. Снова поднялся занавес; актеры вынесли из фойе бюст Вольтера и поставили его на сцене; теперь они увенчали его лаврами, а мадам Вестрис, игравшая Ирен, прочла Вольтеру несколько хвалебных стихов:

Aux yeux de paris enchanté

Re çois en ce jour un hommage

Что подтверждает с годами постэритут.

Нет, ты не нуждаешься

чтобы добраться до черной реки

За честь.

Бессмертие.

Вольтер, вы в восторге от

того, что вы хотите сделать

это;

это прекрасно, что вы пишете,

когда это Франция.28

Перед глазами очарованного Парижа

Примите в этот день дань уважения,

Которую суровое потомство Будет

подтверждать из века в век.

Нет, вам не нужно

добраться до темного берега

Чтобы насладиться честью

бессмертия.

Вольтер, примите корону,

которую вам предлагают;

Прекрасно заслужить ее,

когда ее дарит Франция.

Публика попросила повторить стихи, и они были повторены. Во время аплодисментов Вольтер покинул свое место; все уступили ему дорогу, и он был препровожден к своей карете среди восторженной толпы. Принесли факелы, уговорили кучера ехать медленно, и толпа провожала карету до отеля «Виллет».29 Насколько нам известно, подобной сцены не было во всей истории французской литературы.

Мадам Виже-Лебрен, которая была свидетелем всего этого, писала: «Прославленный старик был таким худым и хрупким, что я боялась, что столь сильные эмоции причинят ему смертельный вред».30 Трончин советовал ему как можно скорее вернуться в Ферни; мадам Дени умоляла дядю сделать Париж своим домом. Опьяненный оказанным ему приемом, он согласился с ней. Он восхвалял парижан как самых веселых, вежливых, просвещенных и снисходительных людей в мире, с самыми лучшими вкусами, развлечениями и искусствами;31 На мгновение он забыл о «канайке». Вскоре он уже колесил по Парижу в поисках дома; 27 апреля он купил его. Троншен разгневался. «Я видел много дураков на своем веку, — сказал он, — но никогда не был так безумен, как он. Он рассчитывает на сто лет».32

7 апреля Вольтер был доставлен в ложу масонов «Девять сестер». Его посвятили в члены ложи без прохождения обычных предварительных этапов. На его голову возложили лавровый венок, а председатель произнес речь: «Мы клянемся помогать нашим братьям, но ты стал основателем целой колонии, которая обожает тебя и переполнена твоими благодеяниями…Ты, возлюбленный брат, был масоном еще до получения степени…и ты выполнил обязательства масона еще до того, как пообещал их соблюдать».33 Одиннадцатого числа он нанес ответный визит мадам дю Деффан, зайдя к ней в ее апартаменты в монастыре Святого Иосифа. Она ощупала его лицо своими видящими руками и нашла только кости, а двенадцатого числа написала Горацию Уолполу: «Он оживлен, как никогда. Ему восемьдесят четыре, и я думаю, что он никогда не умрет. Он пользуется всеми своими чувствами, ни одно не ослабело. Он — необыкновенное существо, и, по правде говоря, намного лучше».34 Когда монахини узнали о его визите, они осудили маркизу за то, что она оскверняет их обитель присутствием человека, осужденного как церковью, так и государством.35

27 апреля он снова отправился в Академию. Разговор шел о версии аббата Делиля «Послания Поупа к доктору Арбутноту»; Вольтер читал оригинал и похвалил аббата за перевод. Пользуясь случаем, он предложил пересмотреть словарь Академии, чтобы обогатить аккредитованный язык сотнями новых слов, вошедших в респектабельный обиход. 7 мая он вернулся в Академию с планом нового словаря. Он предложил взять на себя ответственность за все слова, начинающиеся на букву А, и предложил каждому члену взять на себя письмо. На прощание он поблагодарил их «во имя алфавита»; маркиз де Шастелюкс ответил: «А мы благодарим вас во имя букв».36 В тот вечер он инкогнито присутствовал на представлении своей «Альзиры»; в конце IV акта публика аплодировала актеру Лариве; Вольтер присоединился к аплодисментам, воскликнув: «Ah, que c'est bien!» (Ах, как это хорошо сделано!) Публика узнала его, и на сорок пять минут возобновилось неистовство 30 марта.

Возможно, ему стоило наслаждаться последними неделями жизни за счет своего здоровья, а не уединяться, чтобы пережить несколько мучительных дней. Он так усердно работал над своим планом создания нового словаря и пил столько кофе — иногда по двадцать пять чашек за день, — что не мог спать по ночам. Тем временем стриктура усугублялась, мочеиспускание становилось все более болезненным и неполным, токсичные элементы, которые должны были быть выведены, попадали в кровь, вызывая уремию. Герцог де Ришелье прислал ему раствор опиума, рекомендовав его в качестве обезболивающего средства. Не поняв инструкции, Вольтер выпил сразу целую флягу (11 мая). Он впал в бред, который продолжался сорок восемь часов. Его лицо было обезображено страданием. Вызвали Трончина, который принес ему некоторое облегчение, но в течение нескольких дней Вольтер не произносил ни слова и не мог принимать пищу. Он умолял отвезти его обратно в Ферни, но было уже слишком поздно.

30 мая пришли аббат Готье и куратор Сен-Сюльпис, готовые совершить последнее таинство Церкви, если Вольтер добавит к своему предыдущему исповеданию веры веру в божественность Христа. Неподтвержденный рассказ Кондорсе37 описывает Вольтера как кричащего: «Во имя Бога, не говорите со мной об этом человеке!». Лахарп сообщил, что Вольтер ответил: «Дайте мне умереть с миром». Деснуарестер принял обычную версию: священники нашли Вольтера в бреду и ушли, не предложив ему причастия.38 Трончин утверждал, что последние часы жизни философа были отмечены крайней агонией и криками ярости.39 Мир наступил в одиннадцать часов вечера.

Аббат Миньо, предвидя, что труп его дяди не захотят хоронить на парижском кладбище, усадил его в карету и проехал с ним несколько миль до аббатства Скельер в деревне Ромили-сюр-Сен. Там местный священник совершил над телом традиционную религиозную церемонию, отпел над ним Высокую мессу и разрешил похоронить его в склепе церкви.

Приказ Людовика XVI запрещает прессе упоминать о смерти Вольтера.40 Французская академия обратилась к францисканским монахам с просьбой отслужить мессу по умершему; разрешение не было получено. Фридрих Великий, как один скептик для другого, организовал отпевание Вольтера в католической церкви в Берлине; он написал теплый панегирик своему другу и врагу, который был прочитан в Берлинской академии 26 ноября 1778 года. Екатерина Великая написала Гримму:

Я потерял двух людей, которых никогда не видел, которые мне нравились и которых я почитал — Вольтера и милорда Чэтема. Еще очень нескоро, а может быть, и никогда, они — особенно первый — не найдут себе равных и никогда не станут выше…Несколько недель назад Вольтера публично чествовали, а теперь не осмеливаются его похоронить. Какой человек! Первый в своей нации. Почему вы не завладели его телом от моего имени? Вы должны были прислать его мне забальзамированным. У него была бы самая великолепная гробница….. Если возможно, купите его библиотеку и бумаги, включая письма. Я заплачу его наследникам хорошую цену.41

Мадам Дени получила 135 000 ливров за библиотеку, которая была перевезена в Эрмитаж в Санкт-Петербурге.

В июле 1791 года по приказу Учредительного собрания Революции останки Вольтера были извлечены из аббатства Скельер, доставлены в Париж, пронесены по городу в триумфальной процессии и помещены в церковь Сте-Женевьев (вскоре она будет переименована в Пантеон). В том же году набережная Театен была официально переименована в набережную Вольтера. В мае 1814 года, во время Реставрации Бурбонов, группа благочестивых упырей тайно вынесла кости Вольтера и Руссо из Пантеона, положила их в мешок и закопала на свалке на окраине Парижа. От них не осталось и следа.

3. Влияние Вольтера

Он начался с антиклерикальных моментов в Эдипе (1718); сегодня он действует почти экуменически. Мы видели, как она двигала государями: Фридрих II, Екатерина II, Иосиф II, Густав III, и в меньшей степени Карл III Испанский через Аранду, и Иосиф II Португальский через Помбала. В интеллектуальном мире последних двухсот лет ее влияние сравнялось только с влиянием Руссо и Дарвина.

Если моральное влияние Руссо было направлено на нежность, сентиментальность, восстановление семейной жизни и супружеской верности, то моральное влияние Вольтера было направлено на гуманность и справедливость, на очищение французского законодательства и обычаев от злоупотреблений и варварской жестокости; он, как никто другой, дал толчок гуманитарному движению, которое стало одним из заслуг девятнадцатого века. Чтобы ощутить влияние Вольтера на литературу, достаточно вспомнить Виланда, Келлгрена, Гете, Байрона, Шелли, Гейне, Готье, Ренана, Анатоля Франса. Без Вольтера Гиббон был бы невозможен; и историки признают его руководство и вдохновение в том, чтобы уделять меньше внимания преступлениям людей и правительств и больше — развитию знаний, морали, нравов, литературы и искусства.

Вольтер способствовал возникновению Французской революции, ослабив уважение интеллектуальных слоев к церкви и веру аристократии в свои феодальные права. Но после 1789 года политическое влияние Вольтера было подавлено влиянием Руссо. Вольтер казался слишком консервативным, слишком презрительным к массам, слишком сеньором; Робеспьер отверг его, и в течение двух лет «Общественный договор» был библией революции. Бонапарт ощущал эти два влияния в обычной последовательности: «До шестнадцати лет, — вспоминал он, — я бы сражался за Руссо против друзей Вольтера; сегодня все наоборот… Чем больше я читаю Вольтера, тем больше я его люблю. Это человек всегда разумный, никогда не шарлатан, никогда не фанатик».42 После реставрации Бурбонов труды Вольтера стали инструментом буржуазной мысли, направленной против возрожденного дворянства и духовенства. С 1817 по 1829 год вышло двенадцать изданий собрания сочинений Вольтера; за эти двенадцать лет было продано более трех миллионов томов Вольтера.43 Коммунистический крестовый поход под руководством Маркса и Энгельса вновь передал лидерство Руссо. В целом революционные движения после 1848 года в политике следовали Руссо, а не Вольтеру, в религии — Вольтеру, а не Руссо.

Наиболее глубокое и продолжительное влияние Вольтер оказал на религиозную веру. Благодаря ему и его соратникам Франция миновала Реформацию и напрямую перешла от Ренессанса к Просвещению. Возможно, это одна из причин, почему перемены были такими бурными: в протестантизме не было паузы. Некоторые энтузиасты считали, что Просвещение в целом было более глубокой реформацией, чем та, которую совершили Лютер и Кальвин, поскольку оно бросало вызов не только излишествам сакральности и суевериям, но и самим основам христианства, даже всем сверхъестественным вероучениям. Вольтер собрал в один голос все разновидности антикатолической мысли; он придал им дополнительную силу благодаря ясности, повторению и остроумию, и на какое-то время показалось, что он разрушил храм, в котором был воспитан. Интеллектуальные слои всего христианства были приведены философами к вежливому деизму или тайному атеизму. В Германии молодежь поколения Гете подверглась глубокому влиянию. Гете считал, что «Вольтер всегда будет считаться величайшим человеком в литературе нового времени, а возможно, и всех времен».44 В Англии блестящее меньшинство — Годвин, Пейн, Мэри Уолстонкрафт, Бентам, Байрон, Шелли — почувствовало влияние Вольтера, но в целом английский деизм предвосхитил его и притупил его суть; кроме того, английские джентльмены считали, что ни один культурный ум не станет нападать на религию, которая дает такое успокаивающее утешение слабым классам и слабому полу. В Америке отцы-основатели почти все были учениками Вольтера. Там и в Англии влияние Дарвина и современной биологии наложилось на влияние Вольтера в ослаблении религиозной веры; а в наше время христианская теология больше всего страдает от беспримерного варварства наших войн и победоносной дерзости наук, которые вторгаются в те самые небеса, где когда-то жили божества и святые.

Вольтеру, как никому другому, мы обязаны религиозной терпимостью, которая сегодня шатко преобладает в Европе и Северной Америке. Жители Парижа считали его не автором эпохальных книг, а защитником Каласа и Сирвена. После него ни один трибунал в Европе не осмелился бы сломать человека на колесе по таким обвинениям и уликам, по каким осудили Жана Каласа. Книги, подобные «Эмилю», по-прежнему запрещались и сжигались, но их пепел способствовал распространению их идей. Религиозная цензура ослабевала, пока молчаливо не признала свое поражение. Если, как кажется, нашим детям придется снова и снова бороться за свободу разума, пусть они ищут вдохновения и поддержки в девяноста девяти томах Вольтера. Они не найдут там ни одной скучной страницы.

II. ЭПИЛОГ РУССО: 1767–78 ГГ

1. Призрачный дух

Прибыв во Францию 22 мая 1767 года после своего несчастливого пребывания в Англии, Руссо, находясь почти на грани рассудка, нашел некоторое утешение в том, как его приветствовали города, через которые он и Тереза проезжали. Хотя он путешествовал под псевдонимом Жан-Жозеф Рену и юридически все еще находился под запретом, наложенным на него в 1762 году, его, тем не менее, признали и почтили; Амьен устроил ему триумфальный прием, а другие города прислали ему vin de ville.

Многие французы — все дворяне — предлагали ему дом. Сначала Мирабо-отец, который предоставил ему выбор из двадцати поместий; Руссо выбрал Флери-су-Меудон, недалеко от Парижа. Но маркиз приставал к нему с просьбами почитать книги маркиза; Руссо бежал и укрылся у Луи-Франсуа де Бурбона, принца де Конти, в Три-ле-Шато, близ Жизора (21 июня 1767 года). Принц предоставил в распоряжение Жан-Жака весь замок и даже прислал музыкантов, чтобы те играли для него тихую музыку; Руссо воспринял это как упрек в его здравомыслии. Он думал, что Шуазель и графиня де Буфлер (любовница принца) вместе с Вольтером, Дидро и Гриммом составили заговор против него; и действительно, Вольтер обвинил его в поджоге театра в Женеве, который сгорел дотла 29 января 1768 года.45 Руссо считал, что все в Жизоре смотрят на него как на преступника. Он страстно желал вернуться в Женеву и написал Шуазелю письмо с просьбой убедить Женевский совет возместить Руссо нанесенные ему в прошлом обиды.46 Шуазель прислал ему официальное разрешение путешествовать по Франции, покидать ее и возвращаться в нее по своему желанию.47 Теперь Руссо подумывал о возвращении в Англию; он написал Давенпорту, спрашивая, будет ли ему позволено снова занять дом в Вутоне; Давенпорт ответил: «Во что бы то ни стало».

Опасаясь за свою жизнь в Трие, Руссо бежал из него в июне 1768 года, оставив Терезу в замке для ее безопасности. Он отправился на общественном автобусе в Лион и некоторое время жил там у родственников Даниэля Рогена, который дал ему убежище в Швейцарии в 1762 году. Вскоре, однако, он уединился в гостинице «Золотой фонтан» в Бургуан-ан-Дофине. На двери своей комнаты он написал список людей, которые, по его мнению, были в заговоре против него. Он послал за Терезой, принял ее с радостью и слезами и решил наконец жениться на ней. Это было сделано путем гражданской церемонии на постоялом дворе 30 августа 1768 года.

В январе 1769 года они переехали в фермерский дом в Мукене, недалеко от Гренобля. Там он писал последние, полубезумные страницы «Исповеди» и успокаивал нервы ботаникой. Тереза находила его нрав все более и более тяжелым; она сама страдала от ревматизма и неясных недугов, которые иногда сопровождают «перемену жизни». Молодожены поссорились настолько серьезно, что Руссо уехал в длительное ботаническое путешествие, оставив ей письмо, в котором советовал поступить в монастырь (12 августа 1769 года).48 Когда он вернулся и обнаружил, что она ждет его, их любовь возобновилась. Теперь он сожалел, что избавился от ее потомства. «Счастлив тот человек, — считал он, — который может воспитывать своих детей у себя на глазах!»49 Одной молодой матери он писал: «Самый сладкий образ жизни, который только может существовать, — это домашний… Ничто так сильно, так постоянно не отождествляется с нами, как наша семья и наши дети… Но я, говорящий о семье, детях… мадам, пожалейте тех, чья железная судьба лишает их такого счастья; пожалейте их, если они просто несчастны; пожалейте их еще больше, если они виновны!»50

Зима в Мукене в фермерском доме, подверженном всем ветрам, была тяжелой. Тереза молила о Париже. 10 апреля 1770 года супруги возобновили свою одиссею. Они провели приятный месяц в Лионе, где в рамках празднования в честь Руссо была представлена его оперетта «Деревенский девственник». Медленными шагами они проехали Дижон, Монбар, Осер. Наконец, 24 июня 1770 года, они достигли Парижа. Они сняли комнату на четвертом этаже его бывших апартаментов в отеле Сент-Эсприт на улице Платриер — теперь она называется улицей Жан-Жака Руссо — в одном из самых шумных кварталов города.

Он жил скромно и тихо, копировал музыку, чтобы заработать, и занимался ботаникой; теперь (21 сентября 1771 года) он написал свое письмо с выражением почтения Линнею.51 Когда стало известно, что он находится в Париже, к нему приехали старые друзья и новые почитатели: принц де Линь (который предложил ему дом в своем имении под Брюсселем), Гретти и Глюк (которые приехали обсудить с ним музыку), драматург Гольдони, певица Софи Арнульд, наследный принц Швеции Густавус и молодые авторы, такие как Жан-Жозеф Дюсоль и Жак-Анри Бернарден де Сен-Пьер. В 1777 году он получил то, чего так жаждал и так не хватало Вольтеру, — визит императора Иосифа II.52 Его свободный вход в Оперу (как композитора) был восстановлен, и он иногда ходил туда, особенно чтобы послушать Глюка. Бернарден де Сен-Пьер описывал его (теперь ему было шестьдесят лет) как стройного, хорошо сложенного человека с «высоким лбом и глазами, полными огня;… глубокая печаль в морщинах на лбу и острая и даже едкая веселость» 53.53

Несмотря на обещание, данное в 1762 году, не писать больше книг, Руссо был вынужден возобновить сочинение из-за постоянных нападок своих врагов. Чтобы ответить на них, а также на все враждебные сплетни Парижа и Женевы, он взялся за «Исповедь» (1765). Теперь (в ноябре 1770 года) она была завершена, и Руссо, хотя и не хотел публиковать ее целиком, решил, что некоторые части, имеющие отношение к нападкам, должны быть обнародованы в Париже. Поэтому в декабре он читал Дюсо и другим в своей комнате длинные отрывки из своей величайшей книги; чтение продолжалось семнадцать часов, прерываясь на два поспешных свертывания.54 В мае 1771 года он провел еще одно чтение, перед графом и графиней д'Эгмон, принцем Пиньятелли д'Эгмон, маркизой де Месме и маркизом де Жюинье. В заключение он бросил пламенный вызов:

Я написал правду. Если кто-либо слышал о вещах, противоположных тем, которые я только что изложил, будь они тысячу раз доказаны, он слышал клевету и ложь; и если он отказывается тщательно изучить и сравнить их со мной, пока я жив, он не друг справедливости и истины. Со своей стороны я открыто и без малейшего страха заявляю, что тот, кто, даже не читая моих сочинений, своими глазами рассмотрит мой нрав, характер, манеры, наклонности, удовольствия и привычки и назовет меня бесчестным человеком, сам заслуживает виселицы.55

Те, кто его слышал, пришли к выводу, что он близок к психическому расстройству, судя по его сильным эмоциям. Дюсо назвал подозрения и упреки Руссо недостойными «великодушного, добродетельного Жана Жака»; эта критика положила конец их дружбе.56 Другие слушатели донесли отголоски этих чтений до парижских салонов, и некоторые чувствительные души почувствовали, что Руссо их обидел. Мадам д'Эпинэ написала генерал-лейтенанту полиции:

Я должен еще раз сообщить вам, что человек, о котором я говорил с вами вчера утром, читал свою работу господам Дорату, де Пезаю и Дюсольксу. Поскольку он использует этих людей в качестве доверенных лиц пасквиля, вы имеете право сообщить ему, что вы об этом думаете. Я считаю, что вы должны говорить с ним достаточно любезно, чтобы он не жаловался, но достаточно твердо, чтобы он не повторил своей ошибки. Если вы дадите ему честное слово, я думаю, он его сдержит. Простите меня тысячу раз, но на карту было поставлено мое душевное спокойствие.57

Полицейские попросили Руссо больше не давать показаний, и он согласился. Он пришел к выводу, что никогда в жизни не сможет добиться справедливого слушания, и это чувство разочарования помогло ему разгрузить разум. После 1772 года он закрыл свою дверь почти для всех посетителей, кроме Бернардена де Сен-Пьера. Во время своих одиноких прогулок он подозревал врага почти в каждом прохожем. Однако, несмотря на эти призраки враждебности, его натура оставалась в основном доброй. Он подписался, несмотря на сопротивление Вольтера, на фонд статуи Вольтеру. Когда один аббат прислал ему брошюру с осуждением Вольтера, он отчитал автора: «Вольтер, — сказал он ему, — без сомнения, плохой человек, которого я не собираюсь восхвалять; но он сказал и сделал так много хорошего, что мы должны приоткрыть занавес над его нарушениями».58

Когда ему удавалось отвлечься от «заговора», который он видел вокруг себя, он мог писать с такой же ясностью, как и раньше, и с удивительным консерватизмом и практичностью. Мы уже видели, как польский съезд 1769 года попросил его предложить новую конституцию. Он начал работу над «Соображениями о правительстве Польши» в октябре 1771 года и закончил ее в апреле 1772 года. Первое впечатление от нее — нарушение всех принципов, за которые он так страстно боролся. Перечитав ее в старости, мы утешаемся тем, что Руссо (тогда ему было шестьдесят лет) тоже мог стареть и, как хотели бы сказать старики, зреть. Тот же самый человек, который кричал: «Человек рождается свободным, а повсюду находится в цепях», теперь предупреждал поляков, чье «свободное вето» обрекало их на анархию, что свобода — это испытание, как и избавление, и требует самодисциплины, гораздо более тяжелой, чем повиновение внешним приказам.

Свобода — сильная пища, но она требует крепкого пищеварения….. Я смеюсь над теми деградировавшими народами, которые поднимают бунт по одному слову интригана; которые осмеливаются говорить о свободе, совершенно не понимая, что она означает; и которые… воображают, что для того, чтобы быть свободным, достаточно быть бунтарем. Высокодуховная и святая свобода! Если бы эти бедняги только могли узнать тебя; если бы они только могли узнать, какой ценой ты завоевана и охраняешься; если бы их только могли научить, насколько суровее твои законы, чем жесткое иго тирана!59

Жизнь и Монтескье научили Руссо, что такие рассуждения, как его «Общественный договор», — это полеты in vacuo, абстрактные теории без привязки к реальности. Все государства, признавал он теперь, укоренены в истории и обстоятельствах и погибнут, если их корни без разбора обрубить. Поэтому он посоветовал полякам не вносить резких изменений в свою конституцию. Им следует сохранить выборность монарха, но ограничить свободу вето; сохранить католицизм в качестве государственной религии, но развивать независимую от церкви систему образования.60 Польша, при существующем состоянии ее коммуникаций и транспорта, казалась ему слишком большой, чтобы управлять ею из одного центра; лучше разделить ее на три государства, объединенные только во взаимных контактах и внешних делах. Тот, кто когда-то осуждал частную собственность как источник всех зол, теперь одобрял польский феодализм; он предлагал обложить налогом всю землю, но оставить в неприкосновенности существующие права собственности. Он надеялся, что крепостное право когда-нибудь будет отменено, но не выступал за его скорейшее прекращение; это, по его мнению, должно подождать, пока крепостной получит больше образования. Все, настаивал он, зависит от распространения образования; продвигать свободу быстрее, чем интеллект и моральный облик, означало бы открыть путь к хаосу и разделам.

Раздел был осуществлен до того, как Руссо успел закончить свое эссе; в Польше, как и на Корсике, Realpolitik проигнорировал его философское законодательство. Это двойное разочарование усугубило его последние годы жизни и усилило его презрение к тем философам, которые восхваляли как просвещенных деспотов и королей-философов тех правителей — Фредерика II, Екатерину II и Иосифа II, — которые расчленяли Польшу.

В 1772 году он предпринял еще одну попытку ответить своим противникам. Он назвал ее «Диалоги»: Руссо и Жан-Жак» (Rousseau juge de Jean-Jacques). Над этой 540-страничной книгой он работал без перерыва в течение четырех лет, и по мере работы его разум все больше и больше омрачался. Предисловие умоляло читателя внимательно прочесть все три диалога: «Подумайте, что эта милость, о которой вас просит сердце, обремененное печалью, — долг справедливости, который Небо возлагает на вас».61 Он признал «затянутость, повторы, многословие и беспорядок этого сочинения».62 Но в течение пятнадцати лет (по его словам) существовал заговор с целью опорочить его, и он должен оправдаться перед смертью. Он отрицал какое-либо противоречие между индивидуализмом «Рассуждений» и коллективизмом «Общественного договора»; он напомнил своим читателям, что никогда не желал уничтожить науки и искусства и вернуться к варварству. Он описывал свои произведения — особенно «Жюли» и «Эмиля» — как богатые добродетелью и нежностью и спрашивал, как такие книги могли быть написаны таким больным руэ, каким его представляли его недоброжелатели.63 Он обвинил своих врагов в том, что они сжигают его чучело и исполняют серенады в насмешку над ним.64 Даже сейчас, жаловался он, они следят за всеми его посетителями и подстрекают его соседей к оскорблениям.65 Он повторил историю своего рождения, семьи и юности, описал мягкость и цельность своего характера, но признался в лени, «пристрастии к задумчивости».66 и склонности создавать во время своих одиноких прогулок воображаемый мир, в котором он мог бы быть счастлив в данный момент. Он утешал себя предсказанием: «Придет день, я уверен, когда добрые и благородные люди будут благословлять мою память и оплакивать мою судьбу» 67.67

К заключительному диалогу он добавил главу под названием «История этой работы». Он рассказал, как, чтобы привлечь внимание Парижа и Версаля к своей книге, он решил положить копию рукописи с обращением к Провидению на главный алтарь в соборе Нотр-Дам. Это он попытался сделать 24 февраля 1776 года. Обнаружив, что алтарь загорожен перилами, он стал искать боковые входы в него; обнаружив, что они заперты, он почувствовал головокружение, выбежал из церкви и несколько часов бродил по улицам в полубреду, прежде чем добрался до своих комнат.68 Он написал обращение к французскому народу, озаглавив его «Всем французам, которые еще любят справедливость и правду», переписал его на листовки и раздавал их прохожим на улицах. Некоторые из них отказались, заявив, что письмо адресовано не им.69 Он оставил свои попытки и смирился с поражением.

Теперь, когда он примирился, его волнение улеглось. В это время (1777–78 гг.) он написал свою самую прекрасную книгу «Беседы одинокого променера» (Rêveries d'un promeneur solitaire). Он рассказал, как жители Мотье отвергли его и забросали камнями его дом, и как он удалился на остров Сен-Пьер в Бьеннском озере. Там он обрел счастье; и теперь, вспоминая это уединение, он представлял себе тихую воду, впадающие в нее ручьи, покрытый зеленью остров и многоликое небо. Он затронул новую романтическую ноту, предположив, что медитирующий дух всегда может найти в природе что-то, отвечающее его настроению. Читая эти страницы, мы спрашиваем себя: мог ли полубезумный человек писать так хорошо, так доходчиво, порой так безмятежно? Но вот старые обиды повторяются, и Руссо снова горюет о том, что бросил своих детей, что у него не хватило простого мужества создать семью. Увидев играющего ребенка, он возвращается в свою комнату и «плачет и оправдывается».70

В последние годы жизни в Париже он завидовал религиозной вере, которая превращала жизнь окружающих его людей в драму смерти и воскресения. Иногда он посещал католические службы. Вместе с Бернардином де Сен-Пьером он посетил скит и услышал, как монахи читают литанию. «Ах, как счастлив тот, кто умеет верить!»71 Он не мог поверить,72 но старался вести себя как христианин: подавал милостыню, навещал и утешал больных.73 Он читал и аннотировал «Подражание Христу» Томаса а-Кемписа.

Горечь уменьшалась в нем по мере приближения к смерти. Когда Вольтер приехал в Париж и получил столько почестей, Руссо ревновал, но хорошо отзывался о своем старом враге. Он упрекнул знакомого, высмеявшего коронацию Вольтера в Театре Франсе: «Как вы смеете насмехаться над почестями, оказанными Вольтеру в храме, богом которого он является, и священниками, которые в течение пятидесяти лет живут за счет его шедевров?»74 Узнав, что Вольтер умирает, он предсказал: «Наши жизни были связаны друг с другом; я не переживу его надолго».75

Когда весной 1778 года наступила пора цветения, он попросил, чтобы кто-нибудь предложил ему дом в деревне. Маркиз Рене де Жирарден пригласил его занять коттедж рядом со своим замком в Эрменонвиле, примерно в тридцати милях от Парижа. Жан-Жак и Тереза отправились в путь 20 мая. Там он собирал ботанические образцы и обучал ботанике десятилетнего сына маркиза. 1 июля он от души отобедал в семье хозяина дома. На следующее утро с ним случился апоплексический удар, и он упал на пол. Тереза подняла его на кровать, но он упал с нее и ударился о кафельный пол так резко, что голова его была рассечена и хлынула кровь. Тереза позвала на помощь, пришел маркиз и констатировал смерть Руссо.

Ложь преследовала его до самого конца. Гримм и другие распространили историю о том, что Руссо покончил с собой; мадам де Сталь позже добавила, что он покончил с собой от горя, узнав о неверности Терезы. Это была особенно жестокая история, поскольку комментарий Терезы, сделанный вскоре после его смерти, свидетельствовал о ее любви к нему: «Если мой муж не был святым, то кто может им стать?». Другие сплетники описывали Руссо как умирающего безумца; все, кто был с ним в те последние дни, описывали его как безмятежного.

4 июля 1778 года он был похоронен на Острове тополей в небольшом озере в поместье Жирарден. Долгое время этот остров был целью благочестивого паломничества; весь мир моды, даже королева, отправлялись поклониться могиле Руссо. 11 октября 1794 года его останки были перенесены в Пантеон и положены рядом с останками Вольтера. Из этой тихой гавани соседского мира их духи поднялись, чтобы возобновить войну за душу Революции, Франции и западного человека.

2. Влияние Руссо

Итак, мы заканчиваем, как и начали, размышлениями о невероятном влиянии Руссо на литературу, педагогику, философию, религию, мораль, нравы, искусство и политику века, начавшегося после его смерти. Сегодня многое из написанного им кажется преувеличенным, сентиментальным или абсурдным; только «Исповедь» и «Романы» волнуют нас; но еще вчера каждое его слово звучало в той или иной области европейской или американской мысли. Руссо, по словам мадам де Сталь, «ничего не изобрел, но все поджег».76

Прежде всего, конечно, он был матерью романтического движения. Мы видели многих других, посеявших его семена: Томсон, Коллинз, Грей, Ричардсон, Прево, да и само христианство, чьи богословие и искусство — самая чудесная романтика из всех. Руссо созревал семена в теплице своих эмоций и произвел на свет потомство, полноценное и плодородное с самого рождения, в «Рассуждениях», «Новой Элоизе», «Социальном договоре», «Эмиле» и «Исповеди».

Но что мы будем понимать под романтическим движением? Восстание чувства против разума, инстинкта против интеллекта, чувства против суждения, субъекта против объекта, субъективизма против объективности, одиночества против общества, воображения против реальности, мифа и легенды против истории, религии против науки, мистики против ритуала, поэзии и поэтической прозы против прозы и прозаической поэзии, неоготики против неоклассического искусства, женского начала против мужского, романтической любви против брака по расчету, «природы» и «естественного» против цивилизации и искусственности, эмоционального самовыражения против традиционных ограничений, индивидуальной свободы против социального порядка, молодости против авторитета, демократии против аристократии, человека против государства — словом, бунт XIX века против XVIII, точнее, 1760–1859 годов против 1648–1760 годов: все это волны великого романтического прилива, охватившего Европу между Руссо и Дарвином.

Теперь почти каждый из этих элементов нашел в Руссо голос и одобрение, а также определенную поддержку в потребностях и духе времени. Франция устала от классического разума и аристократической сдержанности. Возвышение чувств Руссо предлагало освобождение подавленным инстинктам, подавленным чувствам, угнетенным личностям и классам. Исповедь» стала библией эпохи чувств, как «Энциклопедия» была Новым Заветом эпохи разума. Руссо не то чтобы отвергал разум; напротив, он называл его божественным даром и принимал его как окончательного судью;77 Но (по его мнению) его холодный свет нуждался в тепле сердца, чтобы вдохновлять на действия, величие и добродетель. «Чувствительность» стала главным словом для женщин и мужчин. Женщины научились падать в обморок, мужчины — плакать, причем с большей готовностью, чем раньше. Они колебались между радостью и горем, смешивая в своих слезах и то и другое.

Руссоистская революция началась у материнской груди, которую теперь предстояло освободить от посторонних; эта часть революции, однако, оказалась самой трудной из всех, и победа была одержана только после более чем столетия чередования заключения и освобождения. После Эмиля французские матери кормили своих младенцев даже в опере, в перерывах между ариями.78 Ребенка освободили от пеленания, и он воспитывался непосредственно родителями. Когда он шел в школу, он получал — больше в Швейцарии, чем во Франции, — образование а-ля Руссо. Поскольку человек отныне считался добрым по своей природе, ученик должен был рассматриваться не как порочный имп, а как ангел, чьи желания были голосом Бога. Его чувства больше не осуждались как орудия сатаны, а были дверьми к просветляющим переживаниям и тысяче безвредных удовольствий. Классные комнаты больше не должны были быть тюрьмами. Образование должно было стать естественным и приятным, благодаря раскрытию и поощрению врожденных любознательности и способностей. Набивание памяти фактами, подавление разума догмами должны были быть заменены обучением искусству восприятия, вычисления и рассуждения. По возможности дети должны были учиться не из книг, а из вещей — из растений в поле, камней в почве, облаков и звезд в небе. Энтузиазм к образовательным идеям Руссо стимулировал Песталоцци и Лаватера в Швейцарии, Базедова в Германии, Марию Монтессори в Италии, Джона Дьюи в Америке; «прогрессивное образование» является частью наследия Руссо. Вдохновленный Руссо, Фридрих Фребель создал систему детских садов в Германии, откуда она распространилась по всему западному миру.

Некоторое дыхание руссоистского аффекта дошло до искусства. Возвеличивание детей повлияло на Грёза и мадам Виже-Лебрен; картины прерафаэлитов в Англии отразили культ пафоса и тайны. Более глубоким было влияние на нравы и манеры. Возросли теплота и верность дружбы, взаимные жертвы и забота. Романтическая любовь захватила литературу и пробилась в жизнь. Мужья теперь могли любить своих жен, не нарушая условностей; родители могли любить своих детей; семья была восстановлена. «Люди улыбались прелюбодеянию; Руссо осмелился сделать его преступлением».79; он продолжался, но уже не был обычным делом. Идолопоклонство перед куртизанками сменилось жалостью к проституткам. Презрение к условностям противостояло тирании этикета. В моду вошли буржуазные добродетели: промышленность, бережливость, простота манер и одежды. Вскоре Франция удлинит свои кюлоты до брюк и станет безкюлотной как в брюках, так и в политике. Руссо вместе с английскими садоводами изменил французские сады, превратив их из ренессансных регулярных в романтические изгибы и неожиданные повороты, а иногда и в дикий и «естественный» беспорядок. Мужчины и женщины выезжали из города в деревню и соединяли настроения природы со своими собственными. Мужчины поднимались в горы. Они искали уединения и ласкали свое эго.

Литература почти поголовно сдалась Руссо и романтической волне. Гете искупал Вертера в любви, природе и слезах (1774), а Фауста заставил сжать половину Руссо в трех словах: «Gefühl ist Alles» — чувство — это все. «Эмиль и его чувства, — вспоминал он в 1787 году, — оказали универсальное влияние на культурный ум».80 Шиллер подчеркивал бунт против закона в «Разбойниках» (1781); он называл Руссо освободителем и мучеником и сравнивал его с Сократом.81 Гердер, находясь на аналогичной стадии развития, восклицал: «Приди, Руссо, и будь моим проводником».82 Красноречие Руссо помогло освободить французскую поэзию и драматургию от правил Буало, традиций Корнеля и Расина и строгости классического стиля. Бернарден де Сен-Пьер, горячий ученик Руссо, создал романтическую классику в «Поле и Виргинии» (1784). После наполеоновского перерыва литературное влияние Жан-Жака восторжествовало в лице Шатобриана, Ламартина, Мюссе, Виньи, Гюго, Готье, Мишле и Жорж Санд. Он породил целый выводок исповедей, мечтаний и романов о чувствах и страсти. Он поддерживал концепцию гения как врожденного и беззаконного, победителя традиций и дисциплины. В Италии она двигала Леопарди, в России — Пушкина и Толстого, в Англии — Вордсворта, Саути, Кольриджа, Байрона, Шелли и Китса, в Америке — Хоторна и Торо.

Половина философии столетия между «Новой жизнью» (1761) и «Происхождением видов» Дарвина (1859) окрашена бунтом Руссо против рационализма эпохи Просвещения. Действительно, в письме Борде от 1751 года Руссо уже выразил свое презрение к философии.83 Это презрение он основывал на том, что считал бессилием разума научить людей добродетели. Разум, похоже, не обладает моральным чувством; он будет защищать любое желание, каким бы порочным оно ни было. Необходимо нечто иное — врожденное сознание добра и зла; и даже это сознание должно быть согрето чувством, если оно хочет породить добродетель и сделать из человека не умного расчетчика, а хорошего человека.

Это, конечно, говорил еще Паскаль, но Паскаль был отвергнут Вольтером, а в Германии в университетах поднимался «рационализм» Вольфа. Когда Иммануил Кант стал профессором в Кенигсберге, он уже был убежден Юмом и философами, что разум сам по себе не может дать адекватной защиты даже основам христианского богословия. В Руссо он нашел способ спасти эти основы: отрицать действие разума в сверхчувственном мире; утверждать независимость разума, примат воли и абсолютность врожденной совести; выводить свободу воли, бессмертие души и существование Бога из чувства безусловной обязанности человека по отношению к моральному закону. Кант признал свой долг перед Руссо, повесил его портрет на стене своего кабинета и объявил его Ньютоном морального мира.84 Другие немцы чувствовали на себе дух Руссо: Якоби в своей «Гефюльфилософии», Шлейермахер в своем паутинообразном мистицизме, Шопенгауэр в своем возведении воли на престол. История философии со времен Канта была поединком между Руссо и Вольтером.

Религия начала с запрета Руссо, а затем использовала его как своего спасителя. Протестантские лидеры присоединились к католикам, объявив его неверным; он был причислен к Вольтеру и Бейлю как «распространитель яда заблуждения и нечестия».85 Однако даже при его жизни находились миряне и священнослужители, которые утешались тем, что савойский викарий горячо принимал кардинальные доктрины христианства и советовал сомневающимся вернуться к своим родным верованиям. Во время бегства из Швейцарии в 1765 году Руссо был встречен епископом Страсбурга. После возвращения из Англии он обнаружил, что некоторые французские католики с благодарностью цитируют его слова в адрес неверующих и возлагают надежды на его триумфальное обращение.

Теоретики Французской революции пытались установить мораль, независимую от религиозных верований; Робеспьер, вслед за Руссо, отказался от этой попытки как от неудачной и искал поддержки религиозных верований в поддержании морального порядка и социального содержания. Он осуждал философов за то, что они отвергают Бога, но сохраняют королей; Руссо (говорил Робеспьер) поднялся выше этих трусов, смело нападал на всех королей и выступал в защиту Бога и бессмертия.86

В 1793 году соперничающие наследия Вольтера и Руссо нашли свое решение в борьбе между Жаком-Рене Эбером и Максимилианом Робеспьером. Эбер, лидер Парижской коммуны, придерживался вольтеровского рационализма, поощрял осквернение церквей и установил публичное поклонение богине Разума (1793). Робеспьер виделся с Руссо во время последнего пребывания философа в Париже. Он апострофировал Жан-Жака: «Божественный человек!..Я смотрел на ваши величественные черты;…я понял все горести благородной жизни, посвященной поклонению истине».87 Когда Робеспьер пришел к власти, он убедил Национальный конвент принять «Исповедание веры» савойского викария в качестве официальной религии французской нации; в мае 1794 года он открыл, в память о Руссо, праздник Верховного существа. Когда он отправил Эбера и других на гильотину по обвинению в атеизме, ему казалось, что он в точности следует советам Руссо.

Агностик Наполеон согласился с Робеспьером в вопросе о необходимости религии и привел французское правительство в соответствие с Богом (1802). Католическая церковь была полностью восстановлена в результате Реставрации Бурбонов (1814); она завоевала мощные перья Шатобриана, де Местра, Ламартина и Ламеннэ; но теперь старая вера все больше опиралась на права чувства, а не на аргументы теологии; она боролась с Вольтером и Дидро, а также с Паскалем и Руссо. Христианство, казавшееся в 1760 году неживым, вновь расцвело в викторианской Англии и Франции эпохи Реставрации.

В политическом плане мы только сейчас выходим из эпохи Руссо. Первым признаком его политического влияния стала волна общественного сочувствия, поддержавшая активную французскую помощь Американской революции. Джефферсон черпал Декларацию независимости из Руссо, а также из Локка и Монтескье. Будучи послом во Франции (1785–89), он многое почерпнул как у Вольтера, так и у Руссо; он вторил Жан-Жаку, полагая, что североамериканские индейцы «в своей общей массе наслаждаются бесконечно большей степенью счастья, чем те, кто живет под властью европейских правительств».88 Успех Американской революции поднял престиж политической философии Руссо.

По словам мадам де Сталь, Наполеон приписывал Французскую революцию Руссо больше, чем любому другому писателю.89 Эдмунд Берк считал, что в Учредительном собрании Французской революции (1789–91)

Среди их лидеров ведется большой спор, кто из них больше всего похож на Руссо. По правде говоря, все они похожи на него…Его они изучают, над ним размышляют; его они перелистывают в любое время, когда могут освободиться от трудовых будней или ночных распутств. Руссо — их канон Священного Писания;… ему они воздвигают свою первую статую».90

Малле Дюпан в 1799 году вспоминал, что

У Руссо было в сто раз больше читателей среди среднего и низшего классов, чем у Вольтера. Только он привил французам доктрину суверенитета народа….. Трудно назвать хоть одного революционера, который не был бы увлечен этими анархическими теориями и не горел бы желанием воплотить их в жизнь….. Я слышал, как Марат в 1788 году читал и комментировал социальный договор на публичных улицах под аплодисменты восторженной публики.91

По всей Франции ораторы цитировали Руссо, проповедуя суверенитет народа; отчасти именно экстатический прием, оказанный этой доктрине, позволил Революции продержаться десятилетие, несмотря на ее врагов и эксцессы.

На протяжении всех смен революций и реакции влияние Руссо на политику не ослабевало. Благодаря своим противоречиям, а также силе и страсти, с которыми он их провозглашал, он служил пророком и святым как для анархистов, так и для социалистов; ведь оба этих противоположных евангелия находили подпитку в его осуждении богатых и сочувствии бедным. Индивидуализм первого «Рассуждения» и его неприятие «цивилизации» вдохновляли бунтарей от Пейна, Годвина и Шелли до Толстого, Кропоткина и Эдварда Карпентера. «В пятнадцать лет, — говорит Толстой, — я носил на шее, вместо обычного креста, медальон с портретом Руссо».92 Эгалитаризм второго «Рассуждения» стал основной темой для вариаций социалистической теории от «Гракха» Бабефа через Шарля Фурье и Карла Маркса до Николая Ленина. «Вот уже столетие, — говорил Гюстав Лансон, — весь прогресс демократии, равенства, всеобщего избирательного права… все претензии крайних партий на то, чтобы стать волной будущего, война против богатства и собственности, все агитации трудящихся и страдающих масс были в некотором смысле делом рук Руссо».93 Он не обращался к ученым и высокопоставленным людям с помощью логики и аргументов; он говорил с людьми с чувством и страстью на языке, который они могли понять; и пыл его красноречия оказался в политике, как и в литературе, могущественнее скипетра пера Вольтера.

III. МАРЧЕ ФУНЕБРЕ

Дидро, увидев Вольтера в 1778 году, спросил друга: «Почему он должен умереть?»94 Похоронный марш философов, начиная со смерти Гельвеция в 1771 году и заканчивая смертью Морелле в 1819 году, кажется сардоническим комментарием к тщеславию и гордыне, но мы также можем задаться вопросом, почему некоторые из этих людей жили так долго, приглашая к себе все муки и унижения старости.

Более удачливые из них умерли до революции, утешенные сотней признаков того, что их идеи приближаются к победе. Кондильяк исчез в 1780 году, Тюрго — в 1781-м. Д'Алембер с неохотой пережил смерть мадемуазель де Леспинасс. Она оставила на его попечение свои бумаги, из которых явствовало, что в течение последних двенадцати лет жизни ее любовь была отдана Мору или Гиберу, оставив для него лишь дружбу, иногда с оттенком раздражения. «Д'Алембер тяжело ранен, — сказал Кондорсе Тюрго, — вся моя надежда на то, что его жизнь окажется сносной».95 Он вернулся к своим занятиям, но больше ничего важного не написал. Он посещал некоторые салоны, но жизнь ушла из его некогда блестящей беседы. Он отклонил приглашение Фредерика в Потсдам и приглашение Екатерины в Петербург. Он писал Фредерику: «Я чувствую себя человеком, перед которым простирается длинная пустыня, а в конце ее — пропасть смерти, и нет надежды встретить хоть одну душу, которая опечалилась бы, увидев, как он падает в нее, и не задумалась бы после его исчезновения».96

Он ошибался; многим было не все равно, хотя бы тем, кому он регулярно отсылал часть своих доходов. Хьюм в своем завещании оставил д'Алемберу 200 фунтов стерлингов,97 будучи уверенным, что эти деньги будут распределены между людьми. Несмотря на различные пенсии, д'Алембер жил просто до последнего. В 1783 году и он, и Дидро были тяжело больны — Дидро плевритом, д'Алембер — расстройством мочевого пузыря. Дидро выздоровел, а д'Алембер умер (29 октября 1783 года) в возрасте шестидесяти семи лет.

Дидро вернулся из своего русского приключения в октябре 1774 года. Долгое путешествие в тесной карете ослабило его, но он верно предсказал, что в его мешке осталось «десять лет жизни».98 Он работал над «Планом университета для правительства России» (который был опубликован только в 1813 году); предвосхищая развитие педагогики на 150 лет, он выступал за преимущественное внимание к наукам и технике, а греческий, латынь и литературу ставил почти в конец списка, между ними располагалась философия. В 1778 году он начал работу над «Essai sur les r ègnes de Claude et de Néron, et sur la vie et les écrits de Sénèque». Он отступил, чтобы попросить победивших американцев в их новом содружестве «предотвратить огромный рост и неравномерное распределение богатства и роскоши, праздность и развращение нравов».99 А в разделе о Сенеке он выделил место для горячей защиты Гримма, госпожи д'Эпинэ и себя самого от обвинений, выдвинутых Руссо во время публичных чтений «Исповеди»:

Если когда-нибудь, по воле всех без исключения странников, появится произведение, где честные люди безжалостно разорваны на куски ловким преступником [un artificieux scélérat]… посмотрите вперед и спросите себя, может ли наглец… признавшийся в тысяче злодеяний, быть… достойным веры. Чего может стоить клевета на такого человека, что может прибавить одно преступление к тайной порочности жизни, скрытой более пятидесяти лет за самой толстой маской лицемерия?… Отвращайтесь от неблагодарного человека, который злословит своих благодетелей; отвращайтесь от жестокого человека, который без колебаний чернит своих старых друзей; отвращайтесь от труса, который оставляет на своей могиле раскрытие секретов, доверенных ему….. Что касается меня, то я клянусь, что мои глаза никогда не будут запятнаны чтением его произведений; я протестую, что предпочту его ругательства его похвалам».100

В 1783 году госпожа д'Эпинэ умерла. Дидро глубоко переживал эту потерю, ведь он наслаждался ее дружбой и ее салоном. Гримм и д'Гольбах были живы, но его отношения с ними были вялыми; каждый из них погрузился в узкий эгоизм старости; все, о чем они могли говорить друг с другом, — это о своих болячках. У Дидро это были нефрит, гастрит, камни в желчном пузыре и воспаление легких; он уже не мог подниматься по лестнице из своих комнат на четвертом этаже в библиотеку на пятом. Ему повезло, что у него есть жена; он свел свои измены к тоскливым воспоминаниям, а она исчерпала свой словарный запас; они жили в мире взаимного истощения.

В 1784 году он тяжело заболел. Жан де Терсак, куратор Сен-Сюльпис, который, потерпев неудачу с Вольтером, пытался искупить свою вину с Дидро, навестил его, умолял вернуться в Церковь и предупредил, что если он не примет таинства, то не сможет насладиться погребением на кладбище. Дидро ответил: «Я понимаю вас, месье ле Куре. Вы отказались хоронить Вольтера, потому что он не верил в божественность Сына. Что ж, когда я умру, пусть меня хоронят, где хотят, но я заявляю, что не верю ни в Отца, ни в Святого Духа, ни в кого-либо из Семьи».101

Узнав о его недугах, императрица Екатерина выделила ему и его жене великолепный номер на улице Ришелье. Они переехали туда около 18 июля. Он улыбался, видя, как вносят новую мебель; он мог пользоваться ею, по его словам, всего несколько дней. Он пользовался ею менее двух недель. 31 июля 1784 года он плотно поел, у него случился приступ коронарного тромбоза, и он умер за столом в возрасте семидесяти одного года. Его жена и зять уговорили местного священника похоронить Дидро в церкви, несмотря на его известный атеизм. Труп был похоронен в церкви Сен-Рош, откуда в неизвестное время он таинственно исчез.

Процессия продолжалась. Мабли умер в 1785 году, Бюффон — в 1788-м, д'Ольбах — в 1789-м. Рейналь, как мы уже видели, пережил Революцию, осудил ее варварство и удивил себя тем, что умер естественной смертью (1796). Гримм встречал все удары судьбы с тевтонским терпением. В 1775 году Иосиф II сделал его бароном Священной Римской империи, а в 1776 году герцог Саксен-Готский назначил его министром во Франции. Его «Литературная корреспонденция» после 1772 года в основном писалась его секретарем Якобом Мейстером, но Гримм писал острые статьи о литературе, искусстве, религии, морали, политике и философии. Он был единственным убежденным скептиком среди философов, поскольку сомневался и в философии, и в разуме, и в прогрессе. В то время как Дидро и другие верующие смотрели в будущее с утопией в глазах, Гримм отмечал, что это очень древний мираж, «иллюзия, которая передается из поколения в поколение»; и мы уже отмечали его предсказание в 1757 году о неизбежной «роковой революции».102 Когда наступила революция, ставшая убийственной, он вернулся в родную Германию и поселился в Готе (1793). Екатерина облегчила его бедность и сделала его своим министром в Гамбурге (1796). После смерти своей императорской благодетельницы он переехал жить к Эмилии де Бельсунс, внучке своей возлюбленной мадам д'Эпинэ. Он дожил до 1807 года, в основном благодаря воспоминаниям о тех волнующих днях, когда разум Франции вел Европу к головокружительной грани свободы.

IV. ПОСЛЕДНИЙ ФИЛОСОФ

Жан-Антуан-Николя Каритат, маркиз де Кондорсе, потомок старинного рода в Дофине, родился в Пикардии (1743), получил образование у иезуитов в Реймсе и Париже и в течение многих лет думал только о том, чтобы стать великим математиком. В возрасте двадцати шести лет он был избран в Академию наук. Позже, будучи ее постоянным секретарем, он составил элоги об ушедших членах, как это сделал Фонтенель для Французской академии. Вольтеру так понравились эти поминальные панегирики, что он сказал Кондорсе: «Публика желает, чтобы каждую неделю умирал какой-нибудь академик, чтобы у вас была возможность написать о нем».103 Он посетил Вольтера в Ферни (1770), отредактировал издание сочинений Вольтера для Бомарше и написал для него пылкую «Жизнь Вольтера». Д'Алембер уговорил его внести вклад в «Энциклопедию» и познакомил с Жюли де Леспинасс, на приемах которой он, несмотря на свою застенчивость, стал главной фигурой. В самом деле, по мнению Жюли, он стоял рядом с д'Алембером только по размаху интеллекта и, возможно, превосходил его по теплоте благожелательности. Он был одним из первых, кто присоединился к кампании против рабства (1781). Жюли помогла ему освободиться от безнадежной любви к мадемуазель д'Уссе, кокетке, которая воспользовалась его преданностью, но не вернула ее. Он утешался дружбой Жана-Батиста Сюара и мадам Сюар и жил с ними в довольном брачном союзе.

В 1785 году он опубликовал «Essai sur l' application de V analyse aux probabilités». В ней он предвосхитил теорию Мальтуса о том, что рост населения имеет тенденцию опережать производство пищи; но вместо того, чтобы выступать за сексуальное воздержание в качестве лекарства, он предложил контроль рождаемости.104

Он приветствовал Революцию как открытие двери в будущее всеобщего образования, справедливости и процветания. В 1790 году он был избран в муниципальный совет, который взял на себя управление Парижем. Он был избран в Законодательное собрание, которое управляло Францией с 1 октября 1791 года по 20 сентября 1792 года. В качестве председателя Комитета по народному образованию он подготовил доклад, в котором отстаивал и излагал национальную систему начального и среднего образования, всеобщего, бесплатного, равного для обоих полов и лишенного церковного влияния.105 Он сформулировал принцип «государства всеобщего благосостояния»: «Все социальные институты должны иметь своей целью физическое, интеллектуальное и моральное улучшение наиболее многочисленного и беднейшего класса» населения.106 Доклад был представлен Ассамблее 21 апреля 1792 года; принятие решения по нему было отложено из-за революционных войн, но когда Наполеон установил свою власть, он положил доклад Кондорсе в основу своей эпохальной реорганизации образования во Франции.

В Национальном конвенте, заменившем Законодательное собрание, Кондорсе занимал менее видное место, поскольку консервативные жирондисты не доверяли ему как республиканцу, а радикальные якобинцы — как аристократу, пытавшемуся удержать революцию под контролем среднего класса.107 Голосовал за осуждение Людовика XVI как виновного в измене, но проголосовал против его казни. Назначенный вместе с восемью другими членами комиссии по выработке новой конституции, он представил проект, который был отвергнут как слишком благоприятный для буржуазии. Когда Конвент, в котором доминировали якобинцы, принял более радикальную конституцию, Кондорсе написал анонимный памфлет, в котором советовал гражданам отречься от нее. 8 июля 1793 года Конвент приказал арестовать его.

В течение девяти месяцев он скрывался в пансионе, который содержала вдова художника Клода-Жозефа Верне. Там, чтобы отвлечься от страха перед опасениями, он написал небольшую книгу, которая послужила одновременно кратким изложением эпохи Просвещения и планом грядущей утопии. Рукопись носит название Prospectus d'un tableau historique des progrès de l'esprit humain.108 Он назвал ее также Esquisse — набросок; очевидно, он надеялся когда-нибудь написать более полное изложение своей философии.

Вдохновение он черпал из лекции, в которой Тюрго, тогда еще семинарист (11 декабря 1750 года), изложил «Последовательные достижения человеческого разума».109 Кондорсе разделил историю на десять этапов: (1) объединение семей в племена; (2) скотоводство и земледелие; (3) изобретение письменности; (4) расцвет греческой культуры до времен Александра; (5) развитие знаний в период подъема и упадка Рима; (6) Темные века, от н. э. 476 г. до крестовых походов; (7) рост науки в период между крестовыми походами и изобретением книгопечатания; (8) от Гутенберга до Бэкона, Галилея и Декарта, которые «сбросили ярмо авторитетов»; (9) от Декарта до основания Американской и Французской республик; (10) век освобожденного разума.110

Кондорсе, как и Вольтер, не ценил Средние века; он считал их господством церкви над европейской мыслью, гипнозом людей магией мессы и воскрешением многобожия через поклонение святым.111 Хотя, как и Вольтер, он сохранял деистическую веру в Бога, он полагался на то, что прогресс и распространение знаний подорвут власть церкви, расширят демократию и даже улучшат нравы; грех и преступление, по его мнению, были в значительной степени результатом невежества.112 «Придет время, когда солнце будет светить только свободным людям, не знающим иного хозяина, кроме своего разума».113 Он превозносил Вольтера за раскрепощение разума, а Руссо — за вдохновение людей на построение справедливого общественного устройства. Он представлял себе плоды трудов восемнадцатого века, которые появятся в девяти десятом и двадцатом веках: всеобщее образование, свобода мысли и слова, освобождение колоний, равенство перед законом и перераспределение богатства. Он немного колебался в вопросе о всеобщем избирательном праве: в целом он хотел ограничить право голоса владельцами собственности, какой бы незначительной она ни была;114 Временами он опасался, что простота масс позволит денежному меньшинству индоктринировать их по своему усмотрению и таким образом создать буржуазную олигархию, прикрывающуюся демократическим фасадом;115 Но бегство Людовика XVI и Марии-Антуанетты в Варенн и страх, что державы будут стремиться восстановить во Франции самодержавную монархию, заставили его вернуться к отстаиванию всеобщего избирательного права, включая женщин.116

В своем охотничьем уединении он в воображении смотрел на будущее, полное славных свершений. Он предсказывал подъем журналистики как сдерживающего фактора правительственной тирании; развитие государства всеобщего благосостояния посредством национального страхования и пенсий; стимулирование культуры путем эмансипации женщин; удлинение человеческой жизни благодаря прогрессу медицины; распространение федерации между государствами; превращение колониализма в иностранную помощь развитых стран слаборазвитым; ослабление национальных предрассудков благодаря распространению знаний; применение статистических исследований для освещения и формирования политики; и все более тесную связь науки с правительством.117 Поскольку каждая эпоха будет добавлять новые цели к своим достижениям, прогресс не может иметь предсказуемого конца; не то чтобы человек когда-нибудь станет совершенным, но он будет бесконечно стремиться к совершенствованию. «Природа не установила срока для совершенствования человеческих способностей; совершенству человека нет предела; и прогресс этого совершенства — отныне независимый от любой силы, которая могла бы пожелать остановить его, — не имеет иного предела, кроме продолжительности существования земного шара, на который нас забросила природа».118

В конце «Проспекта» Кондорсе столкнулся с проблемой, которую Мальтус поставит четыре года спустя в «Эссе о принципе народонаселения» (1798):

Не наступит ли момент… когда число людей в мире превысит средства к существованию, что приведет к постоянному уменьшению счастья или, в лучшем случае, к колебаниям между добром и злом? Не покажет ли это, что достигнута точка, за которой дальнейшее совершенствование невозможно, что совершенствование человеческой расы после долгих лет достигло предела, за который оно никогда не может выйти?…

Кто возьмет на себя труд предсказать, до какого состояния со временем может быть доведено искусство преобразования элементов для использования человеком?… Даже если мы согласимся с тем, что предел когда-нибудь наступит… подумаем, что до того, как все это произойдет, прогресс разума будет идти в ногу с прогрессом наук и что абсурдные предрассудки суеверия перестанут разлагать и унижать моральный кодекс своими суровыми доктринами…Мы можем предположить, что к тому времени люди поймут, что у них есть долг по отношению к тем, кто еще не родился, долг, состоящий не в том, чтобы дать им [просто] существование, а счастье».119

Оптимизм Кондорсе был не совсем слепым. «Мы все еще видим, что силы просвещения владеют не более чем очень малой частью земного шара, а истинно просвещенные люди значительно превосходят по численности огромную массу людей, которые все еще преданы невежеству и предрассудкам. Мы все еще видим огромные территории, на которых люди стонут в рабстве».120 Но «друг человечества» не должен терять надежды перед лицом этих трудностей; подумайте о многих благородных делах, которые уже были сделаны, об огромном развитии знаний и предпринимательства; к чему может привести продолжение и распространение этих достижений? Так Кондорсе завершил свою книгу видением, которое стало для него опорой в невзгодах и послужило ему и миллионам других людей вместо сверхъестественной веры. Это последнее и кульминационное слово Просвещения:

Как утешительно для философа, который сокрушается об ошибках, преступлениях, несправедливости, все еще загрязняющих землю, и жертвой которых он так часто становится, это представление о человеческой расе, освобожденной от оков… продвигающейся твердым и уверенным шагом по пути истины, добродетели и счастья! Именно созерцание этой перспективы вознаграждает человека за все его усилия по содействию прогрессу разума и защите свободы… Такое созерцание является для него убежищем, в котором память о его гонителях не может преследовать его. Там он живет в мыслях с человеком, восстановленным в его естественных правах и достоинствах, и забывает о человеке, истерзанном и испорченном жадностью, страхом или завистью. Там он живет вместе со своими сверстниками в Элизиуме, созданном разумом и одаренном самыми чистыми удовольствиями, известными человеколюбию.121

Это исповедание веры было почти криком человека, сознающего, что смерть ищет его. Опасаясь, что мадам Верне может пострадать, если ее уличат в том, что она приютила его, Кондорсе отдал ей на хранение свою рукопись и, несмотря на ее протесты, переодетым покинул ее дом. Проблуждав несколько дней по окрестностям Парижа, он попросил еды в трактире. Его внешний вид и отсутствие документов, удостоверяющих личность, вызвали подозрения; вскоре его опознали как аристократа, арестовали и отвезли в тюрьму в городе Бур-ла-Рен (7 апреля 1794 года). На следующее утро он был найден мертвым в своей камере. Его первый биограф полагал, что Кондорсе носил яд в кольце и проглотил его; но в отчете врача, осмотревшего тело, смерть Кондорсе объясняется тромбом в кровеносном сосуде.122 Конвент, получив и ознакомившись с проспектом, распорядился напечатать три тысячи экземпляров на государственные средства и распространить их по всей Франции.

V. ФИЛОСОФЫ И РЕВОЛЮЦИЯ

Берк, де Токвиль,123 и Тэн124 согласны с тем, что философы Франции, от Бейля до Мабли, были главным фактором, приведшим к Революции. Можем ли мы согласиться с выводами этих блестящих консерваторов?

Все выдающиеся философы выступали против революции, направленной против существующих правительств Европы; напротив, некоторые из них возлагали надежды на королей как на наиболее практичные инструменты реформ; Вольтер, Дидро и Гримм поддерживали отношения дружбы, если не обожания, с тем или иным из наиболее абсолютных современных правителей — Фридрихом II, Екатериной II, Густавом III; Руссо был счастлив принять Иосифа II Австрийского. Дидро, Гельвеций и д'Ольбах выступали с критикой королей вообще, но никогда в своих сохранившихся произведениях не выступали за свержение французской монархии.125 Мармонтель и Морелле открыто выступали против революции;126 Мабли, социалист, объявил себя роялистом;127 Тюрго, кумир философов, стремился спасти, а не уничтожить Людовика XVI. Руссо выдвигал республиканские идеи, но только для небольших государств; революция приняла его теории и пренебрегла его предостережениями. Когда революционеры сделали Францию республикой, они делали это, опираясь не на французских философов, а на греческих и римских героев Плутарха; их кумиром был не Ферней, а Спарта и республиканский Рим.

Философы обеспечили идеологическую подготовку Революции. Причины были экономическими или политическими, формулировки — философскими; действие основных причин было сглажено благодаря разрушительной работе философов по устранению таких препятствий на пути перемен, как вера в феодальные привилегии, церковную власть и божественное право королей. До 1789 года все европейские государства полагались на помощь религии в привитии святости правительств, мудрости традиций, привычки к повиновению и принципов морали; некоторые корни земной власти уходили в небеса, а государство считало Бога начальником своей тайной полиции. Шамфор, когда Революция была в процессе, писал, что «священство было первым оплотом абсолютной власти, и Вольтер низверг его».128 Де Токвиль в 1856 году считал, что «всеобщая дискредитация, в которую попала всякая религиозная вера в конце XVIII века, оказала, без сомнения, самое большое влияние на весь ход Революции».129

Постепенно скептицизм, которым была пропитана старая теология, перешел к изучению светских институтов и дел. Философы осуждали бедность и крепостное право, нетерпимость и суеверия, стремились уменьшить власть феодалов над крестьянством. Некоторые аристократы признали силу сатиры, которая на них нападала, а многие потеряли уверенность в своем врожденном превосходстве и традиционных правах. Слушайте графа Луи-Филиппа де Сегюра:

Мы были презрительными критиками старых обычаев, феодальной гордости наших отцов и их сурового этикета…Мы с энтузиазмом следили за философскими доктринами, которые исповедовали остроумные и смелые писатели. Вольтер привлекал наш интеллект, а Руссо трогал наши сердца. Мы получали тайное удовольствие, наблюдая за тем, как они разрушают старые рамки…Мы наслаждались одновременно преимуществами патрициата и удобствами плебейской философии».130

Среди этих мучимых совестью дворян были такие влиятельные лица, как Мирабо, Ларошфуко-Лянкур, Лафайет, виконт Луи-Мари де Ноай и «Филипп Эгалите», герцог д'Орлеан; вспомним также помощь и утешение, оказанные Руссо маршалом де Люксембургом и Луи-Франсуа де Бурбоном, принцем де Конти. Это либеральное меньшинство, подстегиваемое крестьянскими набегами на феодальную собственность, заставило сеньоров в Учредительном собрании отказаться от большей части своих феодальных повинностей (4 августа 1789 года). Даже королевская семья была затронута полуреспубликанскими идеями, распространению которых способствовали философы. Отец Людовика XVI выучил наизусть множество отрывков из «Духа законов» Монтескье, прочитал «Общественный договор» Руссо и оценил его как «в целом здравый», за исключением критики христианства. Он учил своих сыновей (трое из которых стали королями), что «различия, которыми вы пользуетесь, не были даны вам природой, которая создала всех людей равными».131 Людовик XVI в своих эдиктах признавал «естественное право» и «права человека».132 как вытекающие из природы человека как разумного существа.

Американская революция придала дополнительный престиж республиканским идеям. Эта революция тоже черпала свою силу из экономических реалий, таких как налогообложение и торговля, а ее Декларация независимости была в равной степени обязана английским мыслителям, как и французским; однако было отмечено, что Вашингтон, Франклин и Джефферсон получили свободу мысли под влиянием философов. Благодаря этим американским сыновьям французского Просвещения республиканские теории вылились в правительство, победившее с оружием в руках, признанное французским королем и приступившее к созданию конституции, обязанной в некоторой степени Монтескье.

Французская революция состояла из трех этапов. На первом дворяне через парлементы пытались отвоевать у монархии то господство, которое они потеряли при Людовике XIV; эти дворяне не были вдохновлены философами. На втором этапе средние классы взяли революцию под свой контроль; они были глубоко проникнуты идеями философов, но под «равенством» они понимали равенство буржуа и аристократа. На третьем этапе власть захватили директора городского населения. Массы оставались набожными, но их лидеры потеряли уважение к священникам и королям; массы до конца любили Людовика XVI, но лидеры отрубили ему голову. После 6 октября 1789 года якобинцы контролировали Париж, и Руссо был их богом. 10 ноября 1793 года торжествующие радикалы отпраздновали в соборе Нотр-Дам праздник Разума. В Туре революционеры заменили статуи святых на новые фигуры Мабли, Руссо и Вольтера. В Шартре в 1795 году, в знаменитом соборе, праздник Разума открылся драмой, в которой Вольтер и Руссо были показаны объединенными в кампании против фанатизма.133

Поэтому мы не можем сомневаться в том, что философы оказали глубокое влияние на идеологию и политическую драму Революции. Они не ставили своей целью насилие, резню и гильотину; они бы содрогнулись от ужаса перед этими кровавыми сценами. Они могли бы с полным правом сказать, что их жестоко не поняли; но они несли ответственность в той мере, в какой недооценили влияние религии и традиций на сдерживание животных инстинктов человека. Тем временем под этими яркими заявлениями и видимыми событиями происходила настоящая революция, когда средние слои, используя философию как один из ста инструментов, отбирали у аристократии и короля контроль над экономикой и государством.

ГЛАВА XXXVI. Накануне 1774–89 гг.

I. РЕЛИГИЯ И РЕВОЛЮЦИЯ

В финансовом отношении католическая церковь была самым надежным учреждением в стране. Ей принадлежало около шести процентов земли и другой собственности, оцениваемой в сумму от двух до четырех миллиардов ливров, с ежегодным доходом в 120 000 000 ливров.1 Еще 123 000 000 ливров он получал в виде десятины, взимаемой с продуктов и скота с земли.2 Эти доходы, по мнению церкви, были необходимы для выполнения ее различных функций: поощрения семейной жизни, организации образования (до 1762 года), формирования морального облика, поддержки социального порядка, распределения благотворительности, ухода за больными, предоставления медитативным или неполитическим душам монашеского убежища от смятения толпы и тирании государства и привития разумной смеси страха, надежды и смирения душам, обреченным, в силу природного неравенства людей, на бедность, лишения или горе.

Все это, как утверждалось, делалось с помощью духовенства, которое составляло около половины одного процента населения. Их число сократилось с 1779 года,3 а монастыри находились в серьезном упадке. «Многие монахи, — говорят нам, — благосклонно относились к новым идеям и читали труды философов».44 Сотни монахов оставили монашескую жизнь и не были заменены; с 1766 по 1789 год их число во Франции сократилось с 26 000 до 17 000; в одном монастыре с восьмидесяти до девятнадцати, в другом — с пятидесяти до четырех.5 Королевский указ 1766 года закрыл все монастыри, в которых было менее девяти человек, и повысил возраст, разрешенный для принятия обетов, с шестнадцати до двадцати одного года для мужчин и до восемнадцати лет для женщин. Монашеские нравы были распущенными. Архиепископ Тура писал в 1778 году: «Серые монахи [францисканцы] находятся в состоянии деградации в этой провинции; епископы жалуются на их распутство и беспорядочную жизнь».6 С другой стороны, женские монастыри находились в хорошем состоянии. В 1774 году в 1500 монастырях Франции насчитывалось 37 000 монахинь;7 Их нравы были хорошими, и они активно выполняли свои обязанности по воспитанию девочек, служению в больницах и предоставлению убежища вдовам, девам и женщинам, сломленным в жизненной борьбе.

Светское духовенство процветало в соборах и томилось в приходах. Было много преданных и трудолюбивых епископов и несколько мирских бездельников. Берк, посетивший Францию в 1773 году, нашел несколько прелатов, виновных в скупости, но подавляющее большинство произвело на него впечатление своей образованностью и честностью.8 Один историк, знакомый с литературой скандала, заключил: «В целом можно сказать, что пороки, которыми было заражено все духовенство в шестнадцатом веке, исчезли к восемнадцатому. Несмотря на закон о безбрачии, сельские викарии, как правило, были нравственными, строгими, добродетельными людьми».9 Эти приходские священники жаловались на сословную гордость епископов, которые все были дворянами, на требование передавать епископу большую часть десятины и на вытекающую отсюда бедность, которая вынуждала викариев не только обрабатывать землю, но и служить церкви. Людовик XVI был тронут их протестами и принял решение о повышении их жалованья с пятисот до семисот ливров в год. Когда произошла Революция, многие представители низшего духовенства поддержали Третье сословие. Некоторые епископы тоже выступали за политические и экономические реформы, но большинство из них оставались непреклонными против любых изменений в Церкви и государстве.10 Когда казна Франции приблизилась к банкротству, богатства Церкви стали заманчивым контрастом, и держатели облигаций, обеспокоенные способностью правительства выплачивать проценты и основную сумму по своим займам, начали видеть в экспроприации церковной собственности единственный путь к национальной платежеспособности. Распространяющийся отказ от христианского вероучения совпал с этим экономическим порывом.

Религиозная вера процветала в деревнях и ослабевала в городах; в них женщины среднего и низшего классов сохраняли свою традиционную набожность. «Моя мать, — вспоминала мадам Виже-Лебрен, — была очень набожной. Я тоже была набожной в душе. Мы всегда слушали высокую мессу и посещали церковные службы».11 По воскресеньям и святым дням церкви были переполнены.12 Но среди людей неверие захватило половину ведущих духов. В дворянской среде в моду вошел скептицизм, даже среди женщин. «Модный мир вот уже десять лет, — писал Мерсье в своей «Парижской таблице» в 1783 году, — не посещает мессу»; а если и посещает, то «чтобы не скандалить со своими лакеями, которые знают, что это происходит за их счет» 13.13 Высший средний класс последовал примеру аристократии. В школах «многие учителя были заражены неверием после 1771 года»;14 многие ученики пренебрегали мессой и читали философов. В 1789 году отец Боннефакс заявляет: «Самый серьезный скандал, который повлечет за собой самые фатальные последствия, — это почти абсолютный отказ от религиозного обучения в государственных школах».15 В одном колледже, как утверждалось, «только три имбецила» верили в Бога.16

Среди духовенства вера варьировалась в обратной зависимости от дохода. Прелаты «приняли «утилитарную мораль» философов и держали Иисуса лишь в качестве незаметного прикрытия».17 Были сотни аббатов, таких как Мабли, Кондильяк, Морелле и Рейналь, которые сами были философами или принимали современные сомнения. Были епископы, такие как Талейран, которые мало претендовали на христианскую веру; были архиепископы, такие как Ломени де Бриенн, на которого Людовик XVI жаловался, что он не верит в Бога.18 Людовик отказался, чтобы священник обучал его сына, чтобы тот не потерял религиозную веру.19

Церковь продолжала требовать цензуры прессы. В 1770 году епископы направили королю мемуары об «опасных последствиях свободы мысли и печати».20 При Людовике XV правительство смягчило законы против въезда протестантов во Францию; сотни из них теперь находились в королевстве, живя в условиях политической неполноценности, заключая непризнанные государством браки и ежедневно опасаясь, что старые законы Людовика XIV в любой момент будут приведены в исполнение. В июле 1775 года собрание католического духовенства обратилось к королю с просьбой запретить протестантские собрания, браки и образование, а также отстранить протестантов от всех государственных должностей; оно также просило восстановить шестнадцатилетний возраст для принятия монашеских обетов.21 Тюрго умолял Людовика XVI проигнорировать эти предложения и освободить протестантов от их ограничений; иерархия присоединилась к кампании по его смещению. В 1781 году второе издание «Философской истории двух Индий» Рейналя было сожжено по приказу Парижского парламента, а автор был изгнан из Франции. Бюффон подвергся нападкам со стороны Сорбонны за изложение идеи естественной эволюции жизни. В 1785 году духовенство потребовало пожизненного заключения для лиц, трижды осужденных за нерелигиозность.22

Но церковь, ослабленная столетием нападок, уже не могла доминировать в общественном мнении, и она больше не могла полагаться на «светскую руку» в исполнении своих постановлений. Людовик XVI, после долгих переживаний по поводу своей коронационной клятвы искоренить ересь, уступил давлению либеральных идей и издал в 1787 году эдикт о веротерпимости, подготовленный Малешербом: «Наша справедливость не позволяет нам впредь исключать из прав гражданского государства тех наших подданных, которые не исповедуют католическую религию».23 Эдикт по-прежнему исключал некатоликов из числа государственных служащих, но предоставлял им все остальные гражданские права, допускал их к профессиям, узаконивал их прошлые и будущие браки и разрешал им совершать религиозные обряды в частных домах. Следует добавить, что католический епископ, М. де Ла Лузерн, энергично поддерживал эмансипацию протестантов и полную свободу религиозного культа.24

Ни одно сословие в городах Франции не вызывало такой неприязни у образованного мужского меньшинства, как католическое духовенство. Церковь ненавидели, говорил де Токвиль, «не потому, что священники претендовали на управление делами потустороннего мира, а потому, что они были землевладельцами, хозяевами поместий, владельцами десятины и администраторами в этом мире».25 Один крестьянин писал Неккеру в 1788 году: «Бедняки страдают от холода и голода, в то время как каноники [соборное духовенство] пируют и не думают ни о чем, кроме как откормить себя, как свиней, которых должны зарезать на Пасху».26 Средние классы возмущались освобождением церковных богатств от налогов.

Большинство предыдущих революций было направлено против государства или церкви, редко — против обоих сразу. Варвары свергли Рим, но приняли Римскую католическую церковь. Софисты в Древней Греции, реформаторы в Европе XVI века отвергали господствующую религию, но уважали существующее правительство. Французская революция атаковала и монархию, и церковь, и взяла на себя двойную задачу и опасность — устранить и религиозные, и светские опоры существующего социального порядка. Стоит ли удивляться, что в течение десятилетия Франция сходила с ума?

II. ЖИЗНЬ НА КРАЮ

Философы признали, что, отвергнув теологические основы морали, они обязаны найти другую основу, другую систему убеждений, которая склоняла бы людей к достойному поведению как граждан, мужей, жен, родителей и детей.27 Но они вовсе не были уверены в том, что человеческое животное можно контролировать без морального кодекса, санкционированного сверхъестественным образом. Вольтер и Руссо в конце концов признали моральную необходимость народной религиозной веры. Мейбли, обращаясь к Джону Адамсу в 1783 году с «Замечаниями о правительстве… единых государств Америки», предупреждал его, что безразличие в религиозных вопросах, каким бы безобидным оно ни было у просвещенных и рациональных людей, смертельно опасно для морали масс. Правительство, по его мнению, должно контролировать и направлять мысли этих «детей» так же, как это делают родители в отношении молодежи.28 Во второй половине своей жизни Дидро размышлял над тем, как разработать естественную этику, и признал свою несостоятельность: «Я не осмелился написать даже первой строки;… я не чувствую себя равным этому возвышенному труду».29

Какая мораль преобладала во Франции после сорока лет нападок на сверхъестественные верования? Отвечая на этот вопрос, мы не должны идеализировать первую половину восемнадцатого века. Фонтенель незадолго до своей смерти в 1757 году сказал, что хотел бы прожить еще шестьдесят лет, «чтобы увидеть, к чему приведет всеобщая неверность, разврат и распад всех связей».3030 Если это высказывание (вероятно, несправедливое по отношению к среднему и низшему классу) отражает истинную картину нравов высшего класса во Франции до выхода «Энециклопедии» (1751), то вряд ли мы вправе приписывать философам недостатки морали во второй половине века. Другие факторы, помимо упадка религиозной веры, ослабляли старый моральный кодекс. Рост благосостояния позволял людям финансировать грехи, которые раньше обходились слишком дорого. Рестиф де Ла Бретонн показал добропорядочного буржуа, сетующего на ухудшение французского характера в связи с переходом населения из деревень и ферм в города;31 Молодые люди бежали от дисциплины семьи, фермы и окрестностей к разъедающим контактам и возможностям городской жизни и защитной анонимности городских толп. В книге «Парижские ночи» Рестиф описал Париж 1780-х годов как водоворот малолетних преступников, мелких воришек, профессиональных преступников, женских и мужских проституток. Тэн полагал, что Франция 1756–88 годов была больна «бродягами, нищенствующими, всякого рода непримиримыми духами… нечистыми, грязными, убогими и дикими, порожденными системой; и на каждой социальной язве они собирались, как паразиты».32 Эти человеческие отходы социального организма были продуктом человеческой природы и правления Бурбонов, и вряд ли их можно приписать философии или упадку религиозной веры.

Возможно, некоторые азартные игры, процветавшие в Париже (как и в Лондоне), были связаны с неверием; но в них участвовали все — и благочестивые, и нечестивые. В 1776 году все частные лотереи были подавлены, чтобы быть объединенными в Королевскую лотерею. Тем не менее, часть сексуального хаоса в высших классах можно с полным основанием отнести на счет атеизма. В романе Шодерлоса де Лакло «Опасные связи» (1782) вымышленные аристократы обмениваются записками об искусстве обольщения, строят планы по совращению пятнадцатилетней девочки, как только она покинет монастырь, и исповедуют философию морального нигилизма. Главный герой, виконт де Вальмон, утверждает, что все люди одинаково злы в своих желаниях, но большинство из них не могут их осуществить, потому что позволяют моральным традициям запугать себя. Мудрый человек, считает Вальмон, будет стремиться к тем ощущениям, которые сулят ему наибольшее удовольствие, и презрит все моральные запреты.33 Некоторые греческие софисты, как мы помним, пришли к аналогичным выводам, отбросив богов.34

Эту философию аморализма, как теперь известно всему миру, довел до тошноты граф, которого обычно называют маркизом де Садом. Он родился в Париже в 1740 году, двенадцать лет прослужил в армии, был арестован и приговорен к смерти за гомосексуальные преступления (1772), бежал, был схвачен, снова бежал, снова был схвачен и заключен в Бастилию. Там он написал несколько романов и пьес, настолько непристойных, насколько позволяло его воображение: прежде всего «Жюстину» (1791) и «Историю Жюльетты, или Процветание порока» (1792). Поскольку Бога нет, утверждал он, мудрый человек будет стремиться осуществить любое желание настолько, насколько это возможно без земного наказания. Все желания одинаково хороши; все моральные различия — заблуждение; ненормальные сексуальные отношения законны и на самом деле не являются ненормальными; преступление восхитительно, если избежать разоблачения; и мало что может быть более восхитительным, чем избиение красивой девушки. Читателей шокировал не столько аморализм де Сада, сколько его предположение о том, что полное уничтожение человеческой расы так мало затронет космос, что «прервет его ход не больше, чем если бы весь вид кроликов или зайцев был уничтожен».35 В 1789 году де Сад был помещен в психушку в Шарантоне; его выпустили в 1790 году, в 1803 году он был вновь признан неизлечимым, а в 1814 году умер.

Философы могли бы возразить, что этот аморализм — больное продолжение их критики христианского богословия, и что здравомыслящий человек признает моральные обязательства как с религиозной верой, так и без нее. Многие так и делали. И среди обычного населения Франции — даже Парижа — в эти годы появилось множество элементов морального возрождения: подъем чувств и нежности; триумф романтической любви над браками по расчету; молодая мать, гордо кормящая своего ребенка; муж, ухаживающий за собственной женой; семья, восстановленная в единстве как самый надежный источник социального порядка. Эти события часто связывались с некоторыми остатками христианского вероучения или с полухристианской философией Руссо; но атеист Дидро оказывал им горячую поддержку.

После смерти Людовика XV последовала реакция против его чувственности. Людовик XVI подал хороший пример своей простой одеждой и жизнью, верностью жене и осуждением азартных игр. Королева сама присоединилась к моде на простоту и возглавила возрождение чувствительности и сентиментальности. Французская академия ежегодно присуждала премию за выдающиеся добродетели.36 Большая часть литературы была благопристойной; романы Кребийона-сына были отброшены, а роман Бернардена де Сен-Пьера «Поль и Вирджиния» задал тон нравственной чистоте в любви. Искусство отражало новую мораль; Грёз и мадам Виже-Лебрен прославляли детей и материнство.

Христианство и философия вместе питали гуманизм, который породил тысячи дел филантропии и благотворительности. Во время суровой зимы 1784 года Людовик XVI выделил три миллиона ливров на помощь бедным; Мария-Антуанетта пожертвовала 200 000 из собственного кошелька; многие другие последовали его примеру. Король и королева помогли профинансировать школу для глухонемых, основанную аббатом де Л'Эпе в 1778 году для обучения новому алфавиту глухонемых, и школу для слепых детей, организованную Валентином Гайи в 1784 году. Мадам Неккер основала (1778) приют и больницу для бедных, которыми она лично руководила в течение десяти лет. Церкви, монастыри и обители распределяли продукты и лекарства. Именно в это царствование развернулась кампания по отмене рабства.

Нравы, как и мораль, отражают эпоху Руссо; никогда еще при Бурбонах они не были столь демократичными. Классовые различия остались, но они были сглажены большей добротой и широкой вежливостью. Талантливых людей без титула, если они научились мыться и кланяться, принимали в самых родовитых домах. Королева выпрыгивала из кареты, чтобы помочь раненому постильону; король и его брат граф д'Артуа прикладывали плечи к рулю, чтобы помочь рабочему вытащить телегу из грязи. Одежда стала проще: исчезли парики, а джентльмены отказались от вышивки, кружев и шпаг, за исключением придворных; к 1789 году по одежде человека трудно было определить его сословие. Когда Франклин захватил Францию, даже портные сдались ему; люди появлялись на улицах «одетые а-ля Франклин, в грубое сукно… и толстые башмаки».37

Дамы буржуазии одевались не менее красиво, чем придворные. После 1780 года женщины отказались от неуклюжей юбки-обруча, но укрепили себя жесткими подъюбниками, надеваемыми один на другой, как китайская головоломка. Лифы спереди были низко обрезаны, но грудь обычно прикрывалась треугольным платком, называемым фишю (застежка); его можно было утолщать, чтобы скрыть недостаток развития; поэтому французы называли их trompeurs или menteurs — обманщики или лжецы.38 Прически продолжали оставаться высокими, но когда Мария-Антуанетта потеряла большую часть волос во время одного из своих заточений, она заменила башенный стиль локонами, и новая мода распространилась через двор в Париж. Существовало двести фасонов женских шляпок; некоторые из них представляли собой шаткие сооружения из проволоки, перьев, лент, цветов и искусственных овощей; но в более легкие времена женщины следовали стилю королевы в Пти-Трианоне, покрывая голову простым платком. В результате величайшей революции некоторые женщины надели туфли на низком каблуке или удобные мулы.39

Более здоровый образ жизни сопровождал переход к более простой одежде. Все большее меньшинство выступало за «естественную жизнь»: никаких корсетов, никаких слуг, больше жизни на свежем воздухе и, по возможности, отъезд из города в деревню. Артур Янг сообщал: «Все, у кого есть загородные места, находятся в них, а те, у кого их нет, посещают тех, у кого они есть». Эта революция во французских нравах, безусловно, одна из лучших черт, которые они переняли у Англии. Ее внедрение было более легким благодаря волшебству трудов Руссо».40 Но многое из этого «возвращения к природе» было скорее разговорами или чувствами, чем действиями или реальностью; жизнь в Париже по-прежнему текла в головокружительной гонке с концертами, операми, спектаклями, скачками, водными видами спорта, карточными играми, танцами, балами, беседами и салонами.

III. САЛОН1ЕРЫ

Французские женщины украсили закат феодализма не только прелестями своих лиц и нарядов, но и непревзойденной способностью сделать французское общество не просто сборищем сплетников, а важнейшей частью интеллектуальной жизни нации. Гиббон, возобновив в 1777 году свое знакомство с парижскими салонами, писал:

Если бы Юлиан мог сейчас вновь посетить столицу Франции [где он родился в 331 году н. э.], он мог бы побеседовать с учеными и гениями, способными понять и наставить ученика греков; он мог бы извинить изящные глупости народа, чей воинственный дух никогда не был ослаблен потворством роскоши; и он должен был бы аплодировать совершенству того неоценимого искусства, которое смягчает, утончает и украшает общение общественной жизни.41

А в одном из писем он добавил: «Мне всегда казалось, что в Лозанне, как и в Париже, женщины намного превосходят мужчин».42

Старые салонньеры неохотно покидали сцену. Мадам Жеффрин, как мы уже видели, умерла в 1777 году. Мадам дю Деффан почти дожила до конца века, войдя в историю как одна из любовниц регента43 и открыв салон, который просуществовал с 1739 по 1780 год. Она уступила большинство литературных львов Жюли де Леспинассе и новым салонам, а Гораций Уолпол, впервые пришедший к ней в 1765 году, нашел ее ассортимент стареющих аристократов неинтересным. «Я обедаю там дважды в неделю и терплю всю ее скучную компанию ради регента».44-то есть ради живых воспоминаний о том замечательном междуцарствии, которое задало тон французскому обществу и нравам на последующие шестьдесят лет. Но (добавлял Гораций) она сама «восхитительна [в шестьдесят восемь лет], так же жадно следит за тем, что происходит каждый день, как я за прошлым столетием».

Он так восхищался ее умом, никогда не встречая такого блеска в до сих пор подавленных женщинах Англии, что ходил к ней каждый день и делал ей комплименты, которые, казалось, восстанавливали ее золотые дни. Она выделила ему специальное кресло, которое всегда было зарезервировано для него; она баловала его всеми проявлениями женской заботы. Будучи сама несколько мужественной, она не испытывала неудовольствия от его почти женственной деликатности. Не видя его, она могла создать его образ, близкий к ее желанию, и влюбилась в этот образ. Имея возможность видеть ее, он никогда не мог забыть о ее возрасте и физической беспомощности. Когда он вернулся в Англию, она писала ему письма, почти такие же горячие от преданности, как письма Жюли де Леспинасс к Гиберту, и написанные такой прекрасной прозой, какую только мог показать тот возраст. В своих ответах он пытался сдержать ее восторг; его бросало в дрожь при мысли о том, что сделают английские Селвины с таким сочным мясом для сатиры. Она терпела его упреки, подтверждала свою любовь, соглашалась называть ее дружбой, но уверяла его, что во Франции дружба часто бывает глубже и сильнее любви. «Я принадлежу вам больше, чем себе. Я бы хотела послать тебе вместо письма свою душу. Я охотно отдала бы годы своей жизни, чтобы быть уверенной, что буду жива, когда вы вернетесь в Париж». Она сравнивала его с Монтенем, «и это самая высокая похвала, которую я могла бы вам дать, потому что я не нахожу ни одного ума, столь же справедливого и столь же ясного, как его».45

В августе 1767 года он снова отправился в Париж. Она ждала его с девственным волнением. «Наконец-то, наконец-то нас не разделяет ни одно море. Я не могу заставить себя поверить, что человек вашей значимости, стоящий у руля великого правительства, а значит, и всей Европы, может… бросить все, чтобы прийти и увидеться со старой сибиллой в углу монастыря. Это действительно слишком абсурдно, но я очарован… Идемте, мой наставник!.. Это не сон — я знаю, что не сплю, — я увижу вас сегодня!» Она послала за ним карету; он сразу же отправился к ней. Шесть недель он радовал ее своим присутствием и огорчал своими предостережениями. Когда он уехал в Англию, она могла думать только о его возвращении в Париж. «Вы сделаете мой закат куда более прекрасным и счастливым, чем мой полдень или рассвет. Ваша воспитанница, покорная, как ребенок, желает видеть только вас».46

30 марта 1773 года он попросил ее больше не писать.47 Затем он сдался, и переписка возобновилась. В феврале 1775 года он попросил ее вернуть все его письма. Она согласилась, деликатно предложив ему ответить взаимностью. «Вам надолго хватит огня, если вы добавите к своим все те, что получили от меня. Это было бы справедливо, но я оставляю это на ваше благоразумие».48 Из восьмисот его писем к ней сохранилось только девятнадцать; все ее письма были сохранены и опубликованы после смерти Уолпола. Когда он узнал, что ее пенсия прекращена, он предложил заменить ее из своих собственных доходов; она не сочла это необходимым.

Крах ее романа омрачил естественный пессимизм женщины, которая не замечала красок жизни, но знала ее мели и глубины. Даже в своей слепоте она могла видеть сквозь все галантные поверхности неутомимый эгоизм самого себя. «Мой бедный наставник, — спрашивала она Уолпола, — неужели вы встречали только чудовищ, крокодилов и гиен? Что касается меня, то я вижу только дураков, идиотов, лжецов, завистников и иногда вероломных людей… Все, что я вижу здесь, иссушает мою душу. Ни в ком я не нахожу ни добродетели, ни искренности, ни простоты».49 Религиозные убеждения мало чем утешали ее. Тем не менее она продолжала ужинать, обычно два раза в неделю, и часто обедала вне дома, хотя бы для того, чтобы избежать скуки дней, таких же темных, как и ночи.

Наконец она, научившаяся ненавидеть жизнь, перестала хвататься за нее и примирилась со смертью. Болезни, которыми страдает старость, набирались и набирались, и она чувствовала себя слишком слабой в свои восемьдесят три года, чтобы бороться с ними. Она вызвала священника и без особой веры предалась надежде. В августе 1780 года она отправила Уолполу свое последнее письмо:

Сегодня мне еще хуже…. Я не могу думать, что это состояние означает что-то, кроме конца. Я не настолько силен, чтобы бояться, и, поскольку я больше не увижу вас, мне не о чем сожалеть…Развлекайте себя, мой друг, как можете. Не тревожьтесь о моем состоянии… Вы еще пожалеете обо мне, ведь человеку приятно знать, что его любят.50

Она умерла 23 сентября, оставив Уолполу свои документы и собаку.

Многие другие салоньерки продолжили великую традицию: Мадам д'Удето, д'Эпинэ, Дени, де Генлис, Люксембург, Кондорсе, Буфлер, Шуазель, Граммон, Богарне (жена дяди Жозефины). Добавьте ко всему этому последний великий дореволюционный салон — салон мадам Неккер. Около 1770 года она начала устраивать приемы по пятницам; позже она принимала и по вторникам, когда господствовала музыка; там война Глюка и Пиччини разделяла обедающих, а Миле Клерон объединяла их, декламируя свои произведения. Клерон объединяла их, декламируя отрывки из своих любимых партий. По пятницам здесь можно было встретить Дидро, Мармонтеля, Морелле, д'Алембера (после смерти Жюли), Сен-Ламбера, Гримма (после смерти мадам д'Эпинэ), Гиббона, Рейналя, Бюффона, Гибера, Галиани, Пигаля и особого литературного друга Сюзанны, Антуана Тома. Именно на одном из этих собраний (апрель 1770 года) была высказана идея о статуе Вольтеру. Там Дидро усмирил свои ереси и стал почти утонченным. «Я сожалею, — писал он мадам Неккер, — что мне не посчастливилось узнать вас раньше. Вы, несомненно, вдохнули бы в меня чувство чистоты и деликатности, которое перешло бы из моей души в мои произведения».51 Другие отзывались о вас не столь благожелательно. Мармонтель, хотя и оставался ее другом в течение двадцати пяти лет, так описывал Сюзанну в своих «Мемуарах»: «Незнакомая с нравами и обычаями Парижа, она не обладала ни одной из прелестей молодой француженки… У нее не было ни вкуса в одежде, ни непринужденности в поведении, ни очарования в вежливости, а ее ум, как и выражение лица, были слишком отрешенными, чтобы обладать грацией. Самыми привлекательными ее качествами были благопристойность, искренность и доброта сердца».52 Аристократические дамы не были к ней расположены; баронесса д'Оберкирх, посетившая Некеров с великим герцогом Павлом в 1782 году, назвала ее «просто гувернанткой»;53 а маркиза де Креки разорвала ее в клочья в нескольких очаровательно злобных страницах.54 Мадам Неккер должна была обладать многими хорошими качествами, чтобы завоевать любовь Гиббона, но она так и не смогла преодолеть свое кальвинистское наследие; она оставалась чопорной и пуританской, несмотря на свое богатство, и так и не приобрела утонченной веселости, которую французы ожидали от женщин.

В 1766 году она родила будущую мадам де Сталь. Жермена Неккер, росшая среди философов и государственных деятелей, в десять лет стала пандитом. Ее развитый интеллект стал предметом гордости родителей, пока ее своенравный и возбудимый темперамент не стал действовать матери на нервы. Сюзанна, с каждым днем становившаяся все более консервативной, приучила Жермену к строгой дисциплине; дочь взбунтовалась, и разлад в элегантном доме сравнялся с хаосом в финансах государства. Трудности Неккера, пытавшегося избежать банкротства правительства, несмотря на войну в Америке, и недовольство мадам Неккер каждой критикой, которую он получал в прессе, усугубляли несчастье матери, и Сюзанна начала тосковать по спокойной жизни, которую она вела в Швейцарии.

В 1786 году Жермена вышла замуж и взяла на себя часть обязанностей хозяйки в салоне своей матери. Но французский салон переживал упадок, литературные дискуссии уступали место жажде и пристрастию к политике. «У меня нет литературных новостей, чтобы сообщить тебе», — писала Сюзанна подруге в 1786 году. «Такие разговоры больше не в моде; кризис слишком велик; людям неинтересно играть в шахматы на краю пропасти».55 В 1790 году семья переехала в Коппет, шато, которое Неккер купил на северном берегу Женевского озера. Там царствовала госпожа де Сталь, а госпожа Неккер долгие годы страдала от мучительной нервной болезни, которая оборвала ее жизнь в 1794 году.

IV. МУЗЫКА

«Что касается музыки, — писал Моцарт из Парижа 1 мая 1778 года, — то меня окружают одни грубые звери… Спросите любого, кто вам понравится, — при условии, что он не француз по происхождению, — и если он хоть что-нибудь знает об этом, то скажет то же самое….. Я буду благодарить Всемогущего Бога, если мне удастся спастись с незапятнанным вкусом».56 Это были трудные слова, но Гримм и Гольдони согласились с ними;57 Однако все три критика были иностранцами. Музыкальный вкус парижан из высшего сословия отражал их нравы, склоняясь к сдержанности выражения и правильности формы; он все еще напоминал эпоху Людовика XIV. Однако именно в первые годы нового царствования половина Парижа потеряла сдержанность и, возможно, хорошие манеры в азарте борьбы за Пиччини и Глюка. Обратите внимание на письмо Жюли де Леспинасс от 22 сентября 1774 года: «Я постоянно хожу на «Орфе и Эвридику». Я жажду слышать дюжину раз в день этот раздирающий меня воздух… «J'ai perdu mon Eurydice»».58 Париж не умер для музыки, хотя он больше импортировал, чем производил.

В 1751 году семнадцатилетний Франсуа-Жозеф Госсек прибыл из родного Эно в Париж с рекомендательным письмом к Рамо. Старый мастер добился для него должности дирижера частного оркестра, который содержал Александр-Жозеф де Ла Попелиньер. Для этого «оркестра» Госсек сочинил (1754 и далее) симфонии, на пять лет опередив первую симфонию Гайдна, а в 1754 году опубликовал квартеты, на год опередив квартеты Гайдна. В 1760 году он представил в церкви Святого Роха свою «Мессу умерших», в которой зародилась идея играть на духовых инструментах Tuba mirum вне церкви. Предприимчивости и многогранности Госсека не было предела. В 1784 году он основал Королевскую школу пения, которая стала ядром знаменитой Парижской консерватории музыки. Он добился умеренного успеха в опере, комической и серьезной. Он приспособился к революции и сочинил несколько самых известных песен, в том числе «Гимн Верховному существу» для празднования Робеспьера (8 июня 1794 года). Он пережил все политические перемены и умер в 1829 году в возрасте девяноста пяти лет.

Доминирующей фигурой во французской опере этого периода был Андре Гретри. Как и многие другие выдающиеся деятели французской музыки XVIII века, он был иностранцем, родившимся в Льеже в 1741 году, сыном скрипача. В день своего первого причастия, как он рассказывает, он попросил Бога дать ему умереть сразу, если ему суждено стать хорошим человеком и великим музыкантом. В тот день ему на голову упала стропила и сильно ранила его; он выздоровел и пришел к выводу, что благородное будущее было обещано ему Богом.59 С шестнадцати лет он периодически страдал от внутренних кровоизлияний, выхаркивая по шесть чашек крови за день; его лихорадило, иногда он бредил, а временами почти сходил с ума от невозможности остановить крутящуюся в голове музыку. Даже плохую музыку можно было простить человеку, который так мучился и тем не менее сохранял бодрость на протяжении семидесяти двух лет.

В семнадцать лет он сочинил шесть симфоний, достаточно хороших, чтобы получить от каноника собора средства на поездку в Рим. Если верить увлекательным «Запискам», которые он опубликовал в 1797 году, он прошел весь путь пешком.60 Во время восьмилетнего пребывания в Италии он под влиянием успеха Перголези начал сочинять комические оперы. Приехав в Париж (1767), он получил поддержку от Дидро, Гримма и Руссо. Он изучал драматическое искусство Миле. Клерон, выработал особое умение подстраивать свою музыку к акцентам и интонациям драматической речи и достиг в своих операх лирической деликатности и нежности, которые, казалось, отражали дух Руссо и возвращение к простоте и сентиментальности во французской жизни. Он оставался популярным на протяжении всей революции, которая приказала опубликовать его произведения за государственный счет; арии из его опер пели революционные толпы. Наполеон назначил ему пенсию. Он нравился всем, потому что у него было так мало стигматов гения: он был добр, ласков, общителен, скромен, хорошо отзывался о своих соперниках и платил долги. Он любил Руссо, хотя Руссо его обижал; в старости он купил Эрмитаж, где жил Руссо. В этом домике 24 сентября 1813 года, в то время как Наполеон воевал со всей Европой, Гретти умер.

V. ИСКУССТВО ПРИ ЛЮДОВИКЕ XVI

Теперь стиль Louis Seize, начавшийся почти со дня рождения Людовика XVI (1754), продолжил свою реакцию против извилистых неровностей барокко и женственных изысков рококо и перешел к мужественным линиям и симметричным пропорциям неоклассического искусства, вдохновленного раскопками в Геркулануме и греко-римской пылкостью Винкельмана. Самый известный пример нового стиля в архитектуре — Пти-Трианон; забавно, что госпожа дю Барри и Мария-Антуанетта, которые не были на равных, сошлись во мнении, наслаждаясь этой скромной данью классическому порядку и простоте. Другой симпатичный пример — нынешний Дворец Почетного легиона, построенный Пьером Руссо как отель Сальм (1782) на левом берегу Сены. Более массивным произведением стиля является Дворец правосудия, перестроенный в 1776 году, с его великолепной кованой решеткой, обращенной к Двору Маи. Национальный театр Одеон (1779 г.) имеет мрачную дорическую форму; более приятным является театр в Амьене (1778 г.), построенный Жаком Руссо в союзе классики и ренессанса. В Бордо Виктор Луи построил (1775) по классическим образцам огромный театр, который Артур Янг описал как «безусловно, самый великолепный во Франции; я не видел ничего, что могло бы с ним сравниться».61

Внутреннее убранство сохраняло французскую элегантность. Гобелены выходили из моды, за исключением покрытий для кресел и диванов; обои с рисунком привозили из Китая, но использовали их в основном в спальнях; стены салонов обычно делились на панели из обработанного дерева, украшенные резьбой или росписью с фигурами или цветочными арабесками, соперничающими с лучшими итальянскими. Лучшую мебель во Франции Людовика XVI спроектировали и изготовили два немца, Жан-Анри Ризенер и Давид Рентген; в коллекции Уоллеса есть несколько завидных образцов, сделанных для Марии-Антуанетты и Пти-Трианона.

Скульптура процветала. Пигаль, Фальконе и Жан-Жак Каффьери продолжали жить со времен Людовика XV. Огюстен Пажу, начавший работать в это царствование, теперь вступил в свои права. По заказу Людовика XVI он вырезал украшения для Пале-Рояля и Пале-Бурбона. В его «Покинутой Психее»,62 он попытался примирить два элемента нового времени — нежные чувства и классическую форму. Он передал свое искусство и отдал свою дочь в жены Клодиону, настоящее имя которого было Клод Мишель. Клодион проложил путь к процветанию с помощью терракотовых групп, слегка эротизированных, и достиг зенита, создав статую Монтескье.63 Весь экстаз плоти воспевается в «Нимфе и сатире», которая сейчас находится в нью-йоркском музее Метрополитен.

Высшим скульптором эпохи был Жан-Антуан Гудон. Его отец был носильщиком, но учился в художественной школе. Жан родился в Версале и вдыхал скульптуру от статуй, которыми Людовик XIV наполнил сады Ле Нотр. После обучения у Пигаля он в двадцать лет получил Римскую премию и отправился в Италию (1760). Вырезанный им в Риме Святой Бруно так понравился Клименту XIV, что тот заметил: «Святой мог бы говорить, если бы правила его ордена не предписывали молчание».64 В Париже он вырезал или отлил целую череду Диан; одна из них в бронзе, хранящаяся в коллекции Хантингтона, представляет собой чудо классических черт и французского изящества. Более известна бронзовая Диана Нуэ, хранящаяся сейчас в Лувре; ей было отказано в месте в Салоне 1785 года, возможно, потому, что (по словам одного критика) «она была слишком красива и слишком обнажена, чтобы выставлять ее на всеобщее обозрение».65 Но более вероятно, что статуя нарушала традиционное представление о целомудренной Диане.

Гудон, как и многие художники XVIII века, находил больше пользы в современных портретах, чем в неприкосновенных богинях. Тем не менее он решил быть честным с фактами и показывать характер, а не лицо. Он проводил много часов в президиумах медицинских школ, изучая анатомию. По возможности он тщательно измерял голову натурщика и вырезал или отливал статую в соответствии с ней. Когда возник вопрос о том, действительно ли труп, эксгумированный в Париже, был, как утверждалось, трупом Джона Пола Джонса, форма и размеры черепа были сравнены с размерами портрета, отлитого Гудоном в 1781 году, и совпадение было настолько близким, что идентичность была принята как подтвержденная.66 Он высек на мраморе своего Мирабо все следы оспы, показал каждую тень и морщинку, даже огонь и глубину глаз, и губы, приоткрытые в готовности говорить.

Вскоре все титаны потрясений были рады сесть за его стол, и он передал их нам с верностью, которая превратила мрамор и бронзу в плоть и душу истории. Так мы теперь можем видеть Вольтера, Руссо, Дидро, д'Алембера, Бюффона, Тюрго, Людовика XVI, Екатерину II, Калиостро, Лафайета, Наполеона, Нея. Когда Вольтер приехал в Париж в 1778 году, Гудон сделал несколько его статуй: бронзовый бюст в Лувре, изображающий изнеможение и усталость; похожий мраморный бюст в Музее Виктории и Альберта; другой в коллекции Уоллеса; идеализированная улыбающаяся голова по заказу Фридриха Великого; и самая известная из всех статуй, подаренная мадам Дени Комедии-Франсез: Вольтер, сидящий в струящейся мантии, костлявые пальцы, вцепившиеся в ручки кресла, тонкие губы, беззубый рот, немного веселья в тоскливых глазах — это одна из величайших статуй в истории искусства. В том же году, узнав о смерти Руссо, Гудон поспешил в Эрменонвиль и взял посмертную маску соперника Вольтера; из нее он сделал бюст, который сейчас находится в Лувре; это тоже шедевр.

Были и американские герои, и Гудон сделал их настолько реалистичные головы, что на монетах Соединенных Штатов до сих пор изображены его подобия Вашингтона, Франклина и Джефферсона. Когда Франклин вернулся в Америку в 1785 году, Гудон отправился вместе с ним; он поспешил в Маунт-Вернон и уговорил занятого и нетерпеливого Вашингтона посидеть за него, без перерыва, в течение двух недель; так он сделал статую, которая украшает капитолий штата в Ричмонде, Виргиния, — человека из гранита, усеянного дорогими победами и оставшимися задачами. Здесь снова проявляется то единение души и тела, которое является знаком и печатью искусства Гудона.

Такая скульптура превратила бы живопись в мелкий деликатес, если бы не то, что Грёз и Фрагонар продолжали работать на протяжении всего царствования и революции, а художник Жак-Луи Давид, сделавший столь же стремительную карьеру, как и Наполеон, стал диктатором всех искусств во Франции. Он учился технике у своего двоюродного деда Франсуа Буше и стал первоклассным рисовальщиком, мастером линии и композиции, а не цвета. Буше заметил, что изменение нравов со времен Помпадур и Дю Барри до Марии-Антуанетты привело к сокращению рынка груди и ягодиц; он посоветовал Давиду пойти и перенять целомудренный неоклассический стиль в мастерской Жозефа Вьена, который рисовал римских солдат и героических женщин. В 1775 году Давид отправился вместе с Вьеном в Рим. Там он почувствовал влияние Винкельмана и Менгса, античных скульптур в Ватиканской галерее, руин, найденных в Геркулануме и Помпеях. Он принял неоклассические принципы и взял греческую скульптуру в качестве образца для своей живописи.

Вернувшись в Париж, он выставил ряд классических сюжетов, тщательно прорисованных: Андромаха, плачущая над мертвым телом Гектора (1783), Клятва Горациев (1785), Смерть Сократа (1787), Брут, возвращающийся после осуждения своих сыновей на смерть (1789). 67 (По легенде, рассказанной Ливием, Луций Юний Брут, будучи претором молодой Римской республики (509 г. до н. э.), приговорил к смерти собственных сыновей за заговор с целью восстановления царей). Эту последнюю картину Давид написал в Риме; когда он предложил ее парижской Академии, выставка была запрещена; художественная общественность протестовала; в конце концов полотно было показано, и это усилило революционную лихорадку того времени. Париж увидел в этих картинах и в суровой этике, которую они несли, двойной бунт — против аристократического рококо и королевской тирании. Давид стал радикальным героем парижских студий.

Во время революции он был избран в Конвент, а в январе 1793 года проголосовал за казнь короля. Другой депутат, который так голосовал, был убит роялистом (20 января 1793 года); тело было выставлено на всеобщее обозрение как тело республиканского мученика; Давид написал картину «Последние мгновения Лепелетье»; Конвент повесил ее в своей палате. Когда Марат был убит Шарлоттой Кордей (13 июля 1793 года), Давид изобразил мертвеца, лежащего полупогруженным в ванну; редко когда искусство было столь реалистичным и столь рассчитанным на то, чтобы вызвать чувства. Эти две картины создали мартирологию Революции. Давид с энтузиазмом работал на Дантона и Робеспьера; в ответ его назначили директором всех парижских искусств.

Когда Наполеон пришел к власти с римским титулом консула, Давид писал для него картины с тем же рвением, что и для лидеров Террора. Он видел в Бонапарте сына Революции, который борется за то, чтобы короли Европы не смогли вернуть Франции свои права. Когда Наполеон стал императором (1804), обожание Давида не угасло, и Наполеон назначил его художником при императорском дворе. Художник создал для него несколько знаменитых картин: Переход Наполеона через Альпы, Коронация Жозефины Наполеоном и Распределение орлов; эти огромные картины были позже размещены на стенах комнат в Версальском дворце. Тем временем Давид продемонстрировал свою универсальность, написав превосходные портреты мадам Рекамье и папы Пия VI.68 После реставрации Бурбонов Давид был изгнан как цареубийца; он удалился в Брюссель, куда приехала его жена (покинувшая его в 1791 году из-за его революционного пыла), чтобы разделить его изгнание. Теперь он вернулся к классическим сюжетам и к скульптурному стилю живописи, который предпочитал Менгс. В 1825 году, в возрасте семидесяти семи лет, он завершил одну из самых впечатляющих карьер в истории искусства.

Среди его портретов — портрет мадам Виже-Лебрен, которая отвергала революцию и предпочитала королей и королев. К концу своей восьмидесятисемилетней жизни (1755–1842) она опубликовала мемуары, в которых дала приятный отчет о своей юности, печальную историю своего замужества, маршрут своей творческой одиссеи и образ доброй женщины, потрясенной жестокостью истории. Ее отец, художник-портретист, умер, когда ей было тринадцать лет, не оставив состояния, но Элизабет была настолько способной ученицей, что уже в шестнадцать лет получала хороший доход от своих портретов. В 1776 году она вышла замуж за другого художника, Пьера Лебрена, внучатого племянника Шарля Ле Брюна, который был мастером искусств при Людовике XIV. Ее муж (по ее словам) растратил ее состояние и свое благодаря «необузданной страсти к женщинам дурной нравственности, соединенной с его пристрастием к азартным играм».69 Она родила ему дочь (1778) и вскоре после этого ушла от него.

В 1779 году она написала Марию-Антуанетту, которая так увлеклась ею, что снялась для двадцати портретов. Эти две женщины стали такими подругами, что вместе пели нежные песни, которыми Гретти выжимал слезы из глаз Парижа. Эта королевская благосклонность и изысканная элегантность ее работ открыли перед привлекательной художницей все двери. Она делала всех женщин прекрасными, вставляя розы в увядшие щеки; вскоре каждая состоятельная дама жаждала сесть к ней. Она получала такие высокие гонорары, что могла содержать дорогую квартиру и салон, который посещали лучшие музыканты Парижа.

Несмотря на дружбу с королевой, она трижды выходила на сцену, чтобы изобразить госпожу дю Барри в Лувесьенне. В третий раз (14 июля 1789 года) она услышала звуки пушечной стрельбы в Париже. Вернувшись в город, она узнала, что Бастилия взята, а победившая толпа несет головы дворян на окровавленных пиках. 5 октября, в то время как другая толпа топала в Версаль, чтобы сделать короля и королеву своими пленниками, она собрала все свои вещи и начала тринадцатилетнее добровольное изгнание. В Риме она сделала знакомый портрет себя и своей дочери.70 В Неаполе она изобразила леди Гамильтон в образе вакханки.71 Она писала в Вене, Берлине и Санкт-Петербурге, а когда революция завершилась, вернулась во Францию (1802). Там, торжествуя над всеми превратностями, она прожила еще сорок лет, мудро уйдя из жизни до возобновления революции.

VI. ЛИТЕРАТУРА

За короткий период с 1774 по 1789 год французская литература создала несколько запоминающихся произведений, которые до сих пор находят читателей и волнуют умы: «Максимы» Шамфора, «Поль и Вирджиния» Бернардена де Сен-Пьера, «Опасные связи» Шодерлоса де Лакло (о которых мы уже достаточно сказали), хаотичные, но показательные тома Рестифа де Ла Бретонна.

Это были острова, вырывающиеся из литературного моря школ, библиотек, кружков чтения, лекций, газет, журналов, памфлетов и книг — такого кипения и брожения чернил мир еще не знал. Лишь небольшое меньшинство французов умело читать;72 Тем не менее миллионы из них жаждали знаний и бурлили идеями. Энциклопедии, сборники научных трудов, конспекты знаний пользовались широким спросом. Философы и реформаторы возлагали большие надежды на распространение образования.

Хотя иезуиты исчезли, а школы теперь контролировались государством, большая часть преподавания по-прежнему находилась в руках духовенства. Университеты, жестко ортодоксальные в религии и политике, впали в оцепенение и уныние, и только в конце века начали обращать внимание на науки. Но публичные лекции по науке посещались охотно, а технические школы множились. В колледжах почти все студенты принадлежали к среднему классу; молодые дворяне отправлялись скорее в ту или иную из двенадцати военных академий, которые Сен-Жермен основал в 1776 году или после него. (В одной из них, в Бриенне, учился Наполеон Бонапарт). Студенты колледжей, как нам сообщают, «часто создавали организации для поддержки политических демонстраций»;73 А поскольку в это время выпускников колледжей было больше, чем могла использовать французская экономика, то те, кто не имел места, становились выразителями недовольства; такие люди писали памфлеты, разжигавшие огонь восстания.

У богатых были личные библиотеки, с завидным постоянством размещавшиеся в роскошных переплетах и иногда читаемые. Представители среднего и низшего классов пользовались циркулярными библиотеками или покупали свои книги — почти все в мягких обложках — в киосках или магазинах. В 1774 году объем продаж книг в Париже был в четыре раза больше, чем в гораздо более густонаселенном Лондоне.74 Рестиф де Ла Бретонн сообщал, что чтение сделало парижских рабочих «несговорчивыми».75

Газеты росли в количестве, размерах и влиянии. Старая Gazette de France, основанная в 1631 году, все еще была официальным и недоверчивым распространителем политических новостей. Газета «Меркюр де Франс», которая начала выходить в 1672 году под названием «Меркюр галант», в 1790 году выходила тиражом тринадцать тысяч экземпляров, что считалось превосходным; Мирабо называл ее самой искусной из французских газет.76 Journal de Farts, первая французская ежедневная газета, начала выходить в 1777 году; более известная Moniteur появилась только 24 ноября 1789 года. Существовало множество провинциальных газет, таких как «Курьер де Прованс», которую редактировал Мирабо-сын.

Памфлеты были наводнением, которое в конце концов сметало все на своем пути. В последние месяцы 1788 года во Франции было опубликовано около 2500 экземпляров.77 Некоторые из них имели исторический эффект, как, например, «Что есть государство?» аббата Сьеса или «Свободная Франция» Камиля Десмулена. К июлю 1789 года пресса стала самой мощной силой во Франции. Неккер описал ее в 1784 году как «невидимую силу, которая, не имея ни богатства, ни оружия, ни армии, диктует одинаково и в городе, и при дворе, и даже во дворцах королей».78 Не последнюю роль в агитации сыграли песни; Шамфор назвал правительство монархией, ограниченной народным воздухом.79

Шамфор сам был втянут в революционное течение и прошел путь от персоны грата при дворе до участника штурма Бастилии. Родившись сыном деревенского бакалейщика (1741), он приехал в Париж и жил за счет своего ума и остроумия. Женщины содержали и кормили его только для того, чтобы иметь возможность пообщаться с ним. Он написал несколько драм, одна из которых, поставленная в Фонтенбло, так понравилась Марии-Антуанетте, что она уговорила короля назначить ему пенсию в двенадцать сотен ливров. Он стал секретарем сестры Людовика XVI и получал еще две тысячи ливров в год. Казалось, все связывало его с королевским делом, но в 1783 году он познакомился с Мирабо и вскоре превратился в язвительного критика правительства. Именно он дал Сьезе броское название его знаменитому памфлету.

Тем временем, вдохновленный Ларошфуко, Вовенаргом и Вольтером, он записывал «максимы», выражающие его сардонический взгляд на мир. Мадам Гельветий, которая в течение многих лет держала его в качестве гостя в Севре, говорила: «Всякий раз, когда я беседовала с Шамфором утром, я была опечалена до конца дня».80 Он считал жизнь обманом надежды. «Надежда — это шарлатан, который всегда нас обманывает; что касается меня, то мое счастье началось только тогда, когда я отказался от надежды».81 «Если бы жестокие истины, печальные открытия, секреты общества, составляющие знания человека мира, достигшего сорока лет, были известны этому же человеку в двадцать лет, он либо впал бы в отчаяние, либо сознательно стал бы порочным».82 В конце эпохи Разума Шамфор смеялся над тем, что разум является не столько повелителем страстей, сколько орудием зла. «Человек, при настоящем состоянии общества, кажется более развращенным своим разумом, чем своими страстями».83 Что касается женщин, то «какое бы зло ни думал о них мужчина, нет женщины, которая не думала бы о них еще хуже, чем он».84 Брак — это ловушка. «И брак, и безбрачие — оба хлопотны; мы должны предпочесть тот, чьи неудобства не нуждаются в исправлении».85 «Женщины отдают дружбе только то, что заимствуют у любви».86 и «любовь, в том виде, в каком она существует в обществе, есть не что иное, как обмен фантазиями и соприкосновение двух шкур».87

Когда Шамфор вышел из дворцов и особняков на улицы Парижа, его пессимизм усилился. «Париж, город развлечений и удовольствий, где четыре пятых людей умирают от горя… место, которое смердит и где никто не любит».88 Единственным лекарством от этих трущоб была бездетность. «К несчастью для человечества, к счастью для тиранов, бедные и несчастные не обладают инстинктом или гордостью слона, который не размножается в неволе».89

Временами Шамфор предавался идеалу. «Необходимо объединить противоположности: любовь к добродетели с безразличием к общественному мнению; вкус к работе с безразличием к славе; заботу о своем здоровье с безразличием к жизни».90 Несколько лет он думал наполнить жизнь смыслом, посвятив себя революции, но пять лет общения с Мирабо, Дантоном, Маратом и Робеспьером вернули ему отчаяние. Тогда ему показалось, что революционный девиз «Свобода, равенство, братство» стал означать «Будь моим братом или я убью тебя».91 Он встал на сторону жирондистов и обрушился на более радикальных лидеров со своим безрассудным остроумием. Его арестовали, но вскоре отпустили. Под угрозой ареста он снова застрелился и зарезался. Он продержался до 13 апреля 1794 года и умер, сказав Сьезе: «Наконец-то я ухожу из этого мира, где сердце должно разбиться или стать бронзовым [Je m'en vais enfin de ce monde, où il faut que le cœur se brise ou se bronze |]».92

Если в Шамфоре преобладало влияние Вольтера, то в Жаке-Анри Бернардене де Сен-Пьере влияние Руссо было полным и явным. В возрасте тридцати одного года (1768) он отправился в качестве инженера по заданию правительства на остров Он-де-Франс, ныне называемый Маврикий. На этом гористом, дождливом, плодородном острове он нашел то, что считал «состоянием природы» Руссо — мужчин и женщин, живущих в непосредственной близости от земли и свободных от пороков цивилизации. Вернувшись во Францию (1771), он стал преданным другом Жан-Жака, научился терпеть его истерики и думать о нем как об очередном спасителе человечества. В книге «Путешествие по острову Франция» (1773) он описал простую жизнь и устойчивую религиозную веру населения острова. Епископ Экса увидел в этой книге здоровую реакцию против Вольтера и добился для автора королевской пенсии в тысячу ливров. В ответ Бернарден опубликовал «Исследования природы» (1784) и «Гармонии природы» (1796), в которых описал чудеса растительного и животного мира и утверждал, что многочисленные примеры очевидного приспособления, цели и замысла доказывают существование высшего разума. Он пошел дальше Руссо в возвеличивании чувства над разумом. «Чем дальше продвигается разум, тем больше он приносит нам доказательств нашего ничтожества; и далеко не успокаивая наши печали своими исследованиями, он часто увеличивает их своим светом… Но чувство… дает нам возвышенный импульс, и, подчиняя себе наш разум, оно становится самым благородным и самым приятным инстинктом в человеческой жизни».93

Ко второму изданию «Этюдов» (1788) Бернарден приложил роман «Поль и Вирджиния» (Paul et Virginie), который остается классикой французской литературы на протяжении десятка смен вкусов. Две беременные француженки приезжают на Маврикий, у одной умер муж, другую бросил любовник. Одна рожает Поля, другая — Виржини. Дети растут в горной долине, среди величественных пейзажей, благоухающих природными цветами. Их нравственность формируется под влиянием материнской заботы и религиозного воспитания. Как только они достигают половой зрелости, они влюбляются друг в друга — и никого больше нет рядом. Виржини отправляют во Францию за наследством, что нечасто случается в природном государстве. Ей предлагают замужество и большое состояние, если она останется во Франции, но она отказывается и возвращается на Маврикий к Полю. Он бежит на берег, чтобы увидеть приближающийся корабль; его охватывает радость от мыслей о любви и счастье, но судно попадает на мелководье, садится на мель, и его разбивает шторм; Виржини тонет, пытаясь добраться до берега. Поль умирает от горя.

Маленькая книжка представляет собой поэму в прозе, рассказанную с простотой стиля, чистотой и музыкой языка, не превзойденными нигде во французской литературе. Ее благочестие и сентиментальность соответствовали настроению того времени, и никого не беспокоил тот факт, что у этих добродетельных женщин и детей были рабы.94 Бернарден был назван подлинным преемником Руссо; женщины писали ему в том же тоне благочестивого восхищения, в котором они утешали автора «Эмиля». Как и Руссо, Бернарден не пользовался своей славой; он сторонился общества и тихо жил среди бедняков. Революция оставила его невредимым. Среди ее насилия он женился в возрасте пятидесяти пяти лет на двадцатидвухлетней Фелисите Дидо; она родила ему двоих детей, которых назвали Поль и Виржини. После смерти Фелисите он женился снова, в шестьдесят три года, на молодой женщине, Дезире де Пеллепу, которая с любовью заботилась о нем до самой его смерти в 1814 году. Перед смертью он увидел, как возвышается Шатобриан, который принял из его рук факел французского романтизма и благочестия и пронес его в девятнадцатый век.

В эту эпоху появилось несколько незначительных книг, которые уже не читают, но которые придали голос и цвет тому времени. Аббат Жан-Жак Бартелеми опубликовал в возрасте семидесяти двух лет (1788), после тридцати лет работы над книгой, «Путешествие молодого Анахарсиса в Грецию», в котором описал внешность, древности, учреждения, обычаи и монеты Греции четвертого века до нашей эры, как их видел скифский путешественник; книга появилась на гребне классической волны и была одним из выдающихся литературных успехов эпохи. Она почти основала науку нумизматику во Франции.

По популярности с ней соперничала книга «Руины, или Размышления о революциях империй», которую граф Константин де Вольней выпустил в 1791 году после четырехлетнего путешествия по Египту и Сирии. Видя разрушенные остатки древних цивилизаций, он спрашивал: «Кто может гарантировать нам, что подобное запустение не постигнет однажды и нашу страну?» Сейчас мы не решаемся дать оптимистичный ответ на этот вопрос, но Вольней, живущий в конце эпохи Разума и унаследовавший, как и Кондорсе, все ее надежды для человечества, сообщил своим читателям, что крах тех старых империй был вызван невежеством их народов, которое было связано с трудностями передачи знаний от человека к человеку и от поколения к поколению. Но теперь эти трудности были преодолены благодаря изобретению книгопечатания. Чтобы предотвратить гибель цивилизации, отныне необходимо лишь широкое распространение знаний, которые побуждают людей и государства примирять свои необщительные порывы с общим благом. При таком равновесии сил война уступит место арбитражу, и «весь род станет одним великим обществом, единой семьей, управляемой одним духом и общими законами, наслаждаясь всем счастьем, на которое способна человеческая природа».95

Мы переходим к невероятной карьере Николя-Эдме Рестифа де Ла Бретонна, которого некоторые современники называли «Руссо из сточной канавы» и «Вольтером из горничных»; автора около двухсот томов, многие из которых были напечатаны его собственной рукой и в его типографии, некоторые — нарочито порнографические, и все они представляют собой подробную картину нравов и поведения низших классов в эпоху правления Людовика XVI.

В книге «Жизнь моего отца» (1779) он нежно идеализирует своего отца, Эдмона, который, по его словам, обладал «воздухом Геркулеса и нежностью девушки».96 Сын записал свою собственную жизнь в шестнадцати томах под названием «Месье Николя» (1794–97) — фактах и вымыслах о его превратностях, увлечениях и идеях. Он родился в 1737 году на ферме в Саси (один из участков которой назывался Ла Бретонн), в двадцати милях от Осера. В возрасте одиннадцати лет, уверяет он, он впервые стал отцом.97 В четырнадцать лет он влюбился в семнадцатилетнюю Жаннет Руссо и начал свое пожизненное обожание женских ног. «Мое чувство к ней было столь же чистым и нежным, сколь и сильным… Ее прелестная ножка была для меня неотразима».98 Возможно, чтобы избавить его от подобных увлечений, его отправили в Осер (1751) в качестве ученика печатника. Вскоре он соблазнил жену своего хозяина, но в этом он единственный авторитет. К пятнадцати годам, рассказывает он, у него было пятнадцать «любовниц». После четырех лет таких занятий он переехал в Париж; там он устроился подмастерьем печатника, зарабатывая два с половиной франка в день, что позволяло ему питаться и оплачивать случайных проституток; иногда, когда средств было мало, он спал с угольщицами.99 В 1760 году, в возрасте двадцати шести лет, он женился на Аньес Лебек, женщине почти такой же опытной, как и он сам; каждая из них оказалась неверной. Они развелись в 1784 году, но не из-за этих прегрешений, а потому, что оба увлеклись авторством и соперничали за бумагу, чернила и славу.

Николя начал свою писательскую карьеру в 1767 году с пьесы Le Pied de Fanchette, в которой пиететом была ножка девушки. Его первым литературным успехом стала книга «Извращенный пайсан» (Le Paysan perverti, 1775). В ней в форме писем рассказывается о том, как крестьянин Эдмон, переехав в Париж, извращается под влиянием городской жизни и безрелигиозности. Вольнодумец Годит д'Аррас учит его, что Бог — это миф, а мораль — фикция, что все удовольствия законны, что добродетель — это необоснованное навязывание естественных прав наших желаний и что наша главная обязанность — жить как можно полнее.100 Арраса арестовывают; Эдмон говорит ему: «Бог есть»; Арраса вешают без покаяния. Один из современников назвал эту книгу «Опасными связями народа»;101 Рестиф считал, что она будет жить так же долго, как французский язык.102 В дополненном томе, «Извращенная местность» (1784), он продолжил свою атаку на аморализм и развращенность городской жизни. Он использовал свои гонорары, чтобы поднять себя на ступеньку или две по социальной шкале адюльтера.

Самым значительным произведением Рестифа стали «Современные рассказы» (Les Contemporaines), вышедшие в шестидесяти пяти томах (1780–91). Эти короткие рассказы имели привлекательный подзаголовок: «Приключения самых красивых женщин современности» — жизнь, любовь и манеры цветочниц, продавщиц каштанов, угольщиц, швей, парикмахеров, описанные настолько реалистично и точно, что реальные лица узнавали себя и проклинали автора, встречая его на улицах.103 До Бальзака во французской литературе не было столь масштабной панорамы человеческой жизни. Критики осуждали пристрастие Рестифа к «низким темам», но Себастьен Мерсье, чья «Парижская таблица» (1781–90) предлагала более систематическое исследование города, назвал его «неоспоримо величайшим нашим романистом».104

Незадолго до революции Рестиф начал записывать в «Парижских вечерах» (Les Nuits de Paris, 1788–94) происшествия, свидетелем которых он был (или воображал) во время своих ночных прогулок. И снова он отмечал в основном низшие слои Парижа — нищих, носильщиков, карманников, контрабандистов, азартных игроков, пьяниц, похитителей, воров, девиантов, проституток, сутенеров и самоубийц. Он утверждал, что видел мало счастья, много страданий, и во многих случаях представлял себя героем-спасителем. Он посещал кафе возле Пале-Рояля и видел, как формируется Революция; он слышал знаменитый призыв Камиля Десмулена к оружию; видел, как победоносная толпа шествовала с отрубленной головой де Лонэ, начальника Бастилии; видел, как женщины маршировали, чтобы схватить короля в Версале.105 Вскоре он устал от насилия, ужаса, незащищенности жизни. Несколько раз ему грозил арест, но он спасался признаниями в революционной вере. В частном порядке он осуждал все это и желал, чтобы «добрый Людовик XVI был возвращен к власти».106 Он порицал Руссо за то, что тот развязал страсти молодых, невежественных и сентиментальных людей. «Именно Эмиль породил это высокомерное поколение, упрямое, наглое и своевольное, которое громко говорит и заставляет замолчать пожилых людей».107

Так он состарился и раскаялся в идеях, но не в грехах своей молодости. В 1794 году он снова был бедным человеком, богатым только воспоминаниями и внуками. В XIII томе «Месье Николя» он составил календарик мужчин и женщин своей жизни, включая несколько сотен подружек, и подтвердил свою веру в Бога. В 1800 году графиня де Богарне сообщила Наполеону, что Рестиф живет в нищете, не отапливая свою комнату; Наполеон прислал ему деньги, слугу и охранника, а также (в 1805 году) предоставил ему место в министерстве полиции. 8 февраля 1806 года Рестиф умер, в возрасте семидесяти двух лет. Графиня и несколько членов Института Франции (который отказал ему в приеме) присоединились к восемнадцати сотням простолюдинов, которые пришли на его похороны.

VII. BEAUMARCHAIS

«Чем больше я вижу французский театр, — писал Артур Янг в 1788 году, — тем больше я вынужден признать его превосходство над нашим, по количеству хороших артистов… по качеству танцоров, певцов и лиц, от которых зависит театральное дело, все установлено в грандиозном масштабе».108 В Театре Франсе, перестроенном в 1782 году, и во многих провинциальных театрах представления давались каждый вечер, включая воскресенье. В актерском искусстве наступило междуцарствие: Лекайн умер, а Софи Арнульд ушла в отставку в 1778 году; Тальма, будущий фаворит Наполеона, дебютировал в Комеди-Франсез в 1787 году и получил свой первый триумф в «Карле IX» Мари-Жозефа Шенье в 1789 году. Самым популярным драматургом того времени был Мишель-Жан Седан, автор сентиментальных комедий, которые не сходили с французской сцены на протяжении целого столетия. Мы отдаем ему честь и переходим к человеку, который с помощью Моцарта и Россини подарил жизнь Фигаро и (как он считал) свободу Америке.

Пьер-Огюстен Карон, как и Вольтер, прожил двадцать четыре года, не зная своего исторического имени. Его отец был часовщиком в парижском пригороде Сен-Дени. После некоторого бунта он смирился и стал заниматься отцовским ремеслом. В возрасте двадцати одного года он изобрел новый тип спуска, который позволил ему делать «превосходные часы, плоские и маленькие, как только может быть сочтено нужным».109 Он порадовал Людовика XV образцом, а для мадам де Помпадур сделал такие маленькие часы, что они поместились в ее перстень; по его утверждению, это были самые маленькие часы из когда-либо созданных. В 1755 году он купил у своего стареющего владельца, месье Франке, место среди «контролеров королевской кладовой», которые поджидали короля во время трапез; это была не слишком высокая должность, но она давала Пьеру доступ ко двору. Через год Франке умер; Пьер женился на вдове (1756), которая была на шесть лет старше его самого, и, поскольку она владела небольшим поместьем, Пьер добавил ее имя к своему и стал Бомарше. После смерти жены (1757) он унаследовал ее имущество.

Он не получил никакого среднего образования, но все — даже аристократы, возмущавшиеся его проворством, — признавали остроту его ума и быстроту сообразительности. В салонах и кафе он познакомился с Дидро, д'Алембером и другими философами и проникся эпохой Просвещения. Усовершенствование, которое он сделал в педальном устройстве арфы, привлекло внимание незамужних дочерей Людовика XV; в 1759 году он начал давать им уроки игры на арфе. Банкир Жозеф Париж-Дюверни попросил Бомарше заручиться помощью мессиры Рояль, чтобы заручиться поддержкой Людовика XV для Военной школы, директором которой был финансист; Пьеру это удалось, и Париж-Дюверни подарил ему акции на сумму шестьдесят тысяч франков. «Он посвятил меня, — рассказывал Бомарше, — в тайны финансов….. Я начал делать свое состояние под его руководством; по его совету я предпринял несколько спекуляций, в некоторых из которых он помогал мне своими деньгами или своим именем».110 Так Бомарше, следуя в этом, как и во многих других отношениях, прецедентам, созданным Вольтером, стал философом-миллионером. К 1871 году он был достаточно богат, чтобы купить одну из титулярных секретарских должностей при короле, которая принесла ему дворянский титул. Он снял прекрасный дом на Рю де Конде и поселил в нем своего гордого отца и сестер.

Две другие сестры жили в Мадриде: одна была замужем, другая, Лизетта, была помолвлена с Хосе Клавиго-и-Фахардо, редактором и писателем, который в течение шести лет постоянно откладывал свадьбу. В мае 1764 года Бомарше отправился в долгую поездку на дилижансе, днем и ночью добираясь до испанской столицы. Он нашел Клавиго, который обещал вскоре жениться на Лизетте, но затем ускользнул от Бомарше, переезжая с места на место. Наконец Пьер настиг его и потребовал подписать брачный контракт; Жозе оправдывался тем, что только что принял чистительное, а по испанским законам контракт, подписанный человеком в таком состоянии, недействителен. Бомарше угрожал ему; Клавиго направил против него правительственные войска; умный француз был побежден к маньяну. Отказавшись от этой погони, он занялся бизнесом и организовал несколько компаний, в том числе одну для поставки негритянских рабов в испанские колонии. (Он забыл, что всего за год до этого написал поэму, осуждающую рабство.111) Все эти планы потерпели крах из-за испанского дара затягивания. Тем временем, однако, Пьер наслаждался хорошей компанией и титулованной любовницей, а также узнал достаточно об испанских манерах, чтобы написать пьесу о севильском цирюльнике. Лизетта нашла себе другого любовника, и Бомарше вернулся во Францию, не приобретя ничего, кроме опыта. Он написал увлекательные мемуары о своем путешествии, из которых, как мы уже видели, Гете сделал драму «Клавиго» (1775).

В 1770 году Париж-Дюверни умер, составив завещание, в котором признал, что должен Бомарше пятнадцать тысяч франков. Главный наследник, граф де Ла Блаш, оспорил этот пункт как подделку. Вопрос был передан в Парижский парламент, который назначил советника Луи-Валентина Гоэзмана для его рассмотрения. В это время Бомарше находился в тюрьме в результате бурной ссоры с герцогом де Шольном из-за любовницы. Временно освобожденный, он послал «подарок» в сто луидоров и часы с бриллиантами мадам Гоэзман, чтобы добиться слушания дела перед ее мужем; она попросила еще пятнадцать луидоров для «секретаря»; он послал их. Он добился собеседования; советник принял решение не в его пользу; мадам Гоэзман вернула все, кроме пятнадцати луидоров; Бомарше настаивал на том, чтобы она вернула и их; Гоэзман обвинил его во взяточничестве. Пьер изложил суть дела в серии мемуаров, столь ярких и остроумных, что они снискали ему широкое признание как блестящему спорщику, если не совсем честному человеку. Вольтер сказал о них: «Я никогда не видел ничего сильнее, смелее, забавнее, интереснее, унизительнее для его противников. Он сражается с дюжиной из них за раз и уничтожает их».112 Парламент отклонил его притязания на наследство (6 апреля 1773 года), фактически обвинив его в подлоге, и приговорил к выплате 56 300 ливров в качестве возмещения убытков и долгов.

Освободившись из тюрьмы (8 мая 1773 года), Бомарше поступил на службу к Людовику XV в качестве секретного агента с миссией в Англию, чтобы предотвратить распространение скандального памфлета против госпожи дю Барри. Ему это удалось, и он продолжил секретную службу при Людовике XVI, который поручил ему вернуться в Лондон и подкупить Гульельмо Анджелуччи, чтобы тот воздержался от публикации памфлета против Марии-Антуанетты. Анжелуччи сдал рукопись за 35 000 франков и уехал в Нюрнберг; Бомарше, подозревая, что у него есть еще один экземпляр, преследовал его по Германии, настиг у Нойштадта и заставил отдать копию. На него напали два разбойника; он отбился от них, был ранен, добрался до Вены, был арестован как шпион, провел месяц в тюрьме, был освобожден и ускакал обратно во Францию.

Его следующий подвиг имеет больше прав на место в истории. В 1775 году Верженн отправил его в Лондон, чтобы сообщить о растущем кризисе между Англией и Америкой. В сентябре Бомарше отправил Людовику XVI доклад, в котором предсказывал успех американского восстания и подчеркивал проамериканское меньшинство в Англии. 29 февраля 1776 года он направил королю еще одно письмо, в котором рекомендовал тайную французскую помощь Америке на том основании, что Франция может защитить себя от подчинения, только ослабив Англию.113 Верженн согласился с этим мнением и, как мы уже видели, организовал финансирование Бомарше для поставки военных материалов в английские колонии. Бомарше всецело отдался этому предприятию. Он организовал фирму «Родриг Хорталес и компания» и отправился из одного французского порта в другой, покупая и оснащая корабли, загружая их провизией и оружием, набирая опытных французских офицеров для американской армии и тратя (по его утверждению) несколько миллионов ливров из своих собственных средств в дополнение к двум миллионам, предоставленным ему французским и испанским правительствами. Сайлас Дин докладывал Американскому конгрессу (29 ноября 1776 года): «Я никогда не выполнил бы свою миссию, если бы не щедрые, неутомимые и умные усилия месье де Бомарше, которому Соединенные Штаты во всех отношениях обязаны больше, чем любому другому человеку по эту сторону океана».114 В конце войны Сайлас Дин подсчитал, что Америка задолжала Бомарше 3 600 000 франков. Конгресс, предположив, что все материалы были подарены союзниками, отклонил это требование, но в 1835 году выплатил наследникам Бомарше 800 000 ливров.

Во время этой кипучей деятельности он нашел время написать еще несколько мемориалов, обращенных к общественности, протестуя против декрета Парлемента от 6 апреля 1773 года. 6 сентября 1776 года этот декрет был отменен, и все гражданские права Бомарше были восстановлены. В июле 1778 года суд в Экс-ан-Провансе вынес решение в его пользу по вопросу о завещании Париса-Дюверни, и Бомарше мог почувствовать, что наконец-то очистил свое имя.

Всех его предприятий в любви, войне, бизнесе и юриспруденции Бомарше было недостаточно. Мир слов, идей и печати был еще не до конца покорен. В 1767 году он предложил Комедии Франсез свою первую пьесу «Эжени»; она была представлена 29 января 1769 года, хорошо принята публикой, но отвергнута критиками. Другая пьеса, Les Deux Amis (13 января 1770 года), провалилась, несмотря на обычную подготовку; «я заполнил яму самыми превосходными рабочими, с руками как весла, но усилия заговорщиков» возобладали над ним.115 Литературное братство, возглавляемое Фрероном, выступило против него как против чужака, тюремщика, ставшего драматургом, так же как и двор в Версале был против него как против часовщика, ставшего дворянином. Поэтому в своей следующей пьесе он заставил Фигаро описать «республику букв» как «республику волков, постоянно вцепляющихся друг другу в глотку;… всех насекомых, мошек, комаров и критиков, всех завистливых журналистов, книготорговцев, цензоров».116

На сцене, как и в жизни, Бомарше столкнулся с целым роем врагов и победил их всех. В самый творческий момент своего многогранного гения он создал Фигаро: цирюльник, хирург, философ, одетый в атласный жилет и бриджи, с гитарой, перекинутой через плечо, с быстрым умом, готовым разрешить любую трудность, с остроумием, пронзающим ханжество, притворство и несправедливость своего времени. В каком-то смысле Фигаро не был творением — это было новое имя и форма для основной фигуры умного слуги в греческой и римской комедии, в итальянской Commedia dell' Arte, в мольеровском «Сганарелле»; но в том виде, в каком мы его знаем, все, кроме музыки, принадлежит Бомарше. Даже музыка была изначально его; он впервые написал «Севильского Барбье» как комическую оперу, которую представил в 1772 году в Итальянскую комедию; она была отвергнута, но Моцарт познакомился с этой музыкой во время пребывания в Париже.117 Бомарше переделал оперу в комедию; она была принята Комедией-Франсез и планировалась к постановке, когда из-за тюремного заключения автора (24 февраля 1773 года) пришлось отложить ее. После освобождения пьеса вновь была подготовлена к представлению, но ее отложили, поскольку автор находился под следствием в Парламенте. Успех публичной самозащиты Бомарше в его «Мемуарах» заставил театр вновь задумать постановку; она была объявлена на 12 февраля 1774 года; «все ложи, — сообщал Гримм, — были проданы вплоть до пятого представления».118 В последний момент правительство запретило спектакль, сославшись на то, что он может повредить делу, которое все еще рассматривалось в Парламенте.

Прошел еще год, пришел новый король, которому Бомарше доблестно служил, неоднократно рискуя жизнью; разрешение было получено, и 23 февраля 1775 года «Севильский цирюльник» наконец вышел на сцену. Спектакль прошел не очень удачно: он был слишком длинным, а предварительное волнение заставило публику ожидать слишком многого. За один день Бомарше пересмотрел и сократил ее, сделав хирургический шеф-повар; комедия была очищена от запутанных осложнений, остроумие освобождено от излишних рассуждений; как выразился Бомарше, он убрал пятое колесо из повозки. Во второй вечер спектакль прошел с триумфом. Присутствовавшая на спектакле мадам дю Деффан описала его как «экстравагантный успех… аплодировали без всяких границ».119

Принц де Конти обратился к Бомарше с просьбой написать продолжение пьесы, в котором Фигаро был бы более развитым персонажем. Автор был поглощен своей ролью спасителя Америки, но когда это было сделано, он вернулся на сцену и создал комедию, которая стала более драматичной историей, чем даже «Тартюф» Мольера. В «Женитьбе Фигаро» граф Альмавива и Розина из «Севильского цирюльника» прожили несколько лет в браке; он уже устал от чар, которые манили его столькими сложностями; его нынешнее предприятие — соблазнить Сюзанну, служанку его графини, и влюбленную в Фигаро, который стал главным камердинером графа и мажордомом в замке. Шеробин, тринадцатилетний паж, дает изящное аккомпанемент центральной теме своей телячьей любовью к графине, которая вдвое старше его. Фигаро стал философом; Бомарше описывает его как «разум, приправленный весельем и задором» — разум, приправленный весельем и задором.120-Это почти определение галльского чувства и эпохи Просвещения.

«Я рожден, чтобы быть придворным», — говорит он Сюзанне, а когда она предполагает, что это «трудное искусство», отвечает: «Вовсе нет. Принимать, брать, просить — вот секрет, заключенный в трех словах».121 А в солилокве, который Россини заставил звучать во всем мире, он обращается к знати Испании (и Франции) с почти революционным презрением: «Чем вы заслужили такую удачу? Вы дали себе труд родиться, и больше ничего; для остального вы достаточно заурядны! В то время как мне, затерянному в общей толпе, пришлось применить больше наук и расчетов, чтобы прокормиться, чем ушло на управление всей Испанией за последние сто лет».122 Он смеется над солдатами, которые «убивают и сами погибают ради совершенно неизвестных им интересов. Что касается меня, то я хочу знать, почему я в ярости».123 Даже человеческая раса получает свое возмездие: «Пить, не испытывая жажды, и заниматься любовью в любое время года — только это отличает нас от других животных».124 Были и различные выпады против продажи государственных должностей, произвола министров, судебных ошибок, состояния тюрем, цензуры и преследования мысли. «При условии, что в своих сочинениях я не упоминаю ни власти, ни государственной религии, ни политики, ни морали, ни чиновников, ни финансов, ни оперы, ни… любого значимого лица, я могу печатать все, что мне заблагорассудится, при условии проверки двумя или тремя цензорами».125 Отрывок, который актеры удалили, возможно, как слишком близкий к их собственным воссозданиям, обвинял мужской пол в том, что он несет ответственность за проституцию: мужчины своими требованиями создают предложение, а своими законами наказывают женщин, которые удовлетворяют спрос.126 Сам сюжет не просто показывал, что слуга умнее своего хозяина — это было слишком традиционно, чтобы оскорбить его, — но и раскрывал благородного графа как явного прелюбодея.

Женитьба Фигаро» была принята Комедией Франсез в 1781 году, но поставить ее удалось только в 1784-м. Когда пьеса была прочитана Людовику XVI, он с терпимым юмором отнесся к сатире, но, услышав солилоквиты, в которых высмеиваются дворянство и цензура, почувствовал, что не может допустить публичного надругательства над этими основными институтами. «Это отвратительно, — воскликнул он, — это никогда не должно быть сыграно. Разрешить ее показ было бы равносильно разрушению Бастилии. Этот человек смеется над всем, что должно быть уважаемо в правительстве».127 Он запретил постановку пьесы.

Бомарше читал фрагменты пьесы в частных домах. Любопытство было возбуждено. Некоторые придворные договорились о том, чтобы пьеса была представлена при дворе, но в последнюю минуту и это было запрещено. Наконец король уступил протестам и просьбам и согласился разрешить публичные представления после тщательной очистки текста цензорами. Премьера (27 апреля 1784 года) стала историческим событием. Весь Париж, казалось, стремился попасть на первый вечер. Дворяне дрались с простолюдинами за вход; железные ворота были выломаны, двери разбиты, три человека были задушены. Бомарше был там, счастливый в этой драке. Успех был настолько велик, что пьеса шла шестьдесят раз подряд, почти всегда при полном аншлаге. Сборы были беспрецедентными. Бомарше отдал всю свою долю — 41 999 ливров — на благотворительность.128

История считала «Женитьбу Фигаро» предвестником революции; Наполеон назвал ее «Революцией, которая уже в действии».129 Некоторые из ее строк вошли в брожение того времени. В предисловии, позже приложенном к опубликованной пьесе, Бомарше отрицал какие-либо революционные намерения и цитировал из своих сочинений отрывки в защиту монархии и аристократии. Он требовал не разрушения существующих институтов, а устранения связанных с ними злоупотреблений; равного правосудия для всех классов, большей свободы мысли и печати, защиты личности от lettres de cachet и других излишеств монархической власти. Как и его кумир, Вольтер, он отвергал революцию как приглашение к хаосу и толпе.

Во время всех охвативших его разнообразных потрясений он продолжал изучать труды Вольтера. Он осознал сходство, хотя, возможно, и не расстояние между собой и патриархом: то же сочетание лихорадочной интеллектуальной деятельности с хитроумным финансовым мастерством, то же презрение к угрызениям совести и моральной деликатности, то же мужество в борьбе с несправедливостью и невзгодами. Он решил сохранить и распространить произведения Вольтера в виде полного собрания сочинений. Он знал, что это невозможно сделать во Франции, где многие труды Вольтера были запрещены. Он отправился к Морепасу и рассказал ему, что Екатерина II предложила выпустить французское издание в Петербурге; он возразил, что это было бы позором для Франции; министр понял, в чем дело, и пообещал разрешить распространение полного издания. Парижский книготорговец Шарль-Жозеф Панкук приобрел права на неопубликованные рукописи Вольтера; Бомарше купил их за 160 000 франков. Он собрал все опубликованные работы Вольтера, которые смог найти. Он импортировал шрифт Баскервилей из Англии и приобрел бумажные фабрики в Вогезах. Он привлек Кондорсе в качестве редактора и биографа. Он арендовал старый форт в Келе, на другом берегу Рейна от Страсбурга, установил прессы и, несмотря на тысячу трудностей, выпустил два издания, одно в семидесяти томах octavo, другое в девяносто двух томах duodecimo (1783–90). Это было самое крупное издательское предприятие в Европе, не считая «Энциклопедии». Рассчитывая на быстрый сбыт, Бомарше напечатал пятнадцать тысяч комплектов; он продал только две тысячи, отчасти из-за кампаний против этого предприятия со стороны Парламента и духовенства,130 отчасти из-за политических потрясений 1788–90 годов, а отчасти из-за нестабильности личного состояния, которое удерживало людей от покупки столь дорогого набора. Бомарше утверждал, что потерял на этой затее миллион ливров. Однако он выпустил также издание Руссо.

Революция, которую он помог подготовить, обернулась для него несчастьем. В 1789 году он построил для себя и своей третьей жены дорогой особняк напротив Бастилии; он наполнил его прекрасной мебелью и предметами искусства и окружил двумя акрами земли. Толпы, неоднократно устраивавшие беспорядки в этом районе, с опаской смотрели на такую роскошь; дважды в его дом вторгались, и Бомарше, теперь уже глухой и преждевременно постаревший, оказался под угрозой как аристократ. Он направил петицию в Парижскую коммуну, в которой исповедовал свою веру в Революцию; тем не менее его арестовали (23 августа 1792 года); хотя его вскоре освободили, он жил в ежедневном страхе перед убийством. Затем колесо фортуны повернулось, и революционное правительство поручило ему (1792) отправиться в Голландию и купить оружие для республики. Переговоры провалились, и во время его отсутствия его имущество было конфисковано, а жена и дочь арестованы (5 июля 1794 года). Он поспешил вернуться в Париж, добился их освобождения и получил разрешение вернуть свое имущество. Он прожил еще три года, сломленный телом, но не духом, и приветствовал восхождение Наполеона. Он умер 18 мая 1799 года от апоплексического удара в возрасте шестидесяти семи лет. Редко какой человек даже в истории Франции вел столь насыщенную, разнообразную и полную приключений жизнь.

ГЛАВА XXXVII. Анатомия революции 1774–89 гг.

Мы рассмотрели сознание Франции накануне Революции — ее философию, религию, мораль, нравы, литературу и искусство. Но это были хрупкие цветы, растущие из экономической почвы; мы не можем понять их без знания их корней. Тем более мы не сможем понять политические потрясения, положившие конец Старому режиму, не рассмотрев поочередно, пусть и вкратце, каждый орган французской экономики и не выяснив, как его состояние способствовало великому краху.

Вновь обращаясь к сельскому хозяйству, промышленности, торговле и финансам, мы должны помнить, что это не мрачные абстракции, а живые и чувствительные человеческие существа: Дворяне и крестьяне, организующие производство продуктов питания; менеджеры и рабочие, производящие товары; изобретатели и ученые, разрабатывающие новые методы и инструменты; города, пульсирующие магазинами и фабриками, озабоченные домохозяйки и бунтующие толпы; порты и корабли, оживленные купцами, мореплавателями, моряками и авантюристами; банкиры, рискующие, выигрывающие и теряющие деньги, как Неккер, жизнь, как Лавуазье; и, через всю эту взбудораженную массу, поток и давление революционных идей и недовольства. Это сложная и грандиозная картина.

I. ДВОРЯНЕ И РЕВОЛЮЦИЯ

Франция насчитывала 24 670 000 мужчин, женщин и детей; так Неккер подсчитал численность населения в 1784 году.1 Это число выросло с 17 000 000 в 1715 году благодаря увеличению производства продуктов питания, улучшению санитарных условий, а также отсутствию иностранных вторжений и гражданских войн. В восемнадцатом веке нация в целом переживала подъем благосостояния, но в основном новый достаток был присущ среднему классу.2

Все французы, за исключением двух миллионов, жили в сельской местности. Сельскохозяйственной жизнью руководили королевские интенданты, провинциальные администраторы и приходские священники, а также сеньоры — феодалы, которых в 1789 году насчитывалось около 26 000. Они и их сыновья служили своей стране на войне в своей галантной, старомодной манере (шпаги теперь были скорее украшением, чем оружием). Лишь небольшое меньшинство дворян оставалось при дворе; большинство жило в своих поместьях и утверждало, что зарабатывает себе на жизнь, занимаясь сельским хозяйством, полицейским надзором, судами, школами, больницами и благотворительностью. Однако большинство этих функций перешло к агентам центрального правительства, а крестьяне-собственники развивали собственные институты местного управления. Таким образом, дворянство превратилось в рудиментарный орган, забирающий много крови из общественного организма и не дающий взамен ничего, кроме военной службы. Даже эта служба вызывала недовольство общества, так как дворяне убедили Людовика XVI (1781) исключить всех, кроме мужчин с четырьмя поколениями аристократии за спиной, из всех основных должностей в армии, на флоте и в правительстве.

Кроме того, дворян обвиняли в том, что они оставили огромные площади своих владений невозделанными, в то время как тысячи горожан голодали в поисках хлеба. Описание Артуром Янгом районов Луары и Шера справедливо для многих регионов Франции: «Поля представляют собой сцены жалкого управления, как и дома — нищеты. И все же вся эта страна [вполне] пригодна для улучшения, если бы они знали, что с ней делать».3 * Не мало дворян сами были бедны: одни из-за некомпетентности, другие из-за несчастья, третьи из-за истощения земель. Многие из них обратились за помощью к королю, а некоторые получили субсидии из национального бюджета.

Крепостное право, в смысле человек, привязанный законом к участку земли и постоянно подчиняющийся его владельцу за подати и услуги, в основном исчезло во Франции к 1789 году; оставалось около миллиона крепостных, в основном в монастырских владениях. Когда Людовик XVI освободил крепостных в королевском домене (1779), Парламент Франш-Конте (на востоке Франции) задержался на девять месяцев, прежде чем зарегистрировать его указ. Аббатство Люксей и приорство Фонтен, владевшие вместе одиннадцатью тысячами крепостных, а также аббатство Сен-Клод в нынешнем департаменте Юра с двадцатью тысячами крепостных, отказались последовать примеру короля, несмотря на призывы, в которых несколько церковников присоединились к Вольтеру.5 Постепенно эти крепостные выкупали свою свободу или обретали ее бегством; а Людовик XVI в 1779 году отменил право владельца преследовать беглых крепостных за пределами своих владений.

Хотя в 1789 году 95 процентов крестьян были свободны, подавляющее большинство из них по-прежнему облагались одной или несколькими феодальными повинностями, степень которых варьировалась от региона к региону. Они включали в себя ежегодную ренту (удвоенную в XVIII веке), плату за право завещать имущество, а также плату за пользование мельницами, пекарнями, винными прессами и рыбными прудами сеньора, на все из которых он сохранял монополию. Он оставил за собой право охотиться на свою дичь даже на крестьянские посевы. Он огораживал все больше и больше общих земель, на которых крестьяне раньше пасли свой скот и рубили лес. На большей части территории Франции корвет был заменен денежной выплатой, но в Оверни, Шампани, Артуа и Лотарингии крестьянин по-прежнему должен был ежегодно отдавать местному сеньору три или более дней неоплачиваемого труда на содержание дорог, мостов и водных путей.6 В целом и в среднем сохранившиеся феодальные повинности составляли десять процентов от крестьянского продукта или дохода. Церковная десятина составляла еще восемь-десять процентов. Добавьте сюда налоги, уплачиваемые государству, рыночные налоги и налоги с продаж, а также сборы, уплачиваемые приходскому священнику за крещение, брак и погребение, и крестьянину оставалась примерно половина плодов его труда.

Поскольку денежные платежи, получаемые лордами, уменьшались в цене из-за обесценивания валюты, сеньоры стремились защитить свои доходы, увеличивая пошлины, возрождая давно вышедшие из употребления пошлины и огораживая все больше общих земель. Сбор пошлин обычно поручался профессиональным агентам, которые зачастую были бессердечны в своей работе. Когда крестьянин оспаривал право на определенные поборы, ему отвечали, что они указаны в списках или реестрах маноров. Если он оспаривал подлинность этих списков, дело передавалось в манориальный суд или провинциальный парламент, судьи которого контролировались сеньорами.7 Когда Бонсерф, тайно поощряемый Тюрго, опубликовал (1776) брошюру «Недостатки феодальных прав», в которой рекомендовал сократить эти права, он подвергся порицанию со стороны парижского парламента. Вольтер в возрасте восьмидесяти двух лет вновь поднялся на борьбу. «Предлагать отмену феодальных прав, — писал он, — равносильно посягательству на владения самих господ из Парламента, большинство из которых владеют вотчинами….. Это случай, когда церковь, дворянство и члены Парламента… объединились против общего врага — т. е. народа».8

То же самое можно сказать и о феодальных пошлинах. С точки зрения дворянина, они представляли собой закладную, которую крестьянин свободно принимал на себя в качестве части цены, за которую он покупал участок земли у его законного владельца, который во многих случаях добросовестно приобрел его у предыдущего владельца. Некоторые бедные дворяне зависели от податей, чтобы прокормиться. Крестьянин гораздо больше страдал от налогов, десятины, требований и разрушений войны, чем от феодальных повинностей. Послушайте величайшего и благороднейшего из французских социалистов, Жана Жореса: «Если бы в обществе Франции XVIII века не было других злоупотреблений, кроме презренных остатков этой [феодальной] системы, не было бы необходимости в восстании, чтобы залечить боль; постепенное сокращение феодальных прав, освобождение крестьянства позволили бы осуществить изменения мирным путем».9

Самой примечательной чертой французского дворянства было признание своей вины. Многие дворяне не только присоединились к философам, отвергнув старую теологию; некоторые, как мы уже видели, смеялись над устаревшими прерогативами своей касты.10 За год до революции тридцать дворян предложили отказаться от своих материальных феодальных привилегий.11 Всему миру известен идеализм молодого Лафайета, который не только сражался за Америку, но и, вернувшись во Францию, энергично включился в борьбу за мирные реформы. Он осудил рабство и посвятил часть своего состояния освобождению рабов во Французской Гвиане.12 Исповедовать либеральные принципы и выступать за реформы стало модным среди части аристократии, особенно среди титулованных дам, таких как мадам де Ла Марк, де Буфлер, де Бриенн и де Люксембург. Сотни дворян и прелатов принимали активное участие в кампаниях по уравниванию налогов, борьбе с правительственной расточительностью, организации благотворительных организаций, прекращению кортежа.13 Некоторые дворяне, например герцогиня де Бурбон, отдавали большую часть своего состояния бедным.14

Все это, однако, было лишь изящным украшением того очевидного факта, что французское дворянство перестало зарабатывать себе на жизнь. Многие дворяне пытались выполнять свои традиционные обязанности, но контраст между роскошным бездельем богатых сеньоров и тяготами населения, постоянно находящегося на грани голода, вызывал враждебность и презрение. Давным-давно великий дворянин сам вынес смертный приговор своей касте. Рене-Луи де Вуайе, маркиз д'Аржансон, государственный секретарь (1744–47), писал около 1752 года:

Раса великих лордов должна быть полностью уничтожена. Под великими лордами я понимаю тех, кто обладает достоинствами, имуществом, десятиной, должностями и функциями, и кто, не имея заслуг и не будучи обязательно взрослым, тем не менее является великим, и по этой причине часто ничего не стоит….. Я заметил, что порода хороших охотничьих собак сохраняется, но как только она портится, с ней покончено.15

Именно эти лорды, богатые, гордые и зачастую бездеятельные, стали инициаторами Революции. Они с нежностью вспоминали времена до Ришелье, когда их орден был правящей силой во Франции. Когда парлементы заявили о своем праве отменять королевские эдикты, дворяне рода и шпаги объединились с дворянами мантии — наследственными магистратами — в попытке подчинить себе короля. Они подбадривали ораторов Парламента, поднимавших крик о свободе; они поощряли народ и памфлетистов осуждать абсолютную власть Людовика XVI. Мы не можем их винить; но, ослабив власть монарха, они сделали возможным для Национального собрания 1789 года, контролируемого буржуазией, захватить суверенитет во Франции. Дворяне бросили первую лопату земли, которая вырыла им могилу.

II. КРЕСТЬЯНЕ И РЕВОЛЮЦИЯ

На пятидесяти пяти процентах французской земли, принадлежащей дворянству, духовенству и королю, большая часть сельскохозяйственных работ выполнялась меценатами, которые получали от владельца инвентарь, инструменты и семена и платили ему, как правило, половину урожая. Эти издольщики были настолько бедны, что Артур Янг назвал эту систему «проклятием и гибелью всей страны»;16 Не столько потому, что владельцы были жестоки, сколько потому, что стимулы были слабыми.

Большинство крестьян-собственников, обрабатывавших сорок пять процентов земли, были обречены на нищету из-за небольших размеров своих владений, что ограничивало возможность выгодного использования машин. Сельскохозяйственные технологии во Франции отставали от английских. Существовали сельскохозяйственные школы и образцовые фермы, но лишь немногие фермеры пользовались их преимуществами. Вероятно, шестьдесят процентов крестьян-собственников владели менее чем пятью гектарами (около тринадцати акров), необходимыми для содержания семьи, и мужчины были вынуждены наниматься в качестве рабочих на крупные фермы. В период с 1771 по 1789 год заработная плата фермеров выросла на двенадцать процентов, но за тот же период цены выросли на шестьдесят пять процентов и более.17 В то время как сельскохозяйственное производство во время правления Людовика XVI росло, наемные рабочие становились все беднее и образовывали сельский пролетариат, который в периоды безработицы служил питательной средой для множества нищих и бродяг. Шамфор считал «неоспоримым, что во Франции семь миллионов человек просят милостыню, а двенадцать миллионов не могут ее подать».18

Вероятно, бедность крестьян преувеличивалась путешественниками, потому что они замечали только видимые условия и не видели валюту и товары, которые прятали, чтобы избежать глаз налогового инспектора. Современные оценки противоречат друг другу. Артур Янг обнаружил районы нищеты, жестокости и грязи, как в Бретани, и районы процветания и гордости, как в Беаме.19 В общем и целом, бедность в сельской Франции в 1789 году была не такой страшной, как в Ирландии, не хуже, чем в Восточной Европе или в трущобах некоторых «богатых» городов нашего времени, но хуже, чем в Англии или в всегда щедрой долине реки По. Последние исследования показывают, что «в конце Старого режима имел место аграрный кризис».20 Когда наступали засуха и голод, как в 1788–89 годах, страдания крестьянства, особенно на юге Франции, были таковы, что только благотворительность, раздаваемая правительством и духовенством, не давала половине населения умереть с голоду.

Крестьянин должен был платить за государство, церковь и аристократию. Хвост, или земельный налог, почти полностью ложился на него. Он поставлял почти всю рабочую силу для пехоты. На его плечи легло бремя государственной монополии на соль. Его трудом поддерживались дороги, мосты и каналы. Он мог бы с большей радостью платить десятину, ведь он был благочестивым «богобоязненным» человеком, а десятину собирали милосердно и редко брали буквально десятую часть;21 Но он видел, что большая часть десятины уходит из прихода на содержание далекого епископа, или церковного бездельника при дворе, или даже мирянина, купившего долю будущей десятины. Прямое налоговое бремя на крестьянина было уменьшено Людовиком XVI; косвенные налоги во многих районах были увеличены.22

Была ли бедность крестьян причиной революции? Это был драматический фактор в комплексе причин. Бедняки были слишком слабы для восстания; они могли взывать к помощи, но у них не было ни средств, ни духа для организации восстания, пока их не разбудили более зажиточные крестьяне, агенты среднего класса и восстания парижского населения. Однако затем, когда силы государства были ослаблены интеллектуальным развитием народа, когда армия была опасно заражена радикальными идеями, а местные власти больше не могли рассчитывать на военную поддержку Версаля, крестьяне стали революционной силой. Они собирались вместе, обменивались жалобами и клятвами, вооружались, нападали на замки, сжигали дома неуступчивых сеньоров и уничтожали манориальные списки, которые котировались как санкционирующие феодальные повинности. Именно эти прямые действия, угрожавшие общенациональным уничтожением сеньориальной собственности, заставили дворян отказаться от своих феодальных привилегий (4 августа 1789 года) и тем самым положили законный конец Старому режиму.

III. ПРОМЫШЛЕННОСТЬ И РЕВОЛЮЦИЯ

Особенно сложна и неясна картина дореволюционного периода.(1) Домашняя промышленность — мужчины, женщины и дети — обслуживала купцов, которые поставляли материал и покупали продукцию. (2) Гильдии — мастера, подмастерья и ученики — производили ремесленные товары, в основном для местных нужд. Гильдии просуществовали до революции, но к 1789 году они были фатально ослаблены ростом (3) капиталистических свободных предприятий — компаний, свободных собирать капитал из любого источника, нанимать кого угодно, изобретать и применять новые методы производства и распределения, конкурировать с кем угодно и продавать где угодно. Эти предприятия обычно были небольшими, но они множились; так, в одном только Марселе в 1789 году было тридцать восемь мыловаренных заводов, сорок восемь шляпных, восемь стекольных, двенадцать сахарных, десять кожевенных.23 В текстильной, строительной, горнодобывающей и металлургической промышленности капитализм разрастался до крупных предприятий, обычно через акционерные общества — анонимные общества.

Франция медленно осваивала текстильные машины, которые положили начало промышленной революции в Англии, но в Аббевиле, Амьене, Реймсе, Париже, Лувье и Орлеане уже работали крупные текстильные фабрики, а в Лионе процветала шелковая промышленность. Строители возводили массивные многоквартирные дома, которые до сих пор придают французским городам характерную физиономию. В судостроении были заняты тысячи рабочих в Нанте, Бордо, Марселе. Горное дело было самой передовой отраслью французской промышленности. Государство сохраняло все права на недра, сдавало шахты в аренду концессионерам и следило за соблюдением правил техники безопасности для шахтеров.24 Компании прокладывали шахты на глубину до трехсот футов, устанавливали дорогостоящее оборудование для вентиляции, водоотлива и транспортировки и становились миллионерами. Фирма Анзина (1790 г.) имела четыре тысячи рабочих, шестьсот лошадей и двенадцать паровых машин и добывала 310 000 тонн угля в год. Добыча железа и других металлов давала материал для растущей металлургической промышленности. В 1787 году акционерная компания Creusot собрала десять миллионов ливров капитала для применения новейших машин в производстве железных изделий; паровые машины приводили в действие мехи, молоты и сверла, а железные дороги позволяли одной лошади тянуть то, для чего раньше требовалось пять лошадей.

В эти годы французы разработали несколько поразительных изобретений. В 1776 году маркиз де Жуффруа д'Аббанс развлекал толпу на реке Дубс лодкой с боковыми колесами, приводимой в движение паровым двигателем, за тридцать один год до того, как «Клермонт» Фултона поплыл по Гудзону. Еще более впечатляющими были первые шаги в покорении воздуха. В 1766 году Генри Кавендиш показал, что водород имеет меньшую плотность, чем воздух; Джозеф Блэк пришел к выводу, что пузырь, наполненный водородом, будет подниматься вверх. Жозеф и Этьен Монгольфье исходили из принципа, что воздух теряет плотность при нагревании; 5 июня 1783 года в Анноне, недалеко от Лиона, они наполнили воздушный шар нагретым воздухом; он поднялся на высоту шестнадцать сотен футов и спустился через десять минут, когда воздух остыл. Наполненный водородом воздушный шар, сконструированный Жаком-Александром Шарлем, поднялся из Парижа 27 августа 1783 года перед 300 000 ликующих зрителей; когда он опустился в пятнадцати милях от города, деревенская толпа разорвала его на куски, решив, что это враждебный захватчик с неба.25 15 октября Жан-Франсуа Пилатр де Розье совершил первый зарегистрированный полет человека, используя воздушный шар Монгольфье с нагретым воздухом; подъем продолжался четыре минуты. 7 января 1785 года Франсуа Бланшар, француз с сайта, и Джон Джеффрис, американский врач, перелетели на воздушном шаре из Англии во Францию. Люди стали поговаривать о том, чтобы полететь в Америку.26

Напитанные промышленностью и торговлей, города Франции процветали во время рокового правления. Лион гудел от магазинов, фабрик и предприятий. Артур Янг был поражен великолепием Бордо. Париж теперь был скорее деловым, чем политическим центром; он был средоточием экономического комплекса, контролировавшего половину капитала, а значит, и половину экономики Франции. В 1789 году его население составляло около 600 000 человек.27 В то время он не был особенно красивым городом; Вольтер описывал большую его часть как достойную готов и вандалов.28 Пристли, посетив его в 1774 году, сообщил: «Я не могу сказать, что меня что-то поразило, кроме простора и великолепия общественных зданий, и в довершение всего я был крайне оскорблен теснотой, грязью и зловонием почти всех улиц».29 Янг привел аналогичные данные:

Улицы на девять десятых грязные и все без тротуаров. Прогулки, которые в Лондоне так приятны и так чисты, что дамы совершают их каждый день, здесь превращаются в тягостное и утомительное занятие для мужчины и невозможность для хорошо одетой женщины. Кареты многочисленны, и, что гораздо хуже, существует бесконечное множество однолошадных кабриолетов, которые водят молодые модники и их подражатели… с такой быстротой, что… делают улицы чрезвычайно опасными….. Я сам не раз чернел от грязи.30

В городах и поселках формировался пролетариат: мужчины, женщины и дети, работающие за зарплату, используя не свои инструменты и материалы. Статистических данных о них нет, но для Парижа 1789 года их количество оценивается в 75 000 семей или 300 000 человек;31 В Аббевиле, Лионе и Марселе их было пропорционально много. Часы работы были долгими, а заработная плата — низкой, так как постановление Парижского парламента (12 ноября 1778 года) запрещало рабочим организовываться. С 1741 по 1789 год заработная плата выросла на двадцать два процента, а цены — на шестьдесят пять процентов;32 В правление Людовика XVI положение рабочих, по-видимому, ухудшилось.33 Когда спрос ослабевал или (как в 1786 году) усиливалась иностранная конкуренция, рабочие в огромном количестве увольнялись и становились бременем для благотворительности. Повышение цен на хлеб, который составлял половину пищи парижского населения34поставило тысячи семей на грань голодной смерти. В Лионе в 1787 году тридцать тысяч человек находились на государственном обеспечении; в Реймсе в 1788 году после наводнения две трети населения были обездолены; в Париже в 1791 году сто тысяч семей числились неимущими.35 «В Париже, — писал Мерсье в 1785 году, — [простые] люди слабы, бледны, уменьшительны, низкорослы и, по-видимому, представляют собой отдельный класс от других классов в государстве».36

Вопреки запретам рабочие создавали профсоюзы и устраивали забастовки. В 1774 году шелкоделы Лиона бросили работу, утверждая, что стоимость жизни растет гораздо быстрее, чем зарплата, и что нерегулируемые законы спроса и предложения доводят рабочих до уровня простого пропитания. Работодатели, имея богатые кладовые, ждали, что голод заставит бастующих смириться. Разочарованные, многие рабочие уезжали из Лиона в другие города, даже в Швейцарию или Италию; их останавливали на границе и силой возвращали в свои дома. Рабочие подняли восстание, захватили муниципальные учреждения и установили в коммуне кратковременную диктатуру пролетариата. Правительство вызвало армию; восстание было подавлено; два лидера были повешены; забастовщики вернулись в свои цеха избитыми, но теперь враждебными как правительству, так и своим работодателям.37

В 1786 году они снова нанесли удар, протестуя против того, что даже работая по восемнадцать часов в день, они не могут содержать свои семьи, и жалуясь, что с ними обращаются «более бесчеловечно, чем с домашними животными, ведь даже им дают достаточно, чтобы поддерживать здоровье и бодрость».38 Городские власти согласились на повышение зарплаты, но запретили проводить собрания более четырех человек. За соблюдение этого запрета взялся артиллерийский батальон; солдаты открыли огонь по забастовщикам, убив нескольких человек. Забастовщики вернулись к работе. Позднее повышение зарплаты было отменено.39

Восстания против дороговизны жизни происходили спорадически на протяжении всей второй половины XVIII века. В Нормандии их было шесть в период с 1752 по 1768 год; в 1768 году бунтовщики захватили контроль над Руаном, разграбили общественные амбары, разграбили магазины. Подобные бунты произошли в Реймсе в 1770 году, Пуатье в 1772 году, Дижоне, Версале, Париже, Понтуазе в 1775 году, Экс-ан-Провансе в 1785 году, и снова в Париже в 1788 и 1789 годах.40

Какую роль сыграла бедность пролетариата или городского населения в целом в возникновении Революции? На первый взгляд, это была непосредственная причина; нехватка хлеба и последовавшие за этим беспорядки в Париже в 1788–89 годах подняли темперамент народа до такой степени, что он был готов рисковать жизнью, бросая вызов армии и атакуя Бастилию. Но голод и гнев могут дать движущую силу, они не дают лидерства; вероятно, беспорядки были бы успокоены снижением цен на хлеб, если бы руководство высших слоев не направило бунтовщиков на взятие Бастилии и поход на Версаль. У масс еще не было мысли о свержении правительства, о низложении короля, о создании республики. Пролетариат с надеждой говорил о естественном равенстве, но не мечтал овладеть государством. Он требовал, а буржуазия противилась, государственного регулирования экономики, хотя бы установления цены на хлеб; но это был возврат к старой системе, а не продвижение к экономике, в которой господствовал бы рабочий класс. Правда, когда пришло время действовать, именно парижское население, движимое голодом и возбужденное ораторами и агентами, взяло Бастилию и тем самым удержало короля от использования армии против Ассамблеи. Но когда это Собрание переделывало Францию, оно действовало под руководством и в целях буржуазии.

IV. БУРЖУАЗИЯ И РЕВОЛЮЦИЯ

Выдающейся чертой экономической жизни Франции в XVIII веке стал рост предпринимательского класса. Он начал процветать при Людовике XIV и Кольбере; он извлек наибольшую выгоду из отличных дорог и каналов, облегчавших торговлю; он разбогател на торговле с колониями; он занял видное положение на административных постах (до 1781 года); он контролировал финансы государства.

Но его доводили до бунта пошлины, взимаемые сеньорами или правительством за проезд по дорогам и каналам, а также трудоемкий осмотр груза на каждом пункте взимания пошлин. С судна, перевозящего груз с юга Франции в Париж, нужно было заплатить от тридцати пяти до сорока таких пошлин.41 Предприниматели требовали свободной торговли внутри границ, но они не были уверены, что хотят ее между странами. В 1786 году, руководствуясь физиократическими теориями, правительство снизило тарифы на текстиль и скобяные изделия из Англии в обмен на снижение английских тарифов на французские вина, стеклянную посуду и другие товары. Одним из результатов стал удар по французской текстильной промышленности, которая не смогла выдержать конкуренции со стороны английских фабрик, оснащенных более современным оборудованием. Безработица в Лионе, Руане и Амьене достигла взрывоопасной отметки.

Тем не менее, снижение тарифов способствовало развитию внешней торговли и пополнило казну купеческого сословия. В период с 1763 по 1787 год объем этой торговли почти удвоился, а в 1780 году превысил миллиард франков.42 Портовые города Франции заполнились купцами, грузоотправителями, моряками, складами, нефтеперерабатывающими и винокуренными заводами; в этих городах предпринимательский класс стал верховным задолго до того, как Революция утвердила его национальное господство.

Часть меркантильного процветания, как и в Англии, обеспечивалась за счет захвата или покупки африканских рабов, их перевозки в Америку и продажи там для работы на плантациях. В 1788 году французские работорговцы отправили 29 506 негров только в Сен-Доминг (Гаити).43 Французские инвесторы владели большей частью земли и промышленности там, а также в Гваделупе и Мартинике. В Сент-Домингю тридцать тысяч белых использовали 480 000 рабов.44 В 1788 году в Париже под председательством Кондорсе и при участии Лафайета и Мирабо-сына было создано Общество друзей нуаров, выступавшее за отмену рабства, но грузоотправители и плантаторы подавляли это движение протестами. В 1789 году Торговая палата Бордо заявила: «Франция нуждается в своих колониях для поддержания своей торговли, и, следовательно, ей нужны рабы, чтобы сделать сельское хозяйство окупаемым в этой четверти мира, по крайней мере до тех пор, пока не будет найдено какое-либо другое средство».45

Промышленные, колониальные и другие предприятия требовали капитала и порождали все большее число банкиров. Акционерные общества предлагали акции, правительство размещало займы, развивалась спекуляция при продаже и покупке ценных бумаг. Спекулянты нанимали журналистов для распространения слухов, призванных повысить или понизить цену акций.46 Члены министерств присоединялись к спекуляциям и становились объектом давления или влияния банкиров. Каждая война делала государство более зависимым от финансистов, а финансистов — более заинтересованными в политике и платежеспособности государства. Некоторые банкиры пользовались личным кредитом, превосходящим кредит правительства; таким образом, они могли брать займы по низкой ставке, давать кредиты правительству по более высокой ставке и увеличивать свое состояние просто за счет бухгалтерского учета — при условии, что их суждения были верными, а государство платило свои долги.

Генеральные фермеры (финансисты, купившие за счет аванса государству право собирать косвенные налоги) были особенно богаты и особенно ненавистны, поскольку косвенные налоги, как и налоги с продаж в целом, были наиболее обременительны для тех, кто должен был тратить большую часть своих доходов на предметы первой необходимости в повседневной жизни. Некоторые из этих «генеральных фермеров», такие как Гельвеций и Лавуазье, были людьми относительно честными и общественными, вносящими большой вклад в благотворительность, литературу и искусство.47 Правительство признало вред системы налоговых ферм и в 1780 году сократило число генеральных фермеров с шестидесяти до сорока, но враждебность общества продолжалась. Революция отменила налоговые фермы, и Лавуазье стал одним из тех, кто пал в результате этого.

Поскольку налогообложение играло ведущую роль среди причин Революции, мы должны еще раз вспомнить о различных налогах, которые платили французы. (1) Хвост — налог на землю и личное имущество. Дворяне освобождались от него в связи с военной службой; духовенство — потому что поддерживало общественный порядок и молилось за государство; магистраты, главные администраторы и университетские чиновники — освобождались; почти весь хвост падал на землевладельцев Третьего сословия — следовательно, в основном на крестьян. (2) Капитуляционный, или сословный, налог взимался с каждого главы семьи; здесь освобождались только священнослужители. (3) Винтим, или двадцатый, был налогом на все имущество, недвижимое или личное; но дворяне избежали значительной части этого налога и налога с избирателей, используя частное влияние или привлекая юристов, чтобы найти лазейки в законе; духовенство избежало винтиема, периодически внося добровольные платежи государству. (4) Каждый город платил налог {octroi) правительству и передавал его своим гражданам. (5) Косвенные налоги взимались посредством (а) транспортных пошлин; (б) импортных и экспортных пошлин; (в) акцизов {aides) на вина, ликеры, мыло, кожу, железо, игральные карты и т. д.; и (г) правительственных монополий на продажу табака и соли. Каждый человек должен был ежегодно покупать у правительства определенный минимум соли по установленной им цене, которая всегда была выше рыночной. Этот налог на соль (габель) был одним из главных бедствий крестьян. (6) Крестьянин платил налог, чтобы избежать каторги. В общей сложности средний представитель Третьего сословия платил от сорока двух до пятидесяти трех процентов своего дохода в виде налогов.48

Если собрать вместе купцов, фабрикантов, финансистов, изобретателей, инженеров, ученых, мелких чиновников, клерков, торговцев, химиков, художников, книготорговцев, учителей, писателей, врачей, а также нетитулованных адвокатов и магистратов, то можно понять, как к 1789 году она стала самой богатой и энергичной частью нации. Вероятно, она владела таким же количеством сельской земли, как и дворянство,49 и она могла получить дворянство, просто купив дворянский фьеф или должность одного из многочисленных «секретарей» короля. В то время как дворянство теряло численность и богатство из-за праздности, экстравагантности и биологического разложения, а духовенство — из-за развития науки, философии, городской эпикурейской жизни и кодекса, средние классы росли в деньгах и власти благодаря развитию промышленности, технологий, торговли и финансов. Они заполняли своими товарами или импортом бутики, или магазины, великолепие которых поражало иностранных гостей Парижа, Лиона, Реймса или Бордо.50 В то время как войны разоряли правительство, они обогащали буржуазию, которая обеспечивала транспорт и материальные средства. Растущее благосостояние было почти ограничено городами; оно ускользало от крестьянства и пролетариата и проявлялось наиболее заметно в купечестве и финансистах. В 1789 году сорок французских купцов имели совокупное состояние в шестьдесят миллионов ливров;51 а один банкир, Париж-Монмартель, обладал состоянием в сто миллионов.52

Основной причиной революции стало несоответствие между экономической реальностью и политическими формами — между значением буржуазии в производстве и владении богатством и ее отстранением от государственной власти. Высший средний класс осознавал свои возможности и был чувствителен к обидам. Его раздражала социальная исключительность и наглость аристократии — например, когда блистательная мадам Ролан, приглашенная на ужин в аристократический дом, обнаружила, что ее обслуживают в комнате для слуг53.53 Дворянство выкачивало средства из государственной казны на экстравагантные расходы и пиры, отказывая в политических и военных должностях и продвижении по службе тем самым людям, чья изобретательность расширила налоговую экономику Франции, и чьи сбережения теперь поддерживали казну. Духовенство поглощало треть доходов нации, поддерживая теологию, которую почти все образованные французы считали средневековой и инфантильной.

Средние классы не хотели свергать монархию, но стремились контролировать ее. Они были далеки от стремления к демократии, но хотели иметь конституционное правительство, в котором интеллект всех классов мог бы быть использован при разработке законодательства, управления и политики. Они требовали свободы от государственного или гильдейского регулирования промышленности и торговли, но были не прочь получить государственные субсидии или поддержку крестьян и городского населения в достижении целей среднего класса. Суть Французской революции заключалась в свержении дворянства и духовенства буржуазией, которая использовала недовольство крестьян для уничтожения феодализма, а недовольство городских масс — для нейтрализации армий короля. Когда после двух лет революции Учредительное собрание стало верховной властью, оно отменило феодализм, конфисковало имущество церкви, узаконило организацию купцов, но запретило все организации и собрания рабочих (14 июня 1791 года).54

Финансистов сразу же встревожила возможность того, что правительство, которому они ссудили столько денег, объявит о банкротстве, как это происходило, полностью или частично, пятьдесят шесть раз со времен Генриха IV.55 Держатели государственных облигаций потеряли веру в Людовика XVI; подрядчики, работавшие на государственных предприятиях, не были уверены ни в оплате, ни в ее стоимости, когда она поступит. Бизнесмены в целом считали, что единственным спасением от национального банкротства является (и так оно и оказалось) полное налогообложение всех классов, особенно богатств, накопленных церковью. Когда Людовик XVI не решался распространить хвост на привилегированные классы, чтобы не потерять их поддержку для своего дрожащего трона, держатели облигаций, почти бессознательно и несмотря на свои в целом консервативные принципы, стали революционной силой. Революция была вызвана не терпеливой нищетой крестьян, а угрожающим богатством среднего класса.

V. СБОР СИЛ

Все эти революционные силы были подвержены влиянию идей и использовали их, чтобы облечь и подогреть желания. В дополнение к пропаганде философов и физиократов существовали разрозненные коммунисты, которые продолжали и расширяли социализм, изложенный в предыдущем поколении Морелли, Мабли и Линге.56 Бриссо де Варвиль в «Философских изысканиях о праве собственности» (1780) предвосхитил слова Пьера Прудона «Собственность — это воля», утверждая, что частная собственность — это кража общественных благ. Не существует «священного права… есть пищу двадцати человек, когда доля одного человека недостаточна». Законы — это «заговор сильных против слабых, богатых против бедных».57 Впоследствии Бриссо извинился за свои ранние книги как за школьные излияния; он стал одним из лидеров жирондистов и был гильотинирован за умеренность (1793).

В 1789 году, незадолго до взятия Бастилии, Франсуа Буассель выпустил книгу Caté chisme du genre humain, которая прошла весь путь до коммунизма. Во всех бедах виноват «наемный, убийственный и антисоциальный класс, который до сих пор управлял, деградировал и уничтожал людей».58 Сильные поработили слабых и установили законы, чтобы управлять ими. Собственность, брак и религия были придуманы для того, чтобы узаконить узурпацию, насилие и обман, в результате чего небольшое меньшинство владеет землей, а большинство живет в голоде и холоде. Брак — это частная собственность на женщин. Ни один человек не имеет права на большее, чем ему нужно; все, что сверх этого, должно быть распределено между каждым в соответствии с его потребностями. Пусть богатые бездельники идут работать или перестают есть. Превратить монастыри в школы.59

Самым интересным и влиятельным из этих радикалов был Франсуа-Эмиль Бабёф. После службы дворянам и духовенству в их отстаивании феодальных прав против крестьян,60 Он направил в Аррасскую академию (21 марта 1787 г.) предложение присудить премию за лучшее сочинение на тему: «При общей сумме приобретенных ныне знаний, каково было бы состояние народа, чьи социальные инстинкты были бы таковы, что среди них царило бы совершеннейшее равенство;… где все должно быть общим?»61 Академия не ответила, поэтому Гракх Бабеф (так он себя называл впоследствии) в письме от 8 июля 1787 года объяснил, что по природе все люди равны, и в естественном состоянии все вещи были общими; вся последующая история — это вырождение и обман. Во время революции он собрал многочисленное окружение и собирался возглавить восстание против Директории, когда был арестован ее агентами и приговорен к смерти (1797).

Подобные идеи сыграли лишь скромную роль в зарождении революции. В кейерах (ведомостях о недовольстве), которые поступали в Генеральные штаты со всех концов Франции в 1789 году, не было и следа социалистических настроений; ни один из них не содержал нападок на частную собственность или монархию. Средний класс контролировал ситуацию.

Были ли масоны фактором революции? Мы уже отмечали возникновение этого тайного общества в Англии (1717) и его первое появление во Франции (1734). Оно быстро распространилось по протестантской Европе; Фридрих II поддерживал его в Германии, Густав III — в Швеции. Папа Климент XII (1738) запретил церковным и светским властям вступать в масоны или помогать им, но Парижский Парламент отказался зарегистрировать эту буллу, лишив ее юридической силы во Франции. В 1789 году в Париже насчитывалось 629 масонских лож, в которых обычно состояло от пятидесяти до ста членов.62 Среди них были многие дворяне, некоторые священники, братья Людовика XVI, а также большинство лидеров Просвещения.63 В 1760 году Гельвеций основал Ложу наук; в 1770 году астроном Лаланд расширил ее до Ложи девяти сестер (то есть муз). Здесь собирались Бертолле, Франклин, Кондорсе, Шамфор, Грёз, Гудон, а позже — Сийес, Бриссо, Десмулен, Дантон.64

Теоретически масоны исключали «безбожного либертина» и «глупого атеиста»;65 каждый член должен был исповедовать веру в «Великого Архитектора Вселенной». Никакого другого религиозного вероучения не требовалось, так что в целом масоны ограничивали свою теологию деизмом. Они, очевидно, оказали влияние на движение за изгнание иезуитов из Франции.66 Их объявленной целью было создание тайного международного братства людей, связанных общением посредством собраний и ритуалов и обязующихся оказывать взаимную помощь, соблюдать религиозную терпимость и проводить политические реформы. При Людовике XVI они активно включились в политику; некоторые из их аристократических членов — Лафайет, Мирабо, отец и сын, виконт де Ноай, дуэ де Ларошфуко-Лианкур и дуэ д'Орлеан — стали либеральными лидерами в Национальном собрании.67

Последними появились определенно политические клубы. Организованные поначалу по английскому образцу для приема пищи, бесед и чтения, они стали к 1784 году центрами полуреволюционной агитации. Там, по словам современника, «они громко и без удержу заявляли о правах человека, о преимуществах свободы, о великих злоупотреблениях, связанных с неравенством условий».68 После собрания Генеральных штатов депутаты от Бретани образовали Бретонский клуб, который вскоре расширил свое членство, включив в него таких небретонцев, как Мирабо-сын, Сьейес и Робеспьер. В октябре 1789 года он перенес свою штаб-квартиру в Париж и стал Союзом якобинцев.

Как и в случае с большинством поворотных событий в истории, сто различных сил сошлись, чтобы вызвать Французскую революцию. Основополагающими были рост численности, образования, амбиций, богатства и экономической мощи средних классов, их требование политического и социального статуса, соответствующего их вкладу в жизнь нации и финансы государства, и их беспокойство, чтобы казна не обесценила их государственные бумаги, объявив о банкротстве. Дополнением к этому фактору, используемым им в качестве вспомогательных средств и угроз, были нищета миллионов крестьян, взывающих об освобождении от повинностей, налогов и десятин; процветание нескольких миллионов крестьян, достаточно сильных, чтобы бросить вызов сеньорам, сборщикам налогов, епископам и полкам; организованное недовольство городских масс, страдающих от манипуляций с предложением хлеба и от отставания заработной платы от цен в исторической спирали инфляции.

Добавьте к этому лабиринт сопутствующих факторов: дорогостоящую экстравагантность двора; некомпетентность и коррумпированность правительства; ослабление монархии в результате ее долгой борьбы с парлементами и дворянством; отсутствие политических институтов, через которые можно было бы законно и конструктивно выражать недовольство; повышение стандартов управления, ожидаемое гражданами, чей интеллект был обострен до предела, чем у любого современного народа, благодаря школам, книгам и салонам, науке, философии и эпохе Просвещения. К этому следует добавить крах цензуры прессы при Людовике XVI; распространение реформаторских и революционных идей Вольтером, Руссо, Дидро, д'Алембером, д'Ольбахом, Гельвецием, Морелле, Морелли, Мабли, Линге, Мирабо-первым, Турго, Кондорсе, Бомарше, Мирабо-сыном, и тысяча других писателей, чья сумма, блеск и сила никогда не были равны, и чья пропаганда проникла во все классы, кроме крестьянства, в казармы армии, кельи монастырей, дворцы дворян, прихожие короля. Добавьте к этому катастрофическое падение веры в авторитет церкви, которая поддерживала статус-кво и божественное право королей, проповедовала добродетели послушания и покорности и накопила завидные богатства, в то время как правительство не могло найти средств для финансирования своих расширяющихся задач. Добавьте к этому распространение веры в «естественный закон», требующий гуманной справедливости для каждого разумного существа, независимо от рождения, цвета кожи, вероисповедания или сословия, и в благодатное «состояние природы», в котором все люди когда-то были равны, добры и свободны и из которого они выпали из-за развития частной собственности, войны и кастового права. Добавьте к этому появление и размножение адвокатов и ораторов, готовых защищать или атаковать статус-кво, пробуждать и организовывать общественные настроения; изобилие и ярость памфлетистов; тайную деятельность политических клубов; амбиции Дуэ д'Орлеана, стремящегося заменить своего кузена на троне Франции.

Соедините все эти факторы в правление мягкого и благожелательного, слабого и колеблющегося короля, озадаченного лабиринтом конфликтов вокруг него и противоречивыми мотивами внутри него; пусть они действуют на народ, более остро осознающий свои обиды, более страстный, возбудимый и изобретательный, чем почти любой другой народ, известный истории; и все, что нужно, чтобы объединить и разжечь эти силы в разрушительный взрыв, — это какое-то событие, затрагивающее толпы и проникающее глубже, чем мысли, в самые сильные инстинкты людей. Возможно, именно в этом заключалась функция засухи и голода 1788 года, а также жестокой зимы 1788–89 годов. «Только голод вызовет эту великую революцию», — предсказывал маркиз де Жирарден в 1781 году.69 Голод пришел в деревню, в города, в Париж; он был достаточно острым в массах, чтобы преодолеть традиции, почтение и страх и стать инструментом для целей и мозгов сытых людей. Дамбы закона, обычая и благочестия прорвались, и началась Революция.

ГЛАВА XXXVIII. Политическая катастрофа 1783–89 гг.

I. БРИЛЛИАНТОВОЕ ОЖЕРЕЛЬЕ: 1785 ГОД

В июне 1783 года Аксель фон Ферзен, доблестно сражаясь за Америку и отличившись при Йорктауне, вернулся во Францию и нашел Марию-Антуанетту такой же очаровательной, как и три года назад, когда он покинул ее. Даже в 1787 году, когда ей было тридцать два года, Артур Янг считал ее «самой красивой женщиной», которую он видел при дворе в тот день.1 Она с готовностью поддержала просьбу Густава III о том, чтобы Людовик XVI назначил красавца Ферсена полковником Королевского шведского полка во французской армии, что позволило бы ему проводить много времени в Версале. Аксель признался своей сестре Софи, что любит королеву, и верил, что его любовь вернулась. Конечно, она испытывала к нему горячую привязанность, и восемь лет спустя, после его смелой попытки вывезти ее и короля из Франции, они обменивались нежными письмами; но ее приглашение Софи приехать и жить рядом с ним говорит о решимости держать свои чувства к нему в рамках.2 Почти никто при дворе, кроме ее мужа, не верил в ее невиновность. Популярная в народе песня не допускала сомнений в ее виновности:

Вы знаете

Un cocu, un bâtard, une catin?

Вояж короля и королевы,

Et Monsieur le Dauphin.3

Вы бы знали.

Рогоносец, бастард, шлюха?

Увидеть короля, королеву,

И месье Дофин.

Луи-Филипп де Сегюр подвел итог: «Она потеряла свою репутацию, но сохранила добродетель».4

25 марта 1785 года Мария-Антуанетта родила второго сына, которого назвали Луи-Шарль. Король был так доволен, что подарил ей дворец Сен-Клу, который он купил у герцога д'Орлеана за шесть миллионов ливров. Двор осудил экстравагантность его признательности, а Париж прозвал королеву «мадам Дефицит».5 Она использовала свою власть над мужем, чтобы влиять на назначение министров, послов и других высокопоставленных лиц. Она пыталась, но безуспешно, изменить его неприятие союза с Австрией, и ее усилия усилили ее непопулярность.

Только на фоне этой враждебности общества к «L'Autrichienne» можно понять, какое доверие вызвала история с бриллиантовым ожерельем. Это колье само по себе было невероятным: цепочка из 647 бриллиантов якобы весом 2800 каратов.6* Два придворных ювелира, Шарль Бомер и Поль Бассенж, скупили бриллианты по всему миру, чтобы сделать колье для мадам дю Барри, будучи уверенными, что Людовик XV купит его для нее. Но Людовик XV умер, и кто теперь купит столь дорогое украшение? Ювелиры предложили его Марии-Антуанетте за 1 600 000 ливров; она отвергла его как слишком дорогое.7 На первый план вышел кардинал принц Луи-Рене-Эдуард де Роан.

Он был выходцем из одной из старейших и богатейших семей Франции; по слухам, его доход составлял 1 200 000 ливров в год. Рукоположенный в священники в 1760 году, он был назначен коадъютором своего дяди, архиепископа Страсбурга; в этом качестве он официально приветствовал Марию-Антуанетту, когда она впервые въехала во Францию (1770). Посчитав Страсбург слишком узким полем для своих амбиций, Роан жил в основном в Париже, где присоединился к фракции, враждебной Австрии и королеве. В 1771 году Людовик XV отправил его в Вену в качестве специального посланника, чтобы выяснить маневры Австрии при разделе Польши. Мария Терезия была оскорблена пышными праздниками, которые он давал, и распространением скандальных сплетен о новой дофине. Людовик XVI отозвал его в Париж, но влиятельные родственники убедили короля сделать его великим альмонером — главным раздатчиком королевской милостыни (1777). Через год симпатичного священника возвели в кардиналы, а в 1779 году он стал архиепископом Страсбурга. Там он встретил Калиостро и был очарован, поверив магическим утверждениям самозванца. Поднявшись так высоко и так быстро, Роан, казалось, мог бы претендовать на пост главного министра Людовика XVI, если бы только смог искупить свою многолетнюю оппозицию королеве.

Среди его развлечений в Париже была привлекательная и изобретательная мадам де Ла Мотт-Валуа. Жанна де Сен-Реми де Валуа претендовала на происхождение от Генриха II Французского через любовницу. Ее семья лишилась имущества, и Жанна вынуждена была просить милостыню на улицах. В 1775 году правительство подтвердило ее королевское происхождение и назначило ей пенсию в восемьсот франков. В 1780 году она вышла замуж за Антуана де Ла Мотта, армейского офицера, склонного к интригам. Он обманул ее относительно своих доходов; их брак, по ее словам, был союзом засухи и голода.8 Он присвоил себе графский титул, в результате чего Жанна стала графиней де Ла Мотт. В этом качестве она порхала по Парижу и Версалю, покоряя окружающих тем, что она называла «воздухом здоровья и молодости (который мужчины называют сиянием), а также необычайно живой личностью».9 Став любовницей кардинала (1784),10 она претендовала на высокую близость при дворе и предлагала королеве одобрить его цели. Она наняла Рето де Виллетта для имитации почерка Ее Величества и принесла кардиналу ласковые письма якобы от Марии-Антуанетты; наконец, она пообещала устроить интервью. Она обучила проститутку, «баронессу» д'Олива, выдавать себя за королеву. В «Роще Венеры» в Версале, в темноте ночи, кардинал ненадолго встретил эту женщину, принял ее за Антуанетту, поцеловал ей ногу и получил от нее розу в знак примирения (август 1784 года); так рассказывает «графиня».11

Теперь госпожа де Ла Мотт решилась на более смелый план, который, в случае успеха, положил бы конец ее бедности. Она подделала письмо от королевы, разрешающее Роану купить ожерелье на ее имя. Кардинал вручил это письмо Бомеру, который передал ему драгоценные камни (24 января 1785 года) под письменное обещание выплатить 1 600 000 франков в рассрочку. Рохан отвез бриллианты графине и по ее просьбе передал их якобы представителю королевы. Дальнейшая история бриллиантов неясна; очевидно, они были увезены «графом» де Ла Моттом в Англию и проданы по частям.12

Бёме отправил счет за ожерелье королеве, которая ответила, что никогда не заказывала его и не писала письмо, носящее ее имя. Когда наступил срок уплаты первого взноса (30 июля 1785 года), а Роан предложил только тридцать тысяч из 400 000 франков, причитавшихся на тот момент, Бёмер поставил этот вопрос перед бароном де Бретей, министром королевского двора. Бретей сообщил об этом королю. Людовик вызвал кардинала и предложил ему объяснить свои действия. Рохан показал ему несколько предполагаемых писем от королевы. Король сразу же увидел, что это подделка. «Это, — сказал он, — не почерк королевы, и подпись даже не в надлежащей форме».13 Он заподозрил, что Рохан и другие члены враждебной его жене фракции замышляют дискредитировать ее. Он приказал кардиналу отправить его в Бастилию (15 августа) и поручил полиции найти госпожу де Ла Мотт. Она бежала в несколько укрытий, но ее задержали и тоже отправили в Бастилию. Также были арестованы «баронство» д'Олива, Рето де Виллет и Калиостро, которого ошибочно подозревали в том, что он спланировал интригу; на самом деле он сделал все возможное, чтобы помешать ей.14

Полагая, что открытый суд необходим, чтобы убедить общественность в невиновности королевы, Людовик передал дело на рассмотрение своих врагов, Парижского парламента. Этот процесс стал во Франции событием века, как три года спустя в Англии — дело Уоррена Гастингса. Решение Парламента было оглашено 31 мая 1786 года. Кардинал Роан был признан невиновным, как скорее обманутый, чем обманувший, но король лишил его государственных должностей и сослал в аббатство Ла-Шез-Дье. Двое сообщников были приговорены к тюремному заключению, Калиостро был освобожден. Мадам де Ла Мотт была публично раздета и выпорота в Дворе Маи перед Дворцом правосудия; ее заклеймили буквой V (voleuse, воровка) и пожизненно приговорили к заключению в печально известной женской тюрьме Сальпетриер. После года пребывания в этом безумном заточении она сбежала, присоединилась к мужу в Лондоне, написала автобиографию, в которой все объяснила, и умерла в 1791 году.

Дворяне и парижское население радовались оправданию кардинала и порицали королеву за то, что она довела дело до публичного разбирательства; по общему мнению, ее известное пристрастие к драгоценностям оправдывало кардинала в том, что он поверил поддельным письмам. Сплетни дошли до того, что ее обвинили в том, что она является любовницей Роана,15 хотя она не видела его в течение десяти лет до ареста. В очередной раз она сохранила добродетель и пострадала репутацией. «Смерть королевы, — говорил Наполеон, — следует датировать процессом по делу о бриллиантовом ожерелье».16

II. КАЛОННА: 1783–87 ГГ

10 ноября 1783 года король назначил Шарля-Александра де Калонна генеральным контролером финансов. Калонн успешно работал интендантом в Меце и Лилле и заслужил репутацию за приятные манеры, бодрость духа и денежное мастерство, хотя сам он, как и правительство, которое он был призван спасать, безнадежно погряз в долгах.17 Он обнаружил в казне всего 360 000 франков при плавающем долге в 646 000 000, который увеличивался на пятьдесят миллионов франков в год. Как и Неккер, он решил не вводить дополнительные налоги, опасаясь, что это вызовет бунт и приведет к депрессии экономики; вместо этого он договорился о проведении лотереи, которая принесла сто миллионов ливров. Он обратился к духовенству и получил от него безвозмездную помощь в размере восемнадцати миллионов ливров за обещание подавить издание Вольтера Бомарше. Он перечеканил золотые монеты, получив прибыль в пятьдесят миллионов для казны. Он занял у банкиров 125 000 000. Надеясь стимулировать бизнес, он выделил большие суммы на санитарную очистку городов и улучшение дорог, каналов и гаваней; Гавр, Дюнкерк, Дьепп и Ла-Рошель получили выгоду; начались работы по строительству больших доков в Шербуре. Исходя из теории, что правительство всегда должно создавать видимость процветания, он охотно выделял средства придворным и не задавал вопросов о расходах братьев короля и королевы. Сам король, несмотря на благие намерения, позволил расходам на свое хозяйство вырасти с 4 600 000 ливров в 1775 году до 6 200 000 в 1787 году.18

Чем больше Калонн тратил, тем больше он занимал; чем больше он занимал, тем больше процентов приходилось платить по долгу. В августе 1786 года он признался недоумевающему королю, что все средства исчерпаны, что государственный долг и ежегодный дефицит велики как никогда, и что только расширение налогообложения дворянства и духовенства может спасти правительство от финансовой катастрофы. Зная, что Парижский парламент, находившийся теперь в нескрываемом союзе с дворянством шпаги, воспротивится этому предложению, он предложил созвать в Версаль группу выдающихся людей, выбранных им из всех трех сословий Франции, чтобы посоветоваться о финансовом спасении государства. Король согласился.

Собрание знати собралось 22 февраля 1787 года: сорок шесть дворян, одиннадцать церковников, двенадцать членов Королевского совета, тридцать восемь магистратов, двенадцать депутатов от pays d'état (регионов, пользующихся особыми привилегиями) и двадцать пять муниципальных чиновников; всего 144 человека. Калонн с мужественной откровенностью говорил о злоупотреблениях, которые, как бы глубоко они ни укоренились во времени и предрассудках, должны быть отменены, потому что «они тяжело бьют по самому производительному и трудолюбивому классу». Он осудил общее неравенство субсидий и «огромную диспропорцию во взносах различных провинций и подданных одного и того же государя».19 Он изложил предложения, более радикальные, чем предложения Тюрго, и представил их как одобренные королем. Если бы они были приняты, они могли бы предотвратить Революцию. Некоторые из них, перешедшие от Тюрго, были приняты нотаблями: снижение налога на соль, отмена пошлин на внутреннюю торговлю, восстановление свободной торговли зерном, создание провинциальных собраний и прекращение кортесов. Но его просьба о введении нового и всеобщего налога на землю была отклонена. Представители дворянства и церкви утверждали, что для введения территориальной субсидии потребуется обследование всех земель и перепись всех землевладельцев во Франции; это займет год и не сможет повлиять на текущий кризис.

Калонн обратился к народу, опубликовав свои речи; ни дворянам, ни духовенству не понравилось такое обращение к общественному мнению. В ответ Ассамблея потребовала от Калонна полного отчета о доходах и расходах за время его служения. Он отказался выполнить это требование, зная, что разоблачение его методов и расходов погубит его. Ассамблея настаивала на том, что экономия в расходах была более необходима, чем пересмотр налоговой структуры; кроме того, она поставила под сомнение свои полномочия по установлению новой системы налогообложения; такие полномочия принадлежали только Генеральным штатам (États Généraux — т. е. национальной конференции депутатов, избранных тремя этами, или классами). Подобное собрание не созывалось с 1614 года.

Лафайет, один из нотаблей, одобрил большинство предложений Калонна, но не доверял ему. Он обвинил Калонна в том, что тот продал некоторые королевские земли без ведома короля; Калонн потребовал от него доказать это обвинение; Лафайет доказал это.20 Людовик XVI был возмущен тем, что Калонн обратился к общественности через голову правительства; он понял, что Калонн обманул его относительно состояния казны, и видел, что не сможет добиться сотрудничества от нотаблей, пока Калонн будет контролером. Когда Калонн попросил уволить своего критика барона де Бретей, который был личным другом Марии-Антуанетты, она посоветовала королю уволить Калонна вместо него. Утомленный волнениями, он последовал ее совету (8 апреля 1787 года). Калонн, узнав, что Парижский парламент планирует расследовать деятельность его администрации и его личные дела, бежал в Англию. 23 апреля Луи попытался успокоить нотаблей, пообещав экономию в правительстве и публичность государственных финансов. 1 мая, опять же по совету королевы, он назначил одного из нотаблей главой Совета финансов.

III. ЛОМЕНИ ДЕ БРИЕНН: 1787–88 ГГ

Он был архиепископом Тулузы, но настолько известным вольнодумцем, что философы приветствовали его приход к власти. Когда за шесть лет до этого его рекомендовали на место Кристофа де Бомона в митрополии, Людовик XVI протестовал: «Мы должны иметь хотя бы архиепископа Парижа, который верит в Бога».21 Одним из самых приятных для него переворотов на посту министра финансов стал перевод себя в архиепископство Сенс, которое было гораздо богаче Тулузского. Он убедил нотаблей одобрить его план по сбору восьмидесяти миллионов франков за счет займа, но когда он попросил согласия на новый земельный налог, они снова сослались на отсутствие полномочий. Видя, что нотабли больше ничего не сделают, Людовик вежливо отстранил их от должности (25 мая 1787 года).

Бриенн попытался сэкономить, попросив сократить расходы каждого департамента; главы департаментов сопротивлялись; король не поддержал своего министра. Людовик сократил свои домашние расходы на миллион франков, и королева согласилась на такое же сокращение (11 августа). У Брженна хватило мужества отказаться от денежных требований двора, друзей королевы, брата короля. К его заслугам можно отнести то, что он провел через неохотно согласившийся Парламент (январь 1788 года), вопреки сопротивлению большинства своих коллег-прелатов, королевский эдикт, расширяющий гражданские права протестантов.

Ему не повезло: он пришел к власти в то время, когда неурожаи и конкуренция со стороны британского импорта привели к экономическому спаду, продолжавшемуся до самой революции. В августе 1787 года голодные бунтовщики в Париже выкрикивали революционные лозунги и сожгли чучело некоторых министров. «Все чувствуют, — отмечал Артур Янг 13 октября, — что архиепископ не сможет освободить государство от бремени его нынешнего положения;… что произойдет нечто чрезвычайное; а банкротство — идея совсем не редкая».22 А семнадцатого числа: «Всю компанию охватило одно мнение, что они находятся накануне великой революции в правительстве;…сильное брожение во всех рядах людей, жаждущих перемен;…и сильная закваска свободы, усиливающаяся с каждым часом со времен Американской революции».23

Реформы, за которые выступали Калонн и Бриенн и которые принял король, еще не были зарегистрированы и признаны парламентом в качестве закона. Парижский парламент согласился с освобождением торговли зерном и заменой корве на денежный платеж, но отказался санкционировать введение гербового налога. 19 июля 1787 года он направил Людовику XVI декларацию о том, что «только нация, представленная Генеральными штатами, имеет право предоставить королю ресурсы, которые могут оказаться необходимыми».24 Парижская публика одобрила это заявление, забыв о том, что Генеральные штаты, до сих пор известные в истории Франции, были феодальным институтом, в значительной степени ориентированным на привилегированные классы. Не забыв об этом, дворянство шпаги одобрило декларацию и отныне вступило в союз с парлементами и дворянством мантии в том дворянском движении, которое подготовило Революцию. Людовик не решался созвать Генеральные штаты, опасаясь, что они покончат с абсолютизмом монархии Бурбонов, утвердив законодательные полномочия.

В августе 1787 года он представил Парламенту эдикт о налоге на все земли всех классов. Парламент отказался его регистрировать. Людовик созвал членов Парламента в Версаль на судебное заседание и приказал зарегистрировать его; члены Парламента, вернувшись в Париж, объявили регистрацию недействительной и снова потребовали создания Генеральных штатов. Король изгнал их в Труа (14 августа). Провинциальные парламенты поднялись в знак протеста; в Париже начались беспорядки; Бриенн и король уступили, и Парламент был отозван (24 сентября) под всеобщее ликование.

Конфликт возобновился, когда Парламент отказался санкционировать предложение Бриенна о займе в размере 120 000 000 ливров. Король созвал «королевскую сессию» Парламента (11 ноября 1787 года), на которой его министры представили аргументы в пользу регистрации этой меры. Парламент все равно отказался, и герцог д'Орлеан воскликнул: «Сир, это незаконно!». Людовик, в необычайно безрассудной вспышке темперамента, ответил: «Это не имеет никакого значения! Это законно, потому что я так хочу», тем самым открыто заявляя о своем абсолютизме. Он приказал зарегистрировать эдикт, что и было сделано, но как только он покинул зал, Парламент отменил регистрацию. Узнав об этом, Людовик сослал герцога д'Орлеана в Виллер-Коттерец, а двух магистратов отправил в Бастилию (20 ноября). Протестуя против этих и других арестов без суда и следствия, Парламент направил королю (11 марта 1788 г.) «ремонстранс», содержащий слова, которые понравились и дворянам, и простолюдинам: «Произвольные действия нарушают незыблемые права… Короли правят либо завоеванием, либо законом… Нация просит у его величества величайшего блага, которое король может дать своим подданным, — свободы».25

Министерство решило успокоить Парламент, уступив его требованию опубликовать доходы и расходы правительства. Это только усугубило ситуацию, выявив дефицит в 160 000 000 ливров. Банкиры отказались предоставить государству дополнительные займы, если Парламент не даст на это санкции; Парламент поклялся, что не даст. 3 мая 1788 года он выпустил «Декларацию прав», в которой напомнил Людовику XVI и его министрам, что Франция — это «монархия, управляемая королем и следующая законам», и что Парламент не должен отказываться от своего древнего права регистрировать королевские эдикты до того, как они станут законами. Он вновь призвал к созданию Генеральных штатов. Министры приказали арестовать двух лидеров Парламента, д'Эпремесниля и Гойслара (4 мая); это было сделано на фоне дикого смятения в зале и гневных протестов на улицах. 8 мая Бриенн объявил о намерении правительства учредить новые суды во главе с Пленарным судом, который отныне будет иметь право регистрировать королевские эдикты; парламенты должны были быть ограничены чисто судебными функциями, а вся структура французского права должна была быть реформирована. Тем временем Парижский парламент был «отправлен на каникулы» — фактически отстранен от работы.

Она обратилась к дворянству, духовенству и провинциальным парламентам. Все пришли к нему на помощь. Герцоги и пэры направили королю протесты против отмены традиционных прав Парлемента. Собрание духовенства (15 июня) осудило новый Пленарный суд, сократило его «безвозмездные дары» с двенадцати миллионов ливров в прошлом до 1 800 000 и отказалось от дальнейшей помощи до тех пор, пока Парламент не будет восстановлен.26 Один за другим провинциальные парламенты восставали против короля. Парламент По (столица Беарна) объявил, что не будет регистрировать эдикты, отклоненные Парижским парламентом; а когда магистратам пригрозили силой, народ взялся за оружие, чтобы защитить их. Парламент Руана (столица Нормандии) осудил министров короля как предателей и объявил вне закона всех, кто должен пользоваться новыми судами. Парламент Ренна (столица Бретани) издал аналогичные декреты; когда правительство послало солдат, чтобы отстранить его от должности, они столкнулись с вооруженными сторонниками местной знати.27 В Гренобле (столица Дофине), когда военный комендант провозгласил королевский указ о роспуске местного парламента, население города, подкрепленное крестьянами, созванными набатом, забросало неохотно идущие войска черепицей с крыш и заставило коменданта под страхом повешения на люстре отозвать указ короля (7 июня 1787 года, «Journée des Tuiles», или День черепицы). Магистраты, однако, подчинились королевскому приказу отправиться в изгнание.

Своей реакцией жители Гренобля вошли в историю. Дворяне, духовенство и простолюдины решили восстановить старые эсты Дофине, собравшись на заседание 21 июля. Поскольку Третье сословие одержало победу в «День черепицы», ему было предоставлено «представительство, равное представительству двух других орденов вместе взятых»; было решено, что в новом собрании голосование должно проводиться по отдельным лицам, а не по сословиям; эти соглашения создали прецеденты, которые сыграли свою роль в организации национальных Генеральных штатов. Запретив собраться в Гренобле, дофинеские эстаты собрались в Визиле, в нескольких милях от него; и там, под руководством молодого юриста Жан-Жозефа Мунье и молодого оратора Антуана Барнава, пятьсот депутатов выработали резолюции (август 1788 года), отстаивающие регистрационные права парлементов, требующие отмены lettres de cachet, призывающие к созданию Генеральных штатов и обязывающиеся никогда не соглашаться на новые налоги, если Генеральные штаты не санкционируют их. Так началась Французская революция: целая провинция бросила вызов королю и фактически провозгласила конституционную монархию.

Одолеваемый почти всенародным восстанием против королевской власти, король сдался и решил созвать Генеральные штаты. Но поскольку со времени последнего заседания этого органа прошло 174 года, а рост Третьего сословия сделал невозможным использование старых форм процедуры, Людовик XVI издал для народа (5 июля 1788 года) чрезвычайное воззвание как приказ Королевского совета:

Его Величество будет стараться приблизиться к прежней практике; но когда она не может быть определена, он желает компенсировать недостаток путем выяснения воли своих подданных… В связи с этим король решил повелеть, чтобы все возможные исследования, касающиеся вышеупомянутых вопросов, были проведены во всех хранилищах каждой провинции; чтобы результаты этих исследований были переданы провинциальным сословиям и собраниям… которые, в свою очередь, сообщат его величеству о своих желаниях…Его Величество предлагает всем ученым и образованным людям в его королевстве… направлять Хранителю Печати все сведения и воспоминания, связанные с вопросами, содержащимися в настоящем указе.28

8 августа Людовик призвал три сословия Франции прислать депутатов в Генеральные штаты, которые должны были собраться в Версале 1 мая 1789 года. В тот же день он приостановил деятельность Пленарного суда, который вскоре исчез из истории. 16 августа правительство фактически признало свое банкротство, объявив, что до 31 декабря 1789 года обязательства государства будут оплачиваться не полностью в валюте, а частично в бумагах, которые все граждане должны принимать как законный платеж. 25 августа Бриенн ушел в отставку, обремененный благосклонностью и богатством, а парижская публика сожгла его чучело. Он удалился в свое богатое поместье в Сенсе и там в 1794 году покончил с собой.

IV. СНОВА НЕКЕР: 1788–89 ГГ

С неохотой король попросил Неккера вернуться в правительство (25 августа). Теперь он дал ему титул государственного секретаря и место в Королевском совете. Все, от королевы и духовенства до банкиров и населения, аплодировали этому назначению. Во дворе Версальского дворца собралась толпа, чтобы приветствовать его; он вышел и сказал им: «Да, дети мои, я остаюсь; утешьтесь». Некоторые падали на колени и целовали его руки.29 Он плакал, по обычаю того времени.

Беспорядок в администрации, на улицах, в официальных и общественных кругах настолько приблизился к политическому распаду, что лучшее, что мог сделать Неккер, — это сохранить стабильность до созыва Генеральных штатов. В качестве жеста, направленного на восстановление доверия, он вложил в казну два миллиона франков и заложил свое личное состояние в качестве частичной гарантии выполнения обязательств государства.30 Он отменил приказ от 16 августа, обязывающий держателей облигаций принимать бумагу вместо денег; государственные облигации подорожали на рынке на тридцать процентов. Банкиры предоставили казначейству средства, достаточные для преодоления кризиса в течение года.

По совету Неккера король вновь отозвал Парламент (23 сентября). Опьяненный своим триумфом, он совершил ошибку, заявив, что грядущие Генеральные штаты должны действовать, как в 1614 году, — заседать отдельными сословиями и голосовать по сословиям, что автоматически свело бы Третье сословие к политической импотенции. Широкая общественность, поверившая заявлениям Парламента о защите свободы от тирании, поняла, что речь идет о свободе двух привилегированных сословий, имеющих право верховодить королем. Парламент, встав на сторону феодального режима, лишился поддержки влиятельного среднего класса и отныне перестал быть фактором, определяющим ход событий. Дворянская революция показала свои пределы и прошла свой путь; теперь она уступила место буржуазной революции.

Задача Неккера усложнилась из-за засухи 1788 года, которую завершил град, погубивший чахлые посевы. Зима 1788–89 годов была одной из самых суровых в истории Франции; в Париже столбик термометра опускался до 18 градусов ниже нуля по Фаренгейту; Сена замерзла от Парижа до Гавра. Хлеб подорожал с девяти су в августе 1788 года до четырнадцати в феврале 1789-го. Высшие классы делали все возможное, чтобы облегчить страдания; некоторые дворяне, например герцог д'Орлеан, тратили сотни тысяч ливров на питание и обогрев бедняков; архиепископ дал 400 000 ливров; один монастырь кормил двенадцать сотен человек ежедневно в течение шести недель.31 Неккер запретил экспорт зерна и ввез его на семьдесят миллионов ливров; голод был предотвращен. Он оставил своим преемникам или Генеральным штатам задачу погашения займов, которые он собрал.

Тем временем он убедил короля, вопреки противоположным советам влиятельных вельмож, принять указ (27 декабря 1788 года) о том, что в предстоящем Генеральном штате депутаты Третьего сословия должны быть равны по численности депутатам других штатов вместе взятых. 24 июня 1789 года он разослал во все округа приглашение голосовать за представителей. В Третьем сословии каждый француз старше двадцати четырех лет, плативший любой налог, имел право — и даже обязан был — голосовать; все профессионалы, предприниматели, гильдийцы; фактически все простолюдины, кроме нищих и беднейших рабочих, имели право голоса.32 Победившие кандидаты собирались в избирательный комитет, который выбирал депутата от округа. В Первом сословии каждый священник или викарий, каждый монастырь или конвент голосовал за своего представителя в избирательном собрании округа; архиепископы, епископы и аббаты были членами этого собрания по должности; это собрание выбирало церковного депутата в Генеральные штаты. Во Втором сословии каждый дворянин старше двадцати четырех лет автоматически становился членом избирательного собрания, которое выбирало депутата, представлявшего дворянство его округа. В Париже право голоса имели только те, кто платил налог на голосование в размере шести и более ливров; там большинство пролетариата оставалось за бортом.33

Каждому избирательному собранию каждого класса правительство предложило составить cahier des plaintes et doléances — изложение жалоб и претензий — для руководства своему депутату. Окружные кайеры были обобщены по каждому классу в провинциальных кайерах, и они, полностью или в кратком изложении, были представлены королю. Депутаты всех сословий объединились в осуждении абсолютизма и требовании конституционной монархии, в которой власть короля и его министров будет ограничена законом, а всенародно избранное собрание будет периодически собираться и единолично принимать новые налоги и санкционировать новые законы. Почти всем депутатам было предписано не выделять средств правительству до тех пор, пока не будет принята такая конституция. Все классы осуждали финансовую некомпетентность правительства, зло, связанное с косвенными налогами, и превышение королевской власти, как в письмах де каше. Все требовали суда присяжных, конфиденциальности почты и реформы законодательства. Все ратовали за свободу, но по-своему: дворяне — за восстановление своих полномочий, существовавших до Ришелье; духовенство и буржуазия — за свободу от любого государственного вмешательства; крестьянство — за свободу от деспотичных налогов и феодальных повинностей. Все в принципе согласились с равным налогообложением всего имущества. Все выразили лояльность королю, но ни один не упомянул о его «божественном праве» на правление;34 по общему согласию, это право было отменено.

Дворянские каги постановили, что в Генеральных штатах каждое из сословий должно собираться отдельно и голосовать как единое сословие. Духовенство отвергало веротерпимость и просило отменить гражданские права, недавно предоставленные протестантам. Некоторые каэры призывали оставить большую часть десятины приходу и обеспечить доступ всех священников к должностям в иерархии. Почти все церковные кайеры осуждали безнравственность эпохи в искусстве, литературе и театре; они приписывали это ухудшение чрезмерной свободе прессы и призывали к исключительному контролю над образованием со стороны католического духовенства.

В кайерах «Третьего сословия» выражались в основном взгляды среднего класса и крестьян-собственников. Они ратовали за отмену феодальных прав и транспортных пошлин. Они требовали карьеры, открытой для талантов всех сословий, на всех должностях. Они осуждали богатство церкви и дорогостоящее безделье монахов. В одном из кайеров предлагалось, что для покрытия дефицита король должен продать земли и ренту духовенства; в другом — конфисковать все монастырское имущество.35 Многие жаловались на разорение ферм животными и охоту дворян. Они требовали всеобщего бесплатного образования, реформы больниц и тюрем, полного уничтожения крепостного права и торговли рабами. Типичное крестьянское письмо утверждало: «Мы — главная опора трона, истинная поддержка армий… Мы являемся источником богатства для других, а сами остаемся в нищете».36

В целом эти выборы Генеральных штатов стали гордым и щедрым моментом в истории Франции. На какое-то время Франция Бурбонов стала демократическим государством, в котором, вероятно, голосовала большая часть населения, чем сегодня ходит на выборы в Америке. Это были честные выборы, не такие беспорядочные, как можно было бы ожидать в столь новаторской операции; очевидно, они были более свободны от коррупции, чем большинство выборов, проводимых в более поздних демократических странах Европы.37 Никогда прежде, насколько нам известно, правительство не обращалось к своему народу с таким широким предложением проинструктировать его о методах процедуры и сообщить ему о своих жалобах и желаниях. Взятые в целом, эти cahiers давали правительству более полное представление о положении дел во Франции, чем оно когда-либо имело. Теперь, если вообще когда-либо, Франция располагала материалами для государственной деятельности; теперь она свободно выбирала своих лучших людей из всех сословий, чтобы встретиться с королем, который уже делал смелые предложения о переменах. Вся Франция преисполнилась надежд, когда эти люди из всех уголков страны направились в Париж и Версаль.

V. ENTER MIRABEAU

Один из них был дворянином, избранным простонародьем Экс-ан-Прованса и Марселя. Отличаясь этим необычным и двойным достоинством, Оноре-Габриэль-Виктор Рикети, граф де Мирабо, некрасивый и очаровательный, стал главной фигурой Революции с момента своего прибытия в Париж (апрель 1789 года) и до своей преждевременной смерти (1791 год).

Мы уже отмечали его отца — Виктора Рикети, маркиза де Мирабо — как физиократа и «друга человека», то есть всех, кроме жены и детей. Вовенарг описывал этого «друга человека» как «пылкого, меланхоличного человека, более гордого и беспокойного… чем море, с неутолимой жаждой удовольствий, знаний и славы».3838 Маркиз признавал все это и добавлял, что «безнравственность была для него второй натурой». В двадцать восемь лет он решил выяснить, достаточно ли одной женщины; он попросил руки Мари де Вессан, которую никогда не видел, но которая была наследницей огромного состояния. Женившись на ней, он обнаружил, что она была неряхой и некомпетентной, но за одиннадцать лет она подарила ему одиннадцать детей, из которых пятеро выжили в младенчестве. В 1760 году маркиз был заключен в тюрьму в замке Венсенн за подстрекательские писания, но был освобожден через неделю. В 1762 году жена покинула его и вернулась к матери.

Оноре-Габриэль, старший сын, рос среди этой домашней драмы. Одна из его бабушек умерла сумасшедшей, одна из сестер и один из братьев периодически сходили с ума; удивительно, что сам Габриэль, терпя одно бедствие за другим, не сошел с ума. При рождении у него было два зуба, как предупреждение миру. В три года он перенес приступ оспы, в результате чего его лицо покрылось шрамами и язвами, как поле битвы. Он был буйным, ссорящимся и своенравным мальчиком; его отец, который тоже был буйным, ссорящимся и своенравным, часто бил его, вызывая сыновнюю ненависть. Маркиз был рад избавиться от него, отправив его в возрасте пятнадцати лет (1764) в военную академию в Париже. Там Габриэль изучал математику, немецкий и английский языки и охотно читал, охваченный страстью к достижениям. Он читал Вольтера и потерял религию; он читал Руссо и научился сочувствовать простолюдинам. В армии он украл любовницу своего командира, дрался на дуэли, участвовал во французском вторжении на Корсику и получил такую похвалу за храбрость, что отец на мгновение разлюбил его.

В двадцать три года он женился на Эмилии де Мариньяк, которая рассчитывала унаследовать 500 000 франков. Она родила Габриэлю сына и завела любовника; он обнаружил ее неверность, скрыл свою и простил ее. Он поссорился с месье де Вильневом, сломал зонтик о его спину, и его обвинили в намерении убить. Чтобы он избежал ареста, отец добился от него подписки о невыезде, по которой Габриэль был насильно заключен в замок Иф, расположенный на острове у Марселя. Он попросил жену присоединиться к нему; она отказалась; они обменивались письмами с нарастающим гневом, пока он не сказал ей: «Прощай навсегда» (14 декабря 1774 года). Тем временем он согревался, периодически ночуя у жены коменданта замка.

В мае 1775 года отец перевел его под более мягкую опеку в замок Жу, расположенный недалеко от Понтарлье и швейцарской границы. Тюремщик, месье де Сен-Морис, пригласил его на вечеринку, где он познакомился с Софи де Руффи, девятнадцатилетней женой семидесятилетнего маркиза де Моннье. Мирабо показался ей более приятным, чем ее муж: его лицо было устрашающим, волосы — шерстяными, нос — массивным, но глаза — горящими, нрав — «сернистым», а речью он мог соблазнить любую женщину. Софи полностью отдалась ему. Он сбежал из Понтарлье, скрылся в Тононе в Савойе и соблазнил там кузину. В августе 1776 года Софи присоединилась к нему в Веррьере в Швейцарии, поскольку, по ее словам, жить в разлуке с ним означало «умирать тысячу раз на дню».39 Теперь она поклялась: «Габриэль или смерть!». Она предложила пойти работать, поскольку Габриэль был без гроша в кармане.

Вместе с ней он отправился в Амстердам, где издатель Руссо, Марк Рей, нанял его в качестве переводчика. Софи служила его помощником и преподавала итальянский язык. Он написал несколько небольших работ, в одной из которых он говорит о своем отце: «Он проповедует добродетель, благодеяние и бережливость, в то время как сам является худшим из мужей и самым жестоким и расточительным из отцов».40 Мирабо-отец счел это нарушением этикета. Вместе с родителями Софи он организовал экстрадицию супругов из Голландии. Они были арестованы (14 мая 1777 года) и доставлены в Париж. Софи, неудачно попытавшуюся покончить с собой, отправили в исправительный дом; Габриэль, разбушевавшийся, был заключен в Венсенский замок, пойдя по стопам своего отца и Дидро. Там он томился сорок два месяца. Через два года ему разрешили иметь книги, бумагу, перо и чернила. Софи он посылал письма со страстной преданностью. 7 января 1778 года она родила дочь, предположительно его. В июне мать и ребенок были переведены в монастырь в Жиене, недалеко от Орлеана.

Мирабо обратился к отцу с просьбой простить его и освободить. «Позвольте мне увидеть солнце, — умолял он, — позвольте мне дышать более свободным воздухом, позвольте мне увидеть лицо моего рода! Я не вижу ничего, кроме мрачных стен. Отец мой, я умру от мучений нефрита!»41 Чтобы облегчить свои страдания, заработать немного денег для Софи и не сойти с ума, он написал несколько книг, в том числе эротического содержания. Самой важной из них была «Lettres de cachet», в которой он описывал несправедливость ареста без ордера и содержания под стражей без суда и требовал реформы тюрем и закона. Опубликованный в 1782 году небольшой том настолько тронул Людовика XVI, что в 1784 году он приказал освободить всех заключенных, содержавшихся в Венсене.42

Тюремщики Мирабо сжалились над ним, и после ноября 1779 года ему разрешили гулять в садах замка и встречаться с посетителями; в некоторых из них он находил выход своей переполнявшей его сексуальной энергии.43 Отец согласился освободить его, если он извинится перед женой и возобновит с ней сожительство, поскольку старый маркиз очень хотел иметь внука для продолжения рода. Габриэль написал жене письмо с просьбой о прощении. 13 декабря 1780 года он был освобожден под опеку отца, который пригласил его в отцовское поместье в Ле Биньоне. Он завел несколько связей в Париже и посетил Софи в ее монастыре; очевидно, он сказал ей, что намерен воссоединиться с женой. Затем он отправился в Ле Биньон и очаровал своего отца. Софи получила от мужа деньги, переехала в дом рядом с монастырем, занялась благотворительностью и согласилась выйти замуж за бывшего капитана кавалерии. Он умер, не успев заключить брак, а на следующий день (9 сентября 1789 года) Софи покончила с собой.44

Жена Мирабо отказалась с ним видеться, он подал на нее в суд за дезертирство, проиграл дело, но поразил друзей и недругов красноречием своей пятичасовой речи в защиту своего невозможного дела. Отец отрекся от него; он подал на отца в суд и добился от него пособия в три тысячи франков в год. Он занимал деньги и жил роскошно. В 1784 году он завел новую любовницу, Генриетту де Нера. С ней он отправился в Англию и Германию (1785–87). По пути у него были случайные связи, которые Генриетта ему прощала, поскольку, по ее словам, «если женщина делала ему малейшие знаки внимания, он сразу же принимал огонь».45 Он дважды встречался с Фридрихом и узнал о Пруссии достаточно, чтобы написать (на основе материалов, предоставленных ему прусским майором) книгу De la Monarchie prussienne (1788); ее он посвятил своему отцу, который назвал ее «огромной компиляцией неистового работника». Калонн поручил ему отправить несколько секретных депеш о германских делах; он отправил семьдесят, которые поразили министра своей остротой восприятия и сильным стилем.

Вернувшись в Париж, он понял, что общественное недовольство приближается к революционному пылу. В письме министру Монморину он предупреждал, что если Генеральные штаты не соберутся к 1789 году, то произойдет революция. «Я спрашиваю, считались ли вы с судорожной энергией голода, действующей на гений отчаяния. Я спрашиваю, кто осмелится взять на себя ответственность за безопасность всех, кто окружает трон, а может быть, и самого короля?»46 Его охватило волнение, и он бросился в поток. Он добился непрочного примирения с отцом (который умер в 1789 году) и предложил себя в Экс-ан-Провансе в качестве кандидата в Генеральные штаты. Он предложил дворянам округа выбрать его; они отказались; он обратился к Третьему сословию, которое приняло его. Теперь он покинул свой консервативный кокон и взмахнул крыльями как демократ. «Право суверенитета принадлежит исключительно… народу; суверен… может быть не более чем первым магистратом народа».47 Он хотел сохранить монархию, но только в качестве защиты народа от аристократии; в то же время он призывал к тому, чтобы все взрослые мужчины имели право голоса.48 В обращении к эстам Прованса он пригрозил привилегированным классам всеобщей забастовкой: «Берегитесь, не пренебрегайте этим народом, который все производит; этим народом, который, чтобы быть грозным, должен быть только неподвижным».49

В Марселе (март 1789 года) вспыхнул хлебный бунт; власти послали за Мирабо, чтобы он приехал и успокоил народ, так как знали о его популярности. Население собралось в толпу из 120 000 человек, чтобы приветствовать его.50 Он организовал патруль для предотвращения насилия. В обращении к марсельскому народу он посоветовал простолюдинам проявить терпение, пока Генеральные штаты не найдут время для установления баланса между производителями, желающими высоких цен, и потребителями, желающими низких. Бунтовщики послушались его. С помощью того же убеждения он утихомирил восстание в Эксе. И Экс, и Марсель выбрали его своим депутатом; он поблагодарил избирателей и решил представлять Экс. В апреле 1789 года он отправился в Париж и в Генеральные штаты.

VI. ПОСЛЕДНЯЯ РЕПЕТИЦИЯ: 1789 ГОД

Он проехал через страну, в которой царил голод и готовилась революция. В нескольких районах весной 1789 года неоднократно вспыхивали восстания против налогов и дороговизны хлеба. В Лионе народные массы ворвались в офис сборщика налогов и уничтожили его реестры. В Агде, близ Монпелье, жители угрожали всеобщим грабежом, если цены на товары не будут снижены; они были снижены. Деревни, опасаясь нехватки зерна, насильно препятствовали его вывозу из своих районов. Некоторые крестьяне говорили о том, чтобы сжечь все замки и убить сеньоров (май 1789 г.).51 В Монльери женщины, узнав о повышении цен на хлеб, толпой ворвались в амбары и пекарни и захватили весь имеющийся хлеб и муку. Подобные сцены происходили в Брей-сюр-Сен, Баньоль, Амьене, почти повсюду во Франции. В городе за городом ораторы будоражили народ, рассказывая, что король отложил выплату всех налогов.52 В марте и апреле по Провансу пронеслось сообщение, что «лучший из королей желает налогового равенства; что больше не будет ни епископов, ни сеньоров, ни десятин, ни пошлин, ни титулов, ни различий».53 После 1 апреля 1789 года феодальные пошлины больше не выплачивались. «Добровольный» отказ дворянства от этих повинностей 4 августа был не актом самопожертвования, а признанием свершившегося факта.

В Париже волнение нарастало почти ежедневно по мере приближения заседания Генеральных штатов. Памфлеты лились из прессы, ораторское искусство возвышало свой голос в кафе и клубах. Самый известный и мощный памфлет за всю историю появился в январе 1789 года, написанный свободомыслящим аббатом Эммануэлем-Жозефом Сьесом, генеральным викарием Шартрской епархии. Шамфор писал: «Что есть государство Тьер? Все. Qu'a-t-il? — Rien» («Что такое Третье государство? Все. Что у него есть? Ничего»). Сьез превратил эту взрывную эпиграмму в захватывающий заголовок и превратил ее в три вопроса, которые вскоре задала половина Франции:

Что такое Третье сословие? Все.

Чем оно было до сих пор в политическом устройстве? Ничем.

О чем оно просит? Стать чем-то.54

Из 26 000 000 душ во Франции, указывал Сьез, по меньшей мере 25 000 000 принадлежат к третьему сословию — нетитулованным мирянам; в сущности, третье сословие и есть нация. Если в Генеральных штатах другие сословия откажутся заседать вместе с ним, оно будет вправе объявить себя «Национальным собранием». Это выражение сохранилось до наших дней.

Голод был еще красноречивее слов. Пока правительство, духовенство и богачи создавали в Париже пункты помощи, из глубинки стекались нищие и преступники, чтобы поесть и рискнуть своим пустым местом в актах отчаяния. То тут, то там народ брал дело в свои руки; он угрожал повесить на ближайшем фонарном столбе любого торговца, прячущего зерно или берущего за него слишком высокую цену; часто он останавливал и грабил колонны с зерном, прежде чем они могли попасть на рынок; иногда он устраивал толпы на рынках и силой, без оплаты, забирал зерно, которое крестьяне привозили на продажу.55 2 3 апреля Неккер издал через Королевский совет указ, уполномочивавший судей и полицию проводить инвентаризацию частных амбаров и заставлять их, в случае нехватки хлеба, отправлять зерно на рынок; но этот указ выполнялся слабо. Такова была картина Парижа весной.

В этих разъяренных толпах герцог д'Орлеан увидел возможный инструмент для реализации своих амбиций. Он был правнуком того Филиппа д'Орлеана, который был регентом Франции (1715–23). Он родился в 1747 году, в пять лет получил титул герцога де Шартр, а в двадцать два женился на Луизе-Марии де Бурбон-Пеньевр, богатство которой сделало его самым богатым человеком во Франции.56 В 1785 году он получил титул герцога Орлеанского; после 1789 года, благодаря своим выступлениям в защиту народных интересов, он был известен как Филипп Эгалите. Мы видели, как он бросил вызов королю в Парламенте и был сослан в Виллер-Коттерец. Вскоре, вернувшись в Париж, он решил сделать себя кумиром народа, надеясь, что его выберут преемником своего кузена Людовика XVI в случае, если измученный король отречется от престола или будет низложен. Он раздавал милостыню бедным, рекомендовал национализировать церковную собственность,57 и открыл для публики сад и некоторые комнаты своего дворца Palais-Royal в самом центре Парижа. Он обладал милостями великодушного аристократа и нравственностью своего предка-регента. Мадам де Генлис, гувернантка его детей, служила ему связной с Мирабо, Кондорсе, Лафайетом, Талейраном, Лавуазье, Вольнеем, Сьесом, Десмуленом, Дантоном. Его соратники-масоны оказывали ему существенную поддержку.58 Его секретарь, романист Шодерлос де Лаклос, выступал в качестве его агента по организации общественных демонстраций и восстаний. В садах, кафе, игорных домах и борделях возле дворца памфлетисты обменивались идеями и разрабатывали планы; здесь тысячи людей всех сословий присоединялись к волнениям времени. Пале-Рояль, как название всего этого комплекса, стал центром Революции.

Предполагается, что деньги герцога и активность Шодерлоса де Лакло сыграли свою роль в организации нападения на фабрику Ревейона на улице Сент-Антуан. Ревейон возглавил собственную революцию: заменил настенные росписи и гобелены пергаментной бумагой, расписанной художниками в разработанной им технике, и производил то, что один английский авторитет назвал «несомненно, самыми красивыми обоями, которые когда-либо были сделаны».59 На его фабрике работало триста человек, минимальная заработная плата которых составляла двадцать пять су (1,56 доллара?) в день.60 На заседании избирательной ассамблеи Сте-Маргерит возник спор между избирателями из среднего класса и рабочими; были опасения, что заработная плата может быть снижена,61 и ложный62 распространилось ложное сообщение о том, что Ревейон сказал: «Рабочий с женой и детьми может прожить на пятнадцать су в день». 27 апреля толпа собралась перед домом фабриканта и, не найдя его, сожгла чучело. Двадцать восьмого числа, подкрепленная и вооруженная, она ворвалась в его дом, разграбила его, сожгла мебель, выпила спиртное из погреба, присвоила валюту и серебряные тарелки. Бунтовщики перешли к фабрике и разграбили ее. Против них были посланы войска; они защищались в бою, который длился несколько часов; двенадцать солдат и более двухсот бунтовщиков были убиты. Ревейон закрыл свою фабрику и переехал в Англию.

Таково было настроение Парижа, когда избранные депутаты и их заместители прибыли на заседание Генеральных штатов в Версаль.

VII. ГЕНЕРАЛЬНЫЕ ШТАТЫ: 1789 ГОД

4 мая депутаты двинулись величественной процессией на мессу в церковь Святого Людовика: впереди версальское духовенство, затем представители Третьего сословия, одетые в черное, затем знатные делегаты, разноцветные и с плюмажами, затем церковные депутаты, затем король и королева в окружении королевской семьи. Горожане заполонили улицы, балконы и крыши; они аплодировали простолюдинам, королю и герцогу д'Орлеану и молча принимали дворян, духовенство и королеву. В течение дня все (кроме королевы) были счастливы, ибо свершилось то, на что так надеялись многие. Многие, даже среди знати, плакали при виде того, как разделенная нация становится единой.

5 мая депутаты собрались в огромном Зале мелких развлечений (Salle des Menus Plaisirs), расположенном примерно в четырехстах ярдах от королевского дворца. Среди них был 621 простолюдин, 308 священнослужителей, 285 дворян (в том числе двадцать представителей знати). Из церковных депутатов около двух третей были плебейского происхождения; многие из них впоследствии присоединились к простолюдинам. Почти половину депутатов Третьего сословия составляли юристы, пять процентов — профессиональные деятели, тринадцать процентов — предприниматели, восемь процентов — представители крестьянства.63 Среди духовенства был Шарль-Морис де Талейран-Перигор, епископ Аутунский. Мирабо, предвосхищая фразу Наполеона о «грязи в шелковом чулке», описал Талейрана как «мерзкого, жадного, подлого, интригана, единственное желание которого — грязь и деньги; за деньги он продаст свою душу; и он был бы прав, поскольку обменял бы навоз на золото»;64 что вряд ли соответствует гибкому уму Талейрана. Среди дворян было несколько человек, выступавших за существенные реформы: Лафайет, Кондорсе, Лалли-Толлендаль, виконт де Ноай, герцоги д'Орлеан, д'Эгийон и де Ларошфуко-Лиан-кур. Большинство из них вместе с Сьесом, Мирабо и другими депутатами Третьего сословия образовали Les Trentes, «Общество тридцати», которое выступало в качестве организационной группы для проведения либеральных мер. В делегацию Третьего сословия вошли Мирабо, Сьез, Мунье, Барнав, астроном Жан Байи и Максимилиан Робеспьер. В целом это было самое выдающееся политическое собрание во французской летописи, а возможно, и во всей современной истории. Щедрые духи всей Европы надеялись, что это собрание поднимет стандарт, на который смогут равняться угнетенные в каждой стране.

Король открыл первую сессию кратким обращением, в котором откровенно признал финансовое положение своего правительства, объяснил это «дорогостоящей, но почетной войной», попросил «увеличить налоги» и выразил сожаление по поводу «преувеличенного стремления к инновациям». Вслед за этим Неккер произнес трехчасовую речь, в которой признал дефицит в 56 150 000 ливров (на самом деле он составлял 150 000 000) и попросил санкции на заем в 80 000 000 ливров. Депутаты судорожно перебирали в уме статистику; большинство из них ожидали, что либеральный министр изложит программу реформ.

Борьба классов началась на следующий день, когда дворяне и духовенство отправились в отдельные залы. Теперь широкая публика пробилась в Зал обедов и ужинов; вскоре она стала влиять на голосование, энергично и обычно организованно выражая свое одобрение или несогласие. Третье сословие отказалось признать себя отдельной палатой; оно решительно ждало, когда другие сословия присоединятся к нему и будут голосовать по очереди. Дворяне ответили, что голосование по сословиям — каждое сословие имеет один голос — является неизменной частью монархической конституции; объединить три сословия в одно и разрешить индивидуальное голосование в собрании, где Третье сословие уже составляло половину общего числа и могло легко заручиться поддержкой низшего духовенства, означало бы отдать интеллект и характер Франции на откуп простому числу и буржуазному диктату. Делегаты от духовенства, разделившись на консерваторов и либералов, не заняли никакой позиции, ожидая, что их поведут за собой события. Прошел месяц.

Тем временем цены на хлеб продолжали расти, несмотря на попытки Неккера регулировать их, и опасность общественного насилия возрастала. Шквал памфлетов нарастал. Артур Янг писал 9 июня:

В настоящее время в парижских магазинах брошюр творится невероятное. Я отправился в Пале-Рояль, чтобы посмотреть, какие новинки выходят в свет, и приобрести каталог всех изданий. Каждый час появляется что-то новое. Сегодня вышло тринадцать, вчера — шестнадцать, на прошлой неделе — девяносто две… Девятнадцать двадцатых из этих произведений — в пользу свободы и, как правило, яростно направлены против духовенства и дворянства… Ничего в ответ не появляется.65

10 июня депутаты Третьего сословия направили дворянам и духовенству комитет, вновь приглашая их на совместное собрание и заявляя, что если другие ордена будут продолжать собираться отдельно, то Третье сословие без них приступит к законотворчеству для нации. Перелом в борьбе коллективных воль наступил 14 июня, когда девять приходских священников перешли на сторону простолюдинов. В этот день Третье сословие избрало Байи своим президентом и организовалось для обсуждения и принятия законов. Пятнадцатого числа Сьез предложил, что, поскольку делегаты в Зале приятных блюд представляют девяносто шесть процентов нации, они должны называть себя «Ассамблеей признанных и проверенных представителей французской нации». Мирабо считал, что это слишком широкое название, которое король наверняка отвергнет. Вместо того чтобы отступить, Сьез упростил предложенное название до Assemblée Nationale. За это проголосовали 491 против 8966 Эта декларация автоматически превратила абсолютную монархию в ограниченную, положила конец особым полномочиям высших классов и стала политическим началом Революции.

Но согласится ли король на такое понижение? Чтобы склонить его к этому, Национальное собрание постановило, что все существующие налоги должны выплачиваться как прежде, пока Собрание не будет распущено; что после этого никакие налоги не должны выплачиваться, кроме тех, которые были санкционированы Собранием; что Собрание как можно скорее рассмотрит причины и средства устранения нехватки хлеба; и что после принятия новой конституции Собрание примет на себя долги государства и будет их выполнять. Одна из этих мер была направлена на усмирение бунтовщиков, другая — на поддержку держателей облигаций; все они были хитроумно разработаны, чтобы ослабить сопротивление короля.

Людовик посоветовался со своим Советом. Неккер предупредил его, что если привилегированные порядки не уступят, то Генеральные штаты рухнут, налоги не будут выплачиваться, а правительство окажется банкротом и беспомощным. Другие министры протестовали, что индивидуальное голосование будет означать диктатуру Третьего сословия и низведение дворянства до политического бессилия. Чувствуя, что его трон зависит от дворян и духовенства, Людовик решил противостоять Национальному собранию. Он объявил, что выступит перед сословием 23 июня. Неккер, потерпев поражение, предложил уйти в отставку; король, зная, что общественность будет возмущена таким шагом, убедил его остаться.

К запланированному королевскому сеансу необходимо было подготовить Зал меню. Приказы об этом были отправлены дворцовым мастерам без уведомления Ассамблеи. Когда 20 июня депутаты Третьего сословия попытались войти в зал, они обнаружили, что двери закрыты, а внутри сидят рабочие. Полагая, что король собирается их уволить, депутаты перешли на расположенный неподалеку теннисный корт (Salle du Jeu de Paume) и принесли клятву, которая вошла в историю:

Национальное собрание, считая, что оно созвано для установления конституции королевства, восстановления общественного порядка и поддержания истинных принципов монархии, что ничто не может помешать ему продолжать свои обсуждения в любом месте, где оно будет вынуждено обосноваться, и, наконец, что где бы ни собрались его члены, там и есть Национальное собрание, постановляет, что все члены этого собрания должны дать торжественную клятву не расходиться и собираться вновь, где того потребуют обстоятельства, пока состояние королевства не будет установлено и укреплено на прочных основаниях; и что после принесения упомянутой клятвы все члены, и каждый из них в отдельности, должны ратифицировать это непоколебимое постановление своей подписью.67

Подписи поставили все, кроме двух из 557 присутствовавших депутатов и двадцати их заместителей; еще пятьдесят пять депутатов и пять священников подписались позже. Когда весть об этих событиях достигла Парижа, разгневанная толпа собралась вокруг Пале-Рояля и поклялась защищать Национальное собрание любой ценой. В Версале стало опасно появляться на улицах дворянам или прелатам; несколько человек подверглись рукоприкладству, а архиепископ Парижский спасся только тем, что пообещал присоединиться к Собранию. 22 июня присягнувшие депутаты собрались в церкви Святого Людовика; там к ним присоединились несколько дворян и 149 из 308 церковных делегатов.

23 июня представители трех сословий собрались в зале Menus Plaisirs, чтобы выслушать короля. Зал был окружен войсками. Неккер заметно отсутствовал среди королевской свиты. Людовик говорил недолго, а затем поручил государственному секретарю огласить свое решение. Оно отвергало как незаконное и недействительное предположение депутатов, объявивших себя Национальным собранием. Оно разрешало объединенное собрание трех орденов и индивидуальное голосование по вопросам, не затрагивающим сословную структуру Франции; но при этом не должно было быть сделано ничего, что могло бы нарушить «древние и конституционные права… собственности или почетные привилегии… первых двух орденов»; а вопросы, касающиеся религии или церкви, должны были получить одобрение духовенства. Король уступил Генеральным штатам право накладывать вето на новые налоги и займы; он обещал равенство в налогообложении, если за это проголосуют привилегированные ордена; он предлагал принять рекомендации по реформе и учредить провинциальные собрания, в которых голосование будет индивидуальным. Он согласился покончить с кортежем, казенными письмами, пошлинами на внутреннюю торговлю и всеми пережитками крепостного права во Франции. Он завершил заседание краткой демонстрацией власти:

Если вы оставите меня в этом великом предприятии, я буду работать один на благо моего народа….. Я буду считать себя единственным их истинным представителем… Ни один из ваших планов или действий не может стать законом без моего прямого согласия….. Я приказываю вам немедленно разойтись и завтра утром отправиться каждому в зал своего ордена для возобновления обсуждений».68

Когда король удалился, большинство дворян и меньшинство духовенства покинули зал. Маркиз де Брезе, церемониймейстер, объявил оставшимся депутатам, что такова воля короля, чтобы все покинули зал. Мирабо дал знаменитый ответ: «Месье… у вас здесь нет ни места, ни голоса, ни права говорить. Если вам поручено заставить нас покинуть этот зал, вам придется просить приказа о применении силы… ибо мы не покинем своих мест иначе, как под действием штыка».69 Это заявление было поддержано общим возгласом: «Такова воля Собрания». Де Брезе удалился. Местным войскам был отдан приказ очистить зал, но некоторые либеральные дворяне убедили их не предпринимать никаких действий. Рассказав о ситуации, король сказал: «Ну и черт с ним, пусть остаются».70

24 июня Юнг записал в своем дневнике: «Брожение в Париже не поддается воображению; десять тысяч человек были весь этот день в Пале-Рояле… Постоянные собрания там доведены до такой степени разнузданности и ярости свободы, что едва ли можно поверить».71 Муниципальные власти были не в состоянии поддерживать порядок, поскольку не могли положиться на местных «французских гвардейцев»; у многих из них были родственники, которые разъясняли им народное дело; некоторые из этих солдат братались с толпой вокруг Пале-Рояля; в одном из полков в Париже существовало тайное общество, обязавшееся не подчиняться приказам, враждебным Национальному собранию. 25 июня 407 человек, избравших депутатов Третьего сословия от Парижа, собрались и заменили собой королевское правительство столицы; они выбрали новый муниципальный совет, почти все из среднего класса, а старый совет оставил им задачу защиты жизни и собственности. В тот же день сорок семь дворян во главе с герцогом д'Орлеаном перешли в зал Менус-плезир. Победа Собрания казалась несомненной. Сместить ее могла только сила.

26 июня консерваторы в министерстве короля, вопреки мнению Неккера, сообщили ему, что местным войскам в Версале и Париже больше нельзя доверять, и убедили его отправить шесть провинциальных полков. Двадцать седьмого числа, поддавшись совету Неккера, Людовик приказал дворянским и церковным депутациям объединиться с остальными. Они объединились, но дворяне отказались принимать участие в голосовании, сославшись на то, что мандаты их избирателей запрещают им голосовать в Генеральных штатах по отдельности. Большинство из них в течение следующих тридцати дней удалились в свои поместья.

1 июля король вызвал в Париж десять полков, в основном немцев и швейцарцев. В первые недели июля шесть тысяч солдат под командованием маршала де Брольи заняли Версаль, а десять тысяч человек под командованием барона де Бешенваля заняли позиции вокруг Парижа, в основном на Марсовом поле. Собрание и народ считали, что король собирается разогнать их или запугать. Некоторые депутаты так боялись ареста, что ночевали в зале Menus Plaisirs, а не расходились по домам.72

На фоне этого террора Собрание назначило комитет для разработки планов новой конституции. Комитет представил предварительный отчет 9 июля, и с этого дня депутаты стали называть себя «Национальным учредительным собранием». Преобладающими были настроения в пользу конституционной монархии. Мирабо выступал за «правительство, более или менее похожее на английское», в котором законодательной властью будет Ассамблея, но в оставшиеся ему два года он продолжал настаивать на сохранении короля. Он хвалил Людовика XVI за доброе сердце и щедрые намерения, которые иногда сбивали с толку недальновидные советники, и спрашивал:

Изучали ли эти люди на примере истории какого-либо народа, как начинаются революции и как они осуществляются? Наблюдали ли они, как в результате роковой цепи обстоятельств самые мудрые люди выходят далеко за пределы умеренности и какими ужасными импульсами разъяренный народ впадает в крайности при одной мысли о том, что он должен был бы содрогнуться?73

Ассамблея подозревала, что Мирабо платит королю или королеве за защиту монархии, но, по сути, последовала его совету. Делегаты, среди которых теперь преобладали представители среднего класса, считали, что население становится опасно неуправляемым и что единственным способом предотвратить общий распад общественного порядка является сохранение на некоторое время нынешней исполнительной структуры государства.

Они не были столь благосклонны к королеве. Было известно, что она активно поддерживала консервативную фракцию в Королевском совете и пользовалась политической властью, выходящей далеко за рамки ее компетенции. В эти критические месяцы она перенесла тяжелую утрату, которая, возможно, подорвала ее способность к спокойному и благоразумному суждению. Ее старший сын, дофин Луи, так сильно страдал от рахита и искривления позвоночника, что не мог ходить без посторонней помощи,74 И 4 июня он умер. Сломленная горем и страхом, Мария-Антуанетта уже не была той пленительной женщиной, которая резвилась в первые годы царствования. Ее щеки стали бледными и тонкими, волосы поседели, улыбки были тоскливыми, напоминая о более счастливых днях, а ночи омрачались мыслями о толпах, проклинающих ее имя в Париже, защищающих и пугающих Ассамблею в Версале.

8 июля Мирабо внес предложение, в котором просил короля удалить из Версаля провинциальные войска, превратившие сады Ле Нотр в вооруженный лагерь. Людовик ответил, что не собирается причинять вред Ассамблее, но 11 июля он показал свою силу, уволив Неккера и приказав ему немедленно покинуть Париж. «Весь Париж, — вспоминала мадам де Сталь, — стекался к нему в течение двадцати четырех часов, отпущенных ему на подготовку к путешествию… Общественное мнение превратило его позор в триумф».75 Он и его семья спокойно уехали в Нидерланды. Те, кто поддерживал его в служении, были уволены в то же время. 12 июля, полностью отдавшись сторонникам силы, Людовик назначил друга королевы, барона де Бретей, вместо Неккера, а де Брольи стал военным секретарем. Ассамблея и ее зарождающаяся революция казались обреченными.

Их спасли жители Парижа.

VIII. В БАСТИЛИЮ

Многие факторы заставляли население переходить от волнений к действиям. Цена на хлеб раздражала домохозяек, и было широко распространено подозрение, что некоторые оптовики не пускают зерно на рынок в надежде на еще более высокие цены.76 Новые муниципальные власти, опасаясь, что голод перейдет в беспорядочное мародерство, отправили солдат для защиты пекарен. Для парижских мужчин главным было осознание того, что иногородние полки, еще не склонившиеся к народному делу, угрожают Собранию и Революции. Внезапное падение Неккера — единственного человека в правительстве, которому народ доверял, — довело гнев и страх населения до такой степени, что достаточно было одного слова, чтобы вызвать бурную реакцию. Днем 12 июля Камиль Десмулен, выпускник иезуитского факультета, а ныне адвокат-радикал, в возрасте двадцати девяти лет вскочил на стол у кафе де Фуа возле Пале-Рояля, осудил отставку Неккера как предательство народа и закричал: «Немцы [войска] на Марсовом поле войдут в Париж сегодня ночью, чтобы избить жителей!» Затем, размахивая пистолетом и шпагой, он призвал: «К оружию!»77 Часть публики последовала за ним на Вандомскую площадь, неся бюсты Неккера и герцога д'Орлеана; там некоторые войска обратили их в бегство. Вечером в саду Тюильри собралась толпа; полк немецких войск ворвался в нее, получил отпор в виде бутылок и камней, открыл огонь и ранил многих. Разогнанная, толпа вновь собралась у отеля де Виль, прорвалась внутрь и захватила все оружие, которое смогла найти. К бунтовщикам присоединились нищие и преступники, вместе они разграбили несколько домов.

13 июля толпа собралась вновь. Они вошли в монастырь Сен-Лазар, присвоили его запасы зерна и вынесли их на рынок в Ле-Аллес. Другая толпа открыла тюрьму Ла Форс и освободила заключенных, в основном должников. Повсюду люди искали оружие; найдя лишь несколько, они выковали пятьдесят тысяч пик.78 Опасаясь за свои дома и имущество, средние слои населения Парижа сформировали и вооружили собственное ополчение; в то же время агенты богачей продолжали поощрять, финансировать и вооружать революционные толпы, надеясь таким образом удержать короля от применения силы к Собранию.79

Ранним утром 14 июля толпа из восьми тысяч человек ворвалась в здание Отеля Инвалидов и захватила 32 000 мушкетов, немного пороха и двенадцать артиллерийских орудий. Вдруг кто-то крикнул: «В Бастилию!». Почему именно в Бастилию? Не для того, чтобы освободить заключенных, которых было всего семь; и вообще, с 1715 года она использовалась как место заключения для зажиточных людей. Но эта массивная крепость высотой в сто футов, со стенами толщиной в тридцать футов, окруженная рвом шириной в семьдесят пять футов, давно стала символом деспотизма; в общественном сознании она обозначала тысячу тюрем и тайных подземелий; некоторые кассиры уже требовали ее разрушения. Вероятно, толпу привел в движение тот факт, что Бастилия направила несколько пушек на улицу и Фобур Сент-Антуан, квартал, кипящий революционными настроениями. Возможно, самым важным было то, что в Бастилии хранились большие запасы оружия и боеприпасов, особенно пороха, которого у повстанцев было мало. В крепости находился гарнизон из восьмидесяти двух французских солдат и тридцати двух швейцарских гвардейцев под командованием маркиза де Лонэ, человека мягкого нрава.80 но, по слухам, чудовищно жестокого.81

Пока толпа, состоящая в основном из лавочников и ремесленников, сходилась к Бастилии, к де Лонэ пришла депутация из муниципального совета. Она просила его снять угрожающие пушки с позиций и не предпринимать никаких враждебных действий против народа; взамен она обещала использовать свое влияние, чтобы отговорить толпу от нападения на крепость. Комендант согласился и пригласил депутацию на обед. Другой комитет, от самих осаждающих, получил от де Лонэ обещание, что его солдаты не будут стрелять в народ, если не будет попытки насильственного проникновения. Это не удовлетворило возбужденное собрание; оно решило захватить боеприпасы, без которых его мушкеты не смогут противостоять ожидаемому продвижению иностранных войск Бешенваля в город. Бе-сенваль не хотел вступать в Париж, так как подозревал, что его люди откажутся стрелять в народ. Он ждал приказов от де Брольи, но их не последовало.

Около часа дня восемнадцать мятежников взобрались на стену соседнего строения, спрыгнули на передний двор Бастилии и опустили два разводных моста. Сотни людей перешли через ров; были опущены еще два разводных моста, и вскоре двор заполнился жаждущей и уверенной толпой. Де Лонэ приказал им удалиться; они отказались; он приказал своим солдатам открыть по ним огонь. Нападавшие открыли ответный огонь и подожгли несколько деревянных конструкций, прикрепленных к каменным стенам. Ближе к трем часам некоторые члены радикальной французской гвардии присоединились к осаждающим и начали обстреливать крепость из пяти пушек, которые были захвачены утром в гостинице Инвалидов. За четыре часа боя было убито 98 нападавших и один защитник. Де Лонэ, видя, что толпа постоянно увеличивается за счет новых прибывающих, не получая никаких вестей о помощи от Бешенваля и не имея запасов продовольствия, чтобы выдержать осаду, приказал своим солдатам прекратить огонь и поднять белый флаг. Он предложил сдаться, если его войскам будет позволено уйти с оружием в безопасное место. Толпа, разъяренная видом своих мертвецов, отказалась рассматривать что-либо, кроме безоговорочной капитуляции.82 Де Лонэ предложил взорвать крепость, но его люди помешали ему. Он передал нападавшим ключ от главного входа. Толпа ворвалась внутрь, разоружила солдат, убила шестерых из них, схватила де Лонэ и освободила растерянных пленников.

Пока многие из победителей забирали оружие и боеприпасы, часть толпы вела де Лонэ к гостинице де Виль, намереваясь, видимо, судить его за убийство. По дороге наиболее пылкие из них сбили его с ног, избили до смерти и отрубили голову. С этим кровоточащим трофеем, насаженным на пику, они прошли по Парижу триумфальным шествием.

Тем же днем Людовик XVI вернулся в Версаль с дневной охоты и сделал запись в своем дневнике: «14 июля: ничего». Затем герцог де Ларошфуко-Лианкур, прибывший из Парижа, сообщил ему об успешном штурме Бастилии. «Почему, — воскликнул король, — это восстание!» «Нет, сир, — ответил герцог, — это революция».

15 июля король смиренно обратился к Собранию и заверил его, что провинциальные и иностранные войска будут отосланы из Версаля и Парижа. 16 июля он уволил Бретейля и отозвал Неккера в третье министерство. Бретей, Артуа, де Брольи и другие дворяне начали отток эмигрантов из Франции. Тем временем народ с кирками и порохом начал разрушать Бастилию. 17 июля Людовик в сопровождении пятидесяти депутатов Собрания отправился в Париж, был принят в гостинице де Виль муниципальным советом и народом и прикрепил к своей шляпе красно-бело-голубую кокарду Революции.

Envoi

Итак, в этих двух последних томах мы завершаем обзор столетия, чьи конфликты и достижения до сих пор активно проявляются в жизни человечества. Мы видели, как началась промышленная революция с тем самым Миссисипи изобретений, которые, возможно, к двухтысячному году воплотят мечту Аристотеля о машинах, освобождающих людей от всего рутинного труда. Мы зафиксировали успехи дюжины наук, направленные на лучшее понимание природы и более эффективное применение ее законов. Мы приветствовали переход философии от бесплодной метафизики к неуверенному поиску разума в мирских делах людей. Мы с живым интересом следили за попытками освободить религию от суеверий, фанатизма и нетерпимости и организовать мораль без сверхъестественных наказаний и наград. Мы получали наставления от усилий государственных деятелей и философов по созданию справедливого и компетентного правительства, а также по примирению демократии с простотой и естественным неравенством людей. Мы наслаждались разнообразными творениями красоты в искусстве барокко, рококо и неоклассицизма, триумфами музыки в творчестве Баха, Генделя и Вивальди, Глюка, Гайдна и Моцарта. Мы были свидетелями расцвета литературы в Германии с Шиллером и Гете, в Англии с великими романистами и величайшими историками, в Шотландии с Босуэллом и Бернсом, в Швеции со всплеском песен при Густаве III; а во Франции мы колебались между Вольтером, остроумно защищавшим разум, и Руссо, со слезами умолявшим о правах чувства. Мы слышали аплодисменты, на которые жили Гаррик и Клерон. Мы восхищались чередой очаровательных женщин в салонах Франции и Англии, блистательными царствованиями женщин в Австрии и России. Мы наблюдали за королями-философами.

Кажется нелепым заканчивать нашу историю именно тогда, когда столько исторических событий должны были оживить и украсить страницу. Мы должны были с радостью пережить потрясения революции, созерцать извержение вулканической энергии, известное как Наполеон, а затем наслаждаться богатством девятнадцатого века в литературе, науке, философии, музыке, искусстве, технологии и государственном управлении. Еще большее удовольствие мы должны были бы получить, вернувшись домой, в Америку, как Южную, так и Северную, и попытавшись сплести сложный гобелен американской жизни и истории в единую и трогательную картину. Но мы должны примириться со смертностью и оставить более свежим духам задачу и риск добавить эксперименты по синтезу к основным исследованиям исторических и научных специалистов.

Мы завершили, насколько смогли, эту историю цивилизации; и хотя мы посвятили этой работе лучшую часть своей жизни, мы знаем, что вся жизнь — это лишь миг в истории, и что лучшее, что есть у историка, вскоре смывается по мере роста потока знаний. Но по мере того как мы следовали из века в век, мы чувствовали подтверждение нашей убежденности в том, что историография была слишком ведомственной, и что некоторые из нас должны попытаться написать историю целиком, как она была прожита, во всех гранях сложной и непрекращающейся драмы.

Сорок лет счастливой совместной работы над историей подошли к концу. Мы мечтали о том дне, когда напишем последнее слово последнего тома. Теперь, когда этот день настал, мы знаем, что нам будет не хватать той цели, которая придавала смысл и направление нашей жизни.

Мы благодарим читателя, который был с нами все эти годы на протяжении всего долгого пути. Мы всегда помнили о его присутствии. Теперь мы уходим и прощаемся с ним.

Библиографический справочник к изданиям, упомянутым в Примечаниях

АББОТТ, Г. Ф., Израиль в Европе. Лондон, 1907.

ABRAHAMS, ISRAEL, Jewish Life in the Middle Ages. Филадельфия, 1896.

АКТОН, ДЖОН ЭМЕРИХ, ЛОРД, Лекции по современной истории. London, 1950.

АЛДИС, ЖАНЕТ, Мадам Жеффрен: ее салон и ее времена. Нью-Йорк, 1905.

АЛЬФИЕРИ, ВИТТОРИО, Автобиография. Лоуренс, Канзас, 1953. Ссылки даны на «эпоху» и главу.

_______, Of Tyranny. Торонто, 1961. Ссылки даны на книгу и раздел.

АЛЬТАМИРА, РАФАЭЛЬ, История Испании. Принстон, 1955.

_______, История испанской цивилизации. Лондон, 1930.

Андерсон, ЭМИЛИ, Письма Моцарта и его семьи, 3V. Лондон, 1938.

АНДЕРССОН, ИНГВАР, История Швеции. Лондон, 1956.

ANONYMOUS, Тьеполо. Серия «Мастера в искусстве».

Аштон, Т. С., Экономическая история Англии: Восемнадцатый век. New York, 1959.

Аулар, А., Французская революция, 4V. Нью-Йорк, 1910.

Баббитт, ИРВИНГ, Испанский характер и другие очерки. Бостон, 1940.

Бэдеккер, Карл, Северная Италия. Лондон, 1913.

Бейли, Джон, Доктор Джонсон и его окружение. Oxford University Press, 1957.

Баин, Р. Нисбет, Густавус III, 2v. Лондон, 1894.

________, Последний король Польши. Лондон, 1909.

БАНКРОФТ, ГЕОРГЕЙ, Литературные и исторические заметки. Нью-Йорк, 1957.

БАРНЕС, ГАРРИ ЭЛМЕР, Экономическая история западного мира. Нью-Йорк, 1942.

Барон, Сало В., Социальная и религиозная история евреев, 3V. Нью-Йорк, 1937.

Барто, Луи, Мирабо. Нью-Йорк: Dodd, Mead, n.d.

БАРТОН, МАРГАРЕТ, Гаррик. Лондон, 1948.

БАТИФФОЛ, ЛУИС, ред. Великие литературные салоны. Нью-Йорк, 1930.

BEARD, CHARLES and MARY, The Rise of American Civilization, 2v. Нью-Йорк, 1927.

Бирд, Мириам, История делового человека. Нью-Йорк, 1938.

BEARNE, MRS., A Court Painter and His Circle. Лондон, 1913.

BEAUMARCHAIS, PIERRE-AUGUSTIN CARON DE, Oeuvres: Th éâ tre et Mémoires. Париж, 1906.

БЕККЕР, КАРЛ, Небесный город философов восемнадцатого века. Нью-Хейвен, 1951.

Бекфорд, Уильям, Путевые дневники, 2v. Кембридж, Англия, 1928.

Белл, Обри, Португальская литература. Оксфорд, 1922.

Бентам, Джереми, Фрагмент о правительстве и введение в Принципы морали и законодательства. Оксфорд, 1948.

Бернал, Дж. Д., Наука в истории. Лондон, 1957.

Бернардин де Сен-Пьер, Ж.Х., Поль и Вирджиния. Париж: Librairie Gründ, n.d.

БЕРТО, Дж., Наполеон в его собственных словах. Чикаго, 1916.

БЕРТРАН, ЖОЗЕФ, Д' Алембер. Париж, 1889.

БЕСАНТ, СЭР УОЛТЕР, Лондон в восемнадцатом веке. Лондон, 1903.

BIANCOLLI, LOUIS, The Mozart Handbook. Нью-Йорк, 1962.

Блэк, Дж. Б., Искусство истории. Нью-Йорк, 1926.

Блэкстоун, сэр Уильям, Комментарии к законам Англии, изд. Джордж Чейз. New York, 1914.

БЛОК, ПЕТРУС Й., История народа Нидерландов, часть V. Нью-Йорк, 1912.

Блом, Эрик, Моцарт. Нью-Йорк, 1962.

БОЭН, МАКС ФОН, Моды и манеры, том IV: Восемнадцатый век. Филадельфия: Lippincott, n.d.

Босанкет, Бернард, История эстетики. Нью-Йорк, 1957.

BOSWELL, JAMES, Journal of a Tour to the Hebrides with Samuel Johnson. Everyman's Library.

________, Жизнь Сэмюэля Джонсона. Современная библиотека.

________, Note Book, 1776–1777. Лондон, 1925.

Босвелл для защиты. Нью-Йорк, 1959.

Босвелл в Голландии. Нью-Йорк, 1952.

Босуэлл в поисках жены. Нью-Йорк, 1956.

Босуэлл в большом путешествии: Германия и Швейцария, 1764. Нью-Йорк, 1953.

Босуэлл в большом путешествии: Италия, Корсика и Франция, 1765–66. Нью-Йорк, 1955.

Лондонский дневник Босуэлла, 1762–1763. Нью-Йорк, 1956.

Босвелл: The Ominous Years, 1774–1776, New York, 1963.

БОТСФОРД, Дж. Б., Английское общество в восемнадцатом веке. New York, 1924.

БОЙД, УИЛЬЯМ, Педагогическая теория Жана Жака Руссо. Лондон, 1911.

БРАНДЕС, ГЕОРГ, Творческие духи девятнадцатого века. Нью-Йорк, 1923.

________, Вольфганг Гете, 2v. Нью-Йорк, 1924.

________, Вольтер, 2v. Нью-Йорк, 1930.

БРОКВЕЙ, УОЛЛЕЙС и ВАЙНСТОК, ГЕРБЕРТ, Опера: A History. New York, 1941.

БРОКВЕЙ, УОЛЛЕЙС, и УИНЕР, БАРТ К., Вторая сокровищница великих писем мира. Нью-Йорк, 1941.

БРУК, ГЕНРИ, Дурак качества. Лондон, 1906.

BROWN, HILTON, There Was a Lad: An Essay on Robert Burns. Лондон, 1906.

BROWNE, EDWARD G., Literary History of Persia, 4V. Cambridge, Eng., 1929 f.

БРОУН, ЛЕВИС, Мудрость Израиля. Нью-Йорк, 1945.

Брёкнер, А., Литературная история России. Лондон, 1908.

БРУФОРД, У. Х., Германия в восемнадцатом веке. Cambridge, Eng., 1939.

BRUNETIÈRE, FERDINAND, A Manual of the History of French Literature. Нью-Йорк, 1898.

BUCKLE, HENRY T., An Introduction to the History of Civilization in England, 2v in 4. New York, 1913.

БУРКЕ, ЭДМУНД, О вкусе и о возвышенном и прекрасном. Нью-Йорк, 1937.

________, Размышления о Французской революции. Everyman's Library.

_______, Речи и письма об американских делах. Everyman's Library.

_______, «Оправдание естественного общества, или Взгляд на бедствия, причиняемые человечеству каждым видом искусственного общества», в Сочинениях, т. I.

Бёрни, Чарльз, Всеобщая история музыки, 2v. Нью-Йорк, 1957.

Бёрни, Фанни, Дневник. Everyman's Library.

________, Эвелина. Everyman's Library.

Бёрнс, Роберт, Веселые музы Каледонии. Нью-Йорк, 1964.

_______, Works, 2v. in 1. Philadelphia, 1830.

_________and «CLARINDA», переписка. Нью-Йорк, 1843.

_________ и МРС. ДАНЛОП, Переписка. Лондон, 1898.

BURTON, JOHN HILL, Life and Correspondence of David Hume, 2v. Эдинбург, 1846.

Бёртон, сэр Ричард, Личное повествование о паломничестве в Аль-Мадину и Мекку, 2v. Лондон, 1893.

Бьюри, Дж. Б., История свободы мысли. Нью-Йорк: Библиотека Домашнего университета, н.д.

_______, «Идея прогресса». Нью-Йорк, 1955.

Баттерфилд, Герберт, Георг III и историки. Лондон, 1957.

Калверт, А. Ф., Гойя. Лондон, 1908.

_______, Королевские дворцы Испании. Лондон, 1909.

Кембриджская история английской литературы [CHE], 14V. Нью-Йорк, 1910.

Кембриджская история Польши [CHP], 2v. Кембридж, Англия, 1950.

Кембриджская современная история [CMH], оригинальное издание, 12В. Cambridge, Eng., 1907 f.

CAMPAN, MME. Жанна-Луиза, Мемуары о дворе Марии-Антуанетты, 2V. Бостон: Grolier Society, n.d.

КЭМПБЕЛЛ, ТОМАС ДЖ., Иезуиты. Нью-Йорк, 1921.

КАРЛАЙЛ, ТОМАС, Сочинения, 19V. Нью-Йорк, 1901.

_______, История Фридриха Второго, 7v. Нью-Йорк, 1901.

КАРУС, ПАВЕЛ, Гете. Чикаго, 1915.

Касанова, Жак, Мемуары, 2v. Лондон, 1922.

Кассирер, Эрнст, Философия Просвещения, Принстон, 1951.

_______, The Question of Jean-Jacques Rousseau. Нью-Йорк, 1954.

_______, Rousseau, Kant, and Goethe. Hamden, Conn., 1961.

КАСТЕЛОТ, АНДРЕ, Королева Франции: Мария Антуанетта. Нью-Йорк, 1957.

КАСТЕРА, Ж. Х., История Екатерины II. Лондон, 1800.

CATHERINE THE GREAT, Memoirs. Нью-Йорк, 1955.

Шадурн, Марк, Рестиф де Ла Бретонн. Париж, 1958.

Шамфор, Себастьян, Максимы, мысли, анекдоты, факты и диалоги. Брюссель, 1957.

CHAPONNIÈRE, PAUL, Voltaire chez les calvinistes. Париж, 1936.

ЧАТТЕРТОН, ТОМАС, Полное собрание поэтических произведений. Лондон, 1906.

ЧЕКЕ, МАРКУС, Диктатор Португалии: A Life of the Marquis of Pombal. Лондон, 1938.

Честерфилд, Филипп Дормер Стенхоп, 4-й граф, Письма к сыну, 2v. в 1. Нью-Йорк, 1901.

ЧЕРЧИЛЛ, УИНСТОН С., История англоязычных народов. 4V. London, 1957-

КЛАРК, БАРРЕТТ Х., Великие краткие биографии мира. Нью-Йорк, 1928.

CLARK, GEORGE NORMAN, The Seventeenth Century. Оксфорд, 1929.

КЛАРК, РОБЕРТ Т., Пастух: His Life and Thought. University of California Press, 1955.

КОББАН, АЛЬФРЕД, Историки и причины Французской революции. Лондон, 1958.

_______, История современной Франции, 2v. Penguin Books, 1957.

_______, В поисках человечества. Нью-Йорк, 1960.

_______, Руссо и современное государство. Лондон, 1934.

КОЛЛИНС, ДЖОН ЧЕРТОН, Болингброк и Вольтер в Англии. Нью-Йорк, 1886.

CONDORCET, ANTOINE-NICOLAS CARITAT, MARQUIS DE, Sketch for a Historical Picture of the Progress of the Human Mind. Лондон, 1955.

КОРТИ, ЭГОН С, Восхождение дома Ротшильдов, 2v. Нью-Йорк, 1928.

КОУПЕР, УИЛЬЯМ, Стихотворения. Everyman's Library.

Кокс, Уильям, История Австрийского дома, 3V. Лондон, 1847.

_______, Мемуары королей Испании из дома Бурбонов, 5V. Лондон, 813.

_______, Путешествия по Польше, России, Швеции и Дании, 5V. Лондон, 1802.

КРАВЕН, ТОМАС, Сокровищница шедевров искусства. Нью-Йорк, 1952.

CRÉBILLON, CLAUDE-PROSPER JOLYOT DE (CRÉBILLON fils), The Sofa. Лондон, 1927

КРЕКИ, МАРКИЗА ДЕ, Сувениры. Нью-Йорк, 1904. Сомнительной подлинности.

КРОЧЕ, БЕНЕДЕТТО, Философия Джамбаттисты Вико. Нью-Йорк, 1913.

КРОКЕР, ЛЕСТЕР Г., Эпоха кризиса. Балтимор, 1950.

_______, The Embattled Philosopher: A Biography of Denis Diderot. East Lansing, Mich., 1954.

__________, Rousseau et la philosophie politique. Париж, 1965.

CROSS, WILBUR, Life and Times of Laurence Sterne, 2v. Нью-Хейвен, Коннектикут, 1925.

CRU, ROBERT LOYALTY, Diderot as a Disciple of English Thought. Нью-Йорк, 1913.

Камминг, Иэн, Гельвеций. Лондон, 1955.

CURRIE, JAMES, Life of Robert Burns, with His General Correspondence, in Burns, Works, Vol. II. Philadelphia, 1830.

ДЕЙКИН, ДУГЛАС, Тюрго и Древний режим во Франции. Лондон, 1939.

Д'АЛТОН, Э. А., История Ирландии, 6v. Дублин: Gresham, n.d.

ДЭВИДСОН, УИЛЬЯМ Л., Политическая мысль в Англии: The Utilitarians. London, 1947.

ДЭВИС, БЕРТРАМ Х., Джонсон до Босуэлла. Нью-Хейвен, 1961.

ДЭЙ, КЛАЙВ, История коммерции. Лондон, 1926.

ДЕ САНКТИС, ФРАНЧЕСКО, История итальянской литературы, 2v. Нью-Йорк, 1959.

DESNOIRESTERRES, GUSTAVE, Voltaire et la société française au xviiie Siècle. Париж, 1871.

ДИДЕРО, ДЕНИС, Диалоги. Нью-Йорк, 1927.

_______, Oeuvres complètes. Париж, 1935.

_______, The Paradox of Acting. Нью-Йорк, 1957.

_______, Salons, 3V. Париж, 1821.

ДИЛКЕ, ЛЕДИ ЭМИЛИЯ, Французские архитекторы и скульпторы восемнадцатого века. Лондон, 1900.

Диллон, Эдуард, Стекло. Нью-Йорк, 1907.

Дорн, Уолтер Л., Борьба за империю. Нью-Йорк, 1940.

DOUGHTY, CHARLES M., Travels in Arabia Deserta, 2v. Нью-Йорк, 1923.

ДРИНКВАТЕР, ДЖОН, Чарльз Джеймс Фокс. Нью-Йорк, 1928.

ДУБНОВ, С. М., История евреев в России и Польше, 3V. Филадельфия, 1916.

DUCLOS, CHARLES PINOT, Considérations sur les moeurs. Кембридж, Англия, 1939.

ДЮКРОС, ЛУИС, Французское общество в восемнадцатом веке. Лондон, 1926.

ДЮ ДЕФФАНД, МАРИ ДЕ ВИШИ-ШАМРОНД, МАРКИЗА, Письма к Вольтеру. Париж, 1922.

ДЮ АССЕТ, ММЕ, Мемуары мадам де Помпадур. Нью-Йорк, 1928.

ЭККЕРМАНН, ИОГАНН ПЕТЕР, и СОРЕТ, М., Беседы с Гете. Лондон, 1882.

Эйнштейн, АЛЬФРЕД, Глюк. Лондон, 1954.

__________, Моцарт. Оксфорд, 1945.

ЭЛЛИС, ХАВЕЛОК, Новый дух. Лондон: Walter Scott, n.d.

________, Сексуальная инверсия. Филадельфия, 1908.

Encyclopaedia Britannica, 14-е изд.

ÉPINAY, LOUISE DE LA LIVE D', Memoirs and Correspondence, 3V. Лондон, 1899.

Эрколе, Люсьенн, Придворная жизнь геев: Франция в восемнадцатом веке. Нью-Йорк, 1932.

FAGUET, ÉMILE, Dix-huitième Siècle:Études littéraires. Paris, Boivin, n.d.

________, Литературная история Франции. Нью-Йорк, 1907.

________, Rousseau artiste. Париж, Французское общество, н.д.

________, Rousseau pensear. Париж, Фразеологическое общество, н.д.

________, Vie de Rousseau. Париж, Французское общество, н.д.

ФАНТЕЛЬ, СТЕФАН, Французское искусство восемнадцатого века. Нью-Йорк, 1957.

FAŸ, BERNARD, La Franc-Maçomierie et la révolution intellectuelle du dix-huitième siècle. Париж, 1935.

________ Франклин, апостол современности. Бостон, 1929.

________, Louis XVI, ou La Fin d'un monde. Paris, 1955.

ФИНКЕЛЬШТЕЙН, ЛУИС, ред: Their History, Culture, and Religion, 2v. Нью-Йорк, 1949.

ФИТЦМАУРИЦЕ-КЕЛЛИ, ДЖЕЙМС, История испанской литературы. Нью-Йорк, 1928.

ФЛОРИНСКИЙ, МИХАИЛ Т., Россия: A History and an Interpretation, 2v. Нью-Йорк, 1955.

ФОРД, МИРИАМ АЛЛЕН ДЕ, Дети любви. Нью-Йорк, 1931.

FRANCKE, KUNO, A History of German Literature. Нью-Йорк, 1901.

Френкель, Чарльз, Вера в разум. Нью-Йорк, 1948.

Фредерик Великий, История войны Септа Анса, в Мемуарах, том II.

_______, Mémoires, 2v. Париж, 1866.

ФРИДЛИ, Г., и РИВЕС, Дж., История театра. Нью-Йорк, 1941.

Френч, Сидней Дж. Факел и горнило: The Life and Death of Antoine Lavoisier. Princeton, 1941.

ФРИДЕЛЛ, ЭГОН, История культуры нового времени, т. I. Нью-Йорк, 1930.

ФРИДЛДЕНДЕР, ЛЮДВИГ, Римская жизнь и нравы в эпоху ранней империи, 4V. Лондон, 1928.

ФУГЛУМ, ПЕР, Эдвард Гиббон. Осло, 1953.

Фюлоп-Миллер, Рене, Сила и тайна иезуитов. Нью-Йорк, 1930.

FUNCK-BRENTANO, FRANTZ, L'Ancien Régime. Париж, 1926.

ФУНК, Ф. X., Руководство по церковной истории, 2v. Лондон, 1910.

ГАМБИЕР-ПАРРИ, МАРК, Мадам Неккер: ее семья и ее друзья. Эдинбург, 1913.

ГАРЛАНД, Х. Б., Лессинг. Кембридж, Англия, 1949.

ГАРНЕТТ, РИЧАРД, История итальянской литературы. Нью-Йорк, 1898.

_________, и GOSSE, EDMUND, English Literature, 4V. Нью-Йорк, 1908.

ГАРРИСОН, Ф., История медицины. Филадельфия, 1929.

ГЕЙ, ПИТЕР, «Политика Вольтера». Принпетон, 1959.

ГЕЙРИНГЕР, КАРЛ, Гайдн. Нью-Йорк, 1946.

ДЖОРДЖ, М. ДОРОТИ, Англия в переходный период. Лондон, 1931.

________, London Life in the Eighteenth Century. Лондон, 1925.

ГЕРШОЙ, ЛЕО, От деспотизма к революции: 1763–89. Нью-Йорк, 1944.

Г. Г. С., Жизнь Р. Б. Шеридана, в Шеридане, Драматические произведения. London, 1881.

ГЕОН, ГЕНРИ, В поисках Моцарта. Нью-Йорк, 1934.

Гиббон, Эдуард, Упадок и падение Римской империи, 7V, изд. Дж. Б. Бэри. Лондон, 1900.

_______, Same, 6v, ed. Дин Милман. Нью-Йорк: Nottingham Society, n.d. Ссылки даны на это издание, если не указано иное.

_______, Same. Everyman's Library.

________, журнал, изд. Д. М. Лоу. New York: Norton, n.d.

________, Мемуары. Лондон, 1900.

________, Miscellaneous Writings. Нью-Йорк, 1907.

Гилберт, О. П., Принц де Линь. Нью-Йорк: McDevitt-Wilson, n.d.

GILLET, LOUIS, La Peinture, xviie et xviiie siécles. Париж, 1913.

ГЁТЕ, ИОГАНН ВОЛЬФГАНГ ФОН, Сочинения, 14В в 7. Нью-Йорк, 1902.

ГОЛДОНИ, КАРЛО, Мемуары. Нью-Йорк, 1926.

________, Три комедии, и ALFIERI, VITTORIO, Три трагедии. Лондон, 1907.

Голдсмит, Оливер, Избранные произведения. Лондон, 1929.

Гонкур, ЭДМОНД и ЖЮЛЬ ДЕ, Французские художники восемнадцатого века. Нью-Йорк, 1948.

_______, Мадам де Помпадур. Париж, н.д.

________, «Женщина восемнадцатого века». Нью-Йорк, 1927.

Гоуч, Г. П., Екатерина Великая и другие исследования. Нью-Йорк, 1954.

________, Фридрих Великий. Нью-Йорк, 1947.

________, Мария Тереза и другие исследования. Лондон, 1951.

Гудвин, А., ред., Европейское дворянство в восемнадцатом веке. Лондон, 1953.

GOYA, FRANCISCO DE, The Disasters of War. Гарден-Сити, Нью-Йорк, 1956.

________, Рисунки из Прадо. Лондон, 1947.

ГОЦЦИ, КАРЛО, Мемуары, 2v. Лондон, 1890.

ГРАЭЦ, ХЕЙНРИХ, История евреев, 6v. Филадельфия, 1891.

ГРИН, ДОНАЛЬД ДЖ., Политика Сэмюэля Джонсона. Нью-Хейвен, 1960.

GRIMM, MELCHIOR, et al., Correspondance litt éraire, philosophique, et critique, 16v. Париж, 1877–82.

GROUT, DONALD J., A Short History of Opera. Нью-Йорк, 1954.

Grove's Dictionary of Music, 5V. New York, 1927.

Гуэрар, АЛЬБЕРТ, Жизнь и смерть идеала: Франция в классическую эпоху. Нью-Йорк, 1928.

ГУСТАФСОН, АЛРИК, История шведской литературы. Миннеаполис, 1961.

Халсбенд, Роберт, Жизнь леди Мэри Уортли Монтагу. Оксфорд, 1957.

ХАММОНД, Дж. Л. и БАРБАРА, Подъем современной промышленности. Нью-Йорк, 1926.

________, The Village Labourer, 1760–1832. Лондон, 1927.

ХАУЗЕР, АРНОЛЬД, Социальная история искусства, 2v. Нью-Йорк, 1952.

Хейвенс, Джордж Р., Эпоха идей. Нью-Йорк, 1955.

ХАВКИНС, СЭР ДЖОН, Жизнь Сэмюэла Джонсона. Нью-Йорк, 1961.

ХАЗАРД, ПОЛ, Европейская мысль в восемнадцатом веке. Нью-Хейвен, 1954.

HAZLITT, WILLIAM CAREW, The Venetian Republic, 2v. Лондон, 1900.

HEARNSHAW, F. J., ed., Social and Political Ideas of Some Great French Thinkers of the Age of Reason. Нью-Йорк, 1950.

ХЕЙЗЛЕР, БЕРНТ ФОН, Шиллер. Лондон, 1962.

Хельвеций, Клод-Адриен, Трактат о человеке, 2v. Лондон, 1810.

ХЕНДЕЛЬ, ЧАРЛЬЗ У., Гражданин Женевы: Selections from the Letters of Jean-Jacques Rousseau. Oxford, 1937.

________, Жан-Жак Руссо, моралист, 2v. Лондон, 1934.

HENSEL, SEBASTIAN, The Mendelssohn Family, 2v. Нью-Йорк, 1882.

ГЕРБЕРТ, СИДНЕЙ, Падение феодализма во Франции. Лондон, 1921.

Герольд, Дж. Кристофер, Любовь в пяти темпераментах. Нью-Йорк, 1961.

________, Mistress to an Age: A Life of Madame de Staël. Indianapolis, 1958.

________, «Швейцарцы без ореолов». Нью-Йорк, 1958.

ХЕРР, РИЧАРД, Революция восемнадцатого века в Испании. Принстон, 1958.

ХИГГС, ГЕНРИ, Физиократы. Лондон, 1897.

HILL, GEORGE BIRKBECK, ed., Johnsonian Miscellanies, 2v. Oxford, 1897.

Хилл, Дж. К., Любовные песни и героини Роберта Бернса. Лондон, 1961.

Журнал History Today, Лондон.

ХОФФДИНГ, ХАРАЛЬД, Жан Жак Руссо и его философия. Нью-Хейвен, 1930.

ХОЛЬБЕРГ, ЛЮДВИГ, Путешествие Нильса Клима в мировое подполье. Линкольн, Неб., н.д.

_______, Избранные эссе. Lawrence, Kan., 1955.

________, Seven One-Act Plays. Princeton, 1950.

Хопкинс, Мэри Олден, Ханна Мор и ее круг. Нью-Йорк, 1947.

Хорн, Ф. У., История литературы скандинавского севера. Чикаго, 1884.

HOWE, IRVING, and GREENBERG, ELIEZER, A Treasury of Yiddish Stories. Нью-Йорк, 1958.

HUME, DAVID, Essays, Literary, Moral, and Political. Лондон: Ward, Lock & Co., n.d.

________, Трактат о человеческой природе. Everyman's Library.

Хьюм, МАРТИН, Испания: Ее величие и упадок. Кембридж, Англия, 1899.

ИРВИНГ, ВАШИНГТОН, Оливер Голдсмит. Бостон, 1903.

JACOB, H. E., Joseph Haydn. Нью-Йорк, 1950.

JAHN, OTTO, Life of Mozart, 3V. Лондон, 1891.

Джеймс, Э. Э. К., Болонья. Лондон, 1909.

JAURÈS, JEAN, Histoire socialiste de la Révolution française, 8v. Париж, 1922.

Джефферсон, Д. У., ред. Проза восемнадцатого века. Pelican Books, 1956.

JOHNSON, SAMUEL, Lives of the-English Poets, 2v. Everyman's Library.

________, The Rambler. Everyman's Library.

________, Works, 12v. Лондон, 1823.

Словарь Джонсона: A Modern Selection, ed. Э. Л. МакАдам-младший и Джордж Милн. New York, 1963.

JOSEPHSON, MATTHEW, Jean-Jacques Rousseau. Лондон, 1932.

«Юний», Письма, изд. C. W. Everett. London, 1927.

Кант, ИММАНУЭЛЬ, Критика способности суждения, 2v в 1, изд. James C. Meredith. Оксфорд, 1957.

________, Критика практического разума. Перевод Т. К. Эббота, Лондон, 1954. Ссылки даны на страницы VIII тома «Сочинений Канта» под редакцией Розенкранца и Шуберта.

___________, «Критика чистого разума». Перевод Нормана Кемпа Смита, Лондон, 1956. Ссылки даны на страницы первого немецкого издания, если не указано иное.

_______, Образование. Энн Арбор, штат Мичиган, 1960.

_______, «Фундаментальные принципы метафизики этики». Перевод Т. К. Эббота, Лондон, 1929. Ссылки даны на том VIII издания Розенкранца и Шуберта.

________, A Philosophical Treatise on Perpetual Peace. Лондон: Hodder & Stoughton, n.d.

________, Пролегомены к любой будущей метафизике, которая сможет представить себя как науку. Манчестер, Англия, 1953.

_______, Религия в пределах одного лишь разума, пер. с англ. Т. М. Грина и Х. Х. Хадсона. Chicago, 1934.

КАНИ, ЧАРЛЬЗ Э., Жизнь и нравы в Мадриде, 1750–1800. Беркли, Калифорния, 1932.

КЕЙТ, КРИСТИНА, Русское пальто (Бернс). Лондон, 1956.

КИРКПАТРИК, РАЛЬФ, Доменико Скарлатти. Принстон, 1953.

КЛИНГЕНДЕР, Ф. Д., Гойя в демократической традиции. Лондон, 1948.

КЛИНКЕ, ВИЛЛИБАЛЬД, Кант для всех. Лондон, 1952.

КЛОПСТОК, ФРИДРИХ ГОТТЛИБ, Мессия, 2v. Лондон, 1826.

КЛЮЧЕВСКИЙ, В. О., История России, 5V. Лондон, 1912.

Полный сборник опер Коббе, под ред. графа Харевуда. Нью-Йорк, 1961.

KÖHLER, CARL, A History of Costume. Нью-Йорк, 1928.

КОВЕН, АННА ДЕ, Гораций Уолпол и мадам дю Деффан. Нью-Йорк, 1929.

КРОПОТКИН, П. А., Великая французская революция. Нью-Йорк, 1909.

KRUTCH, JOSEPH WOOD, Samuel Johnson, New York, 1945.

LACLOS, PIERRE CHODERLOS DE, Les Liaisons dangereuses. Лондон: Routledge, n.d.

LACROIX, PAUL, The Eighteenth Century in France. Лондон: Бикерс, н.д.

ЛА ФОНТАНЬЕРИ, Ф. ДЕ, Французский либерализм и образование в восемнадцатом веке. Нью-Йорк, 1932.

ЛЕЙН, ЭДВАРД У., Нравы и обычаи современных египтян. Лондон, 1846.

ЛАНЕ-ПУЛ, СТАНЛИ, Каир. Лондон, 1895.

________, История Турции. Нью-Йорк, 1895.

LANFREY, PIERRE, L'Église et les philosophes au dix-huitième siècle. Париж, 1857.

_______, Histoirephilosophique des papes. Париж, 1873.

ЛАНГ, П. Х., Музыка в западной цивилизации. Нью-Йорк, 1941.

LANSON, GUSTAVE, Histoire de la littérature française. Париж, 1912.

_______, Вольтер. Париж, 1906.

LASKI, HAROLD, Political Thought in England, Locke to Bentham. Оксфорд, 1950.

Лассайгн, Жак Кес, Испанская живопись: От Веласкеса до Пикассо. Нью-Йорк, 1952.

ЛЕА, ГЕНРИХ С, История инквизиции в Испании, 4V. Нью-Йорк, 1906.

LECKY, WILLIAM E., History of England in the Eighteenth Century, 8v. Лондон, 1887.

Ли, Вернон (VIOLET PAGET), Исследования восемнадцатого века в Италии. Чикаго, 1908.

ЛЕФЕВР, ЖОРЖ, Пришествие Французской революции. Нью-Йорк: Vintage Books, n.d.

ЛЕМОТРЕ, ЖЮЛЬ, Жан-Жак Руссо. Лондон, 1908.

LESPINASSE, JULIE DE, Письма. Лондон, 1903.

Лессинг, Готхольд Эфраим, Драматические произведения. Лондон, 1910.

_________, Laocoön. Лондон: Routledge, n.d.

ЛЕВИ, МИХАЭЛЬ, Живопись в Венеции восемнадцатого века. Лондон, 1959.

ЛЕВРОН, ЖАКК, Помпадур. Нью-Йорк, 1963.

LEWES, GEORGE H., Life of Goethe, 2v, in Goethe, Works. Нью-Йорк, 1902.

ЛЕВИНСКИЙ-КОРВИН, Э. Х., Политическая история Польши. Нью-Йорк, 1917.

ЛЕВИС, Д. Б. УИНДХЭМ, Четыре любимца. Нью-Йорк, 1949.

Льюис, У. С., Гораций Уолпол. Pantheon Books, 1960.

ЛЕВИЗОН, ЛУДВИГ, Гете: The Story of a Man, 2v. Нью-Йорк, 1949.

LICHTENBERGER, ANDRÉ, Le Socialisme et la Révolution française. Париж, 1895.

Липсон, Э., Рост английского общества. Лондон, 1949.

ЛИТЧФИЛД, ФРЕДЕРИК, Иллюстрированная история мебели. Бостон, 1922.

ЛОМЕНИ, ЛУИС ДЕ, Бомарше и его время. Нью-Йорк, 1857.

Лумис, Стенли, Дю Барри. Лондон, 1960.

LOVE JOY, ARTHUR O., Essays in the History of Ideas. Балтимор, 1948.

_______, The Great Chain of Being. Кембридж, Массачусетс, 1953.

Лоу, Д. М., Эдвард Гиббон. Нью-Йорк, 1937.

ЛУДВИГ, ЭМИЛЬ, Гете. Нью-Йорк, 1928.

ЛЯЩЕНКО, ПЕТР, История народного хозяйства России. Нью-Йорк, 1949.

MACAULAY, THOMAS BABINGTON, Critical and Historical Essays, 2v. Everyman's Library.

MACCOBY, S., The English Radical Tradition. London, 1952.

_______, The Development of Muslim Theology, Jurisprudence, and Constitutional Theory. Нью-Йорк, 1903.

MACDONALD, DUNCAN B., The Religious Attitude to Life in Islam. Чикаго, 1909.

МАКДОНАЛД, ФРЕДЕРИКА, Жан Жак Руссо: A New Criticism, 2v. Нью-Йорк, 1906.

MACK, M. P., Jeremy Bentham. Нью-Йорк, 1963.

МАКЛАУРИН, К., Простые смертные, 2v. Нью-Йорк, 1925.

MACPHERSON, JAMES, The Poems of Ossian. Эдинбург, 1896.

МАГНУС, РУДОЛЬФ, Гете как ученый. Нью-Йорк, 1949.

MAHAN, A. T., The Influence of Sea Power upon History, 1660–1783. New York, 1950.

Мейн, сэр Генрих, Древнее право. Библиотека Эвримена.

МАЛЬРО, АНДРЕ, Сатурн, Эссе о Гойе. Париж, 1950.

Мэнн, ТОМАС, Три очерка. Нью-Йорк, 1932.

МАНТУКС, ПОЛ, Промышленная революция в восемнадцатом веке. Лондон, 1955.

МАНЦИУС, КАРЛ, История театрального искусства, 6v. Нью-Йорк, 1937.

МАРИТАН, ЖАКК, Три реформатора: Лютер, Декарт, Руссо. Лондон, 1950.

МАРМОНТЕЛЬ, ЖАН-ФРАНСУА, Мемуары. Нью-Йорк, н.д.

________, Moral Tales. Лондон, 1895.

МАРТИН, ГЕНРИ, Эпоха Людовика XIV, 2v. Бостон, 1865.

_______, Histoire de France, 16v. Париж, 1865.

МАРТИН, КИНГСЛИ, Возникновение французской либеральной мысли. Нью-Йорк, 1956.

МАССОН, Мемуары Екатерины II и ее двора. Бостон: Grolier Society, n.d.

MASSON, PIERRE M., La Religion de Rousseau, 3V. Paris, 1916.

МАТИЕЗ, АЛЬБЕРТ, Французская революция. Нью-Йорк, 1964.

МАТТЬЮС, БРАНДЕР, Главные европейские драматурги. Бостон, 1916.

Мавор, Джеймс, Экономическая история России, 2v. Лондон, 1925.

MCCABE, JOSEPH, A Candid History of the Jesuits. Нью-Йорк, 1913.

________, Crises in the History of the Papacy. Нью-Йорк, 1916.

MCKINNEY, H. D., and ANDERSON, W. R., Music in History. Цинциннати, 1940.

Мишле, Жюль, Французская революция. Лондон, 1890.

________, Histoire de France, 5V. Paris: Hetzel & Cie., n.d.

Миллар, Оливер, Томас Гейнсборо. Нью-Йорк, 1959.

МИТФОРД, НЭНСИ, Мадам де Помпадур. Penguin Books, 1958.

Мольменти, Помпео, Тьеполо. Париж, 1911.

________, Венеция, часть III: Декаданс, 2v. Лондон, 1906.

МОНРО, ПОЛ, Учебник по истории образования. Нью-Йорк, 1928.

MONTAGU, LADY MARY WORTLEY, Letters and Works, 2v. London, 1893 f.

MOORE, THOMAS, Memoirs of the Life of the Rt. Hon. Richard Brinsley Sheridan, 2v. Нью-Йорк, 1866.

МОРЕ, ХАННА, Письма. Нью-Йорк, 1926.

МОРЛИ, ДЖОН, Берк. Нью-Йорк: Харпер и Бразерс, н.д.

________, Burke: A Historical Study. New York, 1924.

________, Diderot, 2v. Лондон, 1923.

________, Rousseau and His Era, 2v. London, 1923.

MORNET, DANIEL, Les Origines intellectuelles de la Révolution française. Paris, 1933.

МОРРИС, Р. Б., Миротворцы: Великие державы и американская независимость. Нью-Йорк, 1965.

МОССАЙКЕР, ФРАНСЕЗ, Ожерелье королевы. Нью-Йорк, 1961.

MOSSNER, ERNEST C, Life of David Hume. Остин, Техас, 1954.

MOUSNIER, ROLAND, and LABROUSSE, ERNEST, Le Dix-huitième Siècle. Париж, 1953.

МОВАТ, Р. Б., Век Разума. Бостон, 1934.

МЮЛЛЕР-ЛАЙЕР, Ф., История социального развития. Лондон, 1923.

Мамфорд, Льюис, Состояние человека. Нью-Йорк, 1944.

МЮТЕР, РИЧАРД, История современной живописи, 4V. Лондон, 1907.

НАМЬЕР, СЭР ЛЬЮИС, Перекрестки власти. Лондон, 1962.

________, The Structure of Politics at the Accession of George III. Лондон, 1961.

Нейлсон, Уилльям А., Роберт Бернс. Индианаполис, 1917.

НЕТТЛ, ПОЛ, Моцарт и масонство. Нью-Йорк, 1957.

НЕВИЛЛ, ДЖОН К., Томас Чаттертон. Лондон, 1948.

Новая кембриджская современная история [New CMH], тома. VII и VIII. Кембридж, Англия, 1957.

НИКОЛСОН, ГАРОЛЬД, Век Разума. Лондон, 1960.

NIETZSCHE, FRIEDRICH, Thus Spake Zarathustra. Нью-Йорк, 1915.

НОЙЕС, АЛЬФРЕД, Вольтер. Нью-Йорк, 1936.

НЮССБАУМ, Ф. Л., История экономических институтов современной Европы. Нью-Йорк, 1937.

ОЕХСЛИ, ВИЛЬГЕЛЬМ, История Швейцарии. Кембридж, Англия, 1922.

OGG, DAVID, Europe in the Seventeenth Century. Лондон, 1956.

Оксфордская история музыки, 7v. London, 1929 f.

ПАДОВЕР, САУЛ К., Жизнь и смерть Людовика XVI. Нью-Йорк, 1963.

________, Император-революционер: Joseph II. Лондон, 1934.

Пэйн, ТОМАС, Права человека. Everyman's Library.

PALACHE, JOHN G., Four Novelists of the Old Regime. Нью-Йорк, 1926.

ПАРТОН, ДЖЕЙМС, Дочери гения. Филадельфия, 1888.

________, Жизнь Вольтера, 2v. Бостон, 1882.

Паскаль, Рой, Германский штурм и дранг. Манчестер, Англия, 1953.

ПАТЕР, Уолтер, Ренессанс. Современная библиотека.

ПАУЛЬСЕН, ФРИДРИХ, Немецкое образование. Нью-Йорк, 1908.

________, Immanuel Kant, New York, 1963.

ПИРСОН, ХЕСКЕТ, Джонсон и Босуэлл. Лондон, 1958.

Penguin Book of German Verse. Балтимор, 1961.

ПЕТЕРСОН, ХОУСТОН, ред., Сокровищница великих речей мира. Нью-Йорк, 1954.

ПИЖОН, Джозеф, История искусства, 3V. Нью-Йорк, 1927.

ПИНЧЕРЛЕ, МАРК, Вивальди. Нью-Йорк, 1962.

PIOZZI, HESTER LYNCH THRALE, Anecdotes of the Late Samuel Johnson. Кембридж, Англия, 1925.

Плумб, Дж. Х., Люди и места. Лондон, 1963.

POMEAU, RENÉ, La Religion de Voltaire. Париж, 1958.

Поор, Чарльз, Гойя. Нью-Йорк, 1939.

POPE, ARTHUR UPHAM, An Introduction to Persian Art. Лондон, 1930.

________, A Survey of Persian Art, 6 v. Oxford, 1938.

POUGIN, ARTHUR, A Short History of Russian Music. Лондон, 1915.

ПРАТТ, У. С., История музыки. Нью-Йорк, 1927.

ПУТНАМ, Г. Х., Цензура Римской церкви, 2v. Нью-Йорк, 1906.

Квеннелл, Мэрджори и Чарльз, История повседневных вещей в Англии, 1733–1851. Нью-Йорк, 1934.

РАМБАУД, АЛЬФРЕД, История России, 3V. Бостон, 1879.

Ранке, ЛЕОПОЛЬД, История римских пап, 3V. Лондон, 1878.

Журнал Réalités, Париж.

RÉAU, LOUIS, L'Art russe, 2v. Париж, 1921.

REDDAWAY, W. F., Frederick the Great and the Rise of Prussia. Лондон, 1947.

РИД, ТОМАС, Сочинения, 2v, изд. Сэр Уильям Гамильтон. Эдинбург, 1852.

РЕНАРД, ГЕОРГИЙ, Гильдии в Средние века. Лондон, 1918.

________, и WEULERSEE, G., Life and Work in Modern Europe. Лондон, 1926.

RESTIF DE LA BRETONNE, NICOLAS-EDME, Les Contemporaines. Париж: Charpentier, n.d.

_______, Monsieur Nicolas, 3V. Париж: Расмуссен, н.д.

_______, Les Nuits de Paris. Нью-Йорк, 1964.

_______, La Vie de mon père. Париж, 1924.

Рейнольдс, сэр Джошуа, Пятнадцать бесед. Everyman's Library.

_______, Портреты. Нью-Йорк, 1952.

РИЧАРД, ЭРНСТ, История немецкой цивилизации. Нью-Йорк, 1911.

РИЭДЛ, ФРЕДЕРИК, История венгерской литературы. Нью-Йорк, 1906.

РОБЕРТСОН, ДЖОН МАКИННОН, Гиббон. Лондон, 1925.

_______, Краткая история свободомыслия, 2v. Лондон, 1914.

ROBINSON, JAMES HARVEY, Readings in European History. Бостон, 1906.

РОГЕРС, Дж. Э. ТОРОЛД, Шесть веков работы и заработной платы. Нью-Йорк, 1890.

РОЛЛАНД, РОМАЙН, Эссе о музыке. Нью-Йорк, 1959.

_______, Музыкальный тур по стране прошлого. Лондон, 1922.

РОЗБЕРИ, АРХИБАЛД ФИЛИПП ПРИМРОЗ, 5-Й ЭРЛ ОФ, ПИТТ. Лондон, 1908.

ROTH, CECIL, The Jewish Contribution to Civilization. Оксфорд, 1945.

ROUSSEAU, JEAN-JACQUES, Collection complète des oeuvres de Jean-Jacques Rousseau, IIV. Невшатель, 1775.

_______, Les Confessions de Jean-Jacques Rousseau, 2v. Лозанна, 1960.

_______, The Confessions of Jean-Jacques Rousseau. Лондон, н.д.

_______, Эмиль. Everyman's Library.

_______, Джулия, или Новая Элоиза, 3V. Эдинбург, 1794.

_______, Julie, ou La Nouvelle Héloïse. Paris: Garnier, n.d.

_______, Политика и искусство. Glencoe, 111., 1960.

_______, Reveries of a Solitary. Лондон, 1927.

_______, Rousseau juge de Jean-Jacques, 2v. Лондон, 1782.

_______, «Общественный договор» и «Рассуждения». Everyman's Library.

Рассел, Бертран, История западной философии. Нью-Йорк, 1945.

СЕНТЕ-БЕВЕ, ШАРЛЬЗ-ОГУСТИН, Английские портреты. Нью-Йорк, 1875.

_______, Портреты Восемнадцатого века, 2v. в 1. Нью-Йорк, 1905.

СЕЙНТСБЕРИ, ГЕОРГЕЙ, История французского романа, 2v. Лондон, 1917.

САНГЕР, УИЛЬЯМ, История проституции. Нью-Йорк, 1910.

СЭЙ, ЛЕОН, ТУРГО. Чикаго, 1888.

SCHAPIRO, J. SALWYN, Condorcet and the Rise of Liberalism. Нью-Йорк, 1934.

ШИЛЛЕР, ФРИДРИХ, Сочинения, 7v. Лондон, 1901.

_________, и GOETHE, JOHANN WOLFGANG VON, Correspondence, 2v. Лондон, 1877.

_________, и KÖRNER, CHRISTIAN GOTTFRIED, Correspondence, 3V. Лондон, 1849.

Шенфельд, Герман, Женщины тевтонских народов. Филадельфия, 1908.

ШАСТЕР, М. ЛИНКОЛЬН, Сокровищница великих писем мира. Нью-Йорк, 1940.

SÉE, HENRI, Economic and Social Conditions in France during the Eighteenth Century. Нью-Йорк, 1935.

_______, Les Idées politiques en France aux xviiie siécle. Париж, 1920.

СЕЙБОХМ, ФРЕДЕРИК, Эпоха Джонсона. Лондон, 1899.

SÉGUR, MARQUIS DE, Julie de Lespinasse. Нью-Йорк, 1927.

_______, Marie Antoinette. Нью-Йорк, 1928.

ШЕРИДАН, РИЧАРД БРИНСЛИ, Драматические произведения. Лондон, 1881.

Шервин, Оскар, Джентльмен остроумия и моды: The Life and Times of George Selwyn. New York, 1963.

СИМЕ, ДЖЕЙМС, Лессинг, 2v. Лондон, 1879.

СИТВЕЛЛ, САЧЕВЕРЕЛЛ, Искусство немецкого барокко. Нью-Йорк, 1928.

_______, Нидерланды. Лондон: Ботсфорд, н.д.

_______, Искусство южного барокко. Лондон, 1951.

SMITH, ADAM, Inquiry into the Nature and Cause of the Wealth of Nations, 2V. Everyman's Library.

_______, Моральная и политическая философия. Нью-Йорк, 1948.

Смит, Д. Э., История математики, 2v. Бостон, 1923.

SMITH, NORMAN KEMP, Commentary to Kant's Critique of Pure Reason, London, 1923.

СМИТ, ПРЕЗЕРВАТИВ, Эпоха Реформации. Нью-Йорк, 1920.

_______, История современной культуры, 2v. Нью-Йорк, 1930.

СМОЛЛЕТТ, ТОБИАС, Путешествия по Франции и Италии. Лондон, 1919.

Снайдер, Фрэнклин Б., Жизнь Роберта Бернса. Нью-Йорк, 1932.

СОМБАРТ, ВЕРНЕР, Евреи и современный капитализм. Glencoe, 111., 1951.

СТАЛЬ, МАДАМА ДЕ, Германия, 2v. Нью-Йорк, 1861.

STEPHEN, SIR LESLIE, History of English Thought in the Eighteenth Century, 2V. New York, 1902.

STEPHENS, H. MORSE, История Португалии. Нью-Йорк, 1893.

STEWART, JOHN HALL, A Documentary Survey of the French Revolution. Нью-Йорк, 1951.

СТИРЛИНГ-МАКСВЕЛЛ, СЭР ВИЛЬЯМ, Анналы художников Испании, 4V. Лондон, 1891.

СТОКЕС, ХЬЮГ, Франсиско Гойя. Нью-Йорк, 1914.

STRACHEY, LYTTON, Books and Characters. Нью-Йорк, 1922.

STRYIENSKI, CASIMIR, The Eighteenth Century, London, 1916.

SYKES, SIR PERCY, History of Persia, 2v. Лондон, 1921.

ТАЙН, ГИППОЛИТ, Древний режим. Нью-Йорк, 1891.

_______, The French Revolution, 3V. Нью-Йорк, 1931.

_______, История английской литературы, Нью-Йорк, 1873.

ТАЛМАН, Дж. Л., Истоки тоталитарной демократии. Бостон, 1952.

TEXTE, JOSEPH, Jean-Jacques Rousseau and the Cosmopolitan Spirit in Literature. Лондон, 1899.

THACKERAY, WILLIAM MAKEPEACE, Английские юмористы. Бостон: Dana Estes, n.d.

_________, «Четыре Жоржа». Бостон: Дана Эстес, н.д.

Томсон, Дерик С., Гэльские источники Макферсориса «Оссиана». Edinburgh, 1951.

ТИКНОР, ГЕОРГЕЙ, История испанской литературы, 3V. Нью-Йорк, 1854.

Журнал «Тайм», Нью-Йорк.

TOCQUEVILLE, ALEXIS DE, L'Ancien Régime. Oxford, 1927.

TORREY, NORMAN L., The Spirit of Voltaire. Нью-Йорк; 1938.

ТОТ, КАРЛ, Женщина и рококо во Франции. Филадельфия, 1931.

TOYNBEE, ARNOLD J., A Study of History, 10 v. Oxford, 1935 f.

TRAILL, HENRY DUFF, ed., Social England, 6v. Нью-Йорк, 1902.

ТРЕЙТШКЕ, ХЕЙНРИХ ФОН, Жизнь Фридриха Великого. Нью-Йорк, 1915.

ТРЕВОР-РОПЕР, Х. Р., Исторические очерки. Лондон, 1957.

TURBERVILLE, A. S., ed., Johnson's England, 2v. Оксфорд, Англия, 1952.

ТУРГО, АННА-РОБЕРТ-ЖАК, БАРОН ДЕ Л'ОЛЬН, Размышления о формировании и распределении богатства. Нью-Йорк, 1898.

ÜBERWEG, FRIEDRICH, History of Philosophy, 2v. Нью-Йорк, 1871.

ЮНГАР, ФРЕДЕРИК, Фридрих Шиллер: An Anthology. Нью-Йорк, 1960.

_______, Мировоззрение Гете, представленное в его размышлениях и максимах. Нью-Йорк, 1963.

USHER, A. P., An Introduction to the Industrial History of England (Введение в промышленную историю Англии). Бостон, 1920.

ВАЙХИНГЕР, ХАНС, Философия «Как если бы». Нью-Йорк, 1924.

ВАЛЛЕНТИН, АНТОНИЯ, Это я видел: Жизнь и времена Гойи. Нью-Йорк, 1957.

ВАМБЕРИ, АРМИН, История Венгрии. Нью-Йорк, 1894.

ВАН ДОРЕН, МАРК, Антология мировой поэзии. Нью-Йорк, 1928.

VAUGHN, C. E., Political Writings of Rousseau, 2v. Cambridge, Eng., 1915.

VAUSSARD, MAURICE, La Vie quotidienne en Italie au xviiie siècle. Paris: Hachette, n.d.

ВЕНТУРИ, ЛИОНЕЛЛО, Итальянская живопись от Караваджо до Модильяни. Нью-Йорк, 1959.

ВИКО, ГИАМБАТТИСТА, Автобиография. Итака, штат Нью-Йорк, 1944.

_____________, The New Science. Ithaca, N. Y., 1948.

ВИЖЕ-ЛЕБРЕН, МАДАМ. МАРИ-АННА-ЭЛИЗАБЕТ, Мемуары. Нью-Йорк, 1927.

Вольтер, Эпоха Людовика XIV. Everyman's Library.

_______, Эпоха Людовика XV, 2v. Глазго, 1771.

_______, Любовные письма Вольтера к племяннице, изд. и перев. Theodore Besterman. Лондон, 1958.

_______, Oeuvres complètes. Paris, 1825 f.

_______, Философский словарь, в Сочинениях, тт. Ill-VI.

_______, Сочинения, 44В. в 22. Нью-Йорк, 1927.

_________, и ФРЕДЕРИК ГРЕЙТ, Письма. Нью-Йорк, 1927.

ВАЛИШЕВСКИЙ, К., История русской литературы. Нью-Йорк, 1900.

_______, Петр Великий. Лондон, 1898.

_______, Польша неизвестная. Лондон, 1919.

_______, Романс об императрице: The Life of Catherine II of Russia. Нью-Йорк, 1929.

Уолпол, Гораций, Письма, 9V. Лондон, 1880.

_______, Memoirs of the Last Ten Years of the Reign of George the Second, 2V. London, 1822.

_______, Memoirs of the Reign of King George III, 4V. London, 1894.

УАРВИК, ЧАРЛЬЗ Ф., Мирабо и Французская революция. Филадельфия, 1905.

Уотерхауз, Эллис, Гейнсборо. Лондон, 1958.

_______, Reynolds. Лондон, 1941.

Уотсон, Дж. Стивен, Царствование Георга III. Оксфорд, 1960.

УОТСОН, ПОЛ Б., Некоторые женщины Франции. Нью-Йорк, 1936.

УЭББ, СИДНЕЙ и БЕАТРИС, История профсоюзного движения. Нью-Йорк, 1920.

ВЕЙНСТОК, ГЕРБЕРТ, Гендель. Нью-Йорк, 1959.

УЭСТЕРМАРК, ЭДВАРД, Происхождение и развитие нравственных идей, 2V. Лондон, 1917.

ВАРТОН, ГРЕЙС и ФИЛИП, Умники и красавцы общества, 2v. Филадельфия, 1860.

Уэрри, Э. М., Комментарий к Корану, с переводом Сейла, 4V. London, 1896.

WIELAND, CHRISTOPH MARTIN, History of Agathon, 4V. Лондон, 1773.

________, Oberon. Нью-Йорк, 1940.

Вайнер, ЛЕО, Антология русской литературы, 2v. Нью-Йорк, 1902.

Виленски, Р. Х., Английская живопись. Лондон, 1946.

Вильгельмин, МАРГРАВИН БЕЙРУТСКИЙ, Мемуары. Лондон, 1887.

УИЛЬЯМС, Х. С., История науки, 5V. Нью-Йорк, 1909.

WILSON, A. M., Diderot: The Testing Years, 1713–59. New York, 1957.

WILSON, E. C., Immanuel Kant, New Haven, 1925.

Уилсон, П. У., Уильям Питт Младший. Нью-Йорк, 1934.

ВИНКЕЛЬМАНН, ИОГАНН ИОАКИМ, История древнего искусства, 4 в. в 2. Бостон, 1880.

УИТТЕ, УИЛЬЯМ, Шиллер. Оксфорд, 1949.

_______, Schiller and Burns. Оксфорд, 1959.

Вольф, А., История науки, техники и философии в восемнадцатом веке. New York, 1939.

WYZEWA, T. DE, и SAINT-FOIX, G. DE, В. А. Моцарт, 5V. Париж, 1936.

YOUNG, ARTHUR, Travels in France during the Years 1787, 1788, 1789. Лондон, 1906.

ЦВЕЙГ, ШТЕФАН, Мария-Антуанетта. Нью-Йорк, 1933.

Примечания

ГЛАВА I

1. Руссо, «Исповедь Жан-Жака Руссо», I, 22.

2. Там же, 4.

3. I, 156–57; II,70, 321.

4. Saintsbury, History of the French Novel, I, 391.

5. Сент-Бёв, Портреты XVIII века, I, 174.

6. Lanson, G., Histoire de la littérature française, 801.

7. Encyclopaedia Britannica, XIX, 587a.

8. Руссо, «Исповедь», I, 3.

9. Там же, 8.

10. 9.

11. 11.

12. 13.

13. 9.

14. 16.

15. 22.

16. 41.

17. 44.

18. Там же; Lemaître, Jean-Jacques Rousseau, 290; Mann, Thomas, Three Essays, 156.

19. Masson, P. M., La Religion de Rousseau, I, 51 f

20. Руссо, «Исповедь», I, 69.

21. Руссо, «Исповедь», I, 140.

22. Исповедь, I, 117–19.

23. Там же, 76.

24. 76.

25. 106.

26. 91.

27. 92.

28. 96.

29. 104.

30. 107.

31. 116.

32. 122.

33. 130.

34. 154

35. 138.

36. 148.

37. 160.

38. 178.

39. Les Confessions, I, 238.

40. Там же; «Исповедь», I, 178.

41. Там же, 224.

42. 195.

43. Джозефсон, Ж.-Ж. Руссо, III.

44. Там же, 113–14.

45. Исповедь, I, 247, 250.

46. Там же, 259.

47. 262.

48. 265.

49. Там же.

50. 296.

51. 295.

52. 300.

53. Джозефсон, 132.

54. Там же, 133.

55. Исповедь, 1,305.

56. Письмо Фридриха, 1762 год, в Gooch, Frederick the Great, 145.

57. Исповедь, I, 309.

58. Там же, 310.

59. Там же, II, 139.

60. Мартин, Анри, История Франции, XVI, 83; Коллинз, Дж. С, Болингброк и Вольтер в Англии, 209.

61. Джозефсон, 140.

62. Морли, Джон, Руссо и его эпоха, I, 127; Хендел, К. У., Гражданин Женевы, 208.

63. Diderot, Essai sur les règnes de Claude et Néron, Ch. 67.

64. Мармонтель, Мемуары, I, 321.

65. Исповедь, II, 21.

66. Там же, 32.

67. Руссо, «Рассуждение об искусствах и науках», в «Общественном договоре» и «Рассуждениях», 130.

68. Там же, 132.

69. 134.

70. 134.

71. 146.

72. 151.

73. 142.

74. 151.

75. 135.

76. 139.

77. 153.

78. 153.

79. Руссо, предисловие к «Нарциссу».

80. Мишле, История Франции, V, 371.

81. Grimm, Correspondance litt é raire, IX, 49.

82. Байль, Пьер, «Ответ на вопросы провинциала» (Bayle, Pierre, Réponse aux questions d'un provincial).

83. Руссо, Задумчивость одиночки, книга VI, с. 127–32.

84. Исповедь, II, 21.

85. Леметр, 92.

86. Письмо от 15 июля 1756 года, в Hendel, Citizen of Geneva, 142.

87. Мармонтель, Мемуары, I, 321.

88. Исповедь, II, 34.

89. Там же, 48.

90. 49.

91. 51.

92. 56; Гонкур, Э. и Ж. де, Мадам де Помпадур, 143.

93. Фаге, художник Руссо, 192.

94. Гримм, II, 307.

95. Руссо, Грезы, 111.

96. В Faguet, Rousseau artiste, 193.

97. Музей, Сен-Кантен.

98. Леви, Майкл, Живопись в Венеции XVIII века, 155.

99. Мармонтель, Мемуары, I, 169.

100. Эпинэ, мадам д', Мемуары и переписка, II, 52.

101. Там же; Masson, La Religion de Rousseau, I, 184–85.

102. Предисловие к «Нарциссу».

103. Массон, I, 182.

104. Мишле, История Франции, V, 428.

105. Исповедь, II, 63.

106. Там же, 58.

107. Руссо, Рассуждение о происхождении неравенства, в «Общественном договоре», 157.

108. Там же, 159.

109. 160.

110. 239.

111. Ницше, «Так говорил Заратустра», 129.

112. Руссо, Рассуждение о происхождении неравенства, loc. cit., 181.

113. Там же, 169.

114. 175.

115. 222.

116. Руссо, Общественный договор, книга I, гл. ii.

117. Второе рассуждение, в «Общественном договоре…», 214.

118. Там же, 207.

119. 220–22.

120. 238.

121. 242–44.

122. Руссо, осужденный Жан-Жаком, в Cas-sirer, The Question of Rousseau, 54.

123. Второе рассуждение, loc. cit., 236.

124. Конец второго дискурса.

125. Мамфорд, Льюис, «Состояние человека», 275.

126. Гельвеций, Трактат о человеке, II, xx.

127. Duclos, Consid é rations sur les moeurs, 11.

128. Леметр, 122.

129. Второе рассуждение, loc. cit., 175, 246.

130. Вольтер, Сочинения, XXIa, 227–30.

131. Там же.

132. Исповедь, II, 65.

133. Общественный договор, 271.

134. Там же, 272.

135. 281.

136. 269.

137. 262.

138. 253.

139. 260.

140. 256.

141. Исповедь, II, 40.

142. Там же.

143. Массон, I, 181.

144. Сент-Бёв, Портреты XVIII века, II, 181.

145. Исповедь, II, 40.

146. Гримм, Переписка, II, 239.

147. Сент-Бёв, II, 195н.

148. Там же, 180.

149. 191.

150. 213.

151. Морли, Руссо, I, 272.

152. Макдональд, Фредерика, Жан Жак Руссо, II, 83.

153. Источник потерян.

154. Тот, Карл, Женщина и рококо во Франции.

155. Гоббс, De Corpore, гл. xxv.

156. Toth, 194; Josephson, 194; Faguet (Vie de Rousseau, 214) считает, что мадам д'Эпинэ была заражена от Дюпена де Франсуа.

157. Эпинэ, II, 85.

158. Там же, 130.

159. Джозефсон, 149.

160. Исповедь, II, 81.

161. Там же, 66.

162. Письмо Малешербе, 26 января 1762 года.

163. Épinay, II, 128; Sainte-Beuve, II, 187; Morley, Rousseau, I, 274.

ГЛАВА II

1. Фридрих Великий, Мемуары, I, 4.

2. Фридрих Великий, История войны септ анс, 388.

3. Дорн, У. Л., Конкуренция за империю, 306.

4. Мэхэн, А. Т., Влияние морской мощи на историю, 74.

5. Олдис, Джанет, Мадам Жоффрен, 200.

6. Гудвин, А., Европейское дворянство в XVIII веке, 113.

7. Кокс, Вм., История Австрийского дома, III, 346.

8. Уолпол, Х., Мемуары о… царствовании Георга Второго, II, 73; Мармонтель, Мемуары, I, 175.

9. Карлайл, История Фридриха Второго, V,72.

10. Леврон, Жак, Помпадур, 174.

11. Трейчке, Х. фон, Жизнь Фридриха Великого, 149.

12. Манн, Тос, Три очерка, 163.

13. Дорн, Конкуренция за империю, 15.

14. Трейчке, Фредерик, 181.

15. Carlyle, Friedrich, V, 263–69; Martin, H., Histoire de France, XV, 497; Reddaway, Frederick the Great, 198; Coxe, History of… Austria, III, 370.

16. Реддауэй, 199.

17. Гуч, Г. П., Фридрих Великий, 334.

18. Реддауэй, 201.

19. Dorn, 300; Cambridge Modern History, VI, 251.

20. Гуч, Фредерик, 334.

21. CMH, VI, 402.

22. Кокс, История… Австрии, III, 369.

23. Там же.

24. Падовер, Революционный император, 33.

25. Гуч, Фредерик, 43.

26. Кокс, 379.

27. Сент-Бёв, Портреты XVIII века, II, 369; Карлайл, Фридрих, V, 479.

28. Там же, 523.

29. 527.

30. 534; Sainte-Beuve, II, 373

31. Там же, I, 219; Brandes, Voltaire, II, 77.

32. Сент-Бёв, II, 372.

33. Мартин, Х., Франция, XV, 522.

34. Мишле, История Франции, V, 402.

35. Дорн, 323.

36. Мишле, V, 402.

37. Карлайл, VI, 22.

38. Там же, V, 547.

39. Jahn, Life of Mozart, I, 47.

40. Carlyle, VI, 42; Robinson, J. H., Readings in European History, 395.

41. Маколей, Критические и исторические очерки, II, 173.

42. Актон, лорд, Лекции по современной истории, 297.

43. Карлайл, VI, 63.

44. Мартин, XV, 527.

45. Там же, 528.

46. Карлайл, VI, 63.

47. Дорн, 338.

48. Карлайл, VI, 115.

49. CMH, VI, 290.

50. Вильгельмина, Мемуары, vii.

51. Там же, ix.

52. Фредерик, Герр де Септ Анс, 44.

53. Карлайл, VI, 265.

54. Кокс, История, III, 407.

55. Вольтер и Фридрих Великий, Письма, 259.

56. Карлайл, VI, 322, 386.

57. Мартин, XV, 533.

58. Дорн, 363.

59. Вольтер и Фредерик, Письма, 262; Карлайл, VI, 399.

60. Мартин, XV, 565.

61. Вольтер и Фредерик, Письма, 271.

62. Кокс, III, 425.

63. 25 декабря 1761 года по русскому календарю.

64. Фредерик, Герр де Септ Анс, 229.

65. Там же, 227.

66. 295.

67. Гуч, Фредерик, 64.

68. Фредерик, Герр де Септ Анс, 305.

69. Маколей, Эссе, II, 185.

70. Вольтер и Фредерик, Письма, 245; Манн, Три очерка, 210.

71. Гуч, Фредерик, 64.

72. Сент-Бёв, Портреты XVIII века, II, 192.

ГЛАВА III

1. Дю Хауссе, Мемуары госпожи де Помпадур, 97.

2. Гонкуры, Мадам де Помпадур, 338–42.

3. Там же, 200.

4. Олдис, мадам Жоффрен, 129.

5. Льюис, Д. Б. Уиндем, Четыре фаворита, 42.

6. Гонкуры, мадам де Помпадур, 317.

7. Там же, 319; Sainte-Beuve, Portraits of the 18th Century, I, 451.

8. Митфорд, Нэнси, мадам де Помпадур, 234.

9. Леврон, Жак, Помпадур, 260.

10. Бэнкрофт, Джордж, Литературные и исторические заметки, 91.

11. См. Stryienski, Eighteenth Century, 189.

12. Митфорд, Помпадур, 234.

13. Эрколе, Люсьенн, Придворная жизнь геев, 236.

14. Митфорд, 234–35.

15. Тейн, Х., Древний режим, 338.

16. Tocqueville, L'Ancien R é gime, 181–82; Martin, H., France, XVI, 236.

17. Барнс, Х. Э., Экономическая история западного мира, 253.

18. Нуссбаум, Ф. Л., История экономических институтов современной Европы, 213.

19. Мартин, Х., Эпоха Людовика XIV, I, 54.

20. Mousnier and Labrousse, Le Dix-buiti ème Siècle, 135.

21. Дю Хауссе, Мемуары, 27.

22. Вольтер, Эпоха Людовика XIV, 352.

23. Руссо, «Новая жизнь», в книге Дюкроз, Луи, «Французское общество в XVIII веке», 193.

24. Партон, Джеймс, Жизнь Вольтера, II, 329.

25. Вольтер, Сочинения, Vllb, 56.

26. Гольдони, Мемуары, 359.

27. Тейн, Древний режим, 308.

28. Cru, R. L., Diderot as a Disciple of English Thought, 61.

29. Дюкро, Французское общество, 325.

30. Мартин, Х., Франция, XVI, 163; Актон, Лекции по современной истории, 326.

31. Хиггс, Генри, «Физиократы», 18.

32. Сэй, Леон, Тюрго, 47, 67.

33. Turgot, Éloge de Gournai, в Martin, France, XVI, 165.

34. Мирабо-отец в Хиггсе, 21

35. Хиггс, 24.

36. Вольф, А., История науки, техники и философии в XVIII веке, 730.

37. Хиггс, 37.

38. Уорвик, К. Ф., Мирабо и Французская революция, 146.

39. Хиггс, 68.

40. В Sè e, Henri, Les Id ées politiques en France au xviiie siècle, 161.

41. Pomeau, René, La Religion de Voltaire, 405.

42. Хьюм, письмо Морелле, 10 июля 1769 года.

43. Вольтер, Сочинения, lb, 247–48, 265.

44. В Gay, P.eter, Voltaire's Politics, 169n.

45. Смит, Адам, Богатство народов, книга IV, гл. ix.

46. Хиггс, 135.

47. В книге «Френкель, Чарльз, «Ф'айт разума»», 121.

48. Бьюри, Дж. Б., Идея прогресса, 157.

49. Сэй, Тюрго, 27.

50. Дейкин, Тюрго, 10.

51. Сей, 29.

52. Дейкин, 19.

53. Тюрго, Размышления о формировании и распределении богатства, № 6.

54. Там же, № 68.

55. См. «Эпоха Вольтера», гл. xviii, раздел 111.

56. Morelly, Code de la nature, in Hearn-shaw, F. J., ed., Social and Political Ideas of Some Great French Thinkers of the Age of Reason, 224.

57. В Tocqueville, L'Ancien R é gime, 173.

58. Мартен, Х., Франция, XVI, 147.

59. В книге «Мартин, Кингсли, подъем французской либеральной мысли» (Martin, Kingsley, The Rise of French Liberal Thought), 254.

60. Там же.

61. 256.

62. Тайман, Дж. Л., Истоки тоталитарной демократии, 58.

63. Хазард, Пол, Европейская мысль в XVIII веке, 178.

64. Херншоу, 238.

65. Jaurè s, Jean, Histoire socialiste de la R évolution fran ç aise, I, 158.

66. Мартин, Кингсли, 247.

67. Херншоу, 243.

68. Там же, 244.

69. Mornet, Daniel, Les Origines intellectuelles de la R évolution fran ç aise, 233.

70. Херншоу, 217.

71. Маркиз д'Аржансон в Тейн, Древний режим, 82.

72. Crocker, L. G., The Embattled Philosopher, 78.

73. Дюкрос, 81.

74. Сент-Бёв, Портреты XVIII века, I, 452.

75. Лумис, Стэнли, Ду Барри, 33.

76. Там же, 57.

77. Эрколе, 263–66.

78. Партон, II, 394.

79. Лумис, Дю Барри, 175.

80. Мишле, История, V, 454.

81. Дидро, Салоны, в Oeuvres complètes, II, 357.

82. Лумис, 89.

83. Лефевр, Приход Французской революции, 41.

84. Стрыйенски, Восемнадцатый век, 162.

85. Там же, 163.

86. Лекки, У. Э., История Англии в XVIII веке, V, 327.

87. Вольтер, Сочинения, XVIa, 234.

88. Там же, 232.

89. 236.

90. Дорн, 352.

91. Вольтер, XVIa, 231.

92. Там же, 226.

93. Коббан, А., История современной Франции, I, 127.

94. Вольтер, XVIa, 227.

95. См. Век Вольтера, стр. 765 и далее.

96. Мартен, Х., Франция, XVI, 243.

97. Там же.

98. Вольтер, письмо Тьерио, 9 августа 1769 года.

99. Crocker, Embattled Philosopher, 352.

100. Мартин, Х., XVI, 281.

101. Там же.

102. 283.

103. Вольтер, письмо Миньо, 24 июня 1771 года.

104. Crocker, Embattled Philosopher, 352.

105. Уолпол, Х., письма от 19 и 28 октября 1765 г.

106. Коллинз, Дж. К., Болингброк…47; Кум-минг, Иэн, Гельвеций, 168.

107. Гримм, Переписка, январь, 1768.

108. Лумис, 131.

109. Там же, 140.

110. Дю Хауссе, Мемуары, 36.

111. Там же.

112. Лумис, 151.

113. Мартин, Х., Франция, XVI, 308.

114. Лумис, 154.

ГЛАВА IV

1. Фанк-Брентано, Ф. (L'Ancien R égime, 180), дает другую форму: «Qui n'a pasvécu avant 1789 n'a pas connu la douceurde vivre».

2. Уилсон, А. М., Дидро: The Testing Years, 135.

3. Хазард, Европейская мысль, 256.

4. Гонкуртс, Женщина XVIII века, 112.

5. Crébillon fils, The Sofa, вступление.

6. Ségur, Julie de Lespinasse, 237.

7. Гонкуры, женщина, 143.

8. Там же, 142; Michelet, Histoire, V, 454.

9. Эллис, Хэвелок, Сексуальная инверсия, 207.

10. Вестермарк, Происхождение и развитие моральных идей, II, 482.

11. Руссо, Эмиль, 145.

12. Смоллетт, Путешествия по Франции и Италии, Письмо xv.

13. Toth, Woman and Rococo, 271.

14. Казанова, Мемуары, I, 51.

15. Boehn, Modes and Manners, IV, 196.

16. Там же, 211.

17. Дюкро, Французское общество, 340.

18. Ла Фонтенери, Французский либерализм и образование, 63.

19. Виже-Лебрен, мадам, Мемуары, 27.

20. Láng, Music in Western Civilization, 722.

21. Jahn, Life of Mozart, I, 38.

22. Роллан, Эссе о музыке, 194.

23. Вольтер, M élanges litt é raires, в Tiersot, Jean, Gluck and the Encyclopedists.

24. Гонкуры, женщина, 87.

25. Тейн, Древний режим, 154.

26. Герольд, Любовь в пяти темпераментах, 264.

27. Там же, 267.

28. 277.

29. Дидро, Парадокс действия, 15.

30. Герольд, Любовь в пяти темпераментах, 281.

31. Там же, стр. 288.

32. 326.

33. Mornet, Origines intellectuelles, 121.

34. В Aldis, Madame Geoffrin, 223.

35. Мармонтель, Мемуары, I, 102, 120.

36. Мармонтель, Нравственные рассказы, I, 18.

37. В книге «Мартин, Кингсли, подъем французской либеральной мысли» (Martin, Kingsley, Rise of French Liberal Thought), 101.

38. Хазард, 63.

39. Brunetiè re, Manual of the History of French Literature, 371.

40. Фаниэль, Французское искусство XVIII века, 119D.

41. Litchfield, Illustrated History of Furniture, 240.

42. Эта статуя исчезла.

43. Письмо от 11 мая 1770 года.

44. Гримм, Переписка, VII, 23.

45. Дидро, Салоны, I, 370.

46. Лувр. Другая форма в Художественной галерее Хантингтона, Сан-Марино, Калифорния.

47. Лувр.

48. Художественная галерея Хантингтона.

49. Лувр.

50. В Мутер, История современной живописи, I, 98.

51. Там же.

52. Дилк, леди Э., Французские архитекторы и скульпторы XVIII века, 36.

53. Дидро, Диалоги, 163.

54. Виже-Лебрен, 160.

55. Оба находятся в Лувре.

56. Гонкуры, французские художники XVIII века, 213.

57. Там же, 233.

58. Прадо.

59. Турин.

60. Музей Виктории и Альберта.

61. Музей Конде, Шантийи.

62. Национальная галерея, Эдинбург.

63. Гонкуры, французские художники, 216.

64. Лувр.

65. Лувр.

66. Коллекция Уоллеса.

67. Лувр.

68. Дидро, Салоны, I, 243.

69. Лувр.

70. Гонкуры, 224.

71. Там же, 228.

72. 239.

73. Школа изящных искусств, Париж.

74. Гонкуры, 266.

75. Каталог выставки Фрагонара, Берн, 1954, пластина XIII.

76. Дидро, Салоны, I, 544.

77. Ленинград.

78. Все в Лувре.

79. Лувр.

80. Лувр.

81. Хьюм в Mossner, Life of David Hume, 449.

82. Олдис, 11.

83. Батиффоль, Великие литературные салоны, 155.

84. Там же, 131.

85. Гонкуры, женщина, 321.

86. Музей Монпелье.

87. Батиффоль, 158.

88. Олдис, 198.

89. Тот, 269.

90. Олдис, 287.

91. Там же, 356.

92. 355.

93. 357.

94. Ковен, Анна де, Гораций Уолпол и мадам дю Деффан, 81; Леспинасс, Жюли де, Письма, вступ. статья Сент-Бёва, 25.

95. Сегюр, Жюли де Леспинас, 129.

96. Бертран, Ж., Д'Алембер, 101.

97. Там же, 59–60.

98. 86.

99. Ковен, 76.

100. Сегюр, Леспинассе, 98.

101. Там же, 103.

102. 102.

103. 104.

104. 83.

105. 125.

106. Дю Деффан, маркиза, «Письма к Вольтеру», 12.

107. Там же, 26.

108. Сегюр, Леспинасс, 132.

109. Там же, 133.

110. 134.

111. В Lespinasse, Letters, 1.

112. Там же, 33.

113. Mossner, Life of Hume, 4777.

114. Мармонтель, Мемуары, I, 259.

115. Миранда в «Буре».

116. Сегюр, Леспинасс, 336.

117. Там же, 293.

118. 296.

119. 295.

120. Lespinasse, 44 (письмо от 15 мая 1773 года).

121. Там же, 45 (23 мая 1773 г.).

122. В книге Форд, Мириам де, «Любить детей», 212.

123. Леспинассе, 52.

124. Ségur, Lespinasse, 211, 321–22.

125. Там же, 271.

126. Леспинассе, 204.

127. Сегюр, 322.

128. Lespinasse, 234 (письмо от 3 июля 1775 года).

129. Сегюр, 387.

130. Леспинассе, 327.

131. Сегюр, 395.

132. Там же, 398.

ГЛАВА V

1. Chaponniè re, Voltaire chez les calvinistes, 202.

2. Партон, Жизнь Вольтера, II, 262.

3. Там же, 263–65.

4. Бестерман в Вольтер, Любовные письма к племяннице, 9.

5. Шапонньер, 203.

6. Партон, II, 475.

7. Письмо от 4 июля 1782 года, в Desnoiresterres, Voltaire, VI, 288.

8. Босвелл в большом путешествии: Германия и Швейцария, 283.

9. Там же, 293.

10. 302.

11. Лоу, Д. М., Эдвард Гиббон, 144.

12. Desnoiresterres, VI, 290; Chaponnière, 202.

13. Партон, Жизнь Вольтера, II, 481.

14. Там же.

15. Desnoiresterres, I, 131.

16. Нойес, А., Волатир, 550.

17. Torrey, N. L., The Spirit of Voltaire, 189.

18. Desnoiresterres, VII, 335.

19. Там же, 335.

20. Партон, II, 480.

21. Вольтер, Философский словарь, ст. «Болезнь-медицина».

22. Moliè re, Le Malade imaginaire.

23. Шапонньер, 202; Партон, II, 480.

24. Вольтер, арт. «Болезнь».

25. Партон, I, 529.

26. Шапонньер, 202.

27. Брандес, Вольтер, II, 312.

28. Партон, II, 263.

29. Desnoiresterres, V, 324.

30. Партон, II, 471.

31. Шапонньер, 202.

32. Лансон, Вольтер, 197.

33. Деснуарестеры, VII, 482.

34. Торри, Дух Вольтера, 201.

35. Фаге, Литературная история Франции, 507.

36. Лансон, Вольтер, 197.

37. Торри, 34.

38. Лансон, 197.

39. Вольтер, Сочинения, XXXIX, 546.

40. Сочинения, VIIIb, 286.

41. Философский словарь, ст. «Древние и современные».

42. Мишле, История, V, 426.

43. Партон, II, 489.

44. Брюнетьер, 361.

45. Торри, 176.

46. Письмо от 12 марта 1766 года.

47. Вольтер, Век Людовика XV, II, гл. xxxix.

48. Lanfrey, L'Église et les philosophes, 335.

49. Письмо Фридриха Вольтеру, 10 июня 1759 года.

50. Письмо от 2 июля 1759 года.

51. Вольтер и Фредерик, Письма, 266.

52. Там же, 358.

53. 363.

54. Брандес, II, 241.

55. Деснуарестеры, VI, 391.

56. Фил. Дикт., ст. «Петр Великий».

57. Робеспьер, речь 18 Флореаля, год II, в Hazard, European Thought, 265.

58. Партон, II, 260.

59. Шапонньер, 238.

60. Гиббон, Мемуары, 154н.

61. Партон, II, 556.

62. Вольтер, Mémoires, в Parton, I, 141.

63. Письмо Фредерику, январь 1737 года, в Вольтер и Фредерик, 41.

64. Фил. Dict., art. «Собственность».

65. Там же.

66. Там же.

67. Письмо доктору Дакиру в Sainte-Beuve, Portraits of the 18th Century, I, 228.

68. Фил. Dict., art. «Равенство».

69. Лакруа, Поль, Восемнадцатый век во Франции, 47.

70. Фил. Dict., ст. «Страна» («Pays»).

71. Вольтер, L' A, B, C, в Sée, Les Id é es potinques, 84.

72. Фил. Dict., art. «Законы».

73. Essai sur les moeurs, xii, 161, в Gay, Voltaire's Politics, 181.

74. Меропа, акт. II, Sc. ii.

75. Мишле, Французская революция, 47.

76. В Партоне, II, 544.

77. Деснуарестеры, VI, 240.

78. Казанова, Мемуары, II, 406–7.

79. Письмо от 28 октября 1773 года.

80. Фил. Dict., art. «Демократия».

81. Письмо от 20 сентября 1760 года.

82. В Гее, 236.

83. Фил. Dict., art. «Правительство», раздел 3.

84. Там же, раздел 6, немного изменен.

85. Фил. Dict., art. «Равенство».

86. Вольтер, Эпоха Людовика XIV, 415.

87. Цитируется в Black, Art of History, 48.

88. Фил. Dict., art. «Право, гражданское и церковное».

89. В Hearnshaw, Social… Ideas of Some Great French Thinkers, 157.

90. Искусство. «Исполнение».

91. Искусство. «Пытки».

92. В Гее, 307.

93. Искусство. «Остроумие».

94. Сент-Бёв, Портреты XVIII века, II, 146.

95. Там же, 228.

96. Блэк, 29.

97. Кандид, последняя глава.

98. В Помо, 261.

99. Desnoiresterres, V, 24.

100. Брандес, Вольтер, I, 118.

101. Торри, 10.

102. Письмо от 28 августа 1751 года.

103. Brandes, Creative Spirits of the 19th Century, 138.

104. Там же, 142; Höffding, H., Jean Jacques Rousseau and His Philosophy, 80; Desnoiresterres, VI, 310.

105. Там же.

106. Госпожа де Граффиньи в Партоне, I, 392.

107. Хьюм, письмо от 26 апреля 1764 г., в Gay, 81.

108. Торри, 131.

109. Письмо Тьерио, 10 декабря 1738 г.

110. Торри, 131.

111. Там же.

112. Вольтер, Английские тетради, в Гей, 353.

113. Фил. Dict., art. «Соломон».

114. Desnoiresterres, V, 157; Parton I, 106.

115. См. письмо Муссино от марта 1737 года в Сочинениях, XXIa, 190.

116. Партон, II, 520.

117. Там же, I, 507.

118. Там же, 144.

119. Морли, Вольтер, в Вольтер, Работы, XXIb, 96.

120. Партон, II, 600.

121. В Noyes, Voltaire, 536.

122. Вольтер, Эпоха Людовика XIV, 61.

123. Помо, 462.

124. Деснуарестеры, II, 239.

125. В Торри, 197.

126. Деснуарестеры, VI, 287.

127. Торри, 91.

ГЛАВА VI

1. Руссо, Эмиль, с. 371.

2. Исповедь, II, 84.

3. Джозефсон, 190.

4. Там же; «Исповедь», II, 84.

5. Исповедь, II, 88.

6. Diderot, Le Fils naturel, Act. IV, Sc. iii.

7. Броквей, У., и Уинер, Б., Вторая сокровищница великих писем мира, 195.

8. Там же, 201.

9. Исповедь, II, 107.

10. Там же, 99.

11. Rousseau, Collection Complète Des Oeuvres, I, 424.

12. Там же, I, 428.

13. 431.

14. 438.

15. 442.

16. 449.

17. 443.

18. Desnoiresterres, V, 141.

19. Исповедь, II, 105.

20. Эпинэ, мадам д', Мемуары, II, 329.

21. Там же, 334.

22. Исповедь, II, 102.

23. Джозефсон, 213.

24. Исповедь, II, 114–15, 110.

25. Там же, 113.

26. 114–16.

27. Джозефсон, 220.

28. Исповедь, II, 118.

29. Там же, 121.

30. Сент-Бёв, Портреты XVIII века, II, 195.

31. Исповедь, II, 133. Сохранилось несколько писем мадам д'Удето к Руссо и несколько его писем к ней; см. Martin, H., France, XVI, 91n.

32. Исповедь, II, 136.

33. Сент-Бёв, II, 213.

34. Исповедь, II, 144.

35. Там же, 146.

36. 147.

37. Épinay, III, 130–32; Josephson, 249.

38. Épinay, III, 140–42.

39. Там же, 186.

40. Исповедь, II, 154.

41. Джозефсон, 252.

42. Исповедь, II, 155.

43. Письмо от 26 ноября 1758 года, в Hendel, Citizen of Geneva, 160.

44. Lemaître, Rousseau, 174.

45. Джозефсон, 308.

46. Исповедь, II, 165.

47. Руссо, Политика и искусство, 7.

48. Там же, 121.

49. 125–26.

50. Исповедь, II, 165.

51. Торри, Дух Вольтера, 97, 105.

52. Хендель, гражданин Женевы, 169; Desnoiresterres, VI, 85.

53. Шапонньер, 169; Джозефсон, 278.

54. Массон, П. М., Религия Руссо, 111, 33.

55. Джозефсон, 279.

56. Руссо Жан-Жак, Часть I, ПисьмоI.

57. Письмо II.

58. Письмо iv.

59. Письмо v.

60. Письмо xiv.

61. Rousseau juge, p. 139.

62. Там же, часть IV, письмо xv11.

63. Часть V, письмо v.

64. Rousseau juge, p. 186.

65. Там же, часть V, письмо x.

66. Исповедь, II, 163.

67. В книге Hendel, J.-J. Rousseau, Moralist, II, 47.

68. Руссо-юнга, часть VI, письмо 1.

69. Часть V, письмо v.

70. Исповедь, I, 101.

71. Кант, фрагмент 618, в Cassirer, Rousseau, Kant, and Goethe, 6.

72. Тексте, Ж., Руссо и космополитический дух, 236.

73. Деснуарестеры, VI, 87.

74. Мишле, История, V, 427.

75. Там же.

76. Исповедь, II, 213.

77. Там же, 211.

78. Маритен, Три реформатора: Лютер, Декарт, Руссо, 119.

79. Тейн, Древний режим, 271.

ГЛАВА VII

1. Хендель, Гражданин Женевы, 179.

2. Там же, 195.

3. Руссо, Общественный договор, книга I, гл. v.

4. Там же, IV, ii.

5. IV, i.

6. I, vii.

7. I, viii.

8. I, vii.

9. II, iv.

10. I, viii.

11. Vaughn, Political Writings of Rousseau, I, 81.

12. Общественный договор, книга III, гл. v.

13. III, iv.

14. III, xv.

15. III, xviii.

16. III, i.

17. I, ix.

18. II, xi.

19. I, конец.

20. II, i.

21. Письмо к госпоже д'Этан, в Cobban, Rousseau and the Modern State, 193.

22. Коббан, Руссо, 211.

23. Общественный договор, IV, viii.

24. II, vii.

25. IV, viii.

26. Там же.

27. Там же.

28. Там же.

29. Там же.

30. IV, vi.

31. В Cobban, Rousseau, 55.

32. Émile, p. 157.

33. Там же.

34. Коббан, В поисках человечности, 168.

35. Вольтер, Сочинения, XXIb, 332.

36. Havens, Voltaire's Marginalia, 68, в Gay, Voltaire's Politics, 268.

37. Ср. Общественный договор, II, iv; Taiman, Origin of Totalitarian Democracy; Crocker, Rousseau et la philosophie politique, p. 111.

38. Общественный договор, II, v.

39. Фагет, Руссо-чувствователь, 397.

40. Там же.

41. Эмиль, предисловие.

42. Бойд, Образовательная теория Жана Жака Руссо, 297.

43. Руссо, Эмиль, 13.

44. Там же, 216.

45. 26.

46. 256.

47. 118.

48. 133.

49. 27.

50. 92.

51. 50.

52. 21–22, 46.

53. 56–58.

54. 341.

55. 253.

56. 251.

57. 254.

58. 53.

59. 58.

60. 167.

61. 149, 306.

62. 160.

63. Мартин, Х., Франция, XVI, 98.

64. Руссо, Эмиль, 158.

65. Там же, 220.

66. 230.

67. 261–62.

68. 263.

69. 257.

70. 272.

71. 232.

72. Там же.

73. 238–49.

74. 245–47.

75. Письмо от 5 октября 1758 года, в Hendel, Citizen of Geneva, 152.

76. Эмиль, 261.

77. 223.

78. 275.

79. См. Робертсон, Дж. М., Краткая история свободомыслия, II, 256.

80. Эмиль, 272.

81. 271–72.

82. 179.

83. 192.

84. 298–99.

85. Письмо от 5 ноября 1758 года, в Hendel, Citizen, 158.

86. В Faguet, Rousseau penseur, III.

87. Émile, 351; Hendel, J.-J. Rousseau, II, 23.

88. Эмиль, 330, 370.

89. 340.

90. 341, 371.

91. 337. 350.

92. 350.

93. 349.

94. 320.

95. 357.

96. 443.

97. 444.

98. Стаэль, госпожа де, Германия, I, 125.

99. Seilliè re, J. J. Rousseau, 132, в Maritain, Three Reformers, 125.

100. Rousseau, Collection Complète Des Oeuvres, IXb, 157.

101. Платон, Республика, № 592.

ГЛАВА VIII

1. Хендель, Гражданин Женевы, 232.

2. Исповедь, II, 243.

3. Collection complète, IXa, pp. v-x.

4. Исповедь, II, 253.

5. Коллекция, IXb, 4.

6. Исповедь, II, 255.

7. В Torrey, Spirit of Voltaire, 110.

8. Masson, P. M., La Religion de Rousseau, III, 33.

9. Вольтер, письмо от 26 июля 1764 года.

10. В Brandes, Voltaire, II, 97.

11. Там же, 98; Desnoiresterres, VI, 320–23.

12. Хендель, Ж.-Ж. Руссо, II, 252.

13. Исповедь, II, 257.

14. Босвелл в большом путешествии: Германия и Швейцария, 226.

15. В Gooch, Frederick the Great, 138.

16. Исповедь, II, 264.

17. Хендель, Гражданин Женевы, 252.

18. Исповедь, II, 265.

19. Там же, 259.

20. 270.

21. 265–66.

22. Письмо от 22 июля 1764 года, в Masson, P. M., La Religion, III, 171.

23. В книге «Гонкуры, женщины XVIII века», 287.

24. Сент-Бёв, Портреты XVIII века, II, 138.

25. Массон, III, 73–75.

26. 2 Тимофею iii, 1 f.

27. Collection complète, IXa, pp. xi-xiii.

28. Там же, стр. xiii.

29. P. xiv.

30. P. xvi.

31. P. xxxix.

32. 1.

33. 2.

34. 4.

35. 7.

36. 8.

37. 26–28.

38. 55.

39. 63.

40. 65–66.

41. 70–71.

42. 121–22.

43. 8.

44. 15.

45. 42.

46. 44.

47. 47.

48. 50.

49. 83.

50. 86.

51. 87–89.

52. Исход vii, 9–12.

53. Матфея xxiv, 24.

54. Collection complète, IXa, 201–2.

55. Там же, 210–12.

56. 244–45.

57. 334.

58. Письмо от 8 марта 1765 года, в Masson, P. M., La Religion, III, 206–7.

59. Collection complète, IXa, 184–85.

60. Морли, Вольтер, в Вольтер, Работы, XXIb,97.

61. В Faguet, Vie de Rousseau, 318–20.

62. Руссо-южанин Ж.-Ж., I, ii-iv.

63. Гримм, Переписка, 15 мая 1763 г., 15 декабря 1763 г., 15 января 1765 г.; см. также Masson, P. M., II, 126–40.

64. Буало-Депрео, Николя, «Поэтическое искусство», строки 37–38.

65. Гете, Фауст, часть I, перевод Everyman's Library, стр. 116.

66. Коллекция полная, I, 196n.

67. Гораций Уолпол, письмо Горацию Манну от 31 декабря 1769 года.

68. Босвелл о большом путешествии: Германия и Швейцария, 150.

69. Там же, 215.

70. 217.

71. 219.

72. 229.

73. 230–31.

74. 254.

75. 258–68.

76. В Vaughn, Political Writings of Rousseau, II, 293.

77. Макдональд, Фредерика, Жан Жак Руссо, II, 118.

78. Vaughn, II, 369n.

79. Там же, 350.

80. 338.

81. Письмо от 26 февраля 1770 года.

82. Морли, Руссо и его эпоха, II, 94.

83. Письмо от 10 марта 1765 года.

84. Письмо от 29 марта 1765 года.

85. Макдональд, Ф., II, 123.

86. Исповедь, II, 301.

87. Там же.

88. Письмо от 1 октября 1765 года.

89. Исповедь, II, 302.

90. Там же.

91. Руссо, Задумчивость, 106.

92. Там же, 108; ср. «Исповедь», 308.

93. Морли, Руссо, II, 117.

94. Исповедь, II, 312.

95. Хендель, Гражданин Женевы, 326.

96. Бертон, Жизнь Дэвида Юма, II, 299.

97. Макдональд, Ф., II, 166.

98. Там же, 213–14.

99. Уолпол, письмо от 12 января 1766 года.

100. Макдональд, II, 168.

101. Lemaître, 322; Macdonald, II, 172.

102. Там же, II, 171.

103. Morellet, Mémoires, in Mossner, Life of Hume, 575.

104. Там же, 517.

105. 518.

106. Faguet, Vie de Rousseau, 332.

107. В Burton, Hume, II, 304, 309.

108. Хьюм, письмо лорду Чарльмонту, в Мосснере, 523.

109. Мосснер, 519.

110. Босвелл в большом путешествии: Италия, Корсика, Франция, 279.

111. Но в кратком изложении полковника Роберта Ишама, который читал их перед уничтожением исполнителями.

112. Босуэлл в большом путешествии: Италия…, 277–81.

113. Мосснер, 521.

114. Там же, 523.

115. Письмо от 10 мая 1766 года, в Hendel, Citizen of Geneva, 336.

116. Письмо от 24 апреля 1766 г., в Hendel.

117. Джозефсон, 460.

118. Макдональд, Ф., II, 186–209.

119. Мосснер, 529.

120. Макдональд, II, 171.

121. Там же, 174.

122. Josephson, 464; Morley, Rousseau, II, 133.

123. Джозефсон, 467.

124. Морли, II, 135.

125. Там же.

126. Джозефсон, 471.

127. Faguet, Vie de Rousseau, 361; Ségur, Julie de Lespinasse, 203.

ГЛАВА IX

1. Vaussard, La Vie quotidienne en Italie au xviiie siècle, 27.

2. Там же, 107.

3. 105.

4. 125.

5. Смит, Д. Е., История математики, I, 519.

6. Бедекер, Северная Италия, 471.

7. Джеймс, Э. Э., Болонья, 178–80.

8. Казанова, Мемуары, I, 14.

9. Роллан, Ромен, Музыкальный тур по стране прошлого, 167.

10. Там же.

11. Там же.

12. Réalités, ноябрь, 1954, с. 45.

13. Láng, Music in Western Civilization, 354.

14. Гроут, Д. Дж., Краткая история оперы, 196.

15. Киркпатрик, Р., Доменико Скарлатти, 94.

16. Эйнштейн, Альфред, Глюк, 101.

17. Ли, Вернон, Исследования XVIII века в Италии, 206.

18. Воссар, 82.

19. Де Санктис, История итальянской литературы, II, 825.

20. Воссар, 83.

21. Там же, 86.

22. 88.

23. Кэмпбелл, Т. Дж., Иезуиты, 424.

24. Маккейб, Джос, «Кандидатская история иезуитов», 287.

25. Renard and Weulersee, Life and Work in Modern Europe, 276.

26. Честерфилд, Письма, 28 февраля 1749 г.

27. Эйнштейн, Глюк, 15.

28. Коллекция Гатти-Казацца, Венеция.

29. Частная коллекция, Венеция.

30. Там же.

31. Музей Кивико, Бассано.

32. Вольтер, Сочинения, VIIIa, 5.

33. Мольменти, П., Венеция, часть III: Декаданс, I, 37.

34. Там же, 49.

35. Molmenti, The Decadence, II, 17, 146.

36. Там же, 48.

37. 49.

38. Руссо, «Исповедь», I, 301; Мольменти, II, 93.

39. Воссар, 180.

40. Гольдони, Мемуары, 178.

41. Руссо, «Исповедь», I, 292.

42. Molmenti, I, 169; Vaussard, 195.

43. Grove's Dictionary of Music, 111, 314.

44. Пинчерле, Вивальди, 16.

45. Там же, 17.

46. Роллан, Музыкальное турне, 187.

47. Пинчерле, 67.

48. Например, Концерт для скрипки с оркестром ми, Кончерто гроссо ре минор.

49. Пинчерле, 61.

50. Там же, 229–32.

51. Тайм, 29 ноября 1963 года.

52. Коллекция лорда Уолпола.

53. Галерея Брера, Милан.

54. Бостонский музей изящных искусств; Коллекция Уоллеса.

55. Национальная галерея, Лондон.

56. Коллекция Уоллеса.

57. Лондон, Вена, Женева.

58. Нью-Йорк.

59. Турин.

60. Лувр.

61. Коллекция герцога Девонширского.

62. Levey, Painting in 18th-Century Venice, 92.

63. Anon., Tiepolo, 34.

64. Оспедалетто, Венеция.

65. Например, Ситвелл С., Искусство южного барокко, 35.

66. Molmenti, Tiepolo, 19; Venturi, L., Italian Painting from Caravaggio to Modi-gliani, 74.

67. Письмо от 13 марта 1734 года, в Rolland, Musical Tour, 149.

67a. Гольдони, Мемуары, 184.

68. Казанова, Мемуары, II, 276.

69. Kirkpatrick, Scarlatti, 29; Vaussard, 193.

70. Гольдони, Мемуары, 1, 4.

71. Там же, 179.

72. 183.

73. Гарнетт, Р., История итальянской литературы, 323.

74. Гоцци, Карло, Мемуары, II, 110 f.

75. Мольменти, Венеция: Декаданс, I, 168.

76. Гольдони, Мемуары, 346.

77. Там же, введение, xi.

78. Гиббон, Эдуард, Мемуары, 7.

79. Гольдони, Мемуары, xxi.

80. Ситвелл, С., Искусство немецкого барокко, 70.

81. Гиббон, Упадок и падение Римской империи, VI, 675.

82. Ранке, История пап, 111, 472.

83. Новая кембриджская современная история, VII, 284.

84. Функ, Ф. X., Руководство по церковной истории, II, 180.

85. Маколей, Эссе, II, 179.

86. Де Бросс в McCabe, Jos., Crises in the History of the Papacy, 354.

87. Correspondance De Benoît XIV, II, 268, в McCabe, Crises, 354.

88. CMH, VI, 591.

89. Форд, Мириам де, Любовь к детям, 205.

90. Lanfrey, P., L'Église et les Philosophes, 190.

91. Putnam, G. H., Censorship of the Church of Rome, II, 60.

92. Sime, James, Lessing, I, 92.

93. Стирлинг-Максвелл, Анналы художников Испании, IV, 1393.

94. Гершой, Лев, От деспотизма к революции, 146.

95. CMH, VI, 598.

96. Там же, 599.

97. Робертсон, Краткая история свободомыслия, II, 369.

98. Вико, Джамбаттиста, Автобиография, 111.

99. Кроче, Б., Философия Джамбаттисты Вико, 252.

100. Вико, Новая наука, № 31.

101. Там же, № 916–18; мы рискнули улучшить перевод.

102. № 922–24.

103. 925–27.

104. Вико, Автобиография, 171.

105. Новая наука, № 1104.

106. 1105.

107. 417–24.

108. 873–80.

109. 361.

110. Автобиография, 173.

111. Новая наука, № 1110.

112. Кроче, Философия Вико, 269.

113. Там же, 274.

114. Croce, Filosofia di G. B. Vico (1911).

115. Гроут, Опера, 200.

116. Там же, 208.

117. Оксфордская история музыки, IV, 185.

118. Берни, Чарльз, Всеобщая история музыки, II, 917.

119. Grove's Dictionary, II, 785.

120. Там же

121. Там же

122. Бекфорд, Вм., Путевые дневники, II, 167.

123. Ли, Вернон, Исследования, 194.

124. Kirkpatrick, Scarlatti, 21.

125. Там же, 32.

126. 33.

127. Вступление к альбому Victor Album с сонатами Скарлатти.

128. Киркпатрик, 58.

129. Там же, 103.

130. Особенно восхитительны: №№ 13, 23, 25, 104 и 338 в нумерации Лонго.

131. Кокс, Вм., Мемуары королей Испании, IV, 231.

ГЛАВА X

1. Бекфорд, Путевые дневники, II, 171.

2. Чеке, Маркус, диктатор Португалии, 4.

3. Day, Clive, History of Commerce, 186; History Today, November, 1955, p. 730.

4. Фридрих Великий, MÉmoires, I, 28; Stirling-Maxwell, IV, 1385.

5. Новый CMH, VII, 289.

6. Стивенс, Х. М., История Португалии, 354.

7. Enc. Brit., XX, 981b.

8. History Today, November, 1955, p. 731.

9. Кэмпбелл, Иезуиты, 431.

10. Чеке, 50.

11. Там же, 111.

12. History Today, November, 1955, p. 733.

13. См. The Age of Reason Begins, 249–51.

14. Чеке, 106.

15. McCabe, The Jesuits, 262.

16. Lanfrey, L'ÉGlise Et Les Philosophes, 258; Cheke, 114.

17. Наш рассказ следует за Cheke, 118 f.

18. Лэнфри, 259.

19. Чеке, 132.

20. Лэнфри, 260.

21. Маккейб, Иезуиты, 263.

22. Кэмпбелл, Иезуиты, 462.

23. Гершой, От деспотизма к революции, 152; Чеке, 140.

24. Вольтер, Сочинения, XVIa, 243.

25. Чеке, 155.

26. Там же, 157.

27. Вольтер, XVIa, 243.

28. Гершой, 153; Чеке, 204.

29. Гершой, 154.

30. Стивенс, Португалия, 367.

31. Lea, H. C., History of the Inquisition In Spain, III, 310n.

32. Белл, Обри, Португальская литература, 277.

33. Чеке, 251.

34. Там же, 268.

35. Там же

ГЛАВА XI

1. Альтамира, Р., История Испании, 482, 466; Огг, Д., Европа в XVII веке, 22; New CMH, VII, 271.

2. Herr, Richard, The Eighteenth-Century Revolution In Spain, 106; см. также Altamira, 467–68.

3. Герр, 96.

4. Альтамира, 460; Стокс, Хью, Франсиско Гойя, 187.

5. Клингендер, Ф. Д., Гойя в демократической традиции, 4н.

6. Там же, 4–5; Campbell, Jesuits, 424.

7. Кани, К. Э., Жизнь и нравы в Мадриде, 1750–1800, 375.

8. Валлентин, А., Это я видел, 26.

9. Lea, Inquisition in Spain, III, 308–10; IV, 523.

10. Мартин, Х., Франция, XV, 114–15,

11. Тикнор, Гео, История испанской литературы, III, 244.

12. Lea, IV, 530.

13. Бакл, Х. Т., Введение в историю цивилизации в Англии, 11a, 61.

14. CMH, VI, 124.

15. Вольтер, XlXa, 214.

16. Берни, Чарльз, История музыки, II, 815–16.

17. Кани, 392.

18. Coxe, Memoirs of The King Of Spain, IV, 141–43.

19. Тревор-Ропер, Исторические очерки, 268.

20. Герр, 75.

21. Письмо д'Алембера к Вольтеру, 13 мая 1773 года, в Robertson, J. M., Short History of Freethought, II, 372.

22. Герр, 63.

23. Там же, 77.

24. Ségur, Lespinasse, 254.

25. Альтамира, 508.

26. Lea, Inquisition, IV, 307.

27. Герр, 210.

28. Michelet, Histoire De France, V, 439.

29. Стоукс, Гойя, 147.

30. Coxe, Kings of Spain, IV, 235.

31. Письма английского офицера, 1788 год, в Бакле, 1la, 92.

32. Кокс, IV, 236.

33. Хьюм, Мартин, Испания: ее величие и упадок, 397.

34. Кокс, IV, 408.

35. Гершой, От деспотизма к революции, 163.

36. Кокс, IV, 341.

37. Там же, 361.

38. Кэмпбелл, Иезуиты, 511–12.

39. Там же; Lanfrey, L'Église et les philosophes, 280.

40. Кокс, IV, 362.

41. Там же, 363.

42. Ланфри, 282.

43. Кэмпбелл, 517–18.

44. Там же, 519; Lanfrey, 281.

45. Кокс, IV, 368.

46. Герр, 23.

47. Там же

48. 205.

49. 29.

50. 208.

51. Kany, 356–57.

52. Ruckle, 11a, 86; Robertson, Freethought, II, 372.

53. Герр, 210; Робертсон, 373.

54. Герр, 35; Тревор-Ропер, 264.

55. Coxe, IV, 412–16; Casanova, Memoirs, II, 344.

56. Альтамира, 438.

57. Фицморис-Келли, История испанской литературы, 357.

58. Rev. Geo. Эдмундсен, в CMH, VI, 384.

59. Валлентин, 5.

60. Герр, 54.

61. Там же, 57.

62. Пряжка, 11а, 98.

63. Там же, 94.

64. Герр, 128.

65. CMH, VI, 383.

66. Герр, 148.

67. Там же, 141–42.

68. 150.

69. Кани, 24; Валлентин, 26.

70. Кани, 38.

71. Там же, 18.

72. Хьюм, Мартин, Испания, 411.

73. Стоукс, 188; Кани, 214.

74. Лаборде, Испания, в Бакле, 11а, 114.

75. Кани, 24.

76. Там же, 280.

77. Казанова, II, 348.

78. Киркпатрик, Скарлатти, 132.

79. Альтамира, История испанской цивилизации, 183.

80. Тревор-Ропер, 264.

81. Кани, 345; Бакл, 11а, 95.

82. Тикнор, III, 256; Херр, 165.

83. Тикнор, III, 262.

84. Там же, 273.

85. Валлентин, 144.

86. Калверт, А. Ф., Королевские фаласы Испании, 97.

87. Кафедральный собор Саламанки.

88. Прадо.

89. Частная коллекция, Цюрих.

90. Прадо.

91. Пур, Чарльз, Гойя, 156.

92. Калверт, Гойя, 55.

93. Пур, 48.

94. Один в коллекции Фрика, Нью-Йорк.

95. Прадо.

96. Прадо.

97. Валлентин, 93.

98. Тревор-Ропер, 266.

99. Валлентин, 111.

100. Там же, 112.

101. Например, Мальро в Goya, Drawings From the prado, xiv.

102. Лассаньи, Ж., Испанская живопись: От Веласкеса до Пикассо, 89.

103. Валлентин, 112.

104. Там же, 119.

105. Коллекция герцога Альбы.

106. Гойя, Рисунки, пластина 4.

107. Коллекция Испаноязычного общества, Нью-Йорк.

108. Валлентин, 195.

109. Там же, 203.

110. Прадо.

111. Валлентин, 183.

112. Академия Сан-Фернандо, Мадрид.

113. Национальная галерея, Вашингтон.

114. Академия Сан-Фернандо, Мадрид.

115. Клингендер, Гойя, 92.

116. Гойя, Рисунки, 123.

117. Там же, 130.

118. 170.

119. Академия Сан-Фернандо.

120. Гойя, Рисунки, 112.

121. Там же, 89–117.

122. 118.

123. Валлентин, 223.

124. Оба находятся в Прадо.

125. Музей Метрополитен, Нью-Йорк.

126. В книге «Гойя», «Бедствия войны», № 23.

127. Там же, № 12.

128. 44.

129. No. 47.

130. No. 18.

131. Эти картины из Кинта-дель-Сордо находятся в Прадо.

132. Лассаньи, Испанская живопись: From Vel á zquez to Picasso, 106.

ГЛАВА XII

1. Гете, Письма из Италии, 16 сентября 1786 года.

2. Там же, 12 и 17 сентября 1786 года.

3. Гоцци, Карло, Мемуары, II, 7.

4. Там же, 100–03.

5. Хэзлитт, У. С., Венецианская республика, 11, 323.

6. Казанова, Мемуары, II, 110.

7. Renard and Weulersee, Life and Work in Modern Europe, 275.

8. Пирсон, Хескет, Джонсон и Босуэлл, 171.

9. Гете, Письма из Италии, 25 октября 1786 года.

10. CMH, VI, 601.

11. Винкельманн, Й., История античного искусства, I, 48.

12. Гете, Письма из Италии, 17 марта 1787 года.

13. Воссар, 74.

14. Фридлендер, Людвиг, Жизнь и нравы в эпоху ранней империи, II, 78.

15. Гете, 27 октября 1786 года.

16. Воссар, 84.

17. Там же, 89.

18. Бьюри, Дж. Б., История свободы мысли, 122.

19. McCabe, The Jesuits, 346.

20. Например, Lanfrey, Histoire politique des papes, 384; id., L'Église et les philosophes, 305.

21. Кэмпбелл, Иезуиты, 536.

22. Маккейб, Иезуиты, 346.

23. Ранке, История пап, II, 449–50.

24. Кэмпбелл, 538.

25. Там же, 541.

26. Маккейб, 355.

27. Кэмпбелл, 563.

28. Моцарт, письмо от 4 августа 1770 года, в Anderson, Emily, Letters of Mozart, I, 227.

29. Jahn, Life of Mozart, I, 151.

30. Блом, Эрик, Моцарт, 57.

31. Гете, Письма из Италии, 24 ноября 1786 года.

32. Vaussard, 141–43.

33. Beccaria, Dei delitti e delle pene (1766 ed.), p. 11.

34. Карлайл, «Граф Калиостро», в Эссе (Сочинения, III), 187–92.

35. Гете, Письма, 13 и 14 апреля 1787 года.

36. Казанова, I, 13.

37. Там же, 14.

38. 123.

39. Introd. xx.

40. 210.

41. 211.

42. 219.

43. 287.

44. 330.

45. 406–7.

46. II, 370, 393.

47. Там же, 340.

48. Гилберт, О. П., Принц де Линь, 157.

49. Винкельман, I, 3.

50. Там же, 9.

51. 18.

52. 21.

53. Патер, Уолтер, Ренессанс, 155.

54. В Brandes, Goethe, II, 244.

55. Винкельман, I, 31.

56. В Muther, History of Modern Painting, I, 81.

57. Патер, Ренессанс, 148.

58. Винкельман, I, 46.

59. Там же, 60.

60. II, 319.

61. 1, 64.

62. Там же.

63. Там же.

64. Там же.

65. 1, 70.

66. 287.

67. 77.

68. 76, 84.

69. 86.

70. В Патере, 147.

71. Оба находятся в Музее Коррер, Венеция.

72. Хорошие образцы находятся в Библиотеке Моргана, Нью-Йорк, и Музее Метрополитен.

73. Леви, Живопись в Венеции, 103.

74. Музей Польди-Пеццоли, Милан.

75. Лувр.

76. Ältere Pinakothek, Мюнхен.

77. Мутер, I, 86.

78. Винкельман, 1 407.

79. Прадо.

80. Jahn, Mozart, III, 1, 15.

81. Берни, Фанни, Дневник, 72–73.

82. Берни, Чарльз, История музыки, II, 886–91.

83. Эйнштейн, Альберт, Глюк, 151.

84. Словарь Гроува, IV, 174.

85. Там же, 509.

86. Эйнштейн, Глюк, 149.

87. Grove's, I, 650.

88. Перевод Ричарда Гарнетта (История итальянской литературы, 300).

89. В De Sanctis, II, 831.

90. Альфьери, Витторио, Автобиография, Эпоха I, гл. i.

91. Там же, Эпоха II, гл. iv.

92. III, iii.

93. III, xii.

94. Альфиери, О тирании, 102.

95. Там же, книга I, раздел 1.

96. II, VII.

97. II, VIII.

98. I, IX.

99. I, VIII.

100. «Предвидение» к «Тирании».

101. Автобиография, эпоха IV, гл. viii.

102. Эпоха I, гл. viii.

103. IV, v.

104. IV, xx.

105. IV, xvi.

ГЛАВА XIII

1. Жильбер, принц де Линь, 29, 57.

2. Там же, 135.

3. Моут, Р. Б., Век разума, 96.

4. Фридрих Великий, Guerre de Sept Ans, 386.

5. Гуч, Г. П., Мария Тереза, 3.

6. Jahn, Mozart, I, 65.

7. Вольтер, Сочинения, XVIa, 167.

8. Гершой, От деспотизма к революции, 89.

9. Кэмпбелл, иезуиты, 433.

10. Паульсен, Ф., Немецкое образование, 147–49.

11. Шенфельд, Герман, Женщины тевтонских народов, 297.

12. Padover, The Revolutionary Emperor, 100.

13. Казанова, Мемуары, I, 147.

14. Фредерик, Герр де Септ Анс, 387.

15. Renard and Weulersee, Life and Work in Modern Europe, 305.

16. Падовер, 20.

17. Стрыйенски, Восемнадцатый век, 64.

18. Там же.

19. Jahn, I, 67.

20. Фредерик, Герр де Септ Анс, 387.

21. Казанова, 1,148.

22. Enc. Brit., XIII, 151b.

23. Падовер, 34.

24. Enc. Brit., i.c.

25. Падовер, 34.

26. Там же, 37.

27. 41.

28. Гуч, Мария Тереза, 14.

29. Падовер, 47.

30. Манн, Тос, Три очерка, 165.

31. Гуч, 21–29; Падовер, 67.

32. Гуч, 29.

33. Падовер, 134.

34. Там же, 134, 30.

35. 136.

36. 84; Гуч, 29.

37. Падовер, 89.

38. Гуч, 65.

39. Там же, 66.

40. Падовер, 77.

41. Гуч, 41.

42. Падовер, 90–93.

43. Льюис, Д. Б. Уиндем, Четыре любимца, 202.

44. першой, 89.

45. Ридль, Фредерик, История венгерской литературы, 77–81.

46. Хазард, Европейская мысль, 109.

47. Падовер, 73.

48. Там же, 74.

49. 81.

50. Гуч, 70.

51. Мартен, Франция, XVI, 392.

52. Там же, 391.

53. Падовер, 94; CMH, VI, 628.

54. Партон, Джеймс, Дочери гения, 402.

55. Ср. Coxe, History of the House of Austria, III, 485–86.

56. Рихард, Эрнст, История немецкой цивилизации, 380.

57. Падовер, 181.

58. Там же, 178.

59. 279.

60. 281.

61. 285; Gershoy, 100.

62. Гершой, 101.

63. Падовер, 286.

64. Coxe, House of Austria, III, 491n.

65. Lanfrey, L' Église et les philosophes, 356.

66. Падовер, 212.

67. Jahn, Mozart, II, 401.

68. Падовер, 214–15.

69. Там же.

70. History Today, September, 1955, p. 615.

71. Падовер, 246.

72. Кокс, III, 493.

73. Падовер, 243.

74. Вамбери, История Венгрии, 385.

75. Падовер, 299.

76. Там же, 311.

77. Кокс, III, 526.

78. Падовер, 329.

79. Там же, 345.

80. 373.

81. 360.

82. 364.

83. 383.

84. History Today, September, 1955, p. 620.

85. Жильбер, О. П., принц де Линь, 193.

86. Кокс, III, 541.

87. Карлайл, История Фридриха Второго, VII, 492.

88. Падовер, 287.

ГЛАВА XIV

1. Jahn, Mozart, II, 202.

2. Вайншток, Герберт, Гендель, 268.

3. Роллан, Музыкальный тур, 208.

4. Роллан, Эссе о музыке, 176.

5. Эйнштейн, Глюк, 59.

6. В Brockway and Weinstock, The Opera, 66.

7. Эйнштейн, Глюк; Grove's Dictionary of Music, II, 401.

8. Láng, P. H., Музыка в западной цивилизации, 659.

9. Faguet, E., Rousseau Artiste, 191; Einstein, Gluck, 137.

10. Brockway and Weinstock, Opera, 97.

11. Эйнштейн, 138.

12. Faguet, Rousseau Artiste, 191.

13. Grove's, II, 400.

14. Роллан, Эссе, 197–98.

15. Полный сборник опер Коббе, 42.

16. Роллан, Эссе, 179.

17. Эйнштейн, 146.

18. Берни, К., История музыки, II, 973.

19. Эйнштейн, 151.

20. Виже-Лебрен, мадам, Мемуары, 70.

21. Коббе, 52.

22. Grove's, IV, 174.

23. Эйнштейн, 182.

24. Пратт, У. С., История музыки, 362.

25. Кларк, Роберт, пастух, 108, 429.

26. Grove's, II, 566.

27. Гейрингер, Карл, Гайдн, 44.

28. Grove's, II, 568.

29. Geiringer, 52–54.

30. Там же, 55.

31. Grove's, II, 570.

32. Jahn, II, 349.

33. Гейрингер, 77.

34. Там же, 89.

35. 99.

36. Grove's, II, 574.

37. Гейрингер, 108.

38. Там же, 110.

39. 121.

40. Джейкоб, Х. Э., Джозеф Гайдн, 222.

41. Там же, 267.

42. Гейрингер, 168.

43. Там же, 167.

44. McKinney and Anderson, Music in History, 465.

45. Grove's, II, 582.

ГЛАВА XV

1. Jahn, Mozart, II, 437.

2. Там же, I, 21n.

3. I, 28.

4. 33.

5. Блом, Моцарт, 26.

6. Biancolli, Mozart Handbook, 129.

7. Jahn, I, 39.

8. Там же, 107.

9. 119.

10. 129.

11. 132.

12. 137.

13. Там же

14. Вызева и Сен-Фуа, В. А. Моцарт, I, 470.

15. Там же, 474.

16. Jahn, I, 149.

17. Там же, 344.

18. Андерсон, Э., Письма Моцарта, I, 403.

19. Там же, 395.

20. Эйнштейн, Моцарт, 41.

21. Андерсон, II, 686–88.

22. Там же, 695.

23. 681–83.

24. 700–09.

25. Эйнштейн, Моцарт, 30–31.

26. Андерсон, II, 925.

27. Blom, 88; Jahn, II, 65–66.

28. Письмо от 6 мая 1781 года, в Эйнштейн, 54.

29. Jahn, II, 171.

30. Там же, 176.

31. 179.

32. 184.

33. Андерсон, II, 1100.

34. Письмо от 25 июля 1781 года, в Anderson, II, 1121.

35. Андерсон, III, 1166–69.

36. Эйнштейн, 458.

37. Jahn, II, 413.

38. Там же, 419.

39. 420.

40. 439.

41. 337, 422.

42. Эйнштейн, 238.

43. Письмо Леопольда Моцарта, 14 февраля 1785 года, в Anderson, III, 1321.

44. Андерсон, 1329.

45. Письмо от 10 апреля 1784 года, в Эйнштейн, 265.

46. Grove's, III, 563.

47. Эйнштейн, 223.

48. Бьянколли, 345.

49. Эйнштейн, 214.

50. Бьянколли, 355.

51. Там же, 374.

52. 367–69; Blom, 183.

53. Эйнштейн, 280.

54. Гете, Поэтические произведения, 120. В Сочинениях.

55. «Голос его хозяина» Запись C 2736.

56. Jahn, II, 440; Nettle, Paul, Mozart and Masonry, 112.

57. Бьянколли, 132.

58. Роллан, Эссе, 246.

59. Там же

60. Например, в письме от 5 ноября 1777 г.: «Желаю вам спокойной ночи, но сначала насрите в свою постель». А 13 ноября: «Я гажу, как говорят, уже около двадцати двух лет через одно и то же старое отверстие, которое еще ничуть не обветшало». (Anderson, II, 525, 546).

61. Письмо от 31 января 1778 года.

62. Письмо от 26 сентября 1777 года.

63. Крапива, 122.

64. Jahn, II, 269–71.

65. Там же.

66. Например, письма от 13 апреля 1789 г. и 30 сентября 1790 г.

67. Письмо от 7 июня 1783 года.

68. Письмо от 20 февраля 1784 года.

69. Письмо от 31 июля 1782 года.

70. Андерсон, II, 826.

71. Крапива, 115; Геон, В поисках Моцарта, 216.

72. Андерсон, III, 1450.

73. Jahn, II, 304; Nettle, 120.

74. Эйнштейн, 57.

75. Jahn, II, 295.

76. Там же.

77. 298.

78. Эйнштейн, 57.

79. Андерсон, III, 1253.

80. Там же, 1206.

81. В Biancolli, 138.

82. Jahn, II, 412.

83. Эйнштейн, 442.

84. Jahn, III, 134.

85. Там же, 140.

86. Гете — Шиллеру, 30 декабря 1797 г.

87. Андерсон, III, 1360.

88. Блом, 138.

89. Там же.

90. Письма от 14 декабря 1789 г., в Anderson, III, 1383–85.

91. Броквей и Вайнсток, Опера, 91.

92. Андерсон, III, 1398–99.

93. Jahn, II, 278–80.

94. Крапива, 116.

95. Бьянколли, 421.

96. Jahn, III, 285.

97. Эйнштейн, 363.

98. Гроут, Краткая история оперы, 294.

99. Бьянколли, 554.

100. Крапива, 117.

101. Стендаль в Кларк, Б. Х., Великие краткие биографии мира, 999.

ГЛАВА XVI

1. Montagu, Lady Mary W., Letters, I, 372; ср. Macdonald, Duncan, The Religious Attitude to Life in Islam, 126.

2. Лейн, Эдвард У., Нравы и обычаи современных египтян, I, 148; Макдональд, Дункан, Развитие мусульманской теологии, 283; Уэрри, Э. М., Комментарий к Корану, I, 281.

3. Макдональд, Д., Религиозное отношение, 126.

4. Доути, Чарльз М., Путешествия по пустынной Аравии, II, 99.

5. Халсбанд, Роберт, Жизнь леди Мэри Уорти Монтагу, 73.

6. Лейн-Пул, Стэнли, История Турции, 319.

7. Бертон, сэр Ричард, «Личное повествование о паломничестве в Аль-Мадину и Мекку», II, 94.

8. Письмо от 18 апреля 1717 года, в Montagu, Letters, I, 318.

9. Письмо от 1 апреля 1717 г., там же, 286.

10. Фридлендер, Л., Римская жизнь и нравы, II, 201.

11. Фредерик, Мемуары, I, 55.

12. Сэр Вм. Петти, «Политическая арифметика» (1683).

13. Хальсбанд, 74.

14. См. «Эпоха Людовика XIV», 425–26.

15. Лейн, I, 272.

16. Лейн-Пул, Каир, 180.

17. Лейн, I, 98.

18. Там же, 66.

19. Enc. Brit., I, 618a.

20. Там же, XV, 816d.

21. Тойнби, Исследование истории, I, 162.

22. Браун, Эдвард Г., Литературная история Персии, IV, 135.

23. Ibid., 136; Sykes, Sir Percy, History of Persia, II, 260.

24. Там же, 267.

25. Enc. Brit., XII, 705b; Pope, Arthur U., Survey of Persian Art, IV, 470, 497–506.

26. Сайкс, II, 201.

27. Поуп, Артур У., Введение в персидское искусство, 140.

28. Браун, Э. Г., IV, 282.

29. Там же, 292–96.

ГЛАВА XVII

1. Фридрих Великий, Mémoires, I, 207.

2. Лященко, Петр, История народного хозяйства России, 271–73.

3. Там же.

4. Réau, Louis, L'Art russe, II, 88.

5. Флоринский, М. Т., Россия: История и толкование, I, 575.

6. Мейвор, Джеймс, Экономическая история России, I, 477.

7. Réau, II, 88.

8. Mavor, I, 498–99.

9. Бернал, Дж. Д., Наука в истории, 360.

10. Кокс, Вм., Путешествия по Польше, России, Швеции и Дании, I, 281–82.

11. Кастера, Ж., История Екатерины II, 174.

12. Дорн, Конкуренция за империю, 70.

13. Флоринский, I, 600; Брюкнер, А., Литературная история России, 113.

14. Кокс, Путешествия, I, 322.

15. Массон, Мемуары Екатерины II и ее двора, 250.

16. Pougin, Arthur, Short History of Russian Music, 10 f.

17. Réau, II, 55.

18. Брюкнер, 78.

19. Валишевский, К., История русской литературы, I, 57.

20. Винер, Лев, Антология русской литературы, I, 224–29.

21. Рэмбо, Альфред, История России, II, 170.

22. Валишевский, Петр Великий, 224.

23. Валишевский, Русская литература, 83.

24. Там же.

25. 85.

26. Екатерина Великая, Мемуары, 60.

27. Валишевский, Романс об императрице, 47.

28. Там же.

29. 25.

30. Ключевский, В. О., История России, IV, 354.

31. Екатерина, Мемуары, 58.

32. Гуч, Г. П., Екатерина Великая, 11.

33. CMH, VI, 317.

34. Карлайл, История Фридриха Второго, V, 294.

35. Валишевский, Романс об императрице, 34.

36. Ключевский, IV, 358.

37. Казанова, Мемуары, I, 33–34.

38. CMH, VI, 658.

39. Екатерина, Мемуары, 28.

40. Там же, 44–45.

41. 29–30.

42. 54.

43. 62.

44. 63.

45. 65.

46. CMH, VI, 659.

47. Валишевский, Романтика, 78.

48. Там же.

49. Ключевский, IV, 360.

50. Кастера, 122–23.

51. Валишевский, Романтика, 91.

52. Екатерина, Мемуары, 203.

53. Кастера, 89.

54. Уолпол, Х., Мемуары о царствовании короля Георга III, I, 145.

55. Екатерина, Мемуары, 208.

56. Гуч, Кэтрин, 8.

57. Екатерина, 301.

58. Там же, 240.

59. 255 f:

60. Waliszewski, Romance, 102; Crocker, The Embattled Philosopher, 378.

61. Catherine, 271–74; Waliszewski, Romance, 119.

62. Там же, 125.

63. Екатерина, 282.

64. Валишевский, Романтика, 145.

65. Brit., XVII, 645b.

66. Кастера, 153.

67. Рамбо, II, 175.

68. Ключевский, IV, 366.

69. Кастера, 147, 157.

70. Там же, 156; CMH, VI, 328.

71. Ключевский, IV, 362.

72. Кастера, 152.

73. Валишевский, Романтика, 166.

74. Там же, 166; Кастера, 158.

75. Валишевский, 166.

76. Там же, 164.

77. Гуч, Кэтрин, 16.

78. Екатерина, 343.

79. Там же.

80. Валишевский, Романтика, 176.

ГЛАВА XVIII

1. Письмо Екатерины к Потемкину, 2 августа 1762 года, в Catherine, Memoirs, 347.

2. Ключевский, IV, 371.

3. Екатерина, 345.

4. Ключевский, IV, 371.

5. Екатерина, 345.

6. Флоринский, I, 502.

7. CMH, VI, 663.

8. Waliszewski, Romance of an E?npress, 199.

9. Там же.

10. Екатерина, 370.

11. Гершой, От деспотизма к революции, 303.

12. Рэмбо, II, 207.

13. Флоринский, I, 504.

14. Брандес, Вольтер, 253.

15. Флоринский, I, 504.

16. Екатерина, 263–72.

17. Массон, Мемуары Екатерины II и ее двора, 97.

18. Waliszewski, Romance, 383–88; Gooch, Catherine, 38.

19. Валишевски, 4–6.

20. Массон, Мемуары, 98.

21. Там же.

22. Екатерина, 360.

23. Там же, 20.

24. Льюис, Д. Б. У., Четыре любимца, 197.

25. Екатерина, 376.

26. Там же, 48.

27. Гуч, Екатерина Великая, 45.

28. Массон, Мемуары, 116.

29. Валишевский, Романтика, 448.

30. Массон, 118.

31. Партон, Жизнь Вольтера, II, 386; Гуч, 58.

32. Вольтер, письмо от 18 мая 1767 года, в Desnoiresterres, VI, 380.

33. Партон, II, 388.

34. Деснуарестеры, VI, 380.

35. Письмо от 7 сентября 1764 года.

36. Crocker, Embattled Philosopher, 373.

37. Дидро, «Oeuvres», 28.

38. В книге Эллиса, Хэвелока, «Новый дух», 47.

39. Морли, Джон, Дидро, II, 113.

40. Там же, 114.

41. В Faguet, Dix-huitième Siècle, 242.

42. Крокер, 380.

43. Сент-Бёв, Портреты XVIII века, II, 215.

44. Падовер, Император революции, 161.

45. Сент-Бёв, II, 216.

46. Екатерина, 365.

47. Кастера, 226; ср. Waliszewski, Romance, 371–82.

48. Coxe, Travels in Poland, III, 156; Castéra, 385.

49. Цитируется Вольтером в Философском словаре, II, 102.

50. Флоринский, I, 511; CMH, VI, 686.

51. В Гуч, Кэтрин, 69.

52. Вольтер — Екатерине, 26 февраля 1769 года.

53. В Rambaud, II, 206.

54. Вольтер, Фил. Dict., art. «Власть».

55. Mavor, Economic History of Russia, I, 241; Rambaud, II, 211.

56. Валишевский, Романтика, 365.

57. Гаррисон, Ф., История медицины, 400.

58. Кастера, Екатерина, 297; Рамбо, II, 212.

59. Mavor, I, 313–14.

60. Там же, 472.

61. CMH, VI, 690.

62. Валишевский, Романтика, 298.

63. Лященко, 273.

64. Mavor, I, 204–08.

65. Гершой, 125.

66. Екатерина, Мемуары, 385.

67. Гершой, 123.

68. Флоринский, I, 567–68.

69. Валишевский, Романтика, 321.

70. Там же

71. Rambaud, II, 192; Cambridge History of Poland, II, 103.

72. Гуч, Кэтрин, 63.

73. Рэмбо, II, 192.

74. CMH, VI, 674.

75. Цитируется Джорджем Бэнкрофтом в «Литературных и исторических заметках», 359.

76. Гуч, Кэтрин, 51.

77. Льюис, Четыре фаворита, 213.

78. Там же, 179.

79. 215; Bain, R. N., The Last King of Poland, 175.

80. Флоринский, I, 531.

81. Екатерина, 15.

82. Gilbert, Prince De Ligne, 139; Waliszewski, Romance, 209.

83. Кастера, 575.

84. Гуч, Кэтрин, 96.

85. Реддауэй, Фридрих Великий, 340.

86. Валишевский, Романтика, 233, 287.

87. Там же, 388.

88. Екатерина, 377.

89. CMH, VI, 696.

90. Валишевский, Романтика, 237.

91. Wiener, Anthology of Russian Litera-Ture, I, 272–76.

92. Там же, 385.

93. 390.

94. 381.

95. Валишевский, История русской литературы, 103.

96. Брюкнер, Литературная история России, 102.

97. Там же, 115.

98. 116.

99. 105–07.

100. Валишевский, Романс об императрице, 342.

101. Réau, L'art russe, II, 111.

102. Там же, 68.

103. Валишевский, Романтика, 349.

104. Enc. Brit., XIX, 747b.

105. Валишевский, Романтика, 346.

106. Réau, II, 76.

107. Там же

108. 79.

109. Массон, Мемуары Екатерины II и ее двора, 93.

110. Жильбер, принц де Линь, 143.

111. Брюкнер, 112.

112. Морли, Джон, Дидро, II, 128; Рэмбо, II, 245.

113. Там же, 247.

114. Массон, Мемуары, 303–06.

115. Екатерина, 20.

116. Массон, 66.

117. Гуч во вступлении к Catherine, Memoirs, 10.

118. Отто Хётцш в CMH, VI, 701.

ГЛАВА XIX

1. Гершой, От деспотизма к революции, 37.

2. Гудвин, Европейское дворянство, 161.

3. Валишевский, Польша неизвестная, 127.

4. Bain, R. Nisbet, The Last King of Poland, 22; Friedlä nder, L., Roman Life and Manners, II, 162.

5. Бэйн, 43.

6. Кембриджская история Польши, II, 75.

7. Там же, 76–77; Coxe, Wm., Travels in Poland, II, 125.

8. New CMH, VII, 374; Lewinski-Corwin, E. H., Political History of Poland, 286.

9. Стаэль, госпожа де, Германия, I, 73.

10. Бэйн, Последний король Польши, 100.

11. Там же, 59.

12. 31–32.

13. См. «Эпоха Людовика XIV», 374, 385–87.

14. CHP, II, 24.

15. Левински-Корвин, 289.

16. Бэйн, Последний король, 55.

17. Там же, 56.

18. Олдис, Мадам Жоффрен, 248,

19. Флоринский, Россия, I, 517.

20. Олдис, 251.

21. Там же, 282.

22. CHP, II, 116; Bain, 161.

23. Бэйн, Последний король, 121.

24. Рэмбо, История России, II, 188.

25. CHP, II, 118.

26. CHP, II, 97–98; Bain, 77–78.

27. Рамбо, II, 188.

28. Бэйн, Последний король, 78.

29. ТЭЦ, II, 120.

30. Вольтер, Философский словарь, ст. «Суеверие», раздел III.

31. Мартин, Х., История Франции, XVI, 267.

32. ТЭЦ, II, 102.

33. Там же, 103.

34. Там же; Bain, 108.

35. Бэйн, Последний король, 108.

36. Там же, 2.

37. Enc. Brit., XVIII, 143d.

38. Трейчке, Жизнь Фридриха Великого, 164.

39. CMH, VI, 670.

40. Льюис, Д. Б. У., Четыре любимца, 202.

41. Гершой, 180.

42. Морли, Джон, Жизнь Вольтера, в Вольтер, Работы, XXIb, 346; Флоринский, I, 537.

43. Кокс, Путешествия по Польше, I, 159.

44. Бэйн, Последний король, 121.

45. ЧП, II, 181–82.

46. Бэйн, 102.

47. ЧП, II, 181–83.

48. Там же, 135.

49. Бэйн, Последний король, 249.

50. Там же, 278.

51. ТЭЦ, II, 155.

ГЛАВА XX

1. В книге Gooch, Frederick the Great, 65.

2. Маклаурин, К., Mere Mortals, 195.

3. Моут, Р. Б., Век разума, 61.

4. Гуч, Фредерик, 141.

5. Манн, Тос, Три очерка, 213.

6. Сэр Джеймс Харрисон в книге «Гуч, Фредерик», 149.

7. В Rolland, Musical Tour, 214.

8. Нью-Йорк Таймс, 10 марта 1929 года.

9. Фредерик, письмо от 30 октября 1770 года, в Вольтер и Фредерик, Письма, 314.

10. Крокер, Лестер, Эпоха кризиса, 133.

11. Гуч, Фредерик, 138.

12. Гершой, От деспотизма к революции, 86.

13. Вольтер и Фредерик, Письма, 249.

14. Фредерик — Вольтеру, 2 июля 1759 г. и 31 октября 1760 г., в Письмах, 256, 270.

15. Берто, Ж., Наполеон своими словами, 463.

16. Трейчке, Жизнь Фредерика, 182.

17. В книге Хазарда, Пола, «Европейская мысль в XVIII веке», 333.

18. Сент-Бёв, Портреты XVIII века, II, 344.

19. Там же, 347.

20. В Моуэт, 105.

21. Морли, в Вольтер, Работы, XXIb, 195.

22. Сент-Бёв, I, 220–21.

23. Вольтер и Фредерик, Письма, 282.

24. Карлайл, История Фридриха Второго, IV, 179n.

25. Фредерик — Вольтеру, 10 февраля 1767 г.

26. Честерфилд сыну, Письма, 23 июня 1752 г.

27. Schoenfeld, Women of the Teutonic Nations, 299.

28. Стаэль, госпожа де, Германия, I, 106; Гершой, 75.

29. Паулсен, Немецкое образование, 142.

30. Гершой, 284.

31. Карлайл, Фридрих, VII, 201.

32. Gershoy, 76; Renard and Weulersee, Life and Work in Modern Europe, 297.

33. Там же, 299.

34. Бруфорд, У. Х., Германия в XVIII веке, 186.

35. CMH, VI, 718.

36. Гершой, 84.

37. Фредерик, Завещание (1768), в CMH, VI, 723.

38. Бруфорд, 22.

39. Казанова, Мемуары, I, 349.

40. Берк, Размышления о французских делах, в «Размышлениях о Французской революции», 296.

41. Паскаль, Рой, Немецкий штурм и дранг, 75–76.

42. Гете, Правда и вымысел, I, 163.

43. Sime, James, Lessing, II, 131.

44. Шиллер, Стихотворения, 219–20. В Сочинениях.

45. Эккерман и Сорет, Беседы с Гете, 79.

46. Стаэль, госпожа де, Германия, I, 44.

47. Бруфорд, 39.

48. Enc. Brit., IX, 132b.

49. Падовер, Император революции, 289; Кэмпбелл, Тос, Иезуиты, 611.

50. Смит, Сохранено, История современной культуры, II, 404.

51. Смит, Н. К., Комментарий к «Критике чистого разума» Канта, 6.

52. Эккерман, введение.

53. Стаэль, госпожа де, Германия, I, 118.

54. Там же, 116–17.

55. Гете, Правда и вымысел, II, 251. В произведениях.

56. Ф. К. Шлоссер в книге «Монро, Пол, учебник по истории образования», 580.

57. Морли в Вольтер, Сочинения, XXIb, 153.

58. Крапива, Моцарт и масонство, 9.

59. Робертсон, Дж. М., Краткая история свободомыслия, II, 318.

60. Там же.

61. 331.

62. Sime, Lessing, I, 27.

63. Гарланд, Г. Б., Лессинг, 154.

64. Там же, 118.

65. Лессинг, Лаокоон, 190; гл. xxvi, ad. ink.

66. Bosanquet, History of Aesthetic, 221n.

67. Лессинг, Лаокоон, 56.

68. Там же, 57.

69. Симе, II, 4.

70. Там же, 55.

71. Лессинг, «Гамбургская драматургия», № 70, в Garland, 64.

72. Лессинг, Säamtliche Schriften, X, 53, в Sime, II, 206.

73. Симе, II, 85.

74. Казанова, II, 271.

75. См. «Эпоха Вольтера», 502.

76. Симе, II, 348.

77. Лессинг, «Воспитание человеческой расы», № 74 (Harvard Classics, Vol. XXXII, 212).

78. Там же, № 85–86.

79. Brandes, Goethe, I, 434; Cassirer, Philosophy of the Enlightenment, 190.

80. Sime, II, 300; Brandes, Goethe, I, 434.

81. Симе, II, 346.

82. Там же, 330.

83. Клопшток, «Мессия», ad finem.

84. Гете, Правда и вымысел, I, 79; II, 5. В Сочинениях.

85. Penguin Book of German Verse, 175.

86. Там же, 178–90.

87. Гете, Правда и вымысел, II, 350. В произведениях.

88. Эккерман, 370 (18 февраля 1829 г.).

89. Boehn, Max von, Modes and Manners, IV, 238.

90. Паскаль, Рой, Немецкий штурм и дранг, 5.

91. Там же, 31.

92. Франке, Куно, История немецкой литературы, 312.

93. Там же, 310.

94. Boehn, 124.

95. Замок Тифурт, близ Веймара.

96. Шлоссмузей, Веймар.

97. Дворец Сансуси, Потсдам.

98. Винкельман, II, 36.

99. Лейпциг, Музей билден кюнсте.

100. Мюнхен, Новая пинакотека.

101. Дрезденская гемальдегалерия.

102. Винтертур, Музей Кунстферайнс.

103. Шлоссмузей, Веймар.

104. Дрезденская гемальдегалерия.

105. Веймарский музей.

106. Jahn, Mozart, III, 235.

107. Láng, P. H., Music in Western Civilization, 589.

108. Grove's Dictionary of Music, I, 175.

109. Jahn, II, 65.

110. Grove's, I, 145–55, 177–81.

111. Гуч, Фредерик, 298.

112. Фредерик, Mémoires, I, 56 f.

113. Гуч, 309.

114. Там же, 305.

115. 319.

116. 323.

117. Фредерик, Мемуары, I, 56.

118. Гуч, Фредерик, 319.

119. Там же, 280.

120. 292.

121. 287.

122. 287.

123. 291.

124. 89.

125. 294.

126. В книге Хаузера, Арнольда, Социальная история искусства, II, 602.

127. Паскаль, Рой, «Буря и натиск», 42.

128. Маклаурин, Mere Mortals, 201.

129. Гуч, Фредерик, 110.

ГЛАВА XXI

1. Paulsen, Immanuel Kant, 26n.

2. Überweg, F., History of Philosophy, II, 139.

3. Т. М. Грин во вступлении к книге Канта «Религия в пределах одного только разума», xxviii.

4. Там же, xxx.

5. Paulsen, Kant, 37.

6. Уилсон, Э. К., Иммануил Кант, 3.

7. Herder, Briefe zur Beförderung der Hu-manitat, in Paulsen, Kant, 40.

8. Уильямс, Х. С., История науки, III, 27–28.

9. Лавджой, Артур, Великая цепь бытия, 266.

10. Харлоу Шэпли в Wilson, Immanuel Kant, 51.

11. Кант, Критика способности суждения, II, 78; Paulsen, 272n.

12. Überweg, II, 150.

13. Paulsen, 272n.

14. В Смит, Н. К., Комментарий, xix.

15. Кант, Критика чистого разума, 1-е изд., 13 (предисловие).

16. Критика способности суждения, I, 3.

17. Чистый разум, 1-е немецкое изд., 10 (предисловие).

18. Чистый разум, 2-е немецкое изд., xliii.

19. Там же, xxx, xxxiv.

20. Пролегомены к любой будущей метафизике, 9 (предисловие).

21. В Paulsen, 96.

22. Чистый разум, 1-е нем. изд. 112.

23. Там же, 125; Prolegomena, No. 36.

24. Чистый разум, 42.

25. Там же, 307, 375.

26. Pure Reason, 2d Germ, ed., 131–33, 136, 139, 143.

27. Там же, 428.

28. Первое изд., 622–23.

29. Там же, 627.

30. 671–73, 675.

31. 468.

32. 683–92, 698.

33. 700.

34. Карл Рейнхольд в Paulsen, 114.

35. Prolegomena, 13 (предисловие).

36. Чистый разум, первое изд., 298, 752.

37. Робертсон, Дж. М., Краткая история свободомыслия, II, 337.

38. Pure Reason, 2d ed., xxx, xxxiv.

39. Кант, Основополагающие принципы метафизики этики, 35.

40. Кант, Критика практического разума, 313.

41. Там же, 248, 259.

42. 142.

43. Основополагающие принципы, 68.

44. Там же, 57.

45. Практический разум, 108–9, 146.

46. Pure Reason, 2d ed., 571–73.

47. Ibid., xxviii, 566–69, 580–81; Practical Reason, 164 f.

48. Ibid., 259 f.

49. 260.

50. Чистый разум, 1-е изд., 819.

51. Кассирер, Руссо, Кант и Гете, 25.

52. Гейне, Х., Религия и философия в Германии, в Paulsen, 8a.

53. Критика способности суждения, I, 18, 15.

54. Там же.

55. 46.

56. Критика способности суждения, II, 89.

57. Там же, 117.

58. Kant, Werke, VI, 129, в Cassirer, Rousseau, Kant, and Goethe, 39.

59. Überweg, II, 141.

60. Кант, Религия в пределах одного только разума, 3.

61. Там же, 8.

62. 8.

63. 28.

64. 29.

65. Кант, Образование, № 19.

66. Кант, Религия, 35.

67. Кант, «Предполагаемое начало истории человека», в Überweg, II, 186.

68. Кант, Религия, 51.

69. Там же, 147, 159–61.

70. 142–43.

71. 91.

72. 63.

73. 117.

74. 57, 134.

75. 186.

76. 183–85.

77. 153, 164–65, 168, 112.

78. Там же, xxxiv.

79. Кант, Философский трактат о вечном мире, 10.

80. Там же, 28.

81. 32.

82. Практический разум, 34 м.

83. Вечный мир, 78.

84. Паулсен, 351.

85. Вечный мир, 29–30; Smith, N. K., Commentary, Ivii.

86. Образование, № 30.

87. Там же, № 7.

88. Паулсен, 374.

89. Практический разум, 326н.

90. Ibid., introd. by T. G. Abbott, xliii.

91. Там же, xliv.

92. Паулсен, 45.

93. Там же, 47; Klinke, Kant for Everyman, 105.

94. Stuckenberg, Life of Kant, 340–54, в Robertson, J. M., Freethought, II, 343.

95. Робертсон, II, 345.

96. Письмо от апреля 1766 г. в книге «Религия в пределах одного лишь разума», введение, xxxvi.

97. Паулсен, 52.

98. Vaihinger, The Philosophy of «As if», 313.

99. Там же, 316–17.

100. Витте, Шиллер, 46.

101. Шиллер, Стихотворения, 290.

102. Эккерман, 79 (14 апреля 1824 г.).

103. Эмерсон, лекция 1842 года о «Трансценденталисте», в Wilson, E. C., Immanuel Kant, 23.

ГЛАВА XXII

1. Eckermann, 138 (27 апреля 1825 г.).

2. Леввисон, Л., Гете, I, 134.

3. Шиллер — Кёрнеру, 8 августа и 10 сентября 1787 г., в Schiller and Körner, Correspondence, I, 140–43.

4. Brandes, Goethe, I, 307.

5. Стаэль, госпожа де, Германия, I, 101.

6. Франке, История немецкой литературы, 253.

7. Виланд, История Агатона, I, xxiv.

8. Франке, 255.

9. Агафон, I, 123 (кн. III, гл. ii).

10. Там же, книга III, гл. iii.

11. В Francke, 258.

12. Эккерман, 285 (26 сентября 1827 г.).

13. Манн, Тос, Три очерка, 8.

14. Гете, Правда и вымысел, I, 385. В произведениях.

15. Ibid., 155 f.

16. 209–30.

17. 178.

18. 175.

19. 233.

20. 318.

21. Гете, Сочинения, VII, 27.

22. Правда и вымысел, I, 306. В произведениях.

23. Там же, 367.

24. 368.

25. Брандес, Гете, I, 71.

26. Автобиография Генриха Юнга-Штиллинга в Lewisohn, I, 49.

27. В книге «Людвиг, Эмиль, Гете», 31.

28. Правда и вымысел, I, 407.

29. В Людвиге, 42.

30. Eckermann, 291 (8 октября 1827 г.).

31. Например, «Правда и вымысел», II, 43.

32. Там же, 75.

33. Письмо от июня 1771 года, в Lewisohn, I, 57.

34. Правда и вымысел, II, 120.

35. Там же, 143.

36. Брандес, I, 140.

37. Людвиг, 57.

38. Гете, Гоц фон Берлихинген, акт I, сц. ii.

39. Истина, II, 167.

40. Из дневника Кестнера, в Lewisohn, I, 71.

41. Истина, II, 188.

42. Там же, 214

43. 214.

44. Брандес, I, 273.

45. В Людвиге, 87.

46. Lewisohn, I, 101.

47. Истина, II, 216–17.

48. Эккерман, 52 (2 января 1824 г.).

49. Гете, Вертер, письма от 19 и 21 июля и 30 августа 1771 года.

50. Гете, письмо Кестнеру, 20 ноября 1774 г., в Lewisohn, I, 105.

51. Sime, Lessing, II, 200.

52. Lewisohn, I, 101.

53. Кестнер, письмо Хеннингсу, 18 ноября 1772 г., в Pascal, German Sturm und Drang, 108.

54. Истина, книга XII.

55. В Людвиге, 94.

56. Дневник Лаватера, 28 июня 1774 года, в Lewisohn, I, 99.

57. Письмо Гете от 12 ноября 1816 года, в Lewisohn, II, 262.

58. Lewisohn, I, 295.

59. Истина, II, 261, 309.

60. Перевод в Carus, Paul, Goethe, 245–47.

61. Истина, II, 318, 327.

62. Там же, 366.

63. Кларк, Роберт, пастух, 160.

64. Истина, II, 11.

65. Там же, 16.

66. В книге «Паскаль, немецкий штурм и дранг», 225.

67. Хайзелер, Б. фон, Шиллер, 49.

68. Шиллер, Стихотворения, 7. В Сочинениях.

69. Там же, 9.

70. Карлайл, Жизнь Шиллера, 15. В произведениях.

71. Шиллер, «Разбойники», акт I, сцена ii.

72. Там же, II, iii.

73. Там же.

74. V, i.

75. Хайзелер, 47.

76. Унгар, Фридрих, Фридрих Шиллер, 34.

77. Витте, Шиллер, 131.

78. Хайзелер, 83.

79. Шиллер, Философские письма, с. 376 (Письмо 1). В Сочинениях.

80. Там же, 385 (Письмо IV).

81. Шиллер и Кёрнер, Переписка, I, 12.

82. Там же, 13–16.

83. Хайзелер, 85.

84. Там же.

85. Шиллер и Кёрнер, Переписка, I, 30–33.

86. Кёрнер — Шиллеру, 8 июля 1785 г., в «Переписке», I, 36.

ГЛАВА XXIII

1. Эйнштейн, Моцарт, 19.

2. Гете, Правда и вымысел, I, 291. В произведениях.

3. Шиллер — Кёрнеру, 28 июля и 29 августа 1787 г.

4. Шиллер и Кёрнер, Переписка, I, 85.

5. Там же, 90, 168.

6. Wieland, Oberon, introd.

7. Brandes, Goethe, II, 266–69.

8. Lewisohn, II, 209.

9. Шиллер и Кёрнер, I, 85.

10. Паскаль, Немецкий штурм и дранг, 17.

11. Там же, 18.

12. 17.

13. Гете — Якоби, 12 ноября 1783 г.

14. Гете — Лаватеру, декабрь 1783 г.

15. Шиллер и Кёрнер, I, 85.

16. Кларк, Пастух, 240.

17. Бэнкрофт, Джео, Литературные и исторические заметки, 173.

18. Гердер — Гаманну, 13 января 1777 г., в Pascal, 95.

19. Clark, Herder, 274–77.

20. Гердер — Якоби, 6 февраля и 30 декабря 1784 г., в Pascal, 104.

21. Паскаль, 104.

22. Кларк, 340.

23. Паскаль, 106.

24. Кларк, 303.

25. Там же, 322.

26. 357.

27. 368.

28. Lewisohn, I, 133.

29. Там же.

30. 153.

31. Эккерман, 285 (26 сентября 1827 г.).

32. Lewisohn, I, 134.

33. Там же, 135.

34. 137–40.

35. 141.

36. 146.

37. 150.

38. Гете — Шарлотте фон Штайн, 24 мая 1776 года.

39. Lewisohn, I, 151.

40. Там же, 156.

41. 222.

42. Брандес, I, 335.

43. Lewisohn, I, 327.

44. Там же, 236.

45. 271.

46. 306.

47. Эккерман, 251 (25 апреля 1827 г.).

48. Дневник Гете, в Lewisohn, I, 215.

49. Людвиг, 440.

50. Перевод Лонгфелло.

51. Lewisohn, I, 232.

52. См. The Age of Reason Begins, 259–65.

53. Гете, «Тассо», акт I, сцены ii.

54. Там же, II, i.

55. I, II.

56. Там же.

57. Письмо от 24 апреля 1783 года, в Lewisohn, I, 266.

58. Людвиг, 155.

59. Lewisohn, I, 309.

60. Людвиг, 217.

61. Письмо от 8 октября 1786 года, в Письмах из Италии, 177.

62. Людвиг, 222.

63. Музей Штедельша, Франкфурт.

64. Lewisohn, I, 320.

65. Там же, 322.

66. Eckermann, 133, 201 (30 января 1825 г. и 18 января 1827 г.).

67. Письма из Италии, 3 декабря 1786 г. и 16 февраля 1787 г.

68. Там же, 1 и 3 декабря 1786 года.

69. 3 февраля 1787 г., в Lewisohn, I, 327.

70. В McKinney and Anderson, Music in History, 511.

71. Eckermann, 213 (29 января 1827 г.).

72. Тейн, Философия искусства, в Brandes, Goethe, I, 457.

73. Письмо от 13 декабря 1786 года, в Lewisohn, I, 323.

74. Lewisohn, I, 353.

75. Брандес, I, 469.

76. Lewisohn, I, 257.

77. Гете, Поэтические произведения, 34–42. В «Сочинениях».

78. Lewisohn, I, 368.

79. Людвиг, 300.

80. Брандес, II, 50.

81. Письмо от 3 января 1781 года, в Lewisohn, I, 229.

82. Примеры в Lewisohn, I, 101–2, 186–88, 196–97, 229, 379.

83. Людвиг, 246.

84. Шиллер и Кёрнер, Переписка, I, 112.

85. Там же, 89 (28 августа 1787 г.).

86. Письма от 28 июля и 18 августа 1787 года.

87. Дон Карлос, акт III, сцена x.

88. Шиллер — Кёрнеру, 15 апреля 1786 г.

89. Кёрнер — Шиллеру, ноябрь 1788 г.

90. Шиллер — Кёрнеру, 12 сентября 1788 года.

91. Шиллер и Кёрнер, Переписка, II, 330.

92. Письмо от 28 мая 1789 года.

93. Карлайл, Жизнь Шиллера, 103. В произведениях.

94. Письмо от 7 декабря 1787 года.

95. Хайзелер, 114.

96. Письмо от 1 марта 1790 года.

97. Хайзелер, 119.

98. Шиллер — Кёрнеру, 22 февраля 1791 г.

99. Письмо от 24 мая 1791 года.

100. Шиллер, Эссе, 203. В Сочинениях.

101. Об эстетическом воспитании человечества, Письма VII и V в Эссе, 45, 53.

102. Письмо от 5 мая 1792 года.

103. Людвиг, 326.

104. Шиллер, Стихотворения, 272. В Сочинениях.

105. Шиллер — Гете, 17 августа 1795 г., в Шиллер и Гете, Переписка, I, 88–89.

106. О наивной и сентиментальной поэзии.

107. Эккерман, 7 октября 1827 года.

108. Ср. письмо Кёрнеру, 29 августа 1787 года.

109. Шиллер — Гете, 23 августа 1794 г.

110. Шиллер — Гете, 31 августа 1794 г.

111. Гете, «Счастливый случай», в Карлайл, Жизнь Шиллера, 305. В произведениях.

112. Шиллер и Гете, Переписка, I,

113. Там же, 5.

114. 6.

115. Шиллер — Кёрнеру, 1 февраля 1796 г.

116. В Ungar, Schiller, 129.

117. Там же, 140.

118. Шиллер, Сочинения, 286, 321. В Сочинениях.

119. Wilhelm Meisters Lehrjahre, I, 324.

120. Шиллер — Кёрнеру, 9 декабря 1794 г., 22 февраля 1795 г., 15 июня 1795 г., 2 июля 1796 г.

121. Письма от 2–9 июля, 9 октября и 23 октября 1796 года.

122. Гете — Шиллеру, 7 июля 1796 г.

123. Эккерман, 23 марта 1829 года.

124. Людвиг, 385–86.

125. Эккерман, 22 марта 1825 г.

126. Lewes, G. H., Life of Goethe, II, 202.

127. Гете — Шиллеру, 18 января 1797 г.

128. Герман и Доротея, 56–57. В произведениях.

129. Брандес, II, 470.

130. Шиллер — Кёрнеру, 5 января 1800 г.

131. Эккерман, 23 июля 1827 года.

132. Хайзелер, 143.

133. Людвиг, 386.

134. Шиллер — Шарлотте Шиммельманн.

135. Гете — Шиллеру, 28 февраля 1801 г.

136. Эккерман, 7 октября 1827 года.

137. Lewisohn, I, 61.

138. Письмо от 20 января 1801 года.

139. Хайзелер, 170.

140. Стаэль, госпожа де, Германия, I, 182.

141. Шиллер — Гете, 21 декабря 1803 г., в Lewisohn, II, 92.

142. Там же.

143. Staël, 23–24.

144. Lewisohn, II, 293.

145. Хайзелер, 189.

146. Эккерман, 18 января 1827 года.

147. Витте. Шиллер, 38.

148. Гете — Зельтеру, 1 июня 1805 г., в Lewisohn, II, 107.

ГЛАВА XXIV

1. Ср. заключительные строки «Фауста», часть II.

2. Брандес, Гете, II, 250.

3. Воспоминания Фридриха фон Мюллера, в Lewisohn, II, 161.

4. Брандес, 263–64.

5. Там же.

6. Эккерман, 15 марта 1829 года.

7. Исторический фон легенды о Фаусте см. в The Reformation, 852.

8. Гете, Правда и вымысел, II, 21–22. В произведениях.

9. Lewisohn, I, 123.

10. Там же.

11. Эккерман, 10 февраля 1829 года.

12. Брандес, 305.

13. В Гезамтаусгабе Брейткопфа и Хертеля.

14. Перевод Альберта Лэтема в издании «Фауста» в Everyman's Library.

15. Эккерман, 10 января 1825 года.

16. Перевод Лэтхема, стр. 52.

17. Там же, 117–19.

18. 116.

19. Брандес, 229.

20. Lewisohn, II, 174.

21. Elective Affinities, English tr., 335. В произведениях.

22. Там же, 180.

23. 218.

24. Людвиг, 427.

25. Там же, 429.

26. 453.

27. Lewisohn, II, 202–4.

28. Людвиг, 445.

29. Lewisohn, II, 250.

30. Там же, 303.

31. 334.

32. 306–8.

33. Унгар, Фредерик, Мировоззрение Гете, 9.

34. Магнус, Рудольф, Гете как ученый, 221.

35. Там же, xvi-xviii, 209.

36. 167.

37. 178.

38. Письмо Гете от 17 мая 1787 года.

39. Магнус, 73.

40. Там же, 78; Брандес, 462.

41. Там же, 429.

42. Магнус, 42.

43. Людвиг, 188.

44. Магнус, 136.

45. Эккерман, 16 апреля 1825 г.

46. Унгар, Мировоззрение Гете, 31.

47. IB id., 77.

48. Фауст, часть II, строка 1754.

49. Ungar, Goethe's World View, 9, 105.

50. Письмо от 6 января 1798 года.

51. Унгар, 99.

52. Гете, Правда и вымысел, II, 108. В произведениях.

53. Цитируется в Mann, Three Essays, 49.

54. Правда и вымысел, часть III, книга 11.

55. Людвиг, 3.

56. Унгар, Мировоззрение Гете, 47.

57. Там же.

58. Правда и вымысел, II, 272–73.

59. Lewisohn, I, 255.

60. Правда и вымысел, книга XIV.

61. Унгар, Мировоззрение Гете, 47.

62. Там же, 41.

63. 37.

64. 37.

65. 43–45; Smith, Preserved, Age of the Reformation, 712.

66. Правда и вымысел, II, 311 f.

67. Унгар, Мировоззрение Гете, 55.

68. Людвиг, 206.

69. Там же, 457.

70. Воспоминания Иоганна Фалька, в Lewisohn, II, 210.

71. Гете — Зельтеру, 11 мая 1820 г.

72. Брандес, I, 437.

73. Ungar, Goethe's World View, 81.

74. Там же, 6.

75. Эккерман, 2 апреля 1829 года.

76. Унгар, 167.

77. Там же, 129.

78. 139.

79. 16.

80. 89.

81. Правда и вымысел, I, 421.

82. Вильгельм Мейстерс, книга VII, гл. iii.

83. Там же, кн. V, гл. iii.

84. Карус, Гете, 168.

85. Фауст, часть II, акт II.

86. Эккерман, 4 января 1824 года.

87. Унгар, Мировоззрение Гете, 59.

88. Эккерман, 13 февраля 1829 года.

89. Унгар, 141.

90. Там же.

91. 91.

92. Lewisohn, II, 438.

93. Фауст, часть II, с. 341.

94. Там же, 407.

95. Фридрих фон Миллер, в Lewisohn, II, 370.

96. Там же, 371.

97. 376.

98. 430.

99. Гете — Зельтеру, 14 декабря 1830 г.

100. Lewisohn, II, 411.

101. Ungar, Goethe's World View, 131.

102. Манн, Три очерка, 63.

103. Правда и вымысел, II, 246.

104. Людвиг, 293.

105. Там же, 472.

106. В Манне, 47.

107. Lewisohn, II, 254.

108. В книге Фриделл, Эгон, История культуры нового времени, I, 272.

109. В Манне, 64.

110. Мы придерживаемся рассказа К. В. Мюллера, сделанного в 1832 году, в Lewisohn, II, 449 f.

111. Эккерман, 572.

ГЛАВА XXV

1. В Masson, P. M., La Religion de Rousseau, II, 240.

2. См. «Проповедь рабби Акиба» и ст. «Евреи» в Философском словаре.

3. Там же, раздел III.

4. Секция iv.

5. См. «Эпоха Вольтера», гл. xiii, раздел VII.

6. Ср. Black, J. B., The Art of History, 49–50.

7. Гретц, Х., История евреев, V, 346.

8. Gay, Voltaire's Politics, 352.

9. Гретц, V, 347.

10. Руссо, Эмиль, 267–68.

11. Зомбарт, В., Евреи и современный капитализм, 56.

12. Lea, H. C., History of the Inquisition in Spain, III, 308–11.

13. Альтамира, История Испании, 462.

14. Партон, Жизнь Вольтера, I, 161.

15. Белл, Обри, Португальская литература, 280.

16. Lea, III, 310.

17. Эббот, Г. Ф., Израиль в Европе, 209.

18. Абрахамс, И., Еврейская жизнь в Средние века, 224.

19. Там же.

20. Padover, The Revolutionary Emperor, 252.

21. Еврейская энциклопедия, XII, 434; Padover, 253 f; Graetz, V, 357.

22. Падовер, 257.

23. Письмо от 17 мая 1717 года, в Montagu, Lady Mary W., Letters and Works, II, 321.

24. Дубнов, С. М., История евреев в России и Польше, I, 255–58; Флоринский, Россия, I, 490.

25. Dubnow, I, 307.

26. Там же, 189.

27. 169–71.

28. 173.

29. 172–79.

30. 179–80.

31. 182–86.

32. Рот, Сесил, Еврейский вклад в цивилизацию, 28.

33. Сомбарт, 23.

34. Еврей. Enc, XIX, 418a.

35. Там же, 415–18.

36. Корти, Эгон К., Восхождение дома Ротшильдов, I, 19.

37. Джордж, М. Дороти, Лондонская жизнь в XVIII веке, 127.

38. Безант, сэр Уолтер, Лондон в XVIII веке, 178.

39. Рот, 242.

40. Финкельштейн, Луис, ред., Евреи, I, 260.

41. Безант, 180.

42. Браун, Льюис, Мудрость Израиля, 551.

43. Дубноу, I, 233.

44. Там же, 222 f.; Baron, Salo, Social and Religious History of the Jews, II, 54 f.: Graetz, V, 374 f; Howe and Greenberg, Treasury of Yiddish Stories, 15 f.

45. Гретц, V, 294.

46. Хенсель, С., Семья Мендельсонов, 4.

47. Sime, Lessing, I, 133.

48. Гретц, V, 298.

49. В Вольф, А., История науки… в 18 веке, 781.

50. Гретц, V, 309.

51. Там же, 311.

52. Хенсел, 10.

53. Гретц, V, 317.

54. Еврей. Enc, VIII, 482d.

55. Гретц, V, 365.

56. Там же, 355.

ГЛАВА XXVI

1. Вольтер, Сочинения, Ib, 302.

2. В книге Herold, J., The Swiss without Halos, 106.

3. Оечсли, В., История Швейцарии, 290.

4. Партон, Жизнь Вольтера, II, 458.

5. Lewisohn, II, 238–39.

6. Гете, Правда и вымысел, II, 240–46, 252, 375, 398–404. В произведениях.

7. Holberg, Ludwig, Selected Essays, p. 48 (Epistle 48).

8. Леди Мэри Уортли Монтагу, письма от 3 и 5 августа 1716 года, в Письмах и работах, II, 226–27.

9. Desnoiresterres, Voltaire et la société française, I, 237.

10. Босвелл в Голландии, 288.

11. Камминг, Иэн, Гельвеций, 50.

12. Смит, Адам, Богатство народов, I, 81.

13. Партон, Жизнь Вольтера, I, 152.

14. Блок, П. Я., История народа Нидерландов, часть V, 174 f.; Робертсон, Дж. М., Краткая история свободомыслия, II, 353.

15. Блок, В, 183.

16. Там же, 92.

17. 86.

18. Диллон, Эдв., Стекло, 295 f.; Ситвелл, С., Нидерланды, 147.

19. Джордж Демптер — Босуэллу, 26 августа 1763 г.

20. Босвелл в Голландии, 93.

21. Там же, 317.

22. Herold, Mistress to an Age, 143.

23. Там же, 144.

24. Блок, V, 56.

25. Там же, 108.

26. Хорн, Ф. У., История литературы скандинавского севера, 187.

27. Фридли и Ривз, История театра, 268.

28. Holberg, Seven One-Act Plays, 165–87.

29. Мэтьюс, Брандер, Главные драматурги Европы, 705.

30. Хольберг, Путешествие Нильса Клима в мировое подполье, 10.

31. Там же, 18.

32. 32.

33. 109.

34. 191.

35. 109.

36. Перевод Лонгфелло, в Van Doren, Mark, Anthology of World Poetry, 981.

37. Horn, Scandinavian Literature, 217.

38. Гудвин, А., Европейское дворянство, 136.

39. CMH, VI, 762.

40. Bain, R. N., Gustavus III, I, 56.

41. CMH, VI, 768.

42. Бейн, Густавус III, I, 124.

43. Андерссон, Ингвар, История Швеции, 281.

44. Хиггс, Физиократы, 87.

45. Бейн, Густавус III, I, 163.

46. CMH, VI, 776.

47. Enc. Brit., XXI, 653d; Smith, Preserved, History of Modern Culture, II, 460, 108.

48. Густафсон, Альрик, История шведской литературы, 112, 136.

49. Bain, Gustavus III, I, 260; Horn, 355.

50. Бэйн, II, 239.

51. Рог, 359 е.

52. Густафсон, 139 f.

53. Bain, Gustavus III, II, 286–88; Gustafson, 139 f.

54. Рог, 369.

55. Бэйн, II, 210.

56. Там же, I, 38.

57. Там же, II, 157.

ГЛАВА XXVII

1. Шекспир, Ричард II, акт II, сцена i.

2. Нуссбаум, История экономических институтов современной Европы, 130.

3. Намье, сэр Льюис, Перекрестки власти, 175.

4. Эштон, Т. С., Экономическая история Англии, 179.

5. Уотсон, Дж. С., Правление Георга III, 28.

6. Нуссбаум, 73.

7. Хаммонд, Дж. Л. и Барбара, Деревенский рабочий, 17.

8. Usher, A. P., An Introd. to the Industrial History of England, 323.

9. Квеннелл, М. и К., История повседневных вещей в Англии, 79.

10. Mantoux, Paul, The Industrial Revolution in the 18th Century, 258.

11. Сэмюэл Смайлс, Жизнь инженеров, в History Today, апрель, 1956, 263.

12. Там же, 263, 265.

13. Эпоха Вольтера, 517.

14. Манту, 326.

15. Usher, Introd. to Industrial History, 326.

16. Босвелл, Жизнь Джонсона, 598.

17. Липсон, Э., Рост английского общества, 190.

18. Mantoux, 385; George, London Life, 206–7.

19. Смит, Адам, Богатство народов, I, 73.

20. Манту, 439; Смит, 60.

21. Эштон, 203.

22. Манту, 70.

23. Артур Янг в Turberville, Johnson's England, I, 218.

24. Мюллер-Лайер, Ф., История социального развития, 221.

25. Манту, 420.

26. Там же, 421.

27. Барнс, Х. Э., Экономическая история западного мира, 313.

28. Вебб, Сидни и Беатрис, История профсоюзного движения, 51.

29. Эштон, 235.

30. Traill, H. D., Social England, V, 336.

31. Манту, 411.

32. Там же, 413.

33. 413.

34. Lecky, History of England, III, 135–36.

35. Смит, Богатство народов, I, 59.

36. Роджерс, Дж. Э. Т., Шесть веков работы и заработной платы, 89.

ГЛАВА XXVIII

1. Джордж, М. Д., Англия в переходный период, 218 f.

2. Там же, 219.

3. 218.

4. Namier, Structure of Politics at the Accession of George III, 80.

5. Новый CMH, VII, 245.

6. Лекки, История Англии, III, 172.

7. Уилсон, П. У., Уильям Питт Младший, 6.

8. Пламб, Дж. Х., Люди и места, 11.

9. Намье, Структура политики, 77–79.

10. Там же, 150.

11. Лекки, III, 171.

12. Блэкстоун, сэр У., Комментарии к законам Англии, 17 (с. 50 изд.).

13. Namier, Crossroads of Power, 133.

14. Теккерей, «Четыре Жоржа», 62.

15. CF. Butterfield, George III and the Historians, 175; Morley, John, Burke: A Historical Study, 9.

16. Lecky, III, II; Namier в History Today, September, 1953, p. 615.

17. Уотсон, Дж. С., Правление Георга III, 6.

18. Век Вольтера, гл. iii, раздел IX; настоящий том, гл. ii, разделы II, IV.

19. Уолпол, Гораций, Мемуары о правлении Георга III, II, 331.

20. Берк, Эдмунд, речь об американском налогообложении, в Speeches and Letters on American Affairs, 28.

21. Берк, Виндикация естественного общества, 9.

22. Там же

23. 12–20.

24. 20.

25. 22.

26. 44.

27. 21.

28. 48.

29. 50.

30. Морли, Джон, Берк, 13.

31. Виндикация, 4 (предисловие).

32. Берк, О вкусе и о возвышенном и прекрасном, 45 f.

33. Там же.

34. 93.

35. 95.

36. Маколей, Эссе, I, 454.

37. Морли, Берк, 30.

38. Там же, 104.

39. Boswell, Journal of a Tour to the Hebrides, 141.

40. Стивен, сэр Лесли, История английской мысли в XVIII веке, I, 222.

41. Парламентская история, XXXVII, 363, в Buckle, H. T., An Introd. to the History of Civilization in England, I, 327.

42. Piozzi, Hester Thrale, Anecdotes of the Late Samuel Johnson, 138.

43. Морли, Берк, 107.

44. В Кембриджской истории английской литературы, XI, 9.

45. Enc. Brit., XI, 644d.

46. Мур, Томас, Мемуары о жизни Шеридана, I, 78.

47. Дринкуотер, Джон, Чарльз Джеймс Фокс, 9, 11.

48. Стаэль, госпожа де, Германия, I, 277.

49. Теккерей, «Четыре Жоржа», 87.

50. Enc. Brit., IX, 568b.

51. Дринкуотер, 195.

52. Уолпол, Гораций, Письма, 4 февраля 1778 г.

53. Лекки, III, 468.

54. Гиббон, Эдвард, Мемуары, 54.

55. Национальная галерея, Лондон; Далвичский колледж; Национальная галерея, Вашингтон.

56. Мур, Шеридан, I, 17.

57. The Rivals, Act I, Sc. ii.

58. Там же, Ill, iii.

59. В Тейн, Х., Английская литература, 355.

60. Enc. Brit., XVII, 973b.

61. Уилсон, П. У., Уильям Питт, 58.

62. Дорн, У. Л., Конкуренция за империю, 75.

63. Уолпол, письмо от 31 октября 1760 года.

64. Ласки, Гарольд, Политическая мысль в Англии, от Локка до Бентама, 144.

65. Баттерфилд, Георг III, 173.

66. Лекки, III, 61.

67. Маколей, Эссе, I, 431.

68. Уилсон, Уильям Питт, 44.

69. Гиббон, Эдуард, Журнал, 145.

70. Enc. Brit., XXIII, 602b.

71. Там же.

72. Шервин, Джентльмен остроумия и моды: The Life and Times of George Selwyn, 47–53.

73. Джефферсон, Д. У., Проза восемнадцатого века, 140.

74. Уолпол, Мемуары о царствовании Георга III, I, 248.

75. Enc. Brit., XXIII, 603d.

76. Уолпол, Правление Георга III, I, 263.

77. Босвелл в большом путешествии: Италия, Корсика и Франция, 5.

78. Уолпол, Правление Георга III, III, 239.

79. Лекки, III, 151.

80. С. Маккоби, ред., Английская радикальная традиция, 2.

81. Lecky, III, 175–76.

82. Там же, 152.

83. Маккоби, 2.

84. Лекки, III, 153.

85. Юний, Письма, 3–6.

86. Юниус, письмо от 29 ноября 1769 года.

87. Письма, стр. 134, 148.

88. Там же, стр. 29.

89. Лекки, II, 468.

90. Уолпол, Правление Георга III, IV, 78; Лекки, III, 143.

91. Маккоби, 31.

92. Enc. Brit., XXIII, 603d.

93. CMH, VIII, 714.

94. Лекки, III, 268.

95. Там же, 300.

96. Уотсон, Правление Георга III, 174.

97. Эштон, 158; Трэлл, V, 115.

98. Хаммонд, Дж. Л. и Барбара, Возникновение современной промышленности, 32.

99. Лекки, III, 299.

100. Дринкуотер, 94.

101. CMH, VIII, 521.

102. Лекки, III, 331.

103. Бирд, Чарльз и Мэри, Восхождение американской цивилизации, I, 212.

104. Петерсон, Хьюстон, Сокровищница великих речей мира, 102–22.

105. Лекки, III, 530.

106. Там же, 531.

107. 545.

108. Петерсон, 143–46.

109. ХЭ, IX, 6.

110. Шервин, 205.

111. Берк, Речи и письма об американских делах, 84.

112. Там же, 118–19.

113. Дринкуотер, 145.

114. Уолпол, письмо от 11 сентября 1775 года.

115. Лекки, IV, 82.

116. Черчилль, сэр Уинстон, История англоязычных народов, II, 116.

117. Лекки, IV, 221.

118. Намье, Перекрестки, 130.

119. Enc. Brit., V, 833d.

120. Намье, Перекрестки, 164.

121. Уолпол, письмо от 5 марта 1772 года.

122. Лекки, III, 491.

123. CMH, VI, 570.

124. Там же, 572.

125. 578–80.

126. Уолпол, письмо от 2 марта 1773 года.

127. Уилсон, Уильям Питт, 171.

128. Morley, Burke, 33; Namier, Crossroads, 165–67.

129. Уотсон, Правление Георга III, 319.

130. Морли, Берк, 125.

131. Г. Г. С., Жизнь Р. Б. Шеридана, 113.

132. Маколей, Эссе, I, 633.

133. Петерсон, Великие речи, 179.

134. Гиббон, Мемуары, 334.

135. Маколей, I, 644.

136. Берк, «Замечания о состоянии нации» (1769), в Lecky, V, 335n.

137. Берк, речь «Об облегчении положения протестантов-диссидентов» (1773), в Morley, Burke, 69.

138. Уилсон, Уильям Питт, 226.

139. Stephen, English Thought in the 18th Century, I, 279.

140. Лекки, V, 449; Уилсон, 235.

141. Берк, Размышления о Французской революции, 8.

142. Enc. Brit., IV, 418c.

143. Берк, Размышления, 35.

144. Там же, 18 е.

145. 36.

146. 73.

147. Enc. Brit., IV, 418d.

148. CHE, X, 285.

149. Морли, Берк, 179.

150. Там же, 15.

151. Берк, Размышления, 93.

152. Там же, 6.

153. ХЭ, XI, 11.

154. Письмо члену Национального собрания, в «Размышлениях», 279.

155. Берк, 87.

156. Lecky, III, 218–19; Stephen, English Thought in the 18th Century, I, 251–52; Laski, 159, 171.

157. Ласки, 147.

158. Шервин, Селвин, 275.

159. Тейн, Английская литература, 416.

160. Уилсон, 325.

161. Г. Г. С., Жизнь Шеридана, 155.

ГЛАВА XXIX

1. Эккерман и Сорет, Беседы с Гете, 12 марта 1827 года.

2. Lecky, England in the 18th Century, VI, 139.

3. Quennell, Everyday Things, 93.

4. Джордж, Лондонская жизнь, 103.

5. Квеннелл, 90.

6. Джордж, 26.

7. Босвелл, Гебриды, 31.

8. Лекки, VI, 153.

9. Нуссбаум, История экономических институтов, 128.

10. Босуэлл, Жизнь Джонсона, 1, 781.

11. Шервин, Джордж Селвин, 34.

12. Там же, 125.

13. Дринкуотер, Чарльз Джеймс Фокс, 13.

14. Лекки, VI, 152.

15. Босуэлл, Джонсон, 978.

16. Век Вольтера, гл. ii, раздел VI.

17. Богатство народов, II, 276.

18. Stephen, English Thought, I, 421.

19. Безант, Лондон, 282–83.

20. Шервин, 288.

21. Викарий из Уэйкфилда, гл. xxiv.

22. Босуэлл, Джонсон, 338.

23. Лекки, VI, 268; Дринкуотер, 131.

24. Лекки, VI, 269.

25. Босуэлл, Джонсон, 846.

26. Уолпол, 22 марта 1780 г.

27. CMH, VI, 187.

28. Buckle, An Introd. to the History… of England, I, 321n.

29. Джордж, Лондонская жизнь, 135.

30. Ботсфорд, Дж. Б., Английское общество в XVIII веке, 332 f.

31. Блэкстон, Комментарии, 128–29.

32. Enc. Brit., XX, 780a.

33. Там же, 780d.

34. Фая, Бернард, Франклин, 77.

35. Моут, Век разума, 61.

36. Квеннелл, 9.

37. Уотсон, П. Б., Некоторые женщины Франции, 77.

38. Уолпол, Мемуары о царствовании Георга III, IV, 158.

39. Босуэлл, Джонсон, 597.

40. Берк, Размышления, 86.

41. Босуэлл в большом путешествии: Италия., 184.

42. Робертсон, Краткая история свободомыслия, II, 206.

43. Босвелл в Голландии, 62.

44. Гиббон, Упадок и падение Римской империи, V, 554.

45. Faÿ, La Franc-Maçonnerie, 273.

46. Век Вольтера, стр. 528, 580.

47. Каупер, «Задача», ii, строки 378–94.

48. Stephen, English Thought, II, 375.

49. Уолпол, 3 июня 1780 года.

50. Уолпол, 7 июня 1780 года.

51. 16 июня 1780 г.

52. Лекки, V, 189.

53. Сэр Ф. Д. Маккиннон, в Turberville, Johnson's England, II, 289.

54. Бентам, Джереми, Фрагмент о правительстве, 22.

55. Блэкстон, Комментарии, т. I, с. 3.

56. Комментарии (первоначальное изд.), кн. I, гл. vii.

57. Комментарии (изд. 1914 г.), т. II, с. 129.

58. Лекки, VI, 261.

59. Ibid., 255–58; Turberville, I, 17–21; Johnson, The Idler, Jan. 6, 1759.

60. Безант, Лондон, 608.

61. Бентам, Фрагмент, 10.

62. Там же.

63. Гл. iv, № 20.

64. Бентам, Фрагмент, 3.

65. Там же, 56.

66. Эпоха Вольтера, 139, 149, 529,687.

67. Мак, М. П., Джереми Бентам, 102–5.

68. Бентам, Введение в Принципы морали и законодательства, 189.

69. Кларк, Г. Н., Семнадцатый век, 127.

70. Дэвидсон, У. Л., Политическая мысль в Англии: The Utilitarians, 26.

71. Турбервилль, II, 178.

72. Манциус, Карл, История театрального искусства, V, 388.

73. Кратч, Сэмюэл Джонсон, 272.

74. Бартон, Маргарет, Гаррик, 53.

75. Там же, 59.

76. 50.

77. Берни, Фанни, Дневник, 12.

78. Хокинс, сэр Джон, Жизнь Сэмюэля Джонсона, 189.

79. Пирсон, Хескет, Джонсон и Босуэлл, 282.

80. Джонсон, Сэмюэл, Сочинения, I, 196.

81. Крутч, 37.

82. Джордж, Лондонская жизнь, 288.

83. Босвелл: The Ominous Years, 118.

84. Турбервилль, I, 195.

85. Джордж, Лондон, 171.

86. Там же, 24.

87. Турбервилль, I, 171.

88. Лондонский дневник Босуэлла, 81.

89. Босуэлл, Джонсон, 733.

ГЛАВА XXX

1. Гейрингер, Гайдн, 95.

2. Там же, 103.

3. Берни, Чарльз, История музыки, II, 868.

4. Уолпол, 23 июня 1789 года.

5. Национальная портретная галерея, Лондон.

6. Берни, II, 9.

7. Шервин, Селвин, 110.

8. Льюис, У. С., Гораций Уолпол, 107.

9. Турбервилль, II, 110.

10. Диллон, Гласс, 299.

11. Сэмюэл Смайлс в Mantoux, Industrial Revolution, 385.

12. Лондон, Королевская академия искусств.

13. Турбервилль, II, 10.

14. Там же, 91.

15. Уилсон, Уильям Питт, 97.

16. Коллекция леди Форд.

17. Гринвич, Англия, Национальный морской музей.

18. Лондон, Национальная галерея. (Нераспределенные картины находятся в частных коллекциях).

19. Национальная портретная галерея.

20. Там же.

21. Рейнольдс, сэр Джошуа, Портреты, 110.

22. Национальная портретная галерея.

23. Там же.

24. Сан-Марино, Калифорния, Художественная галерея Хантингтона.

25. Уотерхаус, Рейнольдс, 110.

26. Там же, 127.

27. 79.

28. 87.

29. 63.

30. 267.

31. 291; Лондон, Национальная галерея.

32. Уотерхаус, 57.

33. Коллекция Уоллеса, Лондон.

34. Рейнольдс, Пятнадцать бесед, 3.

35. Виленски, Р. Х., Английская живопись, 150.

36. Рейнольдс, Портреты, 167.

37. Босуэлл, Джонсон, 651.

38. Национальная портретная галерея.

39. Королевская академия искусств.

40. Рейнольдс, Пятнадцать дискурсов, 78 (Дискурс VI), 8 (1).

41. Там же, 7 (I).

42. 14 (II).

43. Там же.

44. 30 (III).

45. Там же.

46. 264 (XV).

47. Виленски, 113.

48. Аллан Каннингем в Clark, B. H., Great Short Biographies, 789.

49. Gillet, Louis, La Peinture, xviie et xviiie siècles, 416.

50. Вашингтон, Национальная галерея.

51. Эдинбург, Национальная галерея.

52. Миллар, Оливер, Томас Гейнсборо, 11.

53. Кларк, Б. Х., Биографии, 796.

54. Крейвен, Томас, Сокровищница шедевров искусства, 214.

55. Reynolds, Fifteen Discourses, 230 (xiv).

56. Уотерхаус, Гейнсборо, 36.

57. Пижоан, Джозеф, История искусства, III, 479.

58. Reynolds, Fifteen Discourses, 227 (xiv).

ГЛАВА XXXI

1. Lecky, England in the 18th Century, IV, 314.

2. Новый CMH, VIII, 28.

3. Там же, 714.

4. Лекки, IV, 317.

5. Д'Альтон, Э. А., История Ирландии, IV, 545; Enc. Brit., X, 659d.

6. Faÿ, La Franc-Maçonnerie, 399.

7. Смит, Адам, Богатство народов, I, 70.

8. Джонсон, Сочинения, II, 271, 345.

9. Босвелл, Гебриды, 135.

10. Enc. Brit., XX, 169d.

11. Снайдер, Ф. Б., Жизнь Роберта Бернса, 189.

12. Эпоха Вольтера, 184.

13. Там же, 507–86.

14. 586–602.

15. 139–61.

16. Рид, Томас, Сочинения, I, 7, 81, 91.

17. Там же, 12.

18. 106.

19. Юм, Дэвид, Трактат о человеческой природе, I, 254.

20. Рид, Сочинения, 423.

21. Дневник Босуэлла, 16 сентября 1769 года (Boswell in Search of a Wife, 293).

22. Лондонская национальная портретная галерея.

23. Эдинбургская национальная галерея.

24. Частная коллекция.

25. Карлайл, Шиллер, 103.

26. Уолпол, 11 июля 1759 года.

27. Гиббон, Мемуары, 122.

28. Стюарт, Дугалд, Жизнь Робертсона (1811), 305.

29. Гиббон, Мемуары, Приложение 22, стр. 296.

30. Блэк, Искусство истории, 15.

31. Брандес, Гете, I, 84.

32. См. «Эпоха веры», 498.

33. Thomson, Derick, The Gaelic Sources of Macphersorfs «Ossian», 4–5, 80.

34. Макферсон, Джеймс, Стихотворения, 40 (Фингал, книга I).

35. Там же, 49, 52, 54.

36. 415–16.

37. Джонсон, Сочинения, XII, 375; Босуэлл, Гебриды, 163.

38. Босуэлл, Джонсон, 496.

39. Томсон, Дерик, 16 ф.

40. Пряжка, фунт, 347.

41. Смит, Адам, Моральная и политическая философия, 75.

42. Там же, 255.

43. 191.

44. Ласки, Политическая мысль в Англии, 99, 101, 188; см. также Век Вольтера, 155.

45. Смит, Богатство народов, II, 107.

46. Там же, 113.

47. 121.

48. См. Век Вольтера, 138.

49. Богатство народов, II, 180.

50. Там же, I, 26, 29.

51. I, 119.

52. 129.

53. 129.

54. 42.

55. 75, 2.

56. 73.

57. 72, 345.

58. Роузбери, лорд, Питт, 4.

59. Уотерхаус, Рейнольдс, 329.

60. Автобиографическое письмо Бернса к Джону Муру, в Neilson, W. A., Robert Burns, I.

61. В Snyder, Burns, 54.

62. Там же, 67.

63. 67.

64. 239.

65. См. «Ординация».

66. Витте, Шиллер и Бернс, 10.

67. Hill, J. C., Love Songs and Heroines of Robert Burns, vii-x.

68. Бернс, Роберт, Сочинения, I, 85, 75.

69. Там же, 101.

70. Витте, Шиллер и Бернс, 10.

71. «Ячменные риги».

72. Бернс, Сочинения, I, 85, 77.

73. Там же, 50.

74. Браун, Хилтон, «Жил был парень», 23, 50.

75. Карлайл, Эссе о Бернсе, в Сочинениях, XIII, 294–96.

76. Бернс, Сочинения, 1,162.

77. Кит, Кристина, The Russet Coat, 81.

78. Бернс, Сочинения, I, 141.

79. Браун, Хилтон, 26.

80. Снайдер, 297.

81. Там же, 308.

82. Хилл, Дж. К., 102.

83. Снайдер, 360, 374, 379, 390.

84. Бернс, Роберт, и миссис Данлоп, Переписка, II, viii.

85. Бернс, Сочинения, I, 24.

86. Карри, Джеймс, Жизнь Роберта Бернса, в Бернс, Работы, II, 58.

87. Роберт Чемберс в Снайдере, 432.

88. Снайдер, 432–35.

89. Там же, 430.

90. Лондонский дневник Босуэлла, 108.

91. Пирсон, 107.

92. Лондонский дневник Босуэлла, 66.

93. Там же, 93.

94. 66.

95. 93.

96. 137.

97. 206–9.

98. Босвелл в большом путешествии: Германия и Швейцария, 44.

99. Boswell, Johnson, 237–40.

100. Лондонский дневник Босуэлла, 251, 281.

101. Босвелл в Голландии, 18 сентября 1763 года.

102. Там же, 387–90.

103. 46.

104. 157.

105. 259–61.

106. 314.

107. 328.

108. 330.

109. 349.

110. 368.

111. Босвелл о большом путешествии: Германия, 134.

112. Там же, 117.

113. 164–66.

114. 241.

115. Босуэлл в поисках жены, 24.

116. Там же, 36–37.

117. 76.

118. 207.

119. 240.

120. Босвелл для защиты, 140.

121. Босвелл: The Ominous Years, 34–48.

122. Там же, 304–7.

123. Маколей, Эссе, II, 539–41.

124. Босвелл: The Ominous Years, 338.

125. Босуэлл в поисках жены, 40.

126. Босвелл: The Ominous Years, Introd., x.

ГЛАВА XXXII

1. Джонсон, «Идлер», № 40.

2. Брук, Генри, Дурак качества, 80.

3. Кросс, Уилбур, Жизнь и времена Лоуренса Стерна, 99.

4. Там же, 179.

5. Там же.

6. 183.

7. Партон, Жизнь Вольтера, II, 267.

8. Mossner, E. C., Life of David Hume, 503.

9. Стерн, Лоуренс, Тристрам Шэнди, книга VIII, гл. ii.

10. Там же, кн. IV, гл. xxxviii.

11. Кросс, 263.

12. Стерн, Письма к Элизе, x.

13. Там же, письмо от 14 апреля 1767 года.

14. Стерн, Дневник, 24 апреля 1767 года.

15. Мур, Томас, Жизнь лорда Байрона, в Тейн, Английская литература, 477.

16. Маколей, Эссе, II, 565.

17. Берни, Фанни, Дневник, 17.

18. Берни, Фанни, Эвелина, 22.

19. Письмо от 5 марта 1772 года.

20. Уолпол, 28 февраля 1769 года.

21. См. Век Вольтера, 95–98.

22. Lewis, Horace Walpole, 12n; Wharton, Grace and Philip, Wits and Beaux of Society, II, 28.

23. Уолпол, «Воспоминания», в Письмах, I, xciii.

24. Письмо от 2 марта 1773 года.

25. Nicolson, Harold, The Age of Reason, 249.

26. Уолпол, Мемуары о царствовании Георга III, II, 154.

27. Письмо от 24 ноября 1774 года.

28. Николсон, 248.

29. Там же, 249.

30. Письмо от 24 июля 1756 года.

31. Письмо от 2 декабря 1762 года.

32. Шервин, Селвин, 104.

33. Письмо от 11 ноября 1766 года.

34. Уолпол, Мемуары о последних десяти годах царствования Георга Второго, стр. xl.

35. Письмо от 15 июня 1768 года.

36. 1 октября 1782 года.

37. 11 ноября 1763 года.

38. Льюис, Гораций Уолпол, 5.

39. 7 февраля 1772 года.

40. 12 января 1766 года.

41. Письмо Джону Чьюту, январь, 1766 г.

42. Льюис, 20.

43. Уортон, II, 83.

44. Льюис, 81.

45. 18 января 1759 года.

46. Гиббон, Мемуары, введение Г. Б. Хилла, xxi; Робертсон, Дж. М., Гиббон, 1.

47. Мемуары, 20.

48. Эпоха Вольтера, 127.

49. Мемуары, 45.

50. Там же, 51, 54.

51. 65.

52. 69.

53. 105.

54. 106, 156.

55. Гамбье-Парри, М., Мадам Неккер, 16.

56. Гиббон, Журнал, введение, Ixxii.

57. Мемуары, 107.

58. Там же, 120.

59. Гиббон, Essai sur l'étude de la littérature, in Miscellaneous Writings, No. 1.

60. Там же, liii.

61. Мемуары, 143.

62. Журнал, 22.

63. Там же, 136.

64. Мемуары, 153.

65. Робертсон, Дж. М., Гиббон, 117; Мемуары, 158.

66. Там же, 167.

67. Упадок и падение Римской империи, последняя страница.

68. Мемуары, Приложение 30.

69. Там же, 172.

70. 189.

71. 191n.

72. 193.

73. Робертсон, Гиббон, 119; Дринкуотер, Чарльз Джеймс Фокс, 206.

74. Лоу, Д. М., Эдвард Гиббон, 282.

75. Мемуары, 190.

76. Там же, 195.

77. 195.

78. Упадок и падение, I, 316. Ренан соглашался с Гиббоном по поводу Антонинов; см. его Marc Aurèle, 479, Calmann-Lévy, Paris, n.d.

79. Упадок и падение, I, 316.

80. Там же, 250.

81. 9 и 10 Вильгельм III, c. 22.

82. Упадок и падение, II, 72–73.

83. Там же.

84. 102–5.

85. 182.

86. 244; см. мнение Вольтера в «Эпохе Вольтера», 486.

87. Лоу, 260.

88. Сент-Бёв, Английские портреты, 152–53.

89. Лоу, 258.

90. Гиббон, Разные сочинения, 277.

91. Уолпол, 27 января 1781 года.

92. Мемуары, 211.

93. Упадок и падение, 432–33.

94. Мемуары, 213.

95. Там же, 215.

96. Лоу, 302.

97. Мемуары, 214.

98. Уолпол, 5 июня 1788 года.

99. Упадок и падение, VI, 656.

100. Мемуары, 225.

101. Там же, 89н.

102. Фуглум, пер. с англ. Эдварда Гиббона, 15.

103. Мемуары, 240.

104. Босуэлл, Джонсону, 19 марта 1781 г.

105. Лоу, 222–23.

106. Мемуары, 230–31.

107. Лоу, 320.

108. Мемуары, 228, 234; G. G. S., Жизнь Шеридана, 122.

109. Мемуары, Приложение 55.

110. Там же, 24 м.

111. Приложение 66.

112. Сент-Бёв, Английские портреты, 159.

113. Мемуары, приложение 66.

114. Там же, 339 и Приложение 62.

115. Гиббон, Переписка, II, 93, 298, в Мемуарах, 339.

116. Переписка, II, 255, в Robertson, Gibbon, 120.

117. Гиббон, Автобиография, изд. Everyman's Library, в Gay, P., Voltaire's Politics,

118. Мемуары, введение Г. Б. Хилла, xii.

119. Низкий, 344.

120. Гиббон, письмо от 11 ноября 1793 года.

121. Упадок и падение, изд. 1776 г., I, 206.

122. Бьюри, Дж. Б., в книге «Enc. Brit., X, 331d.

123. Упадок и падение, изд. J. B. Bury, I, xli.

124. Ibid., xlvii; Robertson, Gibbon, 15; Black, Art of History, 161.

125. Упадок и падение, IV, 673.

126. Там же, 99.

127. I, 314.

128. Вольтер, Сочинения, XVIa, 250–51.

129. Упадок и падение, III, 97.

130. VI, 337.

131. Ср. Фуглум, 136.

132. Упадок и падение, гл. lxiv.

133. V, 237.

134. Там же, 423.

135. Ill, 522.

136. Предисловие к изданию Милмана, стр. 6.

137. ХЭ, X, 445.

138. Seebohm, Frederick, The Age of Johnson, 228.

139. Уолпол, письмо от 15 ноября 1764 г.; Reign of George III, II, 25.

140. Невилл, Дж. К., Томас Чаттертон, 96.

141. Чаттертон, Полное собрание поэтических произведений, 207.

142. Там же, 64.

143. Уолпол, письма от 19 июня 1777 года и 24 июля 1778 года.

144. Ирвинг, Вашингтон, Оливер Голдсмит, 266.

145. Станца xlv.

146. Каупер, Уильям, Стихотворения, 135.

147. Сент-Бёв, Английские портреты, 173.

148. Каупер, 188.

149. ХЭ, XI, 89.

150. Сент-Бёв, Английские портреты, 176–77.

151. Каупер, 87.

152. См. Эпоха Вольтера, 331.

153. Каупер, «Задача», книга I, строка 749.

154. Там же, строка 718.

155. II, строки 1–7.

156. II, 11–28.

157. 206.

158. Каупер, Стихотворения, 172.

159. Enc. Brit., X, 495a (по Маколею).

160. Босуэлл, Джонсон, 252.

161. Там же, 305.

162. Гете, Правда и вымысел, II, 37, 170.

163. Теккерей, Английские юмористы, в Сочинениях, 28 м.

164. Ирвинг, 170.

165. Викарий из Уэйкфилда, предисловие.

166. Босуэлл, Джонсон, 449.

167. Бартон, Гаррик, 256.

168. Например, Рейнольдс, Портреты, 38.

169. Ирвинг, 121.

170. Garnett and Gosse, English Literature, III, 342; Irving, 320.

171. Босвелл для защиты, 167.

172. Теккерей, Английские юмористы, 291.

173. Там же.

174. Голдсмит, Оливер, Избранные произведения, 194.

ГЛАВА XXXIII

1. Босуэлл, Джонсон, 17.

2. Босвелл, Гебриды, 142.

3. Кратч, Джонсон, 12.

4. Пирсон, Джонсон и Босвелл, 6.

5. Крутч, 10.

6. Босуэлл, Джонсон, 564.

7. Enc. Brit., XIII, 109d.

8. Hill, G. Birkbeck, Johnsonian Miscellanies, II, 309; Greene, Donald, Politics of Samuel Johnson, 133.

9. Джонсон, Лондон, строка 202.

10. Хокинс, Жизнь Сэмюэля Джонсона, 55–57.

11. Крутч, 49.

12. Там же.

13. Turberville, Johnson's England, I, 318n.

14. Босуэлл, Джонсон, 94.

15. Enc. Brit., XIII, 110a.

16. Босуэлл, Джонсон, 1177.

17. Хокинс, 66.

18. Хьюм, Дэвид, Очерки литературные, моральные и политические, 52.

19. Джонсон, Сочинения, I, 213.

20. Там же, 215.

21. 217.

22. Хокинс, 98.

23. Johnson, The Rambler, 257–64.

24. Boswell, Holland Journal, Sept. 23, 1763.

25. Дэвис, Бертрам, Джонсон перед Босуэллом, 72.

26. Хилл, Г. Б., Рассуждения, I, 136.

27. Босуэлл, Джонсон, 165.

28. Там же, 242.

29. Шустер, М. Л., Сокровищница великих писем мира, 130.

30. Босуэлл, Джонсон, 992.

31. Там же, 157.

32. Boswell for the Defense, 55 (Mar. 23, 1772).

33. Словарь Джонсона, предисловие; стр. 20.

34. Там же, 284.

35. Босуэлл, Джонсон, 179.

36. Артур Мерфи в Джонсон, Работы, I, 89.

37. Сочинения, V, 419.

38. Расселас, гл. vi.

39. Там же, гл. xix.

40. Гл. xxviii.

41. Гл. xli.

42. Босуэлл, Джонсон, 228.

43. Там же, 260.

44. Уортон, Грейс и Филипп, «Умники и красавцы общества», I, 366.

45. Крутч, 264.

46. Пирсон, 184.

47. Босуэлл, Джонсон, 272.

48. Бейли, Джон, Доктор Джонсон и его окружение, 35.

49. Босвелл, 542.

50. Босвелл для защиты, 175.

51. Босвелл, Гебриды, 189.

52. Пирсон, 195.

53. Лондонский дневник Босуэлла, 234.

54. Piozzi, Anecdotes of the Late Samuel Johnson, 190.

55. Национальная портретная галерея.

56. Национальная галерея, Лондон.

57. Хокинс, 293.

58. Турбервилль, I, 384.

59. Босуэлл, Джонсон, 283; Хокинс, 147.

60. Босвелл, Гебриды, 136.

61. Босуэлл, Джонсон, 49.

62. Пирсон, 81.

63. Босвелл: The Ominous Years, 264.

64. Бейли, 29.

65. Босуэлл, Джонсон, 955.

66. Там же, 1197.

67. 293.

68. Пиоцци, 181.

69. Хокинс, 122.

70. Расселас, гл. xliii.

71. Хокинс, 132.

72. Босвелл, 586.

73. Турбервилль, II, 198.

74. Крутч, 369.

75. Это сообщение Хьюма, в Krutch, 221, и Pearson, 48; фразеология была сделана более пристойной у Босвелла.

76. Босвелл, Гебриды, 144.

77. Уолпол, 26 мая 1791 г.

78. Ирвин, Голдсмит, 183.

79. Пиоцци, 70.

80. Там же, 57.

81. Босуэлл, Джонсон, 1124.

82. Там же, 1126.

83. Бейли, 30.

84. Босвелл, 351.

85. Крутч, 366.

86. Босуэлл, Гебриды, 200.

87. Босуэлл, Джонсон, 343.

88. Босвелл: The Ominous Years, 133.

89. Лоу, Гиббон, 223.

90. Любовь-радость, Артур, Очерки истории идей, 39.

91. Уолпол, 28 марта 1786 года.

92. В Gibbon, Memoirs, 220n.

93. Босуэлл, Гебриды, 11.

94. Босуэлл, Джонсон, 222.

95. Гебриды, 140.

96. Джонсон, 988.

97. Пирсон, 262.

98. Грин, Дональд, Политика Сэмюэля Джонсона, 270.

99. Босуэлл, Джонсон, 744.

100. Там же, 1025.

101. 807.

102. 362.

103. Бейли, 104.

104. Босуэлл, Джонсон, 807.

105. Там же, 410.

106. 363.

107. 525.

108. 274.

109. Хокинс, 208.

110. Boswell, Johnson, 267, 414, 469, 514, 740; Boswell, London Journal, 276, 281.

111. Там же, 253; Джонсон, Сочинения, XII, 111.

112. Босуэлл, Джонсон, 787.

113. Там же, 341.

114. 309.

115. 486.

116. Грин, 161.

117. Там же, 167.

118. Налогообложение не тирания, в Сочинениях, XII, 225.

119. Босуэлл, Джонсон, 508.

120. Джонсон, Сочинения, XII, 198н.

121. Хокинс, 222.

122. Босуэлл, Джонсон, 505.

123. Там же, 507.

124. 654.

125. В Грин, 195.

126. Босуэлл, Джонсон, 33, 1051; Пиоцци, 14.

127. Босуэлл, Джонсон, 1102–3.

128. Там же, 282.

129. 421; Бейли, 103.

130. Пирсон, 252.

131. Там же, 251.

132. Lives of the English Poets, I, 63 («Milton»).

133. Расселас, гл. xxxi; Хокинс, 131.

134. Житие, I, 63.

135. Пирсон, 248.

136. Босуэлл, Джонсон, 352, 807.

137. Там же, 309.

138. 308.

139. Хопкинс, Марв А., Ханна Мор, 61.

140. Хокинс, 198.

141. Джонсон, Сочинения, X, 169.

142. Там же, 137, 149.

143. Крутч, 289.

144. Босвелл, Гебриды, 178.

145. Там же, 268.

146. Сочинения, XII, 413.

147. Пирсон, 237.

148. Босуэлл, Джонсон, 685n.

149. Житие, 1, 93.

150. Уолпол, 19 февраля 1781 года.

151. Уолпол, 14 апреля 1781 г.

152. Пиоцци, 186.

153. Крутч, 522.

154. Там же, 509.

155. Шустер, Сокровищница великих писем мира, 133.

156. Берни, Фанни, Дневник, 92.

157. Босуэлл, Джонсон, 1109.

158. Крутч, 547.

159. Босуэлл, Джонсон, 1059.

160. Хокинс, 255.

161. Там же, 259.

162. Крутч, 551.

163. Босуэлл, Джонсон, 1181.

164. Дэвис, Бертрам, Джонсон перед Босуэллом, vii.

165. CHE, X, 213.

166. Босвелл: The Ominous Years, 103.

167. Например, Boswell, Note Book, xvii, 1, 23; Krutch, Johnson, 384.

168. Например, Босуэлл: The Ominous Years, ii.

169. Босуэлл, Джонсон, x.

170. Ханна Мор, Письма, 102.

171. CHE, X, 213.

172. Письмо от 26 мая 1791 года.

ГЛАВА XXXIV

1. Гуч, Мария Тереза, 124.

2. Там же, 7.

3. 8.

4. Беарн, миссис, придворная художница, 323.

5. Ereole, Gay Court Life, 272.

6. Кастелот, Андре, королева Франции, 20.

7. Цвейг, Стефан, Мария-Антуанетта, 5.

8. Падовер, Сол, Жизнь и смерть Людовика XVI, 30.

9. Гуч, Мария Тереза, 122.

10. Падовер, 30.

11. Кастелот, 37.

12. Там же, 40.

13. Цвейг, 21.

14. Кастелот, 64.

15. Там же, 73; Dakin, Turgot and the Ancien Régime, 19.

16. Уолпол, 10 июля 1774 года.

17. Матьез, Альберт, Французская революция, 9.

18. Tocqueville, L' Ancien Régime, 122.

19. Мейн, сэр Генри, Древнее право, 48.

20. Коббан, Альфред, История современной Франции, I, 127.

21. Тейн, Древний режим, 95.

22. Там же, 68–69.

23. Матьез, 5.

24. Тейн, Древний режим, 118, 98.

25. Эрколе, 370.

26. Кастелот, 85.

27. Кампан, мадам, Мемуары, I, 317.

28. Моссикер, Фрэнсис, «Ожерелье королевы», 201.

29. Там же, 163.

30. Кастелот, 66, 158.

31. Lacroix, The Eighteenth Century, 35.

32. Виже-Лебрен, мадам, Мемуары, 56.

33. Desnoiresterres, Voltaire et la société fran ç aise, VIII, 294.

34. Кастелот, 174.

35. Коббан, Альфред, Историки и причины Французской революции, 5, 14.

36. Мадам Кампан приводит несколько примеров (Memoirs, I, 190–94).

37. Коббан, История современной Франции, I, 115.

38. Кастелот, 123.

39. Faÿ, Bernard, Louis XVI, ou La Fin d'un monde, 311.

40. Хейвенс, Г. Р., Эпоха идей, 392.

41. В Моссикер, Ожерелье королевы, 160.

42. Кастелот, 119.

43. Padover, The Revolutionary Emperor, 119, 125.

44. Там же, 119.

45. Кастелот, 122.

46. Там же, 121.

47. 124.

48. Цвейг, Мария-Антуанетта, 137.

49. Падовер, Людовик XVI, 102.

50. Сегюр, маркиз де, Мария-Антуанетта, 104.

51. Там же.

52. Мишле, История Франции, V, 491.

53. «Добродушный король».

54. Кампан, мадам, Мемуары, I, 178.

55. Падовер, Людовик XVI, 118–19.

56. Funck-Brentano, L'Ancien R é gime, 545.

57. Гиббон, Упадок и падение, изд. J. B. Bury, IV, 529.

58. Падовер, Людовик XVI, 23.

59. Кампан, мадам, I, 185n.

60. Фая, Людовик XVI, 8.

61. Тейн, Древний режим, 304.

62. Функ-Брентано, 546.

63. Кампан, I, 180.

64. Стрыйенски, Восемнадцатый век, 213.

65. Гуч, Екатерина Великая, 230.

66. Гете, Правда и вымысел, II, 350.

67. Дейкин, Тюрго, 126.

68. Сэй, Леон, Тюрго, 101.

69. Робинсон, Дж. Х., Чтения по европейской истории, 426.

70. См. Эпоха Людовика XIV, 160.

71. Вольтер, Сочинения, XXIb, 347.

72. Партон, Жизнь Вольтера, II, 535.

73. Мартин, Х., История Франции, XVI, 340.

74. Dakin, 187; Padover, Louis XVI, 75.

75. Скажи, 12.

76. Дейкин, 152; Токвиль, 190.

77. Токвиль, 190.

78. Say, 161–66; Funck-Brentano, 554.

79. Ренар, Жорж, Гильдии в Средние века, 125.

80. Мартен, Х., Франция, XVI, 371.

81. Там же, 372.

82. Тейн, Древний режим, 237.

83. Падовер, Людовик XVI, 92.

84. Дейкин, 221.

85. Say, 185–91.

86. Dakin, 263; Martin, H., France, XVI, 379.

87. Мишле, История Франции, V, 480.

88. Сей, 43.

89. Warwick, Mirabeau and the French Revolution, 104. О госпитале L'Hôpital см. The Age of Reason Begins, 337–45.

90. Jaurès, Jean, Histoire socialiste de la Révolution française, I, 159.

91. Мартен, Х., Франция, XVI, 387.

92. Тейн, Древний режим, 302.

93. Мишле, История Франции, V, 488.

94. Кампан, мадам, 1,181.

95. Токвиль, 191.

96. Lecky, History of England in the 18th Century, V, 39–41.

97. Падовер, Людовик XVI, 108; Мартин, Х., Франция, XVI, 416.

98. Беккер, Карл, Небесный город философов XVIII века, 77.

99. Лекки, IV, 50.

100. History Today, October, 1957, 659.

101. Мартен, Х., Франция, XVI, 428.

102. Моррис, Р. Б., Миротворцы, 104–7.

103. CMH, VIII, 93.

104. Гуч, Екатерина Великая, 97.

105. Мартин, Х., Франция, XVI, 500–1.

106. Там же, 504.

107. Мэхэн, А. Т., Влияние морской силы на историю, 337.

108. Моррис, Миротворцы, 178–81.

109. Lecky, IV, 256–59.

110. Там же.

111. Моррис, 277.

112. Там же, 461.

113. Токвиль, 155.

114. Там же, 119.

ГЛАВА XXXV

1. Партон, Жизнь Вольтера, II, 491.

2. Там же, 496.

3. Pomeau, La Religion de Voltaire, 427.

4. Chaponniére, Voltaire chez les calvinistes, 262.

5. Фаге, Литературная история Франции, 508.

6. Лансон, Гюстав, Вольтер, 158.

7. Торри, Н. Л., Дух Вольтера, 150.

8. Брандес, Вольтер, II, 317.

9. Ваньер в Партоне, II, 564.

10. Там же.

11. Примечание к Уолполу, Письма, VII, 35.

12. Брандес, Вольтер, II, 322; Партон, II, 367.

13. Desnoiresterres, Voltaire et la société française, VIII, 199–200; Campan, I, 323; Martin, H., Histoire de France, XVI, 393.

14. Партон, Жизнь Вольтера, II, 568.

15. Брандес, II, 324.

16. Помо, 263.

17. Noyes, Voltaire, 583.

18. Помо, 307.

19. Desnoiresterres, VIII, 230.

20. Лансон, Вольтер, 200.

21. Desnoiresterres, VIII, 232–33.

22. Там же, 235.

23. 236.

24. 245.

25. Винер, Лев, Антология русской литературы, I, 357.

26. Нойес, 600.

27. Брандес, Вольтер, II, 336.

28. Там же, 337.

29. Desnoiresterres, VIII, 283–91.

30. Виже-Лебрен, Мемуары, 199.

31. Ducros, French Society in the 18th Century, 121.

32. Desnoiresterres, VIII, 302.

33. Там же, 306; Brandes, Voltaire, II, 340.

34. Стрэчи, Литтон, Книги и персонажи, 12 м.

35. Брандес, II, 341.

36. Деснуарестеры, VIII, 334, 365.

37. Помо, 447.

38. Desnoiresterres, VIII, 359.

39. Ibid., 366; Créqui, Marquise de, Souvenirs, 235n.

40. Брандес, Вольтер, II, 348.

41. Гуч, Екатерина Великая, 70.

42. В Brandes, Voltaire, II, 94n.; порядок немного изменен.

43. Там же, 354.

44. Партон, II, 494.

45. Вольтер, La Guerre de Genève, в Josephson, Rousseau, 479.

46. Хендель, Карл, гражданин Женевы, 92.

47. Джозефсон, 481.

48. Хендель, Гражданин, 98.

49. Там же, 99 (письмо от 10 октября 1769 года).

50. Там же, 101 (письмо от 17 января 1770 г.).

51. См. Эпоха Вольтера, 565.

52. Мишле, История Франции, V, 485.

53. Морли, Руссо, II, 156.

54. Джозефсон, 495.

55. Руссо, «Исповедь», II, конец.

56. Джозефсон, 501.

57. Там же.

58. Деснуарестеры, VII, 488:

59. Vaughn, C. E., Political Writings of Rousseau, II, 445.

60. Там же, 376, 381.

61. Rousseau, Rousseau juge de Jean-Jacques, p. x.

62. Там же, 19.

63. 64–67.

64. 120, 124.

65. 117–18.

66. 292, 302, 327.

67. Третий диалог.

68. Rousseau Juge, 319 f.

69. Джозефсон, 508.

70. Грёзы одинокого, Девятый променад.

71. Джозефсон, 518.

72. Masson, P. M., La Religion de Rousseau, II, 213–15, 301–2.

73. Там же, 246.

74. Josephson, 502; Faguet, Vie de Rousseau, 399.

75. Джозефсон, 527.

76. Бэббит, Ирвинг, Испанский характер и другие очерки, 225.

77. Кассирер, Вопрос о Руссо, 39.

78. Lemaître, Rousseau, 247.

79. Lanson, Histoire de La Littérature Française, 798.

80. Гете, Правда и вымысел, II, 236.

81. Шиллер, «Руссо», в Стихотворениях, 25. В Сочинениях.

82. В Maritain, Three Reformers, 225.

83. Collection complète Des Oeuvres, I, 186.

84. Кассирер, Вопрос о Руссо, 39.

85. Помо, 340.

86. Masson, P. M., La Religion de Rousseau, III, 239–44.

87. Там же, 74.

88. В Morley, Rousseau and His Era, II, 273.

89. Masson, La Religion, III, 227.

90. Берк, «Письмо члену Национального собрания», в «Размышлениях о Французской революции», 262.

91. Тейн, Древний режим, 317.

92. Леметр, 361.

93. Lanson, Histoire de la littérature Fran-çaise, 798.

94. Crocker, The Embattled Philosopher, 310.

95. Сегюр, Жюли де Леспинас, 402.

96. Письмо от 27 февраля 1777 года, в Hazard, European Thought, 323.

97. Форд, Мириам де, Любовь к детям, 212.

98. Хэвенс, Эпоха идей, 351.

99. Crocker, Embattled Philosopher, 400.

100. Руссо Жюж де Жан-Жак, «Avertissement», v-vi.

101. Crocker, Embattled Philosopher, 433.

102. Сент-Бёв, Портреты XVIII века, II, 213.

103. Шапиро, Дж. С., Кондорсе, 69.

104. Рассел, Бертран, История западной философии, 722.

105. Schapiro, Condor cet, 91.

106. Мартин, Х., Франция, XVI, 525.

107. Шапиро, 96–97.

108. Так гласит меморандум, хранящийся в Библиотеке Института.

109. См. «Эпоха Вольтера», 775.

110. Кондорсе, Эскиз исторической картины прогресса разума, стр. v.

111. Там же, 105.

112. 10.

113. 179.

114. Aulard, A., The French Revolution, I, 123.

115. Шапиро, 80, 88.

116. Кондорсе, 193.

117. Там же, x-xi, 175.

118. 4.

119. 188.

120. 169.

121. 202.

122. Шапиро, 107.

123. Токвиль, 8.

124. Тейн, Древний режим, 317.

125. Аулард, I, 83.

126. Робертсон, Дж. М., Краткая история свободомыслия, II, 284.

127. Aulard, I, 83.

128. Робертсон, Дж. М., Краткая история, 288.

129. Токвиль, 165.

130. В книге Се, Анри, Экономические и социальные условия во Франции в XVIII веке, 107.

131. Падовер, Людовик XVI, 6, 7, 11.

132. Токвиль, 156.

133. Masson, P. M., La Religion de Rousseau, III, 237.

ГЛАВА XXXVI

1. Sée, Economic and Social Conditions, 61; Jaurès, Histoire socialiste, I, 60; Taine (The French Revolution, I, 168) оценил стоимость церковного имущества в четыре миллиарда ливров.

2. Герберт, Сидней, Падение феодализма во Франции, 40.

3. Mornet, Daniel, Les Origines intellectuelles de la Révolution Française, 278.

4. Ibid., 274; Sée, 66.

5. Там же; Тэн, Французская революция, I, 162–63.

6. Се, 66.

7. Тейн, Французская революция, I, 167.

8. Берк, Эдмунд, Размышления о Французской революции, 142.

9. Сангер, У., История проституции, 131.

10. Се, 23; Морне, 276.

11. Виже-Лебрен, Мемуары, 14.

12. Лакруа, Поль, Восемнадцатый век во Франции, 346.

13. Тейн, Древний режим, 291.

14. Морнет, 335.

15. Лакруа, 265.

16. Морнет, 331.

17. Фая, Людовик XVI, 280.

18. Мартин, Х., История Франции, XVI, 512.

19. Фая, 280.

20. Lecky, England in the 18th Century, V, 308.

21. Мартин, Х., Франция, XVI, 353.

22. Морнет, 212.

23. Funck-Brentano, L' Ancien Régime, 554.

24. Мартин, Х., Франция, XVI, 585.

25. Токвиль, 9.

26. Герберт, С., Падение феодализма, 84.

27. См. Век Вольтера, 776–80.

28. В книге Crocker, Age of Crisis, 392.

29. В Беккер, Небесный город, 80.

30. Карлайл, Эссе о Дидро.

31. Restif de La Bretonne, La Vie de Mon Père, 90 f.

32. Тейн, Древний режим, 380.

33. Лацио, Шодерлос де, «Опасные связи», письмо LXVI.

34. См. Платон, Республика, № 338–44.

35. Де Сад, граф, Джульетта, в Crocker, Age of Crisis, 15.

36. Герард, Альберт, Жизнь и смерть идеала, 294.

37. Mme. d'Oberkirch в Taine, Ancient Regime, 163.

38. Колер, Карл, История костюма, 366.

39. Boehn, Modes and Manners, IV, 215.

40. В книге Loomis, Du Barry, 169.

41. Упадок и падение Римской империи, около конца гл. xix.

42. Гиббон, Переписка, II, 46, в Мемуарах, 222n.

43. См. Век Вольтера, 301–2.

44. Уолпол, 2 декабря 1765 года.

45. Ковен, Анна де, Гораций Уолпол и госпожа Дю Деффан, 102, 116.

46. Там же, 127.

47. Уотсон, Пол, Некоторые женщины Франции, 90.

48. Там же

49. 89; Koven, 157.

50. Там же, 195.

51. Crocker, Embattled Philosopher, 354.

52. Гамбье-Парри, Мадам Неккер, 78.

53. Там же, 215.

54. Креки, маркиза де, Сувениры, 192–94.

55. Гамбиер-Парри, 250.

56. Андерсон, Э., Письма Моцарта, II, 787.

57. Эйнштейн, Моцарт, 356.

58. Леспинасс, Письма, 138.

59. Роллан, Ромен, Эссе о музыке, 147.

60. Grove's Dictionary of Music, II, 456.

61. Янг, Артур, Путешествия по Франции, 67.

62. Лувр.

63. В Институте, Париж.

64. Дилк, леди Эмилия, Французские архитекторы и скульпторы, 130. В настоящее время она находится в Школе изящных искусств в Париже.

65. Журнал «Тайм», 31 января 1764 г., с. 44.

66. Там же

67. Все в Лувре.

68. Оба находятся в Лувре.

69. Виже-Лебрен, 42.

70. Лувр.

71. Частная коллекция.

72. Taine, French Revolution, I, 141; Mornet, Origines intellectuelles, 419; La Fon-tainerie, French Liberalism, 23.

73. Морнет, 443.

74. Лекки, V, 394.

75. Морнет, 426.

76. Enc. Brit., XVI, 349d.

77. Лекки, V, 425.

78. Дюкро, Французское общество, 314.

79. Там же

80. Фагет, Литературная история, 539.

81. Шамфор, Себастьен, Максимы, 25.

82. Там же, 27.

83. 6.

84. 71.

85. 67.

86. 69.

87. 62.

88. 87.

89. 89.

90. 26.

91. 539.

92. Там же, предисловие, с. 50.

93. В Masson, La Religion de Rousseau, III, 137–38.

94. Bernardin de Saint-Pierre, Paul et Virginie, 15, 34, 58.

95. В Bury, J. B., The Idea of Progress, 200; курсив наш.

96. Restif de La Bretonne, La Vie de mon père, 75.

97. Палаш, Четыре романиста старого режима, 172.

98. Там же, 191.

99. Restif, La Vie de mon père, 14.

100. Chadourne, Restif de la Bretonne, 185.

101. Там же, 354.

102. Палаш, 246.

103. Чадурн, 223.

104. Там же, 219.

105. Restif, Les Nuits de Paris, Nos. 109–114.

106. Там же, № 112.

107. 103.

108. Янг, Артур, 143.

109. Бомарше, письмо от 16 июня 1755 года, в Loménie, Beaumarchais and His Times, 55.

110. Там же, 78.

111. 94.

112. Вольтер, письмо от 3 января 1774 года.

113. Ломени, Бомарше, 263, 269 f.

114. Хейвенс, Эпоха идей, 368.

115. Бомарше, «Севильский цирюльник», акт I, в Matthews, Chief European Dramatists, 332.

116. Там же

117. Блом, Эрик, Моцарт, 119н.

118. Ломени, Бомарше, 250.

119. Там же, 252.

120. Le Manage D' F igaro, указания игрокам, in'Beaumarchais, Oeuvres, 184.

121. Там же, Акт II, Сц. ii.

122. V, vii.

123. V, Xii.

124. II, xxi.

125. V, iii.

126. Предисловие, Oeuvres, 172.

127. Ломени, Бомарше, 351.

128. Там же, 383–84.

129. Гавены, 382.

130. Ломени, 348.

ГЛАВА XXXVII

1. Се, Экономические и социальные условия, 8.

2. Лабрусс, К. Э., в Коббан, Историки и… Французская революция, 35.

3. Янг, Артур, Путешествия по Франции, 70.

4. Там же, 19.

5. Герберт, Падение феодализма, 5–10.

6. Там же, 12, 15.

7. Лефевр, Жорж, Пришествие Французской революции, 121.

8. Се, Экономические условия, 54.

9. Jaurès, Histoire socialiste, I, 36.

10. Mornet, Origines intellectuelles de la Révolution, 143.

11. Мишле, История Франции, V, 548.

12. Мартин, Х., Франция, XVI, 512н.

13. Tocqueville, 193; Taine, Ancient Regime, 300 f.; Taine, French Revolution, I, 157.

14. Гудвин, Европейское дворянство, 41.

15. Аргенсон, маркиз д', «Размышления о реформировании государства», в «Се, экономические условия», 109.

16. Янг, 24.

17. Herbert, Fall of Feudalism, 58; Sée, 5; Gershoy, From Despotism to Revolution, 310.

18. Шамфор, Максимы, 90.

19. Янг, 125, 61.

20. Лефевр, 116; см. также Taine, Ancient Regime, 335–36.

21. Лефевр, 118.

22. Там же.

23. Жорес, I, 76.

24. Новый CMH, VII, 237.

25. Mousnier and Labrousse, Le Dix-buitième Siècle, 137.

26. Стрыйенски, Восемнадцатый век, 271.

27. Лефевр, 87.

28. Лакруа, Восемнадцатый век во Франции, 340.

29. Френч, Сидни, Факел и горнило: Жизнь и смерть Антуана Лавуазье, 87.

30. Янг, 103.

31. Лефевр, 97.

32. Там же, 21.

33. Sée, 183; Renard and Weuler sée, Life and Work in Modern Europe, 198.

34. Муснье и Лабрусс, 186.

35. Тейн, Древний режим, 387.

36. Там же, 388.

37. Jaurès, Histoire socialiste, I, 109.

38. Там же, 110.

39. Там же.

40. Тейн, Древний режим, 334.

41. Там же, 361.

42. Lecky, V, 394; Gershoy, 308.

43. Жорес, I, 69.

44. Там же, 68.

45. Се, 148.

46. Коббан, История современной Франции, I, 123.

47. Jaurès, I, 62; Sée, 197–98.

48. Тейн, Древний режим, 351–52.

49. Лефевр, 14.

50. Жорес, I, 62.

51. Там же, 98.

52. Бирд, Мириам, История делового человека, 404.

53. Тейн, 320.

54. Борода, Мириам, 352.

55. Лекки, V, 484.

56. См. выше, гл. iii, раздел v.

57. Lichtenberger, André, Le Socialisme et la Révolution française, 35; Martin, Kingsley, Rise of French Liberal Thought, 252.

58. Лихтенбергер, 447.

59. Там же, 446–50.

60. Enc. Brit., II, 238b.

61. Lichtenberger, 442 f.

62. Морнет, 360.

63. Там же, 364; Лефевр, 43.

64. Камминг, Иэн, Гельвеций, 126–28.

65. Там же, 119.

66. Фюлоп-Миллер, Р., Власть и тайна иезуитов, 436.

67. Faÿ, La Franc-Maçonnerie, 242.

68. Georgel, Memoirs, II, 310, в Buckle, lb, 665.

69. Морнет, 450.

ГЛАВА XXXVIII

1. Янг, Артур, Путешествия по Франции, 15.

2. Сегюр, Мария-Антуанетта, 121; Кастелот, 184.

3. Фая, Людовик XVI, 293.

4. Гуч, Мария Тереза, 168.

5. Виже-Лебрен, Мемуары, 57.

6. Моссикер, Ожерелье королевы, 36.

7. Там же, 37, 200. 203.

8. 105.

9. Жизнеописание Жанны де Валуа, написанное ею самой, в Моссикере, 63.

10. Enc. Brit., VII, 321a.

11. Моссикер, 183–84.

12. Там же, 226.

13. 273.

14. 269.

15. Фая, Людовик XVI, 275.

16. Моссикер, ix.

17. Мартен, Х., Франция, XVI, 539.

18. Тейн, Древний режим, 92.

19. Мартин, Х., XVI, 573.

20. Пейн, Томас, Права человека, 80.

21. Стрыйенски, Восемнадцатый век, 286.

22. Янг, Артур, 92.

23. Там же, 97.

24. Жерар, А., Жизнь и смерть идеала, 308.

25. Мартин, Х., Франция, XVI, 597.

26. Лефевр, 29; Коббан, История современной Франции, I, 128.

27. Мартин, Х., XVI, 608.

28. Стюарт, Дж. Х., Документальный обзор Французской революции, 27–29; Мартин, Х., XVI, 612.

29. Мишле, Французская революция, 118.

30. Мишле, История Франции, V, 545.

31. Faÿ Louis XVI, 308; Taine, French Revolution, I, 2.

32. Aulard, I, 129; Michelet, French Revolution, 73.

33. Lichtenberger, 20; Martin, H., XVI, 630n.

34. Токвиль, 121.

35. Герберт, Падение феодализма, 76, 87.

36. Там же, 76.

37. CMH, VIII, 128.

38. Барту, Луи, Мирабо, 11.

39. Там же, 62.

40. 68.

41. Мишле, История Франции, V, 515.

42. Crocker, Embattled Philosopher, 436.

43. Барту, 91.

44. Там же, 97.

45. 118.

46. 138.

47. 162.

48. 163; Martin, H., France, XVI, 624.

49. Жорес, I, 77.

50. Мишле, История Франции, V, 554.

51. Герберт, Падение феодализма, 95.

52. Тэн, Французская революция, I, 17.

53. Тейн, Древний режим, 378.

54. Мартин, Х., Франция, XVI, 625.

55. Лефевр, 94.

56. Enc. Brit., XVI, 909d.

57. Фейя Людовика XVI, 312.

58. Там же, 305.

59. Enc. Brit., XII, 491b.

60. Тэн, Французская революция, I, 28.

61. Enc. Brit., XII, 491b.

62. Тейн, I, 28.

63. CMH, VIII, 133; Коббан, История современной Франции, I, 140.

64. Барту, 171.

65. Янг, Артур, 153.

66. Лефевр, 72.

67. Янг, 176.

68. Лефевр, 76.

69. Янг, 176.

70. Лефевр, 77.

71. Янг, 177.

72. Мишле, Французская революция, 137; Лефевр, 80–81.

73. Речь от 8 июля 1789 года, в Barthou, 186.

74. Мадам Кампан, Мемуары, I, 358.

75. Mme. de Staël, Considérations Sur la Révolution française, in Ducros, French Society, 316.

76. Кропоткин, Петр, Великая французская революция, 61–63.

77. Мишле, Французская революция, 133.

78. Там же, 141.

79. Лефевр, 86.

80. Тэн, Французская революция, I, 42.

81. Мишле, Французская революция, 150.

82. Лефевр, 101.

Content

Уильям Джеймс Дюрант, Ариэль Дюрант
Руссо и Революция
История цивилизации во Франции, Англии и Германии от 1756 г. до 1756 г. и в остальной Европе от 1715 г. до 1789 г.

КНИГА I. ПРЕЛЮДИЯ

ГЛАВА I. Руссо-странник 1712–56

I. ИСПОВЕДАНИЯ

II. БЕЗДОМНЫЕ: 1712–31

III. МАМАН: 1729–40 ГГ

IV. ЛИОН, ВЕНЕЦИЯ, ПАРИЖ: 1740–49 ГГ

V. ЯВЛЯЕТСЯ ЛИ ЦИВИЛИЗАЦИЯ БОЛЕЗНЬЮ?

VI. ПАРИЖ И ЖЕНЕВА: 1750–54 ГГ

VII. ПРЕСТУПЛЕНИЯ ЦИВИЛИЗАЦИИ

VIII. КОНСЕРВАТОР

IX. ПОБЕГ ИЗ ПАРИЖА: 1756 ГОД

ГЛАВА II. Семилетняя война 1756–63 гг.

I. КАК НАЧАТЬ ВОЙНУ

II. ПРЕСТУПНИК: 1756–57 ГГ

III. ОТ ПРАГИ ДО РОССБАХА: 1757 ГОД

IV. ЛИСА В БУХТЕ: 1757–60 ГГ

V. СТАНОВЛЕНИЕ БРИТАНСКОЙ ИМПЕРИИ

VI. ИСТОЩЕНИЕ: 1760–62 ГГ

VII. МИР

КНИГА II. ФРАНЦИЯ ПЕРЕД ПОТОПОМ 1757–74

ГЛАВА III. Жизнь государства

I. ХОЗЯЙКА УЕЗЖАЕТ

II. ВОССТАНОВЛЕНИЕ ФРАНЦИИ

III. ФИЗИОКРАТЫ

IV. ВОЗВЫШЕНИЕ ТЮРГО: 1727–74 ГГ

V. КОММУНИСТЫ

VI. КОРОЛЬ

VII. ДЮ БАРРИ

VIII. CHOISEUL

IX. ВОССТАНИЕ ПАРЛЕМЕНТОВ

X. КОРОЛЬ УЕЗЖАЕТ

ГЛАВА IV. Искусство жизни

I. НРАВСТВЕННОСТЬ И БЛАГОДАТЬ

II. МУЗЫКА

III. ТЕАТР

IV. МАРМОНТЕЛЬ

V. ЖИЗНЬ ИСКУССТВА

VI. ВЕЛИКИЕ САЛОНЫ

ГЛАВА V. Вольтер Патриарх 1758–78

I. ДОБРЫЙ ГОСПОДЬ

II. СКИПЕТР ПЕРА

III. ВОЛЬТЕР ПОЛИТИКУС

IV. РЕФОРМАТОР

V. САМ ВОЛЬТЕР

ГЛАВА VI. Руссо-романтик 1756–62

I. В СКИТУ: 1756–57 ГГ

II. В ЛЮБВИ

III. МНОГО ДЕЛ

IV. РАЗРЫВ С ФИЛОСОФАМИ

V. НОВАЯ ЭЛОИЗА

ГЛАВА VII. Руссо-философ

I. ОБЩЕСТВЕННЫЙ ДОГОВОР

II. ÉMILE

ГЛАВА VIII. Руссо-изгой 1762–67

I. ФЛАЙТ

II. РУССО И АРХИЕПИСКОП

III. РУССО И КАЛЬВИНИСТЫ

IV. РУССО И ВОЛЬТЕР

V. БОСУЭЛЛ ВСТРЕЧАЕТ РУССО

VI. КОНСТИТУЦИЯ ДЛЯ КОРСИКИ

VII. ФУГИТИВ

VIII. РУССО В АНГЛИИ

КНИГА III. КАТОЛИЧЕСКИЙ ЮГ 1715–89

ГЛАВА IX. Италия Феликс 1715–59

I. ЛАНДШАФТ

II. МУЗЫКА

III. РЕЛИГИЯ

IV. ОТ ТУРИНА ДО ФЛОРЕНЦИИ

V. КОРОЛЕВА АДРИАТИКИ

VI. РИМ

VII. НАПЛЕС

ГЛАВА X. Португалия и Помбал 1706–82

I. ДЖОН V: 1706–50

II. ПОМБАЛ И ИЕЗУИТЫ

III. ПОМБАЛ-РЕФОРМАТОР

IV. ТРИУМФ ПРОШЛОГО

ГЛАВА XI. Испания и Просвещение 1700–88

I. MILIEU

II. ФИЛИПП V: 1700–46

III. ФЕРДИНАНД VI: 1746–59

IV. ПРОСВЕЩЕНИЕ В ИСПАНИИ

V. ШАРЛЬ III: 1759–88

VI. ИСПАНСКИЙ ХАРАКТЕР

VII. ИСПАНСКИЙ УМ

VIII. ИСПАНСКОЕ ИСКУССТВО

IX. ФРАНСИСКО ДЕ ГОЙЯ-И-ЛУСЬЕНТЕС

ГЛАВА XII. Долина, Италия 1760–89

I. ПРОЩАЛЬНАЯ ЭКСКУРСИЯ

II. ПАПЫ, КОРОЛИ И ИЕЗУИТЫ

III. ЗАКОН И БЕККАРИЯ

IV. АДВЕНТУРЫ

V. WINCKELMANN

VI. АРТИСТЫ

VII. I МУЗЫКА

VIII. ALFIERI

ГЛАВА XIII. Просвещение в Австрии 1756–90 гг.

I. НОВАЯ ИМПЕРИЯ

II. МАРИЯ ТЕРЕЗА

III. ДЖОЗЕФ РОС: 1741–65

IV. МАТЬ И СЫН: 1765–80

V. ПРОСВЕЩЕННЫЙ ДЕСПОТ: 1780–90 ГГ

VI. ИМПЕРАТОР И ИМПЕРИЯ

VII. АТРА МОРС

ГЛАВА XIV. Реформированная музыка

I. ХРИСТОФ ВИЛЛИБАЛЬД ГЛЮК: 1714–87

II. ЙОЗЕФ ГАЙДН: 1732–1809

ГЛАВА XV. Моцарт

I. ЧУДЕСНЫЙ МАЛЬЧИК: 1756–66

II.ЮНОСТЬ: 1766–77

III. МУЗЫКА И БРАК: 1777–78

IV. В ПАРИЖЕ: 1778 ГОД

V. ЗАЛЬЦБУРГ И ВЕНА: 1779–82 ГГ

VI. КОМПОЗИТОР

VII. ДУХ И ПЛОТЬ

IX. НАДИР: 1788–90 ГГ

X. РЕКВИЕМ: 1791

КНИГА IV. ИСЛАМ И СЛАВЯНСКИЙ ВОСТОК 1715–96 ГГ

ГЛАВА XVII. Ислам 1715–96 гг.

I. ТУРКИ

II. АФРИКАНСКИЙ ИСЛАМ

III. ПЕРСИЯ: 1722–89

ГЛАВА XVII. Русская интермедия 1725–62

I. РАБОТА И ПРАВИТЕЛЬСТВО

II. РЕЛИГИЯ И КУЛЬТУРА

III. РОССИЙСКАЯ ПОЛИТИКА: 1725–41 ГГ

IV. ЕЛИЗАВЕТА ПЕТРОВНА: 1741–62 ГГ

V. ПЕТР И ЕКАТЕРИНА: 1743–61

VI. ПЕТР III: 1762

ГЛАВА XVIII. Екатерина Великая 1762–96

I. АВТОКРАТ

II. ЛЮБОВНИК

III. ФИЛОСОФ

IV. ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ДЕЯТЕЛЬ

V. ЭКОНОМИСТ

VI. ВОЙНА

VII. ЖЕНЩИНА

VIII. ЛИТЕРАТУРА

IX. АРТ

X. КОНЕЦ ПУТЕШЕСТВИЯ

ГЛАВА XIX. Изнасилование Польши 1715–95

I. ПОЛЬСКАЯ ПАНОРАМА: 1715–64 ГГ

II. САКСОНСКИЕ КОРОЛИ: 1697–1763 ГГ

111. PONIATOWSKI

IV. ПЕРВЫЙ РАЗДЕЛ: 1768–72 ГГ

V. ПОЛЬСКОЕ ПРОСВЕЩЕНИЕ: 1773–91

VI. УНИЧТОЖЕНИЕ: 1792–95

КНИГА V. ПРОТЕСТАНТСКИЙ СЕВЕР 1756–89

ГЛАВА XX. Германия Фридриха 1756–86

I. ФРЕДЕРИК ПОБЕДОНОСНЫЙ

II. ВОССТАНОВЛЕНИЕ ПРУССИИ

III. КНЯЖЕСТВА

IV. НЕМЕЦКОЕ ПРОСВЕЩЕНИЕ

V. ГОТТОЛЬД ЛЕССИНГ: 1729–81

VI. РОМАНТИЧЕСКАЯ РЕАКЦИЯ

VII. БУРЯ И НАТИСК

VIII. АРТИСТЫ

IX. ПОСЛЕ БАХА

X. DER ALTE FRITZ

ГЛАВА XXI. Кант 1724–1804

I. PROLEGOMENA

II. КРИТИКА ЧИСТОГО РАЗУМА, 1781

III. КРИТИКА ПРАКТИЧЕСКОГО РАЗУМА, 1788

IV. КРИТИКА СУЖДЕНИЙ, 1790 ГОД

V. РЕЛИГИЯ И РАЗУМ, 1793 ГОД

VI. РЕФОРМАТОР

VII. ПОСТГЕМОРРОЙ

ГЛАВА XXII. Дороги в Веймар 1733–87

I. ГЕРМАНСКИЕ АФИНЫ

II. ВИЛАНД: 1733–75

III. ГЕТЕ «ПРОМЕТЕЙ»: 1749–75 ГГ

IV. ГЕРДЕР: 1744–76

V. СТРАНСТВИЯ ШИЛЛЕРА] АХРЕ: 1759–87 ГГ

ГЛАВА XXIII. Веймар в цвету 1775–1805 гг.

I. ВИЛАНД СИКВЕЛ: 1775–1813

II. ПАСТУХ И ИСТОРИЯ: 1777–1803 ГГ

III. СОВЕТНИК ГЁТЕ: 1775–86 ГГ

IV. ГЕТЕ В ИТАЛИИ: 1786–88 ГГ

V. ГЕТЕ ЖДЕТ: 1788–94

VI. ОЖИДАНИЕ ШИЛЛЕРА: 1787–94

VII. ШИЛЛЕР И ГЕТЕ: 1794–1805 ГГ

ГЛАВА XXIV. Гете Нестор 1805–32

I. ГЕТЕ И НАПОЛЕОН

II. ФАУСТ: ЧАСТЬ I

III. НЕСТОР В ЛЮБВИ

IV. УЧЕНЫЙ

V. ФИЛОСОФ

VI. ФАУСТ: ЧАСТЬ II

VII. СОВЕРШЕНСТВО: 1825–32

ГЛАВА XXV. Евреи 1715–89 гг.

I. БОРЬБА ЗА СУЩЕСТВОВАНИЕ

II. МИСТИЧЕСКОЕ УТЕШЕНИЕ

III. МОИСЕЙ МЕНДЕЛЬСОН

IV. НА ПУТИ К СВОБОДЕ

ГЛАВА XXVI. Из Женевы в Стокгольм

I. ШВЕЙЦАРИЯ: 1754–98

II. ГОЛЛАНДЦЫ: 1715–95

III. ДАТЧАНЕ: 1715–97

IV. ШВЕЦИЯ

КНИГА VI. АНГЛИЯ ДЖОНСОНА 1756–89

ГЛАВА XXVII. Промышленная революция

I. ПРИЧИНЫ

II. КОМПОНЕНТЫ

III. УСЛОВИЯ

IV. ПОСЛЕДСТВИЯ

ГЛАВА XXVIII. Политическая драма 1756–92 гг.

I. ПОЛИТИЧЕСКАЯ СТРУКТУРА

II. ГЛАВНЫЕ ГЕРОИ

III. КОРОЛЬ ПРОТИВ ПАРЛАМЕНТА

IV. ПАРЛАМЕНТ ПРОТИВ НАРОДА

V. АНГЛИЯ ПРОТИВ АМЕРИКИ

VI. АНГЛИЯ И ИНДИЯ

VII. АНГЛИЯ И ФРАНЦУЗСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

VIII. ГЕРОИ УХОДЯТ НА ПОКОЙ

ГЛАВА XXIX. Английский народ 1756–89

I. АНГЛИЙСКИЕ СПОСОБЫ

II. АНГЛИЙСКАЯ МОРАЛЬ

III. ВЕРА И СОМНЕНИЕ

IV. БЛЭКСТОУН, БЕНТАМ И ЗАКОН

V. ТЕАТР

VI. ЛОНДОН

ГЛАВА XXX. Эпоха Рейнольдса 1756–90

I. МУЗЫКАНТЫ

II. АРХИТЕКТОРЫ

III. WEDGWOOD

IV. ДЖОШУА РЕЙНОЛЬДС

V. ТОМАС ГЕЙНСБОРО

ГЛАВА XXXI. Соседи Англии 1756–89 гг.

I. ИРЛАНДИЯ ГРАТТАНА

II. ШОТЛАНДСКИЙ ФОН

III. ШОТЛАНДСКОЕ ПРОСВЕЩЕНИЕ

IV. АДАМ СМИТ

V. РОБЕРТ БЕРНС

VI. ДЖЕЙМС БОСВЕЛЛ**

ГЛАВА XXXII. Литературная сцена I756–89 гг.

I. ПРЕССА

II. ЛОРЕНС СТЕРН

III. ФАННИ БЕРНИ

IV. ГОРАЦИЙ УОЛПОЛ

V. ЭДВАРД ГИББОН

VI. ЧАТТЕРТОН И КОВПЕР

VII. ОЛИВЕР ГОЛДСМИТ

ГЛАВА XXXIII. Сэмюэл Джонсон 1709–84

I. ГОДЫ ДЕФОРМАЦИИ: 1709–46

II. СЛОВАРЬ: 1746–55

III. ЗАКОЛДОВАННЫЙ КРУГ

IV. URSUS MAJOR

V. КОНСЕРВАТИВНОЕ МЫШЛЕНИЕ

VI. ОСЕНЬ: 1763–80

VII. ОСВОБОЖДЕНИЕ: 1781–84

VIII. БОСУЭЛЛ МОРИТУР

КНИГА VII. КРАХ ФЕОДАЛЬНОЙ ФРАНЦИИ 1774–89

ГЛАВА XXXIV. Последняя слава 1774–83

I. НАСЛЕДНИКИ ПРЕСТОЛА: 1754–74

II. ПРАВИТЕЛЬСТВО

III. КОРОЛЕВА-ДЕВСТВЕННИЦА

IV. КОРОЛЬ-БОНХОММ 53

V. МИНИСТЕРСТВО ТЮРГО: 1774–76 ГГ

VI. ПЕРВОЕ СЛУЖЕНИЕ НЕКЕРА: 1776–81 ГГ

VII. ФРАНЦИЯ И АМЕРИКА

ГЛАВА XXXV. Смерть и философы 1774–1807

I. ВОЛЬТЕРОВСКИЙ ФИНАЛ

II. ЭПИЛОГ РУССО: 1767–78 ГГ

III. МАРЧЕ ФУНЕБРЕ

IV. ПОСЛЕДНИЙ ФИЛОСОФ

V. ФИЛОСОФЫ И РЕВОЛЮЦИЯ

ГЛАВА XXXVI. Накануне 1774–89 гг.

I. РЕЛИГИЯ И РЕВОЛЮЦИЯ

II. ЖИЗНЬ НА КРАЮ

III. САЛОН1ЕРЫ

IV. МУЗЫКА

V. ИСКУССТВО ПРИ ЛЮДОВИКЕ XVI

VI. ЛИТЕРАТУРА

VII. BEAUMARCHAIS

ГЛАВА XXXVII. Анатомия революции 1774–89 гг.

I. ДВОРЯНЕ И РЕВОЛЮЦИЯ

II. КРЕСТЬЯНЕ И РЕВОЛЮЦИЯ

III. ПРОМЫШЛЕННОСТЬ И РЕВОЛЮЦИЯ

IV. БУРЖУАЗИЯ И РЕВОЛЮЦИЯ

V. СБОР СИЛ

ГЛАВА XXXVIII. Политическая катастрофа 1783–89 гг.

I. БРИЛЛИАНТОВОЕ ОЖЕРЕЛЬЕ: 1785 ГОД

II. КАЛОННА: 1783–87 ГГ

III. ЛОМЕНИ ДЕ БРИЕНН: 1787–88 ГГ

IV. СНОВА НЕКЕР: 1788–89 ГГ

V. ENTER MIRABEAU

VI. ПОСЛЕДНЯЯ РЕПЕТИЦИЯ: 1789 ГОД

VII. ГЕНЕРАЛЬНЫЕ ШТАТЫ: 1789 ГОД

VIII. В БАСТИЛИЮ

Библиографический справочник к изданиям, упомянутым в Примечаниях

Примечания