КОМ-2 (Казачий Особый Механизированный, часть 2)

01. ОТ ЭТИХ БЕЛОБРЫСЫХ ОДНИ СПЛОШНЫЕ НЕРВЫ

ЛИЦО ПОДОТЧЁТНОЕ

Русские шагоходы возвращались на базу бодрым маршем.

На базе я сдал пленного безопасникам, пусть сами выясняют, чего им там надо, мне своих головняков хватает.

Штабс-ротмистр представил доклад, в котором так расхвалил меня есаулу, что с его слов выходило, будто я чуть ли не в одну калитку всех «Кентавров» порвал. Только, говорит, в конце дно пробило, да и то за дриснёй умудрился пленного взять, прям не одевая штаны. И пилоты «Детин» стоят ржут, дескать: «героический казак, даже бумагу подтирочную у меня не взял». Есаул просмеялся, утёр слезу:

— Ну, быть тебе с медалью, казак!

— Служу царю и Отечеству!

— Все бы так служили!

Опять все ржут, рэксы-верблюды́, пень горелый. А у меня об одном уж мысли: поскорее «Саранчу» в капонир загнать да морду лица помыть. Им-то в закрытых кабинах хорошо, а я? Ладно, интендант мне очки нашёл, навроде тех, что пилоты лёгких «этажерок» носят, да маску полумагическую защитную для дыхалки, иначе и зола, и сажа, и масляные брызги, не говоря уж о песке и пыли — всё моё! А уж если в смеси…

Но прикрывала защита только самое главное, а остальное пространство моей физиономии оказывалось в разной степени расписным. Учитывая, что сегодня и валялся, и копался, помыться мне хотелось прям очень.

Назавтра, выйдя для утреннего моциона, я нос к носу столкнулся с белобрысым тощим парнем, топтавшимся у входа в мою палатку. В госпитальной пижаме. Стоит бумагу мне тычет.

— Чё тебе, служивый?

Из протянутой бумаги явствовало, что Хаген фон Ярроу находится на излечении в полевом госпитале Российского Экспедиционного Корпуса. Я таращился на бумажку, ничего не понимая.

— Болезный, — ну а чё, из госпиталя же, — я ещё раз тебя спрашиваю, нормальным, человеческим языком — тебе чего от меня надо?

— Согласно международной конвенции, я признан ограниченно дееспособным, — с легким акцентом заявил парень, — и передан под опеку Коршунова Ильи.

— Чего⁉

— Вы меня спасли, теперь я ваш вассал.

— А у меня спросить не забыли? А? Стой тут, зассал, мать твою, я щас!

В палатке быстро одел комбез пилота, только вместо шлема — фуражку, казак я или где?

Выскочил. Этот «зассал» стоял на прежнем месте.

— За мной!

Я понёсся к штабному корпусу. Дойч не отставал. И главное, такая безмятежная улыбка на лице. Похоже, для него всё было в порядке вещей.

В штабе к походному атаману меня не пустили. Чином не вышел. А безопасник, крутя белоснежный ус, вообще заявил, что это теперь не их дело, а исключительно моё. И если мне дойч тут не нужен, то чтоб я его грузовым дирижаблем на родину отправил, чтоб он тут территорию не засорял. На мою родину, не его!

Дойч стоит, лыбу тянет. Я безопаснику:

— Ага! У меня жена дома, молодая-красивая, и я этого белобрысого козла в огород ей пришлю, да⁈

Тот ржёт:

— Ты за него ответственен, ты им и распоряжайся. Можешь вообще пристрелить, чтоб не мучаться.

Господин безопасник у нас, конечно, известен чёрным юмором, но подыграть стоило. Мы оба задумчиво посмотрели на дойча. Тот такой перспективе явно был не рад, улыбка поувяла:

— Не нужно меня стрелять, я есть очень хороший пилот! Венская механическая школа, с отличием.

— У меня «Саранча», это легкий мех англского производства. И рулю я сам. Нахрена мне ещё один пилот?

Нет, кресла два. Но садить на свою шею эту немчуру я категорически не хотел!

Дойч замялся.

— Ну, может, вы найдёте мне применение? Я могу быть механиком.

Нда, похоже, мне от этого подарка не избавиться.

— Ладно… Ты в госпитале на излечении? — он кивнул. — Вот и излечайся до победного. У меня сейчас боевой выход, а там посмотрим.

Я НЕЧАЯННО…

Ага. Посмотрел. В рутинной операции сопровождения мне из франкского карамультука пробили кабину. И осколком брюшину распороло. Мне, не шагоходу. Не помогла скорость. Всё что смог — это выйти из боя, на ходу вколоть стимуляторы, чтоб в обморок не рухнуть. Кровища хлещет, еле-еле за бархан уковылял. «Саранче»-то толком ничего, просто еще одна дыра в кабине, а вот мне чего-то совсем нехорошо. Посадил шагоход, залил гелем дыру в животе — ох, ребятушки, прям совсем дурно.

Съездил, ссуко, в Сирию за хлебушком!

«Напрасно Мару-уся ждёт мужа домо-ой!»

И что-то такая злоба накатила — хрена вам, думаю. Щас отдышусь и таких пиндюлей, вам суки, выпишу. Как раз стимуляторы подействовали, и от лечебного геля холодок по животу пополз, вроде ещё можно повоевать. Поднял «Саранчу». Вперёд!

Выскочил из-за бархана, а там уже наши почти превозмогли. Пока я шкуру латал, франков добили, и вылез я уже к шапочному разбору. Только что успел — в опорный шарнир «Шевалье» льдом засадить. Он на него осел, и наш «Святогор» смял ему башню. Всё. Виктория.

Шагоходы сошлись. Хорунжий Соколов высунулся из открытого люка «Святогора»:

— «Саранча» — жив?

— Жив, но прям чуть. Зацепило меня, господин хорунжий. До базы бы дотянуть. Чего-то мне нехорошо…

— Ещё бы! Все видели, как по твоему шагоходу долбануло, аж искрами метров на пять сыпануло. Ты зачем меня закрыл? Может, и не пробило бы, броня-то у «Святогора» толще.

— Я???

— А кто же?

— Не могу знать, господин хорунжий, должно, случайно получилось.

— Ага, «случайно»! Знаю я тебя, уже наслышан. Давай рысью в часть, и сразу в госпиталь! «Малыш», сопроводишь его, а то на ходу в обморок грохнется. Ходу, ходу!

Так я оказался в госпитале. По-серьёзному, чтоб вот так шили, осколки вынимали, да ещё чтоб маги лечили — в первый раз. По дороге рана от тряски опять стала кровить, и на базу заходил, словно в тумане. Открыть люк кабины смог, а дальше всё. Как вынимали из «Саранчи» — уже не помню. Очнулся через неделю. Это мне уже медсестричка Аня сказала, когда я в себя пришёл: как в беспамятстве вытаскивали, да как на операционном столе в моих потрохах дохтур осколки собирал. Один даже мне на память оставили, по местной традиции.

Житьё в госпитале, я вам скажу, тоскливое.

Лежу. Пошевелиться не могу, весь по тушке перемотанный, и зафиксированный — видать, чтоб не дёргался. В руке капельница. Есть нельзя, пить нельзя. Даже разговоры особо нельзя. Веселуха, одним словом!

Вечером приходит снова та медсестра, говорит:

— Господин старший вахмистр, вам письмо из дома пришло! Хотите, почитаю?

— Конечно, — говорю, — хочу!

Открыла она конверт и удивилась:

— А тут два письма!

— Оба.

И давай она читать. Одно письмо было от Серафимы — длинное и подробное, за прошедшую неделю с отправки предыдущей корреспонденции, со всякими мелкими деталями и событиями нашего семейства, перемежающимися нежными словами о том, как любит она меня, ждёт и надеется, что успею я явиться домой к рождению ребёнка. Ещё она немножко обижалась на родителей. Дескать, всё время за ней следят — «…уж, не подозревают ли в чём? И не глупо ли подозревать женщину в такой тягости…»

Это меня немного обеспокоило, и я поставил себе зарок обязательно написать отцу и разобраться. А Аннушка покуда взялась за второе письмо — от отца, в стиле более старинном начинающееся со слов:

'Дорогой и любезный наш сын Илья! Пишет тебе твой отец, Алексей Коршунов.

Во первых строках сего письма передаю тебе привет от драгоценной твоей матери, Евдокии Максимовны, которая молит Бога о тебе неусыпно всякий день, как и все мы…'

Дальше батя рассказывал о всяких случившихся событиях, и рассказы эти во многом пересекались с Серафимиными, но как бы подсвечивали их с другой стороны. Об одном только у Серафимы не было:

«А ещё случилась у нас оказия. В окрестностях объявились двое проходимцев, представлявшихся землемерами. Белобрысые изрядно и с говором ненашенским. Искали казака, который с польского фронта вернулся с „Локустой“. Ребяты, конечно, их повязали, да сдали в сыскной приказ. Серафимке ничего говорить не стал и другим заказал, чтоб не пугалась, но держим её от худого случая всё время под присмотром…»

Вот тебе и ответ! И не знаешь, взаправду, что лучше — сказать беременной или не сказать? И худо не станет ли ребёночку?

Что за, интересно, ироды белобрысые? Уж не тех ли насильников сродственники, за кровной местью явились? Один, помнится, сильно блондинистый был…

Аннушка нахмурилась и принялась проверять пульс, лоб тряпочкой мокрой промакивать и руками светить:

— Илья Алексеевич! Ну-ка прекратите волноваться, вон как у вас сердцебиение усилилось!

— Да как не волноваться-то⁈ Дома экие страсти происходят.

— С супругой вашей хорошо всё, она под опекой родственников. Да и недоброжелателей ваших поймали.

— А коли другие явятся? — впрочем, я тут же себе и возразил. — Места у нас малолюдные, всякого чужого за версту видать. А теперь казачки ещё и предупреждены.

— Вот видите! — обрадовалась Аннушка. — И всё же, давайте-ка мы вас в лечебный сон отправим…

— Только письма под подушку положите.

— Всенепременно!

И почти двое суток я спал. Проснулся — опять лежу, ничего не делаю. Третий день, почитай! Уже на стену от безделья лезть охота. И тут ко мне посещения разрешили.

Первым пришел хорунжий Соколов. Весь при параде, медали-ордена солнечные зайчики пускают, чуб завит — красавец. Поставил под кровать сумку с чем-то звякнувшим.

— Это, — говорит, — тебе. Потом посмотришь, как доктора скажут, что можно…

А потом ошарашил известием, что продавил начальство, чтоб подали прошение — на меня, на очередную медаль. Вбил он, видите ли, себе в голову, что я его телом от попадания закрыл! И главное — не верит, что случайно, обижается:

— Я, — говорит, — к своей тушке знаешь, как привязан? Она мне дорога, как память! Так что не выпендривайся! И на «ты» теперь меня зови, не чинись. Иван Соколов я. Наши все пилоты, кто в бою был, подписались под петицией. А ты ещё потом раненый в бой вернулся! Все же видели, как в «Саранчу» прилетело. Главное, ты проскакиваешь — бабах! — из твоего МЛШ-а сноп искр! Мой «Святогор» от удара качнуло — ну, всё, думаю, отлетался Коршунов… Так мы лягушатникам на злобе́за тебя таких люлей вломили, мало не показалось!

— Соколов, я действительно по дурости подставился…

— Молчи, казак! Случайно вышло или нет, для меня, — он ткнул себя в грудь, и иконостас на груди, блеснув, качнулся (кстати, ни хрена у него орденов!), — это вообще рояля не играет. Ты — Коршунов, я — Соколов, целый, ёрш твою клёш, курятник организуем! И ещё скажу: мне техники вмятину в бронеплите «Святогора» показали. Не прикрыл бы — прям в бак бы влетело. Сгорел бы мой СБШ, и я вместе с ним… А тут ты — ну и часть удара на себя принял. Понял, как дело было?

— Ну-у не знаю…

— Вот и не нукай! Я твой командир, мне виднее. Лежи, выздоравливай! Кстати, видел, какие тут медсестрички? Ух! А ты теперь весь геройский казак, — он осёкся, помолчал, — но ты, это, своей, которая к тебе приставлена, глазки не строй, это я тебе по-братски советую.

— Да не собирался, Иван, меня же жена ждёт.

Он недоверчиво покачал головой:

— Моё дело предупредить, — и уже на выходе, обернулся и сказал: — Кстати, дойч твой — маладца!

И ушёл. Я так и не успел спросить: чего дойч маладца?

После слов хорунжего присмотрелся я к своей сестричке. Надо ж так: и не было никакого интереса, а как сказали — ай-яй-яй, нельзя! — так сразу и любопытно стало.

И чего, интересно, глазки строить ей не советуют? Невеста чья-то? Или тайная супруга?

А поглазеть-то потихоньку можно?

Что сказать…

Ну симпатичная, конечно. Глазки блестят, и руки у неё такие, знаете, профессионально ласковые. Вот есть у человека дар повязки там менять или уколы ставить — короче, всё лекарское дело. Вот это про Аню. А в остальном — ну моя-то Симочка сильно для меня лучшее. Так что баловство это. Может, и хороша Маша — ну или как здесь, не Маша, а Аня — да и слава Богу, что не наша. Так как-то.

ЗА ХРАБРОСТЬ!

Прошли две недели, и меня выписали. Обошлось это дело без помпы вообще. Пришёл утром доктор, погладил руками рану поверх повязки, посмотрел в глаза — и всё, говорит:

— Ну, что же, герой, пора вам в часть возвращаться. И чтоб не видел вас тут больше, уж будьте так ласковы.

— Постараюсь, господин доктор, но тут уж такое наше дело, казацкое, никогда не угадаешь, где каким боком фортуна повернётся.

— А вы, голубчик, всё же поберегитесь. Нужно ещё неделю не напрягать организм, чтобы он в полную норму пришёл. Вот, голубчик бумага для вашего командира с предписанием. Вам ясно?

— Так точно!

— Ну, вот и славно.

Забрал с госпитального склада свои вещички. Кстати, в Соколовской холщовой сумке лежало пять бутылок аж Шустовского коньяка. Кудряво хорунжие живут! Тоже так хочу. Пришёл в расположение, доложился есаулу, а он мне и говорит:

— Ну что, вахмистр, давай, товарищам проставляйся! «За храбрость» тебе вот уже и документы пришли! На днях при всех на построении вручат.

— Служу царю и Отечеству!

— Ты мне-то тут не тянись — не я тебе медаль вручать буду. Говорят, один из Великих князей прилетает, вот перед ним и будешь сапогами щёлкать, — но видно же: улыбается. Знать, приятно старому. Ну, ему приятно, а мне не жалко.

Дошёл до своей палатки. Так, а вот это уже интересно. На месте моей (личной, аккуратной, небольшой) палаточки стоял здоровенный… э-э-э… шатёр? Короче, большая такая палатка. У нас в таких обер-офицеры спят. Так я-то чином помладше буду.

Подошёл… а как стучаться?

— Есть дома кто?

— Да-да, заходите, — раздался знакомый голос.

Чего? Откинул полог и вошёл. На кровати (кровати!) лежал дойч и меланхолично курил трубку. Увидев меня, он вскочил, положил трубку на столик (столик, мать твою!) и доложил:

— Господин Коршунов, во время вашего пребывания в госпитале особых происшествий не случилось.

Ага, а не особые, значит, случались… Так-так.

— Первое. Где моя палатка? Второе. Что это за хрень стоит на моем месте? Третье. Что ты, мать твою, тут делаешь? Это место моё!

— Герр Коршунов, докладываю по пунктам. Ваша палатка лежит в походном сундуке, — что, раскудрить твою через коромысло⁈ Какой сундук? — Второе. На её месте стоит ваше новое жильё, согласно пункту восемнадцатому, главы три, устава гарнизонной службы, в случае нахождения…

— Стоп, это пропустить! Дальше.

— Я нахожусь рядом с вами согласно правилам международной конве…

— Это ты мне уже говорил, а я тебе в ответ, что эти ваши конвенции меня ваще не колыхают.

— Извольте ознакомиться с приказом вашего командира, — он протянул мне сложенный вчетверо листочек, — папирен.

«Папирен» оказался приказом походного атамана о зачислении Хагена фор Ярроу на должность механика-пилота, внезапно МЛШ «Саранча». А «Саранча» у нас в РЭК одна — моя. Подстава, пень горелый.

— А это всё, — я обвёл рукой окружение, — что вообще?

— Согласно уставу, который я имел честь прочитать, пока лежал в госпитале, большой офицерский шатёр, положен вам, как пилоту собственного, а не выданного государством, шагохода. Я имел длительную беседу с каптенармусом, и он предоставил нам положенное.

Да Семёныч за гайку лишнюю удавится! Чувствую, этот эпический «разговор» тянет на подвиг почище любого боевого. Так… Я ещё раз огляделся. Бухнул сумку на столик.

— А это тоже положено? Ну, там — кровати и это вот всё?

— Да, — дойч кивнул. — Мебель входит в стандартную комплектацию шатра. Каптенармус имел иное мнение, мне пришлось ознакомить его со списком стандартной комплектации.

Дойч в моих глазах рос всё сильнее. Это ж надо!

О! Это надо отметить. За знакомство, и заодно шатёр обмыть. Достал бутылку. Кинул её фону.

— На, разливай, — а вдруг у него и бокалы есть?

Бокалы нашлись, чему я уже не удивлялся. И даже лимончик подсохший, по причине жары сирийской, но это я уже придираюсь. Короче, усугубили мы с Хагеном фор Ярроу. И засиделись заполночь. И поговорили по душам. Нормальный боец оказался, да и человек неплохой.

02. ТЕСТИРУЕМ НОВУЮ КОМПЛЕКТАЦИЮ

ХРУСТАЛЬНОЙ ПУШКОЙ

А на следующий день я стоял в капонире и разглядывал «Саранчу». В больной голове мысли ворочались с трудом, и шагоход свой я сначала не признал. Во-первых, бронестёкла стояли на прежних местах, во-вторых, на башне машины был закреплён чехол, который свисал почти до середины опор, скрывая корпус «Саранчи». В принципе, я слышал о подобном решении, что-то вроде пассивной маскировки, и бить по шагоходу приходилось просто по силуэту, но по МЛШ и так, куда не попади — пробьёшь, брони-то особо нет.

Хаген стоял рядом, болезненно морщился на механический шум капонира и ждал моей реакции.

— Ну и нахрена нам эта тряпка?

— Положена по уставу. Это особо прочная на разрыв ткань, может от некоторых осколков уберечь, ну и от магического воздействия, в некоторых ситуациях.

— Опять со склада стребовал, — уже не удивился я. Он кивнул. — Ну, идея-то мне понятна. Как теперь шагоход с ним себя на ходу поведёт?

— Нормально. И видно сквозь него изнутри хорошо. Движений не стесняет, я уже на четырёх боевых выходах был.

— Чего⁈ На моей «Саранче»? Ты не охренел ли, фон?

— Приказ вы читали, герр Коршунов. И смею вам напомнить, что за каждый боевой выход на счёт вашей боевой единицы зачисляется некоторое определённое денежное довольствие. А поскольку я теперь являюсь вашим персональным вассалом, мой долг — заботиться о благосостоянии своего… э-э-э… опекуна.

— Пока ты являешься моим персональным занудой.

Хаген помялся:

— Мне не совсем понятно, зачем вы сняли бронестёкла, в кабине не настолько жарко, чтобы…

— Я маг. Специальное обучение не прошёл, но кое-что могу. А через стёкла заклинания не получаются.

— Теперь понятно.

— Понятно ему, ядрёна колупайка! Как боевые выходы делить будем? Как со стёклами обходиться? Туда-сюда вставлять-выставлять?

— А зачем делить? Если вы маг, то можете быть… э-э-э… хрустальной пушкой на «Саранче».

Я недоуменно уставился на него.

— Поясни.

— Смотрите. На МЛШ, к которым по вашей классификации относят «Локуст»…

— «Саранчу», — автоматически поправил его я.

— Да-да, «Саранчу», так вот, на МЛШ брони нет. Я уже увидел, что вы заменили двигатель, решение спорное, но общая идея мне понятна. Но вооружение у МЛШ традиционно лёгкое, особо им не навоюешь. А если мы как-нибудь посадим вас сверху, как наездника? Я пилот, а вы вместо пушки, плюс тяжёлый пулемёт можно наверх переставить, оставив справа только меч. Это сразу поднимет боевые возможности, потому что вы не будете отвлекаться на пилотирование, а я на стрельбу.

— Надо подумать… Слушай, вопрос не по теме, а ты откуда так по-нашему навострился разговаривать?

— Сосед по общежитию в Вене был русский, а что?

— Да так, ничего, ничего. Откуда думаю, ты на мою голову сдался?

— Герр Коршунов, вы же сами меня спасли. Вы что, забыли?

— Забудешь такое…

Вначале попробовали втиснуться в кабину вдвоем. Выяснилось — вообще не вариант. Или я его заклинанием прибью — или он мне почки локтем отсушит. Тесно из-за двигателя стало, крындец. И стёкла обратно вынимать, опять же, придётся. Пока валандались, над базой взлетела зеленая ракета, затем ещё одна.

— Общий сбор! Как же не вовремя, етить-колотить!

— А если просто на крышу башни сесть, закрепиться ремнями? Временно?

Понятно, что выглядеть буду идиотом, но где наша не пропадала! Свистнул базовым техникам, и без того с любопытством поглядывавшим за нашими эволюциями:

— Парни, быстро мне рулон ветоши и стропленты! Живее-живее!

С помощью строп на крыше «Саранчи» шустро закрепили рулон свежей протирочной ветоши, на который уже, как в седло, уселся я, дополнительно примотав себя к корпусу. Фон Ярроу захлопнул люк, и шагоход, слегка покачиваясь, набирая скорость, побежал к месту сбора. Сказать, что наше появление вызвало фурор — это вообще ничего не сказать. Полковник аж из башни вылез, поглядеть на это диво.

— Вахмистр, ну-ка, поясните, что это за цирк?

— Тестируем новую комплектацию МЛШ, ваше высокоблагородие! Пилот в связке со стрелком-магом! К построению не успели сделать бронеколпак для мага, что будет устранено в ближайшее время. В дальнейшем выявленные недостатки или достоинства данной схемы будут представлены в отдельном докладе.

(Спасибо тебе, деда, за уроки казёнщины!)

На это заявление у полковника здравых возражений не нашлось. А учитывая, что «Саранча» вообще — мой, я могу делать с ним всё что душе угодно. Выполняю поставленную задачу, а как — это уже мои проблемы.

— Для опоздавших повторю: по данным разведки, франки, используя свой иностранный легион, собираются крупными силами напасть на добывающую базу России. Имеющихся собственных сил для обороны недостаточно. Второй и третий эскадроны выступают на усиление. Выход через четверть часа. Вопросы? Нет вопросов. Коршунов, останьтесь.

ФРАНКИ СТРАХ ПОТЕРЯЛИ

Когда все разошлись, полковник подошел к «Саранче» на своем «Змее», вылез на башню и спросил:

— Ты вот это серьёзно? — он махнул рукой. — Или после вчерашнего голова до сих пор не соображает? Давай нормальным языком

— Да не-е, нормально всё со мной, господин полковник. Сами смотрите: у «Саранчи» и так брони минимум, я пока щитом обойдусь, уж себя-то прикрыть смогу. И в бою проще будет. А то приходилось через окна со снятыми бронестёклами действовать. Неудобно. А тут пилот будет в кабине, и я на свежем воздухе.

— Ты на свежем воздухе сваришься через час.

— Так это на построение я вышел вот такой, а щас в капонир вернёмся, приоденусь как местные. Они-то, чай, на своих верблюдах, не варятся.

— Ну, смотри-смотри. И не забудь мне доклад после, обязательно!

— Слушаюсь!

— Всё, свободен!

Рысью метнулись в капонир.

— Прохор, а теперь рожай кусок вот такой же брезентухи, что на чехол идёт, чтоб мне завернуться было! Пять минут у тебя!

— Да где ж я её?..

— Прохор, второй эскадрон через десять минут уходит, меня вообще не колышет, где ты её возьмёшь, укради, убей — мне без разницы! Чтоб через пять минут была!

Он сокрушенно покрутил головой и побежал на склад. Чем-то там торопливо гремел, потом вышел с куском ткани метра три на два.

— Пойдёт?

— Я пойду, и она пойдёт. Давай сюда.

Выдернул у него из рук ткань, залез на «Саранчу» и замотался в неё. Ну в принципе, от шальных осколков, как Хаген говорил, сойдёт. Долбанул каблуком в крышу. Дойч открыл верхний люк.

— Ты его вообще не закрывай, а то, как общаться будем?

— Понял.

— Давай к западному КПП, еле-еле успеваем!

Мы успели, пристроились в самый конец колонны, за ТПГ «Змеем». Если уже тяжелая поддержка с нами идёт, значит, начальство ожидает недетского замеса. М-да. И рядом с этими монстрами — я, замотанный в тряпочку. Пока пылили до добывающей базы, побегали с Ярроу во фланговом охранении. Ничего так пилотирует, мягко. А то у некоторых я бы уже все кишки на песок выблевал. Вдруг мимо, на форсаже, пробежал «Святогор», пилот высунулся в дверь кабины и на ходу проорал:

— Ускоряемся! Передай всем, ускоряемся! Франки уже напали!

— Хаген, слышал?

— Да, — «Саранча» резко набрала скорость.

А вот теперь нормально уже трясёт. Ты же хотел, Илюша — получи, распишись. Мы вышли в авангард колонны и ещё прибавили.

— Правее забирай, там высота, с неё посмотрим, как там.

— Принял.

Шагоход, поднимая опорами пыль, понёсся по дуге направо.

Но посмотреть на базу не удалось. Сразу за гребнем горы, в укрытии, стояло три старых СПШ «Бомбардир», наши их «Плевками» звали. И эти французские «Плевки» методично, издалека сносили стены нашей базы. В принципе, «Плевки» были очень слабо бронированы, зато оружия на них понавешано, мама не горюй! В основном дальнего действия. Но даже тех, что предназначались для обороны от пехоты, лично мне хватило бы с головой.

— Атакую! — а вот Ярроу вообще подобными вопросами не заморачивался. Шагоход по дуге побежал на сближение с машинами франков. Те пока нас не видели, но это же ненадолго… Вот один прекратил огонь и рывком обернулся к нам. В ответ «Саранча» прошёлся очередью из крупняка по его ракетной установке. Рвануло так, что второго из «Бомбардиров» перевернуло. Минус два. Вот только оставшийся франк грамотно прикрылся разорванным корпусом неудачливого союзника и долбил по нам из всего, что у него было. А было изрядно.

Пока нас спасала скорость и изрезанный рельеф. Хаген виртуозно вписывал нас между торчащими скалами, прикрываясь ими от огня осатаневшего «Плевка».

— Шпринг!*

*Прыжок (нем.)

Су-ука-а! «Саранча», долбанув меня в задницу крышей кабины, прыгнула вверх, попутно разворачиваясь, как балерина, в воздухе на девяносто градусов. И почти прямо под нами, за небольшой скалой оказался франк, в машину которого я запендюрил три подряд Ильиных огня*. Этого «Плевку» хватило, и шагоход франков запылал. Крыша опять меня лягнула, когда «Саранча» грузно долбанулась в песок.

*Не в честь Ильи Коршунова

названных, понятное дело,

а в честь Ильи-пророка.

— А неплохо мы их!

Чадили два «Бомбардира». Один, неловко загребая опорой, пытался перевернуться и встать, пока Хаген очередью в брюхо не прекратил его мучения.

— Давай к базе!

— Яволь!

«Саранча» осторожно вышла на перелом горы. База горела, но на первый взгляд некритично. Дайте время и спокойную обстановку, ремонтники живо починят. Хуже было другое. Прямо перед нами вражеские «Шевалье» активно давили сопротивление защитных башен базы.

— Ну что, Хаген, давай сдохнем геройски?

— А давай. Это будет зер шён… красиво.

«Саранча» начала разбег со склона холма в тыл шеренге «Шевалье». Неслись без спецэффектов в виде стрельбы и прочего — нашим дальним оружием тяжи не пробить, даже в спину, а вот вблизи, — там уже можем поплясать. Хотя это форменное безумие.

Ага, безумству храбрых поём мы песню — безумство храбрых сродни психозу!

На бегу Ярроу выдвинул из правого манипулятора лезвие сабли и, проносясь между франкскими шагоходами, рубанул с замаха правого в сустав опоры, а в левого я всадил почти на верь резерв Ильиной молнии.

Эффект превзошел все ожидания.

Пока мы, петляя между разрывов, понеслись к базе, тот шагоход, которого Хаген угостил в колено, завалился направо и всадил ракету в стоящего рядом и чуть впереди собрата. Прямо в спину. Тот, кого я шваркнул молнией, просто застыл неподвижно и никаких действий до конца боя не предпринимал. Как потом оказалось, убило всех трёх членов экипажа.

Перепрыгнув развалины КПП, дойч завернул за стену. Шагоход присел, медленно смещаясь вдоль бетонных блоков. В принципе, правильно. После нашего феерического появления оставшиеся машины франков, осатанев, долбили по нам, и стена, прикрывающая наш МЛШ от подобного внимания, долго бы не протянула. А потом подошла кавалерия. В смысле — подмога. На склоне показались «Святогоры» и, прикрывшись щитами, на скорости врезались в строй франков. А из-за холма, как бы не с бывшей позиции «Бомбардиров», в «Шевалье» потянулись дымные ленты ракет «Змея».

Через полчаса, которые мы с Хагеном благоразумно не вылезали из-за стены базы, всё было кончено. Через пролом перешагнул «Змей» и навис над нашим шагоходом. Откинулся люк и полковник спросил:

— «Плевки» ты на ноль помножил?

— Ага, мы. Ещё у одного «Шевалье» опору покалечил, и там должен ещё один стоять после молнии.

— Неплохо отжёг. Про молнию и опору проверим, но за «Плевки» спасибо. Пошли покажешь, что там — как?

Выдвинулись к полю боя. Обходя обугленные остовы шагоходов, я подошёл к месту нашего прорыва. Тот «Шевалье», которому Хаген покалечил опору, так далеко от места столкновения и не ушел, стоял, привалившись к скале, и тихо чадил. Полковник подвел «Змея», с другой стороны подошёл закопчённый «Святогор» Соколова.

— Вот, смотрите, ваше высокоблагородие, опора почти прорублена, он так и не смог нормально двигаться. Этого подранок в спину ракетой угостил, когда споткнулся. А вот этого я молнией шваркнул.

— Феерия… Кому расскажу, не поверят.

— А я говорил, это фартовый казак, — хохотнул Соколов.

— Главное, чтоб фарт не закончился внезапно. Ты парень больше свою удачу за усы не дергай, а то обидится.

— Понял, ваше высокоблагородие.

Полковник достал из недр кабины «Змея» жестяной рупор. Вскарабкался на кабину и заорал:

— Общий сбор у западного КПП!!!

Шагоходы потянулись к базе. Дождавшись, когда все подойдут, полковник поднял свой рупор и картинным жестом уперев вторую в бок, заявил.

— Бойцы! Самое время нанести удар в сердце этого, мать его, франкского иностранного легиона! Они тут неслабо огребли, — он нашёл меня взглядом, — значит, на базе у них сил мало. Самое время, считаю, нанести им ответный визит, а то что-то невежливо — они у нас были, а мы нет. Даже, я бы сказал, некультурно.

Пилоты заухмылялись.

— В походную колонну! «Саранча», замыкаешь колонну, тебя особо касается, без нас в бой не лезь! Задолбал!

Под хохот луженых глоток, мы поплелись в арьергард.

Нет, когда бой — это не экспромт на адреналине, чтоб шашкой наголо, а подготовка, артудар вначале, потом, под прикрытием ТБШ спокойно заходишь на вражескую базу — это ведь совсем другое дело! Нам с дойчем даже пострелять не пришлось. Удивительное, знаете ли, производит впечатление. Фантастическое даже. Как за пирожным в кондитерскую зашел.

Вскоре наши силы встали перед разбитыми воротами центрального бункера.

— Коршунов, щит могёшь?

— Могу! Какой надо, динамический или статический?

— Динаму. Со мной пойдёшь, хорунжий и Филимонов вторая двойка, остальные — прикрытие.

Я отвязался от «Саранчи», слез, поприседал — ноги от длительного и не слишком удобного сидения затекли, а сейчас от нас зависела та самая точка в конфликте.

— Держи, — полковник бросил мне штурмовой пистолет. Забавная штука, от обычного отличалась огромной ёмкостью магазина. Аж на сто патронов. Повесив на левую динамический щит пошел вслед за полковником внутрь базы. Мы прижимались к правой стороне, Соколов с Филимоновым — к левой. Вначале были турели. Ну, это предсказуемо. Даже, сказал бы, банально.

От кого они тут защищаться пулемётами собирались? От тюрбанов? Так и у них маги имеются. Немного, но если есть, то такие, что «ой мама!». Видел я тут поле боя с местным ифритом. Песок на сотни метров стеклом стал. И оплавленные остовы италийских шагоходов. А ифрит живым ушёл. Сам, своими ногами. Да его и не преследовал никто, дурных нема. А ещё местные говорят, что где-то здесь, по пескам, ходят два шайтана, так там вообще труба. Слава Богу, им до простых людей дела нет.

Так что я просто держал динаму, пока у турели боезапас не закончился — и вперёд. Потом выломали пару дверей. Серьёзные такие двери, с гермозатворами. Но против лома, как говорится…

А потом была лаборатория. Совершенно цивилизованная — ну так франки ж, не хухры-мухры! Все эти реторты, колбы, что-то булькает — такое. И лаборанты, с совершенно бешеными глазами кидающиеся на щиты. И кто им доктор? А доктор, кстати, был. В последней каморке со стеклянными стенами. Стоял спокойно, с совершенно пустым взглядом за круглыми стёклами очков. И лишь когда Филя выбил стеклянную дверь, мы поняли что спокойствие это как мыльный пузырь — бах! — и лопнуло. С невнятным воплем он ткнул что-то на своём столе и истерически расхохотался.

— Слышь, Филя, крути живее этого яйцеголового, чего-то у меня очко жим-жим. Валим отсюда!

И бегом по коридорам…

А вот когда мы вышли наружу…

Я никогда не видел пустыню такой красивой. Розовые, плывущие барханы песка, Зелёное, в радужных прожилках небо. Шагоходы, струящиеся в мареве воздуха, выглядели сказочными богатырями и закованными в сталь исполинскими зверями. И под ногами — синяя-синяя трава.

Я мотнул головой. Морок не проходил, он наоборот, казалось, набирал силу и объём.

— Бля, Соколов, ты это видишь?

— Ага… красиво как… А где все остальные?

03. СЛУЖУ ЦАРЮ И ОТЕЧЕСТВУ!

В ПОМРАЧЕНИИ СОЗНАНИЯ…

Из пустоты вышли полковник и Филимон, тащивший на плече яйцеголового. Это было до того неожиданно, что я чуть его не пристрелил.

— Ох ты ж!

А полковник-то, оказывается, умеет не материться! Интеллигент! А по внешнему виду и не скажешь — настоящий тёртый вояка!

— Заткнись, Коршунов!

Я что — это вслух сказал⁈

— Виноват, ваше высокоблагородие!

— Что дальше делать будем? Соколов, ты свой «Святогор» видишь?

— Я его справа от входа оставил. Теперь там берёзы наросли… ничего не понимаю.

Берёзы?.. Справа от пещеры был высоченный камень.

— Коршунов, заткнись я сказ… что? Камень говоришь? Пошли к нему, медленно.

— Кар!!! — огромная черная птица проковыляла к камню и исчезла, а камень поплыл маревом и, внезапно шагнув, превратился в знакомый силуэт «Святогора».

— Грузим его! И сами, это… Ребята, мы кажись, надышались чего-то. Осторожнее!

Зыбкая дымка мигнула и соткалась в «Саранчу».

— Герр Коршунов, что с вами?

— Ты кто, ядрёна колупайка⁈ А-а-а! — я тряхнул головой. Это ж мой дойч. Вот же напугал, гад! — Помоги нам, Хаген, как тебя там, фон чего-то, мы кажись чего-то ядовитого хапнули. — Я уставился в небо, где сейчас, неторопливо помахивая лапами… или ногами? Лапы же — это, вроде пушистое?.. В общем, неторопливо помахивая конечностями, летели красивым клином крупные крокодилы. И было это так красиво, что я на некоторое время замер, наблюдая их синхронные махи.

Следующее что помню — это дрейфующая мимо меня розовая пустыня, и я лечу над ней, легонько пошевеливая руками. Как крокодилы.

И темнота.

Наверное, я минут пять пытался понять, что это — колышущееся серое небо или это мои веки изнутри такого серого цвета? Оказалось, это полог шатра под ветром колышется. А я лежу в кровати и привязан к ножкам. Не понял!!!

— Ау! Есть кто? Люди!

— И незачем так орать, — люди, в лице Хагена, обнаружились на соседней кровати, за ширмой. — Вы, герр Коршунов, в адекватном состоянии?

— Чего? Что происходит⁈

— Вы пришли в себя, ни на кого больше бросаться не будете?

— В смысле, бросаться? Да отвяжи меня уже!

Дойч невозмутимо посмотрел на меня, дергающего верёвки:

— Имею неукоснительный приказ атамана, для обеспечения сохранности вашего здоровья, освободить вас только после медицинского освидетельствования.

— Так. Если ты, немецкая падла, меня немедленно не развяжешь, о вассалитете, сука, можешь забыть, как и о пилотировании моей «Саранчи»! Это тебе ясно⁈

Он вздохнул.

— Ясно.

Вскоре хитрые узлы на путах были развязаны. Я сел на кровати и покачнулся. Кровь долбанула в голову, и пол ощутимо наклонило.

— Герр Коршунов?.. Вы как?

— Нормаль… ль… но. Щас приду в себя, водички бы холодной…

— Между прочим, его высокопревосходительство господин атаман узнал о предписании медчасти на отстранение вас от боевых выходов на неделю и страшно ругался, — Хаген протянул мне кувшин.

Ах ты, пень горелый, я про дохтурскую бумажку и забыл!

Но водичка пошла как амброзия!

— М-м-м, благодать-то какая. Кисленькая…

— С камбуза лимон…

— Вот ты куркуль! Ох, полегчало. А теперь медленно и печально: давай рассказывай, что это вообще было?

Фон Ярроу уселся на табурет возле кровати и рассказал, что после нашего входа на базу сначала были слышны одиночные выстрелы, потом очереди, потом грохот. И он, Хаген, несколько раз порывался идти мне на помощь, но был остановлен другими пилотами словами, что со мной полковник и хорунжий, и если уж они не справятся, то и он тоже ничем не поможет. Тем более, что все ушедшие на штурм — маги, и он будет только мешаться. Потом выстрелы прекратились, и через некоторое время мы все вышли из базы. Филимонов тащил пленника. А потом стало понятно, что со штурмующей группой не всё слава Богу. Мы вышли из ворот базы и встали, ни на что не реагируя. Топтались, улыбались, о чём-то шепотом переговаривались. Филимонов даже пленника с плеча не снял. Стоял, покачивался и улыбался. Потом хорунжий разбежался и врезался в опору своего «Святогора». Упал, полежал на земле, потом поднялся на карачки. К тому моменту уже всем стало ясно, что с нами совсем не всё в порядке. Хаген подвел «Саранчу», а Никифоров «Святогор». Нас тупо, как дрова, загрузили на шагоходы и отвезли на базу, а в пустые машины посадили вторых пилотов.

Вот такая история.

Меж тем земля прекратила качаться. Не совсем, так, легонько покачивалась. В принципе, очень похоже на сильное опьянение. Вот только я не был пьян. Голова болела, но мысли были ясны.

— Так. Там какой-то газ должен был… А пленник как, жив?

— Да, его уже особисты колют. У этого гада, оказывается, одна порция антидота была, он её себе и вколол. Представляете, герр Коршунов, если такой газ распылить на поле боя, на неподготовленных солдат…

— Вот он гадёныш…

— Ага.

— Давай потихоньку до штаба, надо же узнать, чем всё закончилось, за что геройский я психикой рисковал, — я невесело улыбнулся.

А если бы вчерашняя вся эта красота — да на всю жизнь осталась? Очень сильно захотелось яйцеголовому в дычу прописать, ну так, чисто для профилактики, да и для удовольствия собственного. Земля под ногами легонько-легонько подрагивала. Так что, с Божьей помощью и опираясь на дойча, до штаба я надеялся добраться.

Кое-как оделся. Сложнее всего было справиться с сапогами. Пол шатра пару раз норовил ударить меня, но удалось засранца коварного победить. Вышли из палатки — и упёрлись в незнакомого подпрапорщика, который, как оказалось, бежал именно к нам.

— Коршунов, ты как, на ногах?

Он, что — слепой?

— Ну, стою более-менее.

— К атаману, немедленно!

— Яволь май фюрер! — вот же нахватался у дойча, то-то посыльный на меня косится. Да и похрен. Дальше Сибири не сошлют. А учитывая, что я там живу, то вообще. — Идём, идём.

Глядишь, за рисковую вылазку в качестве поощрения отпуск внеочередной дадут?

ДАДУТ. ДОГОНЯТ, И ЕЩЁ ДАДУТ

А в штабе все бегают, как подорванные! Лица, словно все срочно срать хотят, а толчки заняты. Я вестового за рукав схватил.

— Стоять, служивый, что тут у вас происходит? — на его недовольно-недоуменный взгляд пояснил: — А то меня к атаману вызвали, а тут разброд и шатания…

— Его Высочество, Великий князь Кирилл, прибыл в ставку.

— Ага, — глубокомысленно заявил я и спросил: — Как думаешь к атаману-то надо идтить, ну раз тут такое?

Казак озадаченно кивнул.

— Надо, конечно. Раз вызван — надо. В крайнем случае, пошлют куда подальше.

— Но этим нас не запугаешь, — закончил я его мысль, и мы оба ухмыльнулись.

— Давай, не пуха тебе!

— Пасиба!

Опираться на Хагена я перестал уже около входа, не калека же, в самом деле. Да и вообще, казак я или погулять вышел? Доковылял до кабинета атамана, но к нему не пустили. Ординарец прям грудью на амбразуру лёг, и не в какую. Иди, говорит в расположение, надо будет — вызовут.

— Так, — говорю, — уже вызвали. Пришёл вот.

Пока спорили, дверь кабинета распахнулась и появился атаман в сопровождении высокого усатого мужчины в офицерском мундире, без знаков отличия. Только я решил доложиться…

— А вот, кстати, и он — Коршунов! — радостно скалясь, заявил атаман и ткнул в меня пальцем. Невежливо ткнул, кстати.

— Так-так, Коршунов, значит? Ну-ка, повернись, дай на тебя посмотреть…

А не охренели ли вы все тут?

— Я вам, милсдарь, не девка, чтоб меня в кругаля разглядывать. А старший вахмистр Русского Экспедиционного корпуса!

Незнакомец вытаращил глаза, и, ткнув атамана в бок, заржал:

— А молодец! Казак! Мне нравится! — и, хлопнув меня по плечу, ушёл.

Увидев, что за незнакомцем закрылась дверь, атаман схватил меня за локоть и отволок к окну.

— Ты совсем берега попутал, Коршунов? Что, весь в медалях, Соколова спас, думаешь, Бога за бороду ухватил? Ты кому хамишь, мерзавец?

— Ваше высокопревосходительство, да кто это вообще? Ни погон, ни различий… Я что, каждому штатскому кланяться должен?

— Ты реально не знаешь, или придуриваешься?

— Ваше высокопревосходительство, Сергей Семёнович, отец родной, вот сейчас обидно было, да! Я когда кому врал-то⁈ Ну-у… если б только разыграть шутейно, так потом же извинялся первый.

— Великий князь Кирилл это! Приехал детей в столицу забрать.

— Детей?.. — шёпотом поразился я.

— А то ты не слышал ещё? Вся база уже на ушах стоит, разве что собаки новости не обсуждают — и тут ты, непросвещённый спаситель, на мою голову… — атаман встряхнулся, словно удивляясь: чего это он со мной тут беседы беседует, когда у него там такой важный гость, и добавил строгости в голос: — Так! Идёшь к себе, весь день отдраиваешь «Саранчу» и занимаешься вообще приведением всего, что тебя касается, в порядок. Я с тебя ещё спрошу за то, что ты без медицинского разрешения в бой полез! Аника-воин! Завтра с утра чтоб вместе со своим дойчем были готовы!

— К чему готовы-то, ваше высокопревосходительство?

— Да ко всему! — заорал он. — Всё! К себе в расположение шагом марш!

— Есть!

Чётко, по-строевому развернулся и пошагал. На входе вцепился в поджидающего меня Хагена:

— Так! Дойч! Ты про детей Великого князя что-нибудь слышал?

Тут нас чуть не снёс очередной посыльный с вытаращенными глазами, и мы почли за лучшее убраться в сторону, за палатку канцелярии, в которой стоял страшно деловой гул.

— Так что там дети?

— Слышал мельком. Дочь и сын.

— Даже так?

— Да. Дочь, насколько я понял — Анна Кирилловна, которая была приставлена к вам сестрой милосердия.

— Ядрёна колупайка! Так вот что Соколов говорил, чтоб я ей глазки не строил! — и тут до меня дошёл следующий факт. — Погоди-ка! Раз он знал, что Анечка — княжна, то он сам или из приближённых, или её братец и есть!

— Так точно, именно так. Иван Соколов есть Великий князь Иван Кириллович, сын Великого князя Кирилла Фёдоровича.

Охренеть!

Фон Ярроу некоторое время смотрел на мой обалделый вид, ничего не дождался и осторожно (полагаю, опасаясь травмировать мою и так неустойчивую после вчерашнего психику) продолжил:

— Есть ещё новость. Завтра награждение, но это как будто пока секрет.

— Ясно море! Дальше.

— Дальше есть несколько расплывчатые данные, что вас в числе четырёх особо отличившихся хотят куда-то направить для обучения. Это поощрение и большой почёт. Поздравляю!

— Какого на хрен «поздравляю»? У меня жена через два месяца рожать будет, на отпуск надеялся, хоть повидать её съездить, а теперь как?

— Это уже не ко мне.

— Да это ясно, что не к тебе…

А дальше мы драили «Саранчу», укорачивали до положенной по уставу длины чехол, подновляли камуфляж. Вообще, я подумал, что неизвестно: пошлют ещё в бой или нет, поэтому, пока возможности базы позволяют и казна платит, прогнал шагоход через все возможные тесты, заменил все жидкости и расходники. И даже генератор подгоревший успел поменять. Уханькались, конечно, как чушки. И в краске, и в масле, зато «Саранча» просто сверкала.

А уже под вечер, после бани, приводили в порядок парадную форму. Там особо стараться не пришлось — пыль стряхнули, и всё. Я ж её и не доставал за всю компанию.

Если честно, спать ложился в некотором мандраже. Не каждый день такое начальство наезжать изволят. Да ещё эта предполагаемая отправка на учёбу, будь она неладна…

Утром корпус, за исключением дежурной смены, построили на плацу. Все красавцы, парадка, медали-ордена сверкают. Позади строя шагоходы силу России в данном регионе показывают. Внушительно. Пыль в глаза пустить — это военные запросто.

На импровизированную трибуну из заглушенной «Славянки» поднялся Великий Князь Кирилл. Сначала речь напутственную произнёс, мол все мы — герои, и в этих песках являем нашим недругам, да и всему миру, тяжёлую длань России. Ну и подобное патриотическое. Умеет всё-таки наше начальство красиво словеса завернуть.

По завершении речи гаркнули троекратное «Ура!», но как все ожидали, это был ещё не конец.

На «Славянку» забрался атаман, и двинул речугу, что мол все молодцы, но есть среди нас особенные. Ага. Молодцы из молодцов. И вызывает первым Соколова.

Хорунжий, печатая шаг, вышел из строя, а там уже Великий князь у столика специального стоит, на столе грамоты почётные, медали да ордена разложены. Атаман объявляет, а Великий князь вручать изволит. Ну это понятно. Соколову вешают медаль за проявленный героизм и он, печатая шаг, уходит обратно в строй. А я то думал, что он останется рядом с батей. По-любому, уже все всё знают. Секрет Полишинеля, едрид-Мадрид.

Потом вызывали всяких отличившихся. Долго.

Вот ей Богу, можно же было, если трое медаль «За храбрость» получают, и вызвать их сразу всех троих. И вручить сразу всем трём. Так нет же — персональный вызов, для уважения! Как бы Великий князь, представляющее Императора лицо, каждому отличившемуся отдельно благоволение оказывает.

Но жарко же.

Солнце сирийское прям в темечко долбит.

Минут сорок стояли, награждались. К нашей чести, почти все отличились. Явных залётчиков не было, и даже на пьянке в неурочное время никого не поймали. Только вот меня чего-то не зовут. Неужели пролетел? Странно, атаман же явно сказал про завтрашнее, чтоб готовился… ну, сегодняшнее. Да и немчура тоже. Стою, нервничаю.

А Великиий князь и Атаман, похоже, подходят к завершению. И ни слова про меня, любимого. Оно, конечно не за ради медалей мы тут. Но хоть грамоту-то дали бы. Жмоты.

— И в завершение награждения, этой почетной для меня церемонии, хотелось бы отметить ещё одного казака Русского Экспедиционного Корпуса. Илья Коршунов, выйти из строя!

— Есть! — сделал положенные пятнадцать шагов, вытянулся перед Великим князем.

Одобрительно осмотрев мой иконостас (а что, есть чем гордиться!) Константин Фёдорович улыбнулся и обратился к строю РЭКсов, а не ко мне.

— Всем вам известна беспримерная боевая доблесть данного казака. Я бы сказал, лихость! Но один из подвигов заслуживает особенного к себе отношения, — Великий князь многозначительно оглядел строй: — За спасение члена императорской фамилии Божией милостию Андрей Первый, Государь Император и Самодержец Всероссийский, Царь Польский, Великий Князь Финляндский и прочая, и прочая, и прочая, награждает Коршунова Илью золотой именной саблей!

Вот тут по рядам вздох пронёсся.

Великий князь принял из рук адъютанта оружие в нарядных ножнах, эфес с витиеватой надписью «За храбрость!» и впрямь горел золотом, да ещё и камушки, кажись поблёскивали. Я принял саблю двумя руками (дрожащими, мать его!), поцеловал:

От волнения запершило в горле, еле осипшим голосом прохрипел уставное:

— Служу царю и Отечеству!

А Великий князь, оказывается, ещё не закончил.

— Помимо сего, за проявленную храбрость… — тут, к моему изумлению, пошло перечисление всех вообще моих воинских заслуг и отличий начиная аж с первого контракта и до эпизода с «Саранчой» и Соколовским «Святогором», который все упорно именовали жертвенным спасением Великого князя, дальше внезапно снова пошёл императорский титул, да полный, на две минуты, — … и прочая, и прочая дарует Коршунову Илье Алексеевичу потомственное дворянство с выделением наследных земель в Иркутской губернии.

Великий князь вручил мне обтянутую шёлком папку с тиснёными золотыми буквами, внутрь которой была вложена сама грамота о пожаловании.

Строй вздохнул второй раз. Я изо всех сил удерживал челюсть и вообще лицо.

— Помимо сего Государь своим волеизъявлением производит старшего вахмистра Коршунова досрочно в чин хорунжего…

Это ж через чин!

— А так же жалует ему императорскую стипендию для получения высшего боевого магического образования в Новосибирском университете магии. В случае же, если хорунжий Коршунов завершит обучение с отличием… В чём, лично я нисколько не сомневаюсь! — высокородно осклабившись, вставил благодушную ремарку Великий князь Кирилл, — … отправить данного казака на годичные курсы повышения воинского мастерства в Тверское командное училище!

04. В ОТВЕТ

УСУГУБИЛИ

Вот это ни хрена себе!

В голове бешено скакали мысли.

Две «вышки» практически с неба упали! Да ещё и землицы отсыпали. Главное, чтоб не в неудобьях. Ну если она просто в запустении или быльём поросла, то это не страшно — поднимем, распашем. Да даже если залесела, тоже ничего — вырубим. Ещё и в плюсе будем. Вот папаня с матушкой рады будут! А про Серафиму и говорить нечего. Дети сразу дворянами будут. О как!

— Так же командование решило премировать данного казака тремя месяцами отпуска с сохранением положенного по чину жалованья. Дабы мог подержать на руках первенца, что вот-вот у него ожидается, — строй казаков одобрительно загудел. Не каждому удавалось присутствовать при родах дома, и все понимали, какой это истинно княжеский подарок, — ну вот теперь можно и «Служу царю и Отечеству!» кричать.

Это он уже негромко мне.

— Служу царю и Отечеству!!!

Вернулся в строй, удостоился нескольких хлопков по спине и даже завистливого: «Везет же некоторым!» Ну, это мы отметаем с негодованием. Не везёт, а заработал. И потом и кровью. Так что нечего тут! Но всё равно лыба на лицо лезет, прям челюсти свело. Домой, к Серафиме… Домой! И не просто так, а прям геройски! А что, я такой!

Пока гонял мысли приятные, начальство наше закруглило почётное награждение и скомандовало разойтись. Но служивые ещё долго стояли на плацу, сбившись в несколько групп, поздравляли отличившихся, хлопали по плечам, отбывающие обменивались памятной информацией. Буде ещё доведется служить вместе, или если кому рекомендации понадобятся. Всё-таки, если Великий князь за тебя словечко замолвит — это ж о-го-го, какая протекция! Меня вообще собирались качать, еле отболтался, что мол после химической атаки слаб ещё.

Соколов вывернулся из толпы и подошёл ко мне:

— В Новосибе найдёшь меня.

Я слегка вытянулся:

— Как скажете, Ваше сиятельство!

Он аж обиделся:

— Ты что, Илюха? Думаешь, отец приехал, я слово своё забуду? Мы с тобой теперь боевые товарищи! Ты — Илья, я — Иван, и безо всяких светлостей, понял? Если тебе так трудно, можешь считать это прямым приказом. Чинопочитание и при дворе поперёк глотки стоит… И чтоб на «ты», понял?

— Да как не понять? Понял, конечно. Значит, в Новосибирске найду. Где искать-то хоть?

— Так, полагать надо, где-то в соседних казармах будем. Экстернатура недалеко от боевых размещается.

— А я разве на экстерн иду?

— Тю! А ты не понял, что ли⁈ Папаня расстарался, за тушку мою, спасённую, записал тебя на экстерн. Это когда пять лет за один год, когда знания в тебя будут вбивать ускоренно и эликсиры всяческие секретные, которые ускоряют впитывание всяких премудростей, в тебя будут лить. Прямо скажем, очень быстро и очень дорого. Не то что я, горемыка, ещё три года доучиваться буду, как простые смертные…

— Вот это новость, — я помолчал. — А ты чего не так же?

Он взял меня за локоть и отвёл в сторону, подальше от чужих ушей.

— Слушай, Коршун. Сила у меня совсем небольшая, а экстерн… он с точки зрения роста рисковый. Всё может замедлиться. А может и не замедлить, тут уж как повезёт. Да ещё есть подозрения, что эликсиры, которыми меня пичкают, чтоб в силе подтянуть, могут войти в критическое взаимодействие с экстернатовскими. Боятся, как бы от гремучей смеси не выгорел да пустоцветом не стал. Говорят: чрезмерный риск, — на краткий момент он стал поразительно похож на своего отца. — Они и так надо мной трясутся, еле-еле в РЭКсы сбежал. Так что пилить мне ещё до коонца обучения и пилить… Но ты-то таких проблем не имеешь, тебе можно! Эх! Я бы и сам, с огромным удовольствием… Там в этом году такой класс подбирается, — он помолчал, а потом ухмыльнулся, — ох, прям предвкушаю, какой ты шорох наведёшь в том гадюшнике…

— Прям уж гадюшнике?

— Ну… Не все там гадюки, — Иван усмехнулся. — Некоторые — жабы. Да не дрейфь, не страшнее розовых крокодилов!

И ушел, Сокол наш сизокрылый.

— Мои были жёлтые… — задумчиво пробормотал я ему в спину.

Жабогадюки, значицца? Ну-ну. Жаб, говорят, франки за милую душу трескают, а гадючий яд матушка вполне в настойки бодяжит — где для излечения больной спины, а где и от апоплексических ударов и прочей гадости. Не у всех же деньги на целителей есть, а кое-кто принципиально безмагическим способом лечиться предпочитает.

Китайцы, кстати, змей тоже жрут. Хотя эти жрут вообще всё, что ни попадя. Может, от того и плодятся как оголтелые…

А ускорить обучение — дорогого стоит. В прямом и переносном смысле.

За спиной стоял терпеливый Хаген, ждал своей очереди:

— Поздравляю вас, фрайгерр Коршунов!

— Погоди-ка! А чего это: то всё «герр», а теперь по-другому?

— Государь император даровал вам потомственное дворянство и земли. Теперь так. Соответствует, — и, кажется, дойч таким положением дел был очень даже доволен.

— Эвона как. Ну, понятно, пусть.

— Пройдёмте в расположение, отметим, — а глаза у самого этакие заговорщицкие, но лицо держит невозмутимое.

Ладно, пошли.

А там прямо у моего шатра столы накрытые стоят! Техники выстроились, при параде все, ордена-медали сверкают. И у некоторых аж такой иконостас, завидки берут. Ну, думается, к ихним годам у меня не меньше будет. Техники же все дядьки возрастные, кто из бывших пилотов, а кто и с самого начала в ремонт ударился. И вот не надо думать, что я это в уничижительном смысле. Грамотный техник — он на вес золота.

Кто твой шагоход примет-обиходит? Иногда с боевых приползаешь на честном слове и на одной ноге, а к следующему выходу машина должна быть на «ять!». Вот и думай. Ты к техникам с пренебрежением, а они потом к тебе с холодной душой. Всё в рамках, и не придерёшься, вроде сделано по правилам и уложениям, а машина воевать не хотит. А вот если техник с желанием да прилежанием твоего механического друга обиходит, выполнять задания становится много проще. Дома, в Карлуке, у меня три своих техника, местные. Тоже, кстати, в возрасте.

— От уважили, братцы!

Я оглянулся на Хагена. По-любому же знал! Что, предупредить не мог? Проставиться надо, а где прям щас взять? Но к чести дойча, он мои сомнения понял и кивнул на шатёр. Я заглянул, а там прям посреди шатра три ящика беленькой стоит. От это нормально! На всех хватит!

— А ну подсобите, братцы!

Толпой вытащили ящики, там еще оказалось несколько картонных коробок с провизией. Даже мясо копчёное нашлось. Редкая по местным меркам свинина. А уж духовитая, слюна сама во рту образовывалась, как у тех собачек дохтура Павлова. Ну и усугубили. Отметили и моё дворянство, и отпуск и всякое разное.

Потом ещё усугубили, потом, поскольку беленькая закончилась, пили коньяк. Много коньяка. Откуда взялся коньяк, я помню неотчётливо. Только Соколова помню поднимавшего тост «За воинскую элиту России!» Когда он на пьянке появился? Потом атаман тосты говорил, а я стопку с золотой сабли пил. Потом пилоты (о, и пилоты были!) атамана качали и даже не уронили… Потом шампанское открывали кинжалами… Потом… потом не помню…

Утро было тяжкое. Головушка бобо, во рту кака, только что денежки не тютю. Поскольку денежки я на вчерашний банкет не тратил. Но было очень тяжко. Причём это я ещё в своём шатре себя обнаружил. Даже на кровати. Правда в парадной форме, токо что без сапог. Кто меня уложил, ваще не в курсе. Надеюсь, сам, на автопилоте дошкандыбал.

Пока наматывал портянки, голова так кружилась, что чуть не опозорился блевантином. Натянул сапоги, достал из планшетки запасную материну лечилку (не уверен, что смогу сейчас без последствий наклониться к сундуку) вышел из палатки.

И начался ад.

АД

Первым взлетел на воздух арт-склад. Знаете, это было бы даже красиво, если бы не было так страшно. Дымно-огненный фонтан рванул в небо, а земля в ответ долбанула в ноги. Я слегка присел и через мгновение понял, что ноги дисциплинированно (и весьма стремительно) несут меня в сторону ангаров.

Как я оказался на бронеколпаке «Саранчи», уже не помню. В голове билось только: «Не успеваю!» Чего «не успеваю», похмельный мозг объяснить не мог.

Лязгнув, выпрямились опоры, и «Саранча», элегантно танцуя, вылетела из ангара. Когда Хаген успел занять место пилота, я не увидел, да это и не важно было. Главное, он вел шагоход сквозь хаос боя, в который превратилась база РЭКсов. Между ангарами мелькнул «Святогор» Соколова, он махнул кому-то мечом и прикрылся щитом от прилетевших ракет. Дым взрывов окутал шагоход хорунжего, и что уж там случилось, я не видел.

Я долбанул пяткой в крышу «Саранчи» и крикнул в люк:

— Налево!!!

Если есть ракеты, значит машины, их несущие, в большинстве своём слабо бронированы. И, значит, «Саранче» там самое место. Хаген мотнул головой и виртуозно вписал шагоход в поворот между чадящим «Змеем» и углом склада. Я проводил взглядом «Змей» и пожелал, чтоб это был не полкан. Да вообще, мысленно дал себе пощёчину — чтоб никто из наших не погиб! «Но это вряд ли…» мелькнуло подленькое соображение, и я, мотнув головой, отогнал его.

Мы выскочили на то, что вчера было парадным плацем. Прям посреди площади валялся почти пополам разорванный «Шевалье», если я правильно разобрался в обломках. Интересно, чем это его так? Пока проскочили плац, успели словить несколько очередей из пулёметов — но странно, что мелкашки. И даже не 14.5, скорее всего, трёхлинейные. В кого они тут из такой мелочи стрелять собрались? Кто эти загадочные «они», и так было понятно — франки. Видимо, сильно за свой иностранный легион обиделись и за дохтура стыренного.

Поэтому, аглский «Кнайт», чуть не надевший наш шагоход на свое исполинское копьё, как на булавку, стал очень неприятной неожиданностью. Сговорились, суки! Ну, это вам не поможет!

Хаген отправил «Саранчу» в прыжок — даже не предупредил, гад! — зато я успел всадить «Кнайту» в открытый, вопреки всем уставам, верхний люк пару Ильиных огней. Жарко тебе было? Проветриться решил? Воздуха свежего глотнуть? Ну так огня глотни!

«Кнайт» остановился, словно в стену врезался. Потом неловко занес правый манипулятор, постоял так пару секунд — и грохнулся. Всю эту картину я увидел, уже трясясь на уносящемся с плаца шагоходе. Хаген не собирался терять скорость.

Вылетая у воротам, я уже примерно знал, что там увижу. Но реальность оказалась еще хуже. Воротного комплекса и части оборонительной стены просто не было. Вообще. Лунный пейзаж с кратерами, как те, что в обсерватории показывали. И за этими развалинами стоял десяток «Бомбардиров» и методично плевался ракетами вглубь нашей базы.

И тут одинокий МЛШ!

Как мишень, прямо по центру.

А вот Хагену было на это наплевать. Он ещё ускорил шагоход и понёсся прямо на строй «Бомбардиров». Это уже потом он мне втирал, мол: у них скорость наведения при смене оружия падает, и, значит, можно вот так прямо в лоб… Я так думаю, что просто фуражку с башни сорвало в бою. С кем не бывает? Короче, несёмся мы прямо в лоб шеренге.

«Эх разойдись, всех зашибу!»

И они… расходятся!

— Э-э-э… Не понял?

А мой дойч заправил «Саранчу» в проём расступившихся «Бомбардиров» и, проносясь мимо, рубанул правого по шарниру манипулятора!

Я мельком увидел удивленное лицо франкского пилота и добавил воздушным кулаком в бок вражьей машины.

«Бомбардир» начал заваливаться и толкнул своего собрата. Тот неловко осел на манипулятор и толкнул следующего — правая сторона шеренги начала заваливаться, как ряд доминошек, и прекратила стрельбу.

И то дело!

Хаген завернул круто влево, почти положив шагоход на бок. Если честно, думал, сейчас из бронекармана вылечу. С трудом разжал сведённые на поручнях пальцы и воткнул среднюю Ильину молнию в спину ближайшему франку. А ему и хватило! Бил-то я прямо в самую тонкую броню! Кто ж в тылу толстую-то ставит? Как-то нелепо шагнув вперёд, вражеский шагоход задымил, и мотор его заглох.

Минус два. Ну два с хвостом, там же ещё непонятная возня справа происходит, завалившиеся «Бомбардиры» разбираются в ногах, пытаясь нормально встать. И пока не стреляют — нашим плюс!

А Ярроу зарядил длинную очередь из крупняка в здоровенные короба пусковых установок ракет крайнему, почти поднявшемуся «Бомбардиру».

Жахнуло настолько здорово, что я, несмотря на щит, оглох на правое ухо. Франкский шагоход разметало по песку мелкими детальками. Да так качественно, что сильно защепило соседа. Тот присел от взрыва, а вот выпрямиться уже не успел. Откуда-то из базы прилетел чей-то выстрел и начисто снес ему бронекабину.

Вот это снайпер! Царский выстрел.

Внезапно словно очнувшись, левые «Бомбардиры» принялись поливать нашу с Хагеном «Саранчу» из всего оружия. Но мы, собственно, и не собирались останавливаться рядом с ними и по широкой дуге ускакали за обломанные стены базы.

И вот тут я оченно заценил тканевое покрытие нашей машины. Мелкие обломки от взрывов ракет, мерзко шурша, втыкались в бронеткань, но пока от пробитий Бог миловал. Всё-таки умные люди уставы писали. Положена бронеткань как чехол — значит, должна быть!

Вообще мне по горячке боя такие дурные мысли всегда в голову лезут. Вот я ещё уставы не обсуждал. Да и с кем? Хаген вон вообще разошёлся, какой-то дойчский гимн орёт. Эк его горячкой-то накрыло. У нас некоторые казаки в таком состоянии та-акие подвиги совершали! Но и гибли тож, этого не отнять… Ну, Бог не выдаст — свинья не сьест.

А на базе творилось странное. Такое впечатление, что изначальный план боя франками и англами был похерен целиком и полностью. Они сражались каждый с каждым. Лично видел, как два «Кентавра» месили полудохлого «Центуриона», не обращая внимание на «Кнайта», которого добивал «Богатырь». И посреди этой чудовищной мясорубки летала маленькая «Саранча», внося, так сказать, свой вклад…

Сам-то бой после, того как мы смотались от «Бомбардиров», длился недолго. Ежели бы англы с франками совместно выступали, тогда рэксам было бы кисло. А так, когда они ещё и друг с дружкой воюют — это ж совсем другой коленкор! Наши вояки воспряли и неслабо вваливали недругам.

Под конец ТАШ «Лидер» зажали у здания штаба и три «Воеводы» тупо отрубили ему всё, что торчало. А торчало, я вам скажу — моё почтение! Тяжелый Атакующий Шагоход — это вам не фунт изюму, это лучшая боевая машина англов.

Только оченно зря она на рэксов полезла. Теперь наши механики её тщательно осмотрят (а, может даже, и отфотографируют), а потом ка-ак по винтикам разберут! И все секреты англские вызнают. Ну или почти все, всё-таки школы машиностроения разные. Подход разный.

После боя выживших собрали на злосчастном плацу, с которого уже уволокли крупные обломки «Шевалье», ну а на мелочь старательно не обращали внимания. И устроили разбор полётов. Кстати, Соколов в заварухе выжил и стоял перевязанный, как мумия, один чуб на башке задорно торчал, да глаза сверкали. И чего в госпитале не лежится?

Вышел атаман — жив, курилка! И для начала разнёс группу охраны, которая прошляпила атаку. Про разведчиков пришлось помолчать минуту — ибо погибли все. А из охраны уцелело четверо. Вот они и огребали за всех оптом. Досталось и контрразведке, ибо слишком вовремя атака была. Люди — и не только награждённые, а и товарищи их — выпили, расслабились… и вот — результат. Короче, получили все на полную катушку.

После построения вернулись в ангары, а там как бы не ещё большая разруха. По нашему-то особо не прилетело, просто потому, что капонир для МЛШ маленький, а вот остальным досталось.

И, к слову, оказалось, что по базе полно разбитых броневичков — и англские и франкские. Это они пригнали именно чтоб гражданский персонал изничтожить. Решили вообще стереть базу РЭКсов. А вот хрен им!

05. ВСЕ БЛИЖЕ

РАЗБОР ЗАЛЁТОВ

Только с техниками сняли крепление правого манипулятора, как прибежал вестовой, вызвал к начальству. И меня, и фон Ярроу. Естественно, выражаясь Хагеновским штилем, проследовали без замедления, даже переодеваться не стали. Какие переодевания, такое творится!

Явились, доложились. И нас представьте — сразу! Без проволочек! Чуть ли не под руки! — препроводили в кабинет к атаману. А там уже и Великий князь, и Соколов, и особист наш, и ещё пара гражданских. Ну, и атаман, конечно. На столе какая-то странная аппаратура техническая лежит, и они все, перебивая друг друга, голосят, в неё тыкая.

— А вот и герои наши! — со значением посмотрел на нас Великий князь. — И почему я не сомневался, что это опять Коршунов, а⁈

— По вашему приказанию, хорунжий русского экспедиционного корпуса Коршунов прибыл!

— Да не тянись! — Кирилл Фёдорович ткнул пальцем в аппаратуру: — Знаешь, что это?

— Никак нет. Смею предположить: прибор какой-то? А должен знать?

— Да нет… Но ты сизый голубь поясни-ка при всех, зачем на толпу франков полез?

Тут неожиданно из-за моей спины вылез Хаген:

— Смею доложить, Ваше Императорское Высочество! Господин Коршунов не имел возможности выбирать направление движения. Пилотировал «Саранчу» я.

Внезапно повисла пауза и все присутствующие уставились на Хагена, словно на заговорившую собаку.

Великий князь обошёл стол и остановился напротив нас, внимательно переводя взгляд с одного на другого.

— Ну-с, раз пилотировал, докладывай.

Атаман аж выдохнул неслышно. Понять его могу. В этих конвенциях чёрт ногу сломит, кого там куда, и кто за что отвечает. А вдруг нельзя было вассала пилотом назначать? Он же только временный подданный, до каких-то там пределов. Может, его и вовсе при армии держать нельзя было?

Но если Великий князь молний не мечет — пронесло.

Хаген, словно не замечая секундной напряжённости, прищёлкнул каблуками и вытянулся в струнку:

— Выполняя пилотирование малого лёгкого шагохода «Саранча», я получил от фрайгерра Коршунова приказ продвигаться в направлении техники, снабжённой ракетным вооружением…

Эк, красиво выглядит рёв «Налево!» в казённом исполнении, — между тем подумал я.

— … Поскольку со стороны КПП шёл активный огонь, — продолжал Хаген, чётко глядя прямо перед собой, — я направил МЛШ туда, — тут он слегка запнулся. — Но оперативная обстановка на базе в тот момент была такова, что мы выскочили на них в лоб.

— И что же? — великий князь приподнял свои аристократические брови и слегка прищурился. — Каков был ваш план? Выбегает на строй франкских шагоходов англский «Локуст» и начинает их бить? Да? Что, Коршунов? Так?

— Так точно, Ваше Императорское Высочество! — не хуже немца вытянулся я. — А как ещё-то? Не смотреть же на них!

— А как ещё… не смотреть же… — задумчиво повторил Великий князь, потом неожиданно хихикнул. — Ой, не могу, господа, да это же анекдот! «А как ещё-то?» — он опёрся о стол и начал ржать. — «Не смотреть же?» — и вся компания грохнула хохотом.

Мы стояли с Хагеном, изо всех сил сохраняя невозмутимые рожи. Такое начальство! Тут не там хихикнешь — враз по шапке получишь. Атаман и то вон, вроде ржёт, а сам косяка давит, чтоб, значицца, из протокола не выпасть.

Великий князь отсмеялся, промокнул перчаткой выступившие слёзы:

— Ну, а если серьёзно? — он посмотрел на меня как-то хитро.

Неужто думает, дурак я совсем? Я снова прищёлкнул каблуками:

— Ваше Императорское Высочество…

— Уж не тянись так! — поморщился Великий князь. — Да проще изъясняйся, не на параде, чай.

— Есть не тянуться! — я посмотрел на него прямо: — Просто обычно ракетные шагоходы слабо бронированы. А у нас — МЛШ с доведённой скоростью. Ни одна вражеская машина просто не успела связать нас боем. Появлялся несколько призрачный, но всё же шанс сбить хотя бы часть атаки.

— Ну вот, — Великий князь расплылся в улыбке, — другой разговор, — он переглянулся с неизвестными мне гражданскими, и те слегка кивнули.

Чё уж они там между собой секретничали, мне дела нет. Интереснее было другое. Атаман, словно дождавшись нужного сигнала, кивнул на распетрушенный прибор:

— Гляньте, ребятушки, что нас всех сперва чуть не угробило, а потом помогло двойную атаку превозмочь. Это изобретение нашего петербуржского профессора Попова, творчески доработанное итальянцем Маркони — «рацио». Связь беспроводная между… да между чем угодно. И на франкских шагоходах такая вот тоже стояла. А на англских — нет! И когда «Локуст» атаковал позицию их «Бомбардиров», сразу несколько франкских машин передали в эфир сообщение о коварной атаке англов. Это доподлинно известно от одного из выживших и допрошенных франкских пилотов. Они до сих пор уверены, что только предательство англов помешало им захватить русскую базу.

— Так вот они чего меситься меж собой начали! — не удержался от возгласа я.

— Именно, — Великий князь сделался серьёзен. — И в наших интересах, чтобы франки продолжали так думать. А англы чтобы думали, что франки первыми на них напали, — он прошёлся вдоль стола, разглядывая трофейную «рацию». Глянул на нас сбоку, по-птичьи: — С кем вы успели поделиться этим эпизодом?

Мы с Хагеном переглянулись:

— Пока ни с кем, Ваше Императорское Высочество! Не до того было.

— Вот и отлично. С этого момента вы не говорите о нём ни с кем, кроме особо уполномоченных специалистов.

— Это что же, Ваше высочество… — растерянно пробормотал я. — Это получается, из-за нас с Ярроу франки с англами сцепились?

— Выходит, так, — согласился Великий князь. — Но никому, даже под страшным секретом, даже самым близким вы не имеете права доверить эту тайну. Отношения между Англией и Францией заметно расстроились. Сейчас они обмениваются гневными нотами, и мы надеемся, что конфликт не удастся загасить в зародыше, тем более, что поступила информация о нападении двух франкских патрулей на англские транспорты — а ведь полтора последних года они находились в состоянии перемирия, изрядно портя нам кровушку своими дружными выступлениями. Вам удалось разворошить это осиное гнездо. И я даже не знаю, на что такой подвиг тянет.

— Так мы же не специально! Это же случайно получилось.

— Да большая половина вообще всех подвигов «не специально» и «случайно». А оставшаяся — от разгильдяйства, — он помолчал, — а тут смесь вообще получается. У одних разгильдяйство, а ты потом «не специально»… Ну, будем думать и поможем им не успокоиться на достигнутом.

На посошок с нас и атамана взяли подписку о неразглашении, и мы с Хагеном поплелись в расположение.

— Досадно, — я потёр затылок, оглядываясь — не слышит ли кто, — такое дело завернули…

— И даже не похвастаешься, — согласно продолжил Хаген.

— Да уж. Братцы подвигами козырять будут, а мы в сторонке стоять…

Молча прошли полпути до капонира. И тут я вспомнил!

— Слушай-ка, а у нас, между прочим, ещё «Кнайт» на счету!

— Точно! — Хаген обрадовался. — Я и забыл про него!

— А тоже нехилая добыча.

Дальше мы топали гораздо веселее.

МИРАЖИ

Знаете, что это? Это картинка, которая висит в пустые. Говорят, что это настоящие оазисы и даже города — только находятся они не там, где тебе кажется, а гораздо, гораздо дальше. Да ещё словно специально издевается над человеком. Ты вроде подходишь — а мираж дальше и дальше с каждым разом отодвигается.

Коварная штука.

А чего я о миражах вспомнил? Похоже, с обещанным отпуском у меня то же самое происходит. Приказ есть, всё будет — только вот когда? Раненых на базе получилось довольно много после последней заварухи. Пока прибудет пополнение, пока оно слаживание пройдёт — кто на боевые-то ходить будет? Вот и думайте…

Прошло две недели. О недавнем нападении на базу напоминала только кое-где незакрашенная гарь на стенах. Потому что первым делом — боеспособность, а красота потом.

Нет, понятно, что с большой Родины прислали и материалы, и новичков, но всё равно весь личный состав трудился, не покладая рук. Лично я засыпал, как говаривал отец, «уже завтра», а до восхода солнышка — снова на ногах. Где гарантия, что англы с франками не очухаются да снова против нас не сговорятся? Лучше отоспаться попозже, чем в труповозке, так что пахали мы не за страх, а за совесть. И вскоре из разворошённого муравейника база вновь превратилась в настоящий боевой механизм.

В очередной понедельник, прям с утра, в капонир к «Саранче» прибежал вестовой, и нас с фон Ярроу вызвали в штаб. Как оказалось, не только нас с ним. Под навесом, в ожидании приглашения пред ясны очи, тёрлись ещё человек пятнадцать бойцов. Все покоцанные, кое кто ещё бинтами перемотанный, но весёлые и по-хорошему злые.

— Ну что, служивые, колитесь, кто знает, зачем нас всех вызвали?

— Да мы как бы сами в ахере! У меня работы — конь не валялся. Я ж с боевого, только лицевую броню заменили, еще правый манипулятор…

— Да у всех дел полно. Но отцы-командиры, чую, ещё щас подвалят.

— Это они могут.

Но опасения наши совместные остались напрасными.

Из палатки вынырнул сотник, и группа быстро приняла вид небольшого строя.

— Так, ребятушки, вижу, все здесь. Слушай мою команду! Ваше последнее здесь задание: идёте с конвоем к воздушному порту…

Дальше он начал перечислять пофамильно: кто — пилотом и на чём, кто свои недоремонтированные шагоходы на базе оставляет и идёт нагрузкой — стрелками, а кто из недолечившихся и просто пассажирами.

— С вами идёт МЛШ «Саранча», поэтому последняя ваша миссия будет называться «Команда-ураган», — объявил сотник. Не знаю уж, мож, от себя присочинил. Ребята заухмылялись. — Бдительность не терять! Коршунову на сюрпризы везёт. Сопроводите цистерны в одну сторону, с дирижаблем прилетели новички. Пилоты «Святогоров» — встретите смену, инструктаж проведёте, они на ваших шагоходах вернутся, а вы на родину. Коршунов!

— Я!

— На твой шагоход в дирижабле зарезервировано место. Двадцать тонн?

— Чуть меньше.

— Ну и хорошо, что меньше, меньше — не больше! Лишний вес подарками для жинки и дитю будущему забьёшь!

Казаки грохнули хохотом.

— И ещё. Там на твоё место «Алёша»* прибывает. Ты поговори с ним. Подскажи что. Мож, хитрость какую. Всё ж таки, ты у нас самый живучий оказался.

* МЛШ «Алёша Попович».

— Есть поговорить, ваше благородие!

— Засим, господа, поздравляю вас с досрочным завершением контракта. Сей же час проследуйте в канцелярию, получите последнее денежное довольствие, премиальные, всё как положено. Разойдись!

Строй разобрался быстро. У многих оставались ещё мелкие незавершённые дела, в которых обязательно нужно было поставить точку перед отбытием.

Ноги несли меня в сторону палатки, в которой сидел наш полковой кассир, а в голове крутилось: какие такие подарки? Я ж с базы ни ногой. Ну, в смысле, только на боевые. У нас, конечно, была на базе пара небольших магазинчиков, но там только пожрать чего-нибудь вкусного, да выпить. Ну и средства для обихода походного, мыла всяческие, бритвы, нитки-иголки и прочее подобное. Не везти же мне домой, Симе, нитки? Ага, особенные, сирийские…

Пока толкался у палатки, получал деньги — кстати, не обманули совсем, и за отпускные месяцы сверху доплатили — гонял мысли разные. Так задумался, что в себя пришёл только от хлопка по плечу:

— Коршунов? Илья? Чего не отвечаешь? — незнакомый сотник в новенькой, невыгоревшей форме, улыбался мне и протягивал руку, — Свирнеев Якоб, будем знакомы! А то я уж наслышан, дай, думаю, с легендой рэксов поручкаюсь!

— Так точно, Коршунов. А чему обязан, ваше благородие?

— Приказ Великого князя, следуй за мной. Да не боись, всё хорошо!

— Чё мне бояться-то? Времечко только поджимает, как бы на крайний выход успеть, меня ж в боевой ордер записали, а ещё собираться…

— Вот о собирании и речь, — непонятно подмигнул сотник.

Впрочем, шли недолго. В большом длинном ангаре, заваленном всякими вещами, Свиреев ткнул пальцем в здоровенный темно-синий деревянный ящик.

— Забирай!

— Э-э-э, позвольте поинтересоваться, ваше благородие, — а чего это?

— Твои подарки для родни и жены.

— Мои⁈

— Твои, твои. Как было вынесено решение отправить тебя шестнадцатым рейсом до родины, Великий князь Кирилл Фёдорович приказал помочь закупить тебе подарков. Это дочка его и сын настояли, сильно по душе ты им пришёлся, цени! Ну, я и отправил нарочных в Дамаск. Ты уж извиняй, чего там они накупили, я не в курсе, сам видишь, что на базе творится. Они только сегодня возвернулись.

Я присел, попробовал приподнять ящик за металлическую ручку. С-сука, да он же совсем неподьёмный!

— Ваше благородие, так я ж его с места не сдвину!

— Это, милейший, проблема для нас несущественная. Семёныч! — неожиданно заорал он. — СЕМЁНЫЧ!

Из глубины ангара, ловко лавируя между разнокалиберными тюками и ящиками, колобком выкатился наш каптенармус:

— И незачем так орать, ваше благородие, я и с первого раза всё отлично слышал, — Семёныч, даром что чина невысокого, даже с подполковниками был на короткой ноге, не то что с сотниками. Властелин пустыни! Найти и предоставить он мог практически всё что угодно. Или не найти. — Чего изволите?

— Сопровождающих выдели, будь другом, — Свиреев задумчиво посмотрел на ящик, потёр бритый подбородок и решительно закончил, — четверых! Пусть вот этот ящик доставят к капониру Коршунова. Срочно!

— Слушаю-с! Срочно, так срочно, — и уже в свою очередь оглушительно заорал: — Иванов! Козленко! Ко мне!!!

— Вот ты сирена пароходная! — сотник потёр ухо.

— Звиняйте, ваше благородие, просто не услышат оне нас, далеко.

— Ну, что ж, мавр своё дело сделал. Дальше, Коршунов, тебе с этим разбираться! — сотник хлопнул меня по плечу и ушёл.

А я стоял, пялился на неожиданно свалившийся на меня ящик и напряженно думал. «Как я эту хрень транспортировать буду? Если только к „Саранче“ сбоку примотать?». Из раздумий меня вывел Семёныч.

— Ты это… Когда подотчётное имущество возвращать будешь?

— Какое ещё имущество? — с сразу проснувшимся подозрением переспросил я. У нас с каптенармусом были долгие и сложные взаимоотношения. Поскольку «Саранча» — шагоход личный, то Семёныч всячески пытался зажать разное потребное для ремонта и прочее. Причём, для машин государственных он не скупился совсем. Такой вот выверт сознания, понимаешь.

— Так… шатёр казённый, мебель походная и прочее. Дойч твой… всю плешь мне выел, морда немецкая дотошная. Отобрал, можно сказать, последнее! Но молодца, уважаю! — неожиданно закончил каптенармус. — Значицца так, щас мои бойцы эту бандуру к тебе в капонир упрут, и там всё под сдачу по описи примут. И тебе меньше мороки, и мне. Идёт?

— Я пойду — и оно пойдёт! Годится, Семёныч.

— Вот и хорошо.

Пока трепались, к нам из глубины комнаты, вылезли два дюжих бойца.

— Живей, живей! — раздражённо поторопил из каптенармус. — Дел сегодня по горло, они еле ноги волокут!

— По вашему приказанию… — забасил один.

— Брось это! — Семёныч махнул рукой. — Наприсылают дуболомов… Где ещё двое?

— Склад запирают, — куда менее почтительно и более деловито ответил второй.

— Склад… Живо их сюда, вдвоём — пупы развяжутся! Этот ящик — в капонир к «Саранче». И аккуратненько там! Пломбы не сорвите, а то будет вам по шеям от самого Великого князя, так прилетит, замучаетесь зубы собирать.

— Ясно, — подобрался второй, видать, более опытный.

— Сразу у Коршунова примете под опись казённое имущество — и сюда. Всё уяснили?

— В лучшем виде сделаем, — уверил второй.

Сочтя распоряжения достаточными, Семёныч развернулся ко мне и, сунув руку куда-то в свёртки, неожиданно вытащил плоскую коричневую бутылку.

— На! Дойчу своему отдай! Маладца! Бульдожина! Уважаю. Мне б его — ох я бы помощничка воспитал!

Я не стал высказываться в том духе, что для этого нужно на боевые выходить, просто принял презент.

— Передам. Спасибо, Семёныч!

— На здоровье, Коршунов. Эх, завидую тебе! Ты уж одной ногой дома! Лети, собирайся. Пока мои архаровщы эту колоду до вас дотащат…

Я поручкался с каптенармусом и пулей метнулся до своей палатки.

06. АХ ТЫ, БАТЮШКИ!

ЧУТЬ НЕ ПРИБИЛ…

Хаген, конечно маладца, как мне все поголовно утверждали, но валяться на кровати с меланхоличным видом, когда я там по базе бешеным зайцем мечусь, а он тут должен бы барахло паковать… Эти сумбурные мысли чего-то меня так выбесили, просто жуть.

— Боец, подьём!

— Незачем так орать, фрайгерр Коршунов. Торопиться совершенно некуда.

— Как это некуда⁈ Через два часа боевой выход, потом сразу на дирижабль и до дому! А ты тут валяешься.

— Сударь, вы так опасно покраснели! Волнения совершенно напрасны. Успокойтесь. Боевой задерживают, была телефонограмма, у базы большая пыльная буря, дирижабль пережидает её на высоте. У нас полно времени сделать вообще всё, что душе угодно.

Я немного остыл.

— Ну если так…

— Я же говорю, волнения излишни. Минимум три часа у нас есть.

В течении получаса мы спокойно свернули шатер, начали разбирать мебель и даже успели стаскать к «Саранче» наши немудрёные пожитки. А потом к капониру приволокли княжеский подарок. То, как его тащат, не только мы, а половина техников капонира услышали ещё за триста метров. Этот бубнёж по мере приближения к нам только нарастал:

— Я тебе, с*ка, говорил, тележку надо было брать!

— Заткнись и тащи!

— Так тащу, ручки скользкие!

— Чего Коршун туда напихал? Камней?

— Да это не он, это ординарцы Великого князя Кирилла. Так что заткнись и тащи, или ты за язык дерзкий на губу захотел?

— Ково «на губу»! Тут запросто под суд за неуважение…

— Дак я чо, я ни чо…

— Вот и всё!

Картина конечно феерическая. Четыре здоровенных лба, спотыкаясь и загребая сирийский песочек, пёрли «мой» ящик. И ладно бы они это молча делали, так нет. На сердитое бурчание вылезла поглазеть половина техников из ангаров, мимо которых они его тащили. Ржали и только что не улюлюкали вслед. Любят у нас складских, ага. Доковыляв до моего капонира и сгрузив ящик, самый мелкий (видимо, старший), сплюнул на землю и утирая пот выдохнул:

— Принимайте доставку, господин хорунжий! Пломбы целы, только ящик чутка поцарапали, пока несли. Оченно уж тяжелый. Так мы с ним на кусок скалы в песке налетели, еле стащили, мама моя!

— Ну и хрен с ними, царапинами. Пломбы целы и ладно, — меня уже любопытство наизнанку выворачивало, но для форсу делаем лицо кирпичом, будто бы всё идёт по плану. — Шатёр, и мебель забирать сейчас будете?

— Ой нет. Не прям щас. Сначала передохнём, потом под опись примем, а потом Козленко козликом за тележкой метнётся, — выдал он, видимо, дежурную складскую шутку.

— Да заткнись ты уже, — вполголоса пробурчал один из бойцов, верно, тот самый Козленко.

— Давай, Хаген, сдавай казённое имущество, отрабатывай алкоголь, — обратился я уже к фон Ярроу.

— Какой еще алкоголь? — дойч подозрительно сощурил глаза, и что характерно с места не сдвинулся.

— Разговорчики в строю! Какой надо алкоголь! Я сказал, давай сдавайся бойцам, и чтоб всё и вся было под роспись, а то потом вычтут чего. Знаю я складских!

— Айн момент! — наконец-то встрепенулся дойч.

Вот же немецкая душа, как дошло дело до материальных ценностей, да ещё под роспись, да по циркуляру, сразу оживился… Ну и пусть его. Как там, в известной сказке, про «восемьдесят дней»? «Используй то, что под рукою, и не ищи себе другое?» — так, кажется? Я всякие сказки Лизиным деткам читал, да уже подзабыл. Ох, давно это было…

Чего-то меня на воспоминания ностальгические пробило?

Наверное, это ожидание поездки домой. Прям вот скорей бы отправка. Шагну на аппарель дирижабля, и спущусь уже в Иркутске! Понятно, если повезёт без пересадок. Да даже и с пересадками, кончилась моя героическая сирийская опУпея. А дома — уют, кружевные салфетки на подушках. И Серафима. Эх, соскучился я, силов нет.

В восторженных романтишых мечтаниях присел на «княжеский» ящик. А уже и вправду интересно, чего туда напихали? Ладно, в дирижабле обстоятельно посмотрю. А то прилетаю такой героический домой, а что за подарки привёз — не в курсе. Непорядок.

Я оглядел капонир. Ежели он, ящик, такой тяжелый, то мы его талями к «Саранче» привяжем. Слава Богу, мы ещё тут, в капонире кран есть. Чего-то вручную мне эту бандуру таскать вообще желания нету.

Кликнул техников, а те и рады утереть нос складским. Как-то всё у них красиво и ладно получилось, притянули ящик талями к крыше, туда же мой с Ярроу скарб разный — и все. Осталось дозарядить боекомплект, да последние проверки прогнать. А тут и Хаген освободился, на мой вопросительный взгляд протянул бумаги:

— Вот, наша копия накладной. Всё хорошо, всё в комплектности.

— Ну и прекрасно, — я убрал бумаги в планшет и пошёл прощаться с техниками: — Не поминайте лихом, братцы. Спасибо ещё раз всем за службу!

— И ты береги себя, Коршун!

Запрыгнули в шагоход. Как уже заведено, я в бронеколпак, а Хаген за рычаги. А кстати, удобно, когда ящик сзади, как бы спинка, на которую опереться можно. В бою-то это не хорошо бы, обзор закрывает, а в походе — самое-то. Надо на досуге подумать, может какую-нито спинку соорудить лёгкую?

Подошли к построению. А там только нас и не хватало. Ну конечно, как домой-то отправляться, у кажного в ногах зудит: «скорей бы», да «скорей бы»! Отправляющий капитан дал отмашку, и мы покинули пределы такой родной уже базы.

Про сам проход говорить особо нечего. Сколько раз уже маршрут пройден? Только что буря эта. Пилотам шагоходов хорошо, а вот мне ветер всю морду лица песчинками потёр, пока я в накидку с головой не укутался, одне глаза за стёклами очков торчат. И всё равно, шумно, свист этот, шорох. Неприятно.

И вроде, вон уже и сторожевые башни, когда Сирия напоследок приоткрыла мне свою тёмную и таинственную сторону.

На подходе к аэродрому буря стала стихать. Широкие её песчаные крылья опали, осталась только сердцевина, широким смерчем неторопливо движущаяся вдоль дороги, упираясь пыльной макушкой в самые небеса. Хочешь — не хочешь, а мимо пройдёшь.

Мысль тревожная мелькнула: лишь бы не вильнул этот смерч, не прокатился сквозь колонну. Шагоход ещё как-то может быть, а трактора с цистернами никуда не убегут…

И не успел я это подумать, как пыльные вихри смерча словно поредели, и внутри показался человек. Закутанный, как все местные, в ворох тканей, в руке кривая палка посоха. Он шёл и одновременно кружился в странном, завораживающем танце, обратив одну руку к небу, другую — к земле. И совсем не оставлял за собой следов на песке. Просто плыл, переставляя ноги в ладони над дорогой. И судя по белоснежной улыбке, его это совершенно не волновало. Как не тревожил и ветер, кружащий песок вокруг фигуры.

А я смотрел на него и думал: явных признаков агрессии он не проявляет. Просто идёт по обочине, улыбается. Мы тоже вежливо улыбнёмся. Лишь бы мимо пропылил. Нападать на него самому? Дураков нема. В памяти всплыли оплавленные италийские шагоходы. И кажется, знаю я кто бурю устроил… А вот зачем? Этого мне никто не скажет.

С ПРИБЫТИЕМ!

Ясное дело, что военный транспорт прибыл в военный воздушный порт, а не в гражданский. Оттуда — на грузовой Иннокентьевский мост — и на наш Качугский тракт, рысью-рысью по заснеженным

обочинам вдоль полей, обгоняя подводы, трактора и даже новомодные автомобили.

Перед прибытием нарядился я в парадку со всем тщанием, награды новые прикрепил, саблю на бок — чтоб по высшему разряду! Выгнал Хагена из-за рычагов, сам сел. Он наверх не полез, притулился в уголке кабины на сидорах: шубейки-то хоть мало-мальской — ни у него, ни у меня! Ну, в тесноте да не в обиде! К тому ж, рядом сидя, и спрашивать сподручнее.

А это что? А это куда? А чья здесь земля? И прочее…

На новое место человек жить приехал, можно понять.

Но я отвечал с удовольствием. Соскучился, видать.

Радость плескала через край! Ничего меня не смущало — ни сибирская наша предновогодняя холодина, ни сгущающиеся сумерки. Я ещё и дверь распахнул, чтоб запах снега и мороза лучше чуять! Нас-то внутри магический контур греет.

«Саранча» бежит, снежок хрустит! И так душа развернулась, что захотелось… петь, да. И запел! А Хаген послушал-послушал, да и воскликнул:

— Отличная песня! Я могу подпевать, только по-нашему.

И как давай рулады выводить, да такие чудные, похлеще монгольского пения.

— Это что за диво? — спрашиваю. А он смеётся:

— Это наш баварский йодль.

— Никогда не слышал. Занятная штука. А ну, давай на пару! Нашу, сирийскую!

И вышло у нас:

Из Ефрата, из реки —

йодоль-йодо-ли!

Поят ко́ней казаки —

йодоль-йодо-ли!

По сирийской, по земл и —

йодоль-йодо-ли!

Казаки в поход пошли —

йодоль-йодо-ли! — и дальше на целый куплет этих «ли-доли-доли».

Так с этим йодлем во двор и влетели. А там навстречу — и батя из конюшни выбегает, и Серафимушка моя на крыльцо торопится, кругленькая как шарик, да ещё в шаль пуховую кутается, и матушка из своей травной избы выскочила с какими-то колбами в руках, а из-за её плеча Марта выглядывает с совершенно непередаваемым выражением лица. Знакомое услыхала, что ль⁈

Выскочили мы с дойчем на снежок двора:

— Ну, здравствуйте, родные! — кричу. — Принимайте нового члена семьи. Хаген фор Ярроу, природный немец.

— Опять спас? — засмеялся батя и первым подошёл руку мне пожать, обнять. Увидал погоны новые: — Хорунжий! Эк ты через чины скачешь! Так скоро, глядишь, и отца догонишь.

— Ильюша! — маман, поскорее сунувшая Марте колбочки, повисла у меня на шее.

— Удушите, мама!

— Живой!

— Да живой-живой, что мне сдеется! А чего ж супруга моя разлюбезная… — я хотел сказать: «Обнимать меня не бежит», — но понял, что что-то не то.

Серафима стояла на крыльце, чуть подавшись вперёд и обеими руками схватившись за поясницу. Глаза на бледном лице огромные, а сказать только и смогла:

— Ой…

— Началось! — всплеснула руками матушка. — Марфуша, унеси растворы, не до них сейчас будет!

Я кинулся к жене, не дай Бог, падать примется. Она вцепилась в меня мёртвой хваткой:

— Илюша, Илюшенька, я боюсь…

— Чш-чш-чш!.. — я и сам боюсь, чего там. Но вслух сказал бодро: — Маман у нас повитуха, всё хорошо будет.

— А до́ктора?..

— И доктора тебе привезу, прям щас и метнусь! Пойдём, до диванчика доведу тебя…

Я успел торопливо поцеловать жену и полез в шагоход в совершенной панике.

— И Лизу! Лизу привези! — закричала вслед матушка.

— Ладно! — и тут до меня дошло. — А куда я её посажу-то??? На крышу⁈

— Илюха! Погоди! — замахал мне отец. — «Победу» лучше возьми! На ней и в городе везде можно, и людей посадишь.

Я полез из «Саранчи», забыл в суете лестницу выдвинуть и чуть не навернулся.

— Да не орите вы! — прикрикнула на нас матушка. — Чего забегали-то, заметались, как петухи с отрубленными бошками⁈ Первые роды! Думаете, кошка она вам или что? Тут время пройдёт. Только началось! Два часа в запасе самое малое. А то и все шесть. Езжай спокойно.

Пока я выгонял из сарайки машину, Марта выскочила из травной избы с маленькой коробочкой, в которой что-то тихонько брякало:

— Вот! Возьмите, герр Коршунов. Это вашей матушки новое лекарство. Успокоительные пастилки. Разжёвывать по одной, но не больше трёх штук за раз.

— Три штуки ему и выдай, — распорядилась с крыльца матушка, — а то с выпученных глаз съест всю пачку, да за рулём уснёт.

С этими словами она скрылась в доме, а я помчался на машине в город, разжёвывая первую мягкую подушечку, отчётливо отдающую мятой с привкусом слабой горечи. Выезжая на тракт закинул в рот вторую, а на въезде в город — третью. И перед больничкой, с которой у нас заранее был заключён договор, остановился спокойный, как наш полковой особист.

Вбежал в приёмную, откуда меня сразу препроводили в кабинет. Доктор обозрел меня с величайшим удивлением:

— Уверяю вас, любезный, я бы поехал с вами даже если бы вы явились по-простому…

Я сперва аж не понял. Забыл в суете, что в парадке-то!

— А! Это, доктор, случайно вышло. Я только с Сирии вернулся, понимаете ли.

— М-м! Ну, это вы вовремя успели! Вы езжайте, голубчик. Адрес я знаю, на своей машине подъеду. Только возьму необходимое.

Оттуда я заскочил за Лизаветой — у ней с матерью, оказывается, договорённость была, что Лиза на первую неделю к нам приедет, ребятишек с няней оставив. Доктор-то ребёночка примет — и в город, а Лиза хоть и не сильный целитель, зато поддерживать может постоянно.

Ну вот, примчался с ней — во дворе уж машина белая с красным крестом стоит. А потом три часа по двору круги нарезал, полушубок накинув. Не чуял мороза.

Батя и Хаген, перезнакомившиеся за время моего отсутствия, чинно сидели за столом в мастерской, потягивая клюквенную наливку и заедая чем Бог послал. Женщины не выходили из дома. Доктор тоже не выходил. Меня внутрь не пускали, во избежание. Нервничать, говорят, будешь, шарахнешь ещё заклинанием не вовремя.

Батя высунулся из мастерской:

— Иди посиди уже, Илюха! Голова от твоего метлесения кружиться начинает.

— Да не могу я! — я, правда, не мог. Пока ходишь — вроде ничего. А как сядешь — всякие ужасти в голову начинали лезти.

Да ещё звуки страшные мерещатся. Встану под окном — и всё кажется, Сима стонет да кричит.

Вечер сделался совсем уж густо-синим, когда на крыльцо выскочила Марта:

— Герр Коршунов! Вас просят.

Вот я ломанулся в дом лосём!

— Тише, братец! — охолонила меня в прихожей Лиза. — Не голоси там громко, да не кидайся. Руки-то хоть с дороги помыл?

— Забыл! Да какое там… Щас!

Наконец меня впустили в спальню. Доктор о чём-то чинно разговаривал с матушкой, Марта мешала в кружке какие-то порошочки, а на кровати, уже укрытая нарядным одеялом… тут меня, братцы, до слёз проняло, честное слово. Такой она мне маленькой показалась. Волосы мокрые ко лбу прилипли, вокруг глаз тени синие, а в руках кулёк.

Я осторожно присел на край постели и заглянул за отвёрнутые пелёнки.

Божечки, маленький человечек! Красненький, сморщенный, сопит, к титьке присосался.

— Сын, — сказала Серафима и ткнулась лбом в моё плечо.

Лизавета через кровать протянула мне платок, не дала оконфузиться. Одной рукой обнимал жену… а другой слёзы утирал. Вокруг говорили что-то — слова доходили с трудом.

— Подержишь? — спросила Сима.

— А можно?

Она улыбнулась:

— Ты же отец.

Как странно звучит! Я — отец… Принял свёрток, в моих руках показавшийся мне вовсе уж крошечным, и тут доктор сказал:

— Три семьсот. Довольно крупный мальчик для первых родов. Но, спасибо вашей матушке, всё обошлось без осложнений.

Крупный мальчик спал у меня на руках, насупив крошечные бровки.

Время, наверное, подкатывало уже к полуночи, когда женщины решили, что Серафиме можно осторожно вставать, помогли ей нарядиться в специальное платье с дополнительными застёжками на груди и пелеринкой — чтоб кормить удобно было — и я под ручку вывел её в гостиную.

— Ну, казак лихой, рассказывай теперь про золотую саблю, — расправляя усы, усмехнулся батя.

— Ах ты, пень горелый, я и забыл про неё!

— Как! — матушка глаза вытаращила. — Прям золотая⁈

— Ну, клинок-то стальной. Но рукоять — из золота. И даже камушки какие-то вделаны.

— Ну-ка!

И пошло оханье и передача наградной сабли из рук в руки, и восторги, и прочие цыканья и восклицания.

— Я дойча-то порасспросил, — снова начал батя. Хаген, скромно молчавший, кивнул. — Но теперь хотелось бы от тебя услышать.

— Ну, слушайте…

— Погодите! — всполошилась матушка. — Пойдёмте за стол, там и расскажешь!

Против этого никто не возражал. С сегодняшними хлопотами никто толком не евши.

И пошли истории. Хватило их на заполночь. Из-за стола снова перешли в гостиную, где я наконец имел удовольствие сидеть рядом с женой на диванчике, хотя бы слегка её приобнимая.

Самым, конечно, сногсшибательным известием для родни стало дарование потомственного дворянства, да с землёй!

07. СЮРПРИЗЫ

СИРИЙСКИЕ

Батя с матушкой и Лизаветой, склонившись головами над конторкой, внимательно просмотрели документы и почти хором воскликнули:

— Восемьдесят гектар!

— Илюшка, так ты у нас теперь помещик! — засмеялась Лизавета.

— Теперь я поняла, — чинно высказалась Марта, — почему герр Хаген назвал вас «фрайгерр».

— А эт чего это? — с подозрением уточнила у неё матушка.

— Это есть… м-м-м… владетельный дворянин, так, кажется, обозначается. Обычно воинского состояния.

— А-а, ну, тогда точно подходит.

— С Виталием поговорить надо, — батя аккуратно сложил документы в папку. — Поедем завтра, Илюха. Он с Панкратьичем из губернской земской управы дружен, пусть потолкует с ним по-свойски, а то дадут тебе землицу куда на север в глухомань…

Еле как, в третьем часу, разобрались по спальням. Про сирийский сундук я не сказал ничего — снять его ночью никакой возможности нет, женская часть изведётся ведь от любопытства, спать не сможет толком.

Зато сегодня я наконец-то лёг спать с супругой! Хоть ей доктор и велел неделю воздерживаться, никто не запретит мне рядом прилечь, бережно обнять, тёпленькую-мяконькую к себе прижать… Пока лежали, ещё шептались, да целовались — ну а как? Соскучились же оба. Не успели уснуть — малыш давай кряхтеть да пищать.

Сима подскочила — пелёнки поменять, покормить. Еле как угомонились. Засыпал я с мыслью, что няню надо бы хорошую найти. Вон, как у Лизаветы. Восемь лет уж она с их семейством, надёжная, почти как родная. Иначе поскачи-ка, как белка в колесе. А я хочу, чтоб жена отдохнуть могла, выспаться как следует…

Думал, продрыхну до обеда — ан нет. Через четыре часа малыш нас снова разбудил. Подскочил я как штык — смотрю, семь часов уж натикало. И пока Серафима дитём занялась, побежал до соседней улицы, где тракторист дядь Вася живёт. Тракторёнок у него с небольшим, но краном. Мне, чтоб сундук от шагохода безвредно снять — самое то.

Сговорился за два рубля!

Прикатили во двор — родня к окнам прилипла, давай скорее одеваться, во двор выскакивать. Всем интересно!

— Илюш, чё это? — Лиза слегка подтолкнула меня в бок.

— Увидите! — я махнул трактористу: — Дядь Вась! Я ворота мастерской открою — сможешь туда задвинуть?

Тот сдвинул ушанку на затылок, переключил какие-то рычаги:

— А то! Можно, открывай!

В самом деле, не посреди же двора подарки разбирать? А в дом этот сундук никак не впихнёшь, здоров больно, не войдёт в двери, да и тяжеленный. А от мастерской к дому тёплая галерейка пристроена, немного подтопим — и можно будет всех звать. В первую очередь меня интересовала, конечно, Серафима — кому главному Великим князем подарки-то назначены?

Выпроводив тракториста и заперев за ним ворота, я пригласил домочадцев в мастерскую. Пришли все, даже малыша, завёрнутого в одеяльце, прикатили в специальной колясочке. Я оглядел ряд любопытных лиц.

— Так вот. Что в этом сундуке — я не знаю. Ни я, ни Хаген. По базарам нам ходить было некогда, да и несподручно вовсе, так что всё это — от самого Великого князя подарки, как он объявил: для жены и дитя. Закупались его ординарцы, и что они тудой понапихали — никто не ведает. Выдали нам сундук прям перед отбытием, в дирижбанделе его несподручно было на крыше шагохода инспектировать. Так что, братцы-сестрицы, удивляться будем вместе. А радоваться или огорчаться — сейчас и поглядим.

С этими словами я сорвал пломбы и открыл сундук специальным ключом, привешенным на цепочку к одной из ручек. Крышка (да и, как потом откроется, вся внутренность) оказалась оббита переливчатым восточным шёлком — уже красиво. А сверху, прикрывая прочие подарки, лежал небольшой, но дивной красоты шерстяной ковёр.

— Это у кровати хорошо положить, чтоб ноги не студить, из тёплой постели выскакивая, — матушка погладила пёстрый ворс. — Давай, наверно, на стол выкладывай, да?

Отложил я ковёр, а под ним — всякие коробочки со вкусностями — и сухофрукты, и всякие диковинные сласти, и разнообразные орехи, и кофе разных сортов в полотняных мешочках!

Полстола этими угощениями занял, а только небольшой ряд подарков вынул.

Следом снова лежал ковёр, только на сей раз длинная дорожка, свёрнутая рыхлым рулоном.

Все дружно решили, что этой-то на всю спальню хватит раскатать, а то ещё и с углом.

Ниже навалено было столько всего пёстрого и блестящего, что у меня глаза разбежались. И начал я доставать подарок за подарком. Заставил сперва стол, потом верстаки, потом лавки.

Батюшки светы, хорошо, что не на дворе стали распаковываться! Чего там только не было. И всё яркое, переливающееся.

Сперва шелка́. Узорчатые платки, платочки, палантины, странноватого вида рубашки и платья, свёрнутые рулонами отрезы. Газовые и муаровые накидки. Расшитые скатерти. Домашние женские туфельки с вздёрнутыми носами. Усыпанные бисером и каменьями кошельки и кошелёчки…

— А это что за палка? — спросил батя и подёргал торчащую из кучи лакированную деревяшку. — Не идёт. А вон ещё такая.

— Дойдём до палок. Всё вынем — достанутся, поди.

И начали мы выгружать шкатулки. Штук двадцать всяческих шкатулок, да. Серебряные с ажурной сканью, серебряные с эмалью, из драгоценных пород дерева, инкрустированные перламутром. А внутри них — подвески, цепочки, браслеты и серьги. Кольца россыпью. Серебро и золото. С каменьями и без. И просто бусы и браслеты из самоцветных камней.

Потом серебряные подносы и блюда. И какие-то чайники…

В этом месте мастерская начала напоминать развал восточного базара, а место на плоских поверхностях (ну, кроме пола) закончилось. А у домочадцев моих закончились восклицания, остались только невнятные ахи-охи и выпучивания глаз, хотя, казалось, дальше уж некуда.

Пришлось нам с Хагеном выскочить на двор да затащить ещё лавки из-под навеса, где они составлены были для летних уличных посиделок. На них разместилось штук восемь посеребренных кинжалов, к ним — пояса с серебряными накладками, большой серебряный столовый сервиз и на закуску — золотое блюдо с хрустальным штофом в золотой оправе и двенадцатью золотыми рюмками.

— Ну, теперь понятно, что за палки, — нарочито бодрым голосом сказал батя.

Ножки это оказались перевёрнутого чайного столика. Столешница, как и всё сирийское, оказалась пёстро-узорчатой, изукрашенной самоцветными камнями и разноцветными деревянными вставочками.

Мы стояли вокруг этих богатств, как Али-баба, впервые попавший в волшебную пещеру.

— Знаете что, — сказала вдруг Лиза. — Пойдёмте чаю попьём, в себя придём немножко.

И пошли. Даже как будто, знаете, пришибленные слегка этими гостинцами.

Сели в столовой у самовара, маман разливает. На четвёртой кружке она покачала головой:

— Н-да-а-а, размахнулся Великий князь.

Батя усмехнулся:

— Для ихней высоты это, поди, так — мелочи. Вещиц любопытных взаграницах насобирал.

Маман передала очередную чашку:

— Да уж, не нам чета.

Батя хлопнул ладонью по столу:

— И чё теперь? Кваситься будем? И вообще, Дуся! Чё ты к чаю из тех сладостей не взяла ничего?

— Да я как-то…

— Как-то! Марфуша! Сходи, дочка, выбери там каких-нибудь штук пару-тройку коробок.

Ну и пили мы чай с сирийскими угощеньями. Вкусно. Но сладкие-е-е. Если как конфеты к чаю брать, то ничего. А так, скажем. Вместо ватрушки, чтоб съел и насытился — фигушки. Только по крошечкам.

После чая маман с Мартой (деловые!) взяли пару сундучков поменьше (в травной избе несколько таких стоит, под всякое) да все украшения в шкатулочках в них столкали и Хагена припрягли к нам в спальню их притащить.

— Потом, Серафима, будет время, внимательно всё рассмотришь, — многозначительно сказала маман. И сразу стало понятно, что раз Великий князь «жене и дитю» свой подарок адресовал, то и решать: подарить что-то кому из родни или нет, по мнению матушки, Серафима сама должна.

Симе, сидящей в кресле с малышом, кажется, не по себе стало от такой ответственности, но тут в двери стукнулись, и появилась Марта с золотым подносом и рюмками, а за ней — Лиза, с полной охапкой всяких платков.

— Это, Марфуша, на комодик поставь. Лиза, на кровать пока кидай! А ты, Ильюша, в городе будешь, хоть сейфик для украшений присмотри, что ль. Не дай Бог, полезут к нам какие дурнины. Да и глаза чтоб лишний раз не мозолило никому.

Да уж, не было печали — купила баба порося…

Снова появился Хаген, с дорожкой.

— Ну-ка, вот так раскатаем! — командовала маман. — Ай, славно! Длинновато, но резать пока не будем, столик вот тут поставим, он прикроет. Хаген, неси столик-то.

Я глянул на всю эту суету и пошёл в мастерскую. Батя сидел, глядя на развалы и потирая подбородок.

— Бать, как считаешь: по поясу с кинжалом зятевьям задарю? Иначе что мне, солить их, что ли?

— Да один прихвати в подарок. Насчёт земли поедем договариваться — Панкратьичу и преподнесёшь. Мы к нему с уважением — и он к нам также.

— Дело! Только сперва ты себе выбери. И тестю один.

— Выберу уж. Ты, давай вон, возьми короб да серебряную посуду-то туда сложи.

— И куда её?

— А я знаю? Не в мастерской же хранить.

Сложил я, поволокся. В доме — тишина. Стою с коробом как дурак посреди гостиной. Слышу, вроде в нашей стороне бу-бу-бу.

А женщины все у нас спальне сидят, вокруг Серафимы. Маман, кажись, переварила немного и дипломатически Симу уговаривает:

— Посуду, скатерти да отрезы ты не раздаривай. Новый дом будете ставить — вот уже и задел на хозяйство.

— А чайников мне столько зачем?

Маман подумала:

— Ну, чайнички можно и подарить. Отца уважь, ему приятно будет.

— И пояс с кинжалом! — сказал я, стоя в дверях спальни. — Маман, так серебро куда тащить?

Она шустро вскочила:

— Пошли, в темнушку столкаем до времени.

Сложились, возвращаюсь в мастерскую — а тут Серафима моя с Мартой, деловые. Выложили из нарядных коробок сладости на большие противни, и теперь заново в коробочки собирают, только уже впересортицу.

— Это чего?

— Всем гостинцы, — подняла бровки Сима. — Поедете сейчас, сразу и завезёте.

— А маленький с кем?

— С Лизой пока. Я сейчас закончу да туда пойду.

Ну, понятно, маленько-то двигаться и в общей суете участвовать ей тоже хочется.

— Ты вот что. Одну коробочку про запас сделай, презентом. В земскую управу возьму. Поди, Панкратьич не откажется семейство порадовать.

К моменту выезда в «Победу» загрузили четыре одинаковых набора, в каждом из которых лежали: кинжал с поясом, серебряный чайник, большой узорный шёлковый платок, пара ярких остроносых женских тапочек, шкатулочка с украшениями и коробочка со сластями. И отдельно — пакет для земской управы. Взятки-то, понятно, давно и строго запрещены, но коли хочешь быстро и хорошо вопрос решить — иди с подарком, это и козе понятно.

Нарядился опять парадно, для лучшего впечатления. Сели с батей и Хагеном в «Победу», понеслись.

— Первым делом куда?

— В канцелярию надо. Нам отметиться. Да на Хагена, наверное, дело заводить придётся.

— Дело? — слегка встревожился дойч.

— Ну да, личное.

— А-а! А я уж подумал…

И РУССКИЕ

В канцелярии было обычно немноголюдно, в знакомом кабинете — пусто от посетителей. Барышни узнали, заулыбались:

— Здравствуйте-здравствуйте! С Сирии?

— Оттуда.

— Коршунов же, да? А товарищ ваш, что-то не припомню его.

— Это человек у нас новый, временный российский подданный, ограниченно дееспособный, но состоящий на воинской службе, при мне. Не знаю, как у вас это числится. Вот, явились доложиться.

Рыженькая канцеляристка приняла мои бумаги со всеми выписками из рэксовской канцелярии, удивлённо приоткрыв рот:

— Слышала про такие случаи, но у нас в первый раз. Смотри, Маш, — она перебрала выписки-справки, показала своей товарке одну.

— Ого. В связи со спасением, согласно международной… переведён под опеку! Надо же, — она стрельнула глазом на Хагена, хихикнула: — А какой славненький немчик! Что, прям от смерти спасли, да?

— Так уж вышло, — я слегка пожал плечами.

Хаген стоял с совершенно невозмутимой рожей. Девчонки перешёптывались и бросали на него любопытные взгляды. Естественно, слегка приложив усилия вполне можно было разобрать, как они обсуждают Хагеновские стати за конторкой.

Я тоже скроил суровую мину, лишь бы не заржать.

Заполнили всё по порядку, моё откомандирование на учёбу где надо вписали.

— Ну, всё, — рыженькая шлёпнула на верхнюю столешницу конторки раскрытый журнал: — Илья Алексеевич, вот здесь распишитесь… м-гм. И немцу своему скажите, пусть напротив своей фамилии подпись поставит.

— Благодарю вас, — неожиданно сказал Хаген на чистейшем русском, принимая у меня ручку, — я понял.

Как они обе покраснели…

Расписались мы, пошли на улицу, ржём.

К Виталию в почтамт приехали в весёлом расположении духа. Зашли втроём (Хаген за мной, как оруженосец). Новости сообщили, задарили подарок, обсказали ситуацию.

— Единственно, — с сомнением потёр подбородок батя, — сможет ли он остальных уговорить. Шестеро же их в управе?

— Так он два месяца уж как выбран председателем! Проблем не предвижу, — уверил нас Виталий и снял телефонную трубку и набрал нужный номер, дождался ответа: — Алло? Савва Панкратьевич, дорогой! День добрый!.. Да… Да… Всенепременно!.. Послушай, друг мой, я к тебе по делу… Да… Тут меня порадовали посещением родственники, тесть с шурином… Да ты что⁈ Уже слышал?.. Вот-вот… Так мы бы к тебе заехали, дружище, если ты не занят?.. А… Отлично! Через полчаса будем.

Виталий мягко положил трубку и сообщил нам то, что мы и так уже слышали:

— Через полчаса ждёт. Осведомлён уже о твоём дворянстве, жаждет услышать историю про спасение Великого князя из первых рук.

— Жаждет — расскажем. Лишь бы с землёй помог решить.

— Думаю, поможет. Давайте-ка к Олегу заедем, тортик к чаю возьмём, что ли. Время есть.

— А заодно ему и подарочек передадим!

В земскую управу мы явились с тортом, имея на прицепе Хагена, который уже слегка утомился от того, что везде его рассматривают как диковинную зверюшку, но ради благого дела был готов терпеть.

Савва Панкратьич, лет тридцати пяти мужчина (с бакенбардами, чтоб выглядеть старше и солиднее) встретил нас радушно, подарки принял с трудно сдерживаемым прицокиванием — особенно когда узнал, что сии вещицы были лично Великим князем презентованы. Начал прикидывать, как пояс с кинжалом над столом половчее на стенку повесить — так-то не поносишь его постоянно, а хвастаться хочется каждый день.

Палантин для жены и сладости поскорее припрятал в выдвижной ящичек, бегло просмотрел распоряжение о выделении земли и попросил прислугу накрыть стол для чая в комнате отдыха — мы ж с тортом.

За столом (естественно, послушав историй про мои похождения) он, слегка помявшись, начал:

— Илья Алексеевич, видите ли, зе́мли в непосредственной близости от города специальными приказами расписаны… Если только в сторону Иннокентьевской слободы, но болотистые места там, зато станция сортировочная рядом.

Мы с батей переглянулись.

— Болотину не хотелось бы, — честно ответил я. — Да и не столь важно, чтоб к городу впритык. Я бы и в Карлуке взял, места привычные.

И не так уж далеко, честно скажем. Мы с Афоней замеряли: от почтамта до батиной усадьбы четырнадцать километров выходит, одиннадцать по тракту, да три от отворота. На машине — минут двадцать ехать, всего делов.

— В Карлуке? — оживился Савва. — Так это совсем другое дело! Есть участочек. И даже, господа, весьма интересный. Между трактом и деревней. Из низинки между сопками выходит. Луговина и чуть-чуть лес захватывает. Единственно — вытянутый он. С полкилометра в ширину и почти на два километра этак вдоль тракта полосой тянется.

— А видел я, — вспомнил батя, — летом чё-то землемеры там шарашились.

— Именно-именно. Там два участка вышло. Один вдоль самого тракта, выделен в собственность, тоже по предписанию, а этот вот — уточняли границы. Там и метки свежие поставлены. Вернёмся сейчас в кабинет, господа, я покажу вам планы.

И показал. И данные замеров предоставил.

Я посчитал в уме (дело-то нехитрое, цифры простые):

— Так он побольше выходит, чем мне назначено.

— Ну, чуть побольше, — великодушно согласился Сава Панкратьевич.

— Что ж нам, — как-то меня это несоответствие тревожило, — землемеров ждать да отчекрыживать кусок? И с какой стороны?

— Пустое! — махнул председатель рукой. — Это в столицах, может быть, каждый метр дотошно вымеряют, а у нас тут… особого ажиотажа нет, так посмеем выразиться. Сделаем приписку, что отделение малой части сочтено нецелесообразным. В конце концов, — он с удовольствием посмотрел на кинжал, — спасение Великого князя — подвиг для иркутского гражданина значительный. Оформим прибавку как поощрение от губернских властей.

08. ОТПУСКНОЕ

ЗИМА

Из Земской управы заехали к Серафиминому отцу, подарочек завезли, от него — к Афоне, там посидели. Свернув в Карлук, сразу заехали на теперь уже мой законный кусок земли. Вглубь-то, конечно, не пройдёшь особо — снегом по луговине всё завалено, но с той стороны, что к дороге ближе, походили, по сугробам бороздя, поприглядывались, нашли метки землемеровские.

— Ну как, Илюха? — слегка толкнул меня в бок батя. — Чувствуешь себя помещиком-землевладельцем?

Я сдвинул папаху на затылок и засмеялся:

— Честно — пока не чувствую.

— Помнишь, как оно летом тут?

— Так-то но. Вольготно. Бычков, мож, на выпас пустить?

— Тоже дело. Ограду ток поставить, чтоб не разбрелись.

Домой прикатили довольные, как коты, сметаны обожравшиеся. Женская половина как увидала документы на землю — ну охать, руки к щекам прижимать. Скатерти-самобранки раскинули… В общем, заново вышло торжество.

И потекла чередом жизнь мирная, приятная. Торжественные крестины, Рождество с длинными весёлыми святками, новый год, Крещенье (назвали сына в честь прадеда — Аркадием), мой день рождения, множество дней рождений и именин — родни-то у нас сколько! — в общем, праздники вплоть до самой Масленицы. Из гостей да в гости, как говорится.

И каждую ночь — жена любимая в моих объятьях.

Не жизнь — малина.

К весне я начал замечать, что матушка сделалась задумчива и пару раз даже показалось мне, что глаза у неё заплаканные, но при виде меня она сразу бодрилась… пока не дошла, видно, внутри себя до крайности. И уж тогда явилась с разговором. Точнее, меня зазвала на свою с отцом половину, деловито усадила за небольшой стол, за которым она иногда пишет письма, и сама села напротив. С таким похоронным видом, что я начал всякое худшее подозревать.

— Маман, не томите. Что случилось?

Она тяжко вздохнула:

— Илья… Я с тобой давно хотела поговорить.

И замолчала.

— О чём? — терпеливо переспросил я.

— Дело серьёзное, — она снова тяжко вздохнула.

— Да что такое, маманя? Помирает кто⁈

Она подпрыгнула и замахала на меня руками:

— Что ты! Сплюнь!

— А что вы меня пугаете тогда? Мраку навели.

— Да я… Не то же всё. Я вот о чём хотела. Смотри. Ты сейчас на цельный год на учёбу уезжаешь. А коли хорошо сдашь — так и ещё, да ещё дальше, в Тверское.

— Ну! Так мы это уж обсуждали. Учёба — не война, выходные бывают, да и каникулы. На дирижбандель подходящий сел — и дома. Сутки-двое с вами.

— Я, Илюшенька, не про то, — мать слегка подалась вперёд. — Вы вот с отцом да с зятевьями дом новый обсуждаете, чертежи смотрите…

— Конечно. Выбрать же надо получше.

Планы мы обсуждали всей мужской компанией: я, отец, зятья, Хаген и время от времени — дядья с матушкиной стороны. Проектов пересмотрели и бумаги исчеркали — страсть!

— А ты не думал, как твоя жена в том доме одна будет с хозяйством хлестаться, да с малым дитём. А если не с одним? Тебя с учёбы, чай, опять куда-нибудь пошлют, по фронтам да службам будешь мотыляться, наезжая изредка, а она там одна кукуй! А мы тут, — неожиданно свернула матушка и горько заплакала, — одни с дедом, два старика…

Я аж растерялся. Обошёл столик, склонился, приобнял её:

— Маманя… А вы хотели как?

— Не бросайте нас, Илюша… — она повисла на моей шее.

Я гладил мать по голове и думал, что в таком разрезе идея отселиться в собственный дом уж не кажется мне такой блестящей. Нет, понятно, прислугу можно нанять, работников, но это ж чужие люди, всё не то. Каково будет Серафиме одной в пустой домине? Месяцами? И родители тоже, но они хоть друг с другом…

— Батя-то знает?

Маманя неожиданно икнула:

— К! Ой… М-км, — она помотала головой. — Он мне вообще велел к тебе не лезть. А я… Не могу прямо… — она снова заплакала, хотя плакать и икать одновременно было трудно, от чего маман рассердилась и нахохлилась.

— Ладно, я подумаю.

— Ты под… ик!…думай, ик! Иль… ик! — тут маман махнула рукой и только жалостно на меня посмотрела, продолжая на каждом ике подкидываться всем телом.

Думал. С Серафимой советовался. Снова думал.

В этот день мужской комитет, собравшийся над очередным привезённым Виталием альбомом архитектурных проектов сельских домов (за авторством довольно известного Григория Судейкина) был озадачен новой целью: сообразить, как вписать новый дом или пристрой к старому дому или ещё как-то, чтобы иметь нам с Серафимой свой отдельный угол. Потому как убеждён я был: какими бы хорошими ни были отношения, две хозяйки под одной крышей рано или поздно начнут ругаться. Так что я хотел обеспечить Серафиму местом, где она была бы полновластная хозяйка и всё устраивала по своему вкусу. И маман теснить не будем.

Комитет, честно скажем, пришёл в некоторое замешательство.

— Да уж, задал ты нам задачку! — Афоня потёр затылок. — Слушай-ка! А в прошлый раз другой альбом смотрели. Там что-то такое было, покажи-ка его.

Я принёс прошлый альбом, и Афоня, быстро пролистав его, щёлкнул по странице ногтем:

— Вот! Смотрите, братцы: и дом симпатичный, а вот этот аппендикс — зимний сад — разворачиваем и ставим вплотную к большому окну столовой. Там вместо окон можно красивые остеклённые двери поставить с выходом в тот же сад. И красиво, и в любой момент пройти можно по тёплому помещению из одного дома в другой. И место под этот дом подходящее есть, если смородину да малину из-под окон пересадить.

Батя призвал маман к ответу: готова ли она пожертвовать своими ягодными насаждениями? Она, кажется, готова была на всё, лишь бы мы не уезжали. К тому же, кусты предлагалось не вырубить, а пересадить.

Маман обрадовалась, что новый дом встанет тут же, прямо рядом со старым, и целую неделю сияла как ясно солнышко. А в конце представила мне дивную вещь.

— Вот, Илюша. Это для тебя.

Я смотрел на лакированную деревянную коробочку, более всего напоминающую раскладной дамский ящичек для косметики или украшений.

— И чё я там хранить буду?

— Там уже всё, что надо, — строго сказала матушка и отщёлкнула крючочки, после чего коробка благополучно разложилась в две стороны расходящимися вверх ступеньками. Внутри, в специальных креплениях, стройными рядами были установлены матушкины снадобья. — А сейчас будь предельно внимательным, — сказала маман до того непривычным голосом, что мне аж не по себе стало.

Это уж не матушка передо мной стояла, а маг особого назначения, который, на минуточку, исполняет какие-то секретные заказы для самого монастыря Марка Печерского и кто его знает, для кого ещё.

— Я так понимаю, это строго для меня?

— Верно понимаешь. Уж сына я знаю, как облупленного. Тут всё точно под тебя настроено, рассчитано. На первые шесть недель, — она строго ткнула пальцем в надписи, которые присутствовали и на удерживающих платформочках, и на каждом бутыльке: — Номер недели. Ряд — утро, ряд — вечер. Принимать чётко, Илья! От этого твой результат будет зависеть. Там, по результатам буду смотреть, составлю следующий набор.

— Погодите, маман. А на экстерне, говорят, тоже какими-то зельями поят?

Она поморщилась:

— Знаю, поят. Там общего назначения идёт, с новосибирской травной заготконторы. Поток! — она пренебрежительно взмахнула рукой. — Я запросила характеристики, — интересно, у кого? Явно же не у этой заготконторы, так они и разбежались всем свои рецепты раздавать… — Прислали мне. Ничего конфликтующего не будет. Ты их тоже пей, вместе с моими только лучше сработают.

— А если забуду я? Пропущу? Мало ли какие обстоятельства.

Маман поджала губы.

— Нежелательно бы. Но если пропустишь, делай так: принимать строго в установленной последовательности, но уже утро — обед — вечер. Пока не догонишь график.

— Понял.

— Береги. И никому пробовать не давай, последствия могут быть… непредсказуемыми. И даже плачевными.

Снова словно мороз по плечам.

— Ясно. Только для меня.

Дни неумолимо утекали сквозь пальцы. Вот уже и ручьи побежали, весна вошла в свои права, а на полях воцарилась непролазная грязь.

Мы окончательно определились с проектом дома и заключили договор с хорошей строительной конторой, которая должна была приступить к работам, как только земля придёт в подходящий вид.

Я оставил отцу необходимые средства — расплачиваться за всякое. Хагена тоже временно назначил ему в помощники. Тащить с собой дойча в Новосибирск условия не позволяли. Был бы он магом — другое дело…

Вот уж и апрель на пороге. Отпуск мой истекал шестого числа, аккурат в понедельник, тем же утром я и должен был явиться на учёбу, хотя все остальные экстерны, говорят, приступали к учению с первого апреля. Не знаю уж, почему для начала был выбран день дурака, или в высшем свете на такие мелочи внимания не обращают, но меня при вручении назначения уверили, что пропустить три первых дня не страшно, а суббота и воскресенье в университете всё равно выходные.

Маман почему-то взяла себе в ум, что я хочу уехать заранее, и старательно меня уговаривала отказаться от этой (ею же выдуманной) затеи:

— Да и не такая уж большая экономия по времени получится! Побудь дома побольше, Ильюша!

Уговаривала зря. Я и так каждый день с семьёй смаковал и в копилочку памяти складывал. Сколько там в этом университете пробыть придётся? А вдруг не выйдет с выходными? А мало ли что — вдруг не сразу домой, а направят куда?

Ловчее всего было бы отправиться своим же дирижаблем, но подходящего по времени рейса не подобралось, а уехать из дома на четыре дня раньше, чем отпуск закончится — увольте!

Так что выехать я решил в самый-самый крайний день, поездом.

В ДОРОГУ

Долгих прямых поездов, которые позже появятся, пока ещё не ходило, так что добираться предстояло на перекладных: сперва почти сутки веткой «Иркутск-Красноярск», собственно, до Красноярска, а уж оттуда — ещё шестнадцать часов до Новосибирска.

Маман с каждым днём, приближающим мой отъезд, волновалась всё больше. Получаса не проходило, чтобы она не выбегала, всплёскивая руками:

— Ильюшенька, как же я забыла!.. — и дальше называлось какое-нибудь очередное обстоятельство, в связи с которым мне могла понадобиться та или иная вещь.

Матушка начинала суетиться, тащить то или другое, хлопотать, пить сердечные капли. Багаж мой разросся до целой горы, которую она перекладывала так и эдак, пытаясь втиснуть эти пожитки в два чемодана — огромных, фанерных, обтянутых грубой кирзовой тканью. С этими чемоданами мои родители в молодости приехали сюда, в Карлук, на выделенный Иркутским казачьим войском Алексею Аркадьевичу Коршунову кусок земли. До того-то батя под Читой жил-служил. К чемоданам тогда прилагались три лапочки-дочки мал мала меньше, да я в мамкином пузе.

Ну во-о-от, эти чемоданы оказались до треска набиты всяким барахлом, да не всё ещё вошло, вокруг громоздились кульки, авоськи и коробки.

— Мама, вы как себе представляете — как я с этой горой потащусь?

— А как же⁈ — сразу начинала паниковать матушка. — На год едешь! А зимой-то холодно ж, а? Ой, носочки шерстяные забыли!..

Ага, а летом жарко. А в дождь мокро. А это! А то! И как я раньше справлялся, на контракты уезжал, а?

Я пытался тайком выкинуть часть манаток из этой кучи, но был уличён. Матушка рыдала. И тут нервы мои не выдержали:

— Да что такое, в конце концов⁈ Вы с ума сошли, что ль⁈ Я вам что — верблюд⁈ Я как потащусь с этим складом?

Вопреки ожиданиям, матушка принялась лить слёзы ещё пуще, батины уговоры тоже не помогли, а испуганная этаким вывертом Серафима и вовсе лезть не стала, отгородившись от слезопролития младенцем.

Выручила Катерина, заехавшая просто так, поболтать да проведать, пока я дома — а тут сплошная мокротень и истерика. Хитрая Катька не стала говорить, что всё это ненужное. Она чинно сложила руки под грудью и давай матушку хвалить:

— Мамуся! Ай, ты молодец! Обо всём подумала! Только Илюшка за́раз всё не упрёт. Да и неудобно ему будет. Город незнакомый, с кулями как этот университет искать? Несподручно. Надо, знаете, сперва только самое необходимое взять. Форму там парадную, смену белья, мелочи самые нужные, да? Шинель на ём! А остальное мы упакуем и дирижаблем отправим. Я у Афони спрошу, когда рейс подходящий будет. Илюша уже освоится, всё узнает. Подводу наймёт или машину — по времени подъедет. И не в чемоданы сложим, а в специальные мешки транспортировочные, легче будет и удобнее. А? Я приеду, помогу упаковывать, — а сама мне подмигивает, мол: «Не возражай!»

Я вопли задавил, давай соглашаться, мол: вот это дело! И впрямь — пусть Афоня рейс подходящий подберёт, потом перешлёт, а пока я налегке поеду.

Маман обрадовалась! И тут же снова встревожилась:

— А еда⁈ Кушать в поезде ты что будешь? На перроне прокисшее покупать⁈

— Еду возьму, — великодушно согласился я, и матушкин мандраж перенаправился в новое русло.

С Катериной мы столковались ловко.

— С маманей спорить не будем, — заговорщицки предупредила меня Катя, — вишь, и так она в ажитации. Я приеду, самолично все манаточки упакую, чтоб она видела. Ты мне только скажи сразу, что тебе потом переправлять, я дома переберу и ненужное в кладовку сложу до твоего приезда.

— Ну ты ловка! — удивился я.

— Да чего! — махнула рукой Катя. — У маман бывает. Когда нервничает — чудит. Спорить — только хуже, а так, вроде, всё по её сделали, она и успокаивается. Чё уж, справляемся.

В итоге на вокзал я прибыл с саблей на боку, с бандольером через плечо (это словечко наши из походов привезли — сумка специальная, значицца, для оружия и всяких к нему припасов, надевается за спину), с одним полупустым чемоданом, в котором (реально) лежало самое необходимое, и с тремя сумками, битком набитыми едой. Форму в дорогу надел чистую, но поношенную походную — двое суток по поездам, пыль-гарь паровозная, мало ли. Да и перед кем мне в дороге парадкой козырять?

С любимой женой, дитёнком и всей остальной семьёй попрощался в Карлуке. Два часа в дороге трястись, чтоб меня у вагона поцеловать — затея дурацкая. Так что все поцелуи и объятья остались в родной усадьбе, а на самый вокзал меня провожал зать, Виталий. И вот почему.

Первый поезд мой был специфический — почтовый. Если б он не подвернулся, то пришлось бы мне вчера утром уехать на пассажирском «Иркутск-Красноярск», который раз в двое суток ходит, да полтора суток в Красноярске где-то толкаться до завтрашнего вечернего поезда на Новосиб. А так — почтовый отправляется вечером, к вечеру и прибывает, там я билет куплю — и почти сразу на следующий сяду, без особых перерывов.

Место в этом составе мне обеспечил, как вы понимаете, Витя. Главному почтмейстеру пристроить родственника в купе к сопровождающим почтальонам — дело плёвое.

Поезд стоял на дальнем пути, рядом с товарняком, и из дверей вагона сопровождения выглядывал, озираясь, служитель средних лет в синей почтовой форме. Увидел нас, замахал приветственно и спрыгнул с подножки, протягивая Витале руку:

— Виталий Евгеньич, наше почтение! Мы уж думали, что переиграли вы. До отправки пятнадцать минут осталось.

— Не-е, как же передумать! Вот, — Витя представил меня широким жестом, — шурин мой, героический казак, на учёбу отправляется. По распоряжению самого Великого князя!

— Илья, — я протянул руку почтовому проводнику.

— Здорово, служивый! Мирон! — рукопожались. — Прошу!

По узкой откидной лесенке мы забрались в вагон, в котором там и тут углы были загромождены проштемпелёванными и облепленными сургучом ящиками, коробками и тюками.

— Пожалте, наше скромное обиталище, — проводник сдвинул дверцу служебного купе и указал на свободный угол: — Вещи можно вот здесь положить.

09. ПО ЖЕЛЕЗКЕ

ПОЧТОВЫЙ ВАГОН

Купе оказалось даже чуть пошире, чем обычное пассажирское.

— А спать мы вас на верхнюю полку определим, — предложил проводник. — Удобно будет?

— Да вполне, — прикинул я.

— Можно было и внизу, но ночью остановки будут, кто-то из нас обязательно будет туда-сюда шарошиться, спать мешать.

— Не, нормально, наверху — само то.

Поезд свистнул и слегка дрогнул.

— Ну, ладно, — заторопился Виталя. — Прощевайте, господа! А то уеду с вами ненароком.

Зятёк мой ушёл, поезд ещё пару минут постоял и тихонько пополз вдоль путей. Хлопнула дверь вагона и явился второй проводник, сходу протянул руку:

— Павел!

— Илья, здоро́во!

Снова пошёл короткий разговор: чего да куда. Но недолго, минут буквально десять.

— Ну, ты покуда располагайся, — проводники дружно встали, сейчас сразу сортировочная станция и через короткий промежуток — ещё две. А потом и посидеть можно будет, пообщаться. Чаю вскипятим.

— Посидеть, ребята, надо! А то матушка мне столько еды насобирала — не съем ведь один!

Проводники весело переглянулись:

— С такой бедой помочь мы завсегда готовы!

Пока они делали свои проводницкие дела, я разобрал сумки, отложил кольцо сухой колбасы да пару огурцов на Новосибирский поезд. А из остального накрыл на столике шикарную поляну.

И мы посидели. Пашка достал из заначки четушку*, сопроводив сие действо комментарием:

— На службе — ни-ни! Но в перерыв, по маленькой, да под столь представительную закусь — дозволяется!

*Она же «чекушка».

Бутылка водки объёмом 246 мл.

— Все звёзды сошлись, — солидно согласился Мирон и извлёк из шкафчика единственную крошечную рюмку — натурально, чуть больше напёрстка! Этой рюмкой он отмерял алкоголь и разливал его нам в походные эмалированные кружки.

Общались. Я про свои военные приключения, они — про почтовую службу, в которой тоже казусов случалось всяких, и развесёлых, и страшноватых. Засиделись далеко заполночь.

Проспал я после тех посиделок, считай, до полудня. Поезд едет, укачивает. Да и делать всё одно особо нечего.

Проснулся, в санитарную комнату сходил, оправился-умылся — и снова за стол. Пропадёт домашнее, жалко. Куры жареные, паштеты, рулеты, пироги мясные-рыбные да прочей всячины навалом. Так, за застольем, дело пришло к вечеру и к прибытию на красноярский вокзал.

При въезде в город проводники засуетились:

— Илюха! Собери угощенья-то, ещё сколь в дороге!

— Ой, нет, ребяты! Я себе перекус на утро оставил, а сёдни я уж ничего есть не способный. Это вам, кушайте. Родню мою добрым словом вспоминайте.

Вот уж и первые постройки вокзала пошли. Поезд полз совсем медленно, как положено, пробираясь куда-то на свои дальние пути.

— Вон, смотри, — тыкал пальцем в окно Павел, — коробка здоровая — это депо. Ты щас через пути-через пути — во-о-он ту будку обойдёшь и увидишь сам пассажирский вокзал. Красивый он, не промахнёсся. Глянь, крыши торчат.

— Ну, бывай, браток! — Мирон торжественно встал. — Всяческих удач тебе! Глядишь, случай попадёт, свидимся.

КРАСНОЯРСКИЙ ВОКЗАЛ

Я пожал проводникам руки, закинул за спину бандольер, подхватил свой чемодан и сошёл с почтового. Обогнув будку, как было обещано, увидел целиком здание вокзала, с фигурной крышей да с башенками. Я ревниво прикинул, что иркутский-то вокзал всё равно покрасивше будет. Хотя украшения на манер колонн из зелёного камня — оно, конечно, интересно.

— Откуда следуете? — строго спросил меня дежурящий на входе городовой.

Понятное дело, я с путей иду, а пассажирских поездов не наблюдается.

— С Иркутского почтового.

— М-м. Ну, проходите, — важно кивнул он и посторонился. Над высоким дверным проёмом висела крупная вывеска: «ЗАЛ ОЖИДАНИЯ, 2 КЛАСС». Это мне и надо. Первый — считай, то же самое, только фендибоберов побольше, да за счёт этого подороже. А в третьем грязновато бывает. Я ж не с картошки иду, чтоб третьим классом ехать.

Внутри было тесно от публики — и отъезжающие, и провожающие, чемоданы, саквояжи, свёртки и коробки. Очень много служащих и, кажется, студентов в шинелях разных учебных заведений. Вот, ядрёна колупайка! Никак, каникулы какие-нибудь закончились? Лишь бы уехать вовремя.

Рассмотрев за публикой высокое арочное окно с крупной надписью «КАССА», двинул туда. Отстоял небольшую очередь из трёх человек. Последний дядька так въедливо расспрашивал про возможные варианты проезда до Владивостока, что за мной скопилась довольно длинная вереница желающих купить билеты, и из неё начали раздаваться раздражённые голоса:

— Да сколько можно⁈

— Сударь, берите или отходите, людям ехать надо!

— Посадка началась уже, мы стоим!

— Определитесь сперва, а там и кассира отвлекайте!

Люди переминались и оборачивались на закреплённые на стене большие вокзальные часы, всплёскивая в их сторону руками. Дядька делал вид, что все эти крики его не касаются и поворачивался к очереди спиной, продолжая брюзжать в окошко. В конце концов я слегка хлопнул его по плечу:

— Эй, дядя!

— Чего вам⁈ — повернулся он, желчно надувшись, и уставился в пуговицу моего мундира. Поднял глаза…

— Ты не слышишь — люди на поезд опаздывают? Ты чего прилип? Или с выбором помочь? — я слегка наклонился над ним, нависая.

— Э-э-э… Не стоит, благодарю. Берите, господа, я попозже подойду.

— Ну и славно, — я подвинулся к окошку кассы: — Мамзель! Мне бы билет на ближайший поезд до Новосибирска.

Девушка с ярко подкрашенными губками бантиком томно посмотрела на меня сквозь полукруглое окошечко и автоматически определила для себя мою принадлежность к среднему сорту путешетсвующих:

— Во второй класс билетов нет, закончились. Только на завтра. Третьим поедете?

— Третьим?..

Я представил себе это удовольствие. Третьим классом обычно путешествовали господа, несколько стеснённые в средствах. Рабочие, деревенский люд из небогатых. И мест, чтоб поспать, там не было — сплошь лавки в три яруса, без номеров. Успел — лёг. Не успел — ищи, где присесть. Тут же на соседней полке порося могли везти или кур в клетушках. Амбре специфическое! Пропахну — как потом в приличное место явиться? Да и такую редкость как вши подхватить не хотелось бы.

— А в первый класс билеты есть?

— В первый? — она словно проснулась и уставилась на меня с живым любопытством, поправляя завитый локон у виска. — В первый будет дороже. Третьим — два рубля билет, а первым — семь рублей восемьдесят копеек.

Напугала, тоже мне!

— С платц-картой?*

*гарантированным местом.

— В первый? Конечно с платц-картой! И с подушками, это новинка у нас, — профессионально похвасталась кассирша. — Каждому пассажиру первого класса проводник в путь выдаёт свежую наволочку! И ещё приятность: в первом классе теперь чай подают, тут же в вагонах установлены путевы́е самовары.

— Вот и славно, давайте в первый, — я выложил в прорезь окошечка на блюдце серебряный червонец.

Дамочка защёлкала своим аппаратом.

— Пожалте! Второй вагон, девятое купе, место номер восемнадцать. Отправление поезда через сорок минут, но вы можете сейчас проходить, поезд подан на путь, посадка уже началась, со второй платформы. Приятного путешествия!

— И вам не хворать.

Я сгрёб с блюдца сдачу и картонку билета. Ну что, теперь надо сообразить, где тут второй путь.

Вышел на перроны. О! Вон столбик с цифирью «два», рядом поезд, паровоз пыхтит.

— Определились с направлением? — спросил меня из-за плеча голос.

Обернулся — давешний городовой.

— Да вот, любезный, в кассе сказали, что посадка на Новосибирский начата. Это он? — кивнул на предполагаемы поезд.

— А билетик позвольте-с…

Я предъявил картонный прямоугольничек. Городовой шевельнул бровью — явно, отметил для себя первый класс, но ничего по этому поводу не сказал. Вернул, однако же, слегка козырнув:

— Именно ваш означенный поезд. Извольте-с проходить. Вагоны первого класса ближе к голове состава, номера помечены рядом с дверями вагонов.

— Благодарствую.

Я пошёл к посадке, размышляя — не надеть ли парадку, чтобы меньше косых взглядов было? А, с другой стороны, пусть косят — хоть закосятся, мне с ними детей не крестить.

ПЕРВЫМ КЛАССОМ

Проводник, скучающий у входа в вагон, тоже смерил меня оценивающим взглядом, но сказал только, посмотрев в билет:

— Прошу проходить, девятое купе, восемнадцатое место, номер купе прописан на двери, номер места — над диванчиком. Отправление через полчаса.

— Премного благодарен.

Я затащился в вагон, неловко обруливая углы чемоданом. Гляди-ка! На полу ковровые дорожки, на окнах — кружевные занавески! Не хухры-мухры!

Дошёл до купе (девятого из десяти). Никого здесь пока что не было.

В вагонах императорского железнодорожного общества в первом классе предполагались только нижние места (в отличие от второго, где имелся второй ярус полок, и в каждом купе путешествовало по четыре человека). Кроме того, полки были не простые деревянные, я мягкие, обтянутые коричневой кожей, а в уголке у окна на каждом месте лежала подушка, заправленная в свежую белоснежную наволочку с кружевной полоской. Вот это молодцы! А то, помню, батиных родителей ездили в Читу проведать — мне тогда лет тринадцать было — лавки жёсткие, под себя хоть что стели, всё одно все бока отлежишь. И вместо подушки маманя кофту мне давала свёрнутую. Хотя, во втором классе, наверное, по сию пору также.

Между спальными лавками торчал столик на одной ноге, накрытый крошечной скатёркой. Сюда я на свой уголок сразу кулёк с колбасой и огурцами выложил. Над диванчиком — проволочный карман. Туда свёрток с мыльно-рыльным сунул. На крючок в изголовье свой бандольер повесил. А чемодан закинул в нишу над входом. Здоровая она оказалась, хоть человека прячь. Вот, мой зверюга туда и влез.

Ну всё, ехать можно!

За окном уже смеркалось, вокзал украсился огоньками. Можно было выйти на платформу — а смысл? Здание вокзала я уж рассмотрел, а больше никаких достопримечательностей не предвиделось. Негромко щёлкнуло и в общем коридоре вагона загорелся свет — новомодный, электрический! А ничего так, симпатишно выглядит. Может, сделать себе в новый-то дом? Вроде, линию от Иркутска по тракту тянут. Или уж не заморачиваться, магический световой накопитель взять побольше, да с него раздавать? Проверенная, надёжная технология, и рангов высоких не надо, чтоб с ней управляться, Симушка сможет, когда меня дома нет.

Я привалился к спинке дивана, не замечая суетящуюся за окном публику, а представляя — каким он будет, мой будущий дом? Наш дом. У того проекта верхний этаж был со свободной планировкой, так мы сразу решили, что спален надо сразу побольше запланировать — хотя бы шесть, ребятишек селить. На одном я останавливаться не собирался. Гостиная у нас будет большая. Уж Сима придумает, как её посимпатичнее обставить. Только уж непременно с пианиной. А то что ж это за дом — без пианины? Пусть девчонки играть учатся. И библиотеку запланировали, Серафима захотела, она книжки любит. А за домом — стенд поставить для стрельбы. Аркашка подрастёт, буду учить. Да и девок можно. Отчего-то я был уверен, что девок будет непременно несколько…

— Милсдарь, простите за беспокойство, — проводник осторожно тряс меня за плечо.

— Ч-такое? — я потёр лицо, просыпаясь.

В купе снова было светло.

— Правила-с. Поезд отъехал, повторный контроль билетов.

— Да вот, держи, — я вынул из нагрудного кармана картонку.

— М-хм-м… — он споро переписал циферки и имя в свой блокнотик. — Билет сохраняйте до конца следования. Чаю не желаете? Газеты? Есть сегодняшние. Могу предложить напитки-с, в том числе горячительные. Наливки, водка Ефимовская высшего класса, коньяки — армянский, французский.

Я представил, каков я буду, явившись в университет с перегаром.

— Спасибо, любезный, но нет. Устал я чего-то, прилягу. Свет-то как убрать?

— А вот, извольте видеть — выключатель! — он показал шнурок, болтающийся у окна над столиком. Дважды дёрнул, демонстрируя работу. — В таком случае, приятных снов.

— И вам спокойного дежурства.

Я прикрыл за проводником дверь, выключил свет, взбил подушку и провалился в сон.

Спал я, как бывает в таких ненадёжных местах, некрепко. Слышал сквозь сон, как несколько раз проходили по вагону поездные служащие, кто-то разговаривал в коридоре, брякали стаканы… Посреди ночи случилась довольно большая остановка, на перроне кричали, хохотали и даже, кажется, запускали фейерверки. И, что самое примечательное, подозрительно-жизнерадостные звуки проникли именно в наш вагон и начали смещаться всё ближе и ближе к моему купе.

— О! А вот и девятое! — торжественно воскликнул изрядно нетрезвый голос и дверь поехала в сторону. — Пардон! — радостно возгласил новый сосед и начал возиться, запихивая что-то под столик.

Вероятно, ему мешала ножка, потому что через некоторое время он выполз из-под стола, невнятно ругаясь, и включил свет! Я приоткрыл один глаз и хмуро посмотрел на пришельца. Невысокий, худой почти до щуплости, почти совершенно седой и неимоверно взъерошенный дядька. Одет дорого, но растрёпанно. Облик довершали небольшие очочки с идеально круглыми линзами.

Дядечка почувствовал мой взгляд и живо обернулся:

— Я разбудил вас, мой друг! Простите! Простите великодушно! — в этот момент поезд дёрнуло, и новый сосед чуть не упал на меня. Пришлось сесть и поддержать. — Спасибо! Спасибо, сударь! Э-э-э… Как вас?..

— Илья.

— Очень, о-о-очень приятно! А меня — Тимофей Константинович! — дядька полез обниматься. Пришлось встать и приобнять. Он слегка хрустнул, тихонько охнул и почти спокойно сел на свой диванчик. Но через три секунды уже снова заозирался радостным воробьём: — Хорошо сидим! Люблю, знаете, хорошую компанию! Может быть, позовём официанта, закажем что-нибудь?

В этот момент в дверном проёме показался проводник с, как говорил наш сотник, «печатью заботы на лице».

— Ваш билет, уважаемый?

— Какой билет? — встрепенулся дядечка. — А что… в ваш ресторан вход только по билетам? — он весело и довольно заразительно захихикал. Похоже, он находился в той кондиции опьянения, когда уже перебрал, но всё ещё хочется праздника и кутежа.

Мы с проводником переглянулись.

— Вот не было заботы! — драматически сказал он и развёл руками. — Делать что?

Мне вдруг пришла в голову одна мысль.

— А что, милейший, ты говорил, коньячок у тебя есть?

— Да тут и так…

— Почём?

Проводник поколебался.

— Десять рублей.

— Сороковка⁈* — мама дорогая, ничего себе тут цены!

— Полуштоф!*

*Сороковка, она же косушка (0,308 л) — 1/40 от стандартного ведра (12,3 л),

Полуштоф — в два раза больше сороковки (1/20 ведра = 0,616 л;)

Ядрён корень, всё равно дорого!

— Пять андреек — или сам с ним возись.

Проводник (подозреваю, что напитками он приторговывал себе в карман) пару секунд колебался между жадностью и морокой с развесёлым пассажиром, который как раз созрел до того, чтобы начать петь — и запел (весьма, надо сказать, громко и душевно), дирижируя себе и невидимому хору.

— А! Ладно! Сейчас.

К его возвращению пятиандрейчик лежал на столе. Проводник ввалился в купе с бутылью, штопором и двумя стопками:

— Пожалте!

— О! — обрадовался Тимофей Константинович и потёр сухонькие ручки. — Коньячок! Любезный, а кто там у ваших музыкантов главный? Пригласите к нашему столику, я хочу сделать заказ. Для моего дорогого нового друга Ильи!

Гляди-ка, запомнил!

Я махнул проводнику: скройся, мол, а сам живо откупорил коньяк, разлил по стопкам и сел на диван к весёлому соседу, дружески приобняв его за плечи:

— Ну, за знакомство!

— Отличный тост! — похвалил Тимофей Константинович и со смаком принял соточку.

Я свою тем временем поставил на стол и аккуратно вытянул у соседа его пустую.

— М-м, неплохо, — оценил он. — Лимончика бы закусить.

— Да чего тебе закусить, — «удивился» я, — когда ты не пьёшь?

— Как — не пью? — недоумённо уставился на меня Тимофей Константинович.

— Да так. Я вот выпил, — я показал ему пустой стаканчик, — а ты — нет.

Сосед заморгал глазами, посмотрел на свою руку и несколько раз сжал-разжал пустые пальцы:

— А как это… — он слегка выпятил нижнюю губу и перевёл взгляд на стол, где стояла полная стопка. — Это вот… моя?

— Твоя-твоя, — уверил я. — Чё не пьёшь-то?

10. ПРИБЛИЖАЮСЬ К ТОЧКЕ НАЗНАЧЕНИЯ

НОЧНОЕ ПОЕЗДНОЕ

Тимофей Константинович неуверенно пожал плечами и взял второй стаканчик:

— Так я за знакомство?

— Ну, конечно!

Вторую порцию коньяка пришлось мне помочь слегка придержать, потому как рука попутчика сделалась нетверда.

— А где там музыканты? — значительно более заплетающимся, чем раньше, голосом спросил Тимофей Константинович.

— Ч-ш-ш! — я прижал палец к губам. — Слушай. Песню тебе спою нашу, казацкую.

И завёл бабушкину. Когда батиной маме, бабе Глаше, начинало казаться, что деда Аркаша держится на ногах исключительно из упрямства, она начинала петь эту. Про снежочки, встающий на речке лёд, таинственным образом воронов и несчастную любовь. Забайкальская манера вообще протяжная, словно игры ветра зимой в печной трубе, с повторами и переповторами, а уж более сонной песни я в жизни не слыхивал. Сосед пытался подпевать, потом подпёр голову рукой (столик для этой цели очень даже подходил). По щекам его побежали слёзы.

«Эк проняло человека!» — подумал я, но петь не перестал. Тут главное: настойчивость. На четвёртом куплете Тимофей Константинович уронил голову на локоть совсем. Продолжая тихонько допевать, я отодвинул стаканы и уложил умиротворённо сопящего попутчика на подушку.

— Эдак у вас ловко получилось! — шёпотом похвалил меня проводник, который, оказывается, наблюдал всю сцену в отражении вагонного окна.

— Опыт не пропьёшь, — также шёпотом ответил я. — Стаканы забери.

Бутылку я снова заткнул пробкой, завернул в полотенце, вытряхнув из него на стол колбасу с огурцами, и упрятал получившийся свёрток в бандольер. Авось, пригодится. Но потом. Завтра пить — вообще не резон.

Лёг, гоняя в голове смешные мысли.

Вот, прицепили мы в заграницах словечко: «бандольер». А хорошее слово, мужское. Не то что мамзельский «ридикюль». Ридикюль — что? Сразу слышно: финтифлюшка какая-то. А как скажешь: бандольер — сразу понятно, этакой штукенцией и засветить можно неслабо…

НОВОСИБИРСК ВСЁ БЛИЖЕ

Проснулся оттого, что попутчик сел на своей лавке и слегка застонал. Потом повозился и пробормотал почти про себя: «Ах ты, Господи, надо ж так накидаться…» — после чего постарался неслышно отодвинуть дверь купе и крадучись вышел. Хлопнула дверь дальше по коридору.

Я открыл глаза, сам себе удивляясь. Нет, это надо ж столько дрыхнуть! Солнце вон вовсю уж светит. Если б можно было про запас да выспаться…

В приоткрытую дверь купе увидел, что мой сосед довольно резво пробежал мимо, окликая проводника. Так-так, значит, туалет свободен. Схожу-ка в порядок себя приведу да побреюсь перед прибытием, а то полтора суток уж из дома, на подбородке щетина наросла.

Вернулся — попутчик сидел на своём месте, пряменький, как на военной комиссии:

— Доброе утро! — и руку тянет. — Будем знакомы?

Руку я пожал, слегка усмехаясь:

— Доброе утро, Тимофей Константинович. Мы ж с вами вчера знакомились. Меня Ильёй зовут.

— Да вы что! — покаянно поразился сосед. — Боюсь, я вчера произвёл на вас крайне удручающее впечатление.

— Да чего там удручающее, — я махнул рукой. — Ну, выпил человек. Лишь бы повод хороший был.

— О, да! Повод значимый! Сорок лет, знаете ли, с выпуска курса! Я ведь, некоторым образом, медик по основной специальности. Вот, собирались с ребятами. Пять лет не виделись!

— Ну так — понятное дело!

Тимофей Константинович покосился на меня, подозревая в ёрничестве, но я и впрямь считал, что встреча со старыми друзьями — повод уважительный. Пересекись я с кем из наших с Трансвааля — тоже, поди, выпил бы.

Дверь распахнулась, в купе заглянул проводник с маленькой раздаточной тележкой:

— Чаю заказывали-с?

— Да-да, прошу! — засуетился мой попутчик. — Илья, вы не против? Я взял на себя смелость заказать, что у них тут нашлось к завтраку.

Понятное дело в вагоне ничего кроме воды не кипятили, зато нашлись упакованные в яркую бумагу сладости фабрики Абрикосова: печенья, вафли, шоколадки и пастила разноцветными рулетиками. А на закуску мелкие леденцы-монпансье, которые маман, не умея выговорить, звала «лампасейки».

— Что ж мы сразу — и со сладкого?

— Так ведь нет больше ничего.

— А вот — колбаса, огурчики. Сейчас порежем. Хлеба только нет, не с вафлями же колбасу жевать.

— Есть полезные диетические булочки! — подал голос проводник. — Докторские, с отрубями-с.

— Давайте! — махнул рукой Тимофей Константинович. — Пойдёт!

В общем, позавтракали мы, слово за слово — рассказал я, куда еду.

— М-хм! Так вы — стипендиат, значит, будете? — несколько удивился попутчик.

— А что это?

— Приглашены на обучение не только бесплатно, но и с назначением денежного довольствия на весь период обучения.

— Ага. Ну, выходит, так.

— А как же семейство ваше? Супруга молодая с ребёночком? Не трудно им без вас будет?

— А как они без меня жили, пока я в Сирии был? Казачий уклад такой, женщины привычные. Да и мать с отцом мои её без подмоги не оставят. Сёстры, опять же. Да и наезжать я планирую, проведывать.

В общем, разговоры разговаривали, чаи гоняли. Приходил проводник, спрашивал: всем ли довольны? Сватал коньяк. Не найдя встречного согласия, предложил принести из своих запасов карты или шашки, чтобы время скоротать.

— А шахмат нет у вас? — поинтересовался я.

— А вы играете в шахматы? — тут же оживился мой попутчик.

— Дедушка показывал, — уклончиво ответил я.

— Есть и шахматы, — услужливо осклабился проводник. — Принести?

— Не стоит, любезный! — махнул Тимофей Константинович и принялся освобождать столик, сдвигая к окну остатки нашего пиршества. — У меня свои!

Я удивился — где свои у него? Или крохотный походный наборчик, навроде того, как у нашего есаула имелся, в карман положить? Оказалось, гораздо превосходнее. У Тимофея Константиновича имелась такая редкая и баснословно ценная штука как пространственный карман. И оттуда он извлёк доску совершенно дивной красоты. Между серебряными прожилками были вставлены полированные квадратики светлых и тёмных полей.

— Эту доску мне преподнесли мои друзья, — похвастался Тимофей Константинович. — На юбилей.

— Красиво сработано, — похвалил я. — Слоновая кость?

— Да, — закивал попутчик. — Белые клетки. И фигуры тоже, — с этими словами он как раз извлёк из пространственного кармана два бархатных мешочка с фигурами. А тёмные сможете угадать, что за материал?

Тёмные клетки и тёмные фигуры были выполнены из дерева — тёмного, красновато-коричневого, с фиолетовыми, а местами почти черными полосами.

— Редкое у нас дерево, — согласился я. — И название забавное, ежли я не ошибаюсь. Бубинга?

— Да вы знаток! — засмеялся Тимофей Константинович.

— В Трансваале, в приёмной Великого князя, стол из такого дерева стоял.

— Кто бы мог подумать! Так что же — блиц?

— Это что такое?

— Это когда на ход даётся не более пятнадцати секунд, — последним предметом, извлечённым из пространственного кармана были крохотные шахматные часы. — Я бы с удовольствием сыграл и обычную партию, но мне выходить через двадцать минут. Я, видите ли, в усадьбу еду, в пригороде.

— Что ж, можно и в блиц.

Распространяться о том, что дед Аркаша был в Чите председателем шахматного клуба ветеранов, и как я заразился от него шахматным азартом, когда на доске идёт неслышная битва, а вокруг несколько человек напряжённо наблюдают (и иногда даже подсказывают) я не стал. Однако Тимофея Константиныча два раза обыграл.

— Эх! — с досадой покрутил он головой, пряча шахматы обратно в пространственный карман. — Было бы времени побольше! Я, милейший, кажется, понял вашу стратегию… Ещё бы партейку…

В дверном проёме показался проводник:

— Сударь, подъезжаем! Остановка всего три минуты!

— Да иду, иду уже! — Тимофей Константинович бодро встал, оправил костюм. Пожал мне руку: — Ну, хорошо вам устроиться, Илья! Даст Бог, свидимся, я ещё возьму у вас реванш!

Эк зацепило-то его, подумал я, глядя в окно, как деловито мой попутчик шагает по маленькому перрону пригородного посёлка. Спросил пробегающего проводника:

— Любезный, Новосибирск скоро?

— Полчаса, не более.

Ага. Тогда идея спокойно попить чаю отметается, собираться уж пора.

Я ссыпал остатки конфет-мармеладок в один кулёк — не выбрасывать же! Стянул из верхней ниши чемодан, поместил в него и конфеты, и вчерашнюю бутылку. Мусор унёс в бак, притуленный возле туалета. Ну, вот, готов казак.

УЧЁНАЯ СТОЛИЦА

Конечно, В Москве и Питере было много всяких институтов, университетов и академий, но с давних пор Петербург считался столицей прежде всего дипломатической, Москва — торговой, а Новосибирск, последние лет этак тридцать — учёной. Прилепившийся поначалу сбоку к сибирскому городу академгородок разросся настолько, что сам старый город теперь казался на его теле сбоку припёкой. Сверху, коли с дирижабля смотреть (и знать, куда смотреть), это очень хорошо видать.

Новосибирский вокзал внушал. Раза в три, может, поболе Иркутского.

Я высадился из скорого поезда, закинул футляр с оружием на плечо, взял свой чемодан и, лавируя сквозь толпу, пошёл к выходу. Предписание явиться в мажеский университет почти не давало мне форы во времени, через два часа, вынь да положь — Илью Коршунова к ректору. Ага. Только вот где означенный университет находится, славный иркутский казак и знать не знал. Хотя, правильно говорят: «язык до Киева доведёт» — быть того не может, чтоб не помогли!

С этими мыслями я направился к тучному городовому, что с важным видом прогуливался по привокзальной площади. Здоровенный усатый детина всем своим видом внушал уважение к властям, и оглядывал он площадь, словно это была его личная собственность. И, правду сказать, славная собственность — не бугристой брусчаткой покрыта, а гладеньким асфальтом, как и все дороги в Новосибирске.

— Здрав будь, господин городовой!

Он оглядел мой скромный наряд, скользнул взглядом по сабле с бандольером и прогудел:

— И вам не хворать, господин хорунжий! Для чего в город прибыли? Можа, контракт ищете?

— За предложение спасибо, но имею предписание, явиться в Новосибирский мажеский университет, а как туда добраться, понятия не имею.

Городовой подтянулся. Во взгляде мгновенно появилось уважение. Даже в скромной форме маг — это, как минимум, дворянин, а если он ещё и в мажеский университет поступил, то и деньги у него наверняка имеются. А то, что одёжа бедная — так кто их магов разберёт?

— О как, предписа-ание… — протянул он. — Ну, ежели предписание, то тогда смотрите, значит: на конке пятый номер три остановки проедете до Оперного, там пересядете на транвай номер тринадцать — и до конечной. Там зараз ворота университета будут.

— Спасибо, выручил! Да не тянись ты, я здесь запросто, без чинов.

Городовой хохотнул.

— Как скажете. А вот и ваша конка подходит.

Я повторил больше для себя, чем ему:

— Три остановки на этом, потом трамвай тринадцатый, до конечной, правильно?

— Так точно!

— Ну, ещё раз спасибо, пошёл я.

Конки в Новосибирске были шикарные, по новой моде — двухэтажные. Причём, места на втором этаже стоили дешевле, ибо при случае дождливой погоды защиты от оной не предусматривалось от слова совсем. Но сейчас на небе только пара ленивых облачков, и я решил прокатиться наверху. Не из дешевизны, а из любопытства — по сторонам поглазеть.

Город порадовал. В отличие от старомодного Иркутска, Новосибирск строился как столица Западной Сибири, и широченные улицы сразу проектировались «на вырост». А так-то обычный город, только что большой, конечно.

Особливо меня порадовала чистота. Вот дворникам работы, наверное! Те же конки. Лошадки же гадют, где им захочется, это ж животина, ей не запретишь — «где хочу пописаю, где хочу покакаю». А на улицах почти что и нет навозных куч. Успевают убирать, или ещё что?

А вот транвай меня разочаровал. Железная коробка так дребезжала и раскачивалась, что думал, не довезёт меня это новомодное чудо, по дороге развалится. Но обошлось. И уже через час я стоял перед воронёной чугунной оградой.

Литые металлические кружева сплетались в загадочные узоры, навевая мысли о старинных рунах. За оградой шумел дикий лес. А дорога упиралась в маленький, голубой побелки, домик КПП, куда я, собственно, и направился.

За заблокированной вертушкой обнаружилась пара… наверное, охранников. Хотя от кого они смогут хоть кого-нибудь охранить, было непонятно. Дородная тётка и маленький, лысоватый дядечка. Оба были одеты в синие комбинезоны и щеголяли фирменным взглядом любого вахтёра, которого я знал. На манер: хрена ль ты тут припёрся?

— День добрый, — я поставил чемодан на пол и вынул из кармана предписание: — Будьте любезны, подскажите: правильно ль я приехал?

Дядечка, не удостаивая меня ответом, сделал знак тётке глазами, а сам с потешно-суровым видом продолжал сверлить меня глазами, одной рукой придерживая что-то под окошком. То ли стопор проходной вертушки, то ли (шут их знает) кнопку тревожного сигнала.

— Нешто так на диверсанта похож? — спросил я с усмешкой.

— Во всём порядок должо́н быть! — сурово ответил охранник, глядя вроде как рядом, а всё же мимо меня.

— Всё верно! — с удивлением сказала тётка, возвращая мне листок и в придачу — узкую бумажную полоску с мудрёным узором: — Держите ваш документ и временный пропуск, господин хорунжий. Следуйте по дороге меж колеями, никуда не сворачивая. Вас встретит кто-то из сотрудников. И пропуск, пожалуйста, не мните.

Я немножко удивился инструкции и вышел с другой стороны КПП. А тут и в самом деле не было приличной дороги! Приходящая к Магическому университету асфальтовая дорога с внутренней стороны ворот оканчивалась небольшой стоянкой, сразу за которой поднимался лес. Да не просто лес, навроде парка, как у нас в Иркутске посреди города оставлен кусок, а самая что ни на есть глухая, дремучая тайга. Меж могучими соснами и лиственницами поднимался густой непроходимый подлесок, кое-где приправленный буреломом. Интересно девки пляшут.

Прямо от крыльца начиналась дорога. Вида такого, словно когда-то давным-давно по ней проехало что-то тяжеленное колёсное, а после — только ногами и хожено. Меж продавленными заросшими травой колеями тянулась умеренно натоптанная тропинка, а по сторонам — до самого леса — трава натурально по пояс. Очень странно, надо сказать, наблюдать такую траву в апреле месяце. Не иначе, без магической подпитки здесь не обошлось.

— Идите-идите! — подбодрила меня в спину тётка-привратница. — Только с тропинки — ни ногой. И пропуск не мните. Шарахнет охранным заклинанием.

— Сурово тут у вас, — пробормотал я себе под нос и пошёл.

Вот уж не знаю, кто енту дорогу проектировал, но виляла она в манере «как бык поссал». Это батина присказка, и больно ловко сюда она подходила. Только направо повернёт — уже обратно налево! И так без передыху.

Топал я, не соврать, с четверть часа, не меньше. Иду-иду — не кончается, ядрёна колупайка, этот лес! Мож, леший тут у них в присмотр поставлен? Крутит? Сам я, правда, никогда не сталкивался, но рассказы такие слыхал. Словно отзываясь на мои мысли в лесу что-то глухо заухало.

— Не дождёсся! — сердито ответил я ему и, лихо сдвинув папаху набекрень, завёл бравую казачью:

— Как ирку́тски казак и — как ирку́тски казак и — ка́-азаки-казаки́, ка́-азаки-казаки́!

Песня была, как полагается, с повторами и присвистом, и каждая строчка также растягивалась в три раза:

— По станицам гулял и — по станицам гулял и — гу́-уляли-гулял и — гу́-уляли-гулял и (и так каждый раз),

Молодушек любили́,

К одной двое ходили́,

Одну двое любил и(н-да, такой вот внезапно скабрезный поворот, но из песни слова не выкинешь),

Подарочки носили́,

Подарочек не простой,

С ручки перстень золотой…

На этом месте дорога в очередной раз вильнула, и я оказался нос к носу с удивлённой девицей в строгой форме горничной.

11. ДОБРАЛСЯ!

И ОПЯТЬ С КОРАБЛЯ НА БАЛ!

— Хорунжий Коршунов? — спросила меня девушка, слегка отступая.

— Так точно!

— Прошу следовать за мной.

О-па! А лес-то кончился! Пошёл аккуратный подстриженный парк, травка выкошенная и вместо заброшенной дороги — аккуратная вымощенная плиточкой аллея. Из этого парка мы вынырнули довольно быстро и оказались на просторной площади перед большим зданием с пузатым фасадом, украшенным колоннами и сложной скульптурной группой на фронтоне.

— Это главный корпус, — скупо прокомментировала провожатая.

Вправо и влево от главного уходили трёхэтажные крылья боковых корпусов. Потом я узнаю, что на самом деле их не два, а пять, и пристроены они к главному как лучи половинки солнышка. А пока мы поднялись по растянувшимся на всю колоннаду трём широким ступеням главного входа и вошли в гулкий прохладный вестибюль. Огромный он был — мама дорогая! Парадных залов Иркутского губернского собрания сюда смело четыре штуки бы вошло.

На входе в стеклянной будочке сидел вахтёр, которому провожатая сказала в окошко:

— Новенький.

Тот кивнул ей мрачно насупив брови и посмотрел на меня:

— Временный пропуск прошу сдать, сударь.

— Извольте, — я положил в окошечко бумажку с узором.

— Благодарю. Проходите.

Провожатая уже ждала меня чуть в отдалении, нетерпеливо поглядывая. Тележиться не стал, пошагал бодрее.

Здание было наполнено особенной учебной тишиной, когда изредка сквозь двери доносится одинокий голос лектора или обсуждение темы. Мы быстро поднялись по центральной широкой лестнице на второй этаж, вильнули мимо двери с вычурной табличкой «Ректор» (имя-фамилию не разобрал в вензелях) и вошли в соседнюю, с гораздо более скромной вывеской «Секретарь».

— Алевтина Георгиевна, новенький прибыл! — с порога заявила моя провожатая.

Женщина средних лет за столом напротив двери вперилась в меня поверх очков, а вторая (видать, помощница, молодая совсем девчонка) приподнялась из-за высокой конторки, чтобы получше меня разглядеть. Впрочем, не заметив ничего впечатляющего, тут же скрылась.

— На экстерн? — строго спросила секретарша.

— Так точно, — ответил я.

— Почему с таким опозданием?

— В точности согласно предписанию, — я прошёл к её столу и предъявил свою бумагу.

Дама быстро пробежала по строчкам глазами:

— Хм. Действительно. Напутали они там, что ли? Впрочем, неважно. Присядьте, — она быстрым движением выдернула из стопки лежащих на углу журналов один, в бордовом переплёте, открыла на заложенной бумажкой странице. — А-а! Вы тот самый стипендиат Великого князя Кирилла, хорунжий Коршунов?

— Так точно.

— А мы уж вас потеряли! Ну, прекрасно, что наконец-то добрались. Досадное недоразумение с опозданием, но это уж не ваша ошибка, а канцелярских. Давайте ваше предписание, я себе копию сделаю.

Изготовление копий документов с помощью фото-дублей — обычное дело. Но дама, к моему удивлению, накрыла мою бумажку чистым листом, провела поверх ладонью — и на бумаге в точности проступили все черты оригинала, вплоть до случайной помарки на уголке.

— Ловко! — оценил я.

Алевтина Георгиевна ничего на это не ответила, но весьма самодовольно улыбнулась. Она вернула мне предписание и строго посмотрела на провожатую, которая так колом и стояла у порога:

— Сейчас бегом в общежитие, Света позвонит коменданту, чтоб вас ждали. Оставить у него вещи — и пулей назад. Успеет на следующую пару. Иначе контур замкнут — и всё.

Я не очень понял про контур, но горничная пискнула:

— Ясно! — и выскочила в коридор.

— Бегите! — сказала секретарша. — И это не фигура речи. У вас почти не остаётся времени.

И мы побежали. Хорошо, — подумал я на бегу, — что мне удалось от кучи барахла отбиться. И по лесу как бы волокся, да и тут никуда бы уж не побежал… Вслед раздался протяжный звонок, и коридор начал наполняться эхом гула голосов.

— Перемена! — на бегу пропыхтела провожатая. — Пятнадцать минут всего! А нам в третий корпус, а оттуда — в пятый!

Ну, пространства тут обширнейшие! Эх, знать бы, куда бежать, я бы ещё прибавил ходу, а так — какие-то лестницы, повороты, переходы… В итоге мы оказались перед очередной массивной дверью с большой надписью над ней: «СПАЛЬНЫЙ КОРПУС». Сразу же за дверью нас поджидал пожилой унтер-офицер с такой батареей наградных колодок, что я невольно вытянулся во фрунт и прищёлкнул каблуками, бросая руку к виску:

— Здравия желаю, господин старший прапорщик!

— Здравия желаю, господин хорунжий! — по-военному ответил он мне и заторопил: — давайте-давайте, вещи ко мне пока в каптёрку. После, с занятий придёте, в комнату вас определю. Времени, сказали, до крайности мало.

Составил я чемодан с бандольером в крошечную клетушку, которую комендант тут же запер на ключ, и понеслись мы назад, да другими переходами. Звонок догнал нас на очередной лестнице и провожатая сдавленно пискнула. Выскочили в опустевший коридор.

— Куда⁈

— Вон, предпоследняя в конце дверь! Ваша аудитория!

Я припустил так, как в последний раз, наверное, на экзамене в Харитоновской школе бегал. Трижды коротко стукнул в дверь и сразу вошёл. Мало ли — торопили же зачем-то.

И натолкнулся на удивлённый взгляд невысокого полноватого дядечки, что-то весело и оживлённо говорившего группе.

— А вы, милейший кто? — он высоко поднял густые брови и полуобернулся ко мне, не опуская занесённую над кафедрой руку.

— Хорунжий Илья Коршунов, явился по предписанию, для прохождения обучения, — коротко отрапортовал я и щёлкнул каблуками.

ПЕРВЫЙ УРОК

«Фи! Солдафон какой!» — а вот этот женский шепоток меня немного задел. Казаки — служивое сословие, и не всяким тут… Ну, с другой стороны, дамочки — оне такие, сами за слова не отвечают. Будь это мужеского полу, там бы ещё можно поглядеть…

— Браво, браво, — одобрил моё представление преподаватель. — Не часто на мои вопросы отвечают столь обстоятельно и полно. Прикрывайте дверь, будем начинать, — он дождался, пока стопор поворотной ручки щёлкнет и тут же нажал на кафедре какую-то кнопку.

Дверь еле слышно загудела и все просветы меж дверным полотном и косяками словно заполнились тёмным стеклом. Однако! Не поэтому ли торопиться следовало?

— Присаживайтесь, милейший, на любое свободное место, — любезно предложил преподаватель, раскрывая отложенный журнал. — Коршунов, верно?

— Так точно.

— М-хм… отлич-чно. Напоминаю, моё имя-отчество: Евгений Борисович, предмет: теория магии.

Я оглядел класс. Свободных мест оказалось много, потому что учащиеся группировались в центре огромной аудитории, амфитеатром сходившейся к трибуне преподавателя. Ну, оно и хорошо. Сядем немного с краю, посмотрим за соучениками.

Выбрал место. Ещё раз огляделся. Половина учеников усиленно делала вид, что совсем мною не интересуется, а прям всё внимание на преподавателя. А вторая оценивающе разглядывала. Некоторые девицы аж до неприличности. По крайней мере, у нас в Иркутске не принято, чтоб дамочки на постороннего мужчину пялились. Ну да в чужой монастырь со своим уставом не лезут. И мы не будем.

А первое впечатление сложилось двойственное.

Во первы́х строках можно с уверенностью сказать, что я тут самый бедно одетый. Прям сирота Казанская. Не в смысле кружавчиков и прочего украшательства (чего на некоторых здешних мамзельках тоже было, прямо скажем, с избытком), а в качестве сукна на некоторых мужских мундирах. Уж в этом-то я разбирался. Это ж самый мужской воинский форс, чтоб, значицца, мундир пошить в полном соответствии, а ткань выбрать наилучшую из возможных.

Так вот. Я вам доложу, тут с этим был полный порядок. На некоторые мундиры справный казак мог полгода прожить, и ни в чём себе не отказывать. Взять к примеру вон того артиллериста, с погонами капитана. Та-акой мундир, что прямо ух! Только как вы, мил батенька, до капитана дослужились, а плашек-то наградных маловато, да все памятные, больше на значки похожие, навроде «В честь восшествия на престол государя Андрея Второго». По гарнизонам сидели?

Или вот девица у окна. Так брульянтами увешана, что по всей аудитории зайчики солнечные пускает. Мож, за ради этого у окна и сидит? Кто этих девиц разберёт?

Второе что подумалось: как-то всё чрезмерно. Ну правда, зачем на учёбу так наряжаться? А ежели досада какая — ну на алхимии или ещё где? И что ты такой весь из себя красивый делать будешь? Мундир выкидывать? Или совсем денег куры не клюют? Похоже, так.

Трудненько мне тут будет. Но да не за хвастовством я сюда прибыл, а для учёбы. Так что, это нам, как говорит зятёк Олежа, индифферентно.

На этой мысли сосредоточился на лекции. Как оказалось, преподаватель вещал о новейших тенденциях в приложении манопотоков. К чему прилагать? Да, как оказалось, ко всему можно, ежели умеючи. Тут тебе и усиление, и убыстрение, и даже уменьшение веса можно сообразить. Я прям увлёкся, представляя, как ловко можно было бы уменьшить вес боекомплекта. А меж тем преподаватель обвёл широким жестом аудиторию и заявил:

— Вы, господа учащиеся, являетесь несомненным примером приложения манапотоков. — Он обвёл аудиторию взглядом, и не дождавшись вопросов, продолжил, — Что есть этот зал, как не артефакт компрессии времени и одновременно ускорения восприятия. Превосходная работа уральских камнерезов, смею заметить!

Я огляделся. По стенам, потолку, да и по полу, где можно было видеть, тянулись тонкие зеленоватые линии, сплетаясь в сложный, какой-то хаотический узор. Как я это сразу не заметил? Если присмотреться, выглядело весьма красиво… И главное так всё замечательно вписано в окружение, вот эти кантики вдоль стен, эти вензеля вокруг люстры, да и как бы розеточки у уголков оконных. Изящно даже.

А интересно, ежели шагоход вот так же? Понятно, что выглядеть он станет как беседка эпохи барокко (или как оно там называлось, когда украшений на квадратный метр максимум за всю историю?). Но если это даст мне преимущество по скорости или, скажем, маневренности…

А преподаватель прям с небес на землю мои мечтания спустил. Оказалось, что большинство таких вот магических выкрутасов можно только со стационарными объектами производить. А я-то размечтался! Да ещё и дорого изрядно. Эти силовые линии оказывается мало вырезать, надобно ещё и в глубине камня его серебром, а лучше бы каким-нибудь подороже драгоценным металлом продублировать. Это если шагоход так отделать, он же брильянтовый по цене будет. Проще десяток выпустить обыкновенных, чем такой один. Или два десятка.

Хотя-я-я, ежели таковое производство в серию пустить, заводиков пару-тройку построить, то на какое-нить элитное подразделение можно шагоходов сообразить. А ежели и ещё какие новшества внедрить… И что-то дух у меня от открывающихся перспектив захватило, пока преподаватель опять не срезал мои мечты на корню заявив, что:

— Несмотря на кажущуюся радужность новейших разработок учёных Российской Империи… а таковые, несомненно, поражают воображение!.. спешу напомнить, что существует знаменитый предел Менделеева. Количественно-качественный предел взаимно неконфликтных магических устройств. Для примера, возьмём это помещение. Каждому из вас, — тут он споткнулся и посмотрел на меня, — почти каждому из студентов экстернатуры доведена под роспись необходимость перед занятиями сдавать в индивидуальные сейфы сложные магические приборы и амулеты. Коршунов, у вас при себе ничего подобного не имеется?

— Никак нет, господин преподаватель! — вскочил я.

— Не надо-не надо, сидите, — он помахал ладошкой, как бы усаживая меня, — отвечать в университете разрешено с места.

Сел, снова поймав несколько смешков.

— Так вот! — повысил голос лектор и воздел палец вверх: — Этот запрет действует именно из-за возможного конфликта с данным залом, который есть сам по себе сложный артефакт. Мы же не хотим небольшого, как говорят господа алхимики, бумсика? — он лукаво оглядел сидящих. — Не хотим… А некоторым барышням, которые думают, что они хитрее всех, я хочу подчеркнуть: со следующей недели адаптационный период для вас будет считаться законченным, и установка начнёт включаться на полную, а не половинную мощность. И вот тогда ваши маленькие, безобидные, хорошо укрытые артефакты примутся чудить и вести себя самым непредсказуемым образом, выдавая эффекты вплоть до полностью противоположных своему предназначению. Серьёзнейшим образом предостерегаю вас от подобных шалостей. Вы подписали документ, который полностью возлагает на вас всю ответственность за произошедшее по вашей вине при несоблюдении инструкций. В том числе моральные и материальные издержки возможным пострадавшим и ущерб казённому учреждению. Также в случае срыва занятий по вашей вине вы будете немедленно исключены.

По поведению девиц сложно было понять, в чью сторону был обращён этот спич. Все продолжали наигранно-любезно улыбаться и держать лёгкий безмятежный вид. Впрочем, сейчас они всё равно ничего не смогли бы поделать.

Вообще, я так погляжу, преподаватель нам достался увлечённый. И это же прекрасно! Нет ничего хужее, чем учитель зануда. И лекции его запоминаются легко, и сам фигура, на первый взгляд, сугубо положительная, жизнерадостная.

Из занимательного заинтересовали меня два циферблата, висящие над входом в аудиторию. Под одним висела табличка «РЕАЛЬНОЕ ВРЕМЯ», под другим, больше похожим на секундомер: «АУДИТОРНОЕ ВРЕМЯ». Так вот, шли они по-разному. И то, что отмерила стрелка аудиторного циферблата, вполне соответствовала тому, что показывали мои карманные часы: лекция шла не полтора часа, как принято, а сто две минуты. Считай, из-за меня на минуту начало задержали. Если примерно пересчитать, то выходит, что время внутри растягивается процентов на пятнадцать. Или, наоборот, сжимается, что его больше в отрезок влазит? Хрен эту временну́ю магию разберёшь, для меня она — одна из самых труднопонимаемых.

Звонок, извещающий об окончании лекции, проник сквозь двери аудитории — и, я вам скажу, зная об особенностях внутреннего течения времени, я к нему прислушивался особенно внимательно. И впрямь, от того, что я слышал из коридора, немного отличается. Как будто более суетливо звучит, что ли.

Преподаватель отключил замыкающий контур и распрощался с группой. Ученики повели себя по-разному: кто сразу поднялся, заговорил и вовсе вышел в коридор, кто столпился вокруг отдельных парт.

Я лично никуда выходить не стал. Сидел, наблюдал за соучениками. Как оказалось, от простой гимназии, ничем особым внутреннее расслоение группы студентов не отличалось. Также несколько кучек «по интересам», совсем особняком держащаяся — подозреваю, «по достатку» (солидному, полагать надо), ну и несколько одиночек. К последним (по крайней мере, пока) принадлежал и я. По первости-то вряд ли кто и подойдёт. Странный я для них. Присматриваться будут. Ну и я глазел — а что, хужее, что-ли?

Посередине перемены в класс торопливо, подгоняя перед собой девиц, ворчащих из-за того, что им не дали как следует прогуляться по коридору, вбежала тощая и непривычно коротко стриженная преподавательница:

— Ничего-ничего! — покрикивала она, вероятно на недовольных. — Я тоже не очень рада, что мне приходится бегать и проверять вас!

Оказалось — кураторша группы экстерна, Эвелина Павловна. Внезапно решила проверить наличие студентов.

Я подивился. Это кем же надо быть, чтоб без уважительной причины занятия на экстерне пропускать? Ладно — я, у меня предписание явиться к установленному сроку, неужто ещё такой найдется? Да за свои кровные немалые денежки?

Как оказалось — да, аж двое. Какой-то Иванов и, судя по фамилии, грузин Горадзе. Ну грузин-то может опоздал, ехать долго, поезда там, ещё что, а вот чего некто Иванов опоздун — это непонятно. Самому опять пришлось вставать представляться, отчитываться о причине пропуска первого дня. Дамочка преподаватель посмотрела на меня с суровым прищуром, но, похоже, объяснением удовлетворилась.

12. НЕ ПРОНЕСЛО

ГЕОМАГИЯ

Вторая лекция началась приходом монументальной тётки — натурально, со мной вровень, поди, двухметровая бабища, и не столь толстая, сколь здоровая, как Петровский гренадёр. Агния Порфирьевна.

А сам урок оказался внезапно географией вместе с геологией. Я вообще понял, что простых предметов тут не предвидится. Всё с каким-нито вывертом. Вот и тут. На огромной подсвеченной карте преподша ярко-голубой указкой показывала важнейшие открытые месторождения и связанные с ними течения манопотоков. Оказалось, что в России есть несколько мест с аномально низкой насыщенностью манной. И ежели маг там силы растратит, то никоим естественным образом восстановить их не сможет. Токмо артефакты.

А я подумал: а некроманты как же? Они-то вполне могут в данных областях свободно магичить? У больших подразделений для таких целей и специальные душегубцы с собой в резерве имеются — убивцы, к смерти приговорённые. Таскаются в кандалах за отрядом монахов, покуда вот такой отчаянный случай не случится. Вот тогда им и наступает кирдык.

Но, честно говоря, не хотел бы я таким даром обладать. Как тогда на Польском-то фронте отец Илларий мной на предмет некромантских способностей заинтересовался — у меня аж в кишках захолонуло. Не считая того, что я до тех пор и не подозревал даже, что батёк-то наш — некромант…

Бр-р-р. Я тряхнул головой и постарался переключиться на другое. Вот, к примеру, есть же ещё и волхвы. Они-то тоже маги какие-то нестандартные, а как у них с силами в этих аномальных зонах?

Дальше по ходу лекции преподавательша пояснила, что географическое положение, а так же протяженность Российской Империи на континенте создали уникальные условия для зарождения и развития разнообразных магических направлений. Поскольку многообразные погодно-климатические условия и внезапно, высо́ты над уровнем моря позволяют рождаться магам различных талантов. И давай нам расписывать, какие сочетания каким дарам более благоприятствуют.

Удивительны промыслы Твои, Господи!

ПОЕЛ, НАЗЫВАЕТСЯ

Не успел прозвенеть следующий звонок, как все мои одногруппники дружно начали подниматься и собирать свои вещички.

Всё, что ли? Как-то рано, да и бессмысленно для экстерна, в котором должно быть всяких предметов по максимуму упаковано.

Однако, студиозусы двигались подозрительно слаженной группой. Куда бы? А вдруг в ином помещении урок? Поскольку расписания предметов у меня ещё не было, я не придумал ничего лучше чем встать и шагать следом.

А оказалось — обед! В хвосте этой дружной колонны я притащился в огромадный зал… и тут немного растерялся. Ничего себе, трапезная! Целый стадион!

Студенты совершенно без всякой системы разбрелись по помещению (которое больше хотелось назвать пространством), рассаживаясь за небольшие, человека на четыре, столики. Пришлось последовать примеру. Я приглядел ближайший, за которым сидел молодой вихрастый парень.

— Свободно?

Он удивлённо посмотрел на меня.

— Д-да, конечно, — слегка заикаясь, пробормотал он.

— Не имел чести быть представленным, хорунжий Иркутского казачьего войска, Илья Коршунов, будем знакомы, — я протянул руку. Парень спешно подскочил и выдал:

— Д-денис Панкратов из в-вишницких крестьян. Ваше благородие, вы бы, п-прошу п-прощения, п-поискали д-другой столик. Не гоже вам… г-господа студенты не поймут.

— Ха! — чего-то мне сегодня уже надоело, что всякие разные на меня с высокородным пренебрежением морды кривят. Сыгранём на их поле? — Не тянись, я ж, как и ты, — выделил я последнее слово, — тоже студент!

И уселся за столик.

— Рассказывай давай, Денис: как тут всё устроено? Я ж думал, ежели кормёжка будет… это ежели она ещё будет вообще… ну, так примерно, как в офицерской столовой. А тут, гляди-ка, чисто ресторация. Вон, даже меню есть. Давай-ка, почитаем не торопясь. А ты, кстати, почему ничего не заказываешь?

— Я, с в-вашего п-позволения, немного п-подожду.

— Ну, хозяин — барин. Но посоветовать-то смогёшь?

Денис кивнул. Чувствовалось, что парень не в своей тарелке, а почему — было непонятно. Нет, ясно, что тут вокруг одни графья да бароны, но ежели сюда поступил, значит, он-таки маг, и личное дворянство у него уже есть. И чего стесняться?

— Борщ здесь готовят исключительный. Даже с мясом, и сметану кладут! Еще холодец очень вкусный, только называется «заливное». Каша гречневая!

— Ты, Денис, откудова такой голодный? Уж у нас, в Иркутской губернии, почитай кажный день мясо едят. Ну хоть раз в день. Опять же рыба, грибы там, птица всякая. А уж гречкой-то и вообще никого не удивить.

— Д-деревня С-соснувка, это рядом с г-городом Вишнице, недалече от новой границы с Польшей. Мы ж совсем недавно под руку Российского Императора перешли! — и чувствовалось, что слова Российский Император для него аж прям все с большой буквы. — А то всё под панами ходили. Из еды — жито да картошка…

— А-а… Да, помню ту кампанию, — на его вопросительный взгляд пояснил: — Я ж там шагоход добыл и «Георгия» третьей степени.

И чуть не отшатнулся. В глазах Дениса загорелся огонь такого лютого обожания, что мне прям неловко стало.

— П-позвольте ещё раз п-пожать вам руку, господин хорунжий! От лица всех нас, освобождённых русской армией! — и «Русская Армия» у него тоже звучала с заглавными буквами.

— Да запросто, — я протянул ему руку, которую он неистово потряс.

А сам краем уха услышал справа:

— О! Быдло собралось в кучу!

Быстро повернулся, но кто это сказал — определить не смог. За тремя столикам, откуда это могло донестись, сидели молодые люди и с весёлым любопытством смотрели в нашу сторону. Вроде, рожи из моей группы. Провоцируют? Ну, отложим пока в копилочку, лица запомним, а после разберёмся. Я почему-то был каменно уверен, что это «после» обязательно будет.

Меж тем у нашего столика возник половой или как сейчас кое-где стало модно величать — официант. Причём возник буквально в прямом смысле. Я ж его и не заметил совсем. Вот не было — раз и тут! А может, и вправду — магия? Это ж всё-таки мажеская академия, не хухры мухры! Глядишь, тут какая-нибудь специальная ресторанная магия есть?

— Чего господа изволят? Вы уже определились?

— А вот знакомец мой, Денис рекомендовал ваш борщ, сметанки свежей, зелени, а на второе заливное и каши гревневой, так, Денис? — тот судорожно кивнул. — Выпивать сегодня не резон, а вот морсу бы брусничного… есть такой?

— Морсы предлагаем многих видов. Из ягод, помимо брусничного, могу предложить клюквенный, облепиховый, клубничный — это если будете барышень угощать, они предпочитают — и прочие. На последней странице меню, извольте видеть. Также могу предложить фруктовые компоты.

— На брусничном пока остановимся. Ну и пирожков. Есть?

— Пирожки на восьмой странице. Начинки разнообразные…

Я понял, что сейчас будет лекция про пирожки и остановил полового:

— Погоди. Чего попроще. Скажем, с яйцами и луком, есть?

— Сделаем-с!

— Отлично. На этом для меня всё. А ты Денис?

— Я позже, еще не выбрал.

Ох темнит, Дениска. Ну да это не нашего ума дело.

Пока половой нёс заказ, вновь глянул вправо. Все три стола пялятся на наш столик, улыбаются. Ну мы тоже улыбнёмся. Эдак «с намереньем». Но, судя по улыбкам, не проняло. Жаль, не хотелось бы прям первый день учёбы конфликтом начинать, но тут уж…

Пока думы невесёлые гонял, половой принёс поднос в заказом. И только он наклонился поставить тарелки на стол, как я почувствовал удар — этакий, знаете, небольшой и быстрый воздушный кулак — но, пребывая в некоторой задумчивости, сделать ничего не успел. Воздушный сгусток ударил в дно подноса, который, естественно, подпрыгнул и вывалил содержимое тарелок на меня.

Я вскочил, инстинктивно хватаясь за саблю…

Вот же, сучий потрох, не успел понять, от кого!

Больше всего испугался половой, бросившись вытирать меня своим полотенцем:

— Извините! Ради Бога, извините! Я не специально… Мы всё почистим… Мы сейчас поправим…

Причитания о том, как они собираются исправлять весь этот конфуз, было прервано звонким девичьим голоском, легко перекрывшим гвалт обеденного зала:

— Подло и недостойно, корнет Егоров, применять подобные заклинания к малознакомому человеку! Причём в том месте, где он чувствует себя в безопасности!

Незнакомая высокая белокурая девушка гневно отбросила салфетку в сторону одного из тех, подозрительных столов. Будь это мужчина, и будь это перчатка…

— А почему это вы указали на нас, дорогая Есения Николаевна? — тоном как будто бы оскорблённым, но слегка опасливым переспросил кто-то из тех ухмыляющихся идиотов.

Судя по всему, эту самую Есению Николаевну или уважали, или, как минимум, боялись.

— Потому что вы единственные во всём зале сидите с видом радостных дегенеративных ишаков! Теперь так! Ты! — она величественно встала и тыкала наманикюренным пальчиком в зал: — И ты! Вы двое! А вот ещё ты и ты, да-да, ты княжна! Остановитесь! Прислушайтесь на секунду! Вы обязаны этому казаку жизнью ваших родных! А именно твоя жизнь, — девушка ткнула в парня, поднимающегося из-за стола в глубине зала, — прервалась бы, — она выделила слово «бы», — если бы этот вот казак, не спас меня и моего отца! — голос усилил последнее слово.

Девушка яростно оглядела неловко притихший зал и обернулась ко мне:

— Простите, любезный, не узнала я вас сразу. Просто в тот последний момент нашей встречи были вы в крови. А когда вот это красное плеснуло, прямо картинка перед глазами встала… Позвольте представиться, Есения Николаевна Боброва. Дочь Николая Боброва. Трансвааль, помните?

— А, так вы в том поезде?..

— Да, именно. Вы тогда были красным украшены. Не супом, конечно, — она с презрением оглядела окружающих, — а кровью! Но так я вас лучше признала. Уж простите.

— Да я не в обиде. На вас.

Я выдернул полотенце у полового, продолжавшего бормотать побелевшими губами извинения, вытер лицо, сунул красную тряпку ему в руки:

— Иди уже, не до тебя.

Обернулся к «улыбашкам» и громко, отчётливо заявил:

— Я заранее приношу извинения всем присутствующим дамам, если мои слова сейчас оскорбят ваши нежные чувства… — ткнул поочередно во все три стола: — Вы все, поголовно, подлецы и мерзавцы. Вы недостойны звания дворянина.

— Я вызываю вас на дуэль!

— И я!

— Господа, запишите меня в очередь!!!

— И меня!

Я выслушал все их петушиные вопли.

— Отлично! Значит, оскорбления продолжать не нужно? Где тут у вас место для дуэлей, я не в курсе, но, думаю, найдутся доброжелатели и мне подскажут. Я буду ожидать… — я перекрыл гвалт студентов: — ВАС ВСЕХ! Немедленно по окончании занятий.

Развернулся и ушёл в расположение, переодеваться.

Ядрёна колупайка, как же глупо всё получилось.

С тем, чтобы добраться до расположения… ах, «Спальный корпус» же тут!.. в общем, с дорогой проблем не возникло. Уж не знаю, был ли смысл запоминать, или меня как дебошира завтра же выпрут… Дошёл, толкнулся — и чуть не налетел на коменданта, от неожиданности высказавшегося весьма простым солдатским образом.

Я кривовато усмехнулся:

— Встретили меня, батя, по одёжке.

— Ах ты ж, ядрёна вошь! Пошли-пошли со мной, в порядок тебя приведём, — он устремился по коридору, я зашагал следом. — Видел хоть, кто⁈

— Да не знаю, кто. Кто-то в столовой заклинанием шарахнул. Есеня Боброва сказала: Егоров, но это неточно. Поэтому я всю их кодлу скопом на дуэль вызвал.

— Ты⁈

Я на секунду остановился.

— Нет, вообще-то, они меня. После того, как я их мерзавцами и подлецами обложил.

Комендант прищурился:

— Это лучше. Ты оружие выбираешь! — он толкнул дверь с двадцать девятым номером и качнул головой: — Заходи, парень. Как звать-то тебя?

— Илья Коршунов.

— А меня Фёдор Семёныч. Ну, проходи, вон та дверь — ванная, полотенца на кровати лежат, бери да мойся. А я вещички твои притащу.

— Да я сам бы…

— Давай-давай, через полчаса перерыв заканчивается, на занятия-то всяко-разно успевать надо.

Точно. Я взял полотенце, вошёл в небольшую ванную. Эк, проняло меня. Такой злой был, не сообразил даже очистительным заклинанием воспользоваться. С другой стороны, при таком количестве «грязи» полетят ведь ошмётки во все стороны. Бодро встал внутрь ванны, шторку задёрнул, скинул сапоги — обработал. Потом походную форму и себя. Сапоги с одеждой выставил, а сам ещё и водой ополоснулся быстренько. Говорил же: оно так куда приятнее. Да и мыло зря ли положили мне? Земляничное, в пёстрой бумажке. Забота!

Бельё очищенное натянул, вышел в комнатку — комендант с моим скарбом тащится.

— И вот тебе Илюха, личный жетон. Он комнату открывает. И он же — твой постоянный пропуск на время учёбы. Не теряй.

— Мож, зря вы меня, Фёдор Семёныч, сюда селите?

— Чего это?

— А того. Я, конечно, знаю, что в высших учебных заведениях дуэли до смерти запрещены. Но в каком я состоянии буду после того, как меня двенадцать магов измордуют — только в коробочку сложить да домой отправить.

Комендант упёр руки в боки и нахмурился:

— Ну-ка, не киснуть, парень! Во-первых, во время дуэли кто-то из целителей присутствовать должен — это раз. А второе, раз ты оружие выбираешь — так и выбери саблю! И пусть эти сопляки надутые утрутся!

— А и верно! — я посмотрел на него искоса, пытаясь сообразить, кого мне комендант напоминает. — А фамилия ваша, часом, не Андреев?

— А ты откуда знаешь? — удивился тот.

— Каптенармус у нас в Сирии был, в Русском Экспедиционном Корпусе, чем-то на вас похожий. И отчество такое же. Василий Семёнович.

— Так это брательник мой младший! Вы, что же, выходит, служили вместе?

— Выходит, так.

— Погоди, так он вроде на шагоходной базе…

— Так я на лёгком шагоходе и бегаю.

— Ах они, сучата! — с совершенно новой интонацией протянул Фёдор Семёныч. — Боевого офицера обидели… Давай переодевайся! Сменное-то есть что?

— А как же!

Не в походной же песчанке, в самом деле, на дуэль идти! Тут приличная форма нужна. И не обыденная, с кителем попроще и колодками вместо наград, а самая что ни на есть торжественная.

Я раскрыл чемодан, парадный мундир тёмно-зелёного сукна выложил… а под ним — сундучок маманин со снадобьями!

— Ах ты ж, ядрёна колупайка!

Утром ещё надо было выпить первый — забыл! Но при коменданте открывать ящичек тоже было неудобно. Будет думать лишнее…

Я споро утащил свою алхимию в ванную, вытащил первый бутылёк и поскорее выпил. Пустой пузырёк на место. Ящичек закрыть… и хоть под ванну задвинуть, не будет в глаза кидаться, позже приберу.

Вышел — а комендант как приклеенный стоит, на парадку мою смотрит:

— Илюха… тебе, братец, сколько лет-то?

Я аж немного растерялся:

— Ну-у-э-э-э… Двадцать три, а что такое?

— А это ты когда успел? — Семёныч показал на левый рукав, где под шевроном за безупречную службу красовались в порядке получения нашивки:

«Погранслужба» с меткой средней Азии,

«Защита Родины на дальних рубежах» с меткой Африки и циферкой «2», за два года,

«III Польская компания»,

«Защита Родины на дальних рубежах» с меткой Сирии.

— Так я с четырнадцати лет на службе!

— Да ну! — не поверил Степаныч.

— А чё «да ну»? Недобор был, а мне трёх месяцев до пятнадцати не хватало, зато рослый я был, да и с дворянским паспортом уже — вот и взяли.

— Краса-авец! — комендант явно оценил набор моих наград, среди которых не было ни одной «кабинетной-памятной». Два «Георгия», «За боевые заслуги», «За охрану южных границ», «За спасение погибавших». Все перед отъездом заботливо начищенные и в должном порядке на кителе прикреплённые.

А уж когда я вместо рабочей сабельки из бандольера золотую вынул, с клинком проволочной стали* в ножнах из позолоченной прорезной кожи на красной юфти…

*Так сибирские казаки называли сталь булатную.

— Ну уж теперь ты должен маменькиным сынкам носы утереть!

13. ДУЭЛЬ

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Комендант пришёл в чрезвычайно воинственное состояние:

— И не вздумай киснуть да стесняться! Они такие награды да нашивки токмо на картинках и видели!

— Да я как-то и не собирался. К стеснениям не привычен, чай, не девица.

— Вот это правильный настрой! Вот это по-нашему, по-фронтовому! Давай-ка облачайся, я ещё после посмотрю, поправлю огрехи. Ох ты ж, Господи, боевого офицера супом облить, ну я им устрою!

— Чего ты-то раздухарился, Семёныч?

— Так как же? Ежели мы, которые пороху нюхали, перед этими кабинетными прогибаться будем, тут-то Империя и кончится. Знать должны свое место, штафирки! И ежели ты думаешь, что у коменданта мало возможности им за их кренделя пакостёв устроить, то, уверяю тебя, заблуждаешься! Как начнут жить строго по распорядку да по уставу, волчишками завоют.

Вот же его проняло, а! А с другой стороны — боевой офицер, явно на пенсии, скорее всего, по ранению. Это ж как будто и его супом облили. Не завидую я этим студиозусам. Комендант общежития многое может. Да самое простое: на три минуты раньше дверь в общежитие закрыл (а что, может быть — казённые часы спешат), а тебе уже нарушение распорядка в личное дело запишут. Раз, потом второй, а потом и до выговора недалеко. М-да.

Быстро оделся, чуб поправил, сапоги блестят, сабля наградная, привычно проверил фуражку — герб строго по центру. Готов!

— Ну как, Семёныч, хорош?

— Ай, хорош! Ай, хорош, душа моя! Давай, задай им, а я тут…

— Чего ты тут?

Он засуетился.

— Да то неважно, тебе наши стариковские дела неинтересны.

Вот же жук, интриган, а! Ну, посмотрим…

Но действительно, времени уже почти не оставалось, пришлось скорым шагом двинуться к аудитории. И первый смех в том, что перед дверью, о чём-то негромко разговаривая, толклась значительная доля мужской половины нашей группы.

Увидели меня, прервали свои разговоры, уставились — больше на мундир да на награды, обычное дело:

— Вы, ваше благородие, к кому будете? Может, позвать?

Я не очень расположен был сейчас с кем-либо расшаркиваться:

— Что, полчаса прошло — уже подзабыли соученика?

— Вы-ы⁈ — и лица у всех изумлённо вытянутые.

Ну, ещё бы. Уходил облитый борщом бедный казак, а теперь? Ордена, сабля золотая… офицер!

— Как говорит мой вассал: «Я-я! Натюрлих!». Пропустите, господа, звонок скоро.

Смех второй. В самой аудитории, прямо у первой парты, тоже образовался затор, только на сей раз из барышень-студенток. У этих сдержанностью вовсе не пахло. Заговорили разом, весьма слышным полушёпотом:

— Шарман, дамы!..

— Это не из тех ли, не явившихся?..

— Я золотое наградное оружие в первый раз так близко вижу!..

А одна из наиболее сверкающих брильянтами милостиво мне улыбнулась:

— Уж не вас ли искала наша куратор на прошлой перемене? Говорят, должны явиться ещё два студента. Вы не Иванов будете?

— Нет, сударыня. Фамилия моя, коли изволите припомнить, Коршунов, и пару часов назад вы сочли меня солдафоном.

Видели вы когда-нибудь, как приторные улыбки поражённо вытягиваются, искажаются аж до неприличия.

— Позвольте-с, я хотел бы занять своё место.

В гробовой тишине я прошёл к выбранной парте.

Шепотки и разговоры как отрезало. Все взгляды, как прилипшие, сопровождали мою фигуру. Устроился удобно. Снял фуражку, уложил её на край парты. А теперь найти взглядом Егорова и прочих провокаторов — и вновь улыбнуться «со значением». Ты смотри-ка, а теперь проняло. Ну надо же! Какая неожиданность, а?

Вошедший преподаватель смерил аудиторию быстрым взглядом, споткнулся о мою фигуру и скупо улыбнулся. Чего это он?

— Тема сегодняшнего урока: «социальная инженерия».

Как оказалось, этот предмет учил будущих магов правильно общаться с людьми и добиваться своих целей, не используя магию. Внезапно, ага. Вроде ж магическая академия — и на тебе, «не используя магию». Но оказалось интересно. Как правильно построить переговоры, как находить логические ошибки в беседе, да и просто распознать лжеца… Одним словом, странная дисциплина, но очень нужная.

Не заметил, как закончился урок. Вообще, надо признать, судя по первому дню, именно учиться тут было интересно. Если б ещё не эти недоумки… Хотя… ну, себе-то врать не надо, это тоже было интересно. То ли ещё будет.

Думал, что ожидается ещё лекция — однако ж, нет. Никакой преподаватель больше не появился, да и звонков не слышно. Тем не менее, никто не спешил расходиться. Неужто меня все дожидаются? Ну-с, не будем томить. Встал, одернул мундир, надел фуражку.

— Господа и дамы, — немного поклонился, — не поможете новичку? Где тут у вас дуэли проводят? А то меня вызвали, а ни секунданта, ни места проведения…

— Сударь, я готов быть вашим секундантом! — парень поднялся из молчаливых одиночек. — Андрей Демидов, не откажите в чести.

Демидов… Неужто от промышленного Уральского концерна «Демидов и Компания»? И, похоже, не ради особой ко мне любезности вызвался, а в пику шайке Егорова. Вполне может статься, что эти хлыщи и ему успели досадить, только драться парень не горазд.

— Благодарю вас, сударь, и почту за честь. Так куда нам нужно проследовать?

Демидов поднялся, подхватывая свой кожаный портфель.

— Прошу за мной.

В ФОКУСЕ

В коридоре происходил аншлаг. Не у всех занятия закончились, что ли?

Я не сразу понял, что с любопытством переговаривающиеся группы и группочки — это по мою душу. Пока не услышал возглас, чуть более громкий, чем общий гул: «Вон он! Да вон тот высокий, в казачьем!»

— Позвольте, господа! — с привычной уверенностью рассекал толпу Демидов.

А видно, что руководить людьми привык. И именно не как командир, а как управленец. Этакая солидная властность в голосе, даже на старшекурсников действует.

Идти пришлось довольно долго, просто в силу огромности зданий университета. За нами двигалась шумная и постоянно прирастающая толпа.

Вышли на улицу. Мимо стадионов и полос препятствий, мимо всяческих сооружений для отработки боевых магических приёмов. Ага! Кажись, нам вон туда!

Вокруг большой крытой площадки, снабжённой даже трибунами, скопилась довольно многочисленная публика. Экий резонанс, однако! И нет ли здесь доли участия Семёныча? Хотя, в столовой и без него присутствовало столько народа, что обсуждали скандал, должно быть, все, кто говорить был способен.

Ну и славно, не придётся два раза объяснять.

При виде нас с Демидовым шум усилился. Следом заголосили ещё сильнее, указывая куда-то за наши спины:

— Вон! Вон они идут!

«Они» — это, должно быть, Егоровская группа. Оборачиваться, чтобы посмотреть, не стал — много чести. Публика заторопилась занимать места на трибунах, предвкушая зрелище. Всё как в Древнем Риме, господа, ничто не меняется.

Меж тем мы вошли на поле дуэльной площадки, огороженное небольшим бортиком, Демидов отвёл меня чуть в сторону от липнущих к барьеру зевак:

— Господин Коршунов, как секундант я бы хотел уточнить возможные условия примирения.

— Условие простое. Если они принесут публичные извинения, только в этом случае дуэль может быть отменена.

Демидов кивнул и слегка поджал губы:

— Мой долг — озвучить ваше условие. Однако не думаю, что эти господа пойдут на него.

— Значит, поединок. Первый — Егоров. Затем с каждым в порядке очерёдности, которую они сами для себя установят. Пусть хоть жребий бросают, мне всё равно.

— Вы являетесь вызванной стороной, и ваше право выбирать оружие.

— Сабли.

Демидов вперил в меня взгляд и медленно улыбнулся:

— Просто сабли?

— Именно, сударь. У Егорова, как минимум, она есть. Если у остальных нет, пусть займут у него.

— В этом нет нужды, в дуэльном арсенале можно взять любое оружие. Правда, насколько я слышал, обычно студенты выходят на магические поединки.

— Ну, а мы — народ простой, магию бережём для крайнего случая. А вот сабелькой рубануть…

— Я понял. Предпочитаете подвижный поединок или неподвижный?

— При неподвижном, насколько я помню…

— Можно отступить не более трёх шагов, иначе поражение.

А при подвижном, понятное дело, по всей площадке внутри барьера можно носиться.

— Неподвижная предпочтительнее, пожалуй. Впрочем, если будут упираться, бросьте монету. По большому счёту мне всё равно.

— А! Вот и целитель подошёл. Простите, я вас оставлю. По правилам, я должен попытаться решить дело миром, а коли нет — оговорить условия.

Демидов подошёл к Егоровской кучке, продолжавшей держаться вместе — видать, из среды себя и секундантов друг другу назначили. А дохтуром, оказывается, будет Бобровская дочка. Вон, стоит там же, слушает Демидова. А чего это вдруг так расплылась? А Егоровские-то перекосились. А? Не хотите на сабельках драться? Ха!

Вот вся компания кроме Егорова, вышла за барьер, а он с секундантами, доктором и ещё одним молодым человеком двинулись ко мне.

— Господин Коршунов, — начал Демидов, — позвольте представить: господин Голубев, специалист артефактного отдела научной лаборатории, который освидетельствует отсутствие на клинках дополнительных усиливающих компонентов.

Раскланялись, как полагается. Голубев вынул из кармана очки с отсвечивающими зеленоватым линзами, принял сперва Егоровскую саблю, самым тщательным образом её осмотрел, затем, с гораздо большим трепетом — мою:

— Свидетельствую об отсутствии амулетных и заклинательных усилинов. Оба представленных клинка — немагическое оружие.

И, что характерно — не ушёл. Как говорится, пользуясь случаем, посмотрю поближе.

— Что ж, господа, — несколько натужно начал Егоровский секундант. — Примирение сочтено невозможным, условия обычные с уточнениями: дуэль будет проходить по неподвижной схеме, с отступом не более трёх шагов, поединок длится до того момента, покуда кто-то из участников не признает себя поражённым либо до третьего урона одному из соперников. В нашем случае — до третьей крови. Также напоминаю, что статья двадцать седьмая дуэльного кодекса предписывает при дуэли на холодном оружии обнажённый торс. Прошу вас оставить одежду на барьере.

Егоров пошёл раздеваться, рисуясь. Не спорю, сложен он был вполне атлетически, и, видимо, гимнастическим залом не пренебрегал, так что немедленно вызвал восхищённые ахи у изрядной части женской аудитории.

Смешно прям. Мне, так-то, тоже стесняться нечего. Конечно, рельефы уже не те, которые в Харитоновской школе были при ежедневном изнурении физподготовкой, но и особо заплыть не получилось. Не сильно военная жизнь раздобреть располагает, понимаете ли.

Скинул китель с наградами. Часы, медальон с фотографией Серафимы оставил — всё положено снимать, кроме нательного креста. Но когда стянул рубашку, голоса загудели сильнее. И чего вы, ребятушки, удивляетесь? Эка невидаль, шрамы… Нет, через живот который идёт, он, конечно… мда… Я ж дыру трясущимися руками гелем заливал. Да и свежий он. А остальные что — любого боевого казака раздень, все посечённые. Не даром с нами пара целителей всегда ходит, да ребята многие сами намострячиваются хоть кровь да останавливать.

Впрочем, лирика всё это.

Я вынул из ножен наградную саблю — хорошо, зимой побегал, поупражнялся с ней, чтоб в руке привычно лежала — и вернулся к месту дуэли. Встал привычным образом, почему-то вспомнив тесный, заваленный трупами коридор трансваальского поезда. Егоров занял красивую фехтовальную позицию.

— Господа, готовы? — строго спросил Голубев и, получив удовлетворительные ответы, потёр руки.

Оказывается, его задачи ещё не кончились. Под нашими ногами на песке загорелись два пятна, чуть выступающие за край подошв — у меня зелёные, у Егорова красные. Полагать надо, артефакторщик будет фиксировать все наши шаги на случай споров.

— Господа! — сурово начал Демидов. — Прошу начинать!

Дальше всё произошло в две секунды. Егоров сделал красивый фехтовальный выпад. Я отбил его клинок своим, ударив плашмя. И сразу обратным движением рассёк внутреннюю сторону предплечья.

Глухо звякнула о песок его сабля.

Молниеносным вверх-вниз — полоснул по Егоровским щекам.

Левой рукой он успел дёрнуться, прикрываясь.

Как это словечко модное? Инстинкт, во. Инстинктивно. Левую щёку спас. Ценой трёх отлетевших фаланг пальцев.

— Стоп! Стоп! — закричал его секундант. — Третья кровь!!!

Я молча смотрел на него и думал: «Чё ты так орёшь-то? Ну, третья. Или боишься, что я тут на пласты его разделывать начну?»

С места не сходил — мало ли, какие у них тут заморочки? Скажут потом: правило нарушил. Доказывай, что ты не олень.

В разваленной щеке Егорова белели зубы. Сам он что-то мычал.

Есения уж стояла рядом, что-то ему выговаривая и держа руки напротив его лица.

Секунданты, отвернувшись от нас, толковали. Наконец оба повернулись и секундант Егорова, несколько заикаясь, объявил:

— Мы признаём поражение корнета Егорова. Со стороны хорунжего Коршунова нарушений условий дуэли нет.

Заикайся-заикайся, — сказал я ему одними глазами, — ты следующий.

Есения тем временем соединила Егорову щёку и остановила кровь:

— Господин Сизарев, — говорила она через плечо специальным недовольным медицинским голосом, — если вы изволите поискать в песке, ваш друг, возможно, сохранит целостность пальцев!

Секундант Егорова — Сизарев, понятно — бросился ползать по песку, отыскивая обрубыши. Нашёл два. Потом они привлекли к поискам остальную свою команду, но обрубок указательного так и не нашли — а, может, и затоптали.

Солнце начало клониться к вечеру, и я подумывал — не накинуть ли мне хоть китель, пока они ползают? Так-то прохладненько. И тут у дальнего края трибун раздались громкие голоса, смех, и к барьеру протолкались новые зрители, один из которых немедленно перепрыгнул ограждение и побежал к нам.

— Илюха! — крикнул он, подбегая и сходу бросаясь обниматься и хлопать меня по плечам. — А мне говорят: пошли глянем, у экстернов первая в потоке дуэль! Надо было сразу сообразить, что без тебя тут никак… Рассказали! Что ж ты расслабился, братец⁈ Я ж тебя предупреждал, что там гадюшник!

Еле я успел слово вставить:

— Здоро́во, Иван! Я тебя, такого нарядного, не сразу и признал.

— Ну так, на приёме были, в честь конкурса молодых магических талантов! Защищали, так сказать, честь учреждения, — он весело оглянулся: — Говорят, тут целая толпа желающих выразить тебе своё «фи»? Скольких успел обработать?

— Пока первого.

— М-м, — Соколов обернулся и оценивающе окинул взглядом Егорова и, подмигнув, пошутил в духе нашего сирийского безопасника: — А что ж так скромно? Булатом мог бы и… как это казаки говорят? От плеча до седла рассечь?

Я усмехнулся:

— Так д о смерти не положено.

— Тю! Разве ж я тебя не прикрыл бы?

— Иван Кириллович, всё ваши шуточки! — строго сказала Есения. — И вообще, пройдите в группу зрителей, сейчас начнётся вторая дуэль.

— А палец? — растерянно спросил Сизарев.

— А палец — всё! Не нашли, время упущено. Можно было бы, конечно, попытаться лабораторно… Но отсечённой части всё равно нет. Мы можем сместиться на другой участок, а желающие продолжат поиски. Как вы считаете, господин Голубев?

— Да-да, вполне, — согласился артефакторщик.

— Кто следующий? — строго спросила Боброва.

14. ЗЕМЛЯ — МЕСТО МАЛЕНЬКОЕ

РАЗВОРОТ

— Секундочку, — деловито вклинился Великий князь. — Этак у нас дуэль до ночи растянется, а половина экстерната будет шрамами по физиономиям щеголять, — от этой перспективы ожидающим своей очереди стало явно не по себе. — Господа, кто представлял интересы хорунжего Коршунова в первой дуэли?

— С вашего позволения, я, ваше императорское высочество! — Демидов слегка склонил голову.

— Голубчик, уступите мне эту честь на следующие круги, сделайте милость!

Разумеется, Демидов тут же согласился. И Иван, довольно хищно ощерясь, оборотился к ожидающим дуэли:

— Господа, если вы не желаете быть моими личными врагами, вы немедленно принесёте свои извинения моему боевому товарищу. В противном случае я буду иметь честь вызвать вас сразу по окончании дуэли с хорунжим Коршуновым. Здесь и сейчас. А господин Демидов, я надеюсь, не откажет мне в услуге и побудет моим секундантом тоже.

Не знаю, чего им больше не хотелось — извиняться или драться. Но великокняжеское давление позволяло в некоторой степени сохранить лицо, и извинения в конце концов были принесены должным образом. Иван принял максимально великосветский вид:

— Господин Коршунов, вы удовлетворены?

— Вполне.

Он оборотился к прочим присутствующим:

— Господа дуэлянты! Мы покидаем вас. Можете продолжать ваши изыскания. Рекомендую пригласить ищейку, что ли, покуда ваш обрубок не пришёл в окончательную негодность.

А я наконец принялся одеваться. Однако, свежо-с.

Великий князь пристроился рядом, облокотившись о барьер:

— Ну, я скажу, скор ты, братец! Дня не пробыл — уже дуэль на двенадцать человек!

— Сами напросились.

— Кто бы спорил! И всё ж таки ловко ты его расписал по трафарету!

— Батина наука. У нас, вишь, не забалуешь!

Я бережно заправил под рубаху медальон с Серафиминым портретом, примечая себе, что, возможно, кто-то из зрителей и хотел бы подойти ко мне, но все они натыкались на ершистый взгляд Великого князя и предпочитали не соваться.

А тот, убедившись, что зеваки потянулись в сторону корпусов университета, слегка прихлопнул в ладоши:

— Ну, что? Это дело надо обмыть!

— Какое обмыть, Иван, завтра на учёбу!

— Да чего там! С утра примешь антипохмелин — и, как огурчик, на лекции!

— Ага, зелёный и в пупырышку… Иван, нету у тебя тормозов, честное слово!

— Слушай, Илюха, никто со мной не спорит, один ты. Я, мать его, Великий князь!

— Вот и не веди себя как гимназист, от мамки убёгший!

Иван внезапно успокоился. Какой-то задиристый кураж слез с него, как с банана кожура.

— Знаешь, как твоего дойча на базе звали?

— Это к чему? — я принялся застёгивать пуговицы на кителе, с усмешкой поглядывая на Соколова. — Ну, не знаю. И как?

— А к тому. Звали его «Коршуновский душнила». Строем, по линеечке, орднунг сплошной. А ты будешь «Соколовский душнила», понял?

— Да хоть горшком назови, токмо в печь не ставь!

— Экий ты, братец, правильный. Мы ж не до синевы! Представление посмотрим, посидим, новости друг другу расскажем.

— Тебе будто простая казачья жизнь интересная…

Тут он обиделся:

— Ты товарищ мой или как? Ты коли не хочешь — можешь и вовсе не выпивать. Посидим, поужинаем без лишних глаз. В нашей столовке вечно… как микробус под микроскопом, все глазеют. Чувство такое, как будто весь затылок издырявленный.

Да уж, это я на всю катушку оценил.

— А мы в приличную ресторацию завалимся! — Иван слегка толкнул меня в плечо. — Я угощаю, ради встречи, а?

Да и неловко отказывать Великому князю, вон как встрече обрадовался.

— Уговорил, поехали, — я застегнул ремень. — Нашему брату собраться — только подпоясаться!

ТЕАТРЫ-РЕСТОРАНЫ

И потопали мы к пропускному пункту, через сумеречный лес, для удобства подсвечивая себе дорогу крохотными светлячками.

— Одно не пойму, — подивился я вслух, — к чему такие сложности? Дорога вот эта кривая, тайга стеной?

— А-а, брат, тут всё рассчитано! Это специально, чтобы гасить случайные выплески энергий. Студенты попадаются весьма одарённые, а навыков, чтоб всю силушку держать под контролем, не хватает. Ну и в обратную сторону это тоже работает. Исключению любых случайных возмущений и даже направленных воздействий. Всё что выше, экранируется и отслеживается с воздуха. А у поверхности земли диверсантам гораздо проще замаскироваться. Так вот, таёжный массив вполне успешно справляется с купированием магической агрессии.

— А бывают попытки?

— Магических терактов-то? У-ху! Сколько хочешь. До десятка в год точно. Здесь же, считай, основная магическая элита обучается.

Вот оно что, оказывается.

Дотопали до КПП, оттуда — до остановки и… минут десять ждали транвая.

— Вот я дурень, — сетовал Иван, — водителя отпустил! Забыл, какого числа у тебя прибытие стоит! Надо было хоть таксомотор от охраны вызвать. Может, вернёмся?

— Совсем вернёмся?

— Да до проходной, телефон там у охранников…

И тут из-за поворота металлически зазвенело — появился наш транвай. Несколько остановок мы проехали в сем грохочущем сарае, вышли на довольно большой площади и остановили извозчика, который и доставил нас в ресторацию под названием «Севилья».

Посидели славно, поговорили, ужин — выше всех похвал. Да я к тому же в обед не евши, кроме того борща (который, в точном соответствии со словами классика, по усам тёк, а в рот не попал) мне бы и самая простая еда сейчас за манну небесную сошла. По бокалу вина приняли. Всё чинно-умеренно.

И тут бы двинуть домой — в смысле, в университет — но Великий князь, похоже, как раз заскучал. Несколько раз оборотившись на оркестр, наигрывающий нечто изящное, он заговорщицки привалился к столу:

— Честно скажу, братец, на меня эти виолончели тоску наводят. Поехали в другое место? Я ж тебе представление обещал.

Глянул я на часы — ну, думаю, время детское ещё, отчего бы и не съездить?

Поехали снова на извозчике — Бог весть куда, я в Новосибирске-то плохо разбираюсь. Добрались — вокруг то ли парк, то ли лесная окраина, но площадь большая, пролёток много ожидает и даже мотоколясок. А сам театр (во всяком случае, на фасаде крупно было мигающими огнями выложено: «ТЕАТР ВАРЬЕТЕ») бурлил полной жизнью. Подъезжали и отъезжали экипажи, входила нарядная публика — как я погляжу, одни мужчины. Во весь фасад красовалась афиша, обрамлённая, опять же, мигающими лампочками, с поющей девицей. Создавалось полнейшее впечатление, что художник был гораздо сильнее сконцентрирован на грудях, выпирающих из выреза платья, чем на лице, полуприкрытом шляпой.

— Занятный, однако, театр, — усмехнулся я.

— Как сказали бы наши заокеанские соперники, лучшее место для джентльменов! — гоготнул Иван. — Пошли, сегодня «Орфея» должны давать. Надеюсь, мы не опоздали.

Ивана, ясно море, встретили со всеми расшаркиваниями — ну и меня заодно, понятно.

— Проходите, проходите, господа! — суетился капельдинер* с напомаженной шевелюрой и тоненькими подкрученными усиками. — Ваш любимый столик за вами оставлен, Иван Кириллович!

*Театральный работник,

следящий за порядком

в зрительном зале

до представления

и во время его.

— «Орфей был»?

— Нет-с! Через четверть часа. Пока Зизи поёт, и после ещё выход с кеглями, а после уж…

Не успел я удивиться — что за столик в театре и какой такой выход с кеглями — как плотная портьера, отгораживающая внутреннее помещение от фойе, отдёрнулась, и звуки сцены стали отчётливей и сочнее, а вместе с ними и прорвались звон бокалов, гул разговоров, звяканье приборов по фарфору, смех… Более всего открывшееся полутёмное помещение напоминало театр, в котором вместо рядов кресел был устроен ресторан. Столики были выстроены несколькими удаляющимися от сцены дугами, а на небольшом возвышении, по периметру, в нишах наподобие театральных лож — ещё ряд. Похоже, это для господ познатнее, потому что Соколов привычно направился к одной из таких ниш.

Не успели сесть — половой летит с подносом. Шампанское в ведёрке со льдом тащит:

— Презент от заведения нашему новому гостю!

Пробкой «пык!» — и скорее по бокалам разливать. И не абы что, цимлянское игристое или даже «Абрау-дюрсо» — настоящая «Вдова Клико»! Это они, понятно, перед Иваном выслуживаются.

— После «Орфея»-с, — с загадочным видом сообщил капельдинер Великому князю, — очень рекомендую Мими. Свежа, сочна и весьма аппетитна.

Иван согласно моргнул двумя глазами:

— И другу моему что-нибудь подберите.

— Всенепременно-с!

Капельдинер исчез.

— Что за фрукт такой, «мими»? — спросил я, вполне уже понимая характер заведения, но слегка подначивая Великого князя.

— Увидишь, — вполне довольно ответил тот и поднял бокал: — Ну, за славный вечер! — мы слегка чокнулись, и Иван посмотрел на меня искоса: — Как?

— Да как… Чуть покрепше лимонада. У нас эти шампанские в основном барышни пьют.

— Да я тебе про обстановку! Взять хоть Зизи, — он посмотрел на сцену и слегка причмокнул губами: — Хороша!

— Фигуристая барышня, — согласился я. — Вывеску-то, похоже с неё рисовали. Ток там платье поскромнее было.

Иван хохотнул:

— А хочешь, за столик её пригласим?

— Петь, что ли?

— Ну, ты меня уморил! Петь!

— Так певица ж?

Тут зал разразился аплодисментами, и Зизи принялась приседать в благодарных реверансах.

— Интересно, тут у них специальный человек есть для таких целей? — вслух подумал я.

— Для каких? — заинтересованно переспросил Иван.

— Ну, учить кланяться вот так, чтоб титьки почти выпали, но всё ж таки не выпали.

Соколов довольно заржал и только собрался что-то этакое ответить, как на сцену выкатился кругленький лощёный дядечка, торжественно объявивший:

— А теперь, господа, дуэт жонглёров из солнечной Италии! Сёстры Тутти и Фрутти!

Дурацкие им тут имена придумывают, честно скажем…

Грянула развесёлая музыка, из-за кулис выскочили девицы, ряженые в яркие панталончики и какие-то чашечки с верёвочками (вместо рубашек). Ага. А вот и кегли.

Надо признать, с кеглями артистки управлялись весьма ловко, всячески по многу штук их подбрасывая и перекидывая меж собой. Интересно, кроме меня ещё кто-нибудь на кегли смотрит?

ГВОЗДЬ ПРОГРАММЫ

Тутти-Фрутти убежали, оркестр заиграл новое вступление, а конферансье выскочил на сцену с воплем:

— Господа!!! Звезда нашего вечера! Фрагмент сочинения господина Жака Оффенбаха! Из оперетты «Арфей в аду»! Ка-а-а-анка-а-а-ан!!! — и кинулся прочь, потому как одновременно с этим на сцену из обеих кулис с оглушительным визгом повалили артисты. Сперва мне показалось, будто там были и мужчины, но быстро понял, что мужские партии танцевали тоже девицы, фигурами чутка поплоще.

Вместо кофточек у девиц (которые были в роли девиц) были напялены такие крошечные лоскутки, что было вообще странно, как это всё держится. Юбки же, напротив, выглядели совершенно цыганисто — пышные, непомерно широкие, со множеством оборок, но прелесть, надо понимать, состояла не в самих юбках, а в том, как они задирались, когда девицы принимались скакать и разнообразно закидывать ноги (иногда, натурально, выше головы). Подолами при этом они трясли и размахивали, демонстрируя всем присутствующим свои прелести в прозрачных панталонах. Также я насчитал пять штук, которым панталон не досталось вовсе. Или уж спрос на сих танцорок не так велик, что девчонки решили таким образом в дамки пройти…

Соколову канкан явно нравился, он улыбался, притопывал и поигрывал плечами, подбоченясь.

Под конец выступления танцорки под музыку хлынули со сцены, заполняя пространство зала и в особенности ниши. В нашу набилось штук, наверное, пятнадцать, и так они начали вокруг метлесить, что у меня аж в глазах зарябило. Потом, вроде как, мелькнул капельдинер, и девиц словно вымело, осталось две: одна уж сидела на коленях у Великого князя, хихикая и обтираясь об него своими прелестями, а другая подскочила ко мне, всей своей, так сказать, профессиональной вывеской наружу.

— Тише-тише! — я показал глазами на пустое место: — Сядь вон на стульчик, коли тебе так положено, да посиди спокойно.

Девица отсела, но надула губки:

— Ежли вы намерений не имеете, так я другу вашему компанию составлю, — и шкодливо подмигнула Ивану: — Втроём веселее будет!

Великий князь засмеялся, но кивнул ей на меня:

— Давай-давай, старайся, для чего тебя пригласили!

Тут меня уже заусило:

— Ты, Иван Кириллыч, конечно, высоко летаешь, но в таких вопросах позволь мне за себя решать.

Он аж удивился:

— Неужто у вас в Иркутске такие нравы строгие?

— Строгие-не строгие, а у меня любимая жена есть, и я от неё гулять не собираюсь.

А он всё своё:

— Нешто девочка не понравилась? Это ж местная звезда, прима! А коль хочешь, так мы сейчас свистнем, нам целый строй предоставят — выбирай!

Я аж крякнул:

— Да как тебе объяснить-то⁈ Ну, притащил ты меня в это варьете. Девицы полуголые скачут, прелестями трясут — есть на что посмотреть, как на подбор. Я молодой казак. Понятно, что у меня в штанах уже своё голосование за этих баб идёт. Но это ж не значит, что та голова, которая в штанах, главнее этой, — я постучал себе по лбу пальцем. — Аль тебе нужен такой друг, которого, сиськой поманя, как телка на верёвочке повести можно?

— Ах, какие вы слова правильные говорите, — вдруг вступила в разговор отставленная мной девица. — Молодец какой! Неужели вы уйдёте из нашего весёлого заведения необласканным?

Она провокаторски облизнула полные губы… и тут я её вспомнил, аж навстречу подался:

— Как, говоришь, тебя зовут?

Девица соблазнительно улыбнулась:

— Коко.

— Коко, значит… Ты меня, конечно, не узнала. Так и я тебя признал не сразу.

— А мы с вами где-то уже встречались? — Коко жеманно повела плечами, практически вывалив декольте на стол.

— Встреча-ались, — я дотянулся до бутылки с шампанским, налил почти полный бокал и подвинул ей. Ну и себе немного плеснул. — Только имя у тебя тогда было не куриное. Выпьем за встречу.

Она приняла бокал осторожно, словно чашу с ядом. Неуверенно перевела взгляд на Великого князя и обратно:

— Но я вас совсем не помню.

— А русскую базу в Фарабе?

Улыбка сползла с её лица. Коко резким жестом, почти как водку, опрокинула бокал и встала. Губы её дёргались. Так ничего и не сказав, она резко развернулась и выбежала из ниши.

— Так, — Иван ссадил с колен вторую, совершенно растерянную, красотку и сунул ей красненькую бумажку*: — Иди-ка, после потолкуем.

*Червонец.

Девица ушла, недоумённо оборачиваясь. А Иван отодвинул тарелки и облокотился на стол:

— Ну, колись. Что за база?

В нишу чёртиком из табакерки заскочил капельдинер:

— Господа? Всё в порядке? Может быть, пригласить других девушек?

Я потёр затылок. В голове неприятно… не шумело даже… шелестело, что ли? От шампанского, поди. Настроение сделалось… странное.

— Ты вот что, любезный. Вели нам принести полуштоф* водки. Да закусок к ней. Поживее.

*1/20 ведра (0,616) л.

— Сию секунду-с!

Заказанное появилось мгновенно, вместе с подходящими рюмками. Я разлил.

— Ты, Иван, в настоящий бой когда в первый раз попал?

— Сразу после военно-технического училища, самый хвост Третьей Польской захватили, пару месяцев успели повоевать.

— А мне чуть до пятнадцати не хватало, я с батей на первый контракт поехал, в Среднюю Азию. От Чарджуя на восток километров семнадцать стоит посёлочек. Там и база наша была, пограничная, — чокнулись, выпили. — А на базе, как полагается, отделение терпимости.

— И она там?.. — допёр Великий князь.

— М-гм. Акулина. Ей тогда уж лет восемнадцать было, в самом соку девка. Да и весёлая… была. Как сейчас помню, на левой груди под соском две родинки. Первая она у меня ведь. Ей забавно тогда казалось. Учила меня всяким… постельным забавам.

Иван снова разлил, удивлённо покачал головой:

— Как же она не узнала тебя?

— А чего ей меня узнавать? Изрос, поди, за девять-то лет. Да и за что меня запоминать было? Я тогда, — я усмехнулся, — ни особыми статями не отличался, ни умениями. Пацан зелёный. Да и недолго это было. Заехал как-то к нам хрен один с большими погонами. Акульку увидел, да и сманил. Девки говорили, обещал ей жизнь устроить в столицах. А вот как устроил, значицца…

Выпили, не чокаясь. Иван потёр подбородок:

— Так ей, выходит…

— Тридцатка скоро.

— Для её профессии, считай, край. Вылетит из прим, как пить дать.

— Ещё бы! Поскачи-ка кузнечиком! — как нарочно на сцене запищали и замахали юбками очередные танцовщицы.

Долго мы сидели, мало обращая внимание на то, что на сцене делается. Вспоминали всякое из военных наших походов. На улицу вышли, друг друга поддерживая. Ещё какой-то шаромыжник под ноги кинулся:

— Нет ли огоньку, дядя?

— Не балуюсь! — рявкнул я на него. И откуда он с такими привычками? Это за морем, говорят, повальная страсть, а у нас как-то не прижилось…

Еле как добрались до расположения… тьфу! До спального корпуса! Ивана коменданту сдал, до своей двадцать девятой доковылял, последнее — из остатних сил разделся и матушкин назначенный бутылёк выпил.

Спать.

15. ОБЖИВАЮСЬ В ЗМЕЮШНИКЕ

УТРО БОДРОЕ

Проснулся утром от настойчиво врывающегося в уши звонка. Подскочил с ужасом — опоздал, что ли? Нашарил на прикроватной тумбочке отстёгнутые с вечера карманные часы — семь утра всего. Звонок в коридоре ещё потрещал и затих. Эва, не иначе здесь таким образом общая побудка организована? Ну, допустим.

Из зеркала в уборной на меня смотрела слегка помятая морда. И не сказать, что особо злоупотребили вчера. Впрочем… Приведши себя в порядок, я взгромоздил на стол в комнате маманину алхимию. Вроде бы, она говорила, что с местными снадобьями нормально сочетается.

Чёт я вчера никаких снадобий, кстати, не видел.

Ладно. А с антипохмелином? Так-то стоило бы принять. Я выставил на стол зелёный бутылёк первой недели и лимонный антипохмельный из своих припасов. Подумал. Махнул рукой: не попробуешь — не узнаешь, верно? Выпил оба. Главное, чтоб в животе не бурчало, остальное переживём.

Китель к мундиру в этот раз одел обыкновенный, приличествующий для неторжественных случаев, не с наградами, а лишь с колодками, правда с теми же нарукавными нашивками и отличительными знаками, что и на парадном. И саблю обычную. По правилам я, вообще-то, имел право и кобуру с револьвертом прицепить, но это по-моему в учебном заведении уже излишнее. А вот без сабли я никак не мог обойтиться — ровно голый, честное слово.

На выходе из спального корпуса меня окликнул Семёныч:

— Илюха!

— Я, господин комендант!

— Да брось это, просто по отчеству зови. Ты, слышь, как с завтрака пойдёшь, загляни в преподавательскую экстернатуры, ваша кураторша просила. Это в том же крыле, где вы сидите, соседняя дверь. Там табличку увидишь.

— Понял, загляну.

— Как вчера дуэль-то отметили? Ты, я гляжу, огурцом!

— Подозрительно — все хотят меня огурцом назначить. Вы тот огурец видели? Нормально посидели. Как грицца, пусть благословит Господь того человека, который придумал антипохмелин.

Семёныч хохотнул:

— Ну, давай, казак! Со светлой головой.

— Главное, чтоб не с пустой, — согласился я и бодрым шагом потопал в столовую. Раз Эвелина просила заглянуть, значит разговор есть. А на голодные зубы учиться не хочется.

ВОТ ТЕ НОВОСТИ…

Ядрёна колупайка!

Нет, сначала всё было скучно и нудно, как полагается: туда не ходи, сюда ходи, вот те правила, почитай да распишись. Думал, на этом всё. Ан нет!

Кураторша, настойчиво напоминающая мне сушёную треску с мальчишечьей стрижкой, довольно подгребла к себе журналы с моими автографами о том, что «осведомлён» и «обязуюсь исполнять», и сложила на них ручки стопочкой:

— Илья Алексеевич! — она завораживающе моргнула какими-то пергаментно-полупрозрачными веками… я едва не передёрнулся! — Методические принципы нашего учреждения состоят в том числе и в формировании у студентов единого… — она с сомнением посмотрела на меня, словно гадая: пойму я её высокий слог или так, сижу тут, как тумбочка с глазами, — общественно-значимого начала.

Я молчал, и она сделала ещё одну попытку:

— Товарищеского духа, если хотите.

В такие моменты мне прям особливо охота самоваром прикинуться. Сделать такой вид, мол: люди мы от сохи, гимназиев не заканчивали, книжков в глаза отродясь не видали… С трудом подавив в себе этот порыв, я уточнил:

— И что конкретно в данном разрезе от меня требуется?

Кураторша обрадовалась моей вменяемости и зачастила:

— Каждый студент в обязательном порядке должен участвовать в нескольких объединениях. Прежде всего, спорт. Это командный дух и сила воли! — она взмахнула костлявым кулачком.

— И какие же… э-э-э… виды спорта у вас практикуются?

— Несколько, разнообразных. Это вам нужно обратиться к Павлу Геннадьевичу, он заведует спортивным отделением. Насколько я знаю, на дверях крытого спортзала висит его расписание, но обычно он ежедневно с обеда у себя или на территории в одном из спортивных павильонов, советую сегодня же подойти.

— Та-ак. Насколько я понимаю, одним спортом дело не ограничится?

— Конечно же нет! — заморгала на меня кураторша. — Второе и обязательное: заседания дискуссионного клуба. Встречи ежедневные, в зале заседаний первого корпуса. Темы можно взять у старосты клуба, рядом с дверями зала заседаний увидите табличку «ЛАБОРАТОРИЯ ДУСКУССИОННОГО КЛУБА», на ней обычно вывешивается список дискуссий на предстоящий месяц.

— Ясно. Могу идти?

— Это ещё не всё! Обязательно ваше участие в одном из профильных научно-магических направлений! — и она начала перечислять мне действующие кружки, от одних названий которых уши готовы были в трубочку свернуться. И главное — ну, совершенно всё не моё!

Я готов был даже впасть в некоторое уныние, как вдруг услышал:

— На стыке оружейных и магических дисциплин: «Исследование возможностей применения магоэнергетических компонентов в новейших образцах вооружения»…

— А вот это интересно! — воскликнул я. — Хотелось бы на этот кружок попасть. Где, вы говорите, он проходит?..

Я, конечно, оружейник никакой, но, может, эти светлые головы на «Саранчу» мне что-нибудь интересное навинтить предложат? Или хоть шмальнуть из чего-нибудь новейшего сподоблюсь.

Уходя уже спросил про снадобья. Эвелина пергаментно моргнула:

— А-а! Это со следующей недели, когда период привыкания к временны́м перепадам закончится. И вот ещё, — она порылась в бумажках, вложенных в одну из папок, и извлекла на белый свет разлинованный листок, — возьмите. Это расписание занятий на ближайший месяц. Обратите внимание на разницу между чётными и нечётными неделями.

— А сейчас какая?

— Чётная, — она дёрнула сухонькими плечами, — вторая же.

— А, ну да. Спасибо.

ОБЕД

Егоров, как я почему-то и предполагал, на занятия не явился. Прочая дуэльная компания сидела плотной мрачной кучкой и старательно изображала индифферентное ко мне отношение. А мне и всё едино: что пнём об сову, что совой об пень, лишь бы ко мне не цеплялись.

Первые две лекции проскочили стремительно, как сало сквозь утку. На обед я потопал бодро — надо же ещё хотя бы частично успеть с этими дурацкими кружками разобраться.

Денис испуганным одиноким зайцем сидел за крайним столиком.

— Здоро́во! — я уселся на вчерашнее место, протянул ему руку, которую тот с некоторой опаской пожал — ну, ещё бы! До моего прибытия, видать, тарелки сами собой по столовой не летали.

Я раскрыл меню. Тэкс. Борщом мы вчера наелись, спасибо. А сегодня… О!

— Чего изволите-с? — у правого локтя неслышно вырос половой.

— А давай-ка, любезный, ухи стерляжьей.

— Расстегаи с визигой к ухе рекомендую-с…

— Пойдёт. И… — вот, кстати, в память вчерашних рассказов о Средней Азии, — плова подай. Да чаю с лимоном.

Заказ был доставлен в две минуты, и я принялся за обед. Панкратов всё сидел, якобы выбирая. Я уж его не расспрашивал — ну, мало ли, может, стесняется парень есть, когда рядом баре кушают… Зато вскоре появился Великий князь с прыгающими чертенятами в глазах. Сел напротив, оглянулся на зал через плечо соколиным взглядом — дескать: ну? Не желает ли кто ещё остроумие продемонстрировать?

Присутствующие дипломатически не принимали нас во внимание, и Соколов удовлетворённо оборотился к нашему столу:

— Слушай, Илюха! Егоров твой… — весело начал он.

— Он не мой, — поморщился я.

— Ладно-ладно! Пусть не твой… Егоров вчера, говорят, нашёл-таки свой обрубыш. К ночи уже.

Денис молча вытаращил глаза и поплотнее сжал рот, не дозволяя проскочить неподобающим расспросам.

— Ну, нашёл и нашёл, пусть его, — я с удовольствием принялся за плов.

— Есения, говорят, старалась, как могла, но палец всё равно остался кривоватым и слегка распухшим, формою напоминающим детского размера некий общеизвестный мужской орган.

Денис невольно хрюкнул и этим нечаянно привлёк внимание Великого князя.

— А что это вы не едите, голубчик? — уставился на него Соколов.

— Я-а е-е-ещё не в-в-ы-ыбрал, В-ва-ш-ш…

— Так мы тебе сейчас поможем! — около Ивана Кирилловича как по волшебству образовался половой:

— Слушаю-с!

— Значит, так! Нам с товарищем, — он показал на себя и Панкратова, от чего тот крупно сглотнул, — по тарелочке мясной соляночки, лимончик, зелень, сметанку — как положено.

— Оливок тёмных-с?

— Добавьте. А на второе вон, плова, как у Илюхи, больно он сегодня красивый, — это про плов, понятно, не про меня. — И расстегаев… с осетриной, что ли. Да компоту вишнёвого кувшин.

— Сию минуту, ваше императорское высочество!

— Да иди уж без чинов!

Вообще, надо вам сказать, со вчера Соколов здорово поменялся. Нет, не с виду, а именно что внутренне. Если раньше в его манерах проскальзывала какая-то театральность: да я тебе по гроб обязан, да ты мне жизнь спас! — то теперь он держался в самом деле по-товарищески, по-настоящему впустив меня в свой ближний круг.

— Слушай, Иван, а ты в эти вот спортивные группы ходишь?

— А-а как же! Иначе ж живьём не слезут.

— И какие есть?

— Да всякие там. Кто тяжести тягает, кто фехтует. Атлетика всякая. Девчонки нынче повально теннисом увлеклись. В прошлом году у них мода на конную выездку была, так приволоклись к началу учёбы все со своими лошадьми, забили всю конюшню. Ещё из модных панкратион. У мужеской части, понятное дело.

— Эт чего такое?

— Навроде борьбы, только и удары разрешаются, и удушения, и подсечки всякие.

Я прикинул, что этот панкратион по описанию здорово похож на казачьи ухватки, которыми мы усиленно занимались в Харитоновской школе.

— Ну а ты сам?

— Да разное помаленьку. С гирькой хожу упражняюсь да стреляю кой-когда.

— А, и стрельба есть?

— Е-есть, тир большой. Всякий вечер открыт.

— Вот это, пожалуй, мне подойдёт.

— Так приходи сегодня вечером! Я часам к семи буду. Найти просто, как к дуэльному павильону идти помнишь?

— Конечно!

— Чуть не доходя на право есть сворот. Там перед ним небольшой садик со скамеечками, прямо проходишь — три больших павильона, самый левый — тир.

— Понял. Буду, — я допил чай и поднялся. — Ну, ладноть, господа. Приятного вам аппетита, а мне ещё в дискуссионный клуб забежать надо.

ДИСКУССИОННЫЙ КЛУБ

И зал для заседаний в первом корпусе, и дверь нужной лаборатории я нашёл быстро. А темы, вывешенные на двери меня частично озадачили, а частично насмешили. Вот, к примеру, вчера (если верить графику) обсуждали приемлемость телесных наказаний в среднем учебном звене. А сегодня — будьте любезны — правомерность претензий женского пола на голосование. Хорошо, что сегодня я точно участвовать не буду.

По коридору, деловито ускоряясь в мою сторону, зацокали каблучки. Подошла среднего роста девушка в круглых очочках в золотой оправе, аккуратный узел волос с вколотой золотой шпилькой с брильянтиком, редкий для женщины деловой брючный костюм, рубашка строго застёгнута под горло, галстучек.

— Добрый день! Я председатель Дискуссионного клуба, Ангелина. Хотели что-то уточнить?

— Да я вообще-то пришёл узнать, как оно всё устроено. Темы посмотреть. Эвелина сказала, обязательно раз в месяц?..

— М! Эвелина! Вы с экстерна?

— Так точно.

— Раньше в подобных мероприятиях участвовали?

— Когда одни орут за одно, а другие за другое? Да сколько влезет! Вспомнить только, как мы с техниками шагоходу сустав меняли — во была дискуссия!

Ангелина деликатно засмеялась:

— На самом деле я немного не это имею в виду. Дискуссионный клуб — не просто спор. Здесь вы должны научиться отстаивать позиции, которые, возможно, вам не очень близки.

— Это как так?

— Очень просто. Вы выбираете тезис из предложенных, готовитесь на эту тему, приходите и жеребьёвкой попадаете в одну из команд. Количество участников может быть очень разным. Сегодняшняя тема, к слову, большой интерес вызвала у общества, ожидаются большие команды и бурные дебаты. Итак, вы приходите и попадаете в команду «А» или в команду «Бэ». Следующий жребий определяет, какая из команд будет защищать этот тезис, а какая — опровергать.

— Ага… То есть я заранее не знаю, «за» мне придётся выступать или «против»?

— Именно! И в этом состоит прелесть. Вы учитесь видеть проблему с разных сторон и вставать на различные точки зрения.

— Эвона как…

— Кстати, человек вы, я вижу, близкий к армии?

— Очень даже.

— В таком случае я могу вам предложить тему, над которой вы, возможно, уже размышляли.

— И какая же? — я с интересом уставился на список.

— Не смотрите, там её нет. Дело в том, что тема ближайшего четверга снимается, она оказалась шире и сложнее, чем мы думали, и участники попросили дополнительное время для проработки материалов. Вместо неё утверждён вопрос: «Допустимо ли использование женщин в современной армии?» Времени осталось немного, а почти все студенты уже составили своё расписание, у нас не хватает участников. Соглашайтесь, вы очень меня обяжете…

Я чуть было не ответил по-армейски, мол, говно вопрос — но вовремя вспомнил, что передо мной барышня, и согласился со всей убедительной сдержанностью, на которую был способен.

В ПОИСКАХ

Сегодня по расписанию оказалось не три пары, а четыре. Все читали теорию, но в скором времени обещали и практику.

После не торопясь зашёл в столовую, перекусил — всё равно времени до семи оставалось более чем предостаточно. Решил пойти потихоньку. Пусть Иван и к семи подойдёт — я пока с местом определюсь, да выясню, какие там у них в тире условности. Мало ли, вдруг мне вовсе другое время дадут? Если вообще дадут.

Потопал, в общем.

Тренировочный парк представлял собой пространство весьма внушающих размеров. Я шёл и шёл — вроде, всё туда, куда надо, но что-то искомое место никак не проявлялось. Я уж начал думать, что, может быть, Великий князь имел в виду путь к дуэльному павильону из какой-нибудь другой точки университета — не оттуда, откуда выходили мы с Демидовым. Подавив порыв вернуться к началу, я решил, что лучше уж спрошу у кого-нибудь и прислушался. О! Вроде как, недалеко разговаривают, большая компания. Вскрикнул кто-то, кажись?

Я поспешил на голоса и вскоре разобрал весьма громкое:

— Подождите, я зачту! — и следом декламацию довольно издевательским голосом: — «Дорогая маманя! Такое со мной случилось диво дивное, что расскажи мне кто об этом неделей раньше, я ни за что б не поверил. Сам Великий князь Иван Кириллович не побрезговал, сел в столовой за один со мной стол и, указывая на меня рукою, называл меня товарищем…»

Так, погодите! А я ведь знаю, кто это мог написать! Но голос — точно не его!

А оратор продолжал изгаляться:

— «И сам же он заказал для меня обед. А ели мы…» Ой, умора! И дальше, господа, он в подробностях расписывает, что он ел, и из каких продуктов состоят блюда!

За кустами многоголосо загоготали. Здесь!

Я свернул на газон, проломился сквозь кусты и вывернул на соседнюю дорожку. Нет, это была даже небольшая площадка, посреди которой спиной ко мне стоял Панкратов, и даже шея у него была красная, а напротив, в кружке ржущих слушателей — неизвестный мне студент, зачитывающий вслух чужое письмо! Вот же скотина!

Я забыл, куда шёл, ужом проскользнул сквозь толпу и выдернул из рук насмешника изрядно уже измятый лист. А второй рукой, недолго думая, зарядил ему в рыло.

16. КАМЕШЕК, СТРОНУВШИЙ ЛАВИНУ

РАЗБИРАТЕЛЬСТВО

И понеслась! Веселящихся господ студентов, наверное, штук восемь вокруг толклось. Кинулись сразу все, изрядно мешая друг другу. Но даже если б они умнее организовались — у Харитонова на курсах и не такие замесы случались! Так что затоптать меня нахрапом не получилось. И пошла карусель! Падают, встают, снова прыгают… Честно вам скажу, в драке связно рассуждать не получается, особенно когда такая мешанина. Всё на старых рефлексах: что наработал — то и имеем. Только, кажется, вокруг меня куда уж больше девяти супротивников.

И тут раздался резкий звук свистка, и воздух сделался вязким, словно сахарный сироп. На руках у меня повисли два крепких молодца в полицейской форме, ещё дюжина принимала остальных участников событий — и дравшихся, и сбежавшихся поглазеть…

Спустя четверть часа мы все сидели в подобии большого конференц-зала, на сцене которого установили стол и пару стульев. На одном сидел хмурый капитан полиции, на другой поочерёдно приводили и усаживали кого-то из принятых, в кого капитан тыкал пальцем. Меж рядов прохаживались полицейские, приглядывающие, чтобы никто из задержанных (под страхом перемещения в карцер) друг с другом не разговаривал. На стол же водрузили небольшой приборчик, после чего всё происходящее на сцене сделалось неслышным и пошло мелкими муаровыми волнами, так что прочитать что-либо по губам более не представлялось никакой возможности.

Я сидел и досадовал: вот это, вашу Машу, сходил в тир…

Сидели долго — сперва опрашивали десяток свидетелей. Не знаю, что там они показали — все прибежали явно к разгару драки. Хотя, в свидетели попал и Денис.

Потом вызывали моих супротивников. И уж в конце — меня.

Капитан смотрел устало и тоже с какой-то досадой:

— Ваше имя, род занятий, факультет?

Я слегка удивился — род занятий как минимум, по погонам понятен. Впрочем, так, должно быть, положено.

— Коршунов Илья Алексеевич, хорунжий особого казачьего механизированного отряда Иркутского казачьего войска, факультет экстерна.

— Большинство опрошенных указывают на вас как на зачинщика драки… — капитан перебрал разложенные перед ним бумажки с записями. — Вы были предупреждены при поступлении, что организация массовых беспорядков грозит вам немедленным исключением?

Тут меня прям заусило:

— Да хоть бы и исключение! А придись мне второй раз этакую подлость наблюдать, также тому мерзавцу в харю бы двинул, не раздумывая.

Капитан хмыкнул и откинулся на спинку стула:

— То есть, вы утверждаете, что у вас было веское основание совершить ваш поступок?

— Для меня — веское. Коли мерзавцы чужое письмо утянули и над матерью перед сыном смеются… Не можно в своём присутствии такое издевательство над человеком терпеть.

Капитан приподнял одну бровь:

— Значит, всё-таки, было письмо?

— А чего было-то? Оно и сейчас есть… — я полез в карман и извлёк остатки мятого листа, который я так всю драку и сжимал в кулаке. — Далеко друг от друга сидели, не имел возможности Панкратову отдать.

— Позвольте?..

Я передал изжульканную бумажку, которую капитан очень аккуратно расправил и пробежался по ней глазами, и лицо его менялось во время чтения, и как-то вот не в лучшую сторону. Наконец он в упор посмотрел на меня:

— Это письмо было зачитано вслух и вызвало у присутствующих приступ смеха?

Я от высказанной формулировки, и более всего от взгляда, слегка поёжился:

— Я письма не читал, не в моих это привычках, в чужую переписку заглядывать. Как оно целиком выглядит, не знаю. Просто, как было: я заплутал в парке слегка, хотел у кого дорогу спросить. Слышу: ржут. Пошёл на голоса и понял, что они Денискино письмо читают да над ним хохочут. Ну и перемкнуло меня…

— Погодите, то есть, сначала вы не видели остальных участников событий?

— Сначала не видел.

— А как же догадались, что речь идёт о Панкратове?

— Да потому что это сегодня в столовой было! Великий князь с нами за стол сел и обед на двоих заказал, сказал ещё официанту: «Мне с товарищем…»

Вокруг рта капитана залегли неприятные жёсткие складки:

— Господин хорунжий, я понимаю, что это против правил, но в интересах следствия вынужден потребовать от вас показать: над каким именно местом в письме смеялись остальные участники потасовки? — он повернул и подвинул ко мне бумагу.

Ощущение не из приятных, однако пришлось читать.

— Так вот, после приветственных строк, самое начало: «Дорогая маманя!» — и дальше, до слов «а ели мы…»

— Вы понимаете, что это в корне меняет дело?

— Нет, — честно сказал я. — В рыло-то я ему первый двинул.

— М-хм… — капитан потёр висок. — А до того, как вы увидели прочих участников событий, не слышали ли вы ещё чего, кроме смеха?

Я постарался припомнить:

— Вроде, Дениса голос. То ли: «Отдайте!» — то ли: «Перестаньте!» — такое что-то.

— Ага, Панкратов всё же кричал?

— Да ежли он умеет кричать-то… Так, как придушенный. Он и заикается же ещё.

— М-хм. Что ж, благодарю вас за честные показания. Распишитесь вот здесь и здесь.

Пока я ставил подписи, капитан повернул в приборе какой-то рычажок, и звуки зала стали отчётливо слышны — покашливание, ёрзанье, шаги полицейских. Капитан забрал мою бумагу:

— Господа, прошу встать всех свидетелей, явившихся после начала драки, — заскрипели сдвигающие стулья, поднялось человек двадцать. — В свете открывшихся фактов ваши показания становятся малозначимыми, однако в ближайшие две недели территорию университета вам покидать запрещено. Прошу садиться, — снова заскрипели стулья. — Теперь прошу встать задержанных, принимавших участие в драке, из числа тех, кто также не видел её начало, — он зачитал фамилии. На сей раз поднялось семеро.

А я всё на сцене как дурак сижу, уходить-то не велено было.

— Согласно статье двести шестьдесят два Уголовного уложения, за участие в массовом нарушении общественного порядка на каждого из вас налагается штраф в размере пятисот рублей, — тут я едва не присвистнул. — Также в соответствии с уставом университета, каждому надлежит четыреста часов обязательных общественно-полезных работ, ответственность за их организацию возлагается на административно-хозяйственный отдел университета, с обязательными отметками в специальных табелях университетского полицейского участка.

— Касательно остальных участников инцидента, — капитан зачитал все наши фамилии, включая Панкратова, — дело передаётся в Третье отделение. Покуда прошу оставаться на местах, сейчас мы выясним, сможет ли сегодня прибыть следователь. В противном случае все вы отправитесь под домашний арест в свои комнаты. Остальные могут идти.

Случайные свидетели тут же встали и, слегка толкаясь и тараща глаза, вышли из зала.

Следователь, среднего роста суховатый мужчина безо всякого веселья в глазах, прибыл через сорок минут. Потолковав для начала с капитаном, он вызвал сперва Панкратова (кажется, показывал ему вконец измочаленное письмо), потом меня — тут почти слово в слово повторился разговор с капитаном, и потом уж по порядку всех остальных. Снова говорил с капитаном, что-то писал.

Время шло к полуночи, когда нас с Денисом пригласили в очередной раз на сцену.

— Господин Коршунов, господин Панкратов. С вас на сегодня сняты все обвинения. Тем не менее, в течение ближайшей недели пределы университета вам покидать запрещено. Возможно, понадобятся ваши повторные показания. Впредь прошу вас, господин Коршунов, воздерживаться от приведения дебоширов к порядку столь радикальным способом, а вас, господин Панкратов, не оставлять без присмотра свою корреспонденцию.

— Так меня неожиданно вызвали… — испуганно прошептал Денис.

— Именно принимая во внимание данный факт, ваши действия не расценены как провокационные.

Денис, видать, совершенно был выбит из себя всей этой ситуацией, потому что в обычном состоянии ни за что бы не спросил:

— А что же будет с ними?

— Тут разбирательство будет продолжено. Смеялись ли эти господа над самим письмом или над поступком члена Императорского Дома, описанном в этом письме? В первом случае это «оскорбление чести дворянина, совершённое с особым цинизмом», и господам грозит исключение из университета с запретом на последующие поступления в высшие учебные заведения. В последнем случае их действия подпадут под определение «оскорбление словом высочайшей особы». Далее следствие будет выяснять: было ли намерение? Коли было — каторга. Коли по неразумию и невежеству — бессрочная высылка с запретом въезда в столицы, а также проживания и пребывания более трёх дней подряд в городах с численностью населения более восьмидесяти тысяч человек. И об обучении, само собой, также придётся забыть.

Денис смотрел на следователя в совершенном ужасе.

А я думал, что, скорее всего, решение будет средним. Высылка. А для карьериста и лизоблюда это, пожалуй, похуже казни будет.

ПОСЛЕ ДРАКИ

Мы с Панкратовым топали в спальный корпус в несколько пришибленном расположении духа. Кто бы мог подумать, что таким образом возьмёт всё, да и обернётся? Нда.

— Не дождутся! — вдруг воскликнул Денис и остановился.

— Чего ты? — удивился я.

— С сентября, как меня сюда доставили, цепляются эти… Всё хотят показать, что я дрянь, тряпки рваной хуже. Как игра у них такая. Выдавить меня отсюда. Не дождутся! — он потряс кулаком в чёрное ночное небо, лихорадочно блестя глазами. — Пусть я чурбак неотёсанный, пусть! Но теперь, когда сам Великий князь меня товарищем назвал… Да я… — он схватил меня за руку, — я лучшим в своём деле стану! Понимаешь ли, Илья Алексеич⁈

Но меня поразило другое. Я осторожно высвободил руку из клещей Панкратова:

— Слушай-ка, братец… Жар у тебя сейчас в душе горит — ты его запомни-ка.

Он смотрел на меня, не понимая. Я счёл должным пояснить:

— Ты заметил ли, Денис, что заикаться-то перестал?

Он страшно удивился:

— А и в-в-ве-ер…

— Стоп! — я тряхнул у него перед носом сжатым кулаком: — Жар! Верь в себя!

Денис засопел, водя туда-сюда глазами, словно собирая по крупицам оброненное ощущение, задрал лицо вверх, к звёздам. Прошептал:

— Да. Я могу!

— Вот, на том и стой. Пошли, за́полночь уже.

Я, честно говоря, опасался, что в назидание за дебоширство спальный корпус окажется закрытым, и придётся нам ночь на лестнице куковать, но сквозь неплотно притворённую дверь пробивался свет и слышался негромкий разговор. Зашли. Комендант с дворником в стеклянной будочке при входе чаи гоняют.

— Вечер добрый. Не взыщите, Фёдор Семёныч, что так поздно мы нарисовались.

— Ночь уж, какой тебе вечер, — проворчал Семёныч.

Я развёл руками:

— Вот такие вам беспокойные жильцы достались.

— Да идите уж. Ивана Кирилыча еле выгнал, всё вас хотел дождаться, и вы туда же. Завтра в семь побудка!

— Ив-вана Ки-и-и-и… — Снова начал ужасаться Денис.

Я слегка шлёпнул его меж лопаток:

— Жар!

Тот коротко выдохнул, словно водки выпить собрался:

— Да, — кивнул сам себе. — Жар. Буду стараться.

Утром столовая выглядела вовсе уж пришибленно. Начать с того, что, по-моему, часть студентов не явилась. И студенток в особенности. Переживают, поди, за вчерашнее. Я сперва было этим озадачился, а потом думаю: да плевать я хотел на ваши переживания! А что — каждому нянька, что ли? Взрослые люди, каждый сам должен знать, как себя вести. Сделал морду кирпичом и на своё место попёр.

А великий князь уже сидит, бутерброд себе мажет.

— Доброе утро, — я с независимым видом уселся за столик. — Приятного аппетита.

— Ну, ты прям как аглицкий лорд сегодня, — усмехнулся Иван. — Панкратова не видел?

— Нет ещё.

— Я вчера позвонил, справки навёл. Необычный парень.

— Он, вроде, с присоединённых польских территорий?

— М-гм, именно. Из крестьянской бедноты. Туда после Третьей Польской несколько комиссий зашло. И Дениса нашего Уральская промышленная выцепила. Геомаг-самородок.

— Кто бы мог подумать.

— М-гм. За два года поднатаскали его с репетиторами, чтоб дворянский экзамен мог сдать да аттестацию за курс гимназии — и сюда. А тут, вишь, свои игрища. Мало того, что отдельные, — он усмехнулся, — отпрыски старых родов себя выше других хотят поставить, так ещё и в группе…

— Это вчерашние?

— Они-и… Думаешь, они сами, от своего большого ума на новичка рот разевали? Там, брат, такие интриги. Не всем понравилось, что Уральская промышленная компания магом высокого уровня прирастёт. Дескать, задарма выхватили золотой билет! Вот и составилась против них этакая коалиция, чтоб перспективного специалиста выдавить. А Уральская промышленная, между прочим, — он посмотрел на меня со значением, — на государственный заказ работает.

— Так надо выяснить: кто науськивал⁈ Это ж… диверсия, получается?

— Она, — Иван откусил бутерброд с таким видом, словно он был хинином посыпан. — Поют уже. Всё расскажут, как миленькие. И тогда… — он покивал, будто сам себе, — кое-какие концессии уйдут совсем в другие руки. Ибо таковые шуточки наш государь крайне не одобряет.

Однако, пень горелый, вот это каша из банальной драки заварилась!

В обед я выяснил в деканате, где находится кружок по исследованию возможностей применения магоэнергетических компонентов в новейших образцах вооружения — экое название, не сразу и вышепчешь! — и направился туда. Под исследовательские эксперименты отводилось целое отдельно стоящее здание, но сейчас оно было закрыто. Расписание обещало, что занятия ежевечерние, доступ в помещение открывается с пяти часов пополудни — а сверху была прилеплена гневная записка от руки: «В иные часы в окна не лезть и в двери не ломиться!!!» Интересно, кого и на чём там спалили, что сподвигло сего господина к написанию столь яростного послания? Ну да Бог с ним.

Так-так. С пяти, значит? Вот вечерком и приду. Если, конечно, снова в какую-нибудь каверзу не вляпаюсь.

Постояв у дверей, я поразмыслил и решил, что успею-таки до тира дойти. Пошёл. И снова был остановлен рослым (почти с меня ростом) и очень жилистым дядькой:

— Прошу прощения, милостивый государь! Я могу ошибаться, но не вы ли вчерашнего дня участвовали в потасовке недалеко от тира?

— А в чём, собственно, дело? — я невольно взъерошился. — Меня вчера столь тщательно следователи допросили, только что не выжали. Претензий ко мне нет.

— Да погодите сердиться, я не в этом смысле!

— А в каком же?

— Знаете ли вы, что добрая половина ваших соперников — это участники клуба «Панкратион»?

— И что же с того?

Дядька оглянулся:

— Я вас задерживаю? Вы в какую сторону шли?

— В тир пытаюсь попасть второй день!

— Ну, идёмте, голубчик. Поговорим по дороге.

— Что ж, извольте.

— Итак, мне, как руководителю означенного клуба, было весьма досадно наблюдать, как моих воспитанников валяет один единственный боец.

Я хмыкнул:

— Ваши воспитанники, поди, ходят на занятия, как на развлечение, друг перед другом покрасоваться. А меня с малолетства батя да дядья ухваткам учили, иначе казаку не выжить. Да сверх того полгода в боевой школе, там такие тренировки были, после которых и не поймёшь, как ноги-то идут.

— А как, простите, называлась ваша школа?

— Ну, официальное название было длинное, а меж собой все просто звали: «Курсы Харитонова».

— Ах, вот оно что! Это в каком же городе?

— В Иркутске.

— Вот, значит, где… М-хм… Что ж, при случае передавайте господину полковнику привет от Беклешова Павла Геннадьевича.

А, так это и есть наш физкультурник!

— Служили вместе?

Тот подтянулся:

— Я имел честь у него учиться. И вы, господин Коршунов, коли найдёте свободный вечер, заходите в зал, поспаррингуем. Признаться, скучно без достойного соперника.

— Почту за честь.

— А вот и ваш тир, кстати.

17. ТАЛАНТ ИЛИ СУДЬБА

ЧЛЕНЫ НАШЕГО КРУЖКА…

В тире мне наконец-то повезло! Никто не наскакивал, не предъявлял претензий, не пытался меряться длиной родового списка и прочих подобных глупостей не вытворял. Каждый присутствующий, кроме прогуливающегося вдоль ряда инструктора, стоял в своей кабиночке в специальных шумоподавляющих наушниках и стрелял в свою мишень.

Идиллия!

— День добрый, — первым кивнул инструктор. — Хотите записаться?

— Здравствуйте! Хочу. Записаться, а если есть возможность — прямо и сейчас бы парочку мишеней издырявил.

— Это можно. Какое оружие предпочитаете?

— Придерживаюсь мнения, что боец в случае необходимости должен бы хорошо стрелять из всего, что окажется в доступе.

— Здраво! — похвалил тот. — Что ж, в таком случае, давайте начнём помалу.

В итоге я пострелял и из револьверта, и из винтовки, и немного из трёхлинейного пулемёта, который слегка отличался от привычного мне локустовского, но не настолько, чтоб мимо мишени шмалять. Немного обсудили с инструктором стрелковое вооружение разных шагоходов и разошлось вполне друг другом довольные. В кармане у меня лежал листочек с моим новым и довольно плотным расписанием, которое обещало мне некоторое разнообразие студенческой жизни и положительный настрой — ну, люблю я пострелять, чего уж там.

Инструктор (звать его, забыл сказать, Фёдор Михалыч, как знаменитого литератора, автора занудных книжек) обещал, что завтра в обед снайперские винтовки двух разных образцов свободны будут — опять же, возможность сравнить появится. Так что топал я в учебный корпус весело, едва не в припрыжку, и на занятиях сидел в бодром расположении духа.

К слову, Егоров на лекции так и не приходил. Нешто пальца своего стесняется? Одел бы перчатки да не парился… Впрочем, не моего это ума дело, мало мне сей заносчивый мальчишка интересен.

Выслушав положенные лекции и отужинав в гордом одиночестве (Ивана что-то было не видать, а Денис, подозреваю, вечером попозже приходит, когда народ подрассосётся), я направился на кружок по вооружению (надоело, честно сказать, всё длинное название вышёптывать).

При вторичном приближении, когда я уж головой не так по сторонам крутил, пытаясь сообразить, в какую сторону двигать, подумалось мне, что помещение для кружка более всего походило на простой ангар. Да, наверное, оно когда-то и было ангаром. Просто некто покрасил его в весёленький голубой цвет, что несколько диссонировало с защитного цвета дополнительным забором вокруг здания, шагах буквально в пяти и распахнутыми настежь воротинами. А может до ворот и забора ещё ручки шаловливые не дошли? Конструкция намекала, что иногда (вероятно) ворота могут и закрываться. Надо полагать, в те дни, когда внутри хранится нечто особо ценное.

Большие двери ангара внезапно оказались закрыты, хотя времени уж было хорошо позже пяти. Да и внутри как будто «бу-бу-бу» слышно, кто-то есть. И тут я заметил сбоку малозаметную небольшую дверцу, выкрашенную тем же радостным голубым, от чего дверца почти совершенно сливалась со стенкой ангара. На дверцу указывала стрелка, по виду вырезанная из картона, наклеенная на большую дверь и тоже, вместе с дверью, сплошь закрашенная голубым. Нда. Надеюсь, это старались подсобные работники, а не участники кружка, иначе… прям даже не знаю, входить ли — такие инженерные решения!

Впрочем, уже пришёл.

Я пару секунд прикидывал: стучаться ли? А потом просто толкнул дверь.

Вот чего вовсе не ожидал, так это увидеть модель «Святогора» в разрезе. В полную натуральную величину. И ещё и меч от него на верстаке. Зачем? Может, на нём местные инженеры какие магические приблуды придумывают?

— Здравствуйте, а вы к нам по какому вопросу? — поприветствовавший меня щуплый парень в круглых очочках неприятно напомнил франкского профессора. Впрочем, улыбался он довольно доброжелательно.

— Да я как бы на ваш кружок посмотреть, может даже, в чём поучаствовать.

— А-а, новый исследователь? — видя мое недоумение, очкастый пояснил: — Мы так между собой участников клуба называем. «Кружок» — это как-то по-детски, не правда ли? Ну, будем знакомы: секретарь клуба, Александр Пушкин, — он протянул мне руку, — имею счастье быть тёзкой великого поэта. Только вот стихи сочинять — не моё. Я больше по прямому указанию фамилии, по пушкам. Факультет маготехнических исследований, третий курс.

Я пожал протянутую ладонь и удивился крепкой хватке. Однако! А на вид и не скажешь! Не вязалась это рукопожатие с субтильностью хозяина тела.

— А вы сильны, братец! Коршунов Илья, экстерн.

— Так я же Пушкин, вот всякие железки и таскаю. Вместо физкультуры мне. А не тот ли вы Коршунов, что на днях дуэлировал?

— Бежит впереди слава дурная, и-ех! Я, я дуэлировал. А что вызывать подлецов уставами вашего клуба не дозволяется?

— Почему же не дозволяется? — искренне удивился Пушкин. — Дозволяется, конечно. И мы, большинством, так сказать, нашего коллектива, оценили изящество хода. Это ваша личная идея была с саблей, или кто подсказал? Я веду к тому, что они все — весьма сильные маги и поэтому-то долгое время их компании сходили с рук отдельные… шалости, мда. Да ещё и покровители у Егорова высокие и, говорят, денежные. И тут этакий вызов! Кра-асиво! И главное, при вашей дружбе с самим, — он ткнул пальцем вверх, — все их покровители не пляшут. Так что получилось… я бы сказал, элегантно, — он скроил весьма многозначительную мину.

Честно говоря, что на это отвечать, я представлял с трудом.

— Что ж, рад, что понравилось. Расскажите лучше, чем вы тут занимаетесь?

— Да… — Пушкин широко развёл руками, — по большей части пытаемся совмещать несовмещаемое…

— И впихивать невпихуемое, — раздалось от двери. В ангар ввалилась толпа молодого народу. — Председатель нашего кружка техномагических извращенцев, Швец Антон, — отрекомендовался худой темноволосый парень, протягивая мне руку.

— Илья Коршунов, будем знакомы. — поручкались.

— Как же-как же! Наслышаны! Вам, милейший, большей половине университета представляться не надо, — он хохотнул. — Весть о казаке-дуэлянте, друге Великого князя, облетела все наши Палестины, разве что глухой не в курсе. Да вы не обижайтесь, это ж я так, с завистью белой. Ну а всё-таки, к нам какими судьбами?

— Да вот хотел посмотреть, можно ли к вам в клуб вступить. Только я сразу предупреждаю, что я — сугубый практик. Всякие теории для меня — лес густой. Вот шмальнуть из чего, или рубануть, — тут я осёкся, прерванный взрывом хохота.

— Да мы уж знаем, рубануть…

— М-да, досадно получилось.

Из-за дальних стеллажей, привлечённые смехом, показались ещё участники в защитной алхимической форме, в одном из которых я с удивлением узнал своего одногруппника, того капитана-артиллериста с кабинетными наградами. Швец замахал на них руками:

— Господа! Ну, что же вы⁈ Договаривались же, сегодня — теоретический диспут!

Артиллерист, к слову, при виде меня сразу перестал улыбаться и окинул мою особу весьма ревнивым взглядом. А председатель продолжал возмущаться:

— Вы сейчас снова взорвёте что-нибудь, и вместо дискуссии придётся порядок наводить! Оставьте это. К тому же у нас новый кандидат, совершенно не время… Прошу, господа, рассаживаемся. Илья, проходите, не тушуйтесь. У нас по-простому заведено, никаких чинов в рабочей обстановке. Садитесь, — он приглашающе махнул рукой в сторону выставленной кругом группы полукресел, — присмотритесь, послушайте. Итак, господа, сегодняшняя тема беседы, если кто забыл: «Перспективы внедрения новейшего вооружения». У кого появились какие-то свежие мысли? Давайте делиться!

ВОТ ЭТО ТЕОРИЯ!

Все расселись. Меня, если честно, весьма заинтересовала обивка полукресел — из чего-то жёсткого, вроде кожи. При ближайшем рассмотрении вся она сплошь оказалась покрыта россыпью мелких (и не очень) коцок, недвусмысленно напоминающих понимающему человеку, что в этой лаборатории случаются и пожары, и разлёт осколков, и всякие прочие неприятности, которые только можно получить, пытаясь совместить плохо соединяемые объекты.

Собственно, сама же дальнейшая беседа свелась к спору между ярыми сторонниками скорейшей замены старого оружия на новые образцы и осторожными сторонниками скорейшей замены старого оружия на новые образцы. Надо полагать, все противники новинок не смогли пройти никакого отбора в сей замечательный клуб, что, впрочем, неудивительно. Однако слушать их было, в принципе, интересно.

Главным апологетом скорейшей замены всего, что только можно, на новое выступил мой соученик. Тот самый капитан-артиллерист, поскорее переодевшийся к диспуту из алхимической в свою парадную штабную форму. Чем-то я, видать, цеплял его, потому как время от времени он кидал на меня неприязненные взгляды. Я это зырканье старался игнорировать. Ну, сколько можно, в самом деле! «Ни дня без дуэли», что ли? Свербит у него — так и пусть смотрит, дырку не протрёт. Так что я сидел и молчал себе в тряпочку, наматывая на ус их высокоумные рассуждения. Пока Швец вдруг не поднял руку, призывая к тишине, и не спросил:

— Господа исследователи, а давайте поинтересуемся мнением нашего, возможно, нового собрата? А то как-то невежливо получается. Уже все неоднократно высказались, а он сидит, изображая из себя аллегорию скромности.

Я невольно сел прямее. Все взгляды немедленно обратились ко мне. Ну… назвался груздём, так что уж, можно и высказаться.

— Господа, я страшно далёк от теории, как уже предупреждал. Хотите слышать мнение боевого офицера — извольте! Ежели техника в войсках будет новейшая — это, конечно, здорово. Но даже на новом шагоходе нужно сначала научиться. То есть, в первую очередь насытить бы ими учебные заведения, школы пилотов, а то там сейчас такое старьё, пень горелый! День бегаешь — три чинишь.

— Но позвольте, — заволновался круг, — школы пилотов должны давать базовые знания по управлению! По прибытию в войска пилот должен освоить свою машину!

— Есть также мнение, — парировал я, — что это устаревшая и вредная позиция. Мой знакомый пилот, окончивший Венскую школу пилотов с отличием, на МЛШ балет может танцевать! Вы бы видели эти выкрутасы! Так вот, он утверждает, что машины, на которых он обучался, были самое новьё. Это уже потом он на «Тигр» пересел.

— Странные у вас знакомые! — резко бросил капитан.

Ох ты ж, глянь! Прорвало штабного!

— Ну уж, какие есть, тем более, что это вообще не ваше дело. А ваше, — я предупредительно выставил ладонь вскинувшемуся капитану, — перенять дойчевский опыт. Новые машины должны быть в школах!

— Интереснейшая мысль, господа! — встрял Швец. По-любому, хочет конфликт в русло дискуссии повернуть. И я, в общем-то, тоже не против. — Вот что значит незамутнённый взгляд со стороны! Позвольте поинтересоваться, господин Коршунов, а откуда у Вас такие занятные знакомцы? Простите, если это вас как-то заденет, но право же, интерес!

— Сирия. Третья база шагоходов, пилот МЛШ «Саранча».

— Но позвольте, — картинно удивился кто-то, — в армии Российской Империи нет шагохода «Саранча», уж тут-то нам не заливайте!

— Извольте придержать язык, господин умник! — я нашёл взглядом говорившего. Явный сту́дент, пороха не нюхал, но самомнение ого-го! — В богоспасаемой Российской Империи такового шагохода нет. А вот у англов есть «Локуст», по нашей классификации: малый легкобронированный шагоход. И у меня он есть! На подворье стоит, в деревеньке Карлук Иркутской губернии.

— Быть того не может! Англы ни разу не подтвердили продажу или потерю хоть одного новейшего «Локуста»!

— Ну ещё бы им чего-то подтверждать! Это когда англы чего-то подтверждали? Особенно если это «не комильфо»?

— Позвольте! Это в каком же смысле?

— Да в коромысле! — не выдерживает моя душа этих политесов, честное слово! — Они НИКОГДА не согласятся с тем, что джентльмены делают непотребное… Яснее сказать? Сказать⁈ — я подался вперёд. — Вот когда два урода, опьянев от вседозволенности, насилуют девчонку-крестьянку, это как? Могут такое делать джентльмены? Нет? Или да? А когда одному в спину штык воткнули, а другому в живот вилы, такое бывает? А по официальным данным ни один английский подданный не принимал участия в Третьей Польской, и уж тем более там не погиб!

— Господа исследователи, — снова заволновался Швец, — прошу успокоиться! Тема сегодняшнего разговора — не травматические последствия войн, а совсем иное!

— И именно чтобы уменьшить последствия! — вскинулся артиллерист: — Мы должны! Нет — обязаны! Насытить армию и флот новейшими, наисовершеннейшими образцами вооружения! Дабы наши войска могли являть на поле боя несокрушимость!

Судя по всему, спор сделал петлю и пошёл на второй круг.

— Но стоимость! — осторожно возразил кто-то.

— На кону жизни, к чёрту стоимость! — тут же воскликнул его сосед. — Вот ежели б «Архангелы»…

— Их критически мало! — скептически бросили с другого края.

— Милейший, — живо обернулся туда капитан, — вы не понимаете! Насыщение армии новейшими образцами вооружения есть первейшая обязанность государства! Вот есть у нас, у России, десяток «Архангелов» — и что? Разве это достойное количество⁈

Тут уж я не выдержал:

— Три «Архангела», с поддержкой, порвали базу инков в Сирии, позволив нам…

Капитан почти экзальтированно воскликнул, воздев руки к потолку:

— Но их всего десять! На всю Россию! А ежели их было бы сто⁈ А тысяча?!!

Секретарь Пушкин тревожно приподнялся:

— Господа, господа, успокойтесь!

Но тут уж меня заусило:

— Капитан!.. — я чуть не перескочил на самый боевой армейский говор, с та-а-аким трудом себя переключил на более-менее приличное: — Вы вообще понимаете, что деньги из воздуха не берутся? Вы… ядрёна колупайка!.. да вы хоть раз себя — на секунду!!! — представьте в роли генерала армии! Нет, лучше военного министра!

— Я бы немедленно отдал приказ о замене… — ершисто начал капитан.

— Да ЩАС!!! Когда у вас УЖЕ есть тысяча «Святогоров», полтыщи «Детин» и триста «Змеев»! Огромный парк техники! За который государство родимое УЖЕ из казны золотом отвалило! И тут ко мне является группа умников-энтузиастов, навроде вот вас, и хором, прям в голос, утверждают мне, министру Российской Империи, что триста новейших «Архангелов» решат все проблемы, которые до сих пор решали эти старые машины. Представили? — капитан открыл рот, но я не дал ему вклиниться: — Здо́рово? Конечно, здо́рово! Шикарно!!! Только вот внезапно выясняется, что эти «Архангелы» стоят каждый как десять машин, предыдущего поколения. И при этом ежели их вывести в поле, в бой, то, конечно, «Архангел» в одного убьёт пять старых шагоходов. Но остальные пять добьют его! И пойдут дальше выполнять приказ своего командования. А я с чем останусь? С шишом⁈

— Но при этом… — неуверенно начал один из исследователей.

— А министр вам скажет: «Никаких 'но»«! Ваши машины пока, — я специально выделил последнее слово, — недостаточно 'а» — надёжны, «б» — дёшевы для массового производства.

— Но потери пилотов шагоходов снизятся…

— Ребятушки, — я аж руками развёл, — вы почему забываете, что говорите именно с пилотом шагохода? Ну, потери, да. Такова судьба казацкая: или ты — или тебя! Вы что, думаете, я каждый раз не молюсь перед выходом на боевое? Так каждый молится. И если я буду в «Архангеле», вы что думаете, молиться не буду? — круг пришибленно молчал. — Оно, конечно, ежели твой шагоход в чём превосходит противника — это здорово. Но ежели боевая ненадёжность, да и цена ремонта будут таковыми, как вы мне тут расписали — да пашись оно конём! Чушь и ерунда это всё. Буду на «Саранче» бегать, как раньше.

— Опять вы о «Саранче»? — давешний сту́дент словно обрадовался возможности переменить тему.

— Да, а что такого?

— Вы так и не предъявили доказательство того, что этот шагоход у вас есть!

— То есть, слова дворянского вам недостаточно? Вы кого вруном навеличили, милсдарь? А? А ежели я его сюда, пред очи вашей, мать её итить, инженерной комиссии предоставлю, что делать будете? Независимую козью морду строить?

— Ваши заявления проистекают лишь из того, что транспортировка якобы имеющейся у вас техники в университет невозможна, — он весело оглянулся на присутствующих. — Пешая дорога из вашего… как вы там говорили… Карлука?.. займёт изрядное количество времени, и всегда можно прикрыться тем, что студент обязан присутствовать на лекциях и, следовательно, надолго отлучиться не сможет!

— А то уже не ваша печаль!

— И на чём же вы его сюда доставите⁈

— Да хоть на дирижабле личном!

Сту́дент оглядел собрание.

— Господа инженеры, нас явно и злонамеренно обманывают. Мало того, что по заявлению сего хорунжего, у него есть новейший шагоход англов «Локуст», так ещё он утверждает, что у него есть личный дирижабль. Это возмутительно! Ставлю на голосование вопрос исключение хорунжего Коршунова из состава нашего клуба!

— Да я ещё и не вступал в ваш кружок по интересам!

— Господа, прекратите!

— Что прекратить? Не будь я предупреждён, что это просто спор, сотрясение воздуха, я бы уже давно вызвал некоторых тут…

— А-а, значит, решение спора путём применения грубой силы?

— А как с вами иначе-то?

Несколько человек шумно бросились словесно нас разнимать…

Что-то мне тут разонравилось окончательно. Штафирки оголтелые, пень горелый! А ежели?

— Стоп! — я поднял руку. — А ежели, — повторил я мысль, — в течении двух недель я предоставлю «Саранчу»… ну, или «Локуст», как вам удобнее, вот в этот вот ангар? Что вы скажете?

— И непременно на вашем дирижабле? — поддел студент.

— Именно. На моём личном дирижабле по имени «Дельфин», на площадку новосибирской грузовой станции. Можно было бы и прямо сюда, но, я так понимаю, небо над университетом закрыто.

— Я, я, я…

— Что, я-я? Признаете при всех себя вруном и зазнайкой?

Студент набрал воздуха в грудь.

— Знаете ли, милсдарь, я полностью уверен в своей правоте, да!

— Что ж! — председатель Швец всё-таки вскочил и встал между нами, как судья, разведя в стороны руки: — Предлагаю всё же не доходить до явных оскорблений и остаться в рамках пари. Господин Коршунов принимает на себя обязательство предоставить на рассмотрение клуба англский шагоход новейшей системы, что в случае исполнения будет чрезвычайно интересным и, без сомнения, обеспечит господину Коршунову почётное место в нашем клубе. В этом случае господин Печорин должен будет принести господину Коршунову публичные извинения и, как было озвучено, признать себя лжецом и… мнэ-э-э… самонадеянным…

— Зазнайкой! — перебил я.

— Хорошо, пусть зазнайкой.

— А-атличнА! Забились! О прибытии дирижабля я сообщу вам заблаговременно! — я покинул заседание кружка по вооружению и… решил завернуть в тир. Не зря! Место свободное нашлось, пострелял, душу отвёл, потом Ивана встретил, рассказал ему про новую попытку влиться в университетские ряды.

18. НЕ ТЕРЯЯ ВРЕМЕНИ

ОПЕРАТИВНО

Великий князь, как положено было ожидать, начал безудержно ржать над моими новыми приключениями:

— Ну, Илья, ну, ты дал! Не можешь ты без коллизий!

— А чего они? — вполне добродушно после стрельбы проворчал я.

— Вот именно! Ишь чего! — Иван снова захохотал. — Это хорошо, что ты мне рассказал! По-любому ведь, начнут ко мне подкатывать, выспрашивать про тебя. Так бы я, не знаючи, всё и выболтал. Но тепе-е-ерь… Могила! Ни за что и никому! Очень уж мне хочется поглядеть на их вытянутые рожи! — он промокнул выступившие от смеха слёзы. — Э-э-э… только ты уж меня обязательно позови на выгрузку «Локуста», такой спектакль!

— Приглашу, чего уж.

Великий князь вытащил из кармашка часы, щёлкнул крышечкой:

— Времени ещё навалом. Поехали, посидим где-нибудь?

— Так у меня ж приказ неделю территорию не покидать?

— Ну… — Иван поморщился, — ради такого случая попрошу выделить нам дополнительную пару полицейских. Будешь под непрерывным присмотром, это дозволительно. Да не хмурься! — он слегка толкнул меня в плечо. — Я уж понял, девиц тебе не предлагать. Так — посидим, поглазеем.

Не очень-то я хотел глазеть на что-либо, пока на меня глазеют два караульщика, но тут Иван сказал фразу, которая изменила моё решение:

— Я так понимаю, тебе срочное вызов домой отправить надо. Вот и заедем в военно-воздушный порт, попробуем кому-то из твоих по междугородной связи дозвониться. А если не дозвонимся, отправим телефонограмму. Они там на узле связи круглосуточно дежурят.

Это дело и решило.

Эх, хорошо быть Великим князем! Возможно, это открывает не любые, но почти любые двери уж точно. Чёрная бронированная «Победа» с тонированными стёклами и явно куда более мощным, чем у моей машины, мотором, домчала нас до Военно-воздушного порта в полчаса. Далее Иван Кириллович объяснил несколько оторопевшему дежурному подпоручику, что это не инспекция и не тревога, а его, Великого князя, общественная необходимость (так и сказал, общественная, а не личная!), и если господин подпоручик будет столь любезен помочь, ему будет благодарен весь состав исследовательской группы маго-университетского клуба по исследованию возможностей применения магоэнергетических компонентов в новейших образцах вооружения, а также он, Великий князь, собственной персоной…

Подпоручик побледнел, попросил обождать минуту и умчался куда-то в глубину коридоров.

— А почему «общественная»? — тихонько спросил я.

— Это для отца, — также шёпотом ответил Иван. — Мало ли, вздумает меня распекать, что я дурью маюсь — ан я ему сразу предъявлю: извольте, папенька, всё для блага научно-студенческого сообщества!

— Понятно.

— Ну, для блага же?

— А ка-а-ак же. Исключительно! — мы переглянулись и слегка хрюкнули.

Дежурный унтер за пультом делал вид, что он полностью поглощён прослушиванием входящих сигналов.

Наконец примчался подпоручик:

— Ваше императорское высочество! Разрешение на установление связи получено!

— Вот и чудно. Илюха, давай, говори номер.

Ох, жаль, в Карлуке у нас телефона нет! Так бы я прямо домой позвонил. С другой стороны — хорошо, что у Афони в конторе он есть!

Контора, однако ж, не отвечала.

— Верно, все по домам разошлись, — с сожалением предположил я. — У нас ночные смены редки. А по другому номеру можно?

— Конечно! — с готовностью встрепенулся подпоручик. — Диктуйте!

Я назвал номер Виталия, у него одного из первых в городе частных телефонов установили — почтмейстеру по должности положено.

— Есть соединение! — сообщил унтер и торопливо передал мне слегка шипящую трубку, из которой строгий Виталин голос сказал:

— Чернов у аппарата!

— Виталий, братец! — радостно закричал я. — Слышишь меня?

— Илья? — не поверил он.

— Я, я! До Афони никак не дозвонился, видать никого нет уж в конторе.

— Так времени уже…

Тут я сообразил, что в Иркутске-то времени уж на час больше! Лизавета своих короедов уж спать уложила, поди!

— Виталя, дело срочное! Бери бумагу, записывай!

Черновик письма (на случай, если придётся отправлять телефонограммой) у меня был заготовлен, с него я и надиктовал: чтобы, в связи с настоятельной необходимостью, Афоня изыскал возможность и переправил «Саранчу» в Новосибирск в ближайшие дни «Дельфином». С Хагеном в качестве пилота, естественно. Пускай наши изобретатели заодно полюбуются работой отличника венской школы. Думаю, дойч им покажет высший пилотаж. Иван сказал, за тренировочными павильонами большой технодром есть, со всякими препятствиями. Будет где разбежаться.

— А ответ с датой прибытия, — через плечо посоветовал мне Великий князь, — пусть также курьерской почтой на моё имя присылают. Мне с нарочным в тот же день передадут.

— Виталя, записывай! Ответ с указанием даты и порта прибытия направить через узел связи Иркутского военно-воздушного порта телефонограммой на имя Великого князя Ивана Кирилловича, в Новосибирский магический университет, — на другом конце трубки повисла тишина, кое-когда разбавляемая шипением.

Потом Виталий откашлялся и спросил:

— Как?

— Я тебе говорю, дело важное! Ответ переслать телефонограммой, на Великого князя Ивана Кирилловича. Встречать будем. Запомнил?

— Так точно! — неожиданно ответила трубка.

— Ну, всё, родню за меня целуй!

Выкатились из воздушного порта, совершенно довольные.

— Предлагаю… — начал Великий князь.

— Опять отметить? Этак мы, брат, каждый чих отмечать начнём. И спиться недолго.

— Ну винца-то по бокалу можно?

— Разве что.

Иван фыркнул:

— Илюха! Я с тобой как под надзором гувернантки.

— А ты тоже ловок! Ежли Кирилл Фёдорович узнает, что его надёжа-сын с каким-то казаком по кабакам таскается — кому первому по хребтине прилетит? А ну-ка?

Великий князь надулся:

— Никакой жизни с этим титулом! Туда нельзя, сюда нельзя…

— Ты прям как мальчишка из книжки!

— Какой ещё?

— Американского сочинителя книга, господа Чуковские недавно перевели. «Принц и нищий», я недавно супруге купил в библиотеку, она страсть как книжки любит, ну и я, когда в отпуске, почитываю. Там принц тоже всё мечтал, как он из дворца-то вырвется и гульнёт по полной!

— И чего? — Иван заинтересовался.

— Поменялся с мальчишкой платьем.

— Ну! Будто никто не узнает⁈

— М-м-м… Так задумано, будто они как две капли воды похожи, — я не удержался от шпильки: — Хрен их знает, с кем и где папаша этого принца шуры-муры крутил.

Иван хмыкнул.

— Ну, допустим, поменялись. И что?

— А сам как думаешь? Выходит принц в рванье, да сажей вымазанный. Стража и погнала его за ворота.

— Надо полагать, всё оказалось не столь лучезарно, как ему представлялось из дворца? — кисло уточнил Кирилл.

— Эт сильно преуменьшено. Но да. Хлебнул прям от души.

Кусок леса, через который мы ехали, вдруг оборвался, замелькали огни и сразу нарядные двух-трёхэтажные дома.

— А что, Василий, — спросил Иван шофёра, — какие ресторации нынче хвалят?

В зеркальце, прикреплённом под потолком у самого лобового стекла видно было, как тот задумчиво пошевелил усами.

— Слыхал, ваше императорское высочество, что господин Пудовкин шеф-повара выписал аж с самого Кавказа. Готовит всякие диковины.

— Это который ресторан?

— «Россия», на Асинкритовской. Там и бильярд есть, и телефон. Можно будет в университет-то позвонить, предупредить, коли задерживаться станете.

Иван полуобернулся ко мне:

— Ты, Илья, как насчёт бильярда?

Я пожал плечами:

— Я и не играл в него никогда.

— Как так?

— Да как-то не пришлось.

— А кухня Кавказская?

— Среднеазиатскую спроси — ел. А эту…

— Василий, давай на Асинкритовскую! Попробуем, что за Кавказ.

«РОССИЯ»

Ресторация прилагалась к гостинице, но нас (естественно!) приняли и усадили безо всяких проблем. Меню кишело множеством непонятных названий. Иван, нисколько не стесняясь неведением, подробно расспросил полового — что и из чего это всё сделано?

— А то, знаешь ли, — поделился он негромко, когда мы наконец назаказали всякой всячины, — случались со мной конфузы по малолетству. То такое острое принесут, что есть невозможно, то какое-то полуживое в тарелке шевелится, то какая-то мелкая живность навроде жуков жареная, — он передёрнулся. — А я, знаешь ли, брезгую. Может, с голоду помирал — и сожрал бы. А так — нет.

— Согласен. С голодухи, чтоб выжить, чего только не сожрёшь. Я, знаешь ли, от дядек слышал историю, как охотника одного леси́ной падающей прижало — и не до смерти, и вылезти не мог. Пока его нашли, говорят, ухо отрезал да съел. Второе уж отпластать хотел — лайка помощь привела.

— Кошмар.

— Да повезло ему, что зверь на него никакой не вышел.

— Это да.

И пошли у нас рассказы про всякие истории. Кто куда попал, да что там приключилось. И так под них и вино зашло, и всякие эти непроизносимые блюда. Более-менее для русского уха «шашлык» привычно звучит. Шашлык — почти как башлык. Да и «башлык», поди, тоже откуда-нибудь из тех краёв, только раньше прижившийся.

Ну а так — вкусное мясо, на специальных шпажках жареное. Да и остальное вполне. Местами островато — и это при том, что Великий князь попросил не сильно остро, и половой уверял, что настоящий вкус блюд вообще огненный — но вкусно.

— Ты в дискуссионный клуб-то сходил? — спросил между делом Иван. — А то раз в месяц — вынь да положь, иначе заклюют. Мы вчера отдувались. Три часа! Вышли — мать честная, опять про Илюху новости! Я побежал сразу, да мне сказали — всё, нельзя, Третье отделение работает. Ждал тебя, пока меня Семёныч не выгнал.

— Да он говорил. Сходил, конечно. Завтра участвовать пойду.

— Как — уже?

— М-гм. Председательша попросила. Что-то там заменили, говорят, участники куда-то переместились, не хватает на диспут людей. Ну, я и не стал кобениться. Какая разница? Так и так сходить надо. Тема не заумная.

Иван предвкушающе хохотнул:

— Слушай, я приду.

— А что, там и зрителей пускают?

— Да сколько хочешь! В диспут только влазить нельзя, а так — сиди, слушай. Так что я непременно явлюсь. Есть у меня такое чувство, что на это нужно посмотреть, — Иван сыто откинулся на спинку стула: — Ну что, партейку в бильярдик?

— На медь, разве что. Ты мне, конечно, друг, но семью подводить я не хочу.

— О, брат! Ты разве не знаешь, что с тех пор, как три года назад граф Ростоцкий состояние проиграл и в припадке отчаяния перестрелял четырнадцать человек, под страхом лишения дворянства игра на деньги запрещена?

— Ядрёна колупайка! Не слыхал…

— Ну вот, знай. А для иных сословий — до трёх месяцев исправительных работ. Так что бильярд стоит, но играть можно разве что без интереса. Ну, или на фанты. Как ты насчёт фантов?

И поскольку в нас уже сидела по два бокала красного кавказского вина, сыграть на фанты нам показалось забавной идеей. В результате мне пришлось раз на бильярдный стол лазить и петухом кричать, а Ивану — наоборот, из-под стола собакой залаять. Кто знал, что в этот момент половой с вопросом подойдёт… Иван, видать, решил проявить театральный талант и мало что залаял, так ещё полового за ногу схватил. Тот от неожиданности поднос серебряный из рук выронил да тюкнул Великого князя по темечку и ещё пуще от этого перепугался. А мы, два дурня великовозрастных, ржали как жеребцы.

Хорошо, что бильярд этот в зальчике отдельном стоял, и кроме нас там никого не было.

С этим конским ржачем и поехали до университета.

А полового Иван серебряным полуимпериалом* успокоил, а то, говорит, на ровном месте у человека психическая травма образовалась.

*7,5 рублей

19. КАК БЫ НАМ БЫ ВЫСТУПИТЬ

ЧЕТВЕРГ

Утром я, как обычно закинувшись маманиной алхимией, бодрячком явился к дверям столовой и нос к носу столкнулся с Великим князем.

— Депеша пришла! — обрадовал меня он.

— С Иркутска?

— Вы поразительно догадливы, мой друг, — язвительно усмехнулся Иван.

— Да как же так рано-то? Полночи не спали, поди!

Я представил, как Виталя, получив поручение и невесть чего себе надумав, бежит к Афоне (благо, живут через три дома), возможно, будит его или вытаскивает из супружеской постели. После чего Афанасий полночи перетасовывает расписание полётов и несётся в военный воздушный порт, чтобы скорее сообщить ответ. Потом, полагать надо, ещё и в Карлук помчался ни свет ни заря, там всех переполошил.

— Вскрой хоть, — Иван сморщил лоб, — интересно ж.

Я надорвал конверт и вытянул узкий листок бумаги, на котором почерком какого-то дежурного было выведено: «Прислать требуемое ранее воскресенья не представляется возможным. Дельфин прибудет в грузовой воздушный порт Новосибирска 12 апреля сего года в 11.15 утра. Телефонограмму передал Афанасий Тарутин», — и далее время приёма (четыре утра!), фамилия и звания дежурного.

— Воскресенье! Отлично! — обрадовался Иван. — Вся эта исследовательская компания свободна будет. Всё! С меня транспорт доставки до грузового порта. Ах, хочу посмотреть, как их плющить будет, — он довольно спрятал пустой конверт в карман, оставив мне саму телефонограмму. — Только ты про нашу затею — слышишь — никому! Иначе испортится весь сюрприз.

— Да уж понятно, — согласился я, заражаясь его азартом.

— А я подумаю, как это всё ловчее организовать!

День прошёл на удивление спокойно. Никуда я больше не ходил и приключений на свою голову не насобирал (разве что в тир, но там ровно отстрелялся, никого не зацепив своим присутствием, прям чудо какое-то), а на ужине Иван неожиданно барским жестом протянул ко мне стакан, на сей раз с облепиховым компотом:

— Ну-с! Чёкнемся за вашу завтрашнюю головомойку.

— Энто чего это? — нарочито по-простецки спросил я.

Соколов усмехнулся:

— Да-а… не бери в голову, завтра ж у эктернов практикум по боевому слаживанию? — я кивнул. — А до этого практики у группы не было, только теория, так?

— При мне, по крайней мере, точно не было. Может, в первые дни?

— Да не-е-ет! Не было, сто процентов. Так с каждыми потоком экстернов делают. Показать им необходимость слаженной совместной работы. Они ж там все сплошь уникумы да маменькины звёздочки. Каждый сам мнит себя гением и готовым мастером. Вот и ставят группу в первом же полевом занятии против двух курсов третьегодок. Раз уж столь одарены — справьтесь, как говорится, хотя бы с недоучками. Да ты не куксись, это стандартная практика. Понятно, — он намазал слегка подраженную золотистую гренку маслом, — тебе-то чего показывать? Боевой офицер, как никак. А вот остальным наглядная демонстрация нужна, что даже гения боевая группа может в блин раскатать. Так что завтра встретимся.

— Ага, а ты тоже участвуешь?

Иван кивнул.

Так, та-ак. А нас-то никто и не предупредил.

— Да не парься, я тебе говорю! Не вечно же победителем быть!

Я только бровью дёрнул. Ужин прошёл в молчании. Я сосредоточенно жевал, а Иван добродушно улыбался, наверное, лавры победителя на себя примеривал.

— Ну, ладно, — я встал. — Мне ещё на дискуссию идти.

Денис, безмолвно дожёвывавший ужин, только похлопал глазами, но Великий князь подскочил:

— Погоди! Я с тобой!

В дискуссионном клубе неожиданно оказалось довольно много народу.

— О, наши! — Иван махнул кому-то на сиденьях, амфитеатром обрамляющих площадку с двумя кафедрами и установленными позади каждой скамьями (видимо, для самих дискутирующих) Отдельно стоял столик председательницы, за которым сидела она сама и что-то записывала. — Ты иди отметься, а я к своим сяду.

Что-то я подозреваю, что явлением этих «своих» мы обязаны именно Великому князю. Точнее, его этакой ненавязчивой рекламе у себя на курсе. Мол — тот Илюха сегодня ещё и дискутировать придёт, и как же он, интересно, выступит? Глядишь, кого прибьёт опять…

Впрочем, всё равно.

Я подошёл к деловитой Ангелине, отметился.

— Очень хорошо! — обрадовалась она. — Осталось дождаться только вторую сторону… А вот и он! — она снова, как ясно солнышко, засияла навстречу очередному вошедшему: — Здравствуйте, Вячеслав! Господа, я очень рада, что у вас обоих не случилось никаких непредвиденных обстоятельств! В работе нашего клуба не случится сбоя! Прошу, пройдите, облачитесь в мантии…

— В мантии? — поразился я.

— А как же! Это наша особая атмосфера, и так вас никто не спутает со зрителем. Вячеслав, покажите новенькому…

Мы прошли в малозаметную подсобку, в которой на вешалках висел целый ряд наглаженных чёрных мантий — чисто магазин готового платья. Натянули, понятно, прямо поверх одежды.

По возвращении Ангелина немедленно сообщила нам очевидное:

— Поскольку вас всего двое, деление на команды отпадает. Прошу занять места за кафедрами, сейчас состоится жеребьёвка, — мы встали за тумбочки. — Напоминаю! Зелёный куб — в защиту позиции, красный — против.

Посередине между кафедрами была установлена такая узкая и высокая штучка навроде подставки для цветов. Я сперва думал, что она границу обозначает, которую спорщикам переходить нельзя — мало ли, в запале полезут морды друг другу бить? Но, оказалось, что штука стоит для дела.

Ангелина выставила на неё прозрачный круглый шар, в котором лежали два кубика, нажала кнопочку, кубики внутри запрыгали, а потом верх шара откинулся и кубики выскочили наружу. Зелёный упал ближе ко мне.

— Итак, — строгим голосом объявила председательница, — заседание дискуссионного клуба начинается! Тема: «Допустимо ли использование женщин в современной армии?» Вячеслав выступает противником этой позиции, Илья — защитником. Господа, кто желает начать первым?

Я махнул рукой:

— Мне так всё равно. Пусть начинает.

Вячеслав заметно оживился. Кажется, он даже обрадовался, что красный достался именно ему, поскольку бросился ярко живописать тяготы войны и неприемлемость участия нежного пола в этаких ужасах. Говорил он долго и даже немного повторялся. Председательница поглядывала на меня, но я не возражал. Наконец, запас аргументов у Славика закончился.

— Очень хорошо, — важно кивнула председательница, а теперь послушаем, что скажет сторона-оппонент.

Это, вестимо, я. Зрители оживились и завозились. Ждут зарубы. Что ж.

Я встал, оправил мантию.

— Прежде всего, всем добрый вечер и спасибо за внимание. Касательно рассматриваемого вопроса хочу доложить. Если мы говорим об армии непосредственно на линии боевого соприкосновения, но, несомненно, тут я согласен с предыдущим оратором и полностью исключил бы присутствие женщин в войсках. Это кровь, грязь, боль и постоянный риск для жизни. Но позвольте задать моему противнику вопрос: кем вы собираетесь заместить персонал войсковых отделений терпимости?

На пару секунд повисла пауза, взорвавшаяся диким хохотом. Девицы хихикали, парни ржали в голос, покрасневшая Ангелина пыталась призвать зал к порядку, но выходило у неё плоховато. Главно дело — чё ржут-то, кони? Вопрос серьёзный. Но при попытке двинуть этот аргумент общий гогот перешёл в какие-то аж стоны…

Короче, не вышло продолжения дискуссии. Председательша объявила ничью и отправила нас восвояси. Я и слинял по-быстрому, пока из меня зверюшку для поглазения не начали лепить, да завернул в тир. Душу отвёл как следовает. Вышел — тишина, спокойствие, благорастворение воздухов. Ну и славно.

Уже заходя в общагу, я столкнулся с Семёнычем.

— О! На ловца и зверь бежит! — обрадовался тот. — Идём-ка, мил человек, потолкуем.

И в доверительной беседе за стаканом крепкого чая поведал он мне о «так сказать подготовке к завтрему».

— В экстерны-то боевые редко когда попадаются. На моей памяти последний лет пятнадцать назад был, про его и не помнит уж никто. И тут — ты! Сбаламутил всё обчество, можно сказать. Тут пол общежития гудит, ставки делают на предмет: сможет ваша группа что-нибудь против третьекурсников изобразить или как обычно в лужу сядет. Но! — Он воздел палец вверх. — Я тут, значицца, с кем надо о чём надо переговорил. Будет тебе и им завтра сюрприз. Но и ты тоже — соответствуй!

Чего соответствовать? Я ж даже правил завтрашнего практикума не знаю…

— Стараться буду, Семёныч. А там уж как кривая вывезет.

БОЕВОЕ СЛАЖИВАНИЕ

— Вводная практического урока, — преподаватель, явно копируя какого-то военного, вышагивал перед неровным строем студентов группы эстерна. Смотрелось это, в исполнении пухлого колобка в пенсне и в расстёгнутом пичжачке, как минимум, забавно.

Сегодня перед обеденным перерывом у нас случилась очередная теория по боевому слаживанию. По-моему, без практических навыков работала она примерно никак, но некоторые даже что-то карябали в своих тетрадках. Хотя, может, они письма домой пишут?

За пятнадцать минут до конца занятия препод снял с кабинета блокировку и повёл нас всех сюда, довольно далеко в тренировочный парк, к отдельно стоящему довольно крупному строению.

— Итак, вводная. Всё, господа, просто! Сегодня, после обеденного перерыва у вас состоится первая в курсе практика. Вы будете охранять ценный груз в этом вот, — он кивнул на стоящее за нами пошарпанное здание, — ангаре.

На ангар это недоразумение походило меньше всего. Во-первых, у него не было большого, главного входа. И какую технику вы сможете провести вот через эти небольшие по меркам шагоходов дверки? Если только самобеглые коляски какие. Ну, может — броневичок. Да и то — сомнительно.

Впрочем, свои мысли я высказывать вслух не стал. А то подумают — шибко умный, хвастаюсь, и всё такое. Да и зачем? Ангар, ну пусть будет ангар.

— Служащие уже установили ящик с «ценным оборудование», — преподаватель сделал пальцами скобочки, — и если команды атакующих смогут его уничтожить, считайте, что зачёт по боевому взаимодействию вы будете сдавать долго и упорно.

Кто-то из девушек спросил:

— Вы сказали: команды. Несколько команд на нас одних?

— Вы не ослышались. Команд нападавших две. Зато вашей команде разрешено применять не только магию, но и огнестрельное, и холодное оружие. Патроны нужных калибров получите у ассистентов. Взамен обычных вам выдадут ослабленные, и вместо пуль специальная краска. Так же для особых знатоков холодного оружия, — он нашёл взглядом меня, — на лезвия будет надет и магически закреплён специальный чехол. Удар таким оружием будет оставлять следы краски, а не разрубленные части тел.

— Университет гарантирует безопасность учащихся? — чопорно спросил кто-то.

Преподаватель резко развернулся в сторону голоса:

— Вы могли бы знать подробности, милейший, если бы читали учебный договор! Впрочем, отвечу.

Все ваши опасения касательно нанесения и получения магических и прочих увечий нивелированы специальными установленными на полигоне устройствами, увеличивающими магозатраты на создание заклинаний. Создать-то вы, как и ваши противники, сможете что угодно, но по силе заклинание будет… как у низкоуровневого начинающего, — в толпе раздался женский смешок. Толстячок возвысил голос: — Далее! Вы все получите специальный амулет, гасящий атакующую магию до приемлемого уровня. Предупреждая возможные вопросы: амулеты действуют только на полигоне академии и имеют привязку к вышеозначенным устройствам! И будьте предельно осторожны с ними, это очень ценное оборудование. Если амулет загорелся ярко-красным светом, значит, вы условно убиты. Для особо хитрых сообщаю: любая ваша попытка производить заклинания, активировать любые амулеты или даже совершать резкие движения после возгорания красного маячка погрузит вас в стазис. За обеденный перерыв вы должны завершить всю необходимую подготовку. Рекомендую переодеться в полевую форму. Далее у вас будет полчаса на замену боеприпасов. А сейчас — свободны.

Я быстренько метнулся в располагу. Брелок-ключ открыл дверь прикосновением к дверной ручке — вот не перестаёт он меня удивлять, не хухры-мухры тебе, магическая академия! Скинул повседневку. Минуты три думал, но таки малый панцирь нацепил. Как там пойдёт, не ясно ещё. Лишним не будет. Магической-то щит ещё пока поставь, а это постоянная защита. Кобуру наплечную, под китель. Да под сапог ещё. Сверху полевую форму. Посидел перед бандольером. Ага, долго думал… Минут пять. Под сапог-то понятно, особого выбора не было, токмо «браунинг 1906» туда влезет. Меньше у меня ничего и нет. В подмышечную кобуру «кольт 1900», папаня его сильно уважал, мощнецкий патрон. Только мало их в обойме. Кстати, три запасных к нему взять надо. Интересно, у ассистентов есть ослабленные патроны под него? Так-то не сильно распространенное оружие в России. И на пояс привычный револьвер. Саблю золотую оставил — всякое может случиться, а это наградное оружие. Обыкновенной обойдёмся. Ну и ножик в пару к ней в другой сапог. Ага. Как на войну собрался. Сам себя напугал. Но, бережёного, Бог бережёт.

В столовку не пошёл. Ну, его, не помру, поди, с голодухи. Вытащил из припасов поездные вафли да печенюшки, пока собирался — перекусил, да и побежал в этот ангар. Лучше раньше, чем не успеть.

Примчался — сначала к ассистентам, выложил в именной ящик свои боеприпасы, получил взамест учебные. Дедок, выдававший их, посмотрел на мой арсенал, потом смерил взглядом меня и заговорщицки прошептал:

— Молодца, подготовился! Спецом для тебя есть ещё три бонбы ручные. С краской, конечно. Берёшь?

— Конечно! С меня магарыч!

Причину подобной щедрости узнавать не стал, времени не было. Да и по любому, проделки коменданта. Зарядился и бодрой рысью — в ангар. Огляделся. На самом деле, домик напоминал что-то типа спортзала, вокруг которого шли небольшие комнаты, а по периметру второго этажа ещё и галерейка.

На первом этаже уже и одногруппнички мои потихоньку собираются. И отчего-то все тупо толпятся в центральном зале, прям посреди. А-а-а! Это они вокруг того заветного «ценного» ящика скучковались! Охраняемый предмет по виду один в один походил на простой патронный ящик (и возможно именно им и являлся).

В зал вошли последние четыре человека и прозвенел резкий звонок. Началось!

А господа экстерны всё чего-то ждут, переминаются да озираются.

Не, так мы войну не выиграем!

— Господа! Считаю, что ящик следует переместить на второй этаж, куда-нибудь в комнату, и чем-нибудь прикрыть, пусть ищут подольше. Господа офицеры, кто готов помочь?

Реакция последовала мгновенная:

— Интересно, кто это дал вам указание командовать? — ну ещё бы, почему я не удивлён.

Впрочем, времени на уговоры оставалось катастрофически мало. Третьекурсники тоже, поди, не дураки, долго ждать не будут.

— Хорошо. Демидов, поможешь?

— Конечно!

Ну, хоть у кого-то соображалка работает, пусть и не офицер.

Вдвоём мы ухватили за ручки ящик, который оказался неожиданно лёгким, и метнулись по гулкой металлической лестнице на второй этаж. Там забежали в первую же комнатку и пристроили ящик в угол. Ежели его спецом тут не искать, то и не заметно сразу.

Я протянул Демидову руку:

— В бою по-простому проще. Илья.

Он колебался долю секунды:

— Андрей.

— Так. Сообразим, что мы имеем. Андрей, что у тебя?

— Из оружия? Огнестрельного?

— Ну конечно!

Он достал кургузый револьвер и три быстросменных барабана.

— Ага, хорошо. Могёшь?

Он коротко кивнул:

— С батяней часто в тир ходим. При нашей Демидовской жизни охрана может и не справиться. Приходится соответствовать.

— А с этим справишься? — я протянул ему бомбу. Видели б вы его глаза!

— Ты это что… каждый день их с собой на учёбу носишь?

— Ну ты с меня монстру-то не лепи! Ассистенты выдали, она ж с краской, — сказал я, не желая сдавать дедка. — А тебе нет?

— Нет! И вообще никому такое не дали!

— Ну и хорошо, щас мы их тут удивим, чтоб до полного изумления!

— Ага, — Демидов осторожно принял бомбу. Чувствую, он мне тут навоюет. Никакой практики.

— Значит так, щас тихонечко к краю галереи подойдём, пока суть да дело, магией покидаемся в нападающих, потом постреляем, а бомбы уже на закуску. Когда щиты истончатся. Понял? Вот за эту верёвочку дёргаешь, и кидай её, родимую, вниз. Авось кого и зацепит. Хорошо меня понял?

Он кивнул. Судя по всему, авторитет мой, после появления бомб вырос в его глазах прям неимоверно. Это он ещё про кольт не знает. Мда, не перестарался ли я? Ну, будем посмотреть.

20. СООТВЕТСТВОВАТЬ

СОБСНО, БИТИЁ

Раздался ещё один резкий звонок. Видимо, начало действий нападающих? Я вернулся в комнату, прошёл, посмотрел. Из мебели только сломанный стол. Тоже неплохо.

— Помоги, Андрей! — на его вопросительный взгляд, пояснил: — Загородим лестницу.

Мы довольно быстро приволокли сломанную деревяху и перегородили лестничный пролёт. Не знаю, как там остальные чего думают, я намерен оборонять этот ящик до последнего. Судя по насупленным бровям Демидова, его одолевали подобные же мысли. Стоим, ждём, смотрим. А нападающие чего-то не торопятся. Может у них, как и у нас — разброд и шатания?

Эти соученики, что внизу-то остались, разбрелись по периметру зала, кое-кто в комнатах попрятался, но так всё бестолково, что аж глаз дёргается… И одна дамочка стоит, прям по центру зала — как мишень, блин! Кажись та, что вся в брильянтах была. А нападающих всё нет. Хужее нет, ждать да догонять. Пока суть да дело, прошёлся еще по нескольким комнатам. В одном доска учительская на стене висит, и парта облезлая. У них тут что, классы какие были? Или чего? Впрочем, мне-то это знание без надобности. Главное, что отодрать доску от стены удалось без особых проблем. Правда пыли поднялось, мама моя. На грохот заглянул Демидов.

— Хватай её, устроим хоть какое укрытие.

— Дело, Илья! — мы отволокли и установили доску с партой вдоль перил заграждения. Ну хоть какая-то защита. Да и не видно нас вот так сразу. Андрей оценил баррикаду, одобрительно кивнул: — Вот ты прошаренный, а! У оружие у тебя есть, и укрытие организовал… Главное щас все эти задумки не похерить.

— Это да, прям в точку.

Пока таскали рухлядь, внизу началось движение.

Наконец-то появились противники! И надо отметить, красиво появились. У них-то боевое слаживание явно было на пять. Почти во все окна и двери первого этажа заскочили фигуры в темных комбинезонах и легких шлемах. Вот, по-любому, у них это не первое занятие. Ты смотри, заходят по трое, первый щит держит, а за его спиной двое заклинаниями пуляются.

А наши как бестолочи, ну ей Богу. Нет, оно конечно, и экстерны заклинаниями кидаются. Вот даже и выстрелы зазвучали. Однако, как говаривал наш атаман, «без огонька». Но больше всех удивила меня девица, что в центре зала осталась. По ней-то больше всех лупили, а она стоит себе, улыбается, как блаженная. И искорки такие зеленые вокруг неё вьются.

— Чего она не прячется-то?

— Это Дашка Морозова, сроду она не пряталась, — пояснил Демидов и протянул: — Ой, что щас буде-ет!

Внизу к Морозовой бросилось три тройки. Наверное, с контактными заклинаниями — они ж завсегда самые сильные. И только нападающие подбежали к ней, как Демидов рванул меня за ремень:

— ЛОЖИСЬ!

Я разом упал за доску, решив, что Андрей что-то увидел. Как оказалось, не увидел, а знал. Внизу завыло, зашелестело, и температура разом упала градусов на сорок-пятьдесят. Ни хрена ж себе! Это кто так чем кого?

— Вот же Д-д-дарья-мороженщица… — Демидов, стуча зубами, организовал вокруг нас согревающий барьер. Я сквозь вой бури разобрал только, потому как мы плечо к плечу за баррикадку упали.

— Хочешь сказать, это она одна? — перекрикивая свист и чирканье по доске ледышек, спросил я.

— Она! — проорал Демидов. — Страшной силы магиня, только вот с ёмкостью у ней проблемы. Вот и носит кучу брильянтов-амулетов. Все считают, что для выпендрёжу: как же, она — Морозова! А это — чисто как накопители. Она как-то жаловалась, что только нефрит круче энергию собирает, а не по статусу, семья не одобряет… Ну и этак от души жахнуть-то ей редко когда удаётся. Вот и отводит душу…

— Сильно! Думаешь, из супротивников-то ещё кто «живой» остался?

— Должны. Полагать надо, там тоже не мальчики для битья собрались.

Я осторожно выглянул из-за доски. Мальчиков «не для битья», которые полезли к Морозовой, разметало от стоящей в снежном вихре девушки. Снежная королева, блин! И у шестерых амулеты алым горят! Но вот, кажется, вихрь потерял устойчивость, Морозова словно качнулась в гигантской снежной качели, и раздался взрыв. Температура упала ещё градусов на 20. Вот прям как у нас в Иркутске, в феврале месяце — минус сорок, а может и пятьдесят, не иначе. На первом этаже прям сполохами замелькало красное. Там, вообще, условно живые-то есть? А морозные Морозовские эффекты ещё не закончились. Вихрь сбился с точки привязки и принялся свободно гулять по ангару. Судя по воплям внизу, это никому не понравилось. Окончательно он стих, ударившись в «нашу» лестницу. Скрипнул слегка проволоченный по ступенькам стол. И всё утихло. Мы тихонько, как мыши, сидели укрывшись за доской. Минут пять внизу было всё тихо. Потом кто-то матюгнулся и осипший голос произнёс:

— Дашка точно всё?

— Ага, у неё амулет красный.

— Слава тебе Гос-споди!

— Вы, господа недоросли, почему щиты от температуры не поставили?

— Ну так тут же не только Морозова! Тут и другие могли…

— Экстерн всё?

— Кажись да…

На этих словах с криком: «С-суки-и-и-и!» — Демидов метнул вниз бомбу и лихорадочно принялся стрелять. Вот только верёвку-то он не дёрнул! Бомба бесполезно плюхнулась посреди зала, а ледяной шип завершил красивое выступление Андрюхи.

— Вот теперь всё! — донеслось снизу. — Псих какой-то!

И как меня на этих словах злоба взяла. Прям как в том трансваальском вагоне. Аж до красного в глазах. Не высовываясь из-за доски, я перекинул вниз две своих бомбы и выдернул «кольт». Маны оставалось только на щит, так что обойдёмся огнестрелом.

Внизу глухо бумкнуло два раза, а потом, когда я уже собирался стрелять, рвануло ещё раз. Видимо, демидовская сдетонировала. Ну, мне же легче. Опять тишина.

— Проверить второй этаж!

С-сука, знать не всех зацепило.

— Лестница перекрыта!

— Ко второму входу!

Блин горелый, тут ещё вход есть? Ползком перебрался в комнату с «ценным грузом». Теперь за угол и ти-ихонечко выглянуть. Через стол пытались перелезть трое. Пришлось их угостить выстрелами. Маты. Значит попал. Но пока красным не мигает, а это плохо. В ответ прилетело несколько огоньков, но как-то неубедительно. Мимо и слабо. Перезарядился, а то кончатся не ко времени, и достал саблю. Комнатка маленькая, может, кого успею рубануть. Пока мысли суматошные гонял, прям через перила снизу на галерею запрыгнула фигура в чёрном. Не чинясь, встретил её тремя выстрелами, да ещё и саблей напоследок рубанул.

— Сука!

Прыгун сполз у нашей с Демидовым бывшей позиции. Что приятно, амулет красным сияет. Прям рождественская гирлянда, ага!

С криком:

— Командир! — кандидат на премию вылетел прямо на лезвие сабли и стёк на пол. Оно, конечно, смягчение, все дела, но ежели вы на кусок стали брюхом напарываетесь — приятного мало. Высадил оставшиеся патроны в обойме в тех, кто на лестнице копошился. Но не попал. Словил пару ответных попаданий в щит и понял, что я всё — по энергии практически пустой.

— Ты живой там? — неожиданно прокричал знакомый голос.

— Сокол, ты давай, сам проверь, я ж тебя как родного встречу! — ах ты ж, пень горелый, для кольта-то обойма последняя. Есть ещё в сапоге малыш, но то… такое.

— Давай ты нам ящик отдашь, и все рады будут, а?

— А, может, он тут где-то, внизу? — вполголоса спросил кто-то.

Ну-ну, пусть поищут, ага.

В ответ шикнули и зашептались.

Шушуканье на лестнице. Чуть поскрипывание справа. Крадутся, аспиды.

Рывком высунулся у пола и почти в упор расстрелял двоих. Всё. Патроны у кольта — ёк. Тихонько достал браунинг. Ну, чего? Шесть мелкашек и сабля с ножом.

Внезапно раздался мерзкий звонок.

— Да ну на… — это от лестницы. И в ответ в полный голос:

— Да не может быть, а⁈

— Вот ты везучий, Коршун! — а это уже голос Ивана. — Вылезай, конец зачёту. Продержались вы по времени.

БЫВАЕТ ИШШО ИНДЕЙСКАЯ ХИТРОСТЬ…

Ага, щас! Подождём. А то знаем мы эти военные хитрости. Мало чего он тут говорит… пусть учителя-наставники конец урока объявят.

Но спустя ни пять, ни десять минут в атаку на «ценное имущество» никто не пошёл. Это несколько обнадёживало, тем более, что маны на простенький щит уже успело набежать. Значит, сразу не помру. А в бою это, знаете…

По итогу сидел в комнатушке, пока ко мне Демидов не подошёл. Чуть не пристрелил его на нерве.

— Ты чего тут сидишь? Наши уже давно внизу собрались. Тебя да Морозову ждут. Чего-то её откачать не могут. Перенапряглась опять.

Я встал с пола, отряхнул колени и локти.

— Я смотрю, ты с ней близёхонько знаком. Мож, поцелуешь, как в той сказке, она и очнётся?

— Всё тебе смешочки. А ты вообще в курсе, что мы впервые за пятнадцать лет победили?

— Кто это «мы»?

— Экстерны.

— Победили мы с тобой, да вон та валяющаяся в отключке Морозова. Остальные, так, погулять вышли.

Демидов заметно сконфузился.

— Ну моего-то участия с гулькин х… — он осёкся но поправился, — нос.

— А не скажи! Они как твою невзведённую бонбу, увидели, так от моих и не шарахнулись. С предсказуемым результатом. Разом почти все оставшиеся и полегли. Значит, говоришь, всё? Конец уроку?

— Ну конечно, стан с убитых спал, значит всё. Не волнуйся.

— Да я и не волнуюсь. Я, брат — опасаюсь. Это две большие разницы!

— Пошли уже, — Демидов старался выглядеть серьёзно и ответственно, но на лицо так и вылазила счастливая мальчишеская улыбка. Ещё бы, поучаствовал на первых рядах в таком событии! Экстерны завалили третьяков! Будет о чём рассказать!

— Иду, иду… — я иногда рядом с этими пацанами себя стариком чувствовал. Ну правда, они как гимназисты, эмоции прям на виду. Как крови-то хлебнёшь, стараешься все чуйства вглубь запрятать, ни к чему это, светиться душевными порывами на всю Ивановскую. — Помоги ящик стащить.

Сволоклись по лестнице. Перелезли через обломки парты и спустились в главный зал. А там по правую строну стоит потрёпанная шеренга экстернов, а по левую — ещё более извалянная, что приятно, неровная колонна третьяков. Наше появление встретила негромкая овация. Преподаватели осмотрели «ценное имущество» и не нашли повреждений.

— Сим объявляем о безоговорочной победе курса экстерна, что признаюсь, стало для меня огромной неожиданностью, — наш толстячок почесал голову, но его коллега, жилистый, сухопарый полковник с моноклем в правом глазу, не стал ждать продолжения и, рубанув воздух стеком, продолжил:

— Я категорически и неприятно удивлён, господа студенты! И это удивление я постараюсь со всей мне доступной возможностью донести до господ третьекурсников. Феномен Морозовой-Коршунова вы у меня будете изучать до зубовного скрежета! Это ж надо так меня опозорить! — на этих словах строй третьекурсников мгновенно подсобрался и, судя по помрачневшим лицам, все дружно представили себе «как» они будут изучать данный феномен.

— Ну, не стоит всё же так расстраиваться, любезный Семен Иннокентьевич, — попытался утешить его пухляш. — Вы же сами, только что сказали, что данный совокупный феномен ещё стоит осмыслить. И не только студентам, а и преподавателям.

— Я конечно согласен с вами, но это совершенно не отменяет того факта…

Наш «боёвщик» успокаювающе положил руку на локоть полковника.

— Позже и не при студентах, Семён Иннокентьевич!

— Вы правы, — тот словно бы стряхнул с себя злобу и уже спокойным, доброжелательным взором окинул студентов. — Вы несомненно правы. Это ещё стоит осознать.

Исходя из физиономий третьекурсников, им этот ласковый тон не понравился ещё больше.

— Ладно, на сегодня всё! Занятия закончены, разойтись!

Я тихонько выдохнул про себя. Вот теперь точно виктория! Пока забирал свой арсенал из именного ящичка, ко мне давешний дедок подошёл. И стоит, улыбается.

— Вот! Говорил же я тебе, главное — соответствовать!

— Да чему соответствовать-то?

— Ожиданиям и чаяниям друзей! Ну и не соответствовать надеждам супротивников. — он ещё шире улыбнулся, хотя казалось бы куда ещё-то? — мой племяш в прошлый раз их всех удивил, теперя ты. Правда, он маг, каких поискать. Щас при дворе служит, в охране аж самого! — он ткнул пальцем в небо. — Да и давно это было. Но тоже хорош! — он мелко захихикал. Мы тут наблюдали, значиться. Очень ты нас порадовал.

Он помолчал.

— Но надо сказать Дарья Морозова тоже оченно хороша. Прям оченно! Как мой племяш, можа даже и посильнее будет. Только всё равно, баба, она и есть баба, — он хлопнул меня по плечу, — ты это… главное, жидкие комплименты не забывай.

Я усмехнулся:

— Обижешь, батяня. Всё будет своевременно…

— Или немножечко позже, — закончил он за меня армейскую поговорку. Мы пожали руки и разошлись, довольные друг другом.

ФИГ ТЕБЕ, ЗОЛОТАЯ РЫБКА!

По времени выходило уже почти ужин, так что я даже разоружаться в комнату не пошёл. Так прям весь в оружии в ресторацию академическую и завалился.

Иван сидел за «нашим» столиком и меланхолично макал в сметану сырники. Я уселся и под его осуждающим взглядом заказал себе щщец и картошку мятую с котлетой. Вот так, по-простецки.

Князюшко, пригорюнившись, подпёр щёку кулаком:

— Вот откуда ты тут на мою голову взялся, а?

Я вздёрнул бровь:

— Сокол, тебе, мож, в голову чем прилетело? Ты, брат, чего такой смурной? Вон, запей морсом сырничек, полегчает.

— Я такую дамочку хотел сегодня в театр пригласить…

— Ядрёна твоя колупайка, а я-то тут причём? Тебе кто мешает приглашать?

— Ты, — лаконично ответил Илья.

— Я??? И когда это я у тебя кралю увёл?

— А когда не отдал мне ящичек заветный.

Я задохнулся от негодования.

— Не, ну ты наглей, но меру-то знай! Сроду никому не поддавался. И не буду!

Иван вздохнул, тоскливо покосился в сторону зала:

— Да ты не кипятись. Никто ж тебя и не обвиняет. Сам дурак, поставил билеты в театр, — он немного смутился, — ну там не совсем театр… и даже совсем не театр… на нашу победу. Вот и пролетел, как снегирь над Новгородом — и рябины нет, и пузо пустое.

— Чёт я такой поговорки раньше не слышал.

— А я её сам только что придумал.

— Силён!

— А то! — похоже к Илье возвращалось хорошее настроение. — А знаешь, что?

— Не знаю, но ты мне щас по-любому расскажешь.

Илья заговорщицки наклонился вперёд и понизил голос:

— Так, слушай! Есть человечек полезный в городе, но мне рядом с ним светиться не след, батяня уши оторвёт, и скажет, что так и было.

— Фу-у, ваше высочество, что за простонародный говор! Моветон, не иначе.

— Задолбал! Мне может на пилотский-матерный перейти, чтоб тебе привычно было? Не перебивай, а слушай! Значит, есть тип один, ну такой, из полусвета. На билетах специализируется, может достать любые билеты вообще, куда угодно. Помоги, а? Я тебя почти до места довезу, денег дам, только ты один к нему пойдёшь, вроде как я совсем не при чём…

21. МУТНЫЕ ЛИЧНОСТИ

НУ, РАЗ ОБЕЩАЛ…

Я скептически посмотрел на Ивана:

— А потом Великий Князь Кирилл ухи не тебе, а мне отчекрыжит.

— А тебе-то за что? Ты не поднадзорная личность. Казак пошёл, купил билеты — и что? А уж ежели Великий князь Иван потом с оным казаком по этим билетам, так вообще-то у этого князя такие билеты тоже были. Он их в пари проиграл. Так у него и ещё были, может быть…

— Ой мутишь ты Ива-ан, ой тень на плетень наводишь…

— Ты мне тут казацкие поговорки брось! Мне значит простонародным нельзя…

— Так я и не князь.

Он помолчал.

— Тут ты прав. Ты не князь, — он порывисто наклонился ко мне: — Знаешь, что в тебе притягивает со страшной силой?

— Э-э-э, кого? Женщин? Так нету их вокруг…

— Ой не тупи, Коршун. Меня к тебе тянет, а знаешь почему? Я тут недавно за рюмкой чая задумался. И вот в чём вопрос. Тянет потому, что ты у меня вообще ничего не просишь. Вообще! Ничего! Нет вокруг меня таких. Всем что-то надо, одним денег, другим протекции деловой, третьим защиты. А ты? У тебя князь в друзьях, а ты хоть раз у меня чего попросил?

— Охолонись-ка, твоё высочество. Куда тебя понесло, эва? Аль полового позвать, чтоб он тебя подносом обмахнул? Придумал, тоже, золотая рыбка! Чего мне у тебя просить? Мне всего двадцать три, а уже личное дворянство есть, земелька своя, шагоход, дирижабль. Это учти, ещё пять лет назад ничего этого не было. Мне бы с этим всем нормально разобраться. Чтоб Аркашке-сыну уж налаженное хозяйство передать. Ну и, ежели Господь благословит, и ещё детям. Да тут учёба! Я ж больше саблей махать…

— Не прибедняйся, Коршун. Вот вообще тебе не идёт.

— Ну я пойду, и оно пойдёт. А три желанья, как говорится — загадывай!

Иван засмеялся:

— Так за билетами поедешь?

— Да поеду я, куда денусь? Вот щщец порубаю и поеду.

— Ну, ты давай тогда не торопись, я до комнаты сгоняю, марафет наведу, всё-таки в театр идём.

— Ты ж говорил не в театр?

— Иди знаешь куда, а?..

— Ага, иду. Ток я ваще наряжаться не расположен, имей в виду.

— Да хочешь — так иди, как есть. Всё равно никого очаровывать не будешь, знаю я тебя.

Великий князь унёсся, а я обстоятельно закончил ужин, дошёл неторопливо до проходной. Жду его. Полчаса уж прошло! Сколько можно лоск наводить? Знал бы, что так долго будет колупаться, сходил бы до спального корпуса, переоделся да выложил железо стреляющее. А то как был в походной песчанке, так и торчал на проходной, собирая заинтересованные взгляды. Больше всего нервировали женские, знаете, такие оценивающие. И ещё еле уловимы шепоток:

— А он женат?.. Ну, ничего… Жаль, конечно, но жена не стенка, и подвинуть можно!

Я смерил шептавших это девиц свирепым взглядом. А им хучь бы что! Балаболки несносные! Вот, будь вы парнями, ей-ей, набил бы вам рожицы за слова хулительные. Что-то так обидно стало за Симочку мою любимую, что настроение окончательно упало. А ещё Иван тягомотиться изволит. Ну, правда, где он?

На этой мысли по лестнице сбежал Сокол. Ага, кажись душ принял, побрился, свеж и пригож. И я тут. В пыли и потом несёт. Как говорит наш батя в минуты философских настроений: «единство противополжностев». Князь и казак. У китайцев-то ещё значок этот есть чёрно-белый, манда какая-то, прости Господи, или как там его?..

Пока я терзался вселенскими идеями, Иван бодро пронёсся через вестибюль:

— Ну, поскакали!

Кавалерист хренов, ядрёна колупайка…

Вышел я на крыльцо, прогнал очищающее заклинание. Мог бы и раньше, да сперва собирался ведь отдыхать идти, думал, душ меня ждёт, а потом не хотел перед зеваками, особенно перед теми вертихвостками — решили бы ещё, что ради них. А теперь подновился, как будто меня в минуту выстирали и высушили. Причём, не вынимая из одежды. Не люблю это заклинание, честно говоря, и если есть выбор, всегда предпочитаю нормально помыться.

Ну и поскакали, конечно. Давешняя черная «Победа» ожидала у самой проходной и понесла нас, что даже непривычно, не на подозрительные рабочие окраины, а прям в центр. Иван велел шофёру прижать машину к обочине, закрыл окошечко в отделяющей нас перегородке и повернулся ко мне.

— Видишь вон тот дом? — он кивнул на каменный двухэтажный особнячок, стоящий от нас в полуквартале. — Тебе туда. Веди себя понаглее. Впрочем, кому я это говорю… Билеты нужны на «Красную Аиду», запомнил?

— Ну уж два слова-то запомнить…

— Просто там еще есть просто «Аида» и «Белая Аида». А нам с тобой надо «Красную», — он сунул мне пачку ассигнаций.

— Это зачем столько?

— Так я же цен не знаю, чёрный рынок, все дела. Запомни! На «Красную Аиду». Три билета.

— Ну мне, допустим, вообще никакая и никуда не упёрлась.

— Не порть настроение! Давай!

ПОДОЗРИТЕЛЬНАЯ КОНТОРКА

Двинул, раз уж обещал.

По сторонам между делом глазел. Как я уже и говорил, Новосибирск сразу строился по плану, широкие светлые улицы, полно зеленых насаждений всяческих, и не просто тополя, как в родном Иркутске, а прям на подбор: и тебе клёны, и рябины, и даже тополя были не обычные, а пирамидальные. Парочки нарядные прогуливаются. Вообще праздного народа полно. Около нужной двери тоже топтался народ. Троица таких держиморд, что ой. Глаза цепкие, костяшки пальцев сбитые, а сами в пинджаках, как в той сказке — «с карманАми». Ага.

Тот, что чуть мельче остальных, с глазёнками поумнее, посунулся в мою сторону:

— Вы это куда, господин хорунжий?

— Просветиться духовно желаю, билеты в театр прикупить.

Морда сразу стала приветливая. Ишь ты.

— А, прошу прощения, господин хорунжий при деньгах?

— Капиталами располагаем! — я тряхнул пачкой княжеских денег.

— Тогда вы пришли по правильному адресу! Представления на любой вкус, в том числе закрытые сцены… Милости просим-с.

Как же наличие денег меняет людей. Жадность — это плохо. Но для нас с князем — хорошо! С этими сумбурными мыслями я толкнул тяжелую металлическую дверь. М-да, кто ж на охраняемом объекте двери, распахиваемые внутрь-то делает? Выбить — проще простого. Надо чтоб наружу, да нормальный затвор внутри, вот тогда нападающим сложнее будет. Но то глупые мысли. Не буду же я с полубандитами секретами обороны делиться?

За дверью обнаружился оббитый дубовыми панелями коридорчик, в конце которого, в зале, меня ждала буквально билетная касса. Такая круглая, увешанная афишами и объявлениями. За полукруглым окошком сидел типичный продавец, весь прилизанный, в галстуке бабочкой и полосатой жилетке.

— Чего господин хорунжий изволит?

— Билеты на «Красную Аиду».

Продавец поморщился.

— Вы уверены? На «Красную»? Есть билеты просто на «Аиду» и есть на «Белую Аиду».

— Ты мне тут мозги не пудри! Знаю, куда иду! Мне нужны именно на «Красную». И побыстрее. Три билета.

Продавец откашлялся, и спустя пару минут я стал обладателем трёх кроваво красных картонок с витиеватыми надписями и парой печатей на каждой.

— Благодарствую.

Продавец нервно оглянулся и тихонько сказал мне:

— Очень вас прошу, господин хорунжий, будьте предельно, я повторяю, предельно осторожны! Слухи неприятные ходят про эту постановку. Так, ничего конкретного, но… поверьте моему опыту, что-то там нечисто. Наша контора… не хотела бы терять клиентов, если вы понимаете, о чём я.

Я уже собирался выходить, но обернулся и подошёл к кассе. Если уж этот прощелыга напрямую предупреждает… Это ж куда Великий князь голову свою неразумную суёт? Значит, не зря судьба так развернулась, что оружие я оставить не успел. Да и не мало ли его будет?

— Спасибо за предупреждение, любезный, — кассир, кажется, испугался, что сболтнул лишнее, и забегал глазками. — Человек я в вашем городе новый, ничего тут не знаю. А есть ли у вас посыльный, чтоб в подходящую лавку меня сопроводил, вещиц кой-каких прикупить, чтоб, понимаешь ли, подобному представлению соответствовать?

Кассир с облегчением выдохнул:

— Ах, вот что! Приятно видеть осторожного молодого человека. Это мы организуем, будьте покойны. На выходе спросите Ярослава, выйдет молодой человек в пенсне, он вас проводит. Тут совсем недалеко, и вам помогут выбрать подходящие вашему случаю… э-э-э… аксессуары. Поверьте, вы не будете разочарованы.

— Ещё раз, спасибо, любезный, это вам за консультацию и предупреждение, — я протянул ему синицу*. — Не побрезгуй, заслужил.

*5 рублей бумажкой.

— Премного благодарны-с! Заходите ещё!

— Как-нибудь…

Вышел из здания, огляделся. Давешние охранники неторопливо прохаживались неподалёку. Кивнул меньшему:

— Уважаемый! А пригласи-ка Ярослава. Дело возникло.

В две секунды из боковой дверцы явился лубочно-купеческого вида малый в красной шёлковой рубахе, пёстром жилете, франтоватых полосатых штанах и до сияния начищенных сапогах гармошкой. И в пенсне! Его, видать, выдернули от важных дел, и был парниша по этому поводу немного недоволен:

— Чего изволите, господин хорунжий?

— Ты, братец, не кривись-ка, а сюда слушай. Кассир, — я мотнул головой на дом, — сказал, ты знаешь и можешь проводить, тут рядом местечко есть, где прикупить можно всякое нужное.

— А-а! — расплылся Ярослав. — А я то уж невесть себе что удумал. Конечно, провожу вас. Вот только замену крикну, и прогуляемся. А вы по части чего интересуетесь? Просто там три лавки есть, и все рядом.

— Знаешь, а давай во все зайдём.

— Отличная идея! — купчина крикнул сменщика. — Направо прошу-с.

— Погоди! Для начала к нашей машине подойдём, — он напрягся. — Да ты не трясись, деньги-то нужно взять, не с собой же капиталы таскаю. Там, в лавках твоих, ежели карта ляжет, много оставить придётся.

Ярослав немного нервически засмеялся:

— Ну ежели б это мои лавки были…

— Эт да.

А ЭТА ЛАВКА ЕЩЁ ПОДОЗРИТЕЛЬНЕЕ…

Мы неторопливо прогулялись до «Победы». При нашем приближении пассажирское стекло со стороны тротуара опустилось, и Иван недовольно прогудел:

— Коршун, тебя за смертью посылать!

— Князь, денег дай, — надо было видеть его лицо! Только ради этого стоило затевать поход к «Победе».

— Э-э-э… Тебе не хватило?

— Билеты нынче дороги, плюс возникли определенные незапланированные траты.

На удивление Сокол ответил коротко и по-деловому:

— Сколько?

— Дай сколько есть, останется — верну.

— Нормальные у тебя запросы! Если это был не ты… Держи! — он протянул маленький саквояжик.

— Ну, спасибо за доверие, князюшко.

— Всё бы тебе смешочки… Может, с тобой сходить?

— Сиди, договорённость на одного была.

— Добро́, жду, — и окно поползло вверх.

Обратно шли в настороженном молчании. Наконец Ярослав не выдержал:

— А товарищ ваш — это кто?

— Оно тебе надо? Меньше знаешь — крепче спишь.

— А вот неправда ваша, господин хорунжий. В нашем деле лучше знать, чем не знать. Если он и правда, — купчина забавно шевельнул бровями и дёрнул головой вверх, — а вы при ём, значит не в ту лавку вас надо вести, в какую раньше собирался. А совсем в другую.

— Ты смотри, как всё сложно… — я прикинул. — Веди-ка братец в ту, другую лавку.

— Ну а как⁈ — предупредительно и суетливо зачастил провожатый. — А как же⁈ Нужно ж с пониманием подходить…

За сими глубокомысленными разговорами мы подошли к простой деревянной избе, невесть как оставшейся в окружении каменных особняков.

— Прошу ничему не удивляться. И… за оружие лучше бы не хватайтесь.

— Постараюсь.

— Уж вы извольте. Очень прошу. Фридрих нервный, что при его работе опасно.

— Ага.

Отворив скрипучую высокую калитку, зашли во двор. Обычное подворье, только что не прибрано, трава не скошена, щепки от поленьев валяются, неустройство. Ну, в чужой монастырь со своим уставом не лезут. Мож, им религия какая прибираться не велит?

Зашли в дом, а там… ёшки-матрёшки! Прямая противоположность двору! Всё чисто, да не просто чисто, а прям вылизано, столы-полочки по линеечке, натуральная лаборатория тебе. Я столь образцовый порядок только в матушкиной травной избе и видел, там у неё строгость похлеще любого госпиталя.

И дядя нас встретил колоритный. Ежели кузнеца былинного представить — ростом с косую сажень (так что даже мне пришлось на него снизу вверх смотреть), руки с мою ногу в охвате, борода лохматая — да вместо кожаного фартука кузнецкого, натянуть на него костюм тройку, синий галстук с искрой и маленькие очки в серебряной оправе… Представили? Вот и мне сложно было.

— Фридрих Францевич, мы к вам. Клиент важный, — масляно расплылся купчина, подразумевая «денежный». — Очень, — Ярослав выделил это слово, — очень важный. Вы уж поспособствуйте?

— Ярославушка, душа моя, — нараспев протянул здоровяк, — так ко мне другие и не ходят, — потом он посмотрел на меня и осёкся: — Ярик, сукин сын, ты кого привёл? Со всем почтением, господин хорунжий, — слегка поклонился он мне. И снова купчине: — Дегенерат! Предупредить мог? — хозяин оправил рубаху и встряхнулся. — Так-так, господин Коршунов, чем моя скромная лавка может вам помочь?

— О как, мы знакомы?

— Ну так, слухами земля полнится. Хорунжий Коршунов, боевой сотоварищ Великого князя Ивана, — Ярослав за спиной шумно сглотнул. — Я ж говорил: идиёт! Не обращайте внимания. Пройдёмте.

Мы подошли к столу на котором явно в заданном порядке лежали крапивный шнурок с узелками, непонятная штуковина типа астролябии и кучка деревянных фишек со странными буквами.

— Дайте вашу руку, господин хорунжий, желательно правую.

Ну, где наша не пропадала! Протянул ему десницу. Яков Францевич подвигал по столу широкий деревянный поднос:

Сейчас рукой не шевелите-ка, — сам же проворно сунул руку в нагрудный карман и, выхватив крошечный, треугольный, костяной по виду ножичек, ловко ткнул меня в палец.

На поднос упало несколько капель крови.

— Ах ты аспид! — я и сам не заметил, как в левой руке оказался револьвер, а правая уже наполовину выдернула саблю. Только вот псевдокузнец на мои угрожающие действия вообще внимания не обратил.

Он споро сгрёб меченые значками деревяшки, кинул их в поднос, повозил по крови, потом встряхнул так, что фишки подпрыгнули и упали новым узором, а уж после этого принялся узелковой верёвочкой да диковинным секстантом чего-то мерить.

А я стоял — дурак дураком, отслеживая стволом попеременно Фридриха и Ярослава. К слову последний вообще не шевелился. Наконец Фридрих Францевич оттолкнул себя от стола и облегчённо воскликнул:

— Да! Именно так! — потом поднял глаза прямо на ствол револьвера и недовольно произнёс: — Вы это не балуйте тут…

— Сам, ссука, не балуй! Ты чего тут устроил? А?

— Ярик, идиёт, ты что не предупредил, куда господина хорунжего привёл?

— Не успел, ва-ваше…

— Заткнись!

— Есть, — как-то по птичьи пискнул Ярослав.

— Теперь вы! — здоровяк опять обратился ко мне. — Да уберите вы свой ствол, хотел бы убить — убил бы.

И почему-то поверилось, вот ежели этот дядя захочет, то непременно убьёт…

Фридрих прищёлкнул пальцами, от чего в деревянном подносе, съедая кровавые капли, заплясало мелкими язычками холодное зелёное пламя:

— Что волхвов в деле ни разу не видел?

Я убрал револьвер.

— Не доводилось.

— Ну приобщайся, значит!

— Скажешь хоть, что ты там в этих своих деревяшках видел?

— Сказать не скажу, только намекну.

— Ты шутник что ль, дядя? — меня вот эти игрища порой раздражают до не могу. — А ежли я вашу шайку-лейку Третьему отделению сдам?

Ярослав крупно вздрогнул, а волхв поморщился:

— Да пойми ты, мил человек, не в том же дело! Гейс у меня. Нарушу — потеряю дар. Поэтому — впрямую ничего сказать не могу, токмо наводку подкинуть. Повлиять, да и то косвенно. Послать вот в нужную лавку могу, да предупредить: готовьтесь серьёзнее.

— Ну что, и на том спасибо.

— Так, теперь ты, — Фридрих ткнул толстым пальцем в Ярослава, — ведёшь его не к Люсику, как хотел, это им без надобности, а к Моисею Соломоновичу. Понял? К Мо-и-се-ю, кивни. Молодец. Скажешь от Францевича. И ежели он, аспид будет кочевряжиться… пригрози, что я ему больше руки не подам. Всё запомнил?

Ярослав судорожно кивнул.

— Понял, ваше магичество, к Моисею!

— Вот и ладушки. Иди, у ворот подожди.

Здоровенный волхв подождал, пока купчина выметется, и сказал, обращаясь уже ко мне:

— Вы это, ваше бла-ародие, уж подсобите ежли случай предстанет. Сына у меня в Магическом университете подвизается. На факультете предсказаний. Как он про вас рассказывал, у-ух!

— Фамилия?

— Да зачем вам фамилия? Он же на меня похож, такой же неудобно здоровый. Сам-то, поди, ни за что не обратится, даже если прижмёт. Гордый он, засранец. Но если вдруг…

— Чем могу, поспособствую. Если сегодня жив останусь, — я хлопнул «кузнеца» по плечу. — Спасибо тебе, Фридрих Францевич. Будут время и дела совместные — сочтёмся!

— А и хорошо! Нам же больше и не надо!

22. НА ВСЕ ДЕНЬГИ

МАРМЕЛАД ОТ БРАТЬЕВ СМИРНОВЫХ. НУ ПОЧТИ

Я вообще так и не понял, почему эти полусерые господа кучковались в одном районе. И почему их Третье отделение не накрыло? Может, они их как-то использовали? А тогда Иван тут какими делами? Быть того не может, чтоб Третьи о этом не знали…

С этими сумбурными мыслями меня препроводили в очередной дом. Непременная тяжелая дверь — и внезапно словно в салон попал. Ну, там где дамочки обновки примеряют. Длинный стол-прилавок, пара манекенов по углам и толстенький еврейчик-продавец в круглых очках с золотой оправой.

— Таки кого я вижу! Ярослав, как ваше ничего, как матушка, чтоб ей быть здоровой? Как детушки?

— Мойша, прекрати балаган! Францевич послал к тебе, а не к Люциусу, будь добёр соответствовать!

— А шо ви, к примеру, меня сразу пугаете? У меня для этого сегодня не было проблем с пищеварением… — еврейчик наткнулся на бешеный взгляд Ярослава и осёкся: — Понял, не дурак, дурак бы не понял… Раз уж Фридрих Францевич изволил составить моей скромной лавке протекцию… — он внезапно скинул всю эту шутовскую жидовскую мишуру и стал предельно серьёзен. Как подменили человека: — Господин хорунжий, чего изволите?

— Идём на «Красную Аиду», три человека. Продавец билетов и волхв посоветовали…

— Ни слова больше, я всё понял! — он вскинул перед собой ладони, затем юрко нырнул под прилавок и принялся выкладывать на стол узкие коробки, не переставая бормотать: — Ишь ты, на «Красную»! И вы вот это здесь рассказываете на полном серьёзе? Ничем не рискуя? Ярик! Такой симпатичный молодой человек, вы хоть сфотографировались с ним на память, шоб иметь перед собой напоминание, за что наказывает вас судьба?

Купчина свирепо фыркнул, а Мойша в очередной раз вынырнул из-под стола с длинным футляром в руках и укоризненно уставился на меня:

— А по-другому самоубиться вам не интересно?

— Стоп! — я схватил его за руку. — А теперь поподробнее… «самоубиться» — это как? Ты о чём мне тут толкуешь?

— А о том! — он вырвал ладонь у меня из руки. — Не все с «Красной Аиды» возвращаются. И жандармерия четыре!!! — он воздел палец вверх и затряс им: — Четыре раза!!! Прекращала пьесу. И ничего! Никаких улик! А люди пропадают! А теперь вы, и ещё два билета, а бедному еврею соответствовать? А ежели что не так, Фридрих меня на форшмак пустит? — он встряхнулся и продолжил уже максимально деловым тоном, — помещение театра сильно изрезано всяческими коридорами и закоулками. Значит, предельная дальность взаимодействия… м-м-м… берём тридцать метров. Остается вопрос веса. Насколько вы профессиональны?

— В чём?

— Насколько вы профессиональный военный?

Я повернул к нему рукав и предоставил с осмотру нашивки.

— Доступно?

— Очень даже! — карикатурный еврейчик улыбнулся и убрал три коробки. — Остаётся вот это. Рекомендую первый образец. Остальные… сильно на любителя, и, с моей точки зрения, будут вам сильно хуже. Итак, — он открыл длинный, узкий футляр тёмного дерева, — ППД, пистолет-пулемёт господина Дегтярёва, творчески доработанный нашими умельцами. Приклад, как вы видите, полностью убран, вместо него пистолетная рукоять, а перед магазином ещё одна, для более точного удержания. Магазин стандартный, на семьдесят один патрон, возможна замена на двадцатипятипатронный секторный. Но это для полевых боёв, вам же мы предложим три полностью снаряжённых магазина барабанного типа. Этого хватит для любого скоротечного конфликта в городских условиях.

В коробке лежал ублюдок. Вот прям других слов не находилось. Коротыш с двумя рукоятками, между которыми должен умещаться круглый барабан. Хочу!

— Заверните два! — Хагену подарю, он оценит.

— Два лично вам, или вообще? Насколько я понял — билетов три, так может ещё пару добавить, итого четыре?

— А у тебя есть?

— Для вас — найдём. К каждому три магазина, правильно?

Я кивнул.

— Теперь ещё момент. Один магазин я предложу вам с надрезанными пулями, для сугубого воздействия. Один с уплотнёнными сердечниками это, значит, как бы бронебойные, ну и один — простой. Чтоб был полный набор. Берёте?

— Беру.

— Рад видеть понимающего человека. Барабаны подписаны, на бронебойных буква «Б», на разрывных крестик, как «Х». Секунду!

Он вышел в соседнее помещение и почти сразу вернулся со странного вида серо-белым свёртком:

— Смею также предложить… э-э… не сочтите за дерзость. Это нижнее бельё. Из паутинного шёлка. Магически усиленного. Удержит пулю или слабое магическое воздействие. Но синяки и прочие повреждения будут. Часто носят с максимально толстым обычным бельём. Хоть какая-то защита от синяков. Рекомендую как средство последнего спасения.

Я с сомнением смотрел на кулёк:

— Это твоё бельё — без кружавчиков?

И в ответ никакой улыбки. Прям выпал из образа еврейчика… Спокойный, серьёзный профессионал:

— Бельё бывает трёх типов, мужское, женское и детское. Вам я предлагаю, естественно, мужское, — он развернул на столе полупрозрачное исподнее: сорочку и кальсоны, — Здесь достаточно удобные завязки, ткань весьма эластичная, этот экземпляр подойдёт под ваш размер. Молодой человек, пожалейте себя! Возьмите то, шо вам советует седой еврей!

Я непроизвольно дёрнул бровью на выглядывающую из-под еврейской шапочки чёрную шевелюру.

— Это краска, — не моргнув глазом отбрехался Моисей. — Ну шо, таки Вы будете делать ваш правильный выбор, или мне забыть Вас навсегда?

— Беру! — решился я.

— И это правильно! Жизнь надо любить, поэтому… Вот! — На стол лег пояс-патронташ, на манер охотничьего, мы его «бурский пояс» называли. Только к кармашках вместо патронов к ружью непонятные вроде бы плитки каменные. И вновь никакой улыбки: — Также смею предложить артефакты-разрушители стен. Прижимаете гладкой стороной к стене, нажимаете вот сюда, стену сносит. Внимание: активация только человеческим пальцем. Живым! Оторванным не получится. Глубина воздействия: до метра кирпичной кладки. Вас от осколков укроет однозарядное поле. Крайне не рекомендую прижимать гладкой стороной к себе. Хоронить, скорее всего, будет нечего.

— Ого! Беру. Вот это точно беру. Ещё что-нибудь есть?

Еврейчик развёл руками.

— К сожалению, для вашего случая — это всё. Вы же идёте в театр, а не на войну. Ежели будете снаряжаться на какую-нибудь кампанию, милости прошу, Моисей Соломонович обеспечит вас, как родного.

Я вновь вгляделся в его невозмутимое лицо. По любому, когда Хаген «Саранчу» пригонит, сюда стоит заглянуть, может он ещё что присоветует. Это ежели мне денег на его советы хватит.

Расплатился, причём денег княжеских хватило, но едва-едва. Я с сомнением посмотрел на бельё. Вряд ли в театрах время и место будет…

— Любезный, а?..

— Комната для переодевания — третья дверь направо.

— Спасибо, я воспользуюсь, а вы мои покупки упакуйте покуда. Ну там, чтоб в театр не зазорно было пронести.

— Не извольте беспокоиться. Всё будет учтено в лучшем виде!

Сходил, переоделся. Новое бельё прям поверх старого напялил (благо, растягивается), перевязь с амулетами — на пояс, надеюсь, не сварюсь. Да тем более один вечер потерпеть можно. Вообще, эти сборы и покупки меня изрядно напрягли, ну ей Богу, на войну собрался, а не в театр. Да ещё волхв этот, с его туманными намёками, ядрёна колупайка. Вышел в зал, а коробки с «ублюдками» уже в цветастые бумажные пакеты упакованы, и даже ленточками перевязаны, чисто подарочные коробки с шоколадом. Сервис, не хухры-мухры.

— От спасибо, оченно хорошо! Всего вам доброго, милейший.

— Будем всегда рады вас видеть, господин хорунжий.

ЗА ПОПУТЧИКАМИ

Вышел на улицу, ох ты ж, совсем вечер! Не слабо я по магазинам прогулялся. Бодрым шагом добрался до «Победы». А Иван, похоже, уже все жданки сьел. Стоит у машины, головой нервно — туда-сюда.

— Тебя за смертью посылать, Илья! Ну ей Богу, как барышня в салоне нижнего белья!

— А что, доводилось и там ждать?

Он не выдержал и улыбнулся.

— Ну-у, раз бывало. Скажу тебе: вот где ужас-то, все эти кружавчики и тряпочки полупрозрачные… Это брат…

— Не надо мне ужастев всяких, садись в машину, я тебе подарок вручу.

— А подарки я люблю-ю, — Иван споро залез в салон, — давай, доставай.

Я протянул ему «его» пакет, украшенный симпатичным бантом с фиалками.

— И что это? Мармелад братьев Смирновых?

— Ну, почти.

— Заинтригова-ал…

— Упаковку не порви ток, пригодится ещё.

— Понял, не дурак, — почти как давешний еврейчик пробормотал Великий князь и извлёк из яркого пакета деревянный футляр. Открыл. Слегка заторможенно вытащил «ублюдка», присоединил магазин и уставился на меня.

— Коршун, я знаю, что ты — маньяк. Но вот это, — он потряс пистолетом-пулемётом, — уже за гранью добра и зла. Зачем? Зачем тебе и мне в театре вот это?

— Надо. Ты посмотри, какая ляля, а?

— Но не в театр же⁈ — взвыл Иван. — Ну, в качестве запасного оружия в шагоход — это да. А сейчас⁈

— Не ори, князюшко. Предупредили меня. Не очень, знаешь, безопасное представление эта твоя «Красная Аида». Реально тебе говорю, лучше отказаться, чтоб потом… Ежели эти полууголовники такое твердят, то, может, ну его нахрен, а?

Князь покачал в руках «ублюдка» и внезапно спросил:

— Кто предупреждал?

— Волхв, Фридрих Францевич. И не только.

— Ага, волхв, значит… — он сдвинул шторку и открыл окошечко, отделявшее водителя: — на Кузнецкую, мигом, а то опоздаем!

Машина мягко, но мощно ускорилась.

— Ничё так у неё движок, — я попытался сменить тему, но не прокатило.

— Давай говори, чего господа, почти-уголовнички, тебе понарассказали?

— Да нечего особо говорить. Пропадают, говорят, люди на той постановке. И никаких следов. Жандармерия, говорят уже четыре раза носом землю рыла — и ничего.

— И ты, значит, решил максимально затариться? Как с теми бомбами с краской, да?

— Ну… вроде как — да.

— Что и бомбы есть? — с весёлым удивлением воскликнул Иван.

— Бомб нет. А жаль. Было бы к месту…

— Да вы, батенька не маньяк, вы — маньячелло, вас надобно в кунсткамеру, на опыты сдать! Такой редкий экземпляр.

После этого я чёт передумал говорить Ивану, что бомб нет, зато пластинки взрывающиеся для устранения стен есть. Будет ещё склонять меня по-всякому тут. Зато когда они пригодятся — а в том, что они обязательно пригодятся я с каждой минутой почему-то был всё более уверен — тогда и порадую ихнее высочество. Чтоб нос не шибко задирал.

Такшта пока буркнул хмуро:

— Ну, спасибо на добром слове.

— Да пжалста! — саркастически ответил Иван. — Обращайся, ежели чего. Кстати, денег много потратил? Там хоть осталось?

— Иван, я понятия не имею сколько там вообще было, но хватило еле-еле. Дорогой нынче мармелад у Смирновых.

— Не сла-або ты повеселился.

— Тебе б такое веселье. Ага.

Пока разговаривали, приехали на место. Видимо, водитель точно знал куда, потому что кроме как про улицу князюшко ему ничего не указал. Вкатились в красивые чугунные ворота, развернулись вокруг фонтана. Машина, шурша мелкими камешками, остановилась.

— Ну держись, Коршун! — князь был как-то по-особенному бесшабашно весел.

— А чего это?

— Увидишь.

Я приготовился к чему-то неприятному, а оказалось, что ждали девиц, ага. Две тоненькие девушки, одна в белом, вторая в нежно-розовом платьях расцеловались с женщиной у крыльца и запрыгнули в салон «Победы». Расселись на сидении напротив, и сидят, глазками сверкают. Оригинально у них тут… непонятно с кем, непонятно куда.

Нет, допустим, ежели они княжескую «Победу» знают, то понятно с кем. Но куда? И без сопровождения, опять же.

— Знакомьтесь дамы, — Иван галантно, насколько позволял салон, расшаркался, а мне протянули ручки для поцелуев. — Мой боевой товарищ, хорунжий Илья Коршунов. Учится вместе со мной, только на экстерне. Княжны Софья и Мария Гуриели.

— А-а, — протянула одна, — так это вы, хорунжий сбили спесь с нашего прелестного душки? — Иван поморщился, а княжна без промедления добавила: — Ну что, куда вы нас вывезете?

— Обещал «Красную Аиду», — начал Великий князь, — значит туда и…

Его перебили.

— Но у вас, же нет билетов! Это нам доподлинно известно! Потому что… — она полезла в маленькую, обшитую кружевами сумочку, — вот!

В тоненькой ручке были зажаты уже знакомые мне красно-чёрные билеты.

— Однако! Дамы, вы меня удивляете, — Иван улыбнулся и добавил: — Но это совсем не те билеты. А мои — вот! — и достал купленные мною. — Осталось выяснить, идёт ли Владетельный Князь Ростом с нами.

— Не-ет, братик заперся в биллиардной и запивает горе.

— Какое?

— А вот не скажем! — хором, синхронно рассмеялись девушки.

Черноглазые, черноволосые, они были чудо как хороши. Портило их то, что они очень хорошо это знали, и, по-видимому, умели и любили этим пользоваться. Да и поведение княжон меня немного коробило. Как так можно — без сопровождения, с посторонними мужчинами? Или Иван у них на правах друга семьи?

— В любом случае, барышни, я обещал — я сделал! — Иван картинно протянул сестрёнкам по картонке. Те захлопали выразительными глазами. — А третий, уж не обессудьте, я Илье обещал.

Сёстры поняли, что объект их ехидного внимания как-то начинает выпадать из формулы, и дружно нахмурили бровки:

— Погоди… А ты?..

— А мне… — Иван скорбно, со слезой вздохнул, — не хватило билета… Но у вас же есть ещё. Я надеюсь, что вы меня не бросите.

София фыркнула, а Маша слегка исподлобья посмотрела на неё:

— А Серго и Петя?

— А вы им уже обещали? — резко оживился Иван.

— Да, но без конкретных дат…

— Вот и отлично! — у Великого князя аж глаза загорелись. — Вас двое, нас двое и их двое — всё, больше никого звать не нужно! Серго Багратион и Петр Витгенштейн — прекрасная компания, особенно для этой постановки.

По радости Ивана я понял, что оба названных были неплохими бойцами, но напрягло меня другое. Хрена себе фамилии! Это ж по-любому из княжеских родов. Во, компания составилась! Ага, и тут я с ними рядом — казак из Карлука. А Ивану похоже нравилось моё замешательство. Да и девицам, смотрю тоже.

— Илья, — та, что в розовом, наклонилась ко мне и заговорщицким тоном посоветовала, — вы меньше обращайте внимание на титулы. Уж поверьте мне, эти оболтусы, что Петя, что Серго, примут вас, как равного. Если уж Иван принял, то теперь вы во внутреннем круге. И это навсегда.

* * *

Не забывайте ставить лайки! Больше сердечек — выше мотивация у авторов!

23. В ВЕСЕЛОЙ КОМПАНИИ

ХВОРОСТИНУ ТУТ ЯВНО ЖАЛЕЛИ

Княжна София откинулась на спинку кресла и озорно улыбнулась:

— А знаете ли, Илья, в нашем узком кругу мы иногда довольно откровенны. Хотите узнать, какое первое впечатление вы произвели на мою сестру? — сёстры Гуриели словно играли друг с другом в какую-то странную игру, попутно вовлекая в неё окружающих. — А, Мария? Как он тебе?

Машенька нахмурилась, но тут же лучезарно улыбнулась:

— Ну-у не знаю, Соня, какой-то он излишне чопорный. Ты к нему наклонилась, а он кроме твоих глаз никуда и не смотрел. Проигнорировал все усилия итальянских кружевниц, — тут я не совсем понял. Может, это о той прозрачной сеточке, которой прелести Сонечки Гуриели слегка прикрыты?

Соня слегка надулась, но словно подхватила мяч:

— Откровенность за откровенность! Илья, а каково ваше первое впечатление о нас?

Обе слегка прильнули плечами друг ко другу, слегка склонили головки и мило заулыбались. Мне как-то слегка надоело быть предметом насмешек, и я рубанул:

— Коль хотите откровенно, то за такое поведение да речи матушка бы сестёр моих хворостиной выпорола, не взирая на возраст и прежние старания.

— Фи-и, Илья!.. Илья, я разочарована!.. — хором протянули княжны.

— Девочки, не издевайтесь над Коршуном, — вступился Иван. — У парня тяжелая юность, он с четырнадцати лет людей убивает.

— Вот спасибо Иван, — пробормотал я, — рекомендация прям огонь!

Но судя по всему, на барышень это пугающего воздействия не произвело.

— Фи! Я своих первых в двенадцать заморозила, — задрала носик Мария. — Они как раз на папеньку покушаться вздумали. И меня в заложницы взяли.

Софья, вспоминая, протянула:

— Так и было! Эти идиоты позвонили папеньке, и говорят «Ваша дочь у нас! Сейчас вы услышите, как она кричит…»

— Точно! Приволокли меня в кабинет, прям за косы — больно, страшно… Толкнули к телефону — и тут у меня случилась инициация и спонтанный выплеск. Бабах! Иду потом по дороге, реву — где, чего, непонятно, лес какой-то… Хорошо, дилижанс почтовый меня подобрал и до полицейского отделения довёз.

— А жандармерия потом три часа ледяные глыбы расколупывала! — порадовалась за достижение сестрёнки София. — Так что, Ванечка, нам про трагические события юности не рассказывай, на жалость не дави!

— Попрошу обратить внимание, дамы! Маша, ты их заморозила! Да ещё, фактически, случайно, — Иван наклонился к девушкам. — А так чтоб зная, что делаешь? Разрубить пополам, чтоб кровь-кишки на тебя хлестанули?

Обе девушки передёрнулись.

— Ну фу-у-у, же! Ваня, фу-у!!!

— А Боброва его признала знаешь когда?

— Когда его борщом облили? Ты извини, Илья, — Соня прижала ручку к итальянским кружевам, — но это уже исторический случай, его все в академии знают.

— А знаете ли, барышни, почему? — продолжал наседать Иван.

— Не-ет! Ну-ка, ну-ка, расскажи, очень интересно!

— А они в Трансваальским поезде батюшки моего познакомились, и был тогда Коршун в крови.

— И она его спасла?

— Нет. Он её спас, и всех выживших в том вагоне, и папаню её, а в крови он был в чужой. Весь. В чужой крови, супостатов наших. Ну, а тут — суп красный, вот и признала. — Великий князь помолчал. — Оно, конечно… ты уж извини, Илья, подсобрали про тебя мои безопасники информацию. Прям как криминальный роман читается. Ужас натуральный.

Я пожал плечами.

— Ну так, как говорят в Сирии — кисмет!

— Это да.

— Мальчики, хватит киснуть! — всплеснула руками Мария. — Вы сейчас ещё пару бутылок водки выпейте, боевые подвиги вспоминая. Помнишь, Соня?

И девчонки хором затянули «О-ой, то не вечер, то не ве-ечер, мне малым-мало спалось…» причем нарочито имитируя пьяные голоса. Иван заметно смутился.

— Ну было то раз всего… Не конфузьте меня…

БЛИЖНИЙ КРУГ

Пока болтали, «Победа» прикатила на какую-то площадь. Плохо я в Новосибирске пока ориентируюсь — вообще непонятно, где мы. Вышли из машины, подали ручки дамам. Девушки, мигом забыв мои слова о казацком воспитании, совершенно естественно повисли у нас на локтях. Судя по всему, и Софья и сестра её Мария вообще никого не стеснялись. Коробки с «ублюдками» сложили в кожаный саквояж, и Иван самолично тащил их. На вопросительный взгляд спутниц, просто махнул рукой.

Площадь была забита настолько пафосными автомобилями, что княжеская «Победа» совершенно терялась. Любят у нас некоторые шикануть, пыль ближним в глаза пустить. И зачем? Непонятно. Вот, тот же Иван — уж, думаю, князь на такой конфетке мог прикатить, что местные франты слюнями бы подавились от зависти, ан нет — неприметная тёмная «Победа». Оно, конечно, внутрях у оного автомобиля могла быть совсем иная начинка, нежели у обычного салонного варианта, но внешне-то — абсолютно спокойный облик.

Какая, прости Господи, хрень в голову лезет, а? И дамочка, столь фривольно висящая на моём локте, вообще не давала возможности в душевное равновесие прийти. Нервировала. Но не скажешь же ей: иди-ка рядом да ровненько? Некрасиво, вроде как. Да и княжна, опять же.

Вот Иван! Он, поди, и в ум не берёт, в какую неприятную диспозицию меня поставил. Хлеще, чем в варьете голозадом, пень горелый. Варьете — что? Заведение закрытое, а тут мы — как шиш на ровном месте. К примеру, увидь меня сейчас Серафима — очень ей приятно будет? Да и не привык я к излишнему вниманию, а в компании Марии Гуриели мы, кажись, все возможные взгляды с площади собрали. Спасибо, что пялились люди в основном на неё.

Пока я терзался подобными мыслями, к нам подскочили — вот другого слова и не подберёшь — два парня. Оба с военной выправкой, один по виду явно кавказец, второй чем-то на Хагена похож, только волос не белобрысый, а каштановый. И как-то ненавязчиво, пока здоровались, и Софья, и Мария оказались с ними под ручку. Я вздохнул с облегчением, а вот Иван, вижу, недовольно поморщился. Ага, ревнует…

— Пётр, Серго, позвольте представить вам моего боевого товарища, Илью Коршунова.

— Ваня, ты себе товарищей по фамилиям подбираешь? — засмеялся каштановый. — Прошу прощения, за возможно неуместную шутку, хорунжий. Пётр Витгенштейн, будем знакомы. Ежели князь решил представить вас ближнему кругу, значит без чинов, и значит вы весьма достойная личность! Ещё раз, Витгенштейн Пётр, рад знакомству.

— Вот ты бабаболка, — нараспев, с легким акцентом протянул второй парень. Чёрные как смоль волосы, горбоносый профиль. — Серго Багратион, можно просто Серж… — И внезапно, ухватившись за мой правый рукав, вообще без перехода, толкнул Витгенштейна: — Ты видел, а? Нет, ты видел⁈ — с совершенно детским восхищением, он указал на мои нашивки. — Ай, маладца, ай гмири, ай, не спроста Ваня тебя другом считает, а! Ты где это всё получил, дорогой? Дай я тебя обниму! — и реально полез обниматься.

— Ты чего, Серго?

— Петя, ты слепой? Вах! Да такое у нас только годам к тридцати имеют, э! Да и то не все! Ты смотри, две за защиту Родины на дальних Рубежах, Африка и Сирия, вай! Ты смотри! Польша! Азия! Дорогой, дай я тебя расцелую! Ваня, ты меня так удивляешь, я просто в восторге, где ты этого парня отыскал, а?

— Успокойся, Серго! — попытался утихомирить, черезчур впечатлительного кавказского князя Иван. — Я именно поэтому и привёл Илью, познакомить с моими друзьями, чтоб вы все его знали, и уважали, — он с нажимом произнёс последнее слово, — как и я. — уже спокойнее закончил князь, а потом добавил: — Он мне жизнь спас.

С-сука, вот не надо было последнее добавлять. Во-первых, не факт, что такое было — это ж случайность, а второе, мне вообще не понравилось, как они все на меня уставились. Смущаюсь я.

ТЕАТР

— Ладно. Мы тут в театр пришли? Вот и пойдёмте, — завершил неуместные восторги Иван.

— А билеты на «Красную» все проданы, — Пётр развёл руками. — Знаешь, легкий флёр опасности, очень популярная постановка, даже твой титул…

— А мы не будем козырять титулами. Коршун достал три билета, — они опять все уставились на меня, — и у дорогих сестёр Гуриели три билета, которые они коварно выиграли. Надеюсь, дамы поделятся с нами билетами?

— Поделимся! — царственно проговорила Мария, и мы прошли в высокие, отделанные полированной медью двери.

Что сказать — красота, потолки высоченные, люстры сверкают, полы мраморные. Умеют театралы пыль в глаза пустить. Больше всего меня беспокоило, что все поголовно в роскошных одеждах, мужчины даже кое-кто во фраках, дамы в вечерних платьях, и тут я — белая или, вернее, серая ворона. Вот князюшко — гад ползучий! Не удивлюсь, что он меня так подколол за то, что я ту Зизи тискать отказался. Понятно, что он говорил, что идём в театр, но зная Ивана, можно было предположить, что это очередное варьете беспутное, а не светский лоск во всей красе.

Но на нашу компанию смотрели вполне благожелательно. И я не думаю, что все тут знали, кто такой Иван, так-то он не особо светился в светской хронике, в отличие от своего старшего брата и сестры.

— Мальчики, вы не скучайте, мы скоро! И, Петя, много не пей!

Девушки куда-то упорхнули, должно быть в дамскую комнату, оставив нас у буфета.

— Ну что? По пятьдесят? — тут же предложил Витгенштейн. — Скоро представление, а мы ни в одном глазу?

— Тебе Мария что сказала?

— Ой, да ладно тебе, Ваня. Мне им нравиться не обязательно. Это ты у нас… — он осёкся. — Ладно-ладно. Я всё понимаю, был не прав, извини.

— Я же говорил — балаболка! Как есть, — протянул Серго.

Но в буфет мы всё-таки зашли, пристроились у барной стойки.

— Иван, ты мне вот что скажи, — я взял у князя саквояж, пусть у меня будет, так надежнее, — ты зачем дамочек на это, — я выделил голосом последнее слово, — представление позвал? Опасно же!

— Так они же Гуриели!

— Да хоть бы и так, они же девушки!

— Не беспокойся, брат, — Серго хлопнул меня по плечу, — это же Гуриели, это нам стоит чего-либо опасаться, не им.

— Гуриели-Гуриели, — проворчал я. — Именем-то не шибко защитишься.

— Как Морозова сегодня выступила, помнишь? — вклинился Иван.

Я поморщился.

— Ага, такое забудешь!

— А кто у Дашки первые подружайки и — внимание — наставницы?

— В смысле — наставницы?

Половой выставил перед нашей компанией поднос с малюсенькими рюмками коньяка, чуть поболее напёрстка, блюдечками с нарезанным лимоном и бутербродами с красной икрой. Пётр первым цапнул рюмку:

— Все женщины рода Гуриели — чрезвычайно сильные маги. Мужчины — почти пустоцветы, а вот женщины — мама моя! И главное, что они очень рано в силу входят. Вот буквально, только что соплюха в куклы играла — и бах! — магиня силы неимоверной. У них в роду именно поэтому за добродетелью дочерей не следят, во-первых, ты попробуй её к чему-нибудь принудить или оскорбить, а во-вторых, это как бы тренировки у них такие. Традиции рода. Да.

— Ну, в каждой избушке свои погремушки.

— Очень верно сказано, — согласился Иван. — Так, господа, быстренько бахнули, закусили и ждём наши цветы души.

Выпили по двадцать пять грамм, закусили соленым лимоном и бутербродами с икрой.

— Теперь, господа, пока дам нет, разъясним пару моментов, — Иван увлёк всю мужскую компанию в уголок. — Илье было предсказано, чтоб на данной постановке был предельно внимателен. Прям предельно. Поэтому по сторонам смотрим, как бы чего не вышло.

Витгенштейн сразу перестал улыбаться:

— Иван, а зачем мы тогда сюда влезли? Валим нахрен! Мы-то ещё куда ни шло, но рисковать кровью императорского рода, это…

— А теперь заткнулся Петя! Живо! — из Ивана на мгновение выглянул хорунжий Соколов, командир СБШ «Святогор». — Ты что, за меня решаешь, куда и с кем мне ходить? Может, мне всю жизнь за матушкиной юбкой прятаться?

— Не горячись, Ваня, — Серго успокаивающе положил ему руку на плечо. — Никто тебя отсюда не гонит. Но разумную (заметь, я сказал: разумную предосторожность!) нужно соблюдать.

— Да вот она, вот она — разумная предосторожность, — князь ткнул пальцем в саквояж, что висел у меня на локте.

— А что там?

— Закупился Коршун, в ложе покажу — охренеете.

— Фи, мальчики, что за казарменный лексикон! — незаметно подошедшие сёстры заставили нашу компанию хором вздрогнуть. Вот умеют же некоторые подкрадываться! — Хотя мне конечно весьма любопытно, от чего это вы тут собираетесь охреневать? — непосредственно продолжила Софья.

И главное ей-то казарменным выражаться можно, а нам — ни-ни!

— А вот сейчас мы вас проводим в ложу, уединимся, так сказать, и Илья вам всё продемонстрирует. Чтоб, понимаете ли, не производить в публичном месте панику и ажитацию.

— Даже так? Вы меня прям интригуете и смущаете!

— Да-да-да, он такой.

— Князь вы меня окончательно заинтересовали! Илюша, идёмте, я сгораю от любопытства!

По винтовой лестнице поднялись в коридор, потом ещё лесенка, потом ещё коридор, плавно изгибающийся направо, и, наконец, в конце — дверь.

— Нам сюда.

Куда «сюда», я не сразу понял, но, зайдя, уважительно хмыкнул. Пётр привел нас в ложу бельэтажа. Я вообще в таких местах не был. Ежели и ходили в театр с маман, так в партере сидели. Дорого все эти излишества обходятся. Но удобно, не отнять. Такая небольшая, всего на шесть кресел, комнатка. Впереди четыре кресла и чуть позади, на возвышении — ещё два. Девушки наши оккупировали два центральных кресла, Иван сел справа, Пётр слева, ну а мне с Серго достались задние.

— Распаковывай! — скомандовал князь. — Давай пока не началось!

Я достал из саквояжа коробки с «ублюдками».

— Так, этот мой, — Сокол выхватил коробку с надорванной упаковкой.

— Это конфеты? — сёстры с интересом наблюдали за «раздачей слонов».

— Ага, почти! Такие конфеты, просто огонь!

Серго первый развернул коробку, избавив её от бумажной мишуры. И теперь с недоумением крутил в руках переделанный ППД.

— Но тут же приклад деревянный должен быть? Или нет?

— Ага, должен, да не обязан. Коршун, какой барабан думаешь вставить?

— Наверное с крестом.

— Тогда я с «Б», кстати, что это такое?

— Бронебойные.

— Почему я не удивлён?

— Илья, а ты бомбы взял? — Витгенштейн ненавязчиво взял меня за локоть.

— Пётр, и ты туда же? Да вы издеваетесь! Нету у меня бомб!

— Жаль! Я так здорово на них подорвался сегодня, у-ух!

— Ну извини.

— Да ладно! Зато весело было.

— Тебе бы так весело! — возмущённо воскликнул Багратион. — Три пули в живот и ещё саблей угостили.

— Так это ты был, Серго?

Грузин поморщился:

— Ага, я. Погеройствовал… Думал, как щас запрыгну, как… Ну и запрыгнул, да… Но ты молодец, прям, вот дай обниму, молодец.

И обнял. Чего он такой экзальтированный?

— Так, я не поняла, мальчики, — София нахмурила бровки, — а у нас тут война намечается? А почему нам не сказали?

Девушки переглянулись и внезапно окутались меленькими синими искорками.

— Давайте, делитесь! — возмущённо подхватила Мария. — Что тут происходит?

— Маша, Соня, успокойтесь. Всё более-менее под контролем.

— Более или менее?

— Ну, — князь помялся, — более. Коршуну было предупреждение от волхва. Вот и предупредились, — он покачал «ублюдком».

В зале плавно погас свет.

— О! Началось!

Вообще, мне не совсем понятно было название «Красная Аида». В Иркутске мы с маман, когда сестёр культурно «выгуливали», побывали на просто «Аиде». Как положено, несчастная любовь, египтяне, эфиопы, пальмы, пирамиды и фараоны всякие. И поют не по-нашему. Но красиво поют, это не отнять. Ну вот и тут, свет погас, красные бархатные шторы разошлись — и на тебе, всё почти тоже самое.

Сижу смотрю. Опять пальмы и пирамиды. Только больше по сторонам головой верчу, всяких «неприятностев» жду. Знать бы, откуда выскочат?

И вот, поскольку по сторонам глазел — главное-то и пропустил! Там по ходу пьесы один из героев — Радамес, побеждает эфиопов. И вот когда он свою победную песнь завыл, тут-то всё и случилось. Вскидывает, значит, этот Радамес победно руку — и на сцене ка-ак бахнет!

Клубы дыма! Во все стороны всякая мишура летит! А публика хлопает, думает так и надо! Постановка же!

А эта мишура снова как хлопнет!

Внутри у меня всё охолонулось. Чутьё взвыло и прям старые воспоминания с польской накрыли.

Антимагические гранаты!

24. НАТУРАЛЬНО КРАСНАЯ АИДА

В ТЕСНЫХ КОРИДОРАХ

Я рванул князя за рукав:

— Сокол, к бою! — сам судорожно башкой верчу, высматривая цель. — Антимагия! Отступаем! Выводите дам и князя! Да быстрее, мать вашу!

Девчонки испуганно тянули шейки, прям как утята за мамкой, судя по всему, к чему бы семья Гуриели их не готовила, а армейские антимагические гранаты не входили в обучение. Сильно могучие магини мгновенно превратились в растерянных девчонок. Ну, ещё бы, сила есть, внутре бьётся, а наружу — хрен! А вот кто меня удивил, так это Серго. Могучие когти вырвались из кистей, лицо вытянулось в гротескную шерстяную рожу, он вырос над нами аж на метр… ППД в правой руке — лапе? — смотрелся насмешкой.

— Пё-ё-ётр-р-р-р! Две-ер-р-ь! — рык прям волосы на загривке зашевелил.

— Щас! — Пётр рванул ручку, долбанулся плечом в дверь: — Заперто!

— Атака!

Я развернулся к сцене. Два каких-то урода лезут через барьер в нашу ложу! Глаза у обоих золотом горят, как у кошек. Князь дал две короткие очереди, и нежданчики упали обратно в партер. А я успел заметить, как «Радамес» хватает парня из хора и вскрывает правой, поблёскивающей сталью рукой грудь несчастного. Вынутое сердце ещё бьется, вопль затихает, а эта мразь некромантская уже ищет глазами нас. Почему нас? Так наша ложа прямо справа у сцены. По-любому по князеву душу.

Ну, держи, красивый! Не обляпайся! Я смахнул очередью тушку Радамеса, высадив патронов двадцать.

— Петя, отойди! — рванул застёжки патронташа. Как там? «Гладкой стороной к стене»? Прижал к стене рядом с дверью и нажал на гравированный кружок. Глухо бумкнуло, и в стене появилось полутораметровое круглое отверстие. И, кажись, кого-то с той стороны зацепило. Только две пары обрубок ног в штиблетах и двуствольный дробовик покорёженный остался. А противоположная стена вся алым забрызгана, меленько так.

— А почему не дверь? — запоздало спросил Пётр, а потом увидел останки и понимающе кивнул: — Ты знал, да?

— Догадался.

Нас прервал князь:

— Потом, всё потом, быстрее!

В пролом нырнул Серго, и сразу раздались рыки, лязги и испуганные вопли. Кажись, он кого-то рвал. Или ел? Я выскочил в дыру и увидел в коридоре ещё пару разодранных тел, над которыми возвышалась фигура волколака.

— Во! — я показал ему большой палец.

— Си-ильно живучие! — Серго утёр с пасти кровь. — Умир-р-рать не хотят!

— Петя, сестёр, быстрее! Да что вы, как мёртвые?

— Это ты хорошо пошутил, — из пролома вылез Сокол и вытащил Софью. Девушка обеими руками цеплялась за князя и, по-моему, была близка к истерике. Следом выбрался Пётр, поддерживая Марию. Девушки увидели обрывки ног, ошмётья тел и синхронно сползли в обморок. Но пара пощёчин, выданных лично князем, быстро привела их в чуство.

— Ваня! Больно!

— Ну, прости! — он рывком повернулся ко мне: — Коршун, куда щас?

— На выход. Только где он? Я в этих катакомбах буду блудить, сразу говорю.

— Налево и вниз!

— Серго — ты первый! — волколак согласно рыкнул. — Потом я, потом Гуриели, потом Сокол, Пётр — замыкаешь. Смотрите в оба!

— Есть, — за всех ответил Витгенштейн.

Если честно, я так и не понял, с чего это командование вдруг перешло ко мне, но уж ежели так — придётся соответствовать. Только отошли от пролома, как из него вылезли давешние нежданчики. Почему я решил, что это они же? Так дыры в груди от Соколовкого ППД! Только бодрые оба, как новенькие, и руки в кровище по локоть.

Пока Петя бесполезно рвал их тушки короткими очередями, я выхватил револьвер и двумя выстрелами снёс упырям головы.

— В головы следующим стреляйте! — почему-то казалось, что эти враги явно не последние.

Спорым шагом прошли до первой лестницы. Там меня остановила лапа Багратиона. Короткий рык, и Серго прыгнул вниз.

Вопль, хруст.

Я ссыпался по ступеням — увидел разорванное пополам тело с похожим двуствольным дробовиком. Не успел стрельнуть, бедолага. Хотя, в коридорах такое оружие получше наших «ублюдков» будет — целиться не надо. Это ежели успеешь. А когда на тебя такая двуногая волчара прыгает, тут сначала как бы портки не обмарать, а уж потом стрелять будешь.

В конце коридора показалась давешняя Аида — актрисулька, что её играла. И не успел я крикнуть, чтоб значить бежала-спасалась, как она полоснула по кончикам своих пальцев маленьким ножичком и брызнула в нас кровью. Алые капли на лету превратились в маленькие красные спицы. Серго припал на передние лапы, но одна-таки воткнулась ему в плечо. Обиженный рёв, и волколак прыгнул к новому врагу, но не по прямой, а как кошка, наискось на стену, потом на пол, потом вообще на потолок. Лже-Аида с шипением кидалась в него своими красными дротиками. И что-то они у неё не заканчивались. Если это магия, то как же гранаты, что на неё не действуют?

Вот опять всякая хрень в бою в голову лезет.

Я плюхнулся на пол, за труп, и короткими очередями добил диск в Аиду. Точно, магия! Пули рикошетом ушли в пол и потолок отраженные красноватой дымкой, окутавшей магиню.

— Коршун, держи бронебойные! — князь кинул мне свой пистолет-пулемёт. — Кидай свой нам! Пётр, перезаряжай!

Я подхватил князев ППД и начал стрелять как раз в тот момент, когда Серго добрался да магини. Он оттолкнулся от потолка и рухнул на неё сверху, сразу рванув ее с обеих лап. Но Лже-Аида перехватила его когтистые ладони и медленно разжимала хватку. А тут я! И мои семьдесят одна упрочнённая мармеладка. Хотя нет, князь же стрелял… Первые десять-пятнадцать магический щит еще выдержал, а потом схлопнулся. И оставшиеся влетели в тушку как родные. Впечатляющее декольте украсилось дырами, а лапа Серго, смахнувшая голову, закончила бой.

— Ни хрена себе тут актриски! — выдохнул Сокол.

— Петя сзади! — заорали хором сёстры, а потом из пролома вылез давешний Радамес. Значит не убил я его, ж-жаль!

Витгенштейн толкнул вперёд замерших сестёр и принялся, пятясь, от бедра поливать приближающегося некроманта. Через мгновение к нему присоединился князь, но на вражеского мага это совершенно не производило впечатления. Он просто медленно шёл, толкая впереди себя серый щит, который шёл радужными разводами от попаданий.

— Сокол, Петя, назад, сестёр тащи, я прикрою!

Чего прикрою? Как? Чем? Мыслей вообще не было, но оставлять гражданских на расправу некроту? Я судорожно вставил последний барабан, вытащил кольт и, стреляя с двух рук, побежал на некроманта. Бежал, стрелял, пока патроны не кончились. А потом осознал, что вишу на руке мага, а он с удивлением смотрит на паутинное бельё. Видать хотел пробить грудь, как тому парню из хора, да не смог. Последнее, что помню –вытаскиваю пластинку деструктора и вжимаю её прямо в лоб мага.

— И-илю-у-ха-а! — меня кто-то бил по щекам. Ага, князь! Самолично, не побрезговал! Оказалось, меня тащил по коридору Пётр, а Иван проводил процедуры ускоренной реанимации.

— Хуатит! Тьфу, хватит меня бить!

— А говорил бомб нету, — совершенно не к месту брякнул Витгенштейн.

— Чтоб у Коршуна бомб не было? — хохотнул Иван на боевом взводе. — Такого не бывает. Он немца в плен в Сирии взял, когда посрать пошёл!

— Ваня! Фу-у-у! — хором очнулись Гуриели. — Гадость какая!

— Простите дамы, но из песни слов не выкинешь. Сам доклад читал. Оно, конечно, может присочинили, но всё ж — документ!

— Документ! — сердито проворчал я. — Пень горелый! Ты кроме мордобития про другие приёмы первой помощи слыхал хоть? Пётр, отпусти меня, сам пойду.

— Так раньше всегда срабатывало… — несколько сконфуженно пробормотал Иван.

Пётр прислонил меня к стене, я тряхнул головой, качнуло. Мы стояли в каком-то коридоре, впереди были несколько выбитых дверей, и где-то там яростно рычал Серго.

— Патроны остались?

— У меня полбарабана простых и один полный с крестом.

— У меня полный с крестом и всё.

— А у меня я не знаю какой, — неожиданно прозвучал женский голос. Мария неловко держала в руках ППД. — Это Серго уронил, а я подобрала.

— И вот ещё, — Соня держала в одной руке барабан с патронами, — и это… — она протянула вперёд дробовик. — Оно только в крови всё, я не знаю…

— Живём! Молодцы, прям боевые подруги! — девчонки заалели от похвалы.

— Идти можешь, Коршун?

— Да, более-менее. С этим некротом что?

— Ну, ежели он себя из сандалей восстанавливать не умеет, то всё замечательно, а так, ну… я не знаю.

— Правильно Серго говорит, — усмехнулась Мария, — балабол ты, Пётр.

— Ты лучше скажи, у тебя что ещё есть? — спросил меня Иван. И главное все дружно на меня уставились. — Из оружия, конечно. Знать надо, на что рассчитывать.

— Да всё то, что на слаживании было. За исключением бомб с краской. Значит два пистолета, револьвер и сабля.

— И всё?

— И всё, блин горелый! — я помолчал. — Ну и эти разрушители стен. Их вообще всего четыре осталось!

— А говорил бомб нет, — снова укорил меня Витгенштейн.

— А их и нет! Ну, хватит уже, достали до печёнок, ей Богу! Не бомбы это!

— Ты это сандалям некроманта скажи, — буркнул Петя.

— Илюша, Петя, не злитесь! Вот, держите, — княжна София протянула мне изгвазданный в крови дробовик. — Лучше проверьте заранее.

Я привычно переломил стволы. Нормально, патроны на месте, и ещё четыре на приклад приспособлены. Вытянул один. Как и думал — картечь два нуля, как на косулю. Ну и для человека, да ежели в упор — за глаза. Сам дробовик — обычная «уточница» Ижевского завода, что в Вятской губернии. Новенький, ещё не пользованный. Щас, конечно, в крови и прочих останках прежнего владельца… да мне не до брезгливых сантиментов.

— Илюша, вот… — Соня протянула мне беленький кружевной платочек.

— Спасибо, да мне без надобности, — вскинул, прижал к плечу, нормально.

— Да подожди, — княжна полезла вытирать испачканную щеку.

— Ну всё, брат, попал ты, — Иван коротко хохотнул, но потом посерьёзнел: — Все готовы? Ты как Коршун?

— Нормально. Диспозиция та же. Нам вперёд. Где Серго прошёлся, там, чую, живых супостатов нет. А ежели кто и живой, упокоим!

Мы осторожно пошли дальше по коридору.

Вообще — полная иллюзия трансваальского вагона, тоже полированная бронза и хрусталь светильников, под ногами — ухряпанный кровью ковёр, и чего дальше ждать — непонятно. А главное — шок от антимагических гранат не проходит! Я ж в Польше-то смертью супостатовой его сбил. А теперь когда отпустит, непонятно.

Из правой комнатки со сломанной дверью выскочил Серго. Весь в крови, одёжа какая на ём ещё оставалась — изорвана, глаза горят! Красавец!

— Ёш твою меть! Ты в следующий раз предупреждай! Серж, я ж тебя чуть не пристрелил!

— Пр-р-ростите!

— Ладно, давай к выходу потихоньку.

Вышли в холл театра. Под ногами хрустит стекло. Никого, как в дурном сне. Что, всех зрителей поубивали? Да не может же такого быть! Или, пока мы там телепались, поразбежались все?

— Справа!

Такой же золотоглазый упырь, как те, что запрыгнули к нам в ложу, волоком тащил девушку к выходу. Увидел нас, уронил ношу и прыжком метнулся к нашей группе. Ну, я и встретил его дуплетом. Ничо так «утятница»! Упыря унесло и долбануло о колонну, подскочивший Серго ударом лапы оторвал ему голову.

— Пётр, проверь! — я кивнул на лежащую ничком жертву упыря.

— Жива.

— Девочки, вам тащить придётся. У нас руки заняты.

— Конечно!

Сёстры споро подняли девушку. Витгенштейн кивнул:

— Что, Вань, может, твоя фирменная реанимация?

— Иди в… пардон…

Пётр коротко хохотнул. В этот момент от дальнего от нас угла фойе, где был вход (а для нас, значит, выход) раздался грохот взрыва. Я аж присел.

— Нам туда надо?

— А как по-другому?

— Сокол, не тупи! — я подошёл к ближайшей стене и вдавил в неё деструктор. Хлопок! И вот вам проход в соседнюю комнату. Была идея таким макаром вырубить себе новый выход. Только вот князь рванул меня за руку.

— Ты чего творишь? Это ж наше самое сильное оружие, а ты его на стены тратишь!

— Ну не через центральный же выход переться! Там вообще-то бой, если ты не слышишь, а у нас гражданские, да ещё раненая!

— Да понимаю я! Сколько бомб осталось?

— Три, — за прорубленной мною дырой был какой-то коридор. Как же они меня достали, не театр, а лабиринт Минотавра! — Давай по коридору, ну должно же хоть какое-то окно быть?

— Идея! Ищем окна! — Серго первый нырнул в коридор.

Слава Богу, никого, ни врагов, ни зрителей, ни участников спектакля. Пронеслись по коридору до поворота, а за ним две двери и — аллилуйя! — окно!

Пока Пётр возился с защёлками, я осмотрел найдёну. Ну синяки, шишка на голове. Глаза мутные. Будь я в силе, хоть какую-то лечилку сквозь неё бы прогнал, да и сёстры-княгини, думаю, не только боевое умеют. А так… пока терпи, вырвемся — первым делом тебя к докторам.

— Готово! — Пётр отскочил от окна.

— На счёт «три»! Серго, я распахиваю окно, ты прыгаешь. Но далеко от него не уходи! Потом я. И, если всё нормально — князь, девушки. Петя, прикроешь!

— Есть!

— Раз, два, три! — я распахнул створки.

Волколак прыгнул в окно. Я рванулся следом. Пока прыгал, долбанулся плечом о какой-то мраморный столбик. Понаставят декоративной хрени, а у меня теперь плечо отнимается! Больно, с-сука!

Пока шипел ругательства, судорожно оглядывался. Рядом хрипло дышал Серго. Мы оказались в купе каких-то кустов, которыми была обсажена площадь у входа.

ТЕАТРАЛЬНЫЙ ДВОР

Нас пока не заметили. И слава Богу! Потому что на площади шёл реальный магический бой.

Фараон из постановки и евойная дочь, Амнерис (в смысле — актёры) стояли на площадке перед входом в театр и успешно отражали атаки жандармерии и редких магов, пришедших властям на помощь. Ну у жандармов-то что — револьверы, из которых они и палили, прячась за переломанными автомобилями. Судя по всему, фараон держал щит, а Амнерис кидалась уже знакомыми мне красными спицами. А потом очередной упырь подтащил к фараону тело какого-то тучного мужчины. И этот урод египетский, не прекращая волшбу, вырвал у несчастного сердце. Сжал его — и словно выше стал. Да эта мразь таким образом себе энергию и силу качает! То-то его антимагия не взяла!

— Ну? — из окна высунулся князь.

— Тихонько давай, — я ткнул рукой, — вдоль стены ползком уводи девок.

Сокол мягко спрыгнул на траву. Присел рядом.

— Ты не охренел? Петя покусал? — шепотом прошипел Иван. — Тебя прям щас послать или сам пойдёшь? Чтоб русский офицер за спинами друзей прятался⁈

— Да тихо ты, не рычи! Ваня, ну правда, мне ж потом император голову открутит, это ежели твой папан раньше не успеет. Тащи девок в безопасное место.

— А ты?

— А что я? Там ещё двое магов. Один такой же как тот, которого я деструктором пришиб, и баба с красными иглами. Они, прикинь, людьми подпитываются. Уводи девок, князь, спасай их, я тут останусь, прикрою, может, последний бой, но не уйду я!

— Это ты красиво придумал. Молодец! Герой! — что-то в словах Ивана интонация с смыслом слов не совпадала. — Соня, Маша, ползком за кустами тащите раненую, и чтоб ни звука мне! — и без перехода: — Подвинься!

Он подполз справа и выставил свой ППД сквозь стволики кустов. Нашу возню не замечали, а может, просто не обращали внимания. Там, на площади перед входом, творилось такое, что наши переползания никого не впечатляли. Рядом упал Пётр.

— Ну?

— Баранки гну! Ежели мы сейчас разом влупим, может, щит просядет?

— А если не просядет?

И, главное, от меня ответа ждут.

— Щит держится за счёт чего?

— Так, ясен пень, за счёт подпитки людьми!

— Значит, мы прижмём эту парочку, обеспечим им максимальную нагрузку на щиты, а ты, Серго, сможешь со спины обойти и помощников покромсать, чтоб приток энергии перекрыть?

Серго посмотрел на меня, потом с сомнением — на фасад театра. Там, конечно, декоративных завитушек хватало, но волколак — всё-таки не рысь, по стенам лазить. Гос-споди, как же у него из пасти кровью воняет!

— Попр-робую.

И полез по водосточной трубе на крышу, загрохотал там по железу крыши длинными прыжками.

Я лег на землю и положил перед собой два оставшихся патрона к ружью. Выцелил фараона, благо, было до него ну метров тридцать.

— Ну, ребятки, к бою. Стрельба по прибытию Серго на место.

И тут он упал с входного портика прямо на головы двум некросовским помощникам. «Фараон» с «дочуркой» дёрнулись.

Стоя-ять!

Н-на! Жахнуло ружьё, я не глядя на результат, переломил его и дослал патроны. Рядом ударили очереди Ивана и Петра. На всю ёмкость барабана, на все деньги! Жандармы, обложившие площадь, почуяв подмогу, тоже приободрились и усилили огонь, и некросы вынуждены были застыть на месте.

Н-на! Ещё дуплет в мага. Ружьё в сторону! Я принялся заливать врагов очередями из ППД. Пока всё летело в щит, но не вечный же он у них!

Серго крутился в редеющем кругу золотоглазых.

— Эх, патронов мало! — крикнул Петя, и его ППД замолчал, следом Иванов и последним — мой.

— Ну, всё, братцы, — я привстал на колено. — Сокол, тебе, кольт. Тебе, Петя, револьверт. А мне сабелька осталась. Пошли.

И тут на сцене появились новые участники.

Небрежно поводя рукой, расшвыривая автомобили, освобождая себе проход, прямо на вражеских магов шла Дарья Морозова. И брильянтов на ней было как бы не втрое больше, чем обычно, отчего Дашка натурально напоминала ходячую люстру. А за ней, чуть сзади и слева, шла женщина, с которой прощались Гуриели перед походом в театр. И булыжная мостовая прогибалась от совместной мощи этих магинь.

— Ой, мама! — совершенно искренне сказал Пётр.

Вражеские маги с тревогой переглянулись. Ссыте, когда страшно, гады?

И тут в дело вступили Морозова и магиня из дома Гуриели. Огромный кусок льда долбанулся в щит фараона, того аж метра на два назад проволокло. И вместе со щитом! Воспользовавшись тем, что серая линза больше не прикрывает магичку, тонкие пики камня, мгновенно выросшие из земли, буквально пронизали тело «дочки».

К чести фараона, он не побежал. А может, и не успел уже. Он только взмахнул рукой, отправляя в Дашку какую-то серую хмарь, как на спину ему упал Серго. В сторону полетела рука, потом голова, а волколак продолжал рвать тело мага.

Ледяное лезвие разрубило по диагонали тело Амнерис, и снежная вьюга снесла хмарь в сторону. Автомобили, на которые она попала, потекли ржавыми кляксами…

— Хватит, хватит, хороший волчок! Иди, за ушком почешу! Я больше никого не чувствую. Всё кончилось.

— Дур-р-ра ты Да-ашка-а! — Серго откинул в сторону ошмётки тела и судорожно подёргивался. А потом я понял, что он так меняется. Вскоре перед нами предстал прежний горбоносый красавец. Весь в крови и лохмотьях одежды. Но я-то помнил, как у него из пасти пахло кровью и смертью…

— Братцы, давайте сюда, хватит валяться, — крикнул нам Серго. — Кавалерия прибыла, всё порешали!

— Где мои дочери, Багратион? — рявкнула маман Гуриели.

— Так вон там, — из кустов встал Иван, махнул рукой за наши спины, — живы и здоровы.

25. ЯВЛЕНИЕ ЗНАЧИМЫХ ФИГУР

ЭТА ПЕСНЯ ХОРОША, НАЧИНАЙ С НАЧАЛА!

Пожалуй, я пропущу рассказы о том, как все обнимались, целовались, плакали и прочие счастливые моменты, а? Потому что потом началась та же самая тягомотина, что и при ограблении банка. Только гораздо серьёзнее. Меня настоятельно пригласили в какую-то комнатушку этого псевдотеатра. Усадили за стол. Через двадцать минут — видимо, решив, что я созрел, вошёл здоровенный капитан. Сел напротив и ещё минут десять разглядывал какие-то бумажки на столе.

Возможно, он думал, что это как-нибудь подвигнет меня на какие-то признания? Ну, не знаю. Прям детский сад. Ежели б хотел, вот прям срочная необходимость была бы — ушёл бы. Они ж у меня даже деструкторы не забрали. Вообще не обыскивали. Типа мы вам так доверяем, так доверяем. Ага.

Я откинулся на стуле поудобнее, ноги вытянул — наскакались мы сегодня, честное слово.

Наконец капитан закончил перекладывать бумажки, вынул из нагрудного кармана пенсне и вперил в меня сквозь него пронзительный взгляд. Не знаю, чего он хотел добиться, но меня после сегодняшнего длинного, суетного и кровавого дня на хи-хи прибило. Да к тому ж несоответствие здоровенного, бугрящегося мышцами тела — и лица, которое подошло бы скорее гимназисту, ещё пенсне это. Почему-то мне думается, стёкла в том пенсне обычные, для психического воздействия на меня капитан их одел. Гос-споди, какая чушь в голову лезет, я порой сам себе удивляюсь.

— Ну что, господин хорунжий?

Оригинальное начало, ага! А поддержим капитана в оригинальности!

— Прекрасно, господин капитан!

— Что «прекрасно»? — о! немножко вылетел из образа. Это тебе брат не тут! Не общался ты с нашим особистом, вот там беседы были, это да-а!

— А что, «ну что?», господин капитан?

— Не хамите!

— И не собирался!

Он заметно встряхнулся.

— Так, что-то у нас беседа не туда пошла. Давайте с начала!

— Ага! Я и говорю, «прекрасно, господин капитан»!

— Да что прекрасно-то⁈

— Ну вы же сказали начать разговор сначала.

— Так. Стоп! — он помолчал. — Представлюсь, имперский дознаватель Самарин Вениамин Юрьевич. Мне поручено провести предварительное дознание по вашему делу. — он внимательно посмотрел на меня поверх пенсне.

— О! На меня уже дело завели? Прелестно! Ну проводите, кто ж вам запретит?

— Дня начала, по порядку. Имя, фамилия, отчество?

— Коршунов Илья Алексеевич, хорунжий Иркутского казачьего войска. Не судим, не привлекался. Имеются благодарности и награды, — ну а что, я тоже читал «Петербургские трущобы» господина Крестовского.

Капитан поперхнулся.

— Ну, зачем же там официально? Мы же сейчас просто беседуем.

— Ага, и для этой простой беседы нужно начинать с «Имя-фамилия-отчество»? Господин дознаватель, вы или сразу к делу переходите, или пошёл я. Время позднее, устал, выспаться нужно, день был длинный.

— Хорошо. Судя по всему, вы человек прямой, так и я постараюсь соответствовать.

— Отлично.

— Итак, нужно разъяснить несколько вопросов. Первый. Кто надоумил вас привезти на смертельно-опасное мероприятие особу императорской крови и нескольких отпрысков княжеских родов?

— О как, сразу измену шьём, капитан? — что-то после таких обвинений называть дознавателя господином расхотелось.

— А как ещё ваши действия можно трактовать?

— Знаете, на сем моменте наше общение предлагаю завершить. Без толку.

— Ну что ж вы так сразу? Мы же ещё и не начинали по-настоящему общаться. Вы же понимаете, что к подобным вам существуют различные методы дознания?

— Капитан, вы бессмертный?

Он помолчал и медленно продолжил:

— Что вы имеете в виду? Вы угрожаете имперскому дознавателю? Вы понимаете, что это уже статья, помимо всего остального.

— Капитан, снизойду до вашего уровня и разъясню предельно просто. Вы угрожаете «различными методами дознания» боевому офицеру. Мало того, ваши, — я махнул рукой, — подопечные даже не соизволили меня обыскать и изъять оружие. Даже саблю, это уже ни в какие ворота не лезет. Это раз. Второе. Я боевой маг, учащийся в местной магической академии. То есть способен на многое даже без оружия. И так, с ходу, прям в лоб, обвинять меня в измене? Ну, как говорят сестры Гуриели: «Фу-у-у!». Грубо и непрофессионально. Чисто технически размышляя, я способен выйти из этого помещения при любом, я уточняю: при любом лично вашем противодействии. Ещё раз — «Фу-у!»

Самарин улыбнулся.

— Хотелось бы на это посмотреть. И сейчас я не шучу. Правда интересно. Давайте чисто умозрительно представим, что вы сможете погасить лицензированного блокатора магии, вашего покорного слугу, — он положил руку на грудь. — Такое возможно. Хотя, насколько я знаю, вы не настолько сильны. И даже справитесь со взводом охраны, что стоит за дверью и внимательно следит за развитием нашей беседы. В это, зная ваши подвиги, верится больше. Но что вы сделаете с Владетельной княгиней Гуриели? Которая, вместе с шефом лейб-гвардии Егерского полка, князем Багратионом, ожидает результатов нашей беседы? И это не считая людей сопровождения, без которых подобные особы не передвигаются.

Я похлопал.

— Здорово! Напугали меня силой неимоверной. А как же быть с детьми их?

— А что не так с детьми? — дознаватель заметно подобрался.

— Да типун вам на язык, почему не так-то? Надеюсь всё хорошо, по крайней мере, на момент нашего расставания всё было хорошо. Я к тому веду, вот внезапно спросят сестры-княжны у матушки, а где, мол, Илюша свет Коршунов, казак, которому мы щеки от крови утирали? Куда подевался? Или Серго Багратион спросит папеньку, «а где боевой товарищ мой Илюха?» И что они им ответят? «Замуче-ен в тя-ажёлой неволе!». А кем замучен? Самарин Вениамин Юрьевич, имперский дознаватель? А подать его сюда! Как вам такое возможное развитие событий?

— Ну, стоит согласиться, подобный вариант не исключён.

— Это ежели ещё совсем исключить Его императорское Высочество князя Ивана Кирилловича.

— А с ним что не так?

Я всплеснул руками.

— Вениамин Юрьевич! Вы в своём уме? Да даже за одно такое предположение только я готов вас на дуэль вызвать. Это если соответствующие органы первыми не успеют. Все с ним прекрасно. Может, в пыли был вывалян, когда мы последний раз виделись. Так и я фиалками не благоухаю, — я развёл руками, — последствия «Красной Аиды».

Дознаватель минут пять молчал, сидел думал.

— Знаете, господин хорунжий, наш разговор с самого начала пошёл куда-то не туда.

— Предложите начать сначала? В очередной раз?

— Ну а как ещё?

— Прекрасно, господин капитан.

Он даже слегка улыбнулся.

— Вопрос первый. Где и как вы приобрели билеты на данное мероприятие?

— Его императорское Высочество Иван Кириллович попросил купить. Подвёз к лавке, я зашёл, купил три билета.

— Прям лично Великий князь?

— Лично Великий князь. Это легко проверить.

— А почему три? Считая вас, Великого князя, княгинь Гуриели, князя Багратиона, князя Витгенштейна — шесть человек же?

— У княжон были собственные три билета, итого, как можете сосчитать шесть билетов, как нас и было.

— А ППД? Вы с ними всегда в театр ходите?

— Вениамин Юрьевич, ваши попытки пошутить уже вызывают оскомину. Пистолеты-пулемёты были куплены мной после предупреждения продавца билетов и настоятельной рекомендации третьих лиц. Как мне было сказано, пропадают люди на подобной постановке. Кстати, а как пропадали-то? Это ж уголовное преступление!

— Так и пропадали! Тихо, без шума. Пошёл человек в театр, а домой не пришёл. И искали, даже с собаками, со следящими артефактами — ноль. Вошёл человек в здание, да не вышел, но месяц уже как ни одной пропажи!

— Ну, не знаю…

— Вот и жандармерия не знала.

Дверь внезапно распахнулась и в комнату зашёл Иван. И вот как-то у него это получается, а? Прям сразу ясно — вошёл Великий Князь. Легкая скука на лице, плавные, немного вальяжные движения, позёр, блин горелый.

— Илья, ну сколько тебя ждать? Сидите, сидите, господин дознаватель, — и эдак ручкой повёл, — там уже и Багратионы, и Гуриели заждались. Желают спасителя лично лицезреть. А тебя нет! Некрасиво, право. Пошли, хватит чепухой маяться.

— Ваше императорское Высочество, позвольте…

— Сидеть! — из Великого князя выглянул хорунжий Сокол: — Сидеть! У тебя бумажки есть? Ручка? Вот и попиши что-нибудь! Пошли, Коршун!

Я, извиняясь, пожал плечами.

— Пойду я, Вениамин Юрьич, вы уж не серчайте. Может, потом договорим. Доброй вам ночи.

БЛАГОДАРНОСТИ

Покинули мы, в общем, сей негостеприимный кабинет — а в коридоре, и правда, взвод жандармов стоит. По стойке смирно, вдоль стены. Увидели Ивана, ещё сильнее вытянулись. И глазами преданно едят. Ещё бы, такая персона!

Вышли во двор. Господи, прохлада ночная, хорошо-то как! Великий князь бодро рысил впереди:

— Ты чего сразу мной не запугал эту душу чернильную?

— А зачем? Иван, человек свою работу выполняет. Вот ты в Сирии, небось, после боевых докладные записки писал, не отвиливал?

Иван передёрнулся.

— Я как вспомню ту гору писанины…

— Вот и тут. Один мой знакомый полицейский знаешь как мне сказал?

— Ну-ка-ну-ка, интересно!

Я скорчил надменную чопорную морду:

— Молодой человек, геройствовали? Извольте соответствовать!

Проржались. А пока смеялись, подошли к окружённым тремя кольцами охраны двум здоровенным автомобилям. А на перекрёстке ещё и «Воевода» стоит, сшестерёнными стволами пушек поводит. Мда, тут, не дай Бог, чихнёшь ненароком, тебя какой-нибудь снайпер и чпокнет. И это хорошо, если не один.

— Сурово тут.

— А толку-то сейчас, после драки кулаками махать? Ежели б не твои ППД да бомбы, вся эта мишура никому бы не упёрлась.

— Слышь, Иван, давай казарменный лексикон уберём, хоть временно? Княгиня там, неудобно…

— Ладно, давай. Ты вообще готовься, щас тобой восхищаться будут. А я в стороне постою, ржать над тобой буду, так и знай!

— Вот ты негодяй, Сокол!

— На том стоим! У тебя такое лицо обычно… — он предвкушающе хохотнул.

Подошли к автомобилям, из которых тут же выскочили сёстры-княжны и с визгом повисли у меня на плечах. Блин горелый! Вообще тормозов ни у одной нету.

— Отчего так долго, Илюша⁈ Мы уже все изволновались! И маменька, и все хотят тебе спасибо сказать, а тебя нет и нет!

Вышел Серго, а за ним Пётр.

— Дамы, ну успокойтесь, успокойтесь! Беседовали с дознавателем. Нужно же им картину хоть общую составить.

— Господа, представьте нам вашего друга!

Опа, я понял от кого сестры получили умение так незаметно подкрадываться. Немного в стороне, рядом с горбоносым мужчиной в мундире с генеральскими эполетами стояла магиня, пришедшая с Морозовой на бой, Владетельная княжна Гуриели. Чёт мне очково. Прям при матери на простого казака вешаться? Дочерей-то она не накажет, а казаку оному может вообще неслабо прилететь! Вперёд вышел Иван.

— Владетельная княжна, князь, позвольте представить вам, моего друга и боевого товарища, хорунжего Иркутского казачьего войска, Илью Коршунова! — я щёлкнул каблуками и коротко поклонился. — Если бы не его решительность, — Иван помялся, — и, чего уж говорить, предприимчивость… вот уж не знаю, говорили ли мы с вами бы.

— Это да, отец, он нам сегодня жизнь спас, — а это уже Серго. И руку мне на плечо положил. Вот тянет же его на всякие обнимашки. Может, потому что волколак?

— А ещё я с ним учусь в одном классе, — о, и Морозова тут, брильянтами сверкает, — правда, Илья?

— Очень рад видеть тебя Дарья, ваше совместное выступление, — я поклонился ей и Владетельной княжне, — это было… э-э-э… феерически красиво!

— У меня почему-то складывается впечатление, что вы его защищать вздумали. Так не обвиняют же его ни в чём, — князь-генерал Багратион покровительственно улыбнулся.

Ага, ага, это вы капитану-дознавателю расскажите.

А потом воздух над площадкой рядом с автомобилями вспучился огромной изогнутой линзой, Гуриели и Морозова совместно окутались щитами, и лишь Иван обрадованно шагнул к магическому безобразию.

Линза схлопнулась, оставив на брусчатке площади СмСШ «Архангел» и двух мужчин в гражданской одежде. Женщины присели в книксене, а мы с Петром, Серго и его отцом склонили головы. Нас почтили своим посещением самый сильный маг России, император всероссийский Андрей Федорович, и его брат, Великий князь Кирилл Федорович.

— Дядя, папа, рад видеть вас в добром здравии! — Иван поручкался с дядей и попытался обнять отца.

Великий князь лишь сурово качнул головой:

— А уж мы-то как рады! Опять в очередную жопу — пардон, дамы! — залез? Опять чудом живой? Ты еще скажи, что опять… Да не может быть! Коршунов⁈ Ты⁈ Да быть же того не может!

— Кто Коршунов? — благожелательно протянул император. — Ты мне столько про него рассказывал…

— Да вот он, в походной форме!

— А что ж он в театр, да не в парадке? Непорядок!

— Виноват! Ваше! Императорское! Величество!

— Да не тянись ты так. Мы сегодня не по протоколу.

— Есть! — ага, «не тянись», тут такие люди!!! Сам! Император! Не на парадном портрете, а живой! Рядом! Да ежели жив останусь, мне ж весь Карлук обзавидуется! Да какой Карлук, пол-Иркутска!

— Ох как глазами сверкает! Приятно, что есть еще военные, которые уважают своего императора, а не как ты, негодяй!

— Виноват! Ваше! Императорское! Величество! — Иван вытянулся не хуже меня.

— Уже лучше, хотя зная твою шкодливую натуру, Ваня, верится с трудом. Так, нам присесть, чаю и этих ваших, — император повел пальцами, — печенек…

— Слушаю, ваше величество! — откликнулась… пустота у плеча Андрея Федоровича. Император бегло осмотрелся: — Пойдёмте, господа, у нас нет желания стоять на улице.

И направился к театру.

Мда, вот здорово вообще! Там же сейчас такое творится, по-любому прибраться не успели. Да пока дознаватели с жандармерией не закончат, никто и не будет лоск наводить. И вот в этот бардак изволит император шагать.

Но Андрей Федорович, видимо, нисколько не боялся запачкаться. Постоял, с живейшим интересом посмотрел на художественную скульптуру — «Разрубленная Амнерис на пиках камня», подошёл к останкам мага.

— Это, я так понимаю, твоего сыночка работа? — он улыбаясь смотрел на старшего Багратиона.

— Так точно, Ваше Императорское Величество!

— Иессе Ливанович! Я же сказал, не по протоколу!

— Да он это, и вот этих тоже он, — князь Багратион кивнул на останки упырей.

— Молодец, но как-то неаккуратно. Стиля не хватает, ты уж подучи его.

— Слушаюсь!

— Вот и хорошо! Ну веди Иван, показывай свои геройства! — и сам, не дожидаясь рассказа, пошёл по залу, что характерно, прямо в сторону коридора, в нашу ложу.

— Да не было там никаких геройств, только стреляли зря, — Ивану явно было не по себе.

— А что так? — похоже императору доставляло удовольствие поддевать племянника, — Да и не совсем зря, — он кивнул на безголовый труп «Аиды», — кто-то же сделал вот это? Кстати, а почему не магией?

— Так гранаты эти антимагические шарахнули — и всё, одни ППД остались, ну и ещё потом Коршун ружьё подобрал, хотя нет, ружьё же Соня подобрала. Если бы не бомбы…

— Бомбы? — император быстро повернулся к Ивану. — С этого момента поподробнее.

Судя по всему, под ласковым взглядом дяди Иван быстро потерял свою уверенность.

— Ну… мы когда билеты покупали, Илье волхв…

— Волхв? Интересно, продолжай, продолжай…

— Ну… волхв предсказал всякие неприятности и велел соответствовать. И в лавку отправил. Коршун там и закупился всяким… — окончательно смолк Иван.

— И чем же это всяким? Да ты говори, говори… А то как по всяким злачным местам бегать — он первый, а как рассказать дяде — стесняется.

Сокол вытянулся, крупно сглотнул и продолжил:

— На деньги, выделенные мной, хорунжий Коршунов закупил четыре пистолета-пулемета ППД, переделанные под ближний бой, а также…

— Стоп! Ты мне казёнщину не гони! Я её почитаю потом, в докладах. Ты мне нормальными словами рассказывай!

— Так я и рассказываю. Короче, он ППД и эти уничтожители стен… артефакты такие… Коршун, покажи!

Я полез патронташ с деструкторами, но рука замерла на полпути. Её словно сжали невидимые тиски. И, кажись, к горлу чего-то холодное прикоснулось.

— Отставить! — коротко скомандовал император. И меня отпустили.

— Я медленно, — почему-то пояснил я свои действия. Император благожелательно кивнул, и я действительно медленно и предельно плавно достал патронташ с деструкторами. — А куда? Э?.. — патронташ проплыл по воздуху и лёг в руки Императора. — Только к активатору не прикасайтесь!

— Да знаю я, не беспокойся… — Андрей Федорович достал пластинку, посмотрел, положил обратно в кармашек. — И что вы «Консервным ножом» делали?

Он посмотрел на наши вытянутые лица и вздохнул:

— Эх, молодёжь! Учить вас ещё и учить. Это артефакты грабителей банков — сейфы вскрывать! Ну так что вы с ними делали?

— Аккуратно, Ваше Императорское Величество, не наступите! Там это… ноги, которые от второго мага остались. Вот его Коршун и того, отконсервил.

Император аккуратно обошёл останки мага. Довольно прицыкнул:

— Оригинально! Весьма! Чтоб так «Нож» использовать, это да-а!

— Там ещё у двери двух так же вскрыло.

— Так значит это не экспромт, а Илья?

— Осмелюсь доложить, чистая импровизация, Ваше Императорское Величество!

— Господи, что ж ты так орёшь? Повелеваю! — я вытянулся в струнку. — В дальнейшем говорить при мне тихим спокойным голосом!

— Е-есть! — уже гораздо тише проговорил я.

26. МОНАРШАЯ ВОЛЯ

САМОЕ СТРАННОЕ ЧАЕПИТИЕ

После осмотра (причём у меня создалось стойкое впечатление, что император знал почти всё заранее, и лишь создавал для нас иллюзию экскурсии) мы прошли в фойе. Трупы упырей и осколки стекла и штукатурки уже убрали, но обстановка была явно не для приёма на высшем уровне. Посреди разгромленного зала стоял такой неуместный здесь стол. Белейшая скатерть, самовар, чайные пары тончайшего фарфора и большое блюдо с печеньем. Всё как император просил. Андрей Федорович лично придвинул стульчик для Владетельной княгини, мы расселись, и император, взяв возникшую из ниоткуда пухлую папку, принялся рассеянно листать её.

— Удивительны дела Твои, Господи. Вы, господа, воистину созданы друг для друга. И я сейчас не имею ввиду матримониальные планы Гуриели, — сёстры стрельнули друг в друга глазами. — Я вот про этих шалопаев. — он кивнул на Ивана, Серго и Петра. Помолчал и добавил: — Я тоже был молод, но имейте совесть, господа. Количество ваших приключений уже перехлёстывает всякие рамки. Настоятельно прошу, — он чуть наклонился к ним, — уймитесь. Я не желаю слышать о похождениях вашей троицы минимум год. Это ясно? Тем более, что вас теперь четверо.

Так, меня, кажется, включили в список обезбашенных персон…

— Предельно ясно, — за всех ответил Иван.

— Вот и хорошо. Вот и прекрасно. А что же вы чай не пьёте? Он сегодня, — император опять наклонил голову, — чудо как хорош. «Дарджилинг». Такой, знаете, мускатный привкус. Чем-то на хорошее шампанское похож.

Вот, ей Богу, когда такой ласковый голос — это же гораздо страшнее, чем разнос! Лучше б он орал.

Все послушно отхлебнули чай. Ну как? Вкусно, конечно, но мне больше простой чёрный с молоком и мёдом нравится. Хотя я уверен, что Иван, Серго и Пётр вообще вкуса не почувствовали.

— Теперь вернёмся к нашему сегодняшнему герою, — теперь уже у меня чай в горле застрял. — Не стоит так волноваться. Проглотите, — я судорожно сглотнул. — Вот и молодец. Мы находимся в довольно щекотливой ситуации. Вас, Илья, с одной стороны стоит наказать, о чём уже есть определённый доклад, — император вынул из воздуха очередную папку. — Но нам импонирует решительность и мужество с которой вы защищали этих обормотов. Скажите, а какую награду вы бы хотели сами? Нам, право, весьма любопытно.

Я несколько секунд молчал. Мысли метались, как сумасшедшие белки. Чего просить у императора? Много попросишь — скажут: нахал, мало — обижу. А обижать императора, да за это… я сам себе голову откручу!

— Ваше императорское Величество, — я начал привставать, но Андрей Федорович легонько шевельнул ладонью и меня прибило обратно к стулу.

— Не вставайте, не вставайте.

— Ваше императорское Величество, мне бы фотографию с Вами, да и не нужно больше ничего. Я ж дрался с этими, — я кивнул в сторону зала, — не за награды, а друзей спасая. Ну и себя, конечно. Вот, — как-то неловко закончил я.

А император переглянулся с братом и негромко фыркнул.

— Простота сибирских нравов меня всегда умиляла.

— Но верность и стойкость тамошних воинов воспета в песнях, мой государь!

— Так они же сами эти песни сочиняют и поют!

— Это верно! — два царственных брата зашлись хохотом.

Ва-аще обидно стало. Видимо заметив моё вытянувшееся лицо Великий князь Кирилл Федорович, отсмеявшись, пояснил:

— Не обижайтесь, Илья, просто я по молодости в казачьих частях служил и пару песен сочинил — инкогнито, конечно — их до сих пор терские поют.

Вот это поворот!

А император продолжил:

— А фотографию мы, конечно, сделаем. Даже две. Нашу с Ильёй и общую. Для личного архива господина Коршунова и в газеты, а то вечно… — он нахмурился, — нафотографируют, а потом ещё подписи в газетах всякие, фу! А всё почему? Развели либерализм!

— Ну Вы, Ваше Величество нас-то в этом не обвиняйте, — ввернул Кирилл Федорович.

— Да мы не вас, это так, к слову пришлось. Ладно, пойдёмте, пожалуй, фотографироваться. Есть тут приличные мастера?

— Да набежали уже. И репортёров толпа.

— Заодно и заявление для прессы сделаем.

— Да, тоже надо.

Царственные братья встали и пошли к выходу. Ну и мы следом. Оно, понятно, сначала старший Багратион с Владетельной княжной, потом княжеская молодёжь, а я уже замыкающий. Вообще не по чину вперёд-то лезть. А во дворе, за кольцами охраны, уже натуральная толпа собралась. Человек под тысячу, наверное.

Император с братом дошли до СмСШ (сверхманёвренного среднего шагохода) «Архангел», остановилась, и Андрей Фёдорович обратился к людям. Вот прям магия какая-то — а, может, она и есть? Как так можно тихим голосом перекрыть и гомон людской, и гудение сервоприводов, и лязг шагохода? Это надо уметь, да!

— Дорогие подданные. Мы взываем к вам с просьбой о поддержке. Сегодня был совершён вопиющий террористический акт. Группа инкских магов, при поддержке модификантов…

О как! Так это инки? А им-то чего тут делать? У нас, вроде прямых конфликтов нету?

— … устроила кровавую бойню в мирном городе. Мы спешим успокоить — все маги-террористы и их помощники ликвидированы. В этом немалую помощь властям оказали находившиеся на данном «представлении» наш племянник с друзьями. Мы рады, что кровь княжеских родов не оскудела, и молодёжь способна принять отцовское знамя. Так же мы рады, что молодёжь умеет выбирать себе достойных друзей. В завершение хотелось бы отечески напомнить о необходимости оказывать следственным органам и жандармерии всецелую помощь. На остальные ваши вопросы будут даны ответы на пресс-конференции завтра утром. Поздно уже, всем пора по домам, — император улыбнулся. — Да хранит Господь наших подданных.

Андрей Федорович повернулся к брату.

— Ну, теперь давай своих самых лучших фотографов, как обещал. Или мне самому… — он неопределённо повёл рукой, и из воздуха выпал худой парень, сжимающий в руках фотоаппарат. — Вы у нас в Новосибирске самый лучший фотограф?

Фотограф минуту тупо моргал глазами, а потом видимо сделав над собой титаническое усилие, выпрямился и с достоинством произнёс:

— Ваше императорское Величество, в постановочных салонных фотографиях, ежели они вам потребны, заметно лучше меня Евгений Самсонович с Торговой улицы. Но если вам нужна фотография прямо здесь и сейчас, то, пожалуй, лучше меня нет. Простите за хвастовство, — ты смотри как гладко чешет!

— Ну, вот и отлично. Голубчик, у нас нет времени делать салонные фото, сейчас ты сделаешь общее фото, потом рукопожатие наше с хорунжим. И фотографии побыстрее, хорошо? И ещё. Это твоё общее фото будет единственным, которое используют завтрашние газеты. Мы ясно выразили нашу волю? — совсем уж негромко завершил император. Все судорожно закивали. Думаю, не только фотограф проникся, как и в тот раз, за чаепитием. — Вот и хорошо.

Потом нас фотографировали. Потом императора и меня. Как я в обморок не хлопнулся от переживаний, не знаю. Стоял улыбался, а у самого ноги подкашивались. Но обошлось, не оконфузился.

— Ну-с, дамы и господа, мы прощаемся.

Мы склонили голову, а император махнул рукой и исчез вместе с Кириллом Федоровичем и «Архангелом».

— А зачем Его величество СмСШ с собой таскает? — задумчиво спросил в пространство Витгенштейн. — Государь император же один способен полгорода в блин…

— Петя, ну что ты как маленький? — Иван слегка толкнул его в плечо. — Мало рекламы не бывает. Видел, как «Архангел» красиво раскрашен был?

— Подожди, это же просто цвета измайловцев… А-а-а! Понятно!

— Вот и я о том же!

Ивана перебил Серго:

— Господа, это круто! Это значит, что в гвардии проходит переход на новые машины!

А меня вывело из восторженного ступора осторожное касание за локоть. Да что ко мне в последнее время все подкрадываются-то⁈ Так и заикой недолго стать!

Позади меня стоял неприметного вида чиновник:

— Коршунов Илья Алексеевич, хорунжий Иркутского казачьего войска?

— Так точно!

— Примите документы, распишитесь.

И протянул мне жёсткую папку и ручку. Я открыл — сверху бумага вся в золотых завитушках и печатях: Указ Его Императорского Величества Андрея Федоровича, Императора Всероссийского, Князя Финляндского (и прочая, и прочая, титулование строк на пятнадцать) о даровании Коршунову Илье Алексеевичу права говорить в присутствии императора тихим голосом. Мама моя! Охренеть!

— Распишитесь в получении.

Дрожащей рукой черканул подпись. Что-то многовато на сегодняшний день для нормальной казачьей психики!

НЕРВЫ УСПОКОИТЬ

Папочку с указом чиновник оставил мне, я тискал её потными пальцами — куда, чего? А тут Иван:

— Ну что? Для укрепления расшатанных нервов в ресторан?

— Да ты сдурел? — просипел я. — Какой ресторан? Я на ногах еле стою!

А он, сокол сизокрылый стоит, ржёт.

— Да понятно же, что тебе сейчас никакой ресторан не пойдёт. Но надо, Илюха, надо! — он схватил меня под локоть и отвёл чуть в сторону: — Девушек успокоить надо, мы ж в театр хотели, а тут такое, да Дашке спасибо в неофициальной обстановке высказать. Поехали, это, я тебе клянусь, ненадолго, Серго обещал маленький ресторанчик тут недалеко, на набережной показать. Немножко спокойно посидим — и по домам. Я, знаешь, тоже сегодняшним днём по заглаза сыт.

— Ну, если только спокойно. А то, брат, я еле жив вообще. Ты видел? — я сунул Соколу папку.

— Ого! Умеют красиво сделать! И успели же? Я раньше завтра и не ожидал.

— Так ты что — знал?

— А ты что, Коршун, не слышал, как император сказал: «Повелеваю!»? Всё! Готовый указ. Канцелярии осталось только оформить всё красиво, да это они умеют.

— Дела-а, — только и протянул я.

Иван хлопнул меня по плечу и ушёл договариваться с мамашей Гуриели. Владетельная княгиня сначала наотрез отказывалась отпускать дочерей, но хитрый Сокол так же, как меня, увёл её в сторонку, коротко поговорил, и княгиня неохотно согласилась.

Набились все в Иванову «Победу»: девчонок на одно сиденье, мы вчетвером — на другое. Великокняжеское авто на пассажиров в телесах рассчитано, тесновато, да вместились.

Я между делом прикинул, что машинка-то у Ивана непростая. Вокруг груды покорёженной техники, а на этой только несколько царапин. А может, водитель и успел её в сторонку отвести? Тут не угадаешь.

Ехали действительно совсем недолго, на набережную Оби. Ресторан находился на старой барже, увешенной гирляндами огней и флагами. Какие-то странные у Серго понятия о маленьком ресторане. Но, как потом оказалось, сам ресторан был действительно небольшой, а основную часть баржи занимал танцевальный зал, на котором уже кружились несколько пар. Играл маленький оркестрик, и это было настолько идиллически, что вызывало оторопь. Попасть сюда из смерти, крови, оружейного пороха и штукатурной пыли… А тут тишь и гладь реки. Легкая музыка, фонарики. Как шутил папаня «дамы в этих, как их — вечерних туалетах!».

Место нашлось быстро, официанты просто сдвинули два столика, и мы уселись с видом на Обь.

— Никто не против, я закажу на всех? — Серго держал здоровенную книгу меню. — Я уже бывал здесь, и скажу вам: рыба здесь замечательная. А вот мясо — так себе.

— Ну так! — усмехнулся Витгенштейн. — после ваших домашних застолий любое ресторанное мясо будет так себе!

— А вот не скажи, Петро, есть такая кафешечка на Нижней набережной, там такой шашлык, мама моя, пальчики оближешь!

— Прям просто кафе?

— Я тебе говорю, э!

— Поверим и проверим.

— А чего бы желали дамы?

— Серж, давай чего-нибудь лёгкого. Фруктов… ну и рыбы, раз ты её так хвалишь.

— Ваше желание — закон для меня.

Пока за столом шёл непринуждённый трёп, Дарья наклонилась ко мне и спросила:

— Илья, а вы давно с Великим князем знакомы?

— Так в Сирии вместе служили. Я на «Саранче», это такой лёгкий шагоход, а он на «Святогоре» — это уже средний бронированный.

— Ну, не очень-то святогорова броня меня бы спасла, ежели б не ты, — вклинился в разговор Иван.

— А, кстати, расскажите историю чудесного спасения, — поддержала тему Софья, — а то мы столько разных слухов слышали, — она стрельнула глазами в Петра. — Но некоторым совершенно нельзя верить, они же знатные…

— Балаболки! — закончил за неё Серго.

Компания рассмеялась. Я окончательно понял, что эти молодые люди знакомы давно, как бы не с детства. А дружба, начатая на горшках, она или перерастает в абсолютную преданность, или в абсолютную же ненависть. Доводилось знаете ли, наблюдать… Но тут ненавистью и не пахло. Наоборот, даже дружеские подколки принимались как должное и развивались дальше уже самими вышучиваемыми.

— Ну, слушайте, — Иван сделал серьёзное лицо и драматическим голосом начал: — Было это в песках Сирии, где я служил простым пилотом СБШ «Святогор», как Илья и говорил. И в этом трагическом боевом выходе вся, какая есть, фортуна отвернулась от Русского Экспедиционного Корпуса. Полегли в том неравном бою с франками почти все наши сотоварищи, и сам я был трижды ранен и истекал кровью. Лежу на последнем издыхании, кровью песок сирийский обагряю, смотрю: мимо пробегает «Саранча». Собрался я с последними силами, привстал над песком и крикнул Коршуну: «Спасай брат!» И что вы думаете? Как пронёсся он, чисто смерч! Добил последние «Шевалье» франков, штуки четыре их там оставалось. И это не считая лёгкой поддержки! Вернулся и на своём горбу затащил меня на шагоход. Перевязал, и до базы доставил. И не одного, а ещё четырёх раненых выживших! Вот как дело было!

Смотрю у девушек глаза заблестели. Вот сука, ты Сокол, а!

— Что, так и было? — тихонько спросил меня Витгенштейн. — Прям вот так?

— Да брехня же! — не выдержал я. — Абсолютная!

Все грохнули хохотом.

— Иван как начнёт рассказывать про военные подвиги, спасу нет, так трогательно, — Глаза Марии лучились слёзками смеха.

— Да ладно тебе, а мне нравится. Я как представлю это себе, так волнительно! Прям ком в горле… — Софья помолчала. — Жаль только, что враньё.

— Илья, а давайте ваш рассказ послушаем, а?

Я помолчал.

— Вы уж простите, я не лучший рассказчик. Но если хотите…

Все с энтузиазмом закивали.

Слава богу, нас прервали, и официанты расставили еду. Компания немного отвлеклась на первую пробу. И, кстати, рыба, осетрина со странной прибавкой к названию «рошилье», была чудо как хороша. И запечённая печень налима, которую подавали в морских раковинах — тоже, хоть, на мой вкус, можно было не выделываться и обойтись обычной посудой.

— А вы не молчите, не молчите Илья, мы же все в ажитации! — а это уже Дашка, змея бриллиантовая. — Я вам потом, девочки, про дуэль расскажу, обалдеете!

— Да ну⁈

— Расскажи уж, Илья, — попросил Серго, — а то эти три ласточки нас сейчас защебечут.

— Да что рассказывать-то? В простом выходе мне пробили кабину, а оказалось… И даже не сигналь мне! — сердито отвернулся я от Ивана, вытаращившего глаза. — Сто раз говорил, и ещё раз повторю: это вышло случайно. Случайно! Мы на засаду нарвались, и я просто мимо нёсся. Специально чтоб малым шагоходом средний прикрывать — что уж я, совсем дурак, что ли? Брони-то у моего МЛШ нет, считай! Шальное попадание словил. Прошило насквозь и «Саранчу», и меня заодно, да на излёте ещё и в «Святогор» Иванов долбануло. Потом две недели в госпитале провалялся. Ежели б не тамошний маг-лекарь…

Все сидели серьёзные, даже й парней настроение упало.

— Извините ещё раз, рассказчик из меня как из, хм…

— Говна — пуля? — по-детски наивно закончила Дашка.

Опять хохот.

— Ты не обижайся брат! — Это Серго. — Давайте поднимем эти бокалы за боевое братство, за товарищей наших и живых, и тех, кто не дожил до сего дня, за славу России, и за государя императора, — неожиданно закончил он.

— Да! — все встали.

Ну и выпили, конечно.

— Илья, а давай нашу, сирийскую? — предложил Иван и сам же затянул:

— По сирийским по пескам…

Я поддержал конечно:

— Погулять бы казакам,

Попросил нас государь.

Ну-ка, братцы, не робей!

Грянем песню веселей!

Подмогнём, как встарь!

— А эту знаешь? — после первой песни встрял Пётр:

— Как на Обский берег,

На зелёный берег,

Выгнали казаки,

Шагоход свой боевой!..

— Да ну тебя, — возмутился Серго, — явная же переделка, я слова-то настоящие знаю!

— Фу на тебя, скушный!

Короче, хорошо посидели. И девчонок развлекли, и сами посмеялись. Ну и поели опять же, а то после печенек императорских все на нерве были. А под конец я даже парочку танцев станцевал — с Дашкой и с Софией. Смотрю, Иван-то больше с Машенькой. Ну, дело молодое.

Разъезжались уже под утро. Вот тебе и «недолго посидим»! Чувствую, спать буду весь день, в воскресенье утречком — это что, выходит, завтра уже? — ещё Хагена встречать, надо быть бодрячком.

Шли до стоянки автомобилей неровно. Еле-еле залезли в «Победу», эти оболтусы ещё и спорили, кто рядом с водителем сидеть должен. Причём Дашка спорила с не меньшим азартом. Мол, хочу — и всё! По итогу впереди ехал Серго, а надувшаяся Морозова сидела со мной рядом. Слава Богу, как оказалось, обида эта была притворная. И вскоре мы уже ржали на весь салон.

Первыми завезли сестёр, причём при расставании они хором принялись убеждать меня в том, что совершенно не собираются прекращать наше общение. Пришлось расшаркаться и заверить их, что я так же искренне рад новой дружбе. И вот кто мне теперь объяснит, как я их с Симой знакомить буду? Сокол эту кашу заварил, пусть теперь и расхлёбывает. Спрячусь за княжеской спиной, авось не треснет.

Доехали без приключений, и в комнату я уже заходил как в тумане. Стянул сапоги, все гигиенические процедуры провёл на автомате и рухнул в кровать. Даже кобуру не снял.

* * *

Старт третьего тома прямо сейчас!

03.11.2024

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

КОМ-2 (Казачий Особый Механизированный, часть 2)

Content

КОМ-2 (Казачий Особый Механизированный, часть 2)

01. ОТ ЭТИХ БЕЛОБРЫСЫХ ОДНИ СПЛОШНЫЕ НЕРВЫ

02. ТЕСТИРУЕМ НОВУЮ КОМПЛЕКТАЦИЮ

03. СЛУЖУ ЦАРЮ И ОТЕЧЕСТВУ!

04. В ОТВЕТ

05. ВСЕ БЛИЖЕ

06. АХ ТЫ, БАТЮШКИ!

07. СЮРПРИЗЫ

08. ОТПУСКНОЕ

09. ПО ЖЕЛЕЗКЕ

10. ПРИБЛИЖАЮСЬ К ТОЧКЕ НАЗНАЧЕНИЯ

11. ДОБРАЛСЯ!

12. НЕ ПРОНЕСЛО

13. ДУЭЛЬ

14. ЗЕМЛЯ — МЕСТО МАЛЕНЬКОЕ

15. ОБЖИВАЮСЬ В ЗМЕЮШНИКЕ

16. КАМЕШЕК, СТРОНУВШИЙ ЛАВИНУ

17. ТАЛАНТ ИЛИ СУДЬБА

18. НЕ ТЕРЯЯ ВРЕМЕНИ

19. КАК БЫ НАМ БЫ ВЫСТУПИТЬ

20. СООТВЕТСТВОВАТЬ

21. МУТНЫЕ ЛИЧНОСТИ

22. НА ВСЕ ДЕНЬГИ

23. В ВЕСЕЛОЙ КОМПАНИИ

24. НАТУРАЛЬНО КРАСНАЯ АИДА

25. ЯВЛЕНИЕ ЗНАЧИМЫХ ФИГУР

26. МОНАРШАЯ ВОЛЯ

Nota bene