Уильям Джеймс Дюрант, Ариэль Дюрант

Век Наполеона

История европейской цивилизации от 1789 г. до 1815 г.

@importknig

Перевод этой книги подготовлен сообществом «Книжный импорт».

Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.

Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.

Подпишитесь на нас в Telegram: https://t.me/importknig

КНИГА I. ФРАНЦУЗСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ 1789–99

ГЛАВА I. Предпосылки революции 1774–89 гг.

I. ФРАНЦУЗСКИЙ НАРОД

ФРАНЦИЯ была самой густонаселенной и процветающей страной в Европе. Россия в 1780 году насчитывала 24 миллиона жителей, Италия — 17 миллионов, Испания — 10 миллионов, Великобритания — 9 миллионов, Пруссия — 8,6 миллиона, Австрия — 7,9 миллиона, Ирландия — 4 миллиона, Бельгия — 2,2 миллиона, Португалия — 2,1 миллиона, Швеция — 2 миллиона, Голландия — 1,9 миллиона, Швейцария — 1,4 миллиона, Дания — 800 тысяч, Норвегия — 700 тысяч, Франция — 25 миллионов.1 Париж был крупнейшим городом Европы с населением около 650 000 человек, самым образованным и самым возбудимым в Европе.

Население Франции делилось на три сословия: духовенство, около 130 000 человек.2 Революция была попыткой этого экономически растущего, но политически ущемленного третьего сословия добиться политической власти и социального признания, соответствующего его растущему богатству. Каждый из классов был разделен на подгруппы или слои, так что почти каждый мог наслаждаться видом людей, стоящих ниже его.

Самым богатым сословием была церковная иерархия — кардиналы, архиепископы, епископы и аббаты; самыми бедными были пасторы и викарии в сельской местности; здесь экономический фактор перешел границы доктрины, и в революцию низшее духовенство объединилось с простолюдинами против своих собственных начальников. Монашеская жизнь потеряла свою привлекательность; бенедиктинцы, насчитывавшие 6434 человека во Франции 1770 года, сократились до 4300 в 1790 году; девять орденов «религиозных» были распущены к 1780 году, а в 1773 году было распущено Общество Иисуса (иезуиты). Религия в целом пришла в упадок во французских городах; во многих городах церкви были полупустыми, а среди крестьянства языческие обычаи и старые суеверия активно конкурировали с доктринами и обрядами Церкви.3 Однако монахини по-прежнему активно занимались преподаванием и уходом за больными, их почитали и богатые, и бедные. Даже в ту скептическую и практичную эпоху были тысячи женщин, детей и мужчин, которые смягчали буфеты жизни благочестием, подпитывали свое воображение рассказами о святых, прерывали череду утомительных дней святыми ритуалами и отдыхом, а в религиозных надеждах находили успокоение от поражений и убежище от недоумения и отчаяния.

Государство поддерживало Церковь, потому что государственные деятели в целом соглашались с тем, что духовенство оказывает им незаменимую помощь в сохранении социального порядка. По их мнению, естественное неравенство человеческих способностей делало неизбежным неравномерное распределение богатства; для безопасности имущих классов было важно сохранить корпус священнослужителей, которые давали бы бедным советы мирного смирения и надежды на компенсирующий Рай. Для Франции много значило то, что семья, подкрепленная религией, оставалась основой национальной стабильности во всех превратностях государства. Более того, послушание поощрялось верой в божественное право королей — божественное происхождение их назначения и власти; духовенство прививало эту веру, а короли чувствовали, что этот миф был ценным подспорьем для их личной безопасности и упорядоченного правления. Поэтому они оставили католическому духовенству почти все формы государственного образования; а когда рост протестантизма во Франции стал угрожать ослаблением авторитета и полезности национальной церкви, гугеноты были безжалостно изгнаны.

В благодарность за эти услуги государство разрешило церкви собирать десятину и другие доходы с каждого прихода, а также управлять составлением завещаний, которые побуждали закоснелых грешников покупать векселя, подлежащие погашению на небесах, в обмен на земное имущество, завещанное церкви. Правительство освобождало духовенство от налогов и довольствовалось тем, что время от времени получало от церкви значительные don gratuit, или безвозмездные субсидии. Пользуясь различными привилегиями, церковь во Франции накопила большие владения, которые, по некоторым данным, составляли пятую часть земли;4 И ими она управляла как феодальными владениями, взимая феодальные пошлины. Она превратила пожертвования верующих в золотые и серебряные украшения, которые, подобно драгоценностям короны, были освященными и неприкосновенными ограждениями от инфляции, казавшейся неотъемлемой частью истории.

Многие приходские священники, лишенные приходских доходов за счет десятины, трудились в благочестивой бедности, в то время как многие епископы жили в роскошной элегантности, а лорды-архиепископы, вдали от своих кафедр, порхали при дворе короля. В то время как французское правительство приближалось к банкротству, а французская церковь (по оценке Талейрана) получала ежегодный доход в 150 миллионов ливров,*обремененное налогами Третье сословие недоумевало, почему церковь не должна делиться своими богатствами с государством. Когда распространилась литература неверия, тысячи горожан среднего класса и сотни аристократов отреклись от христианской веры и были готовы с философским спокойствием смотреть на набеги революции на священные, охраняемые сокровища.

Дворянство смутно осознавало, что изжило многие функции, которые были причиной его существования. Его самый гордый элемент, дворянство шпаги (noblesse d'épée), служило военной гвардией, руководителем экономики и судебной системы сельскохозяйственных общин; но большая часть этих функций была заменена централизацией власти и управления при Ришелье и Людовике XIV; многие сеньоры теперь жили при дворе и пренебрегали своими владениями; а их богатые наряды, изысканные манеры и общая приветливость5 в 1789 году казались недостаточным основанием для владения четвертью земли и взимания феодальных повинностей.

Более древние семьи называли себя la noblesse de race, объясняя свое происхождение германскими франками, завоевавшими и переименовавшими Галлию в пятом веке; в 1789 году Камиль Десмулен обратит эту гордость против них как чужеземных захватчиков, когда призовет к революции в качестве долгожданной расовой мести. На самом деле около девяноста пяти процентов французского дворянства становились все более буржуазными и кельтскими, соединив свои земли и титулы с новым богатством и проворными мозгами среднего класса.

Растущая часть аристократии — noblesse de robe, или дворянство мантии, — состояла примерно из четырех тысяч семей, главы которых были назначены на судебные или административные должности, автоматически наделявшие их обладателей дворянством. Поскольку большинство таких должностей продавалось королем или его министрами для получения доходов для государства, многие покупатели считали себя вправе вернуть свои затраты благодаря гениальной восприимчивости к взяткам;6 «продажность должностных лиц» была «необычайно распространена во Франции».7 и была одной из ста жалоб на умирающий режим. Некоторые из этих должностных титулов и званий были наследственными, и по мере того как их обладатели множились, особенно в парламентах, или судебных инстанциях, различных округов, их гордость и власть росли до такой степени, что в 1787 году Парижский парламент заявил о своем праве накладывать вето на указы короля. По времени Революция началась в самом начале.

В брошюре «Что есть Третье сословие?», опубликованной в январе 1789 года, аббат Эммануэль-Жозеф Сьез задал три вопроса и ответил на них: Что такое Третье сословие? Все. Чем оно было до сих пор? Ничем. Чем оно хочет стать? Чем-то,8 или, по выражению Шамфора, tout-everything. Это было почти все. Она включала в себя буржуазию, или средний класс, с его 100 000 семей9 и его многочисленные слои — банкиры, маклеры, фабриканты, торговцы, менеджеры, юристы, врачи, ученые, учителя, художники, писатели, журналисты, пресса (четвертое «сословие», или власть); и menu peuple, «маленький народ» (иногда называемый «народом»), состоящий из пролетариата и торговцев в городах, транспортных рабочих на суше и на море, а также крестьянства.

Высшие слои среднего класса владели и управляли растущей и распространяющейся силой: властью мобильных денег и других капиталов в агрессивной, экспансивной конкуренции с властью статичной земли или угасающего вероисповедания. Они спекулировали на фондовых биржах Парижа, Лондона и Амстердама и, по оценке Неккера, контролировали половину денег Европы.10 Они финансировали французское правительство за счет займов и угрожали свергнуть его, если их займы и платежи не будут выполнены. Они владели или управляли быстро развивающейся горнодобывающей и металлургической промышленностью севера Франции, текстильной промышленностью Лиона, Труа, Аббевиля, Лилля и Руана, железными и соляными заводами Лотарингии, мыловаренными фабриками Марселя, кожевенными заводами Парижа. Они управляли капиталистической промышленностью, которая вытесняла ремесленные цеха и гильдии прошлого; они приветствовали доктрину физиократов11 что свободное предпринимательство будет более стимулирующим и продуктивным, чем традиционное государственное регулирование промышленности и торговли. Они финансировали и организовывали превращение сырья в готовые товары, перевозили их от производителя к потребителю, получая прибыль на обоих концах. Они пользовались тридцатью тысячами миль лучших дорог в Европе, но осуждали препятствующие этому пошлины, которые взимались на дорогах и каналах Франции, и различные веса и меры, ревностно поддерживаемые отдельными провинциями. Они контролировали торговлю, которая обогащала Бордо, Марсель и Нант; они создали крупные акционерные компании, такие как Compagnie des Indes и Compagnie des Eaux; они расширили рынок от города до всего мира; и благодаря такой торговле они создали для Франции заморскую империю, уступающую только империи Англии. Они чувствовали, что именно они, а не дворяне, являются создателями растущего богатства Франции, и решили наравне с дворянами и духовенством пользоваться правительственными милостями и назначениями, статусом перед законом и королевскими судами, доступом ко всем привилегиям и милостям французского общества. Когда Манон Ролан, утонченную и утонченную, но буржуазную, пригласили в гости к титулованной даме и попросили ее есть со слугами, а не сидеть за столом со знатными гостями, она подняла крик протеста, который дошел до сердец представителей среднего класса.12 Подобные обиды и чаяния были в их мыслях, когда они присоединились к революционному лозунгу «Свобода, равенство и братство»; они не имели в виду его нисходящий, как и восходящий, но он служил своей цели, пока его нельзя было пересмотреть. Тем временем буржуазия стала самой мощной из сил, готовивших революцию.

Именно они заполняли театры и аплодировали сатирам Бомарше на аристократию. Именно они, даже больше, чем дворяне, вступали в ложи масонов, чтобы бороться за свободу жизни и мысли; они читали Вольтера, наслаждались его эротическим остроумием и соглашались с Гиббоном, что все религии одинаково ложны для философа и одинаково полезны для государственного деятеля. Они втайне восхищались материализмом д'Ольбаха и Гельвеция; возможно, он был не совсем справедлив к тайнам жизни и разума, но это было удобное оружие против церкви, которая контролировала большинство умов и половину богатства Франции. Они соглашались с Дидро в том, что почти все в существующем режиме было абсурдным, хотя и улыбались его тоске по Таити. Они не приняли Руссо, от которого пахло социализмом и несло уверенностью; но они, как никакая другая часть французского общества, чувствовали и распространяли влияние литературы и философии.

В целом философы были умеренны в своей политике. Они принимали монархию и не возмущались королевскими подарками; в качестве проводников реформ они обращались к «просвещенным деспотам», таким как Фридрих II Прусский, Иосиф II Австрийский, даже Екатерина II Российская, а не к неграмотным и эмоциональным массам. Они уповали на разум, хотя и знали его пределы и податливость. Они разрушили цензуру мысли со стороны церкви и государства, открыли и расширили миллионы умов; они подготовили триумф науки в XIX веке, даже с Лавуазье, Лапласом и Ламарком, среди потрясений революции и войны.

Руссо отмежевался от философов. Он уважал разум, но придавал большое значение чувствам и вдохновляющей, утешительной вере; его «Исповедание веры савойского викария» послужило религиозной позицией для Робеспьера, а его настойчивое требование единого национального вероучения позволило Комитету общественной безопасности сделать политическую ересь — по крайней мере, в военное время — смертным преступлением. Якобинцы Революции приняли доктрину Общественного договора: что человек от природы добр, а становится злым, попав под влияние коррумпированных институтов и несправедливых законов; что люди рождаются свободными, а становятся рабами в искусственной цивилизации. Придя к власти, лидеры революции приняли идею Руссо о том, что гражданин, получая защиту государства, негласно обязуется ему повиноваться. Малле дю Пан писал: «Я слышал, как Марат в 1788 году читал и комментировал «Общественный договор» на публичных улицах под аплодисменты восторженной публики».13 Суверенитет народа у Руссо стал в революции суверенитетом государства, затем Комитета общественной безопасности, затем одного человека.

Под «народом», в терминологии революции, подразумевались крестьяне и городские рабочие. Даже в городах фабриканты составляли меньшинство населения; картина была не чередой фабрик, а гудящей мешаниной мясников, пекарей, пивоваров, бакалейщиков, поваров, разносчиков, парикмахеров, лавочников, трактирщиков, виноградарей, плотников, каменщиков, маляров, стекольщиков, штукатуры, плиточники, сапожники, портные, красильщики, чистильщики, портные, кузнецы, слуги, краснодеревщики, шорники, колесники, золотых дел мастера, резчики, ткачи, кожевники, печатники, книготорговцы, проститутки и воры. Эти рабочие носили панталоны длиной до щиколотки, а не бриджи до колен (кюлоты) и чулки высших классов, поэтому их называли «санкулотами», и в этом качестве они сыграли драматическую роль в Революции. Приток золота и серебра из Нового Света и неоднократный выпуск бумажных денег привели к росту цен в Европе; во Франции с 1741 по 1789 год они выросли на 65 %, в то время как зарплата увеличилась на 22 %.14 В 1787 году в Лионе 30 000 человек получали пособие; в 1791 году в Париже 100 000 семей числились неимущими. Рабочие союзы для экономических действий были запрещены, забастовки тоже, но они были частыми. По мере приближения революции рабочие все больше впадали в уныние и бунтовали. Дайте им оружие и лидера, и они возьмут Бастилию, вторгнутся в Тюильри и свергнут короля.

Крестьяне Франции в 1789 году жили предположительно лучше, чем за столетие до этого, когда Ла Брюйер, преувеличивая значение темы, принимал их за зверей.15 Они были лучше, чем другие крестьяне континентальной Европы, возможно, за исключением крестьян Северной Италии. Около трети обрабатываемой земли принадлежало крестьянам-собственникам; треть дворянские, церковные или буржуазные владельцы сдавали арендаторам или издольщикам; остальная часть обрабатывалась наемными рабочими под надзором владельца или его управляющего. Все больше и больше владельцев, измученных ростом расходов и обострением конкуренции, огораживали для обработки или выпаса «общие земли», на которых крестьяне раньше могли свободно пасти свой скот или заготавливать лес.

Все крестьяне, кроме нескольких «аллодиальных» (свободных от обязательств), облагались феодальными повинностями. По договору они были обязаны предоставлять сеньору — хозяину поместья — несколько дней неоплачиваемого труда каждый год (corvée), чтобы помогать ему в обработке земли и ремонте дорог; кроме того, они платили ему пошлину, когда пользовались этими дорогами. Ежегодно они должны были выплачивать ему умеренную ренту продуктами или деньгами. Если они продавали свои владения, он имел право на 10 или 15 процентов от покупной цены.16 Они платили ему, если ловили рыбу в его водах или пасли скот на его поле. Они должны были платить ему каждый раз, когда пользовались его мельницей, его пекарней, его винодельней или маслобойней. Поскольку эти платежи устанавливались хартиями и теряли в цене из-за инфляции, владелец считал себя вправе взыскивать их с возрастающей строгостью по мере роста цен.17

Чтобы поддержать Церковь, которая благословляла его урожай, воспитывала его детей в послушании и вере и украшала его жизнь таинствами, крестьянин ежегодно отчислял ей десятину — обычно меньше десятой части своего урожая. Тяжелее десятины и феодальных повинностей были налоги, взимаемые с него государством: налог на опрос или головной налог (капитуляция), составлявший вингтиэму или двадцатую часть его годового дохода, налог с продаж (аид) на каждую покупку золотых или серебряных изделий, металлических изделий, алкоголя, бумаги, крахмала… и габель, по которому он должен был ежегодно покупать у государства определенное количество соли по установленной им цене. Поскольку дворяне и духовенство находили законные или незаконные способы уклонения от многих из этих налогов, а в военное время обеспеченные молодые люди могли покупать вместо них заменители, основное бремя поддержки государства и церкви в войне и мире легло на крестьянство.

Эти налоги, десятины и феодальные повинности можно было терпеть, когда урожаи были хорошими, но они приносили несчастье, когда из-за военных действий или капризов погоды урожай становился плохим, и изнурительный труд в течение года казался напрасным. Тогда многие крестьяне продавали свою землю или свой труд, или и то и другое более удачливым игрокам с землей.

1788 год был отмечен безжалостными «божьими происками». Сильная засуха погубила посевы; град, пронесшийся от Нормандии до Шампани, опустошил 180 миль обычно плодородной местности; зима (1788–89) была самой суровой за последние восемьдесят лет; фруктовые деревья гибли тысячами. Весной 1789 года произошли катастрофические наводнения, а летом почти во всех провинциях начался голод. Государство, церковь и частная благотворительность пытались доставить продовольствие голодающим; лишь несколько человек умерли от голода, но миллионы были близки к концу своих ресурсов. В Кане, Руане, Орлеане, Нанси, Лионе враждующие группировки дрались за кукурузу, как звери; в Марселе у ворот стояли 8000 голодающих, угрожая захватить и разграбить город; в Париже в рабочем районе Сент-Антуан было 30 000 нищих, за которыми нужно было ухаживать.18 Тем временем договор с Великобританией об облегчении торговли (1786 г.) наводнил Францию промышленными товарами, удешевлявшими местные товары и лишавшими работы тысячи французских рабочих — 25 000 в Лионе, 46 000 в Амьене, 80 000 в Париже.19 В марте 1789 года крестьяне отказались платить налоги, что усилило опасения по поводу национального банкротства.

Артур Янг, путешествуя по французским провинциям в июле 1789 года, встретил крестьянку, которая жаловалась на налоги и феодальные повинности, из-за которых она постоянно находилась на грани нищеты. Но, по ее словам, она узнала, что «кто-то из великих людей должен что-то сделать для таких бедняков… потому что налоги и повинности нас подавляют».20 Они слышали, что Людовик XVI был добрым человеком, стремящимся исправить злоупотребления и защитить бедных. Они с надеждой смотрели на Версаль и молились о долгой жизни короля.

II. ПРАВИТЕЛЬСТВО

Он был хорошим человеком, но вряд ли хорошим королем. Он не рассчитывал править, но ранняя смерть отца (1765) сделала его дофином, а запоздалая смерть деда Людовика XV (1774) сделала его в возрасте двадцати лет повелителем Франции. У него не было желания управлять людьми; он умел обращаться с инструментами и был отличным слесарем. Он предпочитал охоту правлению; он считал потерянным день, в который не подстрелил оленя; с 1774 по 1789 год он сбил 1274 оленя и убил 189 251 дичь; однако он всегда не желал отдавать приказ о смерти человека; и, возможно, он потерял свой трон из-за того, что 10 августа 1792 года приказал своим швейцарским гвардейцам не стрелять. Возвращаясь с охоты, он ел в меру своего постоянно увеличивающегося желудка. Он стал толстым, но сильным, с мягкой силой великана, который боится раздавить своими объятиями. Мария-Антуанетта хорошо оценила своего мужа: «Король не трус, в нем много пассивного мужества, но его одолевает неловкая застенчивость и недоверие к самому себе….. Он боится командовать….. До двадцати одного года он жил, как ребенок, и всегда не в своей тарелке, под взглядом Людовика XV. Это стеснение укрепило его робость».21

Его любовь к королеве стала частью его гибели. Она была красива и величественна, она украшала его двор своим очарованием и весельем, и она простила его промедление с заключением их брака. Из-за стянутости крайней плоти соитие было для него невыносимо болезненным; он пытался снова и снова, в течение семи лет, избегая простой операции, которая решила бы его проблему; затем, в 1777 году, брат королевы Иосиф II Австрийский убедил его подчиниться ножу, и вскоре все было хорошо. Возможно, именно чувство вины за то, что он так часто возбуждал и затем подводил свою супругу, сделало его слишком терпимым к ее игре в карты, ее экстравагантному гардеробу, ее частым поездкам в Париж на оперу, которая ему наскучила, ее платонической или сапфической дружбе с графом фон Ферсеном или принцессой де Ламбалль. Он забавлял своих придворных и позорил своих предков, будучи заметно преданным своей жене. Он дарил ей дорогие драгоценности, но она и Франция хотели ребенка. Когда дети появились, она оказалась хорошей матерью, терпела их недуги и умерила почти все свои недостатки, кроме гордости (она никогда не была меньше, чем частью королевской семьи) и постоянного вмешательства в государственные дела. Здесь у нее были некоторые оправдания, поскольку Людовик редко мог выбрать или придерживаться какого-то курса и часто ждал, пока королева примет решение; некоторые придворные хотели бы, чтобы он обладал ее быстрым умом и готовностью командовать.

Король делал все возможное, чтобы справиться с кризисом, который на него обрушили погода, голод, хлебные бунты, восстание против налогов, требования дворянства и Парламента, расходы двора и администрации и растущий дефицит казны. В течение двух лет (1774–76) он позволял Тюрго применять теорию физиократов, согласно которой свобода предпринимательства и конкуренции, беспрепятственная диктатура рынка — спроса и предложения — над оплатой труда и ценами на товары оживит французскую экономику и принесет государству дополнительные доходы. Жители Парижа, привыкшие считать правительство единственной защитой от алчных манипуляторов рынком, выступили против мер Тюрго, устроили бунт и радовались его падению.

После нескольких месяцев колебаний и хаоса король назначил Жака Неккера, швейцарского финансиста-протестанта, проживавшего в Париже, директором казначейства (1777–81). Под этим чуждым и еретическим руководством Людовик предпринял смелую программу мелких реформ. Он разрешил создавать выборные местные и провинциальные ассамблеи, которые должны были служить голосом своих избирателей и устранять разрыв между народом и правительством. Он шокировал дворян, осудив кортесы и заявив в публичном выступлении (1780): «Налоги беднейшей части наших подданных [увеличились] пропорционально, гораздо больше, чем у всех остальных»; и он выразил «надежду, что богатые люди не будут считать себя обиженными, когда им придется нести расходы, которые они давно должны были разделить с другими».22 Он освободил последних крепостных на своих землях, но воспротивился настоятельным просьбам Неккера потребовать аналогичных мер от дворянства и духовенства. Он учредил ломбарды, чтобы ссужать деньги беднякам под три процента. Он запретил применять пытки при допросе свидетелей и преступников. Он предложил упразднить темницы в Венсене и снести Бастилию в качестве пунктов программы тюремной реформы. Несмотря на свою набожность и ортодоксальность, он допускал значительную степень религиозной свободы для протестантов и евреев. Он отказался наказывать свободомыслие и позволил безжалостным парижским памфлетистам высмеивать его как рогоносца, его жену — как блудницу, а его детей — как бастардов. Он запретил своему правительству шпионить за частной перепиской граждан.

При восторженной поддержке Бомарше и философов и вопреки возражениям Неккера (который предсказывал, что такое предприятие довершит банкротство Франции) Луи направил материальную и финансовую помощь в размере 240 000 000 американским колониям в их борьбе за независимость; именно французский флот и батальоны Лафайета и Рошамбо помогли Вашингтону взять Корнуоллиса в Йорктауне, вынудить его капитулировать и тем самым положить конец войне. Но демократические идеи пронеслись через Атлантику во Францию, казначейство погрязло в новых долгах, Неккер был уволен (1781), а буржуазные держатели облигаций потребовали финансового контроля над правительством.

Тем временем Парижский парламент выдвинул свои притязания на контроль над монархией с помощью права вето на указы короля, а Луи-Филипп-Жозеф, герцог Орлеанский — его кузен по прямой линии от младшего брата Людовика XIV — почти открыто замышлял захватить трон. Через Шодерлоса де Лакло и других агентов он разбрасывал деньги и обещания среди политиков, памфлетистов, ораторов и проституток. Он открыл для своих последователей помещения, двор и сады своего Пале-Рояля; кафе, винные магазины, книжные лавки и игорные клубы возникали, чтобы удовлетворить толпу, которая собиралась там днем и ночью; новости из Версаля быстро доставлялись туда специальными курьерами; памфлеты рождались там каждый час; речи звучали с платформ, столов и стульев; строились заговоры с целью свержения короля.

Доведенный до отчаяния, Людовик отозвал Неккера в министерство финансов (1788). По настоянию Неккера, в качестве последнего и опасного средства, которое могло бы спасти или свергнуть его трон, 8 августа 1788 года он издал призыв к общинам Франции избрать и отправить в Версаль своих ведущих дворян, священнослужителей и простолюдинов, чтобы сформировать (как это было в последний раз в 1614 году) Генеральные штаты или Эстатэ, которые давали бы ему советы и оказывали поддержку в решении проблем королевства.

В этом историческом обращении к стране правительства, которое на протяжении почти двух веков считало простолюдинов лишь поставщиками продовольствия, налогоплательщиками и периодической данью Марсу, было несколько примечательных особенностей. Во-первых, король, опять же по настоянию Неккера и вопреки протестам знати, объявил, что Третье сословие должно иметь столько же депутатов и голосов на предстоящей ассамблее, сколько и два других сословия вместе взятые. Во-вторых, выборы должны были проводиться на основе всеобщего избирательного права для взрослого населения — любой мужчина в возрасте двадцати семи лет и старше, заплативший в прошлом году любой государственный налог, каким бы незначительным он ни был, имел право голосовать в местных ассамблеях, которые выбирали депутатов, представляющих регион в Париже. В-третьих, король добавил к своему призыву просьбу ко всем избирательным собраниям представлять ему cahiers, или отчеты, в которых указывались бы проблемы и нужды каждого класса в каждом округе, а также рекомендации по исправлению ситуации и проведению реформ. Никогда прежде, на памяти французов, ни один из их королей не обращался за советом к своему народу.

Из 615 кайеров, доставленных делегатами к королю, сохранилось 545. Почти все они выражают ему свою лояльность и даже симпатию как человеку явно доброй воли; но почти все предлагают ему разделить свои проблемы и полномочия с выборной ассамблеей, которая вместе с ним составит конституционную монархию. Ни один не упомянул о божественном праве королей. Все требовали суда присяжных, конфиденциальности почты, умеренных налогов и реформы законодательства. В дворянских кассах говорилось, что в предстоящих Генеральных штатах каждый из орденов должен заседать и голосовать отдельно, и ни одна мера не должна становиться законом, если она не одобрена всеми тремя сословиями. Каиры духовенства призывали покончить с религиозной терпимостью и обеспечить полный и исключительный контроль над образованием со стороны церкви. В каьерах третьего сословия отражались, с разной степенью акцентированности, требования крестьян о снижении налогов, отмене крепостного права и феодальных повинностей, введении всеобщего бесплатного образования, защите ферм от посягательств охотников и зверей сеньоров; и надежды среднего класса на карьеру, открытую для талантов независимо от происхождения, на прекращение транспортных пошлин, на распространение налогов на дворянство и духовенство; некоторые предлагали, чтобы король ликвидировал бюджетный дефицит путем конфискации и продажи церковной собственности. Первые этапы Революции уже были намечены в этих журналах.

В этом скромном обращении короля к своим гражданам было заметно отклонение от беспристрастности. Если за пределами Парижа правом голоса обладал любой человек, заплативший налог, то в Париже голосовать могли только те, кто заплатил налог в размере шести ливров и более. Возможно, король и его советники не решались оставить 500 000 санкюлотов выбор людей, которые должны были представлять в Генеральных штатах лучший интеллект столицы; демократическая проблема качества против количества, получения мозгов путем подсчета носов, возникла здесь накануне Революции, которая в 1793 году должна была провозгласить демократию. Таким образом, санкюлоты остались в стороне от законной драмы, и им дали понять, что только силой своего количества они могут выразить свою малую часть общей воли. Их услышат, за них отомстят. В 1789 году они возьмут Бастилию, в 1792-м свергнут короля, в 1793-м станут правительством Франции.

ГЛАВА II. Национальное собрание 4 мая 1789 года — 30 сентября 1791 года

I. ГЕНЕРАЛЬНЫЕ ШТАТЫ

4 мая 621 депутат Третьего сословия, одетый в буржуазную черную одежду, за ними 285 дворян в шляпах с плюмажем и в одежде из кружев и золота, затем 308 представителей духовенства — их прелаты отличались бархатными мантиями, потом министры короля и его семья, затем Людовик XVI и Мария Антуанетта, все в сопровождении войск, воодушевленные знаменами и оркестрами, промаршировали к назначенному месту встречи — Залу мелких развлечений (Hôtel des Menus Plaisirs), расположенному на небольшом расстоянии от королевского дворца в Версале. Гордая и счастливая толпа шла за процессией; некоторые плакали от радости и надежды,1 видя в этом кажущемся союзе соперничающих орденов обещание согласия и справедливости под властью благосклонного короля.

Людовик обратился к объединенным делегатам с признанием близкого банкротства, которое он объяснил «дорогостоящей, но почетной войной»; он попросил их разработать и утвердить новые средства для увеличения доходов. После этого Неккер в течение трех часов вел статистику, которая сделала скучной даже революцию. На следующий день единство исчезло; духовенство собралось в соседнем малом зале, дворяне — в другом; каждый орден, по их мнению, должен обсуждать и голосовать отдельно, как на последнем Генеральном штате 175 лет назад; и ни одно предложение не должно становиться законом, не получив согласия каждого ордена и короля. Позволить отдельным голосам собравшихся депутатов решать вопросы означало бы отдать все на откуп Третьему сословию; уже было очевидно, что многие представители бедного духовенства встанут на сторону простолюдинов, а некоторые дворяне — Лафайет, Филипп д'Орлеан и герцог де Ларошфуко-Лианкур — проявляли опасно либеральные настроения.

Началась долгая война нервов. Третье сословие могло подождать, поскольку новые налоги требовали их одобрения, чтобы получить общественное признание, а король с нетерпением ждал этих налогов. Молодость, энергичность, красноречие и решительность были на стороне простолюдинов. Оноре-Габриэль-Виктор Рикети, граф де Мирабо, принес им свой опыт и мужество, силу своего ума и голоса; Пьер-Самюэль дю Пон де Немур предложил свои знания экономики физиократов; Жан-Жозеф Мунье и Антуан Барнав принесли им юридические знания и стратегию; Жан Байи, уже известный как астроном, охладил своим спокойным суждением их возбужденные дискуссии; а Максимилиан де Робеспьер говорил с упорной страстью человека, который не замолчит, пока не добьется своего.

Робеспьеру, родившемуся в Аррасе в 1758 году, оставалось прожить всего пять лет, но большую часть из них он будет находиться вблизи или в центре событий. Его мать умерла, когда ему было семь лет; отец исчез в Германии; четверо сирот воспитывались родственниками. Искренний и прилежный ученик, Максимильен получил стипендию в парижском Коллеж Луи-ле-Гран, защитил диплом юриста, практиковал в Аррасе и приобрел такую репутацию за свои выступления в поддержку реформ, что был в числе тех, кого послали от провинции Артуа в Генеральные штаты.

У него не было никаких достоинств внешности, которые могли бы подкрепить его ораторское искусство. Его рост составлял всего пять футов три дюйма — единственная уступка краткости. Его лицо было широким и плоским, изрытым оспой; его глаза, слабые и очкастые, были зеленовато-голубыми, что дало Карлайлу повод называть его «морским зеленым Робеспьером». Он выступал за демократию и защищал избирательное право для взрослых мужчин, несмотря на предупреждения о том, что это может привести к тому, что наименьший общий знаменатель станет правилом и нормой для всех. Он жил просто, как пролетарий, но не подражал брючным санкюлотам; он аккуратно одевался в темно-синий фрак, бриджи до колен и шелковые чулки; он редко выходил из дома, не одевшись и не припудрив волосы. Он жил у столяра Мориса Дюплея на улице Сент-Оноре; обедал за семейным столом и довольствовался восемнадцатью франками в день, которые ему платил его заместитель. С этого пятачка земли ему вскоре предстояло переместить большую часть Парижа, а затем и всю Францию. Он слишком часто говорил о добродетели, но сам ее практиковал; суровый и упрямый на людях, в личных отношениях «он был великодушен, сострадателен и всегда готов служить»; так говорил Филиппо Буонарротти, который хорошо его знал.2 Он казался совершенно невосприимчивым к женским чарам; он тратил свою привязанность на младшего брата Огюстена и Сен-Жюста; но никто никогда не упрекал его сексуальную мораль. Никакие денежные подарки не могли его подкупить. Когда в Салоне 1791 года один художник выставил его портрет с надписью «Неподкупный», то3 никто, похоже, не стал оспаривать этот термин. Он считал добродетель в понимании Монтескье незаменимой основой успешной республики; без неподкупных избирателей и чиновников демократия была бы фикцией. Вместе с Руссо он считал, что все люди от природы добры, что «общая воля» должна быть законом государства и что любой упорный противник общей воли может быть без колебаний приговорен к смерти. Он соглашался с Руссо в том, что религиозная вера в той или иной форме необходима для душевного спокойствия, социального порядка, безопасности и выживания государства.

Только ближе к концу жизни он, кажется, усомнился в полной идентичности своих суждений с народной волей. Его разум был слабее воли; большинство его идей были заимствованы из прочитанного или из крылатых слов, наполнявших революционный воздух; он умер слишком молодым, чтобы приобрести достаточный жизненный опыт или знание истории, чтобы проверить свои абстрактные или популярные концепции терпеливым восприятием или беспристрастной перспективой. Он сильно страдал от нашего общего недостатка — он не мог убрать свое эго с пути своих глаз. Страсть его высказываний убеждала его самого; он становился опасно самоуверенным и до смешного тщеславным. «Этот человек, — сказал Мирабо, — далеко пойдет; он верит всему, что говорит».4 Он пошел на гильотину.

За два с половиной года работы в Национальном собрании Робеспьер произнес около пятисот речей,5 обычно слишком длинных, чтобы быть убедительными, и слишком аргументированных, чтобы быть красноречивыми; но парижские массы, узнав их тон, полюбили его за них. Он выступал против расовой и религиозной дискриминации, предлагал эмансипацию негров,6 и до последних месяцев жизни стал трибуном и защитником народа. Он признавал институт частной собственности, но стремился к универсализации мелкой собственности как экономической основы крепкой демократии. Неравенство богатства он называл «необходимым и неизлечимым злом».7 корни которого лежат в естественном неравенстве человеческих способностей. В этот период он выступал за сохранение монархии, должным образом ограниченной; попытка свергнуть Людовика XVI, по его мнению, приведет к такому хаосу и кровопролитию, что в итоге возникнет диктатура, более тираническая, чем король.8

Почти все депутаты с нетерпением слушали молодого оратора, кроме Мирабо, который с уважением относился к тщательной подготовке и изложению аргументов Робеспьера. В другом месте9 Мы наблюдали, как Мирабо мучительно рос под руководством блестящего, но жестокого отца, жадно впитывал все доступные ему влияния жизни в путешествиях, приключениях и грехе; видел человеческие слабости, несправедливость, бедность и страдания в дюжине городов; был заключен королем в тюрьму по требованию отца, поносил своих врагов в злобных памфлетах и страстных воззваниях; и, наконец, в пышном и двойном триумфе, избранный в Генеральные штаты Третьим сословием Марселя и Экс-ан-Прованса и приехавший в Париж уже одним из самых известных, ярких и подозрительных людей в стране, где кризис вызывал гений, как редко бывало в истории. Весь грамотный Париж приветствовал его; головы появлялись у окон, чтобы посмотреть, как проезжает его карета; женщины были взволнованы слухами о его похождениях и были очарованы, а также отталкивали шрамами и искажениями его лица. Депутаты с трепетом слушали его ораторские речи, хотя с подозрением относились к его сословию, нравам, целям. Они слышали, что он живет не по средствам, пьет не по разуму и не прочь продать свое красноречие, чтобы сгладить долги; но они знали, что он ругает свой класс в защиту простолюдинов, восхищались его мужеством и сомневались, что когда-нибудь еще увидят такой вулкан энергии.

В те суматошные дни ораторского искусства и политических маневров было больше, чем мог вместить отель Menus Plaisirs, и они вылились в журналы, памфлеты, плакаты и клубы. Несколько делегатов из Бретани создали Бретонский клуб; вскоре в него вступили другие депутаты, а также другие мастера языка и пера; Сьез, Робеспьер и Мирабо сделали его доской для обсуждения и проверки своих идей и планов; здесь зародилась первая форма той мощной организации, которую позже назовут якобинцами. Ложи масонов тоже были активны, обычно на стороне конституционной монархии; но нет никаких доказательств тайного масонского заговора.10

Возможно, именно в Бретонском клубе Сьес и другие планировали стратегию, с помощью которой дворянство и духовенство можно было бы привлечь к совместным действиям с Третьим сословием. Сьез напомнил, что из 25 миллионов душ во Франции 24 миллиона составляют простонародье; почему же оно должно колебаться, выступая от имени Франции? 16 июня он предложил депутатам в Menus Plaisirs послать окончательное приглашение другим орденам присоединиться к ним, а в случае отказа делегаты Третьего сословия должны объявить себя представителями французской нации и приступить к законотворчеству. Мирабо возразил, что Генеральные штаты были созваны королем, по закону подчиняются ему и могут быть уволены по его воле; впервые его перекричали. После ночи споров и физической борьбы вопрос был поставлен на голосование: «Должно ли это собрание объявить себя Национальным собранием?». Подсчет дал 490 голосов «за» и 90 «против». Делегаты заявили о своей приверженности конституционному правительству. Политически революция началась 17 июня 1789 года.

Два дня спустя духовенство, собравшееся отдельно, проголосовало 149 голосами против 137 за объединение с Третьим сословием; низшее духовенство бросало свой жребий вместе с простонародьем, которое оно знало и которому служило. Потрясенная этим дезертирством, иерархия присоединилась к дворянству и обратилась к королю с призывом предотвратить объединение орденов, если потребуется, отстранив эстетов. Людовик ответил на это вечером 19 июня, приказав немедленно закрыть Обитель удовольствий, чтобы обеспечить подготовку к заседанию трех орденов на «королевской сессии», которая должна была состояться 22 июня. Когда депутаты Третьего сословия явились двадцатого числа, они обнаружили, что двери заперты. Полагая, что король намерен их уволить, они собрались на близлежащем теннисном корте (Salle du Jeu de Paume); Мунье предложил собравшимся там 577 депутатам подписать клятву «никогда не расходиться и собираться, где потребуют обстоятельства, до тех пор, пока конституция не будет прочно установлена». Все делегаты, кроме одного, принесли эту клятву, что стало исторической сценой, которую Жак-Луи Давид вскоре изобразит на одной из главных картин той эпохи. С этого времени Национальное собрание стало также Учредительным собранием.

Отложенная на день, королевская сессия открылась 23 июня. Перед собравшимися помощник короля зачитал в его присутствии заявление, в котором отражалась его убежденность в том, что без защиты дворянства и церкви он окажется в состоянии политического бессилия. Он отверг как незаконные притязания Третьего сословия на роль нации. Он согласился покончить с кортежем, казенными письмами, пошлинами на внутренние перевозки и всеми пережитками крепостного права во Франции; но он наложил бы вето на любое предложение, которое ущемляло бы «древние и конституционные права… собственности или почетные привилегии первых двух сословий». Он обещал равенство в налогообложении, если высшие ордена дадут на это согласие. Вопросы, касающиеся религии или церкви, должны получить одобрение духовенства. И в завершение он вновь утвердил абсолютную монархию:

Если по роковой случайности, которую я не могу предвидеть, вы оставите меня в этом великом предприятии, я один буду заботиться о благополучии своего народа. Я один должен считать себя их истинным представителем….. Учтите, господа, что ни один из ваших проектов не может иметь силу закона без моего особого одобрения….. Я приказываю вам, господа, немедленно разойтись и явиться завтра утром каждый в комнату, отведенную для его распоряжения.11

Король, большинство дворян и меньшинство духовенства покинули зал. Маркиз де Брезе, гроссмейстер, объявил волю короля о том, что зал должен быть очищен. Байи, председатель Собрания, ответил, что собравшийся народ не может принять такой приказ, и Мирабо бросил Брезе: «Иди и скажи тем, кто тебя послал, что мы находимся здесь по воле народа и покинем свои места только в том случае, если нас принудят вооруженной силой».12 Это было не совсем верно, поскольку они пришли по приглашению короля, но делегаты выразили свое отношение к делу, воскликнув: «Такова воля Собрания». Когда войска Версальского гарнизона попытались войти в зал, группа либеральных дворян, включая Лафайета, преградила им вход, обнажив шпаги. Король на вопрос, что делать, устало ответил: «Пусть остаются».

25 июня герцог д'Орлеан во главе сорока семи дворян присоединился к Ассамблее; они были встречены восторженным ликованием, которое с энтузиазмом отозвалось в Пале-Рояле и вокруг него. Солдаты Французского гарнизона братались там с революционной толпой. В тот же день в столице произошла своя мирная революция: 407 человек, выбранных парижскими секциями для отбора депутатов от Парижа, собрались в гостинице де Виль и назначили новый муниципальный совет; королевский совет, лишенный военной поддержки, мирно отрекся от престола. 27 июня король, уступая Неккеру и обстоятельствам, велел высшему сословию объединиться с торжествующей Ассамблеей. Дворяне пошли, но отказались принимать участие в голосовании, и вскоре многие из них удалились в свои поместья.

1 июля Людовик призвал на помощь десять полков, в основном немецких или швейцарских. К 10 июля шесть тысяч солдат под командованием Марешаля де Брольи заняли Версаль, а десять тысяч под командованием барона де Бешенваля заняли позиции вокруг Парижа. В обстановке суматохи и террора Ассамблея приступила к рассмотрению представленного 9 июля доклада о новой конституции. Мирабо умолял депутатов сохранить короля в качестве оплота против социальных беспорядков и правления толпы. Он изобразил Людовика XVI человеком с добрым сердцем и великодушными намерениями, которого иногда сбивают с толку недальновидные советники; и пророчески спросил:

Изучали ли эти люди на примере истории какого-либо народа, как начинаются революции и как они осуществляются? Наблюдали ли они, как в результате роковой цепи обстоятельств самые мудрые люди выходят далеко за пределы умеренности и какими ужасными импульсами разъяренный народ впадает в крайности при одной мысли о том, что он должен был бы содрогнуться?13

Делегаты последовали его совету, так как тоже почувствовали толчки, исходящие от парижских тротуаров. Но вместо того чтобы ответить на взвешенную лояльность существенными уступками Третьему сословию, Людовик возмутил и радикалов, и либералов, во второй раз уволив Неккера (11 июля), заменив его бескомпромиссным другом королевы бароном де Бретей и (12 июля) назначив военным министром воина де Брольи. Все было кончено.

II. БАСТИЛИЯ

12 июля Камиль Десмулен, выпускник иезуитского факультета, вскочил на стол у кафе де Фуа возле Пале-Рояля и осудил отставку Неккера и вызов чужеземных войск. «Немцы войдут в Париж сегодня ночью и перебьют жителей», — кричал он и призывал слушателей вооружаться. Они так и сделали, поскольку новый муниципальный совет не оказал особого сопротивления, когда ворвался в здание и захватил оружие, хранившееся в Hôtel de Ville. Вооруженные мятежники прошли по улицам, держа в руках бюсты Неккера и герцога д'Орлеана и украсив свои шляпы зелеными кокардами; когда стало известно, что такого же цвета мундиры носят слуги и гвардия ненавистного графа д'Артуа (младшего брата короля), зеленая кокарда была заменена на красно-бело-голубую — национальные цвета.

Опасаясь беспорядочного насилия, уничтожения имущества и финансовой паники, банкиры закрыли Биржу, а средние классы сформировали собственное ополчение, ставшее ядром Национальной гвардии под командованием Лафайета. Тем не менее некоторые агенты буржуазии, чтобы защитить теперь уже надежно защищенное Собрание среднего класса, способствовали финансированию народного сопротивления абсолютной монархии и переходу Гард Франсез от королевских к демократическим настроениям.14 13 июля толпа вновь сформировалась; пополнившись новобранцами из преступного мира и трущоб, она ворвалась в госпиталь Инвалидов и захватила 28 000 мушкетов и несколько пушек. Бесенваль, сомневаясь, что его войска будут стрелять в народ, оставил их без дела в пригородах. Теперь вооруженное население контролировало столицу.

Что делать со своей властью? Многие предлагали напасть на Бастилию. Эта старая крепость на восточной стороне Парижа строилась из года в год с 1370 года для заключения важных жертв королевского или дворянского гнева, обычно совершаемых по секретным приказам короля — lettres de cachet. При Людовике XVI там содержалось очень мало узников; сейчас их осталось только семь; сам Людовик редко выдавал письма де каше, а в 1784 году он попросил архитектора представить планы по сносу мрачного бастиона.15 Но люди этого не знали; они считали его темницей, в которой содержались жертвы жестокого деспотизма.

Однако мятежники, по-видимому, не собирались разрушать ее, когда после ночного отдыха они нагрянули туда 14 июля, которое должно было стать национальным праздником Франции. Их целью было попросить коменданта тюрьмы разрешить им войти и присвоить порох и огнестрельное оружие, которые, по слухам, скопились за этими стенами. До сих пор они находили немного пороха, но без него их многочисленные мушкеты и несколько пушек не защитили бы их, если бы Бешенваль ввел против них свои войска. Однако стены толщиной в тридцать футов, высотой в сто футов, защищенные башнями, скрывающими артиллерию, и окруженные рвом шириной в восемьдесят футов, советовали проявить осторожность. Члены нового муниципального совета, присоединившись к толпе, предложили заключить мирное соглашение с правителем форта.

Им был Бернар-Рене Жордан, маркиз де Лонэ, человек, как нас уверяют, благородного воспитания и приятного характера.16 Он вежливо принял депутацию. Они предложили гарантировать спокойное поведение мятежников, если он снимет пушки с огневых позиций и прикажет своим 114 солдатам не стрелять. Он согласился и пригласил гостей на обед. Другой комитет получил аналогичное обещание, но осаждающие закричали, что им нужны не слова, а боеприпасы.

Пока обе стороны вели переговоры, ловкие рабочие забрались на пульт управления и опустили два разводных моста. Жаждущие нападения бросились через них во двор; де Лонэ приказал им вернуться; они отказались; его солдаты открыли по ним огонь. Захватчикам пришлось несладко, когда французский гарнизон подвез пять пушек и начал разрушать стены. Под этим прикрытием толпа ворвалась в тюрьму и вступила в рукопашную схватку с солдатами; девяносто восемь нападавших были убиты, один — защитник, но толпа становилась все многочисленнее и яростнее. Де Лонэ предложил сдаться, если его людям позволят выйти с оружием в руках. Вожди толпы отказались. Он уступил. Победители убили еще шестерых солдат, освободили семерых пленных, захватили боеприпасы и оружие, взяли де Лонэ в плен и с триумфом промаршировали к гостинице де Виль. По дороге некоторые из толпы, разъяренные понесенными потерями, избили замешкавшегося аристократа до смерти, отрубили ему голову и насадили на пику. Жак де Флессель, купец-провокатор, который ввел в заблуждение избирателей относительно местонахождения оружия, был зарублен на площади Грев, и его отрубленная голова была добавлена к параду.

15 июля выборщики ассамблей сделали Бейли мэром Парижа, выбрали Лафайета во главе новой Национальной гвардии, и счастливые санкюлоты начали сносить камень за камнем Бастилию. Король, потрясенный и напуганный, отправился в Собрание и объявил, что распускает войска, которые ввели в Версаль и Париж. 16 июля конференция дворян посоветовала ему уехать под защиту отходящих полков и искать убежища в какой-нибудь провинциальной столице или при иностранном дворе. Мария-Антуанетта горячо поддержала это предложение и собрала в дорогу свои драгоценности и другие переносные сокровища.17 Вместо этого семнадцатого числа Людовик отозвал Неккера, к радости финансовых кругов и населения. Восемнадцатого числа король отправился в Париж, посетил Отель де Виль и в знак согласия с новым советом и режимом прикрепил к своей шляпе красно-бело-голубую кокарду Революции. Вернувшись в Версаль, он обнял жену, сестру и детей и сказал им: «К счастью, не было пролито больше крови, и я клянусь, что никогда ни одна капля французской крови не будет пролита по моему приказу».18 Его младший брат граф д'Артуа, взяв с собой жену и любовницу,19 возглавил первую группу эмигрантов, покинувших Францию.

III. ВСТУПЛЕНИЕ МАРАТА: 1789 ГОД

Взятие Бастилии было не просто символическим актом и ударом по абсолютизму; оно спасло Собрание от подчинения армии короля в Версале, а новое правительство Парижа — от господства окруженных войск. Совершенно непреднамеренно она сохранила буржуазную революцию; но она дала людям столицы оружие и боеприпасы, что позволило дальнейшее развитие пролетарской власти.

Это придало новую смелость и прибавило читателей журналам, которые еще больше взбудоражили парижан. Gazette de France, Mercure de France и Journal de Paris были старыми газетами и держались на одном уровне; теперь появились «Парижские революции» Лустало (17 июля 1789 года), «Французский патриот» Бриссо (28 июля), «Друзья народа» Марата (12 сентября), «Революции Франции» Десмулена (28 ноября)… Добавьте к этому дюжину памфлетов, рождающихся каждый день, бунтующих в условиях свободы печати, возводящих новых кумиров, рушащих старые репутации. Мы можем представить себе их содержание, отметив происхождение слова libel от их названия libelles — маленькие книжки.

Жан-Поль Марат был самым радикальным, безрассудным, беспощадным и сильным из новых книжников. Он родился в Невшателе, Швейцария, 24 мая 1743 года, от матери-швейцарки и отца-сардинца, и не переставал поклоняться другому местному экспатрианту — Руссо. Он изучал медицину в Бордо и Париже и с умеренным успехом практиковал ее в Лондоне (1765–77). Рассказы о преступлениях и нелепостях, которые он там совершал, были, вероятно, выдуманы его врагами в соответствии с журналистской лицензией того времени.20 Он получил почетную степень Сент-Эндрюсского университета, который, однако, по словам Джонсона, «становился богаче с каждым днем».21 Марат писал на английском языке и опубликовал в Лондоне (1774) «Цепи рабства», пламенное обличение европейских правительств как заговоров королей, лордов и духовенства с целью одурачить народ и держать его в подчинении. Он вернулся во Францию в 1777 году, служил ветеринаром в конюшнях графа д'Артуа и дослужился до должности врача в графском корпусе. Он заслужил определенную репутацию как специалист по легким и глазам. Он опубликовал трактаты по электричеству, свету, оптике и огню; некоторые из них были переведены на немецкий язык; Марат считал, что они дают ему право на членство в Академии наук, но его нападки на Ньютона вызвали подозрения у академиков.

Он был человеком с повышенной гордыней, которому мешала череда болезней, делавших его раздражительным вплоть до бурных страстей. Его кожа поражалась неуправляемым дерматитом, от которого он находил временное облегчение, сидя и занимаясь писательством в теплой ванне.22 Его голова была слишком массивной для его пяти футов роста, а один глаз был выше другого; понятно, что он стремился к одиночеству. Врачи часто пускали ему кровь, чтобы облегчить его боли; в более спокойные промежутки времени он пускал кровь другим. Он работал с интенсивностью всепоглощающей амбиции. «Из двадцати четырех часов на сон я отвожу только два — ….. Я не играл пятнадцать минут уже более трех лет».23 В 1793 году, возможно, от слишком долгого пребывания в помещении, у него заболели легкие, и он почувствовал, неизвестно почему, что Шарлотте Кордей осталось жить недолго.

Его характер страдал от его недугов. Его компенсаторное тщеславие, приступы вспыльчивости, мания величия, яростные обличения Неккера, Лафайета и Лавуазье, безумные призывы к насилию над толпой перекрывали фонд храбрости, индустрии и самоотверженности. Успех его журнала был обусловлен не только захватывающими преувеличениями его стиля, но в еще большей степени его горячей, неослабевающей, неподкупной поддержкой безголосых пролетариев.

Тем не менее он не переоценивал умственные способности народа. Он видел, что хаос нарастает, и усугублял его; но, по крайней мере на время, он советовал не демократию, а диктатуру, которую можно отозвать, поднять восстание или убить, как в республиканские времена в Риме. Он предположил, что сам мог бы стать хорошим диктатором.24 Временами он считал, что правительством должны управлять люди, обладающие собственностью, как имеющие наибольшую долю в общественном благе.25 Концентрацию богатства он считал естественной, но предлагал компенсировать ее проповедью безнравственности роскоши и божественного права голода и нужды. «Ничто лишнее не может принадлежать нам на законных основаниях, пока другие испытывают недостаток в необходимом….. Большая часть церковных богатств должна быть распределена среди бедных, и повсюду должны быть созданы бесплатные государственные школы».26 «Общество обязано тем из своих членов, у кого нет собственности и чей труд едва хватает на их содержание, обеспечить себе гарантированное пропитание, средства, чтобы прокормить, разместить и одеть себя, обеспечить уход в болезни и старости, а также воспитание детей. Те, кто погряз в богатстве, должны удовлетворять потребности тех, кто испытывает недостаток в жизненно необходимых вещах»; в противном случае бедняки имеют право силой отбирать все, что им нужно.27

Большинство членов сменявших друг друга собраний не доверяли Марату и боялись его, но санкюлоты, среди которых он жил, прощали его недостатки ради его философии и рисковали собой, чтобы спрятать его, когда его разыскивала полиция. Должно быть, он обладал какими-то симпатичными качествами, ведь его гражданская жена оставалась с ним до конца жизни.

IV. ОТРЕЧЕНИЕ: 4–5 АВГУСТА 1789 ГОДА

«Эта страна, — писал Гувернер Моррис из Франции 31 июля 1789 года, — в настоящее время настолько близка к анархии, насколько может приблизиться общество без распада».28 Купцы, контролировавшие рынок, обращали нехватку зерна в свою пользу, повышая цены; баржи, доставлявшие продовольствие в города, подвергались нападениям и грабежам по пути; беспорядок и отсутствие безопасности нарушали работу транспорта. В Париже бесчинствовали преступники. Сельские жители были настолько подвержены разбойничьим нападениям, что в нескольких провинциях крестьяне вооружились в «великом страхе» перед этими беззаконными ордами; за шесть месяцев встревоженные горожане приобрели 400 000 ружей. Когда великий страх утих, крестьяне решили использовать свое оружие против сборщиков налогов, монополистов и феодалов. Вооруженные мушкетами, вилами и косами, они нападали на замки, требовали показать им хартии или титулы, которые якобы подтверждали сеньориальные права и пошлины; если их показывали, то сжигали; если сопротивлялись, то сжигали замок; в нескольких случаях владельца убивали на месте. Эта процедура, начавшаяся в июле 1789 года, распространилась, пока не достигла всех частей Франции. В некоторых местах повстанцы несли плакаты, утверждавшие, что король делегировал им всю полноту власти в их округах.29 Часто разрушения были беспорядочными по своей ярости; так, крестьяне на землях аббатства Мюрбах сожгли его библиотеку, унесли тарелки и белье, откупорили бочки с вином, выпили все, что смогли, а остальное пустили в канализацию. В восьми коммунах жители вторглись в монастыри, забрали документы о праве собственности и объяснили монахам, что духовенство теперь подчиняется народу. «Во Франш-Конте, — говорилось в докладе Национальному собранию, — около сорока замков и сеньориальных особняков были разграблены или сожжены; в Лангре — три из пяти; в Дофине — двадцать семь; в районе Вьеннуа — все монастыри;… бесчисленные убийства сеньоров и богатых буржуа».30 Городские чиновники, пытавшиеся остановить эти «жакерии», были свергнуты, некоторые обезглавлены. Аристократы покидали свои дома и искали безопасности в других местах, но почти везде они сталкивались с той же «стихийной анархией». Началась вторая волна эмиграции.

В ночь на 4 августа 1789 года один из депутатов доложил Версальскому собранию: «Письма из всех провинций свидетельствуют о том, что имущество всех видов становится жертвой самого преступного насилия; со всех сторон сжигают замки, разрушают монастыри, а фермы бросают на разграбление. Налоги, феодальные повинности исчезли, законы не имеют силы, а магистраты — власти».31 Оставшиеся дворяне поняли, что революция, которую они надеялись ограничить Парижем и утихомирить мелкими уступками, теперь стала национальной, а феодальные повинности больше не могут быть сохранены. Виконт де Ноай предложил, чтобы «все феодальные пошлины были выкуплены… за деньги или заменены по справедливой оценке….. Сеньориальные корветы, крепостное право и другие формы личного рабства должны быть отменены без компенсации»; и, покончив с сословными освобождениями, «налоги должны выплачиваться каждым человеком в королевстве пропорционально его доходам».

Ноайль был беден и вполне мог пострадать от этих мер, но герцог д'Эгийон, один из самых богатых баронов, поддержал это предложение и сделал поразительное признание: «Народ наконец-то пытается сбросить иго, которое тяготило его на протяжении многих веков; и мы должны признать, что, хотя это восстание должно быть осуждено… ему можно найти оправдание в тех тяготах, жертвами которых стал народ».32 Это заявление вызвало энтузиазм у либеральных дворян; они теснили друг друга, чтобы отказаться от своих сомнительных привилегий; и после нескольких часов восторженной капитуляции, в два часа ночи 5 августа, Собрание провозгласило освобождение крестьянства. Позднее были добавлены некоторые осторожные пункты, обязывающие крестьян периодически вносить плату в счет погашения определенных повинностей; но сопротивление этим платежам сделало их сбор практически неосуществимым и положило реальный конец феодальной системе. Подпись короля под «великим отречением» была предложена статьей XVI, которая провозглашала его, таким образом, «Восстановителем французской свободы».33

Волна гуманитарных настроений длилась достаточно долго, чтобы появился еще один исторический документ — Декларация прав человека и гражданина (27 августа 1789 года). Ее предложил Лафайет, который все еще был под впечатлением от Декларации независимости и биллей о правах, провозглашенных несколькими американскими штатами. Младшие дворяне в Ассамблее могли поддержать идею равенства, потому что они страдали от наследственных привилегий старшего сына, а некоторые, как Мирабо, перенесли произвольное тюремное заключение. Буржуазные делегаты возмущались аристократической исключительностью в обществе и монополией дворян на высшие должности в гражданской и военной службе. Почти все делегаты читали Руссо о всеобщей воле и приняли доктрину философа о том, что основные права принадлежат каждому человеку по естественному праву. Поэтому мало кто сопротивлялся тому, чтобы предварить новую конституцию декларацией, которая, казалось, завершала революцию. Некоторые статьи не терпят повторения:

Статья 1. Люди рождаются и остаются свободными и равными в правах….

Статья 2. Целью всех политических объединений являются естественные и неотчуждаемые права человека. Этими правами являются свобода, собственность, безопасность и сопротивление угнетению…..

Статья 4. Свобода состоит в свободе делать все, что не причиняет вреда никому другому; следовательно, осуществление естественных прав каждого человека не имеет никаких ограничений, кроме тех, которые обеспечивают другим членам общества пользование теми же правами. Эти пределы могут быть определены только законом…..

Статья 6. Закон — это выражение общей воли. Каждый гражданин имеет право лично или через своего представителя участвовать в его формировании…. Все граждане, будучи равны перед законом, имеют равное право на все достоинства и на все общественные должности и занятия, сообразно своим способностям….

Статья 7. Никто не может быть обвинен, арестован или заключен в тюрьму иначе, как в случаях и в формах, предписанных законом…..

Статья 9. Поскольку все люди считаются невиновными до тех пор, пока они не будут объявлены виновными, если арест будет признан необходимым, то все жестокости, не являющиеся необходимыми для обеспечения безопасности личности заключенного, должны строго пресекаться законом.

Статья 10. Никто не может подвергаться беспокойству из-за своих взглядов, в том числе религиозных, если их проявление не нарушает установленный законом общественный порядок.

Статья 11. Свободное общение идей и мнений является одним из наиболее ценных прав человека. Каждый гражданин может, соответственно, свободно говорить, писать и печатать, но несет ответственность за такие злоупотребления этой свободой, которые будут определены законом…..

Статья 17. Поскольку собственность является неприкосновенным и священным правом, никто не может быть лишен ее, кроме случаев, когда общественная необходимость, определенная законом, явно требует этого, и то только при условии, что владелец предварительно получил справедливое возмещение.34

Даже в этом утверждении демократических идеалов оставались некоторые недостатки. Во французских колониях Карибского бассейна рабство сохранялось до тех пор, пока Конвент не отменил его в 1794 году. Новая конституция ограничивала избирательные права и право занимать государственные должности только теми, кто платил определенный минимум налогов. Гражданские права по-прежнему не предоставлялись актерам, протестантам и евреям. Людовик XVI не дал согласия на принятие декларации, мотивируя это тем, что вызовет новые волнения и беспорядки. Парижанам оставалось лишь принудить его к согласию.

V. В ВЕРСАЛЬ: 5 ОКТЯБРЯ 1789 ГОДА

Весь август и сентябрь в Париже происходили беспорядки. Хлеба снова не хватало, домохозяйки дрались за него в булочных. Во время одного из таких бунтов булочник и муниципальный чиновник были убиты разъяренными жителями. Марат призвал к походу на Собрание и королевский дворец в Версале:

Когда общественная безопасность находится под угрозой, народ должен вырвать власть из рук тех, кому она доверена…. Посадить эту австрийку [королеву] и ее шурина [Артуа] в тюрьму…. Схватить министров и их клерков и посадить их в кандалы…. Убедитесь, что мэр [бедный, приятный, любующийся звездами Бейли] и его лейтенанты; держите генерала [Лафайета] в поле зрения и арестуйте его подчиненных…. Наследник престола не имеет права на ужин, в то время как вам нужен хлеб. Организуйте отряды вооруженных людей. Маршируйте к Национальному собранию и немедленно требуйте еды….. Потребуйте, чтобы беднякам страны было обеспечено будущее за счет национального вклада. Если вам откажут, вступайте в армию, берите землю и золото, которые зарыли негодяи, желающие примириться с голодом, и делите их между собой. Снять головы с министров и их прислужников. Настало время!35

Напуганный шумом и беспорядками в Париже, а также массовыми демонстрациями в Версале, Людовик вернулся к совету своих министров — привлечь солдат, еще не тронутых революционными идеями, для защиты его самого, его семьи и двора. В конце сентября он послал в Дуэ за Фландрским полком. Он прибыл, и 1 октября королевский Гард дю Корпус приветствовал его банкетом в оперном театре дворца. Когда появились Людовик и Мария-Антуанетта, войска, полупьяные от вина и видимого величия, разразились бурными аплодисментами. Вскоре они заменили национальные трехцветные эмблемы на своих мундирах кокардами цветов королевы — белыми и черными; в одном из отчетов говорилось, что отброшенные цвета, теперь уже дорогие Революции, впоследствии топтались под ногами танцующих.36 (Мадам Кампан, первая фрейлина при королеве и очевидец, отрицала эту деталь.37)

По мере того как эта история доходила до Парижа, она все более расширялась, и к ней добавилось сообщение о том, что под Мецем собирается армия, намеревающаяся двинуться на Версаль и разогнать Собрание. Мирабо и другие депутаты осудили эту новую военную угрозу. Марат, Лустало и другие журналисты потребовали, чтобы народ заставил королевскую семью и Собрание переехать в Париж, где они могли бы находиться под бдительным присмотром населения. 5 октября рыночные женщины города, не понаслышке знавшие о нехватке продовольствия, возглавили бригаду, которая двинулась на Версаль, расположенный в десяти милях от города. По мере продвижения они призывали мужчин и женщин присоединиться к ним; тысячи присоединились. Это не было трагическим или мрачным шествием; его приправлял задорный французский юмор: «Мы вернем булочника и жену булочника, — кричали они, — и мы будем иметь удовольствие услышать Мирабо».38

Прибыв в Версаль под проливным дождем, они бессистемно собрались в количестве восьми тысяч человек перед высокими воротами и железным тыном королевского дворца и потребовали доступа к королю. Делегация отправилась в Собрание и настояла на том, чтобы депутаты нашли хлеб для толпы. Мунье, председательствовавший в то время, отправился с одной из делегаций, красавицей Луизон Шабри, к Людовику. Увидев его, она так задохнулась от волнения, что смогла только воскликнуть: «Больно!» — и упала в обморок. Когда она пришла в себя, Людовик пообещал ей найти хлеб для мокрой и голодной толпы. Уходя, она попыталась поцеловать его руку, но он обнял ее, как отец. Тем временем многие привлекательные парижанки смешались с фламандскими войсками и убедили их, что джентльмены не стреляют в безоружных женщин; несколько солдат забрали голодных сирен в свои казармы и дали им еду и тепло. В одиннадцать часов вечера Лафайет прибыл с пятнадцатью тысячами национальной гвардии. Его принял король, пообещал ему защиту, но вместе с Неккером посоветовал ему принять требование народа, чтобы он и королева переехали жить в Париж. Затем, обессиленный, он удалился в отель де Ноай.

Рано утром 6 октября изможденная, разъяренная толпа влилась через случайную щель в воротах во двор дворца, и несколько вооруженных людей прорвались по лестнице в апартаменты, где спала королева. В нижнем белье и с дофином на руках она бежала в комнату короля. Дворцовая охрана оказала сопротивление вторжению, и трое из них были убиты. Лафайет, пришедший с опозданием, но услужливый, утихомирил беспорядки заверениями в согласии. Король вышел на балкон и пообещал переехать в Париж. Толпа кричала «Vive le Roi!», но требовала, чтобы королева показала себя. Она показалась, и стояла на своем, когда один человек из толпы направил на нее мушкет; его оружие было отбито теми, кто был рядом с ним. Лафайет присоединился к Марии-Антуанетте и поцеловал ей руку в знак верности; смягчившиеся мятежники поклялись любить королеву, если она приедет и будет жить в столице.

Ближе к полудню образовалась небывалая в истории процессия: впереди Национальная гвардия и королевский корпус, затем карета с королем, его сестрой мадам Елизаветой, королевой и двумя ее детьми, затем длинная вереница повозок с мешками муки, затем торжествующие парижане, некоторые женщины сидели на пушках, некоторые мужчины держали на пиках головы убитых дворцовых стражников; в Севре они останавливались, чтобы напудрить и завить эти головы.39 Королева сомневалась, что доберется до Парижа живой, но в ту ночь она и остальные члены королевской семьи спали в наспех приготовленных постелях в Тюильри, где французские короли спали до того, как восстание Фронды сделало столицу ненавистной для Людовика XIV. Через несколько дней за ней последовала Ассамблея, которая разместилась в театре того же дворца.

В очередной раз население Парижа взяло на себя руководство революцией, вынудив короля подчиниться. Теперь, подчиняясь своим подданным, он принял Декларацию прав человека как свершившийся факт. Началась третья волна эмиграции.

VI. РЕВОЛЮЦИОННАЯ КОНСТИТУЦИЯ: 1790 ГОД

Освободившись от королевского сопротивления, но чувствуя себя неуютно под наблюдением городских властей, Ассамблея приступила к написанию конституции, которая должна была определить и узаконить достижения Революции.

Во-первых, должна ли она сохранить королевскую власть? Да, и она разрешила сделать ее наследственной, поскольку опасалась, что пока чувства легитимности и лояльности не будут переданы от монарха к нации, завораживающий ореол королевской власти будет необходим для социального порядка; а право передачи будет защитой от войн за престол и таких схем, которые в то время зарождались в Пале-Рояле. Но полномочия короля должны были быть строго ограничены. Ежегодно Ассамблея должна была выдавать ему «гражданский список» для покрытия расходов; любые дальнейшие траты требовали обращения в Законодательное собрание. Если он покидал королевство без разрешения Ассамблеи, то мог быть низложен, в чем он вскоре убедился. Он мог выбирать и увольнять своих министров, но каждый министр должен был ежемесячно представлять отчет о расходовании выделенных ему средств, и в любой момент он мог предстать перед высоким судом. Король должен был командовать армией и флотом, но он не мог объявлять войну или подписывать договор без предварительного согласия законодательного собрания. Он должен был иметь право наложить вето на любой представленный ему законопроект, но если три законодательных собрания подряд принимали законопроект, на который было наложено вето, он становился законом.

Должна ли законодательная власть, столь верховная, иметь две палаты, как в Англии и Америке? Верхняя палата могла бы стать сдерживающим фактором для поспешных действий, но она также могла стать бастионом аристократии или старости. Ассамблея отклонила это предложение и, в качестве дополнительной меры защиты, объявила о прекращении всех наследственных привилегий и титулов, кроме королевского. Законодательное собрание должно было избираться только «активными гражданами» — взрослыми мужчинами-собственниками, платившими прямые налоги в размере стоимости трехдневного труда; сюда входили зажиточные крестьяне, но не входили наемные рабочие, актеры и пролетарии; они относились к категории «пассивных граждан», поскольку ими легко могли манипулировать их хозяева или их журналисты, превращая в орудие реакции или насилия. При таком раскладе во Франции 1791 года правом голоса пользовались 4 298 360 мужчин (при населении в 25 миллионов душ); 3 миллиона взрослых мужчин были лишены права голоса. Буржуазное собрание, опасаясь городского населения, удостоверяло буржуазную революцию.

Для избирательных и административных целей конституция делила Францию на восемьдесят три департамента, каждый из которых состоял из коммун (43 360). Впервые Франция должна была стать единой нацией, без привилегированных провинций и внутренних пошлин, с единой системой мер и законов. Наказания были установлены законом и больше не зависели от усмотрения судьи. Были отменены пытки, столбы и клеймение, но смертная казнь была сохранена, к нынешнему недовольству Робеспьера и его будущему удобству. Обвиняемые в преступлениях могли выбрать суд присяжных из «активных граждан», выбранных по жребию; для оправдания достаточно было трех голосов из двенадцати. Гражданские дела решались судьями. На смену старым, породившим вторую аристократию, пришла новая судебная система, назначаемая избирательными собраниями. Верховный суд выбирался по жребию из судей низших инстанций, по два на департамент.

Оставались две огромные и взаимосвязанные проблемы: как избежать банкротства и как регулировать отношения между церковью и государством. Налоги не позволяли финансировать правительство, а церковь обладала завидным богатством, не облагаемым налогом. Недавно назначенный епископ Аутунский, Шарль-Морис де Талейран-Перигор, предложил (11 октября 1789 года) решение: пусть имущество церкви будет использовано для выплаты государственного долга.

Талейран — один из вдвойне интригующих персонажей истории. Он происходил из старинной семьи, известной своими военными заслугами, и, вероятно, сделал бы такую же карьеру, если бы не вывихнул ногу в результате падения в возрасте четырех лет; ему пришлось хромать всю жизнь, но он сумел преодолеть все препятствия. Родители отдали его в церковь. В семинарии он читал Вольтера и Монтескье и содержал поблизости любовницу. По-видимому, его исключили (1775), но в том же году (двадцать первом) он получил от Людовика XVI аббатство Сен-Дени в Реймсе. В 1779 году он был рукоположен в священники, а на следующий день стал генеральным викарием своего дяди, архиепископа Реймского. Он продолжал нравиться высокородным дамам; от одной из них у него родился сын, который стал офицером при Наполеоне. В 1788 году Талейран был назначен епископом Осенним, несмотря на протесты своей благочестивой матери, которая знала, что он человек маловерный. Тем не менее он составил для представления Генеральным штатам программу реформ, которая настолько впечатлила его духовенство, что оно сделало его своим заместителем.40

Несмотря на отчаянное сопротивление клерикальных членов, Ассамблея (2 ноября 1789 года) проголосовала 508 голосами против 346 за национализацию церковной собственности, которая на тот момент оценивалась в три миллиарда франков.41 Она обязала правительство «надлежащим образом обеспечивать расходы на общественные богослужения, содержание священнослужителей и помощь бедным». 19 декабря правительство уполномочило Кассу экстраординарных сделок продать «ассигнации» на 400 миллионов франков — банкноты, закрепляющие за держателем право на определенную сумму церковной собственности, с процентами в размере пяти процентов до тех пор, пока не будет осуществлена продажа. Выручкой от этих ассигнаций правительство погасило свои самые срочные долги, обеспечив тем самым поддержку новому режиму со стороны финансового сообщества. Но покупателям ассигнаций было трудно сделать удовлетворительные покупки; они использовали их как валюту, а поскольку государство выпускало их все больше и больше, а инфляция продолжалась, они теряли свою ценность, за исключением уплаты налогов, где казначейство было вынуждено получать их по номинальной стоимости. Таким образом, казначейство снова оказалось в ситуации, когда убытки превышали доходы год за годом.

Перейдя Рубикон, Собрание (13 февраля 1790 г.) подавило монастыри, разрешив выплачивать пенсии лишенным собственности монахам;42 Монахини были оставлены нетронутыми, так как выполняли ценные услуги в области образования и благотворительности. 12 июля была обнародована «Гражданская конституция духовенства», регулирующая деятельность священников как оплачиваемых служащих государства и признающая католицизм национальной религией. Протестанты и евреи могли свободно отправлять религиозные обряды в своих частных монастырях, но без поддержки правительства. Католические епископы должны были выбираться избирательными ассамблеями департаментов; в голосовании могли принимать участие некатолические избиратели — протестанты, евреи или агностики.43 Все священники, прежде чем получить какое-либо пособие от государства, должны были поклясться в полном повиновении новой конституции. Из 134 епископов во Франции 130 отказались принести эту клятву; из 70 000 приходских священников 46 000 отказались.44 Подавляющее большинство населения встало на сторону неюристов и бойкотировало службы священников-юристов. Растущий конфликт между консервативной церковью, которую поддерживал народ, и преимущественно агностическими ассамблеями, поддерживаемыми верхушкой среднего класса, стал главным фактором затухания революции. В основном из-за этого непопулярного законодательства король долго отказывался подписывать новую конституцию.

У других были причины отвергнуть его. Робеспьер возглавил сильное меньшинство, протестовавшее против того, что ограничение права голоса для владельцев собственности нарушает Декларацию прав человека и является провокационным оскорблением парижских пролетариев, которые неоднократно спасали Собрание от армий короля. Крестьянство было согласно с горожанами, возмущаясь отказом от правительственных правил, которые в какой-то мере защищали производителей и потребителей от «свободного рынка», которым манипулировали дистрибьюторы.

Тем не менее Ассамблея справедливо считала, что конституция — это замечательный документ, придающий законную и окончательную форму победившей Революции. Депутаты среднего класса, ставшие теперь верховными, считали, что простонародье, большинство которого все еще оставалось неграмотным, не готово участвовать в обсуждениях и решениях правительства пропорционально своей численности. Кроме того, теперь, когда дворянство бежало, не настал ли черед буржуазии управлять государством, все больше зависящим от разумно управляемой и энергично развивающейся экономики? Поэтому Ассамблея, невзирая на колебания короля, объявила Францию конституционной монархией; а 5 июня 1790 года она предложила восьмидесяти трем департаментам направить своих федеральных национальных гвардейцев, чтобы вместе с народом Парижа и правительством Франции отпраздновать на Марсовом поле первую годовщину взятия Бастилии — свершение Революции. Когда приглашение и энтузиазм распространились, тридцать иностранцев во главе с богатым голландцем, известным в истории как «Анахарсис Клоотс».*вошли в Ассамблею 19 июня и попросили предоставить им честь французского гражданства, а также допустить их на праздник Федерации в качестве «посольства человеческой расы». Решение было принято.

Но холмистое Марсово поле должно было быть изваяно для этого случая: площадь три тысячи на тысячу футов должна была быть выровнена и террасирована, чтобы вместить 300 000 мужчин, женщин и детей; а центральный курган должен был быть возведен для алтаря, на котором король, принцы, прелаты, депутаты и простолюдины должны были стоять и клясться в верности народу, возрожденному на законных основаниях. И все же на создание скульптуры оставалось всего пятнадцать дней. Кто теперь может соперничать с четырнадцатью страницами.45 в которых Карлейль рассказывал, как жители Парижа, мужчины и женщины, молодые и старые, пришли с кирками, лопатами, тачками и песней — «Ça ira! (Она пойдет!) — и освежали эту обширную местность, и возводили эти террасы и эту Аврель де ла Патри? Кто из нас сегодня осмелился бы писать с такой отвагой риторических труб и пророческого экстаза — особенно если бы почти половина нашей рукописи была сожжена поспешной служанкой, и нам пришлось бы снова собирать и полировать наши рассыпанные драгоценные камни? Какой огонь должен был тлеть в этом угрюмом шотландце, чтобы пережить такую катастрофу!

Поэтому за неделю до нового священного дня солдаты со всей Франции съезжались в Париж, а иногда парижская Национальная гвардия выходила за много миль, чтобы встретить и проводить их. 14 июля 1790 года все они, пятьдесят тысяч человек, гордой процессией вышли на Марсово поле,46 Их знамена развевались, оркестры играли, горло хрипело от их пылких песен, и 300 000 возвышенных парижан присоединились к ним. Епископ Талейран-Перигор, еще не отлученный от церкви, отслужил мессу; двести прелатов и священников взошли на алтарь и принесли клятву; король поклялся подчиняться новым законам в меру своих сил, и все собравшиеся воскликнули: «Да здравствует Руаль!» Когда прогремел салют, тысячи парижан, не имевших возможности присутствовать, подняли руку в сторону Марсова поля и дали свое обещание. Почти в каждом городе проходили подобные торжества, вино и еда были общими, а католические и протестантские пасторы обнимались, словно христиане. Разве мог кто-то из французов сомневаться в том, что наступил славный новый век?

VII. МИРАБО РАСПЛАЧИВАЕТСЯ С ДОЛГАМИ: 2 АПРЕЛЯ 1791 ГОДА

По крайней мере, один мужчина мог сомневаться, а одна женщина — нет. Для Людовика и его королевы Тюильри казался стеклянным домом, в котором каждый их шаг был предметом молчаливого одобрения или длительного осуждения со стороны населения. 31 августа 1790 года швейцарский полк на службе короля в Нанси поднял мятеж из-за задержки жалованья и тирании чиновников. Часть мятежников была расстреляна национальной гвардией, часть отправлена на галеры, часть повешена. Услышав об этом, сорокатысячная толпа парижан угрожающе надвинулась на королевский дворец, осуждая Лафайета, обвиняя короля в «нансийской резне» и требуя отставки его министров. Неккер тихо удалился (18 сентября 1790 года), чтобы жить со своей семьей в Коппе на Женевском озере. Лафайет посоветовал королю умиротворить Париж, приняв конституцию.47 Королева, однако, заподозрила генерала в том, что он планирует заменить ее в качестве властителя трона, и так ясно выразила свою антипатию, что он покинул двор и передал Мирабо задачу по спасению монархии.48

Мирабо был готов. Ему нужны были деньги, чтобы поддерживать свой роскошный образ жизни; он считал, что коалиция короля и Собрания — единственная альтернатива правлению вождей толпы; и он не видел противоречия в том, чтобы проводить эту политику и пополнять свои средства. Еще 28 сентября 1789 года он писал своему другу Ла Марку*: «Все потеряно. Король и королева будут сметены, и вы увидите, как народ будет торжествовать над их беспомощными телами».49 И тому же другу 7 октября: «Если у вас есть влияние на короля или королеву, убедите их, что они и Франция пропали, если королевская семья не покинет Париж. Я занят планом, как их увезти».50 Людовик отверг этот план, но согласился финансировать защиту монархии Мирабо. В начале мая 1790 года он согласился оплатить долги великого авантюриста, выдавать ему 1000 в месяц и вознаградить его 192 000, если ему удастся примирить Собрание с королем.51 В августе королева дала ему частную беседу в своих садах в Сен-Клу. Аура величия была столь величественной, что дракон мятежа затрепетал от преданности, когда поцеловал ее руку. Своим приближенным он говорил о ней с восторгом: «Вы не знаете королеву. Ее сила духа непомерна. Она — человек для отваги».52

Он считал себя «оплаченным, но не купленным»; по словам Ла Марка, «он принимал плату за сохранение собственного мнения».53 Он не собирался защищать абсолютизм; напротив, заявление, которое он представил министрам короля 23 декабря 1790 года, было программой примирения общественной свободы с королевской властью: «Нападать на Революцию означало бы переборщить, ибо движение, заставляющее великий народ давать себе лучшие законы, заслуживает поддержки….. Как дух Революции, так и многие элементы ее конституции должны быть приняты…. Я рассматриваю все последствия Революции… как завоевания настолько необратимые, что никакие потрясения, кроме расчленения королевства, не смогут их уничтожить».54

Он трудился с преданностью и подкупами, чтобы спасти остатки королевской власти. Ассамблея подозревала его в продажности, но уважала его гений. 4 января 1791 года оно избрало его своим президентом на обычный срок в две недели. Он поразил всех порядком управления и беспристрастностью своих решений. Он работал весь день, ел и пил весь вечер и изнурял себя женщинами. 25 марта он принимал двух танцовщиц из Оперы. На следующее утро его охватили сильные кишечные спазмы. Двадцать седьмого числа он присутствовал на Ассамблее, но вернулся в свои покои измученным и дрожащим. Весть о его болезни распространилась по Парижу; театры были закрыты из уважения к нему; его дом осаждали люди, спрашивая о его состоянии; один юноша пришел, предлагая свою кровь для переливания.55 Талейран сказал ему: «До вас нелегко добраться; половина Парижа постоянно находится у ваших дверей».56 Мирабо умер после долгих страданий, 2 апреля 1791 года.

3 апреля делегация парижских курфюрстов обратилась к Собранию с просьбой превратить церковь Святой Женевьевы в святилище и усыпальницу для французских героев, и чтобы этот Пантеон («всех богов»), как его вскоре стали называть, носил на своем фасаде надпись «Aux grands hommes la Patrie reconnaissante» (Великим людям — благодарное Отечество). Это было сделано, и Мирабо был похоронен там 4 апреля после того, что Мишле считал «самой обширной и популярной похоронной процессией, которая когда-либо была в мире»;57 Историк оценивает толпу в триста-четыреста тысяч человек на улицах и деревьях, у окон и на крышах; все члены Собрания, кроме Петиона (у которого были тайные доказательства получения Мирабо денег от короля); весь Якобинский клуб; двадцать тысяч национальных гвардейцев; «Можно было подумать, что они переносят прах Вольтера — одного из тех людей, которые никогда не умирают».58 10 августа 1792 года среди бумаг павшего короля были найдены доказательства выплат Мирабо, а 22 сентября 1794 года Конвент приказал вынести останки запятнанного героя из Пантеона.

VIII. В ВАРЕНН: 20 ИЮНЯ 1791 ГОДА

Король, не желая отдавать дворянство, духовенство и монархию на полное отрицание их древней власти, и убежденный, что народ, столь индивидуалистичный и импульсивный, как французы, не подчинится никаким правилам, не допустит никаких запретов, не санкционированных и не укоренившихся временем, с надеждой цеплялся за остатки власти, которые еще оставались у него, и сопротивлялся ежедневным призывам вельмож и королевы бежать из Парижа, возможно, из Франции, и вернуться с армией, отечественной или иностранной, достаточно сильной, чтобы вновь утвердить его на возрожденном троне. Он подписал (21 января 1791 года) Гражданскую конституцию духовенства, но он чувствовал, что предает веру, которая была его драгоценным убежищем от разочарований его жизни. Он был глубоко потрясен решением Ассамблеи (30 мая 1791 года) о переносе останков Вольтера в Пантеон; ему казалось нестерпимым, что заклятый неверный века должен быть с триумфом перенесен, чтобы с почестями лежать в том месте, которое еще вчера было освященной церковью. Он дал свое долгожданное согласие на то, чтобы королева готовилась к бегству через границу. Ее верный друг, граф Аксель фон Ферзен, собрал деньги на побег и уладил все детали; король, безусловно, джентльмен, а возможно, и не рогоносец, горячо благодарил его.59

Всему миру известна эта история: как король и королева, переодетые в костюмы месье и мадам Корф, с детьми и сопровождающими их лицами тайно покинули Тюильри в полночь 20–21 июня 1791 года и весь следующий день, в радости и страхе, скакали 150 миль до Варенна, недалеко от границы нынешней Бельгии (тогда Австрийских Нидерландов); как их остановили и арестовали крестьяне, вооруженные вилами и дубинами, во главе с Жан-Батистом Друэ, почтмейстером из Сте-Менехульда. Он послал в Собрание за инструкциями; вскоре Барнав и Петион пришли с ответом: Приведите пленников целыми и невредимыми обратно в Париж. Теперь это был трехдневный путь, неторопливо проделанный шестьюдесятью тысячами солдат Национальной гвардии. По дороге Барнав сидел в королевской карете напротив королевы; он был воспитан в уцелевшем рыцарстве Старого режима; он чувствовал очарование королевской красоты, попавшей в беду. Он гадал, какова будет судьба ее и детей, которых она охраняла. К тому времени, когда они добрались до Парижа, он стал ее рабом.

Благодаря его усилиям и другим осторожным соображениям Ассамблея отклонила требование санкюлотов о немедленном низложении. Кто мог сказать, что за анархией последует? Неужели буржуазная Ассамблея и вся собственность окажутся во власти бесправного парижского населения? Поэтому было объявлено, что король не бежал, а был похищен; ему нужно позволить сохранить голову, по крайней мере на время, и столько короны, сколько ему оставили новые законы. Радикальные лидеры протестовали; клубы и журналы призывали народ собраться на Марсовом поле; 17 июля 1791 года пришло пятьдесят тысяч человек, и шесть тысяч подписали требование об отречении короля от престола.6 °Cобрание приказало Лафайету и Национальной гвардии разогнать бунтовщиков; те отказались, и некоторые из них забросали гвардейцев камнями; разъяренные солдаты открыли огонь, убив пятьдесят мужчин и женщин; так закончилось всеобщее братство, которое было обещано здесь годом ранее. Марат, объявленный в розыск и преследуемый полицией, жил в промозглых подвалах и призывал к новой революции. Лафайет, популярность которого закончилась, вернулся на фронт и с нетерпением ждал возможности вырваться из нарастающего хаоса Франции.

Король, благодарный за отсрочку, отправился в покоренном состоянии в Ассамблею 13 сентября 1791 года и официально подписал свое согласие на новую конституцию. Вернувшись в опустевший дворец к королеве, он разрыдался и умолял ее простить его за то, что он привел ее от счастья в Вене к позору этого поражения и нарастающему ужасу этого заточения.

Когда этот месяц подходил к концу, Ассамблея готовилась завершить свои труды. Возможно, депутаты устали и почувствовали, что сделали достаточно для целой жизни. И действительно, с их точки зрения, они добились многого. Они руководили крушением феодальной системы, отменили наследственные привилегии, избавили народ от монархического абсолютизма и праздной, высокомерной аристократии, установили равенство перед законом и покончили с тюремным заключением без суда и следствия. Они реорганизовали местное и провинциальное управление. Они наказали некогда независимую и цензурную церковь, конфисковав ее богатства и провозгласив свободу вероисповедания и мысли; они отомстили Жану Каласу и Вольтеру. Они с удовольствием наблюдали за эмиграцией реакционных дворян и поставили высший средний класс под контроль государства. Эти изменения они воплотили в конституции, на которую получили согласие короля и подавляющего большинства населения, как на обещание национального единства и мира.

Национальное и Учредительное собрание завершило свой отчет, организовав выборы в Законодательное собрание, чтобы преобразовать конституцию в конкретные законы и обсудить проблемы будущего. Робеспьер, надеясь, что новое голосование приведет к власти более представительный состав, убедил своих коллег-депутатов лишить себя права быть избранными в новое законодательное собрание. Затем, 30 сентября 1791 года, состоялось «самое памятное из всех политических собраний»61 объявило о своем роспуске.

ГЛАВА III. Законодательное собрание с 1 октября 1791 года по 20 сентября 1792 года

I. ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА ДРАМЫ

Выборы на второй революционный съезд проходили под пристальным наблюдением журналистов и мощным контролем клубов. Поскольку цензура в прессе почти исчезла, журналисты приобрели новое влияние на государственную политику. Бриссо, Лустало, Марат, Десмулен, Фрерон, Лаклос — каждый из них имел периодическое издание для своей трибуны. Только в Париже в 1790 году выходило 133 журнала, а в провинциях — сотни. Почти все они придерживались радикальной линии. Мирабо сказал королю, что если он хочет сохранить свой трон или голову, то должен купить несколько популярных журналистов. «Старое дворянство, — говорил Наполеон, — выжило бы, если бы знало достаточно, чтобы стать хозяином печатных материалов….. Появление пушки убило феодальную систему; чернила убьют современную систему».1

Клубы были почти так же эффективны, как и журналы. Бретонский клуб, последовав за королем и Ассамблеей в Париж, переименовал себя в Общество друзей конституции и арендовал в качестве места для собраний трапезную бывшего якобинского монастыря недалеко от Тюильри; позже он расширился до библиотеки и даже капеллы.2 Якобинцы, как их стала называть история, поначалу были сплошь депутатами, но вскоре они обогатили свой состав, приняв в него людей, выдающихся в науке, литературе, политике или бизнесе; здесь бывшие депутаты, такие как Робеспьер, самоустранившийся из нового собрания, обрели еще одну точку опоры для власти. Взносы были высокими, и до 1793 года большинство членов были представителями среднего класса.3

Влияние якобинцев усилилось благодаря организации дочерних клубов во многих коммунах Франции и их общему признанию ведущей роли родительского клуба в доктрине и стратегии. В 1794 году насчитывалось около 6800 якобинских клубов, в которых состояло полмиллиона членов.4 Они составляли организованное меньшинство в неорганизованной массе. Когда их политика поддерживалась журналами, их влияние уступало только влиянию коммун, которые через свои муниципальные советы и учредительные секции контролировали местные полки Национальной гвардии. Когда все эти силы были в гармонии, Собрание должно было выполнять их приказы или столкнуться с непокорной галереей, а то и с вооруженным восстанием.

Англичанин, побывавший в Париже в 1791 году, сообщил, что «клубы в изобилии встречаются на каждой улице».5 Существовали литературные общества, спортивные ассоциации, масонские ложи, собрания рабочих. Находя якобинцев слишком дорогими и буржуазными, некоторые радикальные лидеры создали в 1790 году «Общество друзей человека и гражданина», которое парижане вскоре назвали Клубом кордельеров, потому что оно собиралось в бывшем монастыре монахов-кордельеров (францисканцев); это дало платформу Марату, Эберу, Десмулину и Дантону. Найдя якобинцев слишком радикальными, Лафайет, Бейли, Талейран, Лавуазье, Андре и Мари-Жозеф де Шенье, Дю Пон де Немур образовали «Общество 1789 года», которое в 1790 году начало проводить регулярные собрания в Пале-Рояле, чтобы поддержать колеблющуюся монархию. Другая монархическая группа, возглавляемая Антуаном Барнавом и Александром де Ламетом, сформировала клуб, недолго известный в истории как «Фельяны», по названию их собрания в монастыре монахов-цистерцианцев. Признаком стремительной секуляризации парижской жизни стало то, что несколько заброшенных монастырей стали центрами политической агитации.

Противоборство клубов проявилось во время выборов, которые медленно, с июня по сентябрь 1791 года, собирали бюллетени для нового Собрания. Лоялисты, смягченные воспитанием и комфортом, полагались на уговоры и подкуп, чтобы собрать голоса; якобинцы и кордельеры, закаленные рынком и улицами, приправляли подкуп силой. Толкуя закон по букве, они не допускали на избирательные участки всех, кто отказывался принести клятву верности новой конституции; таким образом, подавляющее большинство практикующих католиков автоматически оказывалось за бортом. Организовывались толпы для налетов и разгона собраний лоялистов, как в Гренобле; в некоторых городах, например в Бордо, муниципальные власти запрещали любые собрания клубов, кроме якобинских; в одном из городов якобинцы и их последователи сожгли урну для голосования, в которой, как подозревали, находилось консервативное большинство.6

Несмотря на такую демократическую отделку, выборы направили в Законодательное собрание значительное меньшинство, настроенное на сохранение монархии. Эти 264 «Feuillants» заняли правую часть зала и тем самым дали имя консерваторам повсюду. 136 депутатов, признававших себя якобинцами или кордельерами, сидели слева на возвышении, называемом Горой; вскоре их стали называть монтаньярами. В центре сидели 355 делегатов, которые отказались от своих ярлыков; их стали называть равнинниками. Из 755 человек 400 были юристами, как и подобает законотворческому органу; теперь юристы сменили духовенство в управлении страной. Почти все депутаты принадлежали к среднему классу; революция все еще была буржуазным праздником.

До 20 июня 1792 года самой активной группой в законодательном собрании была та, которая позже получила название департамента Жиронда. Они не были организованной партией (как и монтаньяры), но почти все они представляли промышленные или торговые регионы — Кан, Нант, Лион, Лимож, Марсель, Бордо. Жители этих процветающих центров привыкли к значительному самоуправлению; они контролировали большую часть денег, коммерции и внешней торговли королевства; а Бордо, столица Жиронды, с гордостью вспоминал, что вскормил Монтеня и Монтескье. Почти все ведущие жирондисты были членами Якобинского клуба, и они были согласны с большинством других якобинцев в противостоянии монархии и церкви; но они возмущались управлением всей Францией Парижем и его населением, и предлагали вместо этого федеративную республику, состоящую в основном из самоуправляемых провинций.

Кондорсе был их теоретиком, философом, специалистом в области образования, финансов и утопий; мы давно уже отдали ему свой долг.*Их великим оратором был Пьер Верньо: он родился в Лиможе от отца-предпринимателя, окончил семинарию, изучал право, практиковал в Бордо, откуда был направлен в Законодательное собрание, которое неоднократно делало его своим председателем. Еще более влиятельным был Жак-Пьер Бриссо, уроженец Шартра, своего рода авантюрист, пробовавший профессии, климат и моральные нормы в Европе и Америке, ненадолго заключенный в Бастилию (1784), основатель (1788) Общества друзей нуара и активный борец за освобождение рабов. Направленный в Ассамблею в качестве депутата от Парижа, он взял на себя ответственность за внешнюю политику и привел к войне. Кондорсе познакомил его и Верньо с мадам де Сталь; они стали преданными слугами в ее салоне и помогли ее любовнику, графу де Нарбонн-Лара, получить назначение на пост военного министра у Людовика XVI.7 Долгое время жирондистов называли бриссотинцами.

История лучше помнит Жана-Мари Ролана де Ла Платьера, главным образом потому, что он женился на блестящей женщине, которая снабдила его идеями и стилем, обманула его, прославила его память и удостоила свое восхождение на гильотину знаменитым и, возможно, легендарным приговором. Когда двадцатипятилетняя Жанна-Манон Флипон встретила Жана-Мари в Руане в 1779 году, ему было сорок пять лет, он уже начал лысеть и был несколько измотан деловыми заботами и философскими размышлениями. У него была приятная отеческая улыбка, и он проповедовал благородный стоицизм, который очаровал Манон. Она уже была знакома с античными классиками и героями; с восьми лет она читала Плутарха, иногда заменяя им молитвенник в церкви; «Плутарх подготовил меня к тому, чтобы стать республиканкой».8

Она была очень энергичным ребенком. «В двух или трех случаях, когда отец хлестал меня, я кусала бедро, через которое он меня перекладывал».9 и никогда не переставала кусаться. Но она также читала жития святых и пророчески мечтала о мученичестве; она чувствовала красоту и трогательную торжественность католического ритуала и сохранила уважение к религии и некоторые остатки христианского вероучения, даже после того как ей понравились Вольтер, Дидро, д'Ольбах и д'Алембер. Руссо ей не очень понравился, она была слишком жесткой для его чувств. Вместо этого она отдала свое сердце Бруту (любому из них), обоим Катонам и обоим Гракхам; именно от них она и жирондисты взяли политические идеалы. Она также читала письма госпожи де Севинье, ибо стремилась писать совершенную прозу.

У нее были ухажеры, но она слишком высоко ценила свои достижения, чтобы терпеть обычного любовника. Возможно, в двадцать пять лет она сочла за лучшее пойти на компромисс. Она нашла в Роланде «сильный ум, неподкупную честность, знания и вкус….. Его серьезность заставила меня рассматривать его как бы без пола».10 После свадьбы (1780) они жили в Лионе, который она описывала как «город, великолепно построенный и расположенный, процветающий в торговле и производстве… славящийся богатством, которому завидовал даже император Иосиф».11 В феврале 1791 года Ролан был отправлен в Париж, чтобы защищать деловые интересы Лиона перед комитетами Учредительного собрания. Он посещал собрания Якобинского клуба и завязал тесную дружбу с Бриссо. В 1791 году он уговорил жену переехать с ним в Париж.

Там она прошла путь от секретаря до советника; она не только составляла его отчеты с изяществом, обнаруживающим ее ум и руку, но и, похоже, направляла его политическую политику. 10 марта 1792 года, благодаря влиянию Бриссо, он был назначен министром внутренних дел при короле. Тем временем Манон основала салон, где Бриссо, Петион, Кондорсе, Бюзо и другие жирондисты регулярно встречались, чтобы сформулировать свои планы.12 Она давала им пищу и советы, а Бузоту — свою тайную любовь; и она храбро следовала за ними или предшествовала им до самой смерти.

II. ВОЙНА: 1792

Это был критический период для Революции. К 1791 году эмигранты собрали в Кобленце двадцатитысячное войско и продвигались вперед с призывами о помощи. Фридрих Вильгельм II Прусский прислушался, поскольку считал, что может использовать эту возможность для расширения своих владений вдоль Рейна. Император Священной Римской империи Иосиф II мог бы прийти на помощь своей сестре, но его народ тоже восстал, он сам был в некотором роде революционером и к тому же умирал. Его брат Леопольд II, сменивший его в 1790 году, не был склонен к войне, но вместе с королем Пруссии издал осторожную «Пилльницкую декларацию» (27 августа 1791 года), приглашая других правителей присоединиться к ним в усилиях по восстановлению во Франции «монархической формы правления, которая одновременно будет находиться в гармонии с правами государей и способствовать благосостоянию французской нации».

Как ни странно, и монархисты, и республиканцы выступали за войну. Королева неоднократно призывала своих братьев-императоров прийти ей на помощь, а король недвусмысленно просил правителей Пруссии, России, Испании, Швеции и Австро-Венгрии собрать вооруженные силы для восстановления королевской власти во Франции.13 7 февраля 1792 года Австрия и Пруссия подписали военный союз против Франции; Австрия претендовала на Фландрию, Пруссия — на Эльзас. 1 марта Леопольд II умер, и его сменил сын Франциск II, который жаждал сражений по доверенности и славы лично. Во Франции Лафайет выступал за войну в надежде, что он станет главнокомандующим и сможет диктовать свои условия как Собранию, так и королю. Генерал Дюмурье, министр иностранных дел, выступал за войну, рассчитывая, что Нидерланды примут его как освободителя от Австрии и, возможно, вознаградят его незначительной короной. Поскольку о воинской повинности пока не было и речи, крестьянство и пролетариат приняли войну как необходимое зло, поскольку беспрепятственное возвращение эмигрантов восстановит и, возможно, мстительно усилит несправедливости старого режима. Жирондисты выступали за войну, поскольку ожидали, что Австрия и Пруссия нападут на Францию, и контратака была лучшей защитой. Робеспьер выступал против войны на том основании, что пролетариат будет проливать за нее свою кровь, а средний класс прикарманит любые доходы. Бриссо опередил его: «Пришло время, — кричал он, — для нового крестового похода, крестового похода за всеобщую свободу».14 20 апреля 1792 года Законодательное собрание при семи несогласных объявило войну только Австрии, надеясь разделить союзников. Так начались двадцать три года революционных и наполеоновских войн. 26 апреля Руже де Лисль в Страсбурге сочинил «Марсельезу».

Но жирондисты не рассчитали состояние французской армии. На восточном фронте она насчитывала 100 000 человек, противостоявших лишь 45 000 австрийских войск; но в их рядах служили люди, воспитанные старым режимом. Когда генерал Дюмурье приказал этим офицерам вести своих солдат в бой, они ответили, что их сырые добровольцы не подготовлены ни оружием, ни дисциплиной, чтобы противостоять обученным солдатам. Когда, тем не менее, приказ наступать был повторен, несколько офицеров подали в отставку, а три кавалерийских полка перешли на сторону врага. Лафайет отправил австрийскому губернатору в Брюссель предложение привести свою Национальную гвардию в Париж и восстановить власть короля, если Австрия согласится не вступать на французскую территорию. Из этого предложения не последовало ничего, кроме последующего импичмента Лафайета (20 августа 1792 года) и его бегства к врагу.

Дело дошло до кризиса, когда Законодательное собрание направило преимущественно жирондистскому министерству меры за подписью короля о создании защитного вооруженного лагеря вокруг Парижа и о прекращении выплаты государственных пособий священникам и монахиням, не занимающимся юриспруденцией. Король в порыве решимости не только отказался подписать документ, но и уволил всех министров, кроме Дюмурьеза, который вскоре ушел в отставку, чтобы принять командование на бельгийском фронте. Когда весть об этих вето распространилась по Парижу, это было воспринято как знак того, что Людовик ожидает, что армия, французская или чужая, скоро достигнет Парижа и положит конец революции. Были разработаны дикие планы эвакуации столицы и формирования новой революционной армии на дальнем берегу Луары. Лидеры жирондистов распространили среди секций призыв к массовой демонстрации перед Тюильри.

Так 20 июня 1792 года возбужденная толпа мужчин и женщин — патриотов, хулиганов, авантюристов, ярых последователей Робеспьера, Бриссо или Марата — ворвалась во двор Тюильри, выкрикивая требования и насмешки и настаивая на встрече с «месье и мадам Вето». Король приказал своим стражникам пропустить несколько человек. Полсотни человек вошли, размахивая своим разнообразным оружием. Людовик занял место за столом и выслушал их просьбу снять вето. Он ответил, что вряд ли это подходящее место и обстоятельства для рассмотрения столь сложных вопросов. В течение трех часов он выслушивал аргументы, мольбы и угрозы. Один мятежник кричал: «Я требую санкции на декрет против священников;… или санкция, или вы умрете!» Другой направил шпагу на Людовика, но тот остался безучастным. Кто-то предложил ему красный колпак; он торжественно надел его на голову; захватчики закричали: «Да здравствует нация! Да здравствует свобода!» и, наконец, «Да здравствует король!». Петиционеры ушли, сообщив, что они хорошенько напугали короля; толпа, недовольная, но усталая, рассосалась по городу. Несмотря на вето, декрет против неисповедующего духовенства был введен в действие; но Ассамблея, стремясь отмежеваться от населения, оказала королю восторженный прием, когда он по ее приглашению пришел принять обещание хранить верность.15

Радикалам не нравилось это церемониальное примирение буржуазии с монархией; они подозревали искренность короля и возмущались готовностью Собрания остановить революцию теперь, когда средний класс закрепил свои экономические и политические завоевания. Робеспьер и Марат постепенно обращали якобинский клуб от буржуазных настроений к более широким народным симпатиям. Пролетариат промышленных городов шел к сотрудничеству с рабочими Парижа. Когда Ассамблея обратилась к каждому департаменту с просьбой направить отряд Федерации национальных гвардейцев для участия в праздновании третьей годовщины падения Бастилии, эти «фельдъегеря» были в основном выбраны городскими коммунами и выступали за радикальную политику. Один особенно мятежный полк, численностью 516 человек, отправился из Марселя 5 июля, поклявшись свергнуть короля. Во время своего марша по Франции они пели новую песню, которую сочинил Руже де Лисль, и от них она получила название, которое он не предполагал, — «Марсельеза».*

Марсельцы и несколько других делегаций федеристов добрались до Парижа после 14 июля, но Парижская коммуна попросила их задержаться с возвращением домой: они могли ей понадобиться. В Коммуне — центральном бюро, состоящем из делегатов от сорока восьми «секций» города, — теперь доминировали радикальные лидеры, и с каждым днем она заменяла муниципальные власти в качестве правительства столицы, находясь в своем офисе в Отель-де-Виль.

28 июля город вновь был потрясен страхом и яростью, узнав о манифесте, изданном герцогом Брауншвейгским из Кобленца:

Их Величества Император и Король Пруссии, доверив мне командование объединенными армиями, собранными ими на границах Франции, желают сообщить жителям этого королевства о мотивах, определяющих политику двух государей, и целях, которые они преследуют.

Самовольно нарушив права немецких князей в Эльзас-Лотарингии, нарушив и свергнув добрый порядок и законное правительство в глубине королевства… те, кто узурпировал бразды правления, наконец, завершили свое дело, объявив несправедливую войну его величеству императору и напав на его провинции в Низких странах…..

К этим важным интересам следует добавить еще один предмет заботы, а именно: положить конец анархии во внутренних районах Франции, остановить нападения на трон и алтарь… вернуть королю безопасность и свободу, которых он сейчас лишен, и поставить его в положение, позволяющее ему вновь осуществлять законную власть, которая ему по праву принадлежит.

Убежденные в том, что здравомыслящая часть французской нации отвращается от эксцессов господствующей в ней фракции и что большинство народа с нетерпением ожидает того времени, когда оно сможет открыто заявить о себе против одиозных предприятий своих угнетателей, Его Величество Император и Его Величество Король Пруссии обращаются к ним и приглашают их без промедления вернуться на путь разума, справедливости и мира. В соответствии с этими взглядами я… заявляю:

1. Что… оба союзных двора не преследуют никакой иной цели, кроме благополучия Франции, и не имеют намерения обогатиться за счет завоеваний…..

7. Жители городов и селений, которые осмелятся защищаться от войск Их Императорских и Царских Величеств и открывать по ним огонь… будут немедленно наказаны по самым строгим законам войны, а дома их будут… разрушены…..

8. Город Париж и все его жители должны немедленно и без промедления подчиниться королю. Их Величества заявляют… что если замок Тюильри будет введен силой или подвергнется нападению, если малейшее насилие будет предложено… королю, королеве и королевской семье, и если их безопасность и свобода не будут немедленно обеспечены, они совершат вечно памятное возмездие, предав город Париж военной казни и полному уничтожению…..

Именно по этим причинам я самым настоятельным образом призываю и увещеваю всех жителей королевства не противодействовать передвижениям и действиям войск, которыми я командую, а, напротив, предоставлять им повсюду свободный проход и помогать… им со всей доброй волей…..

Дано в штаб-квартире в Кобленце, 25 июля 1792 года.

ШАРЛЬ ВИЛЬЯМ ФЕРДИНАНД,

ГЕРЦОГ БРАУНШВЕЙГ-ЛЮНЕБУРГСКИЙ16

Этот мрачный восьмой абзац (возможно, предложенный любезному герцогу мстительными эмигрантами17) был вызовом Собранию, Коммуне и народу Парижа: отказаться от Революции или сопротивляться захватчикам любыми средствами и любой ценой. 29 июля Робеспьер, выступая в Якобинском клубе, потребовал, в знак протеста против Брюнсвика, немедленного свержения монархии и установления республики с всеобщим избирательным правом. 30 июля марсельские фельдъегеря, все еще находившиеся в Париже, присоединились к другим провинциальным отрядам и пообещали помощь в свержении короля. 4 августа и в последующие дни часть города за частью направляла в Ассамблею уведомления о том, что больше не признает короля; 6 августа депутатам была представлена петиция с требованием низложить Людовика. Собрание не приняло никаких мер. 9 августа Марат опубликовал призыв к народу вторгнуться в Тюильри, арестовать короля и его семью, а также всех промонархических чиновников, как «предателей, которых нация… должна прежде всего принести в жертву общественному благосостоянию».18 Этой ночью Коммуна и секции зазвонили в набат, призывая народ к массовому скоплению вокруг Тюильри на следующее утро.

Некоторые пришли уже в три часа утра; к семи часам двадцать пять секций прислали свои квоты людей, вооруженных мушкетами, пиками и шпагами; некоторые пришли с пушками; к ним присоединились восемьсот фельдъегерей; вскоре толпа насчитывала девять тысяч человек. Дворец защищали девятьсот швейцарцев и двести других гвардейцев. Надеясь предотвратить насилие, Людовик вывел свою семью из королевских покоев в дворцовый театр, где проходило хаотичное заседание Ассамблеи. «Я пришел сюда, — сказал он, — чтобы предотвратить великое преступление».19 Мятежникам разрешили войти во двор. У подножия лестницы, ведущей в спальню короля, швейцарцы запретили им продвигаться дальше; толпа наседала на них; швейцарцы открыли огонь, убив сто или более мужчин и женщин. Король приказал швейцарцам прекратить огонь и отступить; они отступили, но толпа, возглавляемая марсельцами, одолела их; большинство швейцарцев было убито; многие были арестованы; пятьдесят человек были доставлены в Отель де Виль, где их предали смерти.2 °Cлуги, включая кухонный персонал, были зарезаны в безумном празднике крови. Марсельцы пели «Марсельезу» под аккомпанемент клавесина королевы; усталая проститутка лежала на кровати королевы. Мебель была сожжена, винные погреба разграблены и осушены. В соседних дворах Каррузель счастливая толпа подожгла девятьсот зданий и стреляла в пожарных, приехавших тушить пламя.21 Некоторые победители шествовали со знаменами, сделанными из красных мундиров погибших швейцарских гвардейцев — первый известный случай использования красного флага в качестве символа революции.22

Ассамблея пыталась спасти королевскую семью, но убийство нескольких депутатов толпой захватчиков убедило оставшихся отдать королевских беженцев в распоряжение Коммуны. Она заперла их под строгой охраной в Храме, старом укрепленном монастыре рыцарей-тамплиеров. Людовик сдался без сопротивления, скорбя о поседевшей жене и больном сыне и терпеливо ожидая конца.

III. ДАНТОН

За эти судорожные недели правые депутаты почти все перестали посещать Ассамблею; после 10 августа из первоначальных 745 членов осталось только 285. Законодательное собрание проголосовало за то, чтобы заменить короля и его советников временным Исполнительным советом; подавляющее большинство голосов выбрало Жоржа Дантона главой Совета в качестве министра юстиции, Ролана — министром внутренних дел, Жозефа Сервана — военным министром. Выбор Дантона отчасти был попыткой успокоить парижан, среди которых он был очень популярен; кроме того, в то время он был самым способным и сильным персонажем революционного движения.

Ему было тридцать три года, и он умер бы в тридцать пять; революция — прерогатива молодости. Он родился в Арсис-сюр-Об, в Шампани, и последовал за своим отцом в юриспруденцию; он преуспевал как адвокат в Париже, но предпочел жить в одном доме со своим другом Камилем Десмуленом, в рабочем квартале Кордельеров; вскоре они стали видными членами клуба Кордельеров. Его губы и нос были обезображены несчастным случаем в детстве, а кожа покрыта оспинами; но мало кто помнил об этом, когда сталкивался с его высокой фигурой и массивной головой, ощущал силу его проницательной и решительной мысли или слышал его яростные, часто нецензурные речи, раскатывающиеся как гром над революционным собранием, якобинским клубом или пролетарской толпой.

Его характер не был таким жестоким и властным, как его лицо или голос. Он мог быть грубым и внешне бесчувственным в своих суждениях — например, одобрив сентябрьскую резню, — но в нем была скрыта нежность и не было яда; он был готов отдать и быстро простить. Его помощники часто удивлялись тому, что он отменял свои собственные драконовские приказы или защищал жертв своих суровых распоряжений; вскоре он должен был лишиться жизни, потому что осмелился предположить, что Террор зашел слишком далеко и что настало время для милосердия. В отличие от трезвого Робеспьера, он наслаждался раблезианским юмором, мирскими удовольствиями, азартными играми, красивыми женщинами. Он зарабатывал и занимал деньги, купил прекрасный дом в Арсисе и большие участки церковной собственности. Люди недоумевали, откуда у него такие суммы; многие подозревали его в том, что он брал взятки, чтобы защитить короля. Улики против него ошеломляющие;23 Тем не менее он поддерживал самые передовые меры Революции и, кажется, никогда не предавал ее жизненно важных интересов. Он брал деньги короля и работал на пролетариат. При этом он понимал, что диктатура пролетариата — это противоречие в терминах, и она может быть лишь моментом в политическом времени.

У него было слишком много образования, чтобы быть утопистом. Его библиотека (в которую он надеялся вскоре удалиться) включала 571 том на французском, семьдесят два на английском, пятьдесят два на итальянском; он хорошо читал по-английски и по-итальянски. У него был девяносто один том Вольтера, шестнадцать — Руссо, все «Энциклопедии» Дидро.24 Он был атеистом, но с некоторым сочувствием относился к тем соображениям, которые религия предлагала бедным. Услышьте его в 1790 году, он звучит как Мюссе поколением позже:25

Со своей стороны я признаю, что знал только одного Бога — Бога всего мира и справедливости. Человек в поле дополняет эту концепцию… потому что его молодость, его мужественность и его старость обязаны священнику своими маленькими моментами счастья….. Оставьте ему его иллюзии. Учите его, если хотите… но не позволяйте беднякам бояться, что они могут потерять то единственное, что связывает их с жизнью».26

Как лидер он жертвовал всем ради того, чтобы уберечь Революцию от нападения извне и внутреннего хаоса. Ради этих целей он был готов сотрудничать с кем угодно — с Робеспьером, Маратом, королем, жирондистами; но Робеспьер завидовал ему, Марат осуждал его, король не доверял ему, жирондисты были встревожены его лицом и голосом и дрожали от его презрения. Никто из них не мог разобраться в нем: он организовывал войну и вел переговоры о мире; он рычал, как лев, и говорил о милосердии; он сражался за Революцию и помогал некоторым роялистам бежать из Франции.27

В качестве министра юстиции он старался объединить все ряды революционеров для отпора захватчикам. Он взял на себя ответственность за восстание населения 10 августа; война нуждалась в поддержке этих буйных духом людей; из них получились бы пламенные солдаты. Но он препятствовал преждевременным попыткам поддержать революции против иностранных королей; это объединило бы всех монархов во враждебности к Франции. Он боролся с предложением жирондистов отвести правительство и Собрание за Луару; такое отступление подорвало бы боевой дух народа. Время обсуждений прошло; наступило время действий, создания новых армий и укрепления их духом и уверенностью. 2 сентября 1792 года в своей страстной речи он произнес фразу, которая взбудоражила Францию и пронеслась через весь бурный век. Прусско-австрийские войска вошли во Францию и одерживали победу за победой. Париж колебался между решительным ответом и деморализующим страхом. Дантон, выступая от имени Исполнительного совета, обратился к Ассамблее, чтобы пробудить их и всю нацию к мужеству и действию:

Министру свободного государства доставляет удовольствие объявить им, что их страна спасена. Все воодушевлены, все полны энтузиазма, все горят желанием вступить в конкурс….. Одна часть нашего народа будет охранять наши границы, другая — рыть и вооружать окопы, третья, с пиками, будет защищать внутренние районы наших городов….. Мы просим, чтобы каждый, кто откажется лично служить или предоставить оружие, был наказан смертью….

Токсин, который мы зазвучит, — это не сигнал тревоги об опасности; это приказ атаковать врагов Франции. Чтобы победить, мы должны осмелиться, осмелиться снова, всегда осмеливаться — и Франция будет спасена! [De l'audace, encore de l'audace, toujours l'audace — et la France est sauvée!]

Это была мощная историческая речь, но в тот же день начался самый трагический эпизод революции.

IV. МАССОВОЕ УБИЙСТВО: 2–6 СЕНТЯБРЯ 1792 ГОДА

Эмоциональная лихорадка, достигшая своего пика 2 сентября, черпала отдаленные источники своего жара в разгорающемся конфликте между религией и государством и попытках сделать государственное поклонение заменой религии. Учредительное собрание приняло католицизм в качестве официальной религии и обязалось платить священникам зарплату как государственным служащим. Но доминирующие в Парижской коммуне радикалы не видели причин, по которым правительство должно финансировать распространение того, что, по их мнению, является восточным мифом, так долго связанным с феодализмом и монархией. Эти взгляды нашли поддержку в клубах и, наконец, в Законодательном собрании. В результате был принят ряд мер, которые превратили вражду церкви и государства в постоянную угрозу для революции.

Через несколько часов после свержения короля Коммуна направила в секции список священников, подозреваемых в антиреволюционных настроениях и целях; всех, кого удалось задержать, отправили в различные тюрьмы, где они вскоре сыграли главную роль в массовых убийствах. 11 августа Собрание прекратило всякий контроль над образованием со стороны церкви. 12 августа Коммуна запретила публичное ношение религиозных одеяний. 18 августа Собрание продлило действие общенационального декрета о том же самом и подавило все уцелевшие религиозные ордена. 28 августа оно призвало к депортации всех священников, не присягнувших на верность Гражданской конституции духовенства; им было дано две недели на то, чтобы покинуть Францию; около 25 000 священников бежали в другие страны и усилили там пропаганду эмигрантов. Поскольку до сих пор духовенство вело приходские реестры рождений, браков и смертей, Ассамблее пришлось передать эту функцию светским властям. Поскольку большинство населения настаивало на том, чтобы эти события отмечались таинствами, попытка отказаться от древних церемоний увеличила разрыв между благочестием народа и светскостью государства.28 Коммуна, якобинцы, жирондисты и монтаньяры надеялись, что преданность молодой республике станет религией народа, что Свобода, Равенство и Братство заменят Бога, Сына и Святого Духа и что достижение новой Троицы станет главной целью общественного устройства и последним критерием нравственности.

Официальное открытие новой республики было отложено до 22 сентября, первого дня нового года. Тем временем некоторые нетерпеливые футуристы обратились к Ассамблее с ходатайством о том, чтобы в качестве жеста в сторону универсальной демократии их мечты «звание французского гражданина было предоставлено всем иностранным философам, которые с мужеством отстаивали дело свободы и заслужили хорошие отзывы человечества». В ответ 26 августа Ассамблея предоставила французское гражданство Джозефу Пристли, Джереми Бентаму, Уильяму Уилберфорсу, Анахарсису Клутсу, Иоганну Песталоцци, Таддеусу Костюшко, Фридриху Шиллеру, Джорджу Вашингтону, Томасу Пейну, Джеймсу Мэдисону и Александру Гамильтону.29 Александр фон Гумбольдт приехал во Францию, по его словам, «чтобы дышать воздухом свободы и ассистировать на ораторских выступлениях деспотизма».30 Новая религия, казалось, распространяла свои ветви так скоро после того, как пустила корни.

2 сентября он облачился в воскресную одежду и выразил свою преданность самыми разными способами. Молодые люди и мужчины среднего возраста собирались на призывных пунктах, чтобы добровольно записаться в армию. Женщины с любовью шили для них теплую одежду и мрачно готовили бинты для будущих ран. Мужчины, женщины и дети приходили в центры своих участков, чтобы предложить оружие, украшения, деньги на войну. Матери усыновляли детей, находившихся на иждивении солдат или медсестер, уходивших на фронт. Некоторые мужчины отправлялись в тюрьмы, чтобы убивать священников и других врагов новой веры.

С момента манифеста герцога Брауншвейгского (25 июля 1792 года) лидеры революции действовали так, как обычно действуют люди, когда их жизни угрожает опасность. 11 августа общественные комиссары в гостинице де Виль отправили странную записку Антуану Сантерру, который в то время командовал военными секциями: «Нам сообщили, что разрабатывается план объезда парижских тюрем и захвата всех заключенных, чтобы быстро свершить над ними правосудие. Мы просим вас распространить свой надзор на тюрьмы Шатле, Консьержери и Ла Форс» — три главных центра заключения в Париже.31 Мы не знаем, как Сантерр интерпретировал это послание. 14 августа Собрание назначило «чрезвычайный трибунал» для суда над всеми врагами Революции; но вынесенные им приговоры далеко не удовлетворили Марата. В своей статье Ami du Peuple от 19 августа он сказал своим читателям: «Самый мудрый и лучший путь — это отправиться с оружием в Аббатство [другая тюрьма], вытащить оттуда предателей, особенно швейцарских офицеров [королевской гвардии] и их сообщников, и предать их мечу. Какая глупость — устраивать над ними суд!»32 Движимая этим энтузиазмом, Коммуна сделала Марата своим официальным редактором, выделила ему место в зале собраний и включила в состав Комитета по надзору.33

Если население услышало Марата и повиновалось ему в меру своих сил, то лишь потому, что и оно само было охвачено яростью и трепетом ненависти и страха. 19 августа пруссаки перешли границу во главе с королем Фридрихом Вильгельмом II и герцогом Брауншвейгским, сопровождаемые небольшим отрядом эмигрантов, поклявшихся отомстить всем революционерам. 23 августа захватчики взяли крепость Лонгви, предположительно при попустительстве ее аристократических офицеров; ко 2 сентября они достигли Вердена, и утром в Париж пришло преждевременное сообщение, что этот якобы неприступный бастион пал (он пал во второй половине дня); теперь дорога на Париж была открыта для врага, поскольку на этом пути не было французской армии, чтобы остановить его. Столица, казалось, была в их власти; герцог Брауншвейгский рассчитывал вскоре отобедать в Париже.34

Тем временем революция против революции вспыхнула в отдаленных регионах Франции — Вандее и Дофине, а в самом Париже собрались тысячи людей, сочувствующих павшему королю. С первого сентября распространялся памфлет, предупреждавший, что существует заговор с целью освободить заключенных и повести их на расправу со всеми революционерами.35 Ассамблея и Коммуна призывали всех трудоспособных мужчин присоединиться к армии, которая должна была выйти навстречу наступающему врагу; как могли эти мужчины оставить своих женщин и детей на милость такого наплыва роялистов, священников и закоренелых преступников из парижских тюрем? Некоторые секции проголосовали за резолюцию, согласно которой все священники и подозрительные лица должны быть преданы смерти до отъезда волонтеров.36

Около двух часов дня в воскресенье, 2 сентября, к тюрьме Аббатства подъехали шесть карет с непьющими священниками. Толпа приветствовала их; один человек вскочил на ступеньку одной кареты; священник ударил его тростью; толпа, ругаясь и размножаясь, набросилась на заключенных, когда они выходили из ворот; их охранники присоединились к ним; все тридцать человек были убиты. Возбужденная видом крови и безопасным экстазом анонимного убийства, толпа бросилась к монастырю кармелитов и убила заключенных в нем священников. Вечером, отдохнув, толпа, пополнившаяся преступниками и грубиянами, а также похотливыми отрядами Федре из Марселя, Авиньона и Бретани, вернулась в аббатство, заставила всех пленников выйти, устроила над ними быстрый неофициальный суд и передала подавляющее большинство из них — любого швейцарца, священника, монархиста или бывшего слугу короля или королевы — в руки людей, которые расправились с ними мечами, ножами, пиками и дубинками.

Поначалу палачи вели себя образцово, воровства не было — ценности, изъятые у жертв, передавались властям коммуны; позже уставшие труженики оставляли себе эти трофеи как должное. Каждый получал за день работы шесть франков, три порции еды и столько вина, сколько хотел. Некоторые проявляли нежность; они поздравляли оправданных и провожали до дома отличившихся.37 Некоторые были особенно свирепы; они продлевали страдания приговоренных, чтобы еще больше развлечь зрителей; а один энтузиаст, вынув шпагу из груди генерала Лалеу, вложил руку в рану, вырвал сердце и поднес его ко рту, словно собираясь съесть38-Этот обычай был популярен во времена дикарей. Каждый убийца, когда уставал, отдыхал, пил и вскоре возобновлял свои труды, пока все пленники аббатства не проходили через уличный суд к свободе или смерти.

3 сентября судьи и палачи направились в другие тюрьмы — Ла Форс и Консьержери; там, со свежими работниками и новыми жертвами, продолжался холокост. Здесь была знаменитая дама, принцесса де Ламбаль, когда-то очень богатая и очень красивая, любимая Марией-Антуанеттой; она участвовала в заговорах, чтобы спасти королевскую семью; теперь, сорока трех лет от роду, она была обезглавлена и изувечена; ее сердце было вырвано из тела и съедено ярым республиканцем;39 Ее голову насадили на пику и выставили под окном кельи королевы в Храме.40

4 сентября резня переместилась в тюрьмы Тур-Сен-Бернар, Сен-Фирмен, Шатле, Сальпетриер; там, в случае с молодыми женщинами, изнасилования сменялись убийствами. Среди заключенных Бикетра, сумасшедшего приюта, было сорок три молодых человека в возрасте от семнадцати до девятнадцати лет, большинство из которых были помещены туда родителями для лечения; все они были убиты.41

Еще два дня продолжалась резня в Париже, пока число ее жертв не достигло 1247 человек.42 и 1368.43 Люди разделились во мнениях относительно этого события: Католики и роялисты были в ужасе, но революционеры утверждали, что жестокая реакция была оправдана угрозами Брауншвейга и обстоятельствами войны. Петион, новый мэр Парижа, принял палачей как трудолюбивых патриотов и подкрепил их напитками.44 Законодательное собрание отправило нескольких членов на место событий в Аббатстве, чтобы они рекомендовали соблюдение законности; вернувшись, они сообщили, что резню остановить невозможно; в итоге лидеры собрания — как жирондисты, так и монтаньяры — сошлись во мнении, что самым безопасным было бы одобрение.45 Коммуна направила своих представителей для участия в работе судей extempore. Бийо-Варенн, заместитель прокурора Коммуны, присоединился к сцене в Аббатстве и поздравил убийц: «Сограждане, вы уничтожаете своих врагов; вы выполняете свой долг».46 Марат с гордостью приписал себе заслугу за всю операцию. На суде год спустя Шарлотта Кордей на вопрос, почему она убила Марата, ответила: «Потому что это он устроил сентябрьскую резню». На вопрос о доказательствах она ответила: «Я не могу предоставить вам никаких доказательств; это мнение всей Франции».47

Когда Дантона попросили остановить резню, он пожал плечами: «Это невозможно», — заявил он, — и «почему, — спрашивал он, — я должен беспокоиться об этих роялистах и священниках, которые только и ждут приближения иностранцев, чтобы расправиться с нами?… Мы должны наводить страх на наших врагов».48 Втайне он вывел из тюрем не одного своего друга и даже некоторых личных врагов.49 Когда один из членов Исполнительного совета протестовал против убийств, Дантон сказал ему: «Сядьте. Это было необходимо».50 А юноше, спросившему: «Как вы можете не называть это ужасным?», он ответил: «Вы слишком молоды, чтобы понять эти вопросы….. Между парижанами и эмигрантами должна была пролиться река крови».51 Парижане, по его мнению, теперь были привержены Революции. А те добровольцы, которые уходили навстречу захватчикам, теперь знали, что в случае сдачи в плен они не могут рассчитывать на пощаду. Во всех смыслах они будут сражаться за свою жизнь.

2 сентября стало также днем, когда Законодательное собрание, чувствуя, что поворот событий разрушил конституцию, которую оно было избрано проводить в жизнь, проголосовало за созыв национальных выборов в Конвент, который должен был разработать новую конституцию, соответствующую новому состоянию Франции и растущим требованиям войны. А поскольку на защиту страны, называемой их страной, были призваны и крестьяне, и пролетарии, и буржуа, казалось недопустимым, чтобы кто-то из них, налогоплательщик или нет, не был допущен к избирательной урне. Так Робеспьер одержал свою первую крупную победу: конвент, в котором он должен был стать главной фигурой, был выбран на основе мужского избирательного права.

20 сентября Законодательное собрание закончило свое последнее заседание, не зная, что в этот день в деревне Вальми, между Верденом и Парижем, французская армия под командованием Дюмурьеза и Франсуа-Кристофа Келлермана встретила профессиональные войска Пруссии и Австрии под командованием герцога Брауншвейгского и сразилась с ними вничью, то есть фактически победила, поскольку после битвы король Пруссии приказал своим побитым полкам отступить, оставив Верден и Лонгви, с территории Франции. Фридрих Вильгельм II не мог позволить себе возиться с далекой Францией сейчас, когда он соперничал со своими соседями — Россией и Австрией — за то, кто больше откусит при разделе Польши; кроме того, его солдаты позорно страдали от поноса, вызванного виноградом из Шампани.52

Именно во время этого сражения Гете, присутствовавший в штабе герцога Саксен-Веймарского, сделал (как нам говорят) знаменитое замечание: «С сегодняшнего дня и с этого места начинается новая эпоха в истории мира».53

ГЛАВА IV. Конвенция 21 сентября 1792 года — 26 октября 1795 года

I. НОВАЯ РЕСПУБЛИКА

Выборы в этот третий конвент, на который пришлась кульминация и закат революции, были проведены якобинцами еще более тонко, чем в 1791 году. Процесс был тщательно опосредованным: избиратели выбирали выборщиков, которые собирались в избирательные комиссии и выбирали депутатов, представлявших их округ в Конвенте. Оба голосования проводились голосованием и публично; на каждом этапе избиратель рисковал пострадать, если оскорбит местных лидеров.1 В городах консерваторы отказывались голосовать; «число воздержавшихся было огромным»;2 из 7 миллионов человек, имеющих право голоса, 6,3 миллиона не пришли.3 В Париже голосование началось 2 сентября и продолжалось несколько дней, пока у ворот тюрьмы рассылались подсказки, как проголосовать и выжить. Во многих округах благочестивые католики воздерживались от голосования; так, в сильно роялистской Вандее было избрано девять депутатов, шесть из которых проголосовали бы за казнь короля.4 В Париже избирательное собрание собралось в Якобинском клубе, в результате чего все двадцать четыре депутата, выбранные представлять столицу, оказались убежденными республиканцами и сторонниками Коммуны: Дантон, Робеспьер, Марат, Десмулен, Бийо-Варенн, Колло д'Эрбуа, Фрерон, Давид (художник)….. В провинциях жирондисты проводили свои собственные акции; так, Бриссо, Ролан, Кондорсе, Петион, Годе, Барбару и Бузот заслужили право служить и умереть. Среди избранных иностранцев были Пристли, Клоотс и Пейн. Герцог д'Орлеан, переименованный в гражданина Филиппа Эгалите, был выбран, чтобы представлять радикальную часть Парижа.

Когда 21 сентября 1792 года Конвент собрался в Тюильри, в нем было 750 членов. Все, кроме двух, принадлежали к среднему классу; двое были рабочими; почти все — юристами. 180 жирондистов, организованных, образованных и красноречивых, взяли на себя ведущую роль в разработке законодательства. На основании отсутствия опасности вторжения они добились смягчения законов против подозреваемых, эмигрантов и священников, а также контроля над экономикой в военное время; было восстановлено свободное предпринимательство; вскоре появились жалобы на спекуляцию и манипулирование ценами. Чтобы подавить движение радикалов за конфискацию крупных поместий и их раздел между людьми, Жиронда в первый же день работы Конвента провела меру, провозглашающую святость частной собственности. Успокоенная таким образом, Жиронда вместе с Горой и Равниной провозгласила 22 сентября 1792 года Первую французскую республику.

В тот же день Конвент постановил, что после года корректировки христианский календарь должен быть заменен во Франции и ее владениях революционным календарем, в котором годы будут называться I (с 22 сентября 1792 года по 21 сентября 1793 года), II, III…, а месяцы — по характерной для них погоде: Vendémiaire (урожай), Brumaire (туман) и Frimaire (мороз) — осень; Nivôse (снег), Pluviôse (дождь) и Ventôse (ветер) — зима; Germinal (почки), Floréal (цветение) и Prairial (луга) — весна; Messidor (урожай), Thermidor (тепло) и Fructidor (фрукты) — лето. Каждый месяц должен был делиться на три декады по десять дней каждая; каждая декада должна была заканчиваться декади, заменявшим воскресенье как день отдыха. Пять оставшихся дней, называемых sans-culottides, должны были стать национальными праздниками. Конвент надеялся, что этот календарь будет напоминать французам не о религиозных святых и временах года, а о земле и тех задачах, которые делают ее плодородной; природа заменит Бога. Новый календарь вступил в силу 24 ноября 1793 года и умер в конце 1805 года.

Жиронда и Гора были согласны в вопросах частной собственности, республики и войны с христианством; но по ряду других вопросов они расходились до смертельного исхода. Жирондисты возмущались географически непропорциональным влиянием Парижа — его депутатов и его населения — на меры, затрагивающие всю Францию; монтаньяры возмущались влиянием купцов и миллионеров, определявших голоса жирондистов. Дантон (чья секция дала ему 638 голосов избирателей из 700 возможных) оставил пост министра юстиции, чтобы взять на себя задачу объединить Жиронду и Гору в рамках политики поиска мира с Пруссией и Австрией. Но жирондисты не доверяли ему, как кумиру радикального Парижа, и потребовали отчета о его расходах на посту министра; он не мог удовлетворительно объяснить им сумму, которую он выложил (он очень верил во взятки), и не мог объяснить, где он нашел деньги, чтобы купить три дома в Париже или около него и большое поместье в департаменте Об; несомненно, он жил в большом стиле. Назвав своих допрашиваемых неблагодарными, он отказался от своих трудов по внутреннему и внешнему примирению и объединился с Робеспьером.

Хотя Робеспьер уступал Дантону в популярности среди секций, среди депутатов он был пока второстепенной фигурой. При голосовании за председательство в Конвенте он получил шесть голосов, Ролан — 235. Для большинства депутатов он был догматиком, изобилующим общими словами и моральными банальностями, осторожным оппортунистом, который терпеливо ждал любой возможности приумножить власть. Последовательность в его предложениях обеспечила ему медленно растущее влияние. Он воздерживался от прямого участия в нападении на Тюильри или в сентябрьской резне, но принимал их как внушающие страх народу в политику буржуазии. С самого начала он выступал за избирательное право для взрослых мужчин, хотя на практике подмигивал, не допуская к выборам роялистов и католиков. Он защищал институт частной собственности и не одобрял призывы нескольких обедневших душ к конфискации и перераспределению имущества; однако он предлагал ввести налог на наследство и другие налоги, которые «мягкими, но действенными мерами уменьшали бы крайнее неравенство богатства».5 Тем временем он тянул время и позволял своим соперникам изнурять себя страстями и крайностями. Казалось, он был убежден, что когда-нибудь будет править, и предсказывал, что когда-нибудь его убьют.6 «Он знал, как знали и все эти люди, что почти от часа к часу его жизнь в его руке».7

Не Робеспьер и не Дантон, а Марат полностью защищал интересы пролетариата. 25 сентября, в честь новой республики, он переименовал свое периодическое издание в Journal de la République française. Ему было уже сорок девять лет (Робеспьеру — тридцать четыре, Дантону — тридцать три); ему оставалось меньше года жизни, но он заполнил его бескомпромиссной кампанией против жирондистов как врагов народа, агентов поднимающейся торговой буржуазии, которая, казалось, была намерена сделать революцию политической рукой экономики «свободного предпринимательства». Его яростные диатрибы разносились по Парижу, подстрекая секции к восстанию и вызывая в Конвенте почти всеобщую враждебность. Жирондисты осуждали так называемый «триумвират» Дантона, Робеспьера и Марата, но Дантон от него открещивался, а Робеспьер избегал; он сидел с Горой, но обычно без друзей и в одиночестве. 25 сентября 1792 года Верньо и другие зачитали Конвенту документы, свидетельствующие о том, что Марат призывал к диктатуре и провоцировал массовые убийства. Когда больной «народный трибун» поднялся, чтобы защитить себя, на него обрушились крики «Сидеть!». «Похоже, — сказал он, — что в этом собрании у меня много личных врагов». «Все мы!» — закричали жирондисты. Марат повторил свое требование диктатуры по ограниченному римскому образцу, признал свои подстрекательства к насилию, но оправдал Дантона и Робеспьера от причастности к своим планам. Один из депутатов предложил арестовать его и предать суду за государственную измену; предложение было отклонено. Марат достал из кармана пистолет, приставил его к голове и заявил: «Если бы мой обвинительный акт был принят, я бы вышиб себе мозги у подножия трибуны».8

Жирондисты, втянувшие Францию в войну, в эти месяцы укреплялись благодаря победам французских войск и распространению французской власти и революционных идей. 21 сентября 1792 года генерал Анн-Пьер де Монтескью-Фезенсак повел свои войска на легкое завоевание Савойи (в то время части Сардинского королевства); «продвижение моей армии, — докладывал он Конвенту, — это триумф; и в деревне, и в городе народ выходит нам навстречу; трехцветная кокарда надета на всех».9 27 сентября другая французская дивизия без сопротивления вошла в Ниццу; 29 сентября она заняла Вильфранш. 27 ноября по просьбе местных политических лидеров Савойя была включена в состав Франции.

Завоевание Рейнской области оказалось более сложным. 25 сентября генерал Адам-Филипп де Кюстин во главе своих волонтеров захватил Шпейер, взяв три тысячи пленных; 5 октября он вошел в Вормс; 19 октября — в Майнц; 21 октября — во Франкфурт-на-Майне. Чтобы склонить Бельгию (зависимую от Австрии) на сторону революции, Дюмурьезу пришлось сразиться при Jemappes (6 ноября) в одном из главных сражений войны; австрийцы после долгого сопротивления отступили, оставив на поле боя четыре тысячи убитых. Брюссель пал 14 ноября, Льеж — двадцать четвертого, Антверпен — тридцатого; в этих городах французы были встречены как освободители. Вместо того чтобы подчиниться приказу Конвента двигаться на юг и соединить свои силы с войсками Кюстина, Дюмурье отсиживался в Бельгии и обогащался на сделках со спекулянтами армейскими припасами. Получив выговор, он пригрозил уйти в отставку. Дантон был послан умиротворить его; ему это удалось, но он понес вину за связь, когда (5 апреля 1793 года) Дюмурье перешел на сторону врага.

Опьяненные этими победами, лидеры Конвента приняли два взаимодополняющих решения: расширить территорию Франции до ее «естественных границ» — Рейна, Альп, Пиренеев и морей — и завоевать пограничное население, пообещав ему военную помощь в достижении экономической и политической свободы. Отсюда и смелый декрет от 15 декабря 1792 года:

С этого момента французская нация провозглашает суверенитет народа [во всех сотрудничающих регионах], подавление всех гражданских и военных властей, которые до сих пор управляли вами, и всех налогов, которые вы несете, в какой бы форме они ни были; отмену десятины, феодализма… крепостного права…; она также провозглашает отмену среди вас всех дворянских и церковных корпораций, всех прерогатив и привилегий в противовес равенству. С этого момента вы — братья и друзья, все — граждане, равные в правах, и все одинаково призваны управлять, служить и защищать свою страну».10

Этот «Эдикт о братстве» принес молодой республике множество проблем. Когда завоеванные («освобожденные») территории обложили налогом, чтобы поддержать французскую оккупацию, они пожаловались, что одного хозяина и его налог заменили другим. Когда церковная иерархия в Бельгии, Льеже и Рейнской области, привыкшая долгое время удерживать или разделять правящую власть, увидела, что ей брошен вызов как в теологии, так и во власти, она объединилась, преодолевая границы и вероисповедания, чтобы отразить и, по возможности, уничтожить Французскую революцию. Когда 16 ноября 1792 года, чтобы склонить антверпенских купцов на сторону Франции, Конвент постановил открыть Шельду для судоходства, тогда как Вестфальский мир (1648) закрыл ее для всех, кроме голландцев, Голландия приготовилась к сопротивлению. Монархи Европы восприняли обещание конвента как объявление войны всем королям и феодалам. Начала формироваться Первая коалиция против Франции.

Конвент решил сжечь за собой все мосты, предав Людовика XVI суду за государственную измену. С 10 августа в Храме находилось в полугуманном заточении большинство членов королевской семьи: король — тридцать восемь лет, королева — тридцать семь, его сестра, «мадам Елизавета», — двадцать восемь, дочь, Мария-Тереза («мадам Рояль»), — четырнадцать, а сын, дофин Луи-Шарль, — семь. Жирондисты делали все возможное, чтобы оттянуть процесс, так как знали, что улики заставят их осудить и казнить, а это усилит натиск держав на Францию. Дантон был согласен с ними, но новая фигура на сцене, Луи-Антуан Сен-Жюст, двадцати пяти лет от роду, привлек внимание Конвента своим страстным призывом к рецидивистам: «Людовик сражался с народом и потерпел поражение. Он варвар, иностранный военнопленный; вы видели его вероломные замыслы….. Он убийца Бастилии, Нанси, Марсова поля… Тюильри. Какой враг, какой иностранец причинил вам больше вреда?»11 Этот выпад мог бы заставить благоразумного человека задуматься, но 20 ноября железный ящик, обнаруженный в стене королевских покоев в Тюильри и принесенный Роланом в Конвент, убедительно подтвердил обвинение в государственной измене. В нем находилось 625 секретных документов, которые раскрывали отношения короля с Лафайетом, Мирабо, Талейраном, Барнавом, различными эмигрантами и консервативными журналистами; очевидно, что Людовик, несмотря на свои заверения в верности конституции, замышлял поражение Революции. Конвент приказал набросить вуаль на бюст Мирабо; якобинцы разбили статую, увековечившую память Мирабо в их клубе. Барнав был арестован в Гренобле; Лафайет бежал в свою армию; Талейран, как всегда, скрылся. 2 декабря некоторые делегаты от секций выступили перед Конвентом и потребовали немедленного суда над королем; вскоре Парижская коммуна направила решительные рекомендации в том же духе. 3 декабря к ним присоединился Робеспьер. Марат внес предложение о том, чтобы все голосование на суде проводилось голосом и публично, что поставило колеблющихся жирондистов во власть санкюлотов на галереях и на улицах.

Судебный процесс начался 11 декабря 1792 года перед полным составом Конвента. По словам Себастьяна Мерсье, одного из депутатов, «задняя часть зала была превращена в ложи, как в театре, в которых дамы в самых очаровательных нарядах ели айс и апельсины и пили ликеры….. Можно было видеть швейцаров… сопровождающих любовниц герцога Орлеанского».12 Королю показали некоторые документы, найденные в шкатулке; он отрицал свою подпись и всякое знание о шкатулке. На вопросы он отвечал, ссылаясь на провалы в памяти или перекладывая ответственность на своих министров. Он попросил отсрочку на четыре дня, чтобы дать ему возможность нанять своих адвокатов. Кретьен де Малешерб, защищавший философов и «Энциклопедию» при Людовике XV, предложил защищать короля; Людовик с грустью согласился, сказав: «Ваша жертва тем больше, что вы подвергаете опасности свою собственную жизнь, хотя и не можете спасти мою».13 (Малешерб был гильотинирован в апреле 1794 г.) Тем временем агенты иностранных держав предложили купить несколько голосов для короля; Дантон согласился выступить в качестве агента по закупкам; но требуемая сумма оказалась больше, чем их величества были готовы выложить.14

26 декабря Ромен де Сез представил аргументы в пользу защиты. По его словам, Конституция не давала депутатам права судить короля; он боролся за свою жизнь в рамках своих человеческих прав. Он был одним из самых добрых и гуманных людей и одним из самых либеральных правителей, когда-либо восседавших на троне Франции. Неужели депутаты забыли о его многочисленных реформах? Разве не он открыл Революцию, созвав Генеральные штаты и предложив всем французам рассказать ему о своих обидах и желаниях? Обвинители ответили, что король договорился с иностранными державами о поражении революции. Почему же должно быть сделано исключение, ведь виновный в измене человек унаследовал трон? Пока он жив, будут плестись заговоры, чтобы вернуть ему власть до революции. Было бы хорошо показать пример, который могли бы взять на вооружение все монархи, прежде чем предавать надежды своего народа.

Голосование о виновности короля началось 15 января 1793 года. Из 749 членов 683, включая его кузена Филиппа д'Орлеана, высказались за осуждение.15 Предложение вынести этот вердикт на ратификацию или отмену народом Франции через первичные ассамблеи было выдвинуто Робеспьером, Маратом и Сен-Жюстом и было отклонено 424 голосами против 287. «Обращение к народу, — сказал Сен-Жюст, — не будет ли это отзывом монархии?» Робеспьер давно выступал за демократию и всеобщее мужское избирательное право, но теперь он не решался довериться им; «добродетель, — говорил он (имея в виду республиканский пыл), — всегда была в меньшинстве на земле».16

Когда 16 января был поставлен последний вопрос — «Какой приговор вынес Людовик, король французов?» — обе фракции разразились на улицах беспорядками. Там и сям на галереях толпа выкрикивала смертный приговор и угрожала расправой любому, кто проголосует за меньшее. Депутаты, которые накануне вечером поклялись никогда не требовать казни короля, теперь, опасаясь за свою жизнь, проголосовали за его смерть. Дантон уступил. Пейн держался стойко; Филипп д'Орлеанский, готовый стать преемником своего кузена, проголосовал за его устранение. Марат проголосовал за «смерть в течение двадцати четырех часов»; Робеспьер, который всегда выступал против смертной казни, теперь утверждал, что живой король будет представлять опасность для республики;17 Кондорсе призвал отменить смертную казнь сейчас и навсегда. Бриссо предупреждал, что смертный приговор заставит всех монархов Европы вступить в войну против Франции. Некоторые депутаты добавляли к своим голосам комментарии: Паганель сказал: «Смерть! Король становится полезным только благодаря смерти»; Мийо сказал: «Сегодня, если бы смерти не существовало, ее пришлось бы изобрести», вторя Вольтеру о Боге. Дюшатель, умирая, донес себя до трибунала, проголосовал против смерти Людовика, а затем умер.18 В итоге 361 голос был отдан за смерть, 334 — за отсрочку.

20 января бывший член королевского Гарда дю Корпс убил Луи-Мишеля Лепелетье де Сен-Фаржо, который проголосовал за смерть. 21 января карета, окруженная вооруженным эскортом и проехавшая по улицам, выстроенным Национальной гвардией, доставила Людовика XVI на площадь Революции (ныне площадь Согласия). Перед гильотиной он попытался обратиться к толпе: «Французы, я умираю невиновным; я говорю вам об этом с эшафота и в преддверии предстать перед Богом. Я прощаю своих врагов. Я хочу, чтобы Франция…», но в этот момент Сантерр, глава парижской Национальной гвардии, крикнул «Тамбуры!», и барабаны заглушили все остальное. Народ в мрачном молчании смотрел, как тяжелый клинок падает, разрывая плоть и кости. «В тот день, — вспоминал позже один из зрителей, — все шли медленно, и мы едва осмеливались смотреть друг на друга».19

II. ВТОРАЯ РЕВОЛЮЦИЯ: 1793 ГОД

Казнь короля стала победой «Горы», Коммуны и политики войны. Она объединила «регицидов» в фатальной преданности Революции, поскольку они стали бы избранными жертвами реставрации Бурбонов. Жирондисты оказались разделены и в отчаянии; они раскололись при голосовании; теперь они передвигались по Парижу в страхе за свою жизнь и тосковали по относительному миру и порядку в провинциях. Ролан, больной и разочарованный, вышел из состава Исполнительного совета на следующий день после казни короля. Мир, ставший возможным благодаря поглощению Австрии и Пруссии при разделе Польши, теперь стал невозможным из-за ярости европейских монархов по поводу обезглавливания одного из членов их братства.

В Англии Уильям Питт, премьер-министр, задумавший начать войну с Францией, столкнулся с тем, что парламент и общественность, шокированные известием о том, что королевская власть сама пошла под гильотину, почти полностью отказались от этой политики — как будто они сами, через своих предков, не заносили топор над Карлом I. Настоящая причина, конечно, заключалась в том, что овладение Антверпеном Францией даст древнему врагу Великобритании ключ к Рейну — главному каналу британской торговли с Центральной Европой. Эта опасность приобрела более четкие очертания, когда 15 декабря 1792 года Конвентом было принято решение об аннексии Бельгии Францией. Теперь путь был открыт к французскому контролю над Голландией и Рейнской областью; вся эта богатая и густонаселенная долина могла быть закрыта для Британии, которая жила за счет экспорта продукции растущей промышленности. 24 января 1793 года Питт уволил французского посла; 1 февраля Конвент объявил войну и Англии, и Голландии. 7 марта к ним присоединилась Испания, и Первая коалиция — Пруссия, Австрия, Сардиния, Англия, Голландия, Испания — начала второй этап в попытке остановить Революцию.

Череда катастроф привела Конвент к запоздалому осознанию трудностей, с которыми он столкнулся. Революционные армии расслабились после первых побед; тысячи добровольцев уволились, не отслужив положенного срока; общая численность войск на восточном фронте сократилась с 400 000 до 225 000 человек, и эти войска, благодаря некомпетентности и продажности подрядчиков, которых защищал и кормил Дюмурье, были плохо одеты и накормлены. Генералы неоднократно игнорировали инструкции, которые им присылало правительство. 24 февраля Конвент прибегнул к призыву в новые армии, но при этом отдал предпочтение богатым, позволив им покупать заменители. В нескольких провинциях вспыхнули восстания против призыва. В Вандее недовольство воинской повинностью, дороговизной и нехваткой продовольствия в сочетании с гневом на антикатолическое законодательство вызвало столь широкое восстание, что для его подавления пришлось отвлечь армию с фронта. 16 февраля Дюмурье во главе двадцатитысячного войска вторгся в Голландию; полки, оставленные им в качестве гарнизона в Бельгии, были застигнуты врасплох и уничтожены австрийскими войсками под командованием принца Саксен-Кобургского; сам Дюмурье был разбит при Неервиндене (18 марта); а 5 апреля он с тысячей человек перешел на сторону австрийцев. В том же месяце представители Англии, Пруссии и Австрии встретились и разработали планы по покорению Франции.

Внутренние трудности, дополненные внешними неудачами, грозили крахом французского правительства. Несмотря на экспроприацию церковной и эмигрантской собственности, новые ассигнаты теряли в цене практически мгновенно; оцененные в апреле 1793 года в сорок семь процентов от номинальной стоимости, они упали до тридцати трех процентов три месяца спустя.20 Новые налоги встретили столь широкое сопротивление, что затраты на их сбор почти сравнялись с их отдачей. Принудительные займы (с 20 по 25 мая 1793 года) разоряли поднимающуюся буржуазию; когда этот класс использовал жирондистов для защиты своих интересов в правительстве, это углубило конфликт между Жирондой и Горой в Конвенте. Дантон, Робеспьер и Марат заставили Якобинский клуб отказаться от своей первоначальной буржуазной политики и перейти к более радикальным идеям. Коммуна, возглавляемая теперь Пьером Шометтом и Жаком Эбером, использовала пламенный журнал последнего, Пера Дюшена, чтобы разбудить город и осадить Конвент с требованиями призыва богатства. День за днем Марат вел войну против жирондистов как защитников богатых. В феврале 1793 года Жак Ру и Жан Варле возглавили группу пролетариев «Enragés», выступая против высокой стоимости хлеба и настаивая на том, чтобы Конвент установил максимальные цены на предметы первой необходимости. Одолеваемый бурей проблем, Конвент передал задачи 1793 года комитетам, чьи решения были приняты с минимальными дебатами.

Большинство этих комитетов занимались определенными сферами деятельности и управления: сельским хозяйством, промышленностью и торговлей, бухгалтерией, финансами, образованием, благосостоянием или колониальными делами. Обычно укомплектованные специалистами, они проделали большую работу, даже в условиях нарастающего кризиса; они подготовили новую конституцию и оставили наследие конструктивного законодательства, которое Бонапарт счел полезным при создании Кодекса Наполеона.

Для защиты от иностранных агентов, внутренней подрывной деятельности и политических преступлений Конвентом (10 марта 1793 года) был создан Комитет общей безопасности как национальный департамент полиции, наделенный практически абсолютными полномочиями наносить визиты в дома без предупреждения и арестовывать любого человека по подозрению в нелояльности или преступлении. Дополнительные комитеты наблюдения были организованы для коммун и районов городов.

Также 10 марта Конвент учредил Революционный трибунал для суда над подозреваемыми, направленными в него; им были предоставлены защитники, но приговор присяжных не подлежал обжалованию или пересмотру. 5 апреля Конвент назначил главным обвинителем в Трибунале Антуана-Квентина Фукье-Тинвиля, адвоката, известного своими дотошными и беспощадными допросами, но способного время от времени проявлять гуманные чувства;21 Однако он дошел до нас в гравюре, на которой он изображен с лицом орла и носом, похожим на меч. Трибунал начал свои заседания 6 апреля во Дворце правосудия. По мере того как шла война, а число лиц, отданных под суд, становилось неуправляемо большим, Трибунал все больше и больше синкопировал свою юридическую процедуру и склонялся к вынесению раннего обвинительного приговора почти по всем делам, переданным ему Комитетом общественной безопасности.

Комитет общественного спасения, учрежденный 6 апреля 1793 года, заменил собой Исполнительный совет и стал главной властью государства. Это был военный кабинет; его следует рассматривать не как гражданское правительство, признающее конституционные ограничения, а как орган, имеющий законное право руководить и командовать нацией, сражающейся за свою жизнь. Его полномочия были ограничены только ответственностью перед Конвентом; его решения должны были быть представлены Конвенту, который почти во всех случаях превращал их в декреты. Он контролировал внешнюю политику, армии и их генералов, гражданских чиновников, комитеты по религии и искусствам, секретную службу государства. Он мог вскрывать частную и публичную переписку, распоряжался секретными фондами, а через своих «представителей в командировках» контролировал жизнь и смерть в провинциях. Он заседал в комнатах Павильона де Флор, между Тюильри и Сеной, и собирался на совещания вокруг «зеленого [покрытого сукном] стола», который на год стал резиденцией французского правительства.

Во главе его до 10 июля стоял Дантон, уже во второй раз избранный лидером нации, оказавшейся в опасности. Он начал с того, что убедил своих коллег, а затем и Конвент, что правительство должно публично отказаться от намерения вмешиваться во внутренние дела любой другой страны.22 По его настоянию и вопреки возражениям Робеспьера, Конвент разослал предварительные предложения о мире каждому члену коалиции. Он убедил герцога Брауншвейгского приостановить свое наступление и сумел заключить союз со Швецией.23 Он снова попытался заключить мир между Горой и Жирондой, но их разногласия оказались слишком глубокими.

Марат усилил свои нападки на жирондистов, причем с таким ожесточением, что они добились (14 апреля 1793 года) декрета Конвента о том, что он должен быть предан суду Революционного трибунала за пропаганду убийства и диктатуры. Во время суда над ним во Дворце правосудия и на прилегающих улицах собралась толпа санкюлотов, поклявшихся «отомстить за любое злодеяние, совершенное против их любимого защитника». Когда испуганные присяжные освободили его, его последователи с триумфом пронесли его на плечах до Конвента. Там он пригрозил отомстить своим обвинителям. Затем его пронесли сквозь ликующую толпу в Якобинский клуб, где он был возведен в президентское кресло.24 Он возобновил свою кампанию, требуя исключить жирондистов из Конвента как буржуазных предателей Революции.

Он одержал шаткую победу, когда Конвент, несмотря на протесты и предупреждения Жиронды, установил максимальную цену на зерно на каждом этапе его прохождения от производителя до потребителя и приказал правительственным агентам реквизировать у фермеров всю продукцию, необходимую для удовлетворения общественных потребностей.25 29 сентября эти меры были расширены до «общего максимума», устанавливающего цены на все основные товары.26 Вечная война между производителем и потребителем обострилась; крестьяне восстали против конфискации своего урожая;27 Производство упало, так как мотив прибыли был заблокирован новыми законами; развился «черный рынок», поставлявший по высоким ценам те, которые могли себе позволить платить. На рынках, подчинявшихся максимуму, закончилось зерно и хлеб; на улицах городов вновь вспыхнули голодные бунты.

Жирондисты, горько возмущенные давлением на Конвент со стороны парижских низов, обратились к своим избирателям из среднего класса в провинциях с просьбой спасти их от тирании толпы. Верньо писал своим избирателям в Бордо 4 мая 1793 года: «Я вызываю вас на трибуну, чтобы защитить нас, если еще есть время, отомстить за свободу, истребив тиранов»;28 И Барбару написал то же самое своим сторонникам в Марселе. Там и в Лионе буржуазное меньшинство объединилось с бывшими дворянами, чтобы изгнать своих радикальных мэров.

18 мая депутаты-жирондисты убедили Конвент назначить комитет для изучения деятельности Парижской коммуны и ее секций в попытке повлиять на законодательство. Все члены комитета были жирондистами. 24 мая Конвент приказал арестовать Эбера и Варле как агитаторов; Коммуна, с которой согласились шестнадцать секций, потребовала их освобождения; Конвент отказался. Робеспьер, выступая 26 мая в Якобинском клубе, призвал граждан к восстанию: «Когда народ угнетен, когда у него нет иного ресурса, кроме него самого, тот был бы настоящим трусом, кто не призвал бы его к восстанию. Именно тогда, когда нарушаются все законы, когда деспотизм достигает своего апогея, когда добросовестность и порядочность попираются ногами, народ должен подняться на восстание. Этот момент настал».29 На заседании Конвента 27 мая Марат потребовал распустить комитет «как враждебный свободе и склонный спровоцировать восстание народа, которое уже неминуемо из-за небрежности, с которой вы позволили товарам подорожать до чрезмерного уровня». В ту же ночь Гора добилась принятия меры, упраздняющей комитет; заключенные были освобождены, но 28 мая жирондисты восстановили комитет, проголосовав 279 голосами против 238. 30 мая Дантон присоединился к Робеспьеру и Марату, призывая к «революционной бодрости».

31 мая в секциях прозвучал сигнал к восстанию горожан. Собравшись у отеля де Виль, они сформировали восставший совет и заручились поддержкой Парижской национальной гвардии под руководством радикального лидера Анриота. Защищенный ими и толпой, новый совет вошел в зал Конвента и потребовал, чтобы жирондисты были преданы суду Революционного трибунала; чтобы цена на хлеб была установлена на уровне трех су за фунт по всей Франции; чтобы любой возникающий дефицит покрывался за счет налога на богатых; и чтобы право голоса было временно сохранено за санкюлотами.30 Конвент уступил только второму подавлению ненавистного комитета. Враждующие стороны разошлись на ночь.

Вернувшись в конвент 1 июня, совет потребовал арестовать Ролана, которого санкюлоты отождествляли с буржуазными интересами. Он сбежал на юг. Мадам Ролан осталась, планируя выступить за него перед Конвентом; ее арестовали и поместили в тюрьму Аббатства; она больше никогда не видела своего мужа. 2 июня толпа из восьмидесяти тысяч мужчин и женщин, многие из которых были вооружены, окружила зал Конвента, а гвардия направила на здание пушки. Совет сообщил депутатам, что никому из них не будет позволено покинуть зал, пока не будут выполнены все его требования. Марат, доминируя на трибуне, называл имена жирондистов, которых он рекомендовал арестовать. Некоторым удалось ускользнуть от гвардии и толпы и бежать в провинцию; двадцать два были помещены под домашний арест в Париже. С этого дня и до 26 июля 1794 года Конвент должен был быть послушным слугой Горы, Комитета общественной безопасности и народа Парижа. Вторая революция победила буржуазию и установила временную диктатуру пролетариата.

Победители придали новому порядку форму, поручив Эро де Сешель и Сен-Жюсту разработать новую конституцию, которая была принята 11 октября 1792 года. Она восстанавливала избирательное право взрослых мужчин и добавляла право каждого гражданина на пропитание, образование и восстание. Права собственности ограничивались соображениями общественного интереса. Она провозглашала свободу религиозного культа, милостиво признавала Верховное существо и объявляла мораль необходимой верой общества. Карлайл, не терпевший демократии, назвал эту конституцию «самой демократичной из всех, когда-либо зафиксированных на бумаге».31 Она была принята Конвентом (4 июня 1793 года) и ратифицирована четвертью голосов избирателей — 1 801 918 против 11 610. Эта Конституция 1793 года осталась только на бумаге, поскольку 10 июля Конвент продлил полномочия Комитета общественной безопасности как правящей власти, превосходящей все конституции, до тех пор, пока не наступит мир.

III. ВЫХОД МАРАТА: 13 ИЮЛЯ 1793 ГОДА

Трое из жирондистских беженцев — Петион, Барбару и Бузот — нашли защиту в Кане, северном оплоте «федералистской» реакции против парижского господства над национальным правительством. Они произносили речи, осуждали санкюлотов и особенно Марата, организовывали парады протеста и планировали поход армии на столицу.

Шарлотта Кордей была одной из самых ярых их поклонниц. Потомок драматурга Пьера Корнеля, родившийся в титулованной, обедневшей, настроенной резко роялистски семье, она получила образование в монастыре и два года была монахиней. Каким-то образом она нашла возможность читать Плутарха, Руссо, даже Вольтера; она потеряла веру и восторгалась героями Древнего Рима. Ее потрясло известие о гильотинировании короля, и она пришла в негодование, когда Марат выступил против жирондистов. 20 июня 1793 года она посетила Барбару, которому тогда было двадцать шесть лет и который был настолько красив, что мадам Ролан сравнила его с инаморатом Антиносом императора Адриана. Шарлотта приближалась к своему двадцать пятому дню рождения, но у нее на уме были не только любовь. Все, о чем она просила, — это рекомендательное письмо к депутату, который мог бы организовать ее прием на заседании Конвента. Барбару дал ей записку к Лаузе Дюперре. 9 июля она отправилась на дилижансе в Париж. Прибыв 11 июля, она купила кухонный нож с шестидюймовым лезвием. Она планировала войти в зал заседаний Конвента и зарезать Марата в его кресле, но ей сообщили, что Марат болен дома. Она нашла его адрес, отправилась туда, но ее не пустили: месье был в ванной. Она вернулась в свою комнату.

Ванна стала любимым столом Марата. Его болезнь, очевидно, форма золотухи, обострилась; он находил облегчение, сидя по пояс в теплой воде, в которую добавляли минералы и лекарства; на плечи набрасывали влажное полотенце, а голову повязывали банданой, смоченной в уксусе. На доске, прислоненной к ванне, он держал бумагу, перо и чернила и день за днем писал материал для своего дневника.32 За ним ухаживала его сестра Альбертина, а с 1790 года — Симонна Эврар, которая сначала была его служанкой, а в 1792 году стала его гражданской женой. Он женился на ней без посредничества духовенства, «перед Высшим Существом… в огромном храме Природы».33

Из своей комнаты Шарлотта отправила Марату записку с просьбой об аудиенции. «Я приехала из Кана. Ваша любовь к нации должна заставить вас узнать о заговорах, которые там строятся. Я жду вашего ответа».34 Она не могла ждать. Вечером 13 июля она снова постучала в дверь его дома. Ей снова отказали, но Марат, услышав ее голос, позвонил, чтобы ее впустили. Он вежливо принял ее и предложил ей сесть; она придвинула свой стул вплотную к нему. «Что происходит в Кане?» — спросил он (так она позже рассказывала об их странном разговоре). «Восемнадцать депутатов Конвента, — ответила она, — правят там в сговоре с чиновниками департаментов». «Как их зовут?» Она назвала их; он записал их и вынес приговор: «Скоро они будут гильотинированы». В этот момент она выхватила нож и вонзила его ему в грудь с такой силой, что пробила аорту; из раны полилась кровь. Он закричал Симонне: «À moi, ma chère amie, à moi! — Ко мне, мой дорогой друг, ко мне!» Симонна подошла, и он умер у нее на руках. Шарлотта, выбежав из комнаты, была перехвачена мужчиной, который отбил ее сопротивление стулом. Вызвали полицию, приехали и увезли ее. «Я выполнила свой долг, — сказала она, — пусть они выполняют свой».35

Марат должен был обладать хорошими качествами, чтобы завоевать любовь двух соперниц. Его сестра посвятила оставшиеся годы жизни освящению его памяти. Некогда преуспевающий врач, он оставил после своей смерти лишь несколько научных рукописей и двадцать пять су.36 Он был фанатиком, но человеком, фанатично преданным массам, о которых забыли природа и история. Клуб Кордельеров хранил его сердце как священную реликвию, и тысячи людей приходили посмотреть на него с «затаенным обожанием».37 16 июля все оставшиеся депутаты, а также многие мужчины и женщины из революционных секций последовали за его трупом, чтобы похоронить его в садах Кордельеров. Его статуя, вырезанная Давидом, была установлена в зале Конвента, а 21 сентября 1794 года его останки были перенесены в Пантеон.

Суд над Шарлоттой был коротким. Она признала свой поступок, но вины не признала; по ее словам, она просто отомстила за жертв сентябрьской резни и других объектов гнева Марата: «Я убила одного человека, чтобы спасти сто тысяч».38 В письме к Барбару она откровенно заявила, что «цель оправдывает средства».39 Через несколько часов после вынесения приговора она была казнена на на площади Революции. Она с гордостью принимала проклятия собравшейся толпы и отвергла предложение священника провести религиозную церемонию.40 Она умерла, так и не успев осознать, насколько роковым окажется ее поступок для жирондистов, которым она думала служить. Верньо, выступая от их имени, понял это и простил ее: «Она убила нас, но она научила нас умирать».41

IV. «ВЕЛИКИЙ КОМИТЕТ»: 1793

Конвент оставил за собой право ежемесячно пересматривать состав Комитета общественной безопасности. 10 июля — его мирная политика, внешняя и внутренняя, провалилась — он сместил Дантона; затем 25 июля, как бы в знак своего неизменного уважения, он избрал его своим президентом на обычный двухнедельный срок. Его первая жена умерла в феврале, оставив его с двумя маленькими детьми; 17 июня он женился на шестнадцатилетней девушке; к 10 июля он заново обвенчался.

27 июля Робеспьер был назначен членом Комитета. Дантон никогда не любил его; «у этого человека, — говорил он, — не хватит ума, чтобы сварить яйцо».42 Тем не менее, 1 августа он призвал Конвент предоставить Комитету абсолютную власть. Возможно, в знак сожаления об этом совете он заметил Десмулену, когда они смотрели на закат, разгоравшийся над Сеной: «Река течет кровью». 6 сентября Конвент предложил восстановить его в Комитете; он отказался.43 Измученный и больной, он покинул Париж 12 октября и отправился на отдых в дом, который он купил в своем родном Арси-сюр-Об, в долине Марны. Когда он вернулся 21 ноября, в Сене текла кровь.

В течение того лета «Великий комитет», как его стали называть, принял свою историческую форму. Теперь он состоял из двенадцати человек: все из среднего класса, все с хорошим образованием и достатком, все знакомы с философами и Руссо; восемь из них юристы, два инженера; только один из них, Колло д'Эрбуа, когда-либо работал руками; пролетарская диктатура никогда не бывает пролетарской. Мы объявляем перекличку:

1. Бертран Барер, тридцати восьми лет, к разнообразным обязанностям добавил задачу представлять и защищать в Конвенте решения, принятые Комитетом, и подтверждать их декретами; любезный и убедительный, он превращал смертные приговоры в красноречие, а статистику — в поэзию. У него было мало выживших врагов, он менялся вместе с политическими течениями и дожил до восьмидесяти шести лет, достаточно долго, чтобы узнать о смертности правительств и идей.

2. Тридцатисемилетний Жан-Николя Бийо-Варенн утверждал, что католическая церковь — самый опасный враг революции и должна быть уничтожена. Он поддерживал связь с секциями и Коммуной и проводил свою бескомпромиссную политику с упорством, которое заставляло бояться его даже коллег по комитету. Он взял на себя переписку и отношения с провинциями, возглавил новый административный аппарат и на некоторое время стал «самым влиятельным членом Комитета».44

3. Сорокалетний Лазарь Карно, уже выдающийся математик и военный инженер, возглавил французские армии, составлял карты кампаний, инструктировал и дисциплинировал генералов, завоевал всеобщее уважение своими способностями и честностью. Сегодня во всей Франции почитают только его.

4. Жан-Мари Колло д'Эрбуа, сорок три года; в прошлом актер, он страдал от недостатков, угнетавших театральную профессию до революции; он никогда не простил буржуазии, что она закрыла перед ним двери, и церкви, что она отлучила его от церкви в силу его профессии. Он стал самым суровым из Двенадцати в обращении с «купеческой аристократией» и однажды предложил в качестве меры экономии взорвать минами парижские тюрьмы, переполненные подозреваемыми, скопидомами и спекулянтами.45

5. Тридцативосьмилетний Жорж Кутон был настолько искалечен менингитом, что его приходилось возить в кресле, куда бы он ни пошел; он приписывал этот недуг сексуальным излишествам в юности, но его обожала жена. Это был человек с добрым сердцем и железной волей, который отличился гуманным управлением важнейшими провинциями во время Террора.

6. Тридцатичетырехлетний Мари-Жан Эро де Сешель казался не на своем месте и не на своем месте среди дуодецемвиров; он был дворянином в мантии, богатым адвокатом, отличавшимся элегантными манерами и вольтеровским остроумием. Когда он почувствовал, что революционный прилив захлестывает его, он присоединился к атаке на Бастилию, написал большую часть Конституции 1793 года и служил неукоснительным исполнителем политики Комитета в Эльзасе. Он жил безбедно и содержал знатную любовницу, пока 5 апреля 1794 года его не настигла гильотина.

7. Сорокасемилетний Роберт Линдет отвечал за производство и распределение продовольствия в условиях все более управляемой экономики и творил чудеса логистики, кормя и одевая армии.

8. Клод-Антуан Приер-Дювернуа, прозванный «Приером с Орского берега», в возрасте тридцати лет совершил подобные чудеса в снабжении армий боеприпасами и материальными средствами.

9. Пьер-Луи «Приор с Марны», тридцати семи лет, тратил свою грубую энергию на то, чтобы привлечь к революции католиков и роялистов Бретани.

10. Андре-Жанбон Сент-Андре, сорок четыре года, протестантского происхождения и иезуитского воспитания, стал капитаном торгового судна, затем протестантским министром; он возглавил французский флот в Бресте и повел его в бой с британским флотом.

11. Луи-Антуан Сен-Жюст, двадцати шести лет, был самым молодым и странным из Двенадцати, самым догматичным, неукротимым и интенсивным, enfant terrible Террора. Воспитанный в Пикардии своей овдовевшей матерью, которой он восхищался и потакал, он страстно влюбился в Сен-Жюста, отверг все правила, бежал в Париж с серебром матери и потратил его на проституток,46 был пойман и ненадолго заключен в тюрьму, изучал право и написал эротическую поэму в двадцати кантах, воспевающую изнасилования, особенно монахинь, и прославляющую наслаждение как божественное право.47 В Революции он сначала нашел очевидное оправдание своему гедонизму, но ее идеалы вдохновили его на возвышение своего индивидуализма до римской добродетели, которая готова пожертвовать всем, чтобы воплотить эти идеалы в жизнь.48 Он превратился из эпикурейца в стоика, но до конца оставался романтиком. «Когда настанет день, — писал он, — который удовлетворит меня тем, что я не смогу наделить французский народ мягким, энергичным и рациональным образом, несгибаемым против тирании и несправедливости, в этот день я зарежу себя».49 В «Республиканских институтах» (1791) он утверждал, что концентрация богатства превращает в насмешку политическое и юридическое равенство и свободу. Частное богатство должно быть ограничено и распространено; правительство должно опираться на крестьян-собственников и независимых ремесленников; всеобщее образование и помощь должны обеспечиваться государством. Законы должны быть немногочисленными, понятными и короткими; «длинные законы — это общественное бедствие».50 После пяти лет все мальчики должны воспитываться государством в спартанской простоте, питаться овощами и готовиться к войне. Демократия — это хорошо, но в военное время она должна уступать место диктатуре.51 Избранный в Комитет 10 мая 1793 года, Сен-Жюст решительно отдался упорному труду; он опровергал слухи о том, что у него есть любовница, утверждая, что слишком занят для подобных развлечений. Своевольный и возбудимый юноша стал суровым воспитателем, способным организатором, бесстрашным и победоносным генералом. Вернувшись с триумфом в Париж, он был избран президентом Конвента (19 февраля 1794 года). Гордый и самоуверенный, властный по отношению к другим, он смиренно принял руководство Робеспьера, защитил его при поражении и — в возрасте двадцати шести лет и одиннадцати месяцев — сопровождал его до смерти.

12. Робеспьер не вполне заменил Дантона в качестве главного разума или воли «Двенадцати»; Карно, Бийо, Колло были слишком жесткими, чтобы ими можно было управлять; Робеспьер так и не стал диктатором. Он действовал скорее путем терпеливого изучения и коварной стратегии, чем путем открытого командования. Он поддерживал популярность среди санкюлотов, живя просто с простыми людьми, восхваляя массы и защищая их интересы. 4 апреля 1793 года он предложил Конвенту «Предлагаемую декларацию прав человека и гражданина»:

Общество обязано обеспечивать средства к существованию всех своих членов, либо предоставляя им работу, либо обеспечивая средствами существования тех, кто не в состоянии работать….. Помощь, необходимая тому, кто испытывает недостаток в предметах первой необходимости, является долгом того, кто обладает избытком…. Придание сопротивлению угнетению юридических форм — последняя утонченность тирании…. Всякое учреждение, не предполагающее, что народ добр, а судьи развращены, порочно….. Люди всех стран — братья.52

В целом эти двенадцать человек не были простыми убийцами, как их можно охарактеризовать при поверхностном знакомстве. Правда, они слишком охотно следовали традиции насилия, дошедшей до них от религиозных войн и резни в канун Святого Варфоломея (1572); большинство из них научились казнить своих врагов без оговорок, иногда с добродетельным удовлетворением; но они утверждали потребности и обычаи войны. Они сами были подвержены этим казусам; любой из них мог быть оспорен, свергнут и отправлен на гильотину; несколько так и поступили. В любой момент они были подвержены восстанию парижского населения, Национальной гвардии или честолюбивого генерала; любое крупное поражение на фронте или в мятежной провинции могло свергнуть их. Тем временем они трудились днем и ночью, выполняя различные задания: с восьми утра до полудня в своих кабинетах или подкомитетах; с часу до четырех пополудни — в Конвенте; с восьми до позднего вечера — в консультациях или дебатах за зеленым столом в зале заседаний. Когда они взяли на себя ответственность, Франция была раздираема гражданской войной из-за зарождающегося капитализма в Лионе, восстаний жирондистов на юге, католических и роялистских восстаний на западе; ей угрожали иностранные армии на северо-востоке, востоке и юго-западе; она терпела поражения на суше и на море, и была блокирована в каждом порту. Когда пал Великий комитет, Франция была приведена к политическому единству диктатурой и террором; новая поросль молодых генералов, обученных, а иногда и ведомых в бой Карно и Сен-Жюстом, отбросила врага в решающих победах; и Франция, одна против почти всей Европы, вышла триумфатором против всего, кроме себя.

V. ЦАРСТВОВАНИЕ ТЕРРОРА: 17 СЕНТЯБРЯ 1793 ГОДА — 28 ИЮЛЯ 1794 ГОДА

1. Боги жаждут

Террор — это как периодически повторяющееся настроение, так и конкретное время. Строго говоря, его следует датировать от Закона о подозреваемых, 17 сентября 1793 года, до казни Робеспьера, 28 июля 1794 года. Но уже был сентябрьский террор 1792 года; в мае 1795 года должен был начаться «белый террор»; еще один террор последует за падением Наполеона.

Причинами знаменитого Террора стали внешняя опасность и внутренние беспорядки, приведшие к страху и волнениям в обществе и породившие военное положение. Первая коалиция вновь взяла Майнц (23 июля), вторглась в Эльзас и вошла в Валансьенн, расположенный в ста милях от Парижа; испанские войска захватили Перпиньян и Байонну. Французские армии находились в беспорядке, французские генералы игнорировали приказы своего правительства. 29 августа французские роялисты сдали англичанам французский флот, а также ценную военно-морскую базу и арсенал в Тулоне. Британия правила волнами и могла в любой момент присвоить французские колонии на трех континентах. Победоносные союзники обсуждали вопрос о расчленении Франции и восстанавливали феодальные права по мере продвижения вперед.53

Внутри страны революция, казалось, распадалась на части. Вандея пылала контрреволюционным пылом; католические повстанцы разгромили государственные силы при Вихере (18 июля). Аристократы, у себя дома или в эмиграции, уверенно планировали реставрацию. Лион, Бурж, Ним, Марсель, Бордо, Нант, Брест перешли под власть восставшей Жиронды. Между богатыми и бедными разгоралась классовая война.

Экономика сама стала полем битвы. Контроль над ценами, установленный 4 мая и 29 сентября, был побежден изобретательностью жадности. Городская беднота одобряла максимумы; крестьяне и купцы выступали против них и все чаще отказывались выращивать и распространять ограниченные в цене продукты; городские магазины, получая все меньше продуктов с рынка или с полей, могли удовлетворить лишь самых первых в очередях, которые ежедневно образовывались у их дверей. Страх перед голодом охватил Париж и города. В Париже, Сенлисе, Амьене, Руане жители были близки к тому, чтобы свергнуть правительство в протеста против нехватки продовольствия. 25 июня Жак Ру во главе своей группы Enragés пришел в Конвент и потребовал, чтобы все спекулянты, среди которых были и некоторые депутаты, были арестованы и вынуждены отказаться от своих новых богатств.

Ваша демократия — не демократия, потому что вы разрешаете богатство. Именно богачи пожинают в последние четыре года плоды Революции; именно торговая аристократия, более страшная, чем дворянская, угнетает нас. Мы не видим предела их поборам, цены на товары растут с ужасом. Пора положить конец смертельной борьбе между спекулянтами и рабочими….. Неужели имущество рабов должно быть более священным, чем человеческая жизнь? Предметы первой необходимости должны быть доступны для распределения административным органам, так же как вооруженные силы находятся в их распоряжении. [Недостаточно также взимать налог на капитал с богатых, пока система остается неизменной, ибо] капиталист и купец на следующий день соберут такую же сумму с санкюлотов… если монополии и власть вымогательства не будут уничтожены».54

В чуть менее коммунистических выражениях Жак Эбер осудил буржуазию как предателей революции и призвал рабочих захватить власть у нерадивого или трусливого правительства. 30 августа депутат произнес магическое слово: Пусть террор станет порядком дня.55 5 сентября толпа из секций, призывая к «войне с тиранами, скопидомами и аристократами», прошла маршем к штаб-квартире Коммуны в Гостинице де Виль. Мэр Жан-Гийом Паш и прокурор города Пьер Шометт отправились со своей делегацией в Конвент и озвучили свое требование к революционной армии, которая должна была объехать Францию с портативной гильотиной, арестовать каждого жирондиста и заставить каждого крестьянина сдать свои накопленные продукты или быть казненным на месте.56

Именно в этой атмосфере иностранного вторжения и революции внутри революции Комитет общественной безопасности создавал и направлял армии, которые привели Францию к победе, и механизм террора, который сплачивал смятенную нацию в единство.

23 августа по смелым планам, представленным Карно и Барером, Конвент распорядился о проведении массового сбора, не имеющего аналогов в истории Франции:

Отныне и до тех пор, пока враги не будут изгнаны с территории Республики, все французы должны постоянно служить в армиях. Молодые пойдут сражаться, женатые мужчины будут ковать оружие и перевозить продовольствие, женщины будут делать палатки и одежду и служить в госпиталях, старики будут носить себя в общественные места, чтобы пробуждать мужество воинов и проповедовать ненависть к королям и единство нации.

Всех неженатых мужчин в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти лет должны были призвать в батальоны под знаменами с надписью: «Французский народ — на борьбу с тиранами!». (Французский народ встает против тиранов!).

Вскоре Париж превратился в пульсирующий арсенал. Сады Тюильри и Люксембург были покрыты мастерскими, производившими, помимо прочего, около 650 мушкетов в день. Безработица исчезла. Частное оружие, металл, излишки одежды были реквизированы; тысячи мельниц были захвачены. Капитал и рабочая сила были призваны в армию; заем в миллиард ливров был вырван у зажиточных людей. Подрядчикам указывали, что производить; цены устанавливались правительством. В одночасье Франция превратилась в тоталитарное государство. Медь, железо, селитра, поташ, сода, сера, которые раньше частично зависели от импорта, теперь должны были быть найдены в почве Франции, блокированной на всех границах и в каждом порту. К счастью, великий химик Лавуазье (которого вскоре гильотинировали) в 1775 году улучшил качество и увеличил производство пороха; французские армии имели лучший порох, чем их враги. Ученые, такие как Монж, Бертолле и Фуркруа, были призваны найти необходимые материалы или изобрести их заменители; в то время они занимали ведущие позиции в своих областях и сослужили хорошую службу своей стране.

К концу сентября Франция имела 500 000 человек под ружьем. Их снаряжение все еще было недостаточным, дисциплина слабой, дух нерешительным; только святые могут с энтузиазмом относиться к смерти. Впервые пропаганда стала государственной отраслью, почти монополией; Жан-Батист Буршот, военный министр, оплачивал газеты для изложения позиции нации и следил за тем, чтобы копии этих журналов распространялись в армейских лагерях, где мало что еще можно было читать. Члены или представители Комитета отправлялись на фронт, чтобы говорить с солдатами и следить за генералами. В первом важном сражении новой кампании — при Хондшоте 6–8 сентября против британских и австрийских войск — именно Дебрель, член Комитета, превратил поражение в победу после того, как генерал Хушар предложил отступить. За эту и другие ошибки старый солдат был отправлен на гильотину 14 ноября 1793 года. Двадцать два других генерала, почти все из представителей Старого режима, были заключены в тюрьму за промахи, безразличие или пренебрежение инструкциями Комитета. На их место пришли молодые люди, воспитанные революцией, — такие, как Хош, Пишегрю, Журдан, Моро, у которых хватило духу применить политику настойчивых атак Карно. В Ваттиньи 16 октября, когда 50 000 французских новобранцев столкнулись с 65 000 австрийцев, сорокалетний Карно взял в руки мушкет и вместе с людьми Журдана вступил в бой. Победа не была решающей, но она подняла боевой дух революционных армий и укрепила авторитет Комитета.

17 сентября послушный Конвент принял Закон о подозреваемых, наделив Комитет или его агентов правом арестовывать без предупреждения любого вернувшегося эмигранта, любого родственника эмигранта, любого государственного чиновника, отстраненного от должности и не восстановленного в должности, любого, кто подал хоть один знак оппозиции Революции или войне. Это был суровый закон, который заставлял всех, кроме ярых революционеров — а значит, почти всех католиков и буржуа — жить в постоянном страхе ареста и даже смерти; Комитет оправдывал его необходимостью поддерживать хотя бы внешнее единство в войне за национальное выживание. Некоторые эмигранты соглашались с «Двенадцатью» в том, что страх и террор являются законными инструментами правления в критических ситуациях. Граф де Монморен, бывший министр иностранных дел при Людовике XVI, писал в 1792 году: «Я считаю необходимым наказать парижан террором». Граф де Флаксландер утверждал, что сопротивление французов союзникам будет «продолжаться до тех пор, пока Конвенция не будет уничтожена». Секретарь короля Пруссии так отозвался об эмигрантах: «Их язык ужасен. Если мы готовы бросить своих сограждан на произвол судьбы, то Франция вскоре станет не более чем одним чудовищным кладбищем».57

В случае с королевой Конвенту предстояло сделать выбор между террором и милосердием. Если отбросить ее раннюю экстравагантность, вмешательство в государственные дела, известную неприязнь к парижскому населению (проступки, которые вряд ли заслуживали обезглавливания), не было сомнений в том, что она общалась с эмигрантами и иностранными правительствами, пытаясь остановить Революцию и восстановить традиционные полномочия французской монархии. В этих операциях она считала, что использует право человека на самооборону; ее обвинители считали, что она нарушила законы, принятые избранными делегатами нации, и совершила государственную измену. Якобы она раскрыла врагам Франции тайные совещания королевского совета и даже планы походов революционных армий.

Она родила Людовику XVI четырех детей: дочь Мари-Терезу, которой сейчас пятнадцать лет; сына, умершего в младенчестве; второго сына, умершего в 1789 году; третьего сына, Луи-Шарля, которому сейчас восемь лет и которого она считала Людовиком XVII. С помощью дочери и невестки Элизабет она с тревогой, а затем и с отчаянием наблюдала за тем, как постоянное заключение подрывает здоровье и дух мальчика. В марте 1793 года ей предложили план побега; она отказалась от него, поскольку для этого нужно было оставить детей.58 Когда правительство узнало об оставленном плане, оно забрало Дофина от матери, несмотря на ее попытки, и держало его в изоляции от родственников. 2 августа 1793 года, после года заключения в Храме, королева, ее дочь и невестка были переведены в комнату в Консьержери — той части Дворца правосудия, которую раньше занимал управляющий зданием. Там с «вдовой Капет», как ее называли, обращались более любезно, чем раньше, вплоть до того, что священник приходил и совершал мессу в ее келье. В конце того же месяца она согласилась на еще одну попытку побега, но она не удалась, и теперь ее перевели в другую комнату и приставили к ней более строгую охрану.

2 сентября Комитет собрался, чтобы решить ее судьбу. Некоторые члены комитета выступали за то, чтобы сохранить ей жизнь в качестве пешки, которую можно было бы отдать Австрии в обмен на приемлемый мир. Барер и Сент-Андре призывали казнить ее, чтобы объединить подписантов приговора узами крови. Эбер, представитель Коммуны, сказал Двенадцати: «Я от вашего имени обещал голову Антуанетты санкюлотам, которые жаждут ее, и без поддержки которых вы сами прекратили бы свое существование….. Я пойду и отрублю ее сам, если мне придется ждать ее еще долго».59

12 октября королева подверглась длительному предварительному допросу, а 14 и 15 октября она предстала перед Революционным трибуналом, главным обвинителем которого был Фукье-Тинвиль. В первый день ее допрашивали с 8 до 4 часов утра и с 5 до 11 часов вечера, а на следующий — с 9 до 3 часов дня. Ее обвиняли в переводе миллионов франков из французской казны своему брату Иосифу II Австрийскому, в приглашении чужеземных войск вторгнуться во Францию, а также в попытке сексуального развращения своего сына. Только последнее обвинение обеспокоило ее; она ответила: «Природа отказывается отвечать на такое обвинение, выдвинутое против матери. Я обращаюсь ко всем присутствующим здесь матерям». Зрители были тронуты видом этой женщины, о красоте и веселости которой в молодости говорила вся Европа, а теперь, в тридцать восемь лет, беловолосой, облаченной в траур по мужу, мужественно и с достоинством сражающейся за свою жизнь с мужчинами, которые, очевидно, решили сломить ее дух длительным испытанием, безжалостным как для тела, так и для разума. Когда все закончилось, она ослепла от усталости, и ей помогли добраться до камеры. Там она узнала, что приговор — смерть.

Теперь, находясь в одиночной камере, она написала прощальное письмо мадам Элизабет, попросив ее передать сыну и дочери указания, которые оставил для них король. «Мой сын, — писала она, — никогда не должен забывать последние слова своего отца, которые я ему повторяю: «Никогда не мстите за мою смерть». «60 Письмо не было доставлено мадам Елизавете; его перехватил Фукье-Тинвиль, который передал его Робеспьеру, среди секретных бумаг которого оно было найдено после его смерти.

Утром 16 октября 1793 года палач Анри Сансон пришел в ее камеру, связал ей руки за спиной и отрезал волосы на шее. Ее повезли в повозке по улице, уставленной солдатами, мимо враждебных, насмехающихся толп, к площади Революции. В полдень Сансон поднял ее отрубленную голову на всеобщее обозрение.

Набрав силу, Революционный трибунал теперь выносил по семь смертных приговоров в день.61 Все имеющиеся аристократы были схвачены, а многие казнены. Двадцать один жирондист, находившийся под охраной со 2 июня, предстал перед судом 24 октября; красноречие Верньо и Бриссо не помогло им; все они были приговорены к быстрой и скорой смерти. Один из них, Валазе, зарезал себя, выходя из суда; его труп положили среди приговоренных и повезли на эшафот, где он и оказался под равнодушным лезвием. «Революция, — сказал Верньо, — подобна Сатурну, она пожирает своих собственных детей».62

Подумайте о гневе и страхе, которые эти события должны были вызвать у Манон Ролан, ожидавшей своей участи в Консьержери, ставшей ступенькой к гильотине. В ее заключении были некоторые удобства: друзья приносили ей книги и цветы, она собрала в своей камере небольшую библиотеку, в центре которой были Плутарх и Тацит. В качестве более сильного успокоительного средства она погрузилась в написание своих воспоминаний, назвав их «Обращением к беспристрастной почте» — как будто потомки тоже не будут разделены. По мере того как она описывала свою молодость, воспоминания о прекрасных временах становились все более горькими при созерцании нынешних дней. Так она писала 28 августа 1793 года:

Я чувствую, что моя решимость продолжать эти воспоминания покидает меня. Страдания моей страны терзают меня; невольный мрак проникает в мою душу, леденит мое воображение. Франция превратилась в огромную Голгофу резни, в арену ужасов, где ее дети рвут и уничтожают друг друга….. Никогда история не сможет описать эти ужасные времена и чудовищ, которые наполняют их своим варварством….. Какой Рим или Вавилон мог сравниться с Парижем?63

Предвидя, что скоро настанет и ее черед, она вписала в свою рукопись слова прощания с мужем и любовником, которые пока избежали приготовленных для них ловушек:

Друзья мои, пусть благосклонная судьба приведет вас в Соединенные Штаты, единственное убежище свободы.*… А вы, моя супруга и спутница, ослабевшая от преждевременной старости, с трудом ускользающая от убийц, позволено ли мне будет увидеть вас снова?… Как долго я должен оставаться свидетелем запустения моей родины, деградации моих соотечественников?64

Недолго. 8 ноября 1793 года в Революционном трибунале ей было предъявлено обвинение в соучастии в предполагаемом нецелевом использовании Роланом государственных средств, а также в том, что из своей камеры она посылала поощрительные письма Барбару и Бузо, которые в то время подстрекали к восстанию против якобинского контроля над Конвентом. Когда она выступила в свою защиту, тщательно отобранные зрители осудили ее как чернокнижницу. Ее объявили виновной и в тот же день гильотинировали на площади Революции. По неясной традиции, глядя на статую Свободы, которую Давид установил на величественной площади, она воскликнула: «О Свобода, какие преступления совершаются во имя тебя!»65

За ней следовала целая процессия революционеров. 10 ноября прибыл мэр-астроном Байи, отдавший красную кокарду королю и приказавший национальной гвардии открыть огонь по безвременно ушедшим петиционерам на Марсовом поле. 12 ноября гильотина настигла Филиппа Эгалите; он не мог понять, почему монтаньяры хотят отправить столь верного союзника; но в его жилах текла кровь королей, и он жаждал трона; кто может сказать, когда этот зуд снова охватит его? Затем, 29 ноября, Антуан Барнав, который пытался защитить и направить королеву. Затем генералы Кюстин, Гушар, Бирон…

Поблагодарив друзей, которые, рискуя жизнью, защищали его, Роланд отправился один на прогулку 16 ноября, присел у дерева и написал прощальную записку: «Не страх, а негодование заставило меня покинуть свое убежище, когда я узнал, что моя жена убита. Я не хотел дольше оставаться на земле, оскверненной преступлениями».66 Затем он с силой вогнал шпагу в свое тело. Кондорсе, написав восхваление прогресса, принял яд (28 марта 1794 года). Барбару застрелился, выжил и был гильотинирован (15 июня). Петион и Бузот, преследуемые агентами правительства, покончили с собой в поле недалеко от Бордо. Их тела были найдены 18 июня, наполовину съеденные волками.

2. Террор в провинциях

Были и другие жирондисты, все еще носящие головы. В некоторых городах, например в Бордо и Лионе, они одержали верх; их нужно было уничтожить, считали якобинцы, чтобы преодолеть их стремление к автономии провинций и сделать Францию единой и якобинской. Для этой и других целей Комитет общественной безопасности разослал по Франции своих «представителей с миссией» и предоставил им, подчиняясь себе, почти абсолютную власть в отведенной им местности. Они могли смещать выборных должностных лиц, назначать других, арестовывать подозреваемых, призывать людей в армию, взимать налоги, контролировать цены, требовать займы, реквизировать продукты, одежду или материалы, а также создавать или утверждать местные комитеты общественной безопасности, которые должны были служить органами Великого комитета в Париже. Их представители совершали чудеса революционной и военной организации, часто в условиях враждебного или апатичного окружения. Они подавляли оппозицию без жалости, иногда с энтузиазмом.

Самым успешным из них был Сен-Жюст. 17 октября 1793 года он вместе с Жозефом Лебасом (который с радостью позволил ему взять на себя командование) был отправлен спасать Эльзас от австрийского вторжения, которое стремительно завоевывало территорию, врожденно немецкую по языку, литературе и укладу. Французская Рейнская армия была отброшена к Страсбургу и находилась в состоянии пораженчества и мятежа. Сен-Жюст узнал, что с войсками обращались тиранически, ими плохо руководили и, возможно, предали их офицеры, недостаточно увлеченные революцией; он приказал казнить семерых из них на глазах у собравшихся. Он выслушивал жалобы и устранял их с характерной для него решительностью. Он реквизировал у зажиточных слоев населения все излишки обуви, пальто, шинелей и шляп, а с 193 самых богатых граждан взыскал девять миллионов ливров. Некомпетентные или апатичные чиновники были уволены, осужденные мошенники расстреляны. Когда французская армия вновь встретилась с австрийцами, захватчики были изгнаны из Эльзаса, и провинция была возвращена под контроль Франции. Сен-Жюст вернулся в Париж, стремясь к другим задачам и почти забыв о том, что был помолвлен с сестрой Лебаса.

Жозеф Ле Бон не оправдал своего имени в качестве представителя Комитета. Предупрежденный своими работодателями остерегаться «ложной и ошибочной гуманности», голубоглазый экс-кюре решил порадовать их, «укоротив» за шесть недель 150 знатных людей Камбрея и 392 — Арраса; его секретарь сообщил, что Ле Бон умер «в лихорадке» и, добравшись до дома, имитировал искажения лица умирающего, чтобы развлечь жену.67 Его жизнь оборвалась в 1795 году.

В июле 1793 года Жан-Батист Каррье получил задание подавить восстание католиков в Вандее и обезопасить Нант от новых мятежей. Эро де Сешель, член Комитета, объяснил ему: «Мы можем стать гуманными, когда уверены в победе».68 Каррьер был вдохновлен. В момент экологического энтузиазма он заявил, что Франция не может прокормить свое быстро растущее население и что желательно вылечить избыток путем сокращения всех дворян, священников, купцов и магистратов. В Нанте он возражал против суда как пустой траты времени; все эти подозреваемые (приказал он судье) «должны быть уничтожены за пару часов, или я прикажу расстрелять вас и ваших коллег».69 Поскольку тюрьмы в Нанте были переполнены арестованными и осужденными почти до удушья, а продовольствия не хватало, он приказал своим помощникам заполнить баржи, плоты и другие суда пятнадцатью сотнями мужчин, женщин и детей, отдавая предпочтение священникам, и пустить эти суда на дно Луары. Этим и другими способами он избавился от четырех тысяч нежелательных людей за четыре месяца.70 Он оправдывал себя тем, что казалось ему законами войны: вандейцы восстали, и каждый из них до самой смерти останется врагом Революции. «Мы скорее превратим Францию в кладбище, — поклялся он, — чем не возродим ее по-своему».71 Комитету пришлось сдерживать его пыл, угрожая арестом. Он не испугался; в любом случае, сказал он, «мы все будем гильотинированы, один за другим». В ноябре 1794 года его вызвали в Революционный трибунал, и 16 декабря он проиллюстрировал свое пророчество.

Станислас Фрерон (сын любимого врага Вольтера) и другие агенты Комитета обагрили Рону и Вар кровью необращенных: 120 в Марселе, 282 в Тулоне, 332 в Оранже.72 Жорж Кутон, напротив, проявлял милосердие, выполняя миссию по сбору рекрутов для армии в департаменте Пюи-де-Дом. В Клермон-Ферране он реорганизовал промышленность, сосредоточив ее на производстве материалов для новых полков. Когда горожане увидели, что он осуществляет свою власть справедливо и гуманно, они так полюбили его, что по очереди носили его в кресле. За время его миссии ни один человек не был казнен по приговору «революционного правосудия».73

Жозефу Фуше, некогда профессору латыни и физики, сейчас было тридцать четыре года, и он еще не стал «самым способным человеком, которого я когда-либо встречал» по словам Бальзака.74 Он казался созданным для интриг: худой, угловатый, подтянутый, с острыми глазами и носом, трезвый, скрытный, молчаливый, жесткий; он должен был соперничать с Талейраном в быстрых превращениях и коварных выживаниях. Внешне он был послушным семьянином, столь же скромным в своих привычках, сколь и смелым в своих идеях. В 1792 году он был избран в Конвент от Нанта. Сначала он заседал и голосовал вместе с жирондистами; затем, предвидя их падение и господство Парижа, перебрался на Гору и выпустил памфлет, в котором призывал революцию перейти от буржуазной к пролетарской фазе. Для продвижения войны, утверждал он, правительство должно «забирать все сверх того, что необходимо гражданину; ибо излишество — это явное и беспричинное нарушение прав народа». Все золото и серебро должно быть конфисковано до окончания войны. «Мы будем суровы во всей полноте делегированных нам полномочий. Время полумер… прошло….. Помогите нам наносить сильные удары».75 В качестве представителя миссии в департаменте Луара Инферьер, особенно в Невере и Мулене, Фуше открыл войну против частной собственности. Реквизируя деньги, драгоценные металлы, оружие, одежду и продовольствие, он смог экипировать десять тысяч новобранцев, которых он завербовал. Он разобрал церкви на золотые и серебряные украшения, сосуды, канделябры и отправил их в Конвент. Комитет счел нецелесообразным сдерживать его пыл и решил, что он как раз тот человек, который должен помочь Колло д'Эрбуа вернуть Лион к революционной вере.

Лион был почти столицей французского капитализма. Среди 130 000 жителей города были финансисты со связями по всей Франции, купцы, имевшие по всей Европе, промышленники, контролировавшие сотни фабрик, и многочисленные пролетарии, которые с завистью слышали, как их собственный класс в Париже почти захватил власть. В начале 1793 года под руководством бывшего священника Мари-Жозефа Шалье они добились аналогичной победы. Но религия оказалась сильнее класса. По крайней мере половина рабочих все еще была католиками и возмущалась антихристианским поворотом якобинской политики; когда буржуазия мобилизовала свои разнообразные силы против пролетарской диктатуры, рабочие разделились, и коалиция предпринимателей, роялистов и жирондистов изгнала радикальное правительство и предала смерти Шалье и двести его сторонников (16 июля 1793 года). Тысячи рабочих покинули город, поселились в окрестностях и стали ждать следующего витка революционного винта.

Комитет общественной безопасности послал армию, чтобы свергнуть победивших капиталистов. Кутон, безногий, прибыл из Клермона, чтобы возглавить ее; 9 октября она ворвалась в город и восстановила власть якобинцев. Кутон считал политику милосердия целесообразной в городе, население которого во многом зависело от непрерывной работы фабрик и магазинов, но Парижский комитет думал иначе. 12 октября он провел через Конвент и направил Кутону директиву, составленную Робеспьером в порыве мести за Шалье и двести казненных радикалов. В ней, в частности, говорилось следующее: «Город Лион должен быть разрушен. Все жилища богачей должны быть разрушены….. Название Лиона должно быть вычеркнуто из списка городов Республики. Совокупность оставшихся домов отныне будет носить название Ville Affranchisée [Освобожденный город]. На руинах Лиона должна быть воздвигнута колонна, свидетельствующая потомкам о преступлениях и наказании роялистов».76

Кутону не понравилась порученная ему работа. Он приговорил к сносу один из самых дорогих домов, а затем был отправлен на более выгодные работы в Клермон-Ферран. В Лионе (4 ноября) его сменил Колло д'Эрбуа, к которому вскоре присоединился Фуше. Они начали с шуточной религиозной церемонии в честь Шалье как «бога-спасителя, умершего за народ»; во главе процессии шел осел в одежде епископа с митрой на голове и с распятием и Библией на хвосте; на площади мученика чествовали хвалебными речами, а в костре сожгли Библию, миссал, причастные облатки и деревянные изображения разных святых.77 Для революционного очищения Лиона Колло и Фуше создали «Временную комиссию» из двадцати членов и трибунал из семи человек для суда над подозреваемыми. Комиссия выпустила декларацию принципов, которую назвали «первым коммунистическим манифестом» современности.78 В ней предлагалось объединить революцию с «огромным классом бедняков»; она осуждала дворянство и буржуазию и говорила рабочим: «Вы были угнетены; вы должны сокрушить своих угнетателей!». Все продукты французской земли принадлежат Франции; все частные богатства должны быть поставлены на службу Республике; и в качестве первого шага к социальной справедливости налог в тридцать тысяч ливров должен быть взят с каждого, кто имеет доход от десяти тысяч в год. Большие суммы были собраны за счет тюремного заключения дворян, священников и других лиц и конфискации их имущества.

Эта декларация была плохо воспринята жителями Лиона, значительное меньшинство которых вышло в средний класс. 10 ноября в петиции, подписанной десятью тысячами женщин, содержалась просьба о милосердии для тысяч мужчин и женщин, которые толпились в тюрьмах. Члены комиссии сурово ответили: «Заткнитесь в уединении своих домашних задач….. Пусть мы больше не увидим слез, которые вас позорят».79 4 декабря, вероятно, для того, чтобы прояснить ситуацию, шестьдесят заключенных, осужденных новым трибуналом, были выведены на открытое пространство через Рону, размещены между двумя траншеями и похоронены последовательными митральезами — пулями или гранатами из ряда пушек. На следующий день на том же месте 209 пленных, связанных вместе, были уничтожены аналогичной митральезой, а 7 декабря — еще двести. После этого гильотина стала убивать более неторопливо, но так быстро, что зловоние мертвецов стало отравлять городской воздух. К марту 1794 года число казненных в Лионе достигло 1667 человек — две трети из них принадлежали к среднему или высшему классу.8 °Cотни дорогих домов были уничтожены с большим трудом.81

20 декабря 1793 года депутация граждан из Лиона предстала перед Конвентом с просьбой прекратить месть; но Колло опередил их в Париже и успешно защищал свою политику. Фуше, оставленный во главе Лиона, продолжил террор. Узнав, что Тулон захвачен, он написал Колло: «У нас есть только один способ отпраздновать победу. Сегодня вечером мы отправим 213 мятежников под огонь молнии».82 3 апреля 1794 года Фуше был вызван для дачи отчета перед Конвентом. Он избежал наказания, но так и не простил Робеспьера за то, что тот обвинил его в варварстве; когда-нибудь он отомстит.

Комитет общественной безопасности постепенно осознал, что провинциальный террор доведен до дорогостоящего предела. В этом вопросе Робеспьер оказал сдерживающее влияние; он взял на себя инициативу, отозвав Каррьера, Фрерона, Талльена и потребовав отчета об их деятельности. Провинциальный террор закончился в мае 1794 года, в то время как в Париже он усиливался. К тому времени, когда Робеспьер сам стал его жертвой (27–28 июля 1794 года), он унес 2700 жизней в Париже и 18 000 во Франции;83 По другим данным, общее число жертв достигло 40 000.84 В тюрьмах содержалось около 300 000 подозреваемых. Поскольку имущество казненных возвращалось государству, Террор был прибыльным.

3. Война против религии

Теперь глубочайшее разделение происходило между теми, кто ценил религиозную веру как последнюю опору в мире, который в остальном непонятен, бессмыслен и трагичен, и теми, кто считал религию управляемым и дорогостоящим суеверием, преграждающим путь к разуму и свободе. Это разделение было наиболее глубоким в Вандее — прибрежной Франции между Луарой и Ла-Рошелью, где унылая погода, каменистая, засушливая почва, повторяющаяся траектория рождений и смертей сделали население почти невосприимчивым к остроумию Вольтера и ветрам Просвещения. Горожане и крестьяне приняли революцию; но когда Учредительное собрание обнародовало Гражданскую конституцию духовенства, конфисковав имущество церкви, сделав всех священников государственными служащими и потребовав от них присягнуть на верность режиму, который их остриг, крестьяне поддержали своих священников, отказавшись дать согласие. Призыв к молодежи идти добровольцами или быть призванными в армию поджег восстание: почему эти мальчишки должны отдавать свои жизни для защиты неверного правительства, а не своих священников, алтарей и домашних богов?

Так, 4 марта 1793 года в Вандее вспыхнули беспорядки; через девять дней они охватили весь регион; к 1 мая под ружьем было уже тридцать тысяч повстанцев. Несколько роялистских дворян присоединились к сельским вождям, чтобы превратить новобранцев в дисциплинированные войска; прежде чем Конвент осознал их силу, они взяли Туар, Фонтене, Сомюр, Анжер. В августе Комитет общественной безопасности направил в Вандею армию под командованием генерала Клебера с инструкциями уничтожить крестьянские силы и опустошить все поддерживающие их регионы. 17 октября Клебер разбил католическую армию при Шоле, а 23 декабря разгромил ее при Савене. В Анже, Нанте, Ренне и Туре были созданы военные комиссии из Парижа с приказом предавать смерти всех вандейцев, носящих оружие; в Анже или его окрестностях за двадцать дней было расстреляно 463 человека. Прежде чем вандейцы были усмирены маршалом Хоше (июль 1796 года), в этой новой религиозной войне погибло полмиллиона человек.

В Париже большая часть населения стала равнодушна к религии. В этом отношении между Горой и Жирондой существовало хрупкое согласие; они объединились, чтобы уменьшить власть духовенства и установить языческий календарь. Они поощряли браки священников, вплоть до депортации любого епископа, который пытался этому воспрепятствовать. Под защитой революции около двух тысяч священников и пятисот монахинь приняли браки.85

Представители Комитета по делам миссий обычно делали дехристианизацию особым элементом своей процедуры. Один из них приказал посадить священника в тюрьму, пока тот не женится. В Невере Фуше издал строгие правила для духовенства: они должны были жениться, жить просто, как апостолы, не носить священническую одежду и не совершать религиозных обрядов вне своих церквей; христианские похоронные службы были отменены, а на кладбищах должна была появиться надпись о том, что «смерть — это вечный сон». Он убедил архиепископа и тридцать священников сбросить свои капоты и надеть красные шапочки революции. В Мулене он ехал во главе процессии, в которой разбивал все кресты, распятия и религиозные изображения по пути.86 В Клермон-Ферране Кутон провозгласил, что религия Христа превратилась в финансовое мошенничество. Наняв врача для проведения опытов перед публикой, он показал, что «кровь Христа» в чудотворной пиале — всего лишь подкрашенный скипидар. Он прекратил государственную оплату священников, конфисковал золотые и серебряные сосуды церквей и объявил, что церкви, которые не могут быть преобразованы в школы, могут быть с его разрешения снесены для строительства домов для бедных. Он провозгласил новую теологию, в которой природа будет Богом, а рай — земной утопией, в которой все люди будут хорошими.87

Лидерами кампании против христианства стали Эбер из Парижского городского совета и Шометт из Парижской коммуны. Подогретая ораторским искусством Шометта и журналистикой Эбера, толпа санкюлотов 16 октября 1793 года вторглась в аббатство Сен-Дени, опустошила гробы похороненных там французских королевских особ и переплавила металл для использования в войне. 6 ноября Конвент предоставил коммунам Франции право официально отречься от христианской церкви. 10 ноября мужчины и женщины из рабочих кварталов и идеологических притонов Парижа прошли по улицам в шуточных религиозных одеждах и процессиях; они вошли в зал Конвента и убедили депутатов пообещать присутствовать на вечернем празднике в соборе Нотр-Дам, переименованном в Храм Разума. Там было устроено новое святилище, в котором выступала Миле. Кандей из Оперы, одетый в трехцветный флаг и увенчанный красным колпаком, стоял как богиня Свободы, сопровождаемый убедительными дамами, которые пели «Гимн Свободе», сочиненный по этому случаю Мари-Жозефом де Шенье. Поклонники танцевали и пели в нефах, а в боковых часовнях, по словам враждебно настроенных репортеров, спекулянты свободой праздновали обряды любви.88 17 ноября Жан-Батист Гобель, епископ Парижский, уступая требованиям народа, предстал перед Конвентом, отрекся от своего сана, передал президенту епископский посох и перстень и надел красную шапочку свободы.89 23 ноября Коммуна приказала закрыть все христианские церкви в Париже.90

Поразмыслив, Конвенция задалась вопросом, не переборщила ли она со своими антихристианскими настроениями. Депутаты почти все были агностиками, пантеистами или атеистами, но некоторые из них сомневались в целесообразности разгневать искренних католиков, которые все еще составляли большинство и многие из которых были готовы взяться за оружие против Революции. Некоторые, как Робеспьер и Карно, считали, что религия — единственная сила, способная предотвратить повторные социальные потрясения, направленные против неравенства, слишком глубоко укоренившегося в природе, чтобы его можно было устранить законодательным путем. Робеспьер считал, что католицизм — это организованная эксплуатация суеверий,91 но он отвергал атеизм как нескромное предположение о невозможности знания. 8 мая 1793 года он осудил философов как лицемеров, которые презирают простонародье и добиваются пенсий от королей. 21 ноября, в разгар празднеств по случаю дехристианизации, он заявил Конвенту:

Каждый философ и каждый человек может принять любое мнение об атеизме, какое ему заблагорассудится. Тот, кто хочет сделать такое мнение преступлением, абсурден, но общественный деятель или законодатель, который должен принять такую систему, был бы в сто раз глупее еще…..

Атеизм аристократичен. Идея великого Существа, которое следит за угнетенной невинностью и наказывает торжествующее преступление, — это, по сути, идея народа. Это настроение Европы и всего мира; это настроение французского народа. Это понятие не связано ни со священниками, ни с суевериями, ни с церемониями; оно связано только с идеей непостижимой Силы, ужасающей преступников, остающейся и утешающей добродетель.92

Дантон здесь согласен с Робеспьером: «Мы никогда не собирались уничтожать господство суеверия, чтобы установить господство атеизма….. Я требую, чтобы в Конвенте был положен конец этим антирелигиозным маскарадам».93

6 декабря 1793 года Конвент подтвердил свободу вероисповедания и гарантировал защиту религиозных церемоний, проводимых лояльными священниками. Эбер протестовал, что тоже отвергает атеизм, но присоединился к силам, которые стремились уменьшить популярность Робеспьера. Робеспьер видел в нем теперь главного врага и ждал возможности уничтожить его.*

4. Революция ест своих детей

Сила Эбера заключалась в санкюлотах, которых можно было объединить с помощью секций и радикальной прессы, чтобы вторгнуться в Конвент и восстановить власть Парижа над Францией. Сила Робеспьера, ранее опиравшегося на парижское население, теперь заключалась в Комитете общественной безопасности, который доминировал в Конвенте благодаря превосходным возможностям получения информации, принятия решений и действий.

В ноябре 1793 года Комитет находился на пике своей славы, отчасти благодаря успешному массовому сбору, но особенно благодаря военным триумфам на нескольких фронтах. Новые генералы — Журдан, Келлерман, Клебер, Хош, Пишегрю — были сыновьями Революции, не скованными старыми правилами и тактикой или увядшей верностью; под их командованием находился миллион человек, еще недостаточно вооруженных и обученных, но воодушевленных мыслью о том, что может случиться с ними и их семьями, если враг прорвется через французские линии. Они потерпели поражение под Кайзерслаутерном, но оправились и взяли Ландау и Шпейер. Они отбросили испанцев за Пиренеи. С помощью молодого Наполеона они захватили Тулон.

С 26 августа разношерстные английские, испанские и неаполитанские войска под защитой англо-испанского флота и при поддержке местных консерваторов удерживали этот порт и арсенал, стратегически важный для Средиземноморья. В течение трех месяцев революционная армия осаждала его, но безрезультатно. Мыс Эгильет разделял гавань и открывал вид на арсенал; овладеть им означало бы овладеть ситуацией; но англичане перекрыли сухопутный подход к мысу фортом, настолько хорошо вооруженным, что называли его Маленьким Гибралтаром. Двадцатичетырехлетний Бонапарт сразу понял, что если заставить вражескую эскадру покинуть гавань, то гарнизон, занимавший, лишившись снабжения с моря, вынужден будет оставить город. Путем решительной и рискованной разведки он нашел в джунглях место, откуда его артиллерия могла бы с некоторой безопасностью обстреливать бастион. Когда его пушки разрушили стены, батальон французских войск ворвался в форт, уничтожил его защитников, захватил или заменил пушки. Они были пущены в ход против вражеского флота; лорд Гуд приказал гарнизону покинуть город, а кораблям — отплыть; и 19 декабря 1793 года французская армия вернула Тулон Франции. Огюстен Робеспьер, местный представитель Комитета, написал своему брату, восхваляя «выдающиеся заслуги» молодого артиллерийского капитана. Начиналась новая эпопея.

Эти победы, а также победа Клебера в Вандее освободили Комитет для решения внутренних проблем. Якобы существовал «иностранный заговор» с целью убийства революционных лидеров, но убедительных доказательств не было найдено. Коррупция распространялась в сфере производства и доставки армейских припасов; «в армии Юга не хватает тридцати тысяч пар бриджей — самая скандальная нехватка».95 Спекуляции помогали манипулировать рынком, чтобы взвинтить цены на товары. Правительство установило максимальный уровень цен на важные товары, но производители жаловались, что не могут придерживаться этих цен, если заработная плата не будет контролироваться аналогичным образом. На какое-то время инфляцию удалось сдержать, но крестьяне, фабриканты и купцы сократили производство, и безработица росла одновременно с ростом цен. По мере истощения запасов домохозяйкам приходилось стоять в одной очереди за хлебом, молоком, мясом, маслом, маслом, мылом, свечами и дровами. Очереди образовывались уже в полночь; мужчины и женщины лежали в дверях или на тротуаре, ожидая, когда откроется магазин и процессия двинется в путь. То тут, то там голодные проститутки предлагали свои товары.96 Во многих случаях группы вооруженных людей вторгались в магазины и уводили товары. Муниципальные службы не работали, преступность процветала, полиции не хватало, неубранный мусор захламлял улицы. Подобные условия преследовали Руан, Лион, Марсель, Бордо…

Утверждая, что Комитет неправильно управляет экономикой и что спекулянты захватили государственный корабль, парижские санкюлоты, бывшие опорой Робеспьера, перешли на сторону Эбера и Шометта и с жадностью слушали предложения о национализации всей собственности, всех богатств или, по крайней мере, всей земли. Лидер одной из секций предложил лечить экономический кризис, предавая смерти всех богатых людей.97 К 1794 году среди рабочих было распространено мнение, что буржуазия ушла вместе с революцией.

К концу 93-го года Комитету бросили новый вызов влиятельный революционный лидер и блестящий журналист. Несмотря на притворную свирепость Дантона, в нем присутствовала доброжелательная черта, которая сокрушалась по поводу казни королевы и жестокости Террора. По возвращении из Арсиса он рассудил, что изгнание захватчиков с территории Франции и казнь самых активных врагов Революции не оставляют причин для продолжения террора или войны. Когда Великобритания предложила мир, он посоветовал принять его. Робеспьер отказался и усилил террор на том основании, что правительство все еще было охвачено нелояльностью, заговорами и коррупцией. Камиль Десмулен, некогда секретарь Дантона, давно ставший его восхитительным другом и, как и он, наслаждавшийся счастливым браком, сделал свой журнал Le Vieux Cordelier рупором «индульгентов», или умиротворителей, и призвал к прекращению Террора.

Свобода — это не нимфа из оперы, не красный колпак, не грязная рубашка и лохмотья. Свобода — это счастье, разум, равенство, справедливость, Декларация прав, ваша возвышенная Конституция [все еще в спячке].

Вы хотите, чтобы я признал эту свободу, пал к ее ногам и пролил за нее всю свою кровь? Тогда откройте двери тюрьмы для 200 000 граждан, которых вы называете подозреваемыми….. Не думайте, что такая мера будет гибельной для общества. Напротив, она была бы самой революционной из всех, которые вы могли бы принять. Вы бы уничтожили всех своих врагов на гильотине? Но было ли когда-нибудь большее безумие? Разве можно уничтожить одного врага на эшафоте, не сделав двух других среди его семьи и друзей?

Я совершенно иного мнения, чем те, кто утверждает, что необходимо оставить Террор в качестве порядка дня. Я уверен, что свобода будет обеспечена, а Европа завоевана, как только у вас появится Комитет милосердия».98

Робеспьер, до этого дружелюбно относившийся к Десмулину, был встревожен этим призывом открыть тюрьмы. Эти аристократы, священники, спекулянты и раздувшиеся буржуа — разве, оказавшись на свободе, они не возобновят с еще большей уверенностью свои планы по эксплуатации или уничтожению Республики? Он был убежден, что страх перед арестом, скорым осуждением и ужасной смертью — единственная сила, которая удержит врагов Революции от заговора ее падения. Он подозревал, что внезапно проявленное Дантоном милосердие было уловкой, чтобы спасти от гильотины некоторых соратников, недавно арестованных за злоупотребления, и защитить самого Дантона от разоблачения его отношений с этими людьми. Некоторые из них — Фабр д'Эглантин и Франсуа Шабо — предстали перед судом 17 января 1794 года и были признаны виновными. Робеспьер пришел к выводу, что Дантон и Десмулен стремятся сместить и покончить с Комитетом. Он пришел к выводу, что никогда не будет в безопасности, пока живы эти его старые друзья.

Он держал своих противников разобщенными и играл их противоборствующие фракции друг против друга; он поощрял нападки Дантона и Десмулена на Эбера и приветствовал их помощь в противостоянии войне против религии. В ответ Эбер поддержал бунт горожан против дороговизны и нехватки продовольствия; он осудил правительство и индульгенции; 4 марта 1794 года он по имени осудил Робеспьера, а 11 марта его сторонники в клубе Кордельеров открыто пригрозили восстанием. Большинство членов Комитета согласились с Робеспьером, что настало время действовать. Эбер, Клоотс и еще несколько человек были арестованы и предстали перед судом по обвинению в злоупотреблениях при распределении провизии среди населения. Это было тонкое обвинение, поскольку оно заставило санкюлотов сомневаться в своих новых лидерах; и прежде чем они успели принять решение о восстании, людей осудили и быстро повели на гильотину (24 марта). Эбер разрыдался; Клоотс, по-тевтонски спокойный в ожидании своей очереди на смерть, обратился к толпе: «Друзья мои, не путайте меня с этими негодяями».99

Дантон, должно быть, понял, что его использовали как инструмент против Эбера, и теперь он не представлял особой ценности для Комитета. Тем не менее он продолжал отталкивать Комитет, выступая за милосердие и мир — политику, требующую от членов Комитета отречься от Террора, который сохранил их, и от войны, которая оправдывала их диктатуру. Он призывал положить конец убийствам: «Давайте, — говорил он, — оставим кое-что на гильотину мнений». Он по-прежнему планировал образовательные проекты и судебные реформы. И он оставался непокорным. Кто-то сказал ему, что Робеспьер планирует его арест; «Если бы я подумал, что у него есть хотя бы мысль об этом, — ответил он, — я бы вырвал ему сердце».100 В почти «естественном состоянии», до которого довел Францию Террор, многие люди чувствовали, что они должны есть или быть съеденными. Друзья призывали его взять инициативу в свои руки и напасть на Комитет до Конвента. Но он был слишком утомлен нервами и волей, чтобы последовать собственному историческому призыву к дерзости; он был измотан тем, что в течение четырех лет боролся с волнами Революции, и теперь он позволил течению унести себя, не сопротивляясь. «Я предпочел бы быть гильотинированным, чем гильотинировать других», — говорил он (так было не всегда); «и, кроме того, меня тошнит от рода человеческого».101

По всей видимости, именно Бийо-Варенн взял на себя инициативу рекомендовать Дантону смерть. Многие члены Комитета были согласны с ним в том, что продолжение кампании Индульгенции означало бы сдачу Революции ее врагам внутри страны и за рубежом. Робеспьер некоторое время не хотел приходить к выводу, что жизнь Дантона должна быть сокращена. Он разделял мнение других членов Комитета о том, что Дантон позволил некоторым государственным деньгам прилипнуть к своим пальцам, но он признавал заслуги Дантона перед Революцией и опасался, что смертный приговор одному из ее величайших деятелей приведет к восстанию в секциях и Национальной гвардии.

В этот период колебаний Робеспьера Дантон посетил его два или три раза, чтобы не только защитить свои финансовые дела, но и обратить мрачного патриота к политике прекращения Террора и поиска мира. Робеспьер оставался неубежденным и становился все более враждебным. Он помог Сен-Жюсту (которого Дантон часто высмеивал) подготовить дело против своего главного соперника. 30 марта он присоединился к Комитету общественной безопасности и Комитету общей безопасности в их единой решимости добиться от Революционного трибунала смертного приговора Дантону, Десмулину и двенадцати лицам, недавно осужденным за растрату. Друг «Титана» поспешил сообщить ему эту новость и призвал его покинуть Париж и скрыться в провинции. Он отказался. На следующее утро полиция арестовала его и Десмулена, который жил этажом выше. Заключенный в Консьержери, он заметил: «В такой день, как этот, я организовал Революционный трибунал….. Я прошу прощения за это у Бога и у людей….. В революциях власть остается у самых больших негодяев».102

1 апреля Луи Лежандр, недавно ставший представителем миссии, предложил депутатам выслать Дантона из тюрьмы и дать ему возможность защищаться перед Конвентом. Робеспьер остановил его зловещим взглядом. «Дантон, — крикнул он, — не является привилегированным….. В этот день мы увидим, сможет ли Конвент уничтожить притворного идола, давно сгнившего».103 Затем Сен-Жюст зачитал подготовленный им обвинительный акт. Депутаты, каждый заботясь о своей безопасности, приказали немедленно предать Дантона и Десмулена суду.

2 апреля они предстали перед Трибуналом. Возможно, для того, чтобы запутать вопросы, их сделали частью группы людей, в которую входили Фабр д'Эглантин, другие «заговорщики» или растратчики, и, к всеобщему удивлению, а также к его собственному — Эро де Сешель, обходительный член Комитета, теперь обвиненный в связях с эбертистами и иностранном заговоре. Дантон защищался с силой и сатирическим остроумием, что произвело такое впечатление на присяжных и зрителей104 Фукье-Тинвиль направил в Комитет обращение с просьбой принять декрет, который заставил бы защитника замолчать. Комитет согласился и направил в Конвент обвинение в том, что последователи Дантона и Десмулена с их ведома замышляли спасти их силой; на этом основании Конвент объявил этих двух людей вне закона, что означало, что, будучи «вне (защиты) закона», они теперь могут быть убиты без надлежащей правовой процедуры. Получив это постановление, присяжные объявили, что получили достаточно показаний и готовы вынести вердикт. Заключенных вернули в камеры, зрителей распустили. 5 апреля был объявлен единогласный вердикт: смерть всем обвиняемым. Услышав это, Дантон предсказал: «Не пройдет и нескольких месяцев, как народ разорвет моих врагов на куски».105 И снова: «Мерзкий Робеспьер! Эшафот требует и тебя. Вы последуете за мной».106 Из своей камеры Десмулен писал жене: «Моя любимая Люсиль! Я рожден, чтобы слагать стихи и защищать несчастных. Дорогая моя, заботься о своем малыше; живи ради моего Горация; говори ему обо мне….. Мои связанные руки обнимают тебя».107

Днем 5 апреля приговоренных повезли на площадь Революции. По дороге Дантон снова пророчествовал: «Я оставляю все это в ужасном беспорядке. Ни один из них не имеет ни малейшего представления о правительстве. Робеспьер последует за мной; его тянет вниз. Лучше быть бедным рыбаком, чем лезть в управление людьми».108 На эшафоте Десмулен, близкий к нервному срыву, был третьим в очереди на смерть, Дантон — последним. Он тоже подумал о своей молодой жене и прошептал несколько слов в ее адрес, а затем поймал себя на том, что не может остановиться: «Давай, Дантон, без слабостей». Подойдя к ножу, он сказал палачу: «Покажи мою голову народу; она того стоит».109 Ему было тридцать четыре года, Десмулену тоже; но они прожили много жизней с того июльского дня, когда Камиль призвал парижан взять Бастилию. Через восемь дней после их смерти Люсиль Десмулен, а также вдова Эбера и Шометт последовали за ними на гильотину.

Казалось, все было чисто: все группы, бросившие вызов Комитету общественной безопасности, были уничтожены или подавлены. Жирондисты были мертвы или рассеяны; санкюлоты были разделены и замолчали; клубы, за исключением якобинского, были закрыты; пресса и театр находились под строгой цензурой; Конвент, поддавшись трусости, оставил все важные решения на усмотрение Комитета. Под его руководством и по указанию других комитетов Конвент принял законы против скопидомов и спекулянтов, провозгласил бесплатное и всеобщее начальное образование, отменил рабство во французских колониях и создал государство всеобщего благосостояния с социальным обеспечением, пособиями по безработице, медицинской помощью для бедных и пособиями для стариков. Эти меры были в значительной степени сорваны войной и хаосом, но они остались в качестве идей, вдохновляющих последующие поколения.

Робеспьер, руки которого были воплощены, но свободны, теперь занялся восстановлением Бога во Франции. Попытка заменить христианство рационализмом настраивала страну против Революции. В Париже католики восставали против закрытия церквей и преследования священников; все больше представителей низших и средних слоев населения ходили на воскресную мессу. В одном из своих красноречивых выступлений (7 мая 1794 года) Робеспьер заявил, что пришло время воссоединить Революцию с ее духовным прародителем Руссо (останки которого были перенесены в Пантеон 14 апреля); государство должно поддерживать чистую и простую религию — по сути, религию савойского викария Эмиля, основанную на вере в Бога и загробную жизнь и проповедующую гражданские и социальные добродетели как необходимую основу республики. Конвент согласился, надеясь, что этот шаг успокоит благочестивых и смягчит Террор; 4 июня он сделал Робеспьера своим президентом.

В этом официальном качестве 8 июня 1794 года он руководил «Праздником Верховного Существа» перед 100 000 мужчин, женщин и детей, собравшихся на Марсовом поле. Во главе длинной процессии скептически настроенных депутатов Непогрешимый шел с цветами и пшеничными колосьями в руках под аккомпанемент музыки и хоровых песен. Огромная машина, запряженная молочно-белыми волами, несла снопы золотой кукурузы; за ней шли пастухи и пастушки, представляя природу (в ее лучших настроениях) как единую форму и голос Бога. На одном из бассейнов, украшавших Марсово поле, Давид, ведущий французский художник эпохи, вырезал из дерева статую Атеизма, поддерживаемого скульптурными пороками и увенчанного Безумием; над ними он воздвиг фигуру Мудрости, торжествующей над всем. Робеспьер, олицетворение добродетели, поднес факел к Атеизму, но дурной ветер направил пламя на Мудрость. Великодушная общая надпись гласила: «Французский народ признает Верховное Существо и бессмертие души».110 Подобные церемонии прошли по всей Франции. Робеспьер был счастлив, но Бийо-Варенн сказал ему: «Вы начинаете надоедать мне своим Высшим Существом».

Два дня спустя Робеспьер побудил Конвент принять декрет о поразительном усилении Террора; он как будто отвечал Дантону и бросал ему вызов, как во время Пира он бросил вызов Эберу. Закон от 22 прериаля (10 июня 1794 года) устанавливал смертную казнь за пропаганду монархии или клевету на республику; за оскорбление нравственности; за распространение ложных известий; за кражу государственного имущества; за наживу или растрату; за препятствование перевозке продовольствия; за вмешательство в ведение войны. Кроме того, декрет наделял суды правом решать, должен ли обвиняемый иметь адвоката, какие свидетели должны быть заслушаны, когда должен закончиться сбор показаний.111 «Что касается меня, — сказал один из присяжных, — то я всегда в этом убежден. В революцию все, кто предстанет перед этим трибуналом, должны быть осуждены».112

Этому усилению Террора были даны некоторые оправдания. 22 мая было совершено покушение на жизнь Колло д'Эрбуа; 23 мая был перехвачен молодой человек, очевидно, пытавшийся убить Робеспьера. Вера в иностранный заговор с целью убийства лидеров Революции привела к тому, что Конвент принял постановление о недопущении четвертования британских и ганноверских военнопленных. В парижских тюрьмах содержалось около восьми тысяч подозреваемых, которые могли взбунтоваться и сбежать; их нужно было обездвижить страхом.

Так начался особенно «Большой террор», длившийся с 10 июня по 27 июля 1794 года. За неполные семь недель было гильотинировано 1376 мужчин и женщин — на 155 человек больше, чем за шестьдесят одну неделю с марта 1793 года по 10 июня 1794 года.113 Фукье-Тинвиль заметил, что головы падают «как шифер с крыши».114 Люди больше не ходили на казни — они стали таким обычным явлением; скорее они оставались дома и следили за каждым произнесенным словом. Общественная жизнь почти прекратилась; таверны и публичные дома были почти пусты. Сам Конвент превратился в костяк: из первоначальных 750 депутатов в нем участвовали только 117, и многие из них воздерживались от голосования, чтобы не скомпрометировать себя. Даже члены Комитета жили в страхе, что попадут под топор нового триумвирата — Робеспьера, Кутона и Сен-Жюста.

Возможно, именно война заставила влиятельных особ подчиниться столь раздражающей концентрации власти. В апреле 1794 года принц Саксен-Кобургский ввел во Францию еще одну армию, и любое поражение французских защитников могло привести к хаосу страха в Париже. Британская блокада пыталась не допустить американскую провизию во Францию, и только разгром британского флота французским конвоем (1 июня) позволил ценным грузам добраться до Бреста. Затем французская армия отбросила захватчиков под Шарлеруа (25 июня), а днем позже Сен-Жюст привел французские войска к решающей победе при Флерюсе. Кобург отступил из Франции, и 27 июля Журдан и Пишегрю пересекли границу, чтобы установить французскую власть в Антверпене и Льеже.

Этот триумфальный отпор княжескому вторжению, возможно, стал одним из факторов, погубивших Робеспьера; его множащиеся враги могли почувствовать, что страна и армия переживут потрясение от открытого конфликта насмерть в сердце правительства. Комитет общей безопасности враждовал с Комитетом общественной безопасности по поводу полицейской власти, а внутри последнего Бийо-Варенн, Колло д'Эрбуа и Карно поднимали восстание против Робеспьера и Сен-Жюста. Чувствуя их враждебность, Робеспьер избегал заседаний Комитета с 1 по 23 июля, надеясь, что это охладит их недовольство его руководством; но это дало им больше возможностей спланировать его падение. Более того, его стратегия дала сбой: 23 июля он нажил себе врагов среди бывших сторонников, уступив жалобам предпринимателей и подписав декрет об установлении максимальной заработной платы для рабочих; в действительности, из-за обесценившейся валюты, декрет снизил некоторые зарплаты до половины прежнего уровня.115

Именно террористы, вернувшиеся из провинций, — Фуше, Фрерон, Талльен, Каррьер — решили, что их жизнь зависит от устранения Робеспьера. Именно он отозвал их в Париж и потребовал от них отчета о проделанной работе. «Ну-ка, скажите нам, Фуше, — спросил он, — кто поручил вам говорить людям, что Бога нет?»116 В Якобинском клубе он предложил Фуше подвергнуться допросу о его деятельности в Тулоне и Лионе, иначе он будет исключен из членов клуба. Фуше отказался от такого допроса и в отместку распространил список людей, которые, как он утверждал, были среди новых кандидатов Робеспьера на гильотину. Что касается Талльена, то он не нуждался в подобном подстрекательстве: его очаровательная любовница, Тереза Кабаррус, была арестована 22 мая якобы по приказу Робеспьера; по слухам, она прислала Талльену кинжал. Талльен поклялся освободить ее любой ценой.

26 июля Робеспьер произнес свою последнюю речь перед Конвентом. Депутаты были настроены враждебно, поскольку многие из них выступили против поспешной казни Дантона, а многие обвиняли Робеспьера в том, что он довел Конвент до бессилия. Он попытался ответить на эти обвинения:

Граждане:…Мне нужно открыть свое сердце, а вам — услышать правду…. Я пришел сюда, чтобы развеять жестокие заблуждения. Я пришел, чтобы заглушить ужасные клятвы раздора, которыми некоторые люди хотят наполнить этот храм свободы…..

На чем основана эта одиозная система террора и клеветы? Перед кем мы должны показывать себя ужасными?… Кто нас боится — тираны и негодяи или люди доброй воли и патриоты?… Наводим ли мы ужас на Национальный конвент? Но кто мы без Национального конвента? Мы, защищавшие его ценой своей жизни, посвятившие себя его сохранению, в то время как отвратительные фракции замышляют его гибель на глазах у всех людей?… Кому предназначались первые удары заговорщиков?… Именно нас они хотят убить, именно нас они называют бичом Франции….. Некоторое время назад они объявили войну некоторым членам Комитета общественной безопасности. В конце концов они, кажется, нацелились на уничтожение одного человека….. Они называют меня тираном…. Им особенно хотелось доказать, что Революционный трибунал — это трибунал крови, созданный только мной, и который я возглавляю исключительно для того, чтобы обезглавливать всех людей доброй воли…..

Я не смею называть имена [этих обвинителей] здесь и сейчас. Я не могу заставить себя полностью сорвать покров, покрывающий эту глубокую тайну преступлений. Но вот что я утверждаю со всей определенностью: среди авторов этого заговора есть агенты той системы продажности, которая предназначена иностранцами для уничтожения Республики….. Предатели, скрывающиеся здесь под фальшивой внешностью, будут обвинять своих обвинителей и умножать все уловки… чтобы заглушить правду. Такова часть заговора.

Я прихожу к выводу, что… среди нас царит тирания; но не к тому, что я должен молчать. Как можно упрекать человека, на стороне которого правда и который знает, как умереть за свою страну?117

В этой исторической речи было несколько ошибок — удивительно много для того, кто до этого с осторожностью прокладывал себе путь среди подводных камней политики; власть ослабляет еще больше, чем развращает, снижая бдительность и повышая поспешность действий. Тон речи — гордая самоуверенность не только невиновного, но и «человека, на стороне которого правда», — мог быть благоразумным только у Сократа, уже наполовину склонного к смерти. Вряд ли было разумно подстрекать и приводить в ярость своих врагов, угрожая им разоблачением, то есть смертью. Неразумно было утверждать, что Конвент свободен от страха перед Террором, когда он знал, что это не так. Хуже всего то, что, отказавшись назвать имена людей, которым он предлагал предъявить обвинения, он увеличил число депутатов, которые могли считать себя будущими жертвами его гнева. Конвент холодно принял его обращение и отклонил предложение напечатать его. Вечером Робеспьер повторил эту речь в Якобинском клубе под бурные аплодисменты; там же он добавил открытое нападение на присутствовавших там Бийо-Варенна и Колло д'Эрбуа. Из клуба они отправились в комнаты Комитета, где застали Сен-Жюста за написанием того, что, как он слишком смело сказал им, должно было стать их обвинительным актом.118

На следующее утро, 27 июля (9 термидора), Сен-Жюст поднялся, чтобы представить обвинительный акт мрачному от враждебности и напряженному от страха Конвенту. Робеспьер сидел прямо перед трибуной. Его преданный хозяин, Дюплей, предупредил его, что следует ожидать неприятностей, но Робеспьер уверенно заверил прорицателя: «Конвент в основном честен; все большие массы людей честны».119 К несчастью, председательствующим в этот день был один из его заклятых врагов — Колло д'Эрбуа. Когда Сен-Жюст начал читать свой обвинительный акт, Талльен, ожидая, что его включат в него, вскочил на трибуну, оттолкнул молодого оратора в сторону и воскликнул: «Я прошу сорвать занавес!» Жозеф Лебас, верный Сен-Жюсту, попытался прийти ему на помощь, но его слова заглушили сотни голосов. Робеспьер потребовал дать ему возможность быть услышанным, но его тоже перекричали. Талльен поднял над головой присланное ему оружие и заявил: «Я вооружился кинжалом, который пронзит ему грудь, если у Конвента не хватит смелости вынести обвинительный приговор».120

Колло уступил кресло Тьюрио, который был союзником Дантона. Робеспьер с криками подошел к трибуне; звон колокольчика Тьюрио перекрыл большинство слов Робеспьера, но некоторые из них преодолели шум: «В последний раз, президент ассасинов, дадите ли вы мне слово?» Конвент проревел, не одобряя такую форму обращения, и один из депутатов произнес роковые слова: «Я требую ареста Робеспьера». Огюстен Робеспьер заговорил как римлянин: «Я так же виновен, как и мой брат; я разделяю его добродетели; я прошу, чтобы мой арест был постановлен вместе с его арестом». Лебас попросил и получил ту же привилегию. Декрет был проголосован. Полиция взяла обоих Робеспьеров, Сен-Жюста, Лебаса и Кутона и поспешила в Люксембургскую тюрьму.

Флерио-Леско, тогдашний мэр Парижа, приказал перевести заключенных в Отель де Виль, где принял их как почетных гостей и предложил им свою защиту. Главы Коммуны приказали Анрио, начальнику Национальной гвардии столицы, взять солдат и пушки в Тюильри и держать Конвент в плену до тех пор, пока он не отменит свой декрет об аресте; но Анрио был слишком пьян, чтобы выполнить свою миссию. Депутаты поручили Полю Баррасу собрать отряд жандармов, отправиться в Отель-де-Виль и вновь арестовать заключенных. Мэр снова обратился к Анриоту, который, не имея возможности собрать Парижскую национальную гвардию, собрал вместо нее импровизированный отряд санкюлотов; но они уже мало любили человека, который снизил их зарплату и убил Эбера и Шометта, Дантона и Десмулена; кроме того, начался дождь, и они разбрелись по своим работам или домам. Баррас и его жандармы без труда захватили власть в гостинице де Виль. Увидев их, Робеспьер попытался покончить с собой, но выстрел, вызванный его нетвердой рукой, прошел мимо его щеки и лишь раздробил челюсть.121 Лебас, более стойкий, вышиб себе мозги. Огюстен Робеспьер сломал ногу в бесполезном прыжке из окна. Кутон с безжизненными ногами был сброшен вниз и лежал там беспомощный, пока жандармы не отнесли его в тюрьму вместе с двумя Робеспьерами и Сен-Жюстом.

Следующим днем (28 июля 1794 года) четыре тумбы доставили этих четверых, Флерио, Анриота (все еще пьяного) и еще шестнадцать человек на гильотину на площади Согласия, которую мы теперь называем (условно) площадью Согласия. По пути они слышали от зрителей разнообразные крики, среди которых были «Долой максимализм!».122 Их ждала модная публика: окна, выходящие на площадь, были арендованы по баснословным ценам; дамы пришли разодетые, как на праздник. Когда голова Робеспьера была поднята над толпой, поднялся крик удовлетворения. Еще одна смерть мало что значила, но эта, по мнению Парижа, означала, что Террору пришел конец.

VI. ТЕРМИДОРИАНЦЫ: 29 ИЮЛЯ 1794 ГОДА — 26 ОКТЯБРЯ 1795 ГОДА

29 июля победители 9-го термидора отправили на смерть семьдесят членов Парижской коммуны; после этого Коммуна подчинялась Конвенту. Тиранический закон 22 Прериаля был отменен (1 августа); заключенные в тюрьму противники Робеспьера были освобождены; некоторые из его последователей заняли их места.123 Революционный трибунал был реформирован для проведения справедливых судебных разбирательств; Фукье-Тинвилю было предложено защищать свои записи, но его изобретательность сохранила ему голову до 7 мая 1795 года. Комитеты общественной безопасности и общей безопасности выжили, но их когти были обрезаны. Консервативные периодические издания расцвели; радикальные журналы умерли из-за отсутствия общественной поддержки. Талльен, Фуше и Фрерон поняли, что они могут стать частью нового руководства, только если заставят Конвент игнорировать их роль в Терроре. Якобинские клубы были закрыты по всей Франции (12 ноября). Давно запуганные депутаты «Равнины» перешли на сторону правых, «Гора» отпала от власти, и 8 декабря семьдесят три оставшихся в живых жирондинских делегата были восстановлены на своих местах. Буржуазия вернула себе революцию.

Ослабление власти позволило возродить религию. За исключением того небольшого меньшинства, которое получило высшее образование, и тех представителей высшего среднего класса, которых коснулось Просвещение, большинство французов и почти все француженки предпочитали святых и обряды католического календаря бескорневым праздникам и бесформенному Верховному Существу Робеспьера. 15 февраля 1795 года был подписан мирный договор с повстанцами из Вандеи, гарантировавший им свободу вероисповедания; через неделю он был распространен на всю Францию, а правительство обязалось отделить церковь от государства.

Еще более сложной была проблема одновременного удовлетворения извечных врагов: производителей и потребителей. Производители требовали отмены максимума цен, потребители — отмены максимума заработной платы. Конвент, теперь контролируемый энтузиастами свободы предпринимательства, конкуренции и торговли, выслушал противоречивые призывы и отменил максимумы (24 декабря 1794 года); теперь рабочие могли свободно добиваться более высокой зарплаты, крестьяне и купцы — брать все, что позволяло движение. Цены росли на крыльях жадности. Правительство выпустило новые ассигнаты в качестве бумажных денег, но их стоимость падала еще быстрее, чем раньше: бушель муки, который в 1790 году обходился парижанам в два ассигната, в 1795 году стоил 225; пара туфель подорожала с пяти до двухсот, дюжина яиц — с шестидесяти семи до 2 500.124

1 апреля 1795 года в нескольких районах Парижа вновь вспыхнули беспорядки из-за цен на хлеб. Безоружная толпа ворвалась в Конвент, требуя продовольствия и прекращения преследования радикалов; несколько депутатов от Плавильной горы поддержали их. Конвент пообещал немедленную помощь, но вызвал Национальную гвардию, чтобы разогнать бунтовщиков. Этой же ночью было принято решение о депортации лидеров радикалов — Бийо-Варенна, Колло д'Эрбуа, Барера, Вадье — в Гвиану. Барер и Вадье избежали ареста; Бийо и Колло были отправлены на тяжелую жизнь в южноамериканскую колонию. Там оба антиклерикала заболели, и за ними ухаживали монахини. Колло скончался. Бийо выжил, взял в жены рабыню-мулатку, стал довольным фермером и умер на Гаити в 1819 году.125

Общественный протест перерос в насилие. Появились плакаты с призывами к восстанию. 20 мая толпа женщин и вооруженных мужчин ворвалась в Конвент, требуя хлеба, освобождения арестованных радикалов и, наконец, отречения правительства. Один депутат был убит выстрелом из пистолета; его отрубленная голова, насаженная на пику, была представлена председателю Конвента Буасси д'Англасу, который отдал ей официальный салют; затем войска и дождь разогнали петиционеров по домам. 22 мая солдаты под командованием генерала Пишегрю окружили рабочий квартал Фобур-Сент-Антуан и заставили оставшихся вооруженных мятежников сдаться. Одиннадцать депутатов- монтаньяров были арестованы по обвинению в соучастии в восстании; двое сбежали, четверо покончили с собой, пятеро, умирая от нанесенных себе ран, были поспешно отправлены на гильотину. Один из депутатов-роялистов потребовал арестовать Карно; раздался протест: «Он организовал наши победы», и Карно остался жив.

В мае и июне 1795 года разразился «белый террор», жертвами которого стали якобинцы, а судьями — буржуазные «умеренные», объединившиеся с религиозными группами: «Роты Иисуса», «Роты Иегу», «Роты Солнца». В Лионе (5 мая) девяносто семь бывших террористов были убиты в тюрьме; в Экс-ан-Провансе (17 мая) еще тридцать человек были зарублены «с изысками варварства»; аналогичные церемонии произошли в Овне, Авиньоне и Марселе. В Тарасконе (25 мая) двести человек в масках захватили крепость, связали пленников и бросили их в Рону. В Тулоне рабочие восстали против нового Террора; Иснар, один из восстановленных жирондистов, повел против них войска и истребил их (31 мая).126 Террор не закончился, он сменил власть.

Победившей буржуазии больше не нужны были пролетарские союзники, ведь она заручилась поддержкой генералов, и эти победы подняли их престиж даже среди санкюлотов. 19 января 1795 года Пишегрю взял Амстердам; штадтхольдер Вильгельм IV бежал в Англию; Голландия на десятилетие стала «Батавской республикой» под французской опекой. Другие французские армии отвоевали и удерживали левый берег Рейна. Союзники, потерпев поражение и рассорившись, покинули Францию, чтобы найти более легкую добычу в Польше. Пруссия, озабоченная тем, чтобы не дать России захватить все в ходе Третьего раздела (1795), отправила эмиссаров в Париж, а затем в Базель, чтобы договориться о сепаратном мире с Францией. Конвент мог позволить себе быть требовательным, поскольку с трепетом смотрел на мир, который привел бы в Париж или в другие места тысячи полуразбитых войск, живших за счет завоеванных земель, а теперь усугубивших бы преступность, болезни и беспорядки в городах, и без того нуждающихся в работе и хлебе. А неугомонные генералы, раздувшиеся от победы — Пишегрю, Журдан, Хош, Моро, — устоят ли они перед соблазном захватить власть путем военного переворота? Поэтому Конвент отправил в Базель маркиза Франсуа де Бартелеми с инструкцией удерживать за Францией левый берег Рейна. Пруссия протестовала и уступила, Саксония, Ганновер и Гессен-Кассель последовали ее примеру, а 22 июня Испания уступила Франции восточную часть (Санто-Доминго) острова Испаньола. Война с Австрией и Англией продолжалась — ровно настолько, чтобы держать французских солдат на фронтах.

27 июня тридцать шесть сотен эмигрантов, доставленных из Портсмута на британских кораблях, высадились на мысе Киберон в Бретани и объединились с роялистскими бандами «шуанов», пытаясь возродить восстание в Вандее. Хош в блестящей кампании разгромил их (21 июля), и по предложению Талльена Конвент предал смерти 748 захваченных эмигрантов.

8 июня 1795 года десятилетний дофин скончался в тюрьме, но не в результате жестокого обращения, а, вероятно, от золотухи и уныния. После этого роялисты признали старшего из двух оставшихся в живых братьев Людовика XVI, эмигранта графа де Прованса, Людовиком XVIII и поклялись посадить его на трон Франции. Этот нереформированный Бурбон объявил (1 июля 1795 года), что в случае реставрации он восстановит Древний режим в неизменном виде, с абсолютной монархией и феодальными правами. Отсюда и единая поддержка, которую французская буржуазия, крестьянство и санкюлоты оказывали Наполеону на протяжении дюжины войн.

Тем не менее Франция устала от революции и начала терпимо относиться к монархическим настроениям, которые появлялись в некоторых журналах, салонах и зажиточных домах: только король, узаконенный наследственностью и традициями, мог вернуть порядок и безопасность народу, охваченному страхом и несчастьем после трех лет политической и экономической разрухи, религиозного раскола, постоянных войн и неопределенности с работой, едой и жизнью. Половина или даже больше южной Франции была глубоко отчуждена от Парижа и его политиков. В Париже собрания секций, в которых раньше доминировали санкюлоты, теперь все больше контролировались бизнесменами, а некоторые из них были захвачены роялистами. В театрах открыто аплодировали тем репликам, в которых говорилось о «старых добрых временах» до 1789 года. Молодежь, бунтарская по конституции, теперь восставала против революции; она объединялась в группы под названием «Позолоченная молодежь», «Чудаки» или «Фрукты»; гордясь своими богатыми или причудливыми нарядами, длинными или вьющимися волосами, они ходили по улицам с опасными дубинками и смело заявляли о роялистских настроениях. Поддерживать революционное правительство стало настолько немодно, что, когда преждевременное сообщение о том, что Конвент распадается, было встречено с радостью, и некоторые парижане танцевали на улицах.

Но Конвенция не спешила умирать. В июне 1795 года он приступил к разработке другой конституции, значительно отличающейся от демократической и никогда не применявшейся на практике конституции 1793 года. Теперь он принял двухпалатный законодательный орган, в котором для введения в действие любой меры, принятой нижней палатой, более открытой для народных движений и новых идей, требовалось согласие верхней палаты, состоящей из старых и опытных депутатов. Народ, говорил Буасси д'Англас, недостаточно мудр и стабилен, чтобы определять политику государства.127 Поэтому в «Конституции III года» (т. е. года, начинающегося 22 сентября 1794 г.) была пересмотрена Декларация прав человека (1789 г.), чтобы отбросить народные заблуждения о добродетели и власти; в ней было опущено положение о том, что «люди рождаются и остаются свободными и равными в правах», и объяснено, что равенство означает лишь то, что «закон одинаков для всех людей». Выборы должны были быть непрямыми: избиратели должны были выбирать делегатов в «коллегию выборщиков» от своего департамента, а эти выборщики должны были выбирать членов национального законодательного органа, судебной власти и административных учреждений. Право быть избранным в избирательные коллегии было настолько ограничено владельцами собственности, что только тридцать тысяч французов выбирали национальное правительство. Вопрос о женском избирательном праве был предложен Конвенту одним из депутатов, но был снят вопросом другого депутата: «Где та добрая жена, которая осмелится утверждать, что желание ее мужа не является ее собственным?»128 Государственный контроль над экономикой был отвергнут как непрактичный, подавляющий изобретательство и предприимчивость и замедляющий рост национального богатства.

Эта конституция содержала некоторые либеральные элементы: она утверждала свободу вероисповедания и, в «безопасных пределах», свободу прессы (в то время в значительной степени контролируемой средним классом).*Кроме того, ратификация конституции должна была осуществляться на основе избирательного права взрослых мужчин, но с неожиданной оговоркой: две трети депутатов новых собраний должны быть членами существующего конвента, а если это число не будет выбрано, то переизбранные члены должны были заполнить эти две трети путем кооптации дополнительных нынешних депутатов; это, по мнению делегатов, находившихся под угрозой, было необходимо для преемственности опыта и политики. Избиратели были послушны: из 958 226 поданных бюллетеней 941 853 приняли конституцию; из 263 131 голоса по требованию двух третей 167 758 одобрили ее.129 23 сентября 1795 года Конвент провозгласил новую конституцию законом Франции и приготовился в полном порядке удалиться на покой.

Несмотря на месяцы беспорядков и Террора, подчинения комитетам, испуганной чистки членов по приказу санкюлотов, она могла заявить о некоторых достижениях. Он поддерживал законность в городе, где законность потеряла свою ауру и корни. Она укрепила власть буржуазии, но пыталась контролировать жадность купцов в достаточной степени, чтобы не дать буйному населению умереть с голоду. Она организовала и обучила армии, воспитала способных и преданных генералов, отразила мощную коалицию и заключила мир, по которому Франция была защищена естественными границами Рейна, Альп и Пиренеев, а также морями. На фоне всех этих усилий она установила метрическую систему, основала или восстановила Музей естественной истории, Политехническую школу и Школу медицины, открыла Институт Франции. Он считал, что теперь, после трех лет чудесного выживания, он заслуживает мирной смерти и двух третей воскрешения.

Но это была кровавая смерть, в духе того времени. Плутократы и роялисты, захватившие парижскую часть Лепелетьеров вокруг биржи, подняли восстание против этого законодательного возрождения. К ним по разным причинам присоединились другие кварталы. Совместными усилиями они создали отряд в 25 000 человек, который занял позиции, контролирующие Тюильри и, следовательно, Конвент (13 Vendémiaire, 5 октября 1795 г.). Перепуганные депутаты поручили Баррасу подготовить экстемпоральную защиту. Он поручил двадцатишестилетнему Бонапарту, в то время бездельничавшему в Париже, собрать людей, припасы и, прежде всего, артиллерию. Герой Тулона знал, где хранятся пушки, послал Мюрата с отрядом за ними; они были доставлены к нему и расставлены по точкам, с которых открывался вид на наступающих повстанцев. Был дан приказ разойтись, но он был проигнорирован. Наполеон приказал своей артиллерии открыть огонь; от двух до трехсот осаждающих пали, остальные бежали. Конвент выдержал свое последнее испытание, а Наполеон, решительный и безжалостный, начал самую впечатляющую карьеру в современной истории.

26 октября Конвент объявил о своем роспуске, а 2 ноября 1795 года началась заключительная фаза Революции.

ГЛАВА V. Директория 2 ноября 1795 года — 9 ноября 1799 года

I. НОВОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО

ИТ состоял из пяти органов. Во-первых, Совет пятисот (Les Cinq Cents), уполномоченный предлагать и обсуждать меры, но не принимать их в качестве законов. Во-вторых, Совет (250) древних, или старейшин (Les Anciens), которые должны были быть женаты и иметь возраст сорок и более лет; они были уполномочены не инициировать законодательство, а отклонять или ратифицировать «резолюции», направленные им Пятисот. Эти два собрания, составляющие Законодательный корпус (Corps Législatif), подлежали ежегодной замене на треть своего состава по результатам голосования избирательных коллегий. Исполнительной частью правительства была Директория (Directoire), состоявшая из пяти членов, не моложе сорока лет, выбранных на пятилетний срок Древними из пятидесяти имен, представленных Пятисот. Каждый год один из директоров должен был быть заменен выбором нового члена. Независимыми от этих трех органов и друг от друга были судебная власть и Казначейство, выбираемые избирательными коллегиями департаментов. Это было правительство сдержек и противовесов, предназначенное для защиты победившей буржуазии от непокорного населения.

Директория, разместившаяся в Люксембургском дворце, вскоре стала доминирующей ветвью власти. Она контролировала армию и флот и определяла внешнюю политику; она контролировала министров внутренних дел, иностранных дел, морских дел и колоний, военных дел и финансов. В силу естественной центростремительной тенденции, по которой власть перетекает к руководству, Директория стала диктатурой, почти такой же независимой, как Комитет общественной безопасности.

Пять человек, впервые выбранных в качестве директоров, были Поль Баррас, Луи-Мари де Ларевельер-Лепо, Жан-Франсуа Рюбель, Шарль Летурнер и Лазарь Карно. Все они были цареубийцами, четверо — якобинцами, один — Баррас — виконтом; теперь они приспосабливались к буржуазному режиму. Все они были людьми способными, но, за исключением Карно, не отличались скрупулезной честностью. Если выживание является критерием ценности, то Баррас был самым способным: он служил сначала Людовику XVI, затем Робеспьеру и помог им обоим до самой смерти; благополучно преодолевал кризис за кризисом, любовницу за любовницей, набирал богатство и власть на каждом шагу, дал Наполеону армию и жену, пережил их и умер в легких обстоятельствах в ребурбонизированном Париже в возрасте семидесяти четырех лет (1829);1 У него было девять жизней, и он продал их все.

Проблемы, с которыми столкнулась Директория в 1795 году, своим разнообразием могут служить оправданием некоторых неудач ее правительства. Население Парижа постоянно испытывало нужду; британская блокада в сочетании с конфликтами в экономике препятствовала перемещению продовольствия и товаров. Инфляция обесценила валюту; в 1795 году на пять тысяч ассигнаций можно было купить то, что в 1790 году покупалось за сто. Поскольку казначейство выплачивало проценты по своим облигациям в ассигнатах по их номинальной стоимости, рантье, вложившие деньги в государственные «ценные бумаги» в качестве защиты на старость, присоединились к восставшей бедноте.2 Тысячи французов покупали акции в дикой гонке, чтобы обмануть инфляцию; когда стоимость акций достигла своего пика, спекулянты разгрузили свои пакеты; дикая гонка по продаже обрушила цены на акции; невинные люди обнаружили, что их сбережения были собраны ловкими людьми. Казначейство, утратив доверие общества, неоднократно сталкивалось с банкротством, и в 1795 году объявило о нем. Заем, взятый у богатых, привел к росту цен у купцов и разорению торговли предметами роскоши; росла безработица; продолжались войны и инфляция.

Среди хаоса и нищеты коммунистическая мечта, вдохновившая Мабли в 1748 году, Морелли в 1755-м, Лингета в 1777-м.*продолжала согревать сердца отчаявшихся бедняков; в 1793 году она нашла отклик в лице Жака Ру. 11 апреля 1796 года рабочие кварталы Парижа были оклеены плакатами, предлагающими «Анализ доктрины Бабёфа». Вот некоторые из его статей:

1. Природа наделила каждого человека равным правом на пользование всеми благами…..

3. Природа наложила на каждого человека обязанность трудиться; никто, не совершая преступления, не может воздержаться от работы….

7. В свободном обществе не должно быть ни богатых, ни бедных.

8. Богатые, не желающие расстаться со своими излишками в пользу неимущих, — враги народа…

10. Цель революции — уничтожение неравенства и установление всеобщего счастья.

11. Революция не закончена, ибо богатые поглощают все товары всех видов и находятся в исключительном господстве, а бедные трудятся как фактические рабы… и являются ничем в глазах государства.

12. Конституция 1793 года является истинным законом Франции…. Конвент расстрелял народ, который требовал ее исполнения…. Конституция 1793 года ратифицировала неотъемлемое право каждого гражданина осуществлять политические права, собираться, требовать того, что он считает нужным, получать образование и не умирать от голода — права, которые контрреволюционный акт [Конституция] 1795 года полностью и открыто нарушил.3

Франсуа-Эмиль «Гракх» Бабёф, родившийся в 1760 году, впервые вошел в историю в 1785 году как агент, нанятый помещиками для обеспечения своих феодальных прав в отношении крестьянства. В 1789 году он сменил сторону и составил для распространения каьеру с требованием отмены феодальных повинностей. В 1794 году он поселился в Париже, защищал, а затем нападал на термидорианцев, был арестован, а в 1795 году вышел на свободу как ярый коммунист. Вскоре он организовал «Общество равных» (Société des Égaux). Вслед за своим «Анализом» он опубликовал прокламацию под названием «Акт о восстании», подписанную «Восставшим комитетом общественной безопасности». Несколько статей:

10. Совет и Директория, узурпаторы народной власти, будут распущены. Все их члены будут немедленно судимы народом…..

18. Государственная и частная собственность находится в ведении народа.

19. Обязанность прекращения революции и предоставления Республике свободы, равенства и Конституции 1793 года будет возложена на Национальное собрание, состоящее из демократов от каждого департамента, назначенных восставшим народом по представлению Комитета восстания.

Восставший Комитет Общественной Безопасности будет действовать до полного завершения Восстания.4

Это зловеще звучит как призыв к новой диктатуре, к смене хозяев от одного Робеспьера к другому. В своем журнале Tribune du Peuple Бабёф усилил свою мечту:

Все, чем владеют те, кто имеет больше, чем их пропорциональная доля в благах общества, принадлежит им путем кражи и узурпации; поэтому справедливо отнять это у них. Человек, доказывающий, что своими силами он может заработать или сделать столько же, сколько четверо других, тем более не участвует в заговоре против общества, потому что он разрушает равновесие и… драгоценное равенство. Социальное воспитание должно дойти до того, чтобы лишить каждого надежды когда-либо стать богаче, или могущественнее, или более выдающимся благодаря своему просвещению и талантам. Раздор лучше, чем ужасное согласие, в котором голод душит одного. Давайте вернемся к хаосу, а из хаоса пусть возникнет новая возрожденная земля.5

Агент-провокатор сообщил Директории, что все большее число парижских пролетариев читают плакаты и журналы Бабёфа и что на 11 мая 1796 года запланировано вооруженное восстание. 10 мая был издан приказ о его аресте и аресте его ведущих соратников: Филиппо Буонарротти, А. Дарте, М.-Ж. Вадье и Ж.-Б. Друэ. После года заключения, в течение которого несколько попыток освободить их не увенчались успехом, их судили в Вандоме 27 мая 1797 года. Буонарротти отбывал тюремное заключение, Друэ бежал. Бабеф и Дарте, приговоренные к смерти, попытались покончить с собой, но их поспешили отправить на гильотину, прежде чем они успели умереть. Их план, конечно, был настолько неосуществимым, настолько не соответствующим природе человека, что даже парижский пролетариат не воспринял его всерьез. Кроме того, к 1797 году и бедные, и богатые во Франции обрели нового героя, самого увлекательного мечтателя и исполнителя в политической истории человечества.

II. МОЛОДОЙ НАПОЛЕОН: 1769–95 ГГ

«Никакое интеллектуальное упражнение, — сказал лорд Актон, — не может быть более бодрящим, чем наблюдение за работой ума Наполеона, самого известного и самого способного из исторических людей».6 Но кто сегодня может почувствовать, что он действительно и полностью знает человека — хотя о нем написано около 200 000 книг и брошюр — которого сто ученых историков представляют как героя, который боролся за единство и законность Европы, и сто ученых историков — как людоеда, который выкачивал кровь Франции и опустошал Европу, чтобы насытить ненасытную волю к власти и войне? «Французская революция, — сказал Ницше, — сделала Наполеона возможным; в этом ее оправдание».7 Наполеон, размышляя перед могилой Руссо, пробормотал: «Возможно, было бы лучше, если бы никто из нас никогда не родился».8

Он родился в Аяччо 15 августа 1769 года. За пятнадцать месяцев до этого Генуя продала Корсику Франции; всего за два месяца до этого французская армия подтвердила факт продажи, подавив восстание Паоли; на таких мелочах история и повернулась. Двадцать лет спустя Наполеон писал Паоли: «Я родился, когда моя страна умирала. Тридцать тысяч французов высыпали на наши берега, утопив трон свободы в море крови; таково было ненавистное зрелище, поразившее мой младенческий взор».9

Корсика, по словам Ливия, «это изрезанный, гористый, почти необитаемый остров. Люди похожи на свою страну, они так же неуправляемы, как дикие звери».10 Контакт с Италией несколько смягчил эту дикость, но пересеченная местность, тяжелая и почти первобытная жизнь, смертельная семейная вражда, яростная защита от захватчиков — корсиканцы времен Паоли скорее подходили для партизанской войны или кондотьерских предприятий, чем для уступок, которые жестокие инстинкты должны сделать прозаическому порядку, чтобы сформировалась цивилизация. Цивилизованность в столице росла, но большую часть времени, пока Летиция Рамолино Буонапарте вынашивала Наполеона, она следовала за мужем из лагеря в лагерь вместе с Паоли, жила в палатках или горных хижинах и дышала воздухом сражений. Ее ребенок, похоже, запомнил все это своей кровью, ведь он никогда не был так счастлив, как на войне. Он до конца оставался корсиканцем, а во всем, кроме даты и образования, — итальянцем, завещанным Корсике эпохой Возрождения. Когда он завоевывал Италию для Франции, итальянцы приняли его с радостью; он был итальянцем, завоевывающим Францию.

Его отец, Карло Буонапарте, мог проследить свою родословную далеко в истории Италии, через похотливый род, живший в основном в Тоскане, затем в Генуе, а в XVI веке перекочевавший на Корсику. Семья дорожила благородной родословной, которую признало французское правительство; однако де, когда во время революции дворянский титул стал шагом к гильотине, он был утерян. Карло был человеком талантливым, он сражался под руководством Паоли за свободу Корсики, а когда это движение не удалось, заключил мир с французами, служил во франко-корсиканской администрации, обеспечил поступление двух своих сыновей в академии во Франции и был в числе депутатов, посланных корсиканской знатью в Генеральные штаты. Наполеон перенял от отца его серые глаза и, возможно, смертельный рак желудка.11

Больше всего он взял от своей матери. «Именно матери и ее прекрасным принципам я обязан всеми своими успехами и любым добром, которое я сделал. Я без колебаний утверждаю, что будущее ребенка зависит от его матери».12 Он походил на нее энергией, мужеством и безумной решимостью, даже в верности размножающимся Бонапартам. Летиция Рамолино родилась в 1750 году, ей было четырнадцать лет, когда она вышла замуж, и тридцать пять, когда овдовела; она родила тринадцать детей в период с 1700 1764 по 1784 год, видела, как пятеро из них умерли в детстве, воспитывала остальных суровым авторитетом, сияла их гордостью и страдала от их падений.

Наполеон был ее четвертым, вторым, пережившим младенчество. Старшим был Жозеф Бонапарт (1768–1844), приятный и культурный эпикуреец; став королем Неаполя, а затем Испании, он надеялся стать вторым императором Франции. После Наполеона пришел Люсьен (1775–1840), который помог ему захватить французское правительство в 1799 году, стал его страстным врагом и стоял рядом с ним в героической тщетности «Ста дней». Затем Мария Анна Элиза (1777–1820), гордая и способная великая герцогиня Тосканская, выступившая против своего брата в 1813 году и предшествовавшая его смерти. Затем Людовик (1778–1846), который женился на любезной Гортензии де Богарне, стал королем Голландии и произвел на свет Наполеона III. Затем Полина (1780–1825), красавица и скандальная лесбиянка, которая вышла замуж за принца Камилло Боргезе и до сих пор остается при дворе, в мягко очерченном мраморе Кановы в Галерее Боргезе, как одна из непреходящих прелестей Рима. «Полина и я, — вспоминал Наполеон, — были любимицами матушки: Полина — потому что она была самой красивой и изящной из моих сестер, а я — потому что природный инстинкт подсказывал ей, что именно я стану основоположником величия семьи».13 Затем Мария Каролина (1782–1839), которая вышла замуж за Иоахима Мюрата и стала королевой Неаполя. И наконец, Жером (1784–1860), который основал семью Бонапартов в Балтиморе и стал королем Вестфалии.

В 1779 году Карло Буонапарте добился от французского правительства привилегии отправить Наполеона в военную академию в Бриенне, в девяноста милях к юго-востоку от Парижа. Это было кардинальное событие в жизни мальчика, поскольку оно обрекало его на военную карьеру и — почти до самого конца — на то, чтобы думать о жизни и судьбе в терминах войны. Бриенн стал для десятилетнего мальчика тяжелым испытанием вдали от дома, в незнакомой и строгой обстановке. Другие ученики не могли простить ему гордости и вспыльчивости, которые казались столь несоразмерными его непонятному благородству. «Я бесконечно страдал от насмешек одноклассников, которые издевались надо мной как над иностранцем». Юный скиталец замкнулся в себе, в учебе, книгах и мечтах. Его склонность к молчаливости усилилась; он мало говорил, никому не доверял и отгораживался от мира, который, казалось, был создан для того, чтобы мучить его. Было одно исключение: он подружился с Луи-Антуаном Фовелем де Бурриеном, также выходцем из 1769 года; они защищали друг друга, боролись друг с другом; после долгой разлуки Бурриен стал его секретарем (1797) и оставался рядом с ним до 1805 года.

Изоляция позволила молодому корсиканцу преуспеть в учебе, которая питала его жажду превознесения. Он бежал от латыни, как от чего-то мертвого; ему не нужны были ни вергилиевские изящества, ни тацитурновская резкость. Его мало учили литературе и искусству, потому что учителя в большинстве своем были невинны в этих соблазнах. Зато он охотно занимался математикой; здесь была дисциплина, отвечавшая его требованию точности и ясности, нечто, выходящее за рамки предрассудков и споров и постоянно полезное для военного инженера; в этой области он лидировал в своем классе. Кроме того, он любил географию; эти разнообразные земли были местностью, которую нужно было изучать, людьми, которыми нужно было управлять, и они были пищей для мечтаний. История была для него, как и для Карлайла, поклонением и четками героев, особенно тех, кто вел за собой народы или создавал империи. Он любил Плутарха даже больше, чем Евклида; он дышал страстью этих древних патриотов, он пил кровь этих исторических битв; «В вас нет ничего современного, — говорил ему Паоли, — вы всецело принадлежите Плутарху».14 Он понял бы Гейне, который сказал, что, когда он читал Плутарха, ему хотелось сесть на коня и поехать покорять Париж. Наполеон достиг этой цели через Италию и Египет, но фланговые атаки были его сильной стороной.

После пяти лет обучения в Бриенне Бонапарт, которому уже исполнилось пятнадцать лет, был отобран из двенадцати военных школ Франции для получения высшего образования в Военной школе в Париже. В октябре 1785 года он был назначен вторым лейтенантом артиллерии в полк Ла Фер, расквартированный в Валансе на Роне. Его жалованье там составляло 1120 ливров в год;15 Из этой суммы, очевидно, он отсылал что-то на помощь матери в уходе за подрастающим потомством. Поскольку его отец умер в феврале, а Жозеф был еще без средств, Наполеон стал исполнять обязанности главы клана. Во время отпусков он несколько раз посещал Корсику, тоскливую, по его словам, из-за «запаха ее земли», из-за «обрывов, высоких гор и глубоких оврагов «16.16

В Валансе и в 1788 году в Осенне он заслужил уважение своих сослуживцев быстрым прогрессом в военных науках и искусствах, быстротой обучения, плодотворностью практических предложений и готовностью участвовать в тяжелой физической работе по управлению артиллерией. Он тщательно изучил «Essai de tactique générale» (1772) и другие военные тексты, написанные нерадивым любовником Жюли де Леспинасс, Жаком-Антуаном-Ипполитом де Гибером. Наполеон больше не был изгоем: он завел друзей, посещал театры, концерты, брал уроки танцев и открывал для себя женские прелести. Во время отпуска в Париже (22 января 1787 года) он с трудом уговорил себя на необдуманное приключение с уличной проституткой; «в ту ночь, — уверяет он, — я впервые познал женщину».17 Тем не менее некоторые мрачные настроения сохранялись. Временами, уединяясь в своей простой комнате, он спрашивал себя, почему, с точки зрения чистой логики, он должен продолжать жить. «Раз уж я должен когда-то умереть, то, наверное, лучше было бы покончить с собой».18 Но он не мог придумать никакого приятного способа.

В свободные часы он находил время для самообразования в области литературы и истории. Госпожа де Ремюза, впоследствии фрейлина Жозефины, считала его «невежественным, читающим мало и торопливо»;19 И все же мы видим, что в Валансе и Осенне он читал драмы Корнеля, Мольера, Расина и Вольтера,20 заучивал наизусть некоторые отрывки, перечитывал перевод Плутарха, изучал «Принца» Макиавелли, «Esprit des lois» Монтескье, «Histoire philosophique des deux Indes» Рейналя, «Histoire des arabes» Мариньи, «Histoire du gouvernement de V énise» Юссея, «Histoire d'Angleterre» Барроу и многое другое. По мере чтения он делал заметки и составлял конспекты основных произведений; от его юности сохранилось 368 страниц этих заметок.21 По характеру он принадлежал к итальянскому Возрождению, а по уму — к французскому Просвещению. Но и романтическая жилка в нем откликалась на страстную прозу Руссо и стихи, приписываемые Оссиану, которые он любил «по той же причине, по которой я наслаждался шелестом ветра и волн».22

Когда наступила революция, он приветствовал ее и провел еще один отпуск, в 1790 году, добиваясь полного принятия нового режима. В 1791 году он представил в Лионскую академию на соискание премии, предложенной Рейналем, эссе на тему «Какие истины или чувства должны быть вменены людям, чтобы способствовать их счастью?». Возможно, под влиянием «Жюли, или Новой Элоизы» Руссо, которая «вскружила ему голову».23 ответил молодой армейский офицер: Научите их, что лучшая жизнь — это простая жизнь, когда родители и дети возделывают землю, наслаждаясь ее плодами, вдали от возбуждающего и развращающего влияния города. Все, что нужно человеку для счастья, — это пища и одежда, хижина и жена; пусть он работает, ест, рожает и спит, и он будет счастливее принца». Жизнь и философия спартанцев были самыми лучшими. «Добродетель заключается в мужестве и силе;… энергия — это жизнь души». Сильный человек — это хорошо; только слабый человек — это плохо.24 Здесь молодой Наполеон вторит Фрасимаху25 и предвосхитил Ницше, который в ответ сделал Наполеону комплимент, превратив его в героя воли к власти.26 В ходе спора он не преминул осудить абсолютную монархию, сословные привилегии и церковные требы. Лионская академия отвергла эссе как незрелое.

В сентябре 1791 года Наполеон вновь посетил свою родину. Он радовался декрету, согласно которому Учредительное собрание сделало Корсику департаментом Франции и наделило ее жителей всеми привилегиями французских граждан. Отказавшись от клятвы отомстить народу, который так жестоко сделал его французом, он почувствовал, что Революция создает новую блестящую Францию. В воображаемой беседе «Супер де Бокэр», опубликованной за свой счет осенью 1793 года, он защищал Революцию как «смертельную схватку между патриотами и деспотами Европы».27 и призывал всех угнетенных присоединиться к борьбе за права человека. Однако его старый герой Паоли считал, что вхождение Корсики в состав французской нации будет приемлемым для него только в том случае, если ему будет предоставлена полная власть на острове, финансы будут поступать из Франции, но при этом французские солдаты не будут допускаться на корсиканскую землю. Наполеону это предложение показалось экстремальным, он порвал со своим кумиром и выступил против кандидатов Паоли на муниципальных выборах в Аяччо 1 апреля 1792 года. Паоли победил, и Наполеон вернулся во Францию.

В Париже 20 июня он видел, как народ вторгся в Тюильри; он удивлялся, что король не разогнал «каннибалов» огнем своих швейцарских гвардейцев. 10 августа он видел, как санкюлоты и фельдъегеря изгнали королевскую семью из дворца; он назвал эту толпу «самыми низкими отбросами;… они вовсе не принадлежат к рабочим классам».28 С нарастающими оговорками он продолжал поддерживать Революцию, будучи теперь офицером ее армии. В декабре 1793 года, как уже говорилось, он отличился при взятии Тулона. Благодарность, посланная Робеспьеру, привела к тому, что Наполеон был назначен бригадным генералом в возрасте двадцати четырех лет; но вместе с этим он был арестован как робеспьерист (6 августа 1794 года) после падения Робеспьера. Его заключили в тюрьму в Антибе, назначили суд и возможную казнь; через две недели он был освобожден, но переведен на неактивную службу с пониженным жалованьем. Весной 1795 года (по его словам) он бродил по Сене, размышляя о самоубийстве, когда один из друзей, встретившись с ним, оживил его, подарив тридцать тысяч франков;29 Впоследствии Наполеон вернул эту сумму в многократном размере. В июне Буасси д'Англас описал его как «маленького итальянца, бледного, стройного и тщедушного, но необычайно дерзкого в своих взглядах».30 Некоторое время он подумывал о том, чтобы отправиться в Турцию, реорганизовать султанскую армию и отвоевать для себя какое-нибудь восточное королевство. В более практическом настроении он разработал для военного министерства план кампании по изгнанию австрийцев из Италии.

Затем, по одной из тех прихотей истории, которые открывают дверь к неизбежному, Конвент, осажденный (5 октября 1795 года) роялистами и другими, поручил Баррасу организовать его оборону. Он решил, что для этого достаточно артиллерийского взрыва, но артиллерии под рукой не оказалось. Он заметил предприимчивость Наполеона под Тулоном; он послал за ним, поручил ему обеспечить и использовать артиллерию; это было сделано, и Наполеон стал одновременно знаменитым и печально известным. Когда военному министерству понадобился смелый и предприимчивый полководец для руководства Итальянской армией, Карно (или Баррас31) добился назначения Бонапарта (2 марта 1796 года). Семь дней спустя счастливый генерал женился на все еще прекрасной Жозефине.

III. ЖОЗЕФИНА ДЕ БОГАРНЕ

Она была креолкой — то есть человеком французского или испанского происхождения, родившимся и выросшим в тропических колониях. Остров Мартиника в Карибском море был французским уже 128 лет, когда в 1763 году там родилась Мари-Жозеф-Роза Ташер де ла Пажери из старинной орлеанской семьи. Ее дядя, барон де Ташер, был в то время губернатором порта; ее отец был пажом в доме дофины Мари-Жозеф, матери Людовика XVI. Она получила образование в монастыре Дам Провидения в Фор-Рояле (ныне Фор-де-Франс), где располагалось колониальное правительство. Программа обучения тогда состояла из катехизиса, выправки, чистописания, рисования, вышивки, танцев и музыки; монахини считали, что эти предметы помогут женщине гораздо больше, чем латынь, греческий, история и философия, и Жозефина доказала свою правоту. Она стала, как говорили о мадам де Помпадур, «лакомством для короля».

В шестнадцать лет ее увезли во Францию и выдали замуж за виконта Александра де Богарне, которому тогда было всего девятнадцать лет, но он уже был опытен в бабских похождениях французской аристократии. Вскоре его долгие и частые отлучки выдали его прелюбодеяния и оставили в впечатлительной Жозефине убеждение, что Шестая заповедь не предназначена для высших классов. Она преданно отдавала себя двум своим детям — Эжену (1781–1824) и Гортензии (1783–1837), которые вознаградили ее преданностью на всю жизнь.

Когда наступила революция, виконт подстроил свою политику под новый режим и в течение пяти лет сохранял голову. Но по мере развития Террора любой дворянский титул мог стать поводом для ареста. В 1794 году Александр и Жозефина были задержаны и по отдельности заключены в тюрьму, а 24 июля он был гильотинирован. В ожидании подобной участи Жозефина приняла любовные ухаживания генерала Лазаря Хоша.32 Она была в числе многих дворян, освобожденных после падения Робеспьера.

Оказавшись почти без средств к существованию в результате конфискации богатств мужа и стремясь обеспечить уход и образование своим детям, Жозефина воспользовалась соблазном своих темно-синих глаз и томной красоты, чтобы стать другом Таллиена и любовником восходящего Барраса.33 Большая часть конфискованных богатств Богарне была возвращена ей, включая элегантную карету и упряжку черных лошадей;34 В настоящее время она уступает лишь мадам Талльен в качестве лидера общества Директории. Наполеон назвал ее салон «самым выдающимся в Париже».35

Он посетил несколько званых вечеров и был очарован ее зрелыми чарами, легкой грацией и тем, что ее снисходительный отец назвал «чрезвычайно милым нравом».36 Бонапарт не произвел на нее впечатления, показавшись ей бледным юношей с «тощим и голодным взглядом» и соответствующим доходом. Она послала своего сына, которому уже исполнилось четырнадцать лет, просить его о помощи в возвращении конфискованной шпаги ее мужа. Эжен был так красив и скромен, что Наполеон сразу же согласился заняться этим делом. Дело было сделано; Жозефина призвала его к себе, чтобы поблагодарить, и пригласила на обед 29 октября. Он пришел и был покорен. Уже в декабре 1795 года она пустила его в свою постель,37 но они не хотели жениться. Он вспоминал на острове Святой Елены: «Баррас оказал мне услугу, посоветовав жениться на Жозефине. Он заверил меня, что она принадлежит как к старому, так и к новому обществу, и что этот факт принесет мне больше поддержки; что ее дом — лучший в Париже и избавит меня от корсиканского имени; наконец, что благодаря этому браку я стану вполне французом».38 Баррас дал ей аналогичный совет по причинам, которые до сих пор обсуждаются;39 Здесь, сказал он ей, находится человек, который подает все признаки того, чтобы занять высокое место в мире». Наполеона не останавливали ее прежние увлечения: «Все в вас меня радовало, — напишет он ей вскоре, — вплоть до воспоминаний об ошибке ваших путей… Добродетель для меня состояла в том, что вы ее делали».40

Они поженились 9 марта 1796 года по чисто гражданской церемонии; свидетелями выступили Талльен и Баррас; родственники не были приглашены. Чтобы сгладить разницу в возрасте — ему двадцать семь, ей тридцать три — Наполеон зарегистрировал себя как двадцативосьмилетнего, а Жозефина написала свой возраст как двадцать девять.41 Брачную ночь они провели в ее доме. Он столкнулся с мужественной оппозицией со стороны ее домашней собаки Фортуне. «Этот джентльмен, — рассказывает он, — завладел кроватью мадам….. Я хотел попросить его уйти, но безрезультатно; мне сказали, что я должен разделить с ним постель или спать в другом месте; я должен был принять ее или уйти. Фаворит оказался менее сговорчивым, чем я»; в самый неподходящий момент собака укусила его за ногу, да так сильно, что у него надолго остался шрам.42

11 марта, разрываясь между своим новым восторгом и прежней страстью к власти и славе, Наполеон отправился во главе Итальянской армии в одну из самых блестящих кампаний в истории.

IV. ИТАЛЬЯНСКИЙ ВИХРЬ: 27 МАРТА 1796 ГОДА — 5 ДЕКАБРЯ 1797 ГОДА

Военная ситуация была упрощена договорами с Пруссией и Испанией, но Австрия отказывалась от мира до тех пор, пока Франция держалась за свои завоевания в Нидерландах и вдоль Рейна. Англия продолжала войну на море и выделила Австрии субсидию в размере 600 000 фунтов стерлингов для финансирования войны на суше. Австрия правила Ломбардией с 1713 года. Теперь она была в союзе с Карлом Эммануилом IV, королем Сардинии и Пьемонта, который надеялся вернуть себе Савойю и Ниццу, захваченные французами в 1792 году.

Директория, возглавляемая Карно, спланировала военные операции на 1796 год как трехстороннее наступление на Австрию. Одна французская армия под командованием Журдана должна была атаковать австрийцев на северо-восточном фронте вдоль рек Самбр и Мёз; другая, под командованием Моро, должна была действовать против австрийцев вдоль Мозеля и Рейна; третья, под командованием Бонапарта, должна была попытаться изгнать австрийцев и сардинцев из Италии. Журдан после нескольких побед столкнулся с превосходящими силами эрцгерцога Карла Людвига, потерпел поражения при Амберге и Вюрцбурге и отступил на западный берег Рейна. Моро продвинулся в Баварию почти до Мюнхена, а затем, узнав, что победоносный эрцгерцог может перерезать его линию коммуникаций или напасть на него с тыла, отступил в Эльзас. Директория, как последняя надежда, обратилась к Наполеону.

Достигнув Ниццы 27 марта, он обнаружил, что «Армия Италии» не в состоянии противостоять австрийским и сардинским войскам, которые блокировали узкий вход в Италию между Средиземным морем и высокими Альпами. Его войска насчитывали около 43 000 храбрецов, привыкших к горной войне, но плохо одетых, плохо обутых и так плохо питавшихся, что им приходилось воровать, чтобы прожить;43 Едва ли тридцать тысяч из них могли быть призваны для тяжелых кампаний. У них было мало кавалерии и почти не было артиллерии. Генералы, к которым был приставлен двадцатисемилетний полководец, — Ожеро, Массена, Лахарп и Сезюрье — все были старше Наполеона по службе; они возмущались его назначением и были намерены заставить его почувствовать их превосходящий опыт; но при первой же встрече с ним они были приведены в быстрое повиновение уверенной ясностью, с которой он объяснял свои планы и отдавал приказы.

Он мог покорить своих генералов, но не мог освободиться от чар, которые наложила на него Жозефина. Через четыре дня после прибытия в Ниццу он отложил в сторону карты и санитаров и написал ей письмо, пылкое, как у юноши, который только что открыл для себя глубины страсти под мечтами о власти:

Ницца, 31 марта 1796 года

Не проходит и дня, чтобы я не любил тебя, не проходит и ночи, чтобы я не держал тебя в своих объятиях. Я не могу выпить чашку чая, не проклиная военное честолюбие, которое отделяет меня от души моей жизни. Будь я погружен в дела, или веду свои войска, или инспектирую лагеря, моя очаровательная Жозефина заполняет мои мысли…..

Душа моя печальна, сердце в цепях, и я представляю себе вещи, которые приводят меня в ужас. Вы не любите меня, как прежде; утешьте себя в другом месте…..

Прощай, моя жена, моя мучительница, мое счастье… кого я люблю, кого боюсь, источник чувств, которые делают меня нежным, как сама природа, и импульсов, под воздействием которых я становлюсь катастрофическим, как молния. Я не прошу вас любить меня вечно или быть верным мне, но просто… сказать мне правду…. Природа сделала мою душу решительной и сильной, в то время как вашу она построила из кружев и марли….. Мой разум вынашивает грандиозные планы, мое сердце полностью поглощено тобой…

Прощай! Ах, если вы любите меня меньше, значит, вы никогда не любили меня. Тогда меня действительно можно пожалеть.

BONAPARTE44

Он снова писал ей 3 и 7 апреля, на фоне нарастающего темпа войны. Он изучал всю информацию, которую мог получить, о силах противника, которые он должен разгромить: австрийская армия под командованием Болье в Вольтри близ Генуи, другая под командованием Арджентау в Монтенотте, дальше на запад, и сардинская армия под командованием Колли в Чеве, дальше на север. Болье предполагал, что его линии связи будут служить для информирования его, если какая-либо из его армий будет нуждаться в срочной помощи. Исходя из этого, он мог с полным основанием рассчитывать на отражение французской атаки, поскольку его объединенные силы превосходили французские примерно два к одному. Стратегия Наполеона заключалась в том, чтобы как можно более скрытно и быстро перебросить как можно больше своих войск к одной из обороняющихся армий и разгромить ее, прежде чем две другие смогут прийти на помощь. Этот план предполагал быстрые марши французов по пересеченной местности и горам; он требовал выносливых и решительных воинов. Наполеон попытался воодушевить их первой из тех знаменитых прокламаций, которые составляли немалую часть его вооружения:

Солдаты, вы голодны и раздеты. Республика многим вам обязана, но у нее нет средств, чтобы выплатить свои долги. Я пришел, чтобы привести вас на самые плодородные равнины, какие только видит солнце. Богатые провинции, роскошные города — все будет в вашем распоряжении. Воины! С такой перспективой перед вами, можете ли вы не проявить мужества и стойкости?45

Это было открытое приглашение к грабежу, но как еще он мог заставить этих неоплачиваемых людей выдержать долгие марши, а затем встретить смерть? Наполеон, как и большинство правителей и революционеров, никогда не позволял морали препятствовать победе и верил, что успех обелит его грехи. Разве Италия не должна участвовать в расходах на свое освобождение?

Первой целью его стратегии было разбить сардинскую армию и заставить сардинского короля отступить в Турин, свою пьемонтскую столицу. Серия решающих и успешных сражений — Монтенотте (11 апреля), Миллесимо (13 апреля), Дего (15 апреля) и Мондови (22 апреля) — разбила сардинские войска и вынудила Карла Эммануила подписать в Кераско (28 апреля) перемирие, уступив Савойю и Ниццу Франции и, по сути, выйдя из войны. В этих сражениях молодой полководец поражал своих подчиненных остротой и быстротой восприятия событий, потребностей и возможностей, ясностью и решительностью приказов, логикой и успехом тактики, завершающей дальновидную стратегию, которая часто заставала врага во фланг или тыл. Старшие генералы научились подчиняться ему с уверенностью в его прозорливости и рассудительности; молодые офицеры — Жюно, Ланн, Мюрат, Мармон, Бертье — выработали в нем преданность, которая не раз встречала смерть за его дело. Когда после этих побед измученные люди достигли высоты Монте-Земото, откуда открывался вид на освещенные солнцем равнины Ломбардии, многие из них разразились спонтанным приветствием в адрес юноши, который так блестяще руководил их действиями.

Теперь им не нужно было грабить, чтобы жить; везде, где он устанавливал французскую власть, Наполеон облагал налогами богачей и церковную иерархию, а также убеждал или приказывал городам вносить средства на содержание и порядок в войсках. 26 апреля в Шераско он обратился к своей армии с умной хвалебной речью, в которой предостерег ее от грабежей:

СОЛДАТЫ:

За две недели вы одержали шесть побед, взяли двадцать один штандарт, пятьдесят пять артиллерийских орудий и завоевали самую богатую часть Пьемонта….. Не имея никаких ресурсов, вы обеспечили себя всем необходимым. Вы выигрывали сражения без пушек, переходили реки без мостов, совершали форсированные марши без обуви, разбивали лагеря без бренди и часто без хлеба….. Ваша благодарная страна будет обязана вам своим процветанием….

Но, солдаты, вы еще ничего не сделали по сравнению с тем, что вам еще предстоит сделать. Ни Турин, ни Милан вам не по зубам. Есть ли среди вас тот, кому не хватает мужества? Есть ли среди вас тот, кто предпочел бы вернуться через вершины Апеннин и Альп и терпеливо сносить позор рабского солдата? Нет, среди завоевателей Монтенотте, Дего, Мондови таких нет. Все вы горите желанием продлить славу французского народа…..

Друзья, я обещаю вам это завоевание, но есть одно условие, которое вы должны поклясться выполнить. Это уважать народы, которые вы освобождаете, и пресекать ужасные грабежи, которые совершают некоторые негодяи, подстрекаемые нашими врагами. Иначе вы станете не освободителями народа, а его бичами….. Ваши победы, ваша храбрость, ваши успехи, кровь ваших братьев, погибших в бою, — все будет потеряно, даже честь и слава. Что касается меня и генералов, пользующихся вашим доверием, то мы должны краснеть, командуя армией, лишенной дисциплины и сдержанности….. Каждый, кто будет заниматься грабежом, будет расстрелян без пощады.

Народы Италии, французская армия идет, чтобы разорвать ваши цепи; французский народ — друг всех народов. Вы можете принять их с уверенностью. Ваша собственность, ваша религия и ваши обычаи будут уважаться. У нас нет зла, кроме как на тиранов, которые вас угнетают.

BONAPARTE

В ту первую кампанию было много грабежей, и они еще будут, несмотря на эти мольбы и угрозы. Наполеон расстрелял одних мародеров и помиловал других. «Этих несчастных, — сказал он, — можно оправдать; они три года вздыхали по обетованной земле… и теперь, когда они вошли в нее, они хотят ею насладиться».46 Он умиротворил их, позволив им участвовать в пожертвованиях и провианте, которые он требовал от «освобожденных» городов.

Среди всей этой суматохи маршей, сражений и дипломатии он почти ежечасно вспоминал о жене, которую оставил вскоре после их брачной ночи. Теперь, чтобы она могла безопасно пройти через Севенны, он умолял ее в письме от 17 апреля приехать к нему. «Приезжайте скорее, — писал он 24 апреля 1796 года, — предупреждаю вас, если вы задержитесь, то застанете меня больным. Эти усталости и ваше отсутствие — оба вместе — больше, чем я могу вынести….. Возьми крылья и лети…. Поцелуй в сердце, еще один чуть ниже, еще ниже, еще ниже, еще ниже!»47

Была ли она верна? Сможет ли она, такая привыкшая к удовольствиям, месяцами довольствоваться эпистолярным обожанием? В апреле того же года к ней подошел красивый офицер Ипполит Шарль, двадцати четырех лет. В мае она пригласила Талейрана познакомиться с ним. «Вы будете от него в восторге. Мадам Рекамье, Тальен и Гамельн потеряли от него голову».48 Она так увлеклась им, что когда Мюрат приехал к ней от Бонапарта с деньгами и инструкциями, чтобы присоединиться к нему в Италии, она задержалась, сославшись на болезнь, и позволила Мюрату передать своему шефу, что она подает признаки беременности. Наполеон написал ей 13 мая: «Значит, это правда, что вы беременны! Мюрат… говорит, что вы плохо себя чувствуете, и поэтому он не считает благоразумным для вас предпринимать столь длительное путешествие. Значит, я еще долго буду лишен радости сжимать вас в объятиях!.. Возможно ли, что я лишусь радости видеть тебя с твоим маленьким беременным животиком?»49 Он преждевременно обрадовался: она никогда не подарит ему ребенка.

Тем временем он провел своих людей через дюжину сражений к призу Ломбардии — богатому и культурному городу Милану. В Лоди, на западном берегу Адды, его главные силы настигли основную австрийскую армию под командованием Болье. Болье отступил, переправился через реку по деревянному мосту длиной 200 метров, а затем расположил свою артиллерию на позиции, чтобы предотвратить аналогичную переправу французов. Наполеон приказал своей кавалерии скакать на север, пока не найдут место для брода через реку, а затем пройти на юг и атаковать австрийский тыл. Укрывая свою пехоту за стенами и домами города, он активно участвовал в ведении огня своей артиллерии по австрийским орудиям, прикрывавшим мост. Когда его кавалерия внезапно появилась на восточном берегу и бросилась на австрийцев, он приказал своим гренадерам переправляться через мост. Они попытались, но австрийская артиллерия остановила их. Наполеон бросился вперед и вместе с Ланном и Бертье повел их за собой. Австрийцы были разбиты (10 мая 1796 года), потеряв две тысячи пленных. Болье отошел к Мантуе, а французская армия после однодневного отдыха двинулась на Милан. Именно за этот поступок французские войска, тронутые безрассудной, но вдохновляющей выдержкой Бонапарта под огнем противника, присвоили ему ласковый титул «Le Petit Caporal» — «Маленький капрал».

Вскоре после этой победы он получил от Директории предложение, настолько оскорбительное, что рисковал своей карьерой, отвечая на него. Эти пять человек, наслаждавшиеся торжествами, с которыми Париж принял известие о достижениях Наполеона, сообщили ему (7 мая), что его армия теперь должна быть разделена на две части; одна должна быть передана под командование генерала Франсуа-Этьена Келлермана (сына победителя при Вальми), и ей поручалось защищать французов в Северной Италии от австрийских атак; другая, под командованием Бонапарта, должна была идти на юг и взять под французский контроль Папские государства и Неаполитанское королевство. Наполеон видел в этом не только личную обиду, но и кардинальную стратегическую ошибку: мало того, что нападение на папство воспламенит всех католиков Европы, включая Францию, против революции, так еще и католическая Австрия уже готовилась послать мощные силы под командованием опытного фельдмаршала графа Дагоберта фон Вурмзера, чтобы загнать его обратно во Францию. Он ответил, что для сохранения завоеваний Итальянской армии потребуется ее объединенная и пополненная сила, что успешно руководить ею может только неразделенное командование, что поэтому он уступит свое место генералу Келлерману и предложит ему подать в отставку.

Директория получила это послание вместе с сообщениями о последних военных и дипломатических успехах Наполеона. Молодой генерал, гордый победой и чувствующий, что далекие политики не в состоянии, как он, заключать договоры в зависимости от ресурсов противника и состояния французской армии, взял на себя право заключать мир и войну, а также определять цену, которую должен заплатить каждый итальянский город или государство, чтобы пользоваться защитой, а не страдать от алчности своих войск. Так, после триумфального вступления в Милан (15 мая 1796 года) он заключил перемирие с герцогом Пармским, герцогом Моденским и королем Неаполя, гарантировав им мир с Францией и защиту от Австрии, и указал, какие пожертвования каждое из этих княжеств должно заплатить за эту благосклонную дружбу. Они выплачивали мучительные суммы и с мрачным бессилием переносили кражу шедевров искусства из своих галерей, дворцов и общественных площадей.

Милан радушно принял его. Почти столетие он жаждал свободы от австрийского владычества, и этот молодой военачальник был необычайно любезен для завоевателя. Он был благосклонен к итальянской речи и манерам, ценил итальянских женщин, музыку и искусство; они не сразу поняли, как высоко он ценит итальянское искусство. В любом случае, разве он не был, за исключением месяца или около того, итальянцем? Он зримо собирал вокруг себя итальянских художников, поэтов, историков, философов, ученых и оживленно общался с ними; на какое-то время он казался Лодовико Сфорца и Леонардо да Винчи, возрожденными и слитыми воедино. Что может быть очаровательнее его письма к астроному Барнабе Ориани?

Ученые люди в Милане не пользовались заслуженным вниманием. Спрятавшись в своих лабораториях, они считали себя счастливыми, если короли и священники не причиняли им вреда. Теперь это не так. В Италии мысль стала свободной. Нет больше ни инквизиции, ни нетерпимости, ни тирании. Я приглашаю всех ученых людей собраться вместе и сказать мне, какие методы следует принять или какие потребности удовлетворить, чтобы дать наукам и изящным искусствам новую жизнь…. Молю вас передать эти чувства от моего имени выдающимся ученым людям, живущим в Милане.50

Наполеон включил Милан и другие города в Ломбардскую республику, граждане которой должны были разделить с французами свободу, равенство, братство и налоги. В прокламации к новым гражданам (19 мая 1796 года) он объяснил, что, поскольку освободительная армия заплатила высокую цену за освобождение Ломбардии, освобожденные должны внести около двадцати миллионов франков на содержание его войск; это, конечно, небольшой взнос для такой плодородной страны; кроме того, налог должен «взиматься с богатых… и с церковных корпораций», чтобы пощадить бедных.51 Не столь широкую огласку вызвал отданный накануне приказ о том, что «за французской армией в Италии должен следовать агент, чтобы разыскать и передать Республике все предметы искусства, науки и так далее, которые находятся в завоеванных городах».52 Итальянцы могли отомстить только каламбуром: «Non tutti Francesi sono ladroni, ma buona parte» («Не все французы — грабители, но большая их часть»). Наполеон, однако, следовал примеру, поданному Конвентом и Директорией.

Это художественное разграбление завоеванных или освобожденных земель не имело прецедентов; оно вызвало возмущение везде, кроме Франции, и послужило примером для последующих воинов. Большая часть трофеев была отправлена в Директорию, была принята там с радостью и попала в Лувр, где Мона Лиза, хотя и изнасилованная, никогда не теряла своей улыбки. Наполеон оставил себе лишь малую часть итальянских доходов;53 Часть из них была вложена в разумные взятки; большая часть пошла на оплату войск и умерила их рвение к воровству.

Справив гнездо для своей невесты, он умолял ее (18 мая) приехать и присоединиться к нему. «Милан… не может не радовать вас, ибо это очень красивая земля. Что касается меня, то я буду дико радоваться….. Я умираю от любопытства, чтобы увидеть, как вы носите своего ребенка…. Addio, mio dolce amor…. Приезжайте скорее, чтобы услышать прекрасную музыку и увидеть прекрасную Италию».54 Пока его письмо путешествовало, он вернулся к делам, связанным с изгнанием австрийцев из Италии. 20 мая он снова был со своими войсками; зная, что вскоре им придется столкнуться со многими препятствиями и армиями, он обратился к ним с еще одной красноречивой прокламацией:

СОЛДАТЫ!

Вы хлынули, как поток, с высот Апеннин; вы повергли и рассеяли все силы, противостоявшие вашему походу….. По, Тичино, Адда ни на день не могли остановить ваше продвижение….. Да, солдаты, вы сделали многое, но неужели вам больше нечего делать?… Нет! Я вижу, что вы уже летите к оружию; ленивый отдых утомляет вас; каждый день, потерянный для вашей славы, потерян и для вашего счастья. Давайте двигаться дальше! Нам еще предстоит совершить форсированный марш, одолеть врагов, завоевать лавры, отомстить за обиды…..

Пусть людей не беспокоит наше продвижение; мы — друзья всех народов!.. Вы будете иметь бессмертную славу изменить лицо самой прекрасной части Европы. Свободная французская нация… подарит Европе славный мир….. Потом вы вернетесь в свои дома, и ваши сограждане, выделяя вас, будут говорить: «Он был в армии Италии».55

27 мая они возобновили свое продвижение через Ломбардию. Игнорируя тот факт, что Брешия была венецианской территорией, Наполеон занял ее и сделал первым центром новой кампании. Когда Венеция прислала посланников с протестом, Бонапарт в одном из своих притворных гневов напугал их, потребовав объяснить, почему Венеция уже позволила австрийцам использовать венецианские города и дороги; посланники принесли извинения и согласились на аналогичное использование венецианской территории.56 Стремительный марш привел французскую армию в Пескьеру; оставленный там австрийский отряд бежал; Наполеон укрепил стратегическую крепость для защиты своих коммуникаций и двинулся к Мантуе, где остатки трех армий Болье укрылись за, казалось бы, несокрушимой обороной. Наполеон оставил часть своих сил для осады цитадели. Другую часть он отправил на юг, чтобы выбить англичан из Ливорно; это было сделано, и народное восстание вскоре заставило их покинуть Корсику. Мюрат с легкостью выдворил австрийского посланника из Генуи и включил этот средиземноморский бастион в Лигурийскую республику под французским контролем. Редко когда Италия видела столько смен власти за столь короткое время.

Наполеон вернулся в Милан и стал ждать Жозефину. Она пришла 13 июля, и победитель обнял свою завоевательницу. На следующий день город почтил ее особым представлением в Ла Скала, а затем устроил бал, на котором ей были представлены все местные знатные особы. После трех дней экстаза генералу пришлось вернуться к своим войскам в Мармироло, откуда он послал ей пайон юношеского обожания:

Я грущу каждый миг с тех пор, как мы расстались. Я не знаю счастья, кроме того, что я с тобой….. Очарование моей несравненной Жозефины разжигает пламя, которое непрерывно горит в моем сердце, в моих чувствах. Когда же я освобожусь от забот и ответственности, смогу проводить с вами все свое время, ничего не делая, только любя вас…?

Несколько дней назад я думал, что люблю тебя, но теперь, когда я увидел тебя снова, я люблю тебя в тысячу раз больше….

Ах, умоляю вас, дайте мне увидеть, что у вас есть недостатки. Будьте менее красивы, менее милостивы, менее добры, менее нежны. Прежде всего, никогда не ревнуйте, никогда не плачьте. Ваши слезы лишают меня разума, воспламеняют мою кровь….

… Приходите скорее ко мне, чтобы перед смертью мы могли сказать: «Мы провели вместе много радостных часов»…57

Она повиновалась, несмотря на опасность вражеских снайперов в пути, догнала его в Брешии и сопровождала до Вероны. Там курьер принес ему известие, что в Италию вступает свежая австрийская армия под командованием графа фон Вурмсера, который недавно выбил французов из Мангейма. По расчетам, эта армия будет превосходить по численности войска Наполеона три к одному. Предвидя возможную катастрофу, он отправил Жозефину обратно в Пескьеру и договорился, чтобы ее отвезли во Флоренцию. Тем временем он приказал французским отрядам, оставленным им перед Мантуей, отказаться от осады и безопасным окольным путем присоединиться к его основной армии. Они прибыли вовремя, чтобы принять участие в битве при Кастильоне (5 августа 1796 года). Вурмсер, не ожидая столь раннего нападения, повел свои дивизии на юг слишком тонкой линией. Наполеон набросился на неподготовленных австрийцев, обратил их в бегство и взял пятнадцать тысяч пленных. Вурмсер отступил к Роверето; французы преследовали его и разбили там, а затем при Бассано; удрученный старый генерал бежал с остатками своей армии в поисках убежища за крепостными стенами Мантуи. Наполеон оставил несколько полков, чтобы задержать его там.

Но теперь еще 60 000 австрийцев под командованием барона Альвинчи перевалили через Альпы, чтобы встретить 45 000 человек, оставленных Бонапартом. Он встретил их в Арколе, но они находились на другом берегу реки Адидже, и добраться до них можно было только по мосту под огнем. И снова, как и в Лоди на реке Адда, Наполеон переправился одним из первых.*«Когда я находился в яростной суматохе боя, — вспоминал он позднее, — мой адъютант, полковник Мюирон, бросился ко мне, закрыл меня своим телом и получил пулю, которая предназначалась мне. Он упал к моим ногам».58 В последовавшем затем трехдневном сражении (15–17 ноября 1796 года) австрийцы после храброго боя организованно отступили. Альвинчи реорганизовал их в Риволи, но там они снова потерпели поражение, и Альвинчи, потеряв тридцать тысяч человек, повел оставшихся в живых обратно в Австрию. Вурмсер, потеряв надежду на спасение и пожалев своих голодающих людей, сдался (2 февраля 1797 года), и французское завоевание Ломбардии было завершено.

Ненасытный, Наполеон повернулся лицом и силами на юг, к папским государствам, и вежливо попросил Пия VI отдать ему Болонью, Феррару, Равенну, Анкону и подвластные им земли. По Толентинскому договору (19 февраля 1797 года) папа сдал эти города-государства и выплатил «репарации» в размере пятнадцати миллионов франков в счет расходов французской армии. Затем, овладев всей Северной Италией, кроме Пьемонта и Венеции, Наполеон реорганизовал свою армию, добавил к ней несколько полков, сформированных в Италии, и свежую дивизию из Франции под командованием генерала Бернадотта, провел 75 000 человек через Альпы по трехфутовому снегу и предложил нанести удар по самой Вене, имперскому центру атаки на Французскую революцию.

Император Франциск II направил против него сорок тысяч человек под командованием эрцгерцога Карла Людвига, только что одержавшего победу на Рейне. Удивленный численностью наступающих французов и уважая репутацию Наполеона, Карл выбрал стратегию отступления. Бонапарт следовал за ним, пока не оказался в шестидесяти милях от австрийской столицы. С боем или без него он мог бы взять город, в котором в то время гудели старый Гайдн и молодой Бетховен. Но в этом случае правительство отступило бы к Венгрии, война могла бы растянуться во времени и пространстве, а с наступлением зимы французская армия оказалась бы на враждебной и незнакомой территории, в любой момент подвергаясь фланговой атаке. В редкий момент скромности и осторожности, которая могла бы сослужить ему хорошую службу в более поздние годы, Наполеон послал эрцгерцогу приглашение к переговорам о перемирии. Эрцгерцог отказался; Наполеон нанес его войскам тяжелые поражения при Ноймаркте и Умцмаркте; Карл согласился на переговоры. В Леобене 18 апреля 1797 года молодые полководцы подписали предварительный мир, подлежащий ратификации их правительствами.

Путь к ратификации был прегражден отказом Австрии капитулировать и решимостью Наполеона сохранить свои завоевания в Ломбардии. Незначительное на первый взгляд событие дало ему азартный шанс выйти из тупика. Он занял несколько городов, принадлежавших Венеции; в некоторых из них вспыхнули восстания против французских гарнизонов. Обвинив венецианский сенат в подстрекательстве к восстаниям, Наполеон низложил его и создал на его месте муниципальную структуру, подчиненную французскому контролю и лишенную своих материковых владений. Когда пришло время превратить Леобенские прелиминарии в Кампоформийский договор (17 октября 1797 года), Наполеон предложил Австрии свободу действий в поглощении Венеции своей империей в обмен на уступку Ломбардии и Бельгии, а также признание французских прав на левый берег Рейна. Почти вся Европа, забыв о тысяче договоров, с ужасом отреагировала на эту дипломатическую филантропию с чужой собственностью.

Однако новый Макиавелли настаивал на том, чтобы сохранить за Францией венецианские острова в Адриатике — Корфу, Занте, Цефалонию. «Они, — писал Наполеон Директории 16 августа 1797 года, — имеют для нас большее значение, чем вся остальная Италия вместе взятая. Они жизненно важны для богатства и процветания нашей торговли. Если мы хотим эффективно уничтожить Англию, мы должны овладеть Египтом. Огромная Османская империя, гибнущая день ото дня, заставляет нас предвосхищать события и предпринимать своевременные шаги для сохранения нашей торговли в Леванте».59 Седобородые канцлеры мало чему могли научить этого двадцативосьмилетнего юношу.

Спокойно взяв на себя дипломатическую власть, он реорганизовал свои завоевания в Цизальпинскую республику с центром в Милане и Лигурийскую республику вокруг Генуи, обе управлялись туземными демократиями под французской защитой и властью. Затем, отомстив и отменив римское завоевание Цезарем Галлии, Маленький Капрал, усыпанный почестями и трофеями, вернулся в Париж, чтобы его договоры были ратифицированы преобразованной Директорией, которую он помог установить.

V. ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕРЕВОРОТ 18-ГО ФРУКТИДОРА: 4 СЕНТЯБРЯ 1797 ГОДА

Это был уже не тот Париж, который он знал в дни 92-го и 93-го годов. С момента падения Робеспьера в 94-м году в столице вслед за деревней усилилась реакция — религиозная и политическая — против Революции. Католицизм, возглавляемый непокорными священниками, вновь овладевал народом, утратившим веру в земную замену сверхъестественных надежд и утешений, в таинства, обряды и торжественные праздники. Декади, или десятичный день отдыха, все больше игнорировался; христианское воскресенье безудержно соблюдалось и использовалось. Франция голосовала за Бога.

И для короля. В домах и салонах, в прессе и на улицах, даже в собраниях секций, где когда-то правили санкюлоты, мужчины и женщины сожалели о красавце Людовике XVI, находили оправдания недостаткам Бурбонов и спрашивали, может ли какое-либо другое правительство, кроме авторитетной монархии, принести порядок, безопасность, процветание и мир из хаоса, преступности, коррупции и войны, которые опустошали Францию? Вернувшиеся эмигранты собирались в таком количестве, что остроумцы называли их любимое парижское пурлье le petit Coblenz (от пристанища титулованных изгнанников в Германии); и там можно было услышать монархическую философию, которую проповедовали за границей Бональд и де Местр. Избирательные собрания, в подавляющем большинстве буржуазные, направляли в Совет древних и Совет пятисот все больше депутатов, готовых заигрывать с королевской властью, если она предложит имущественные гарантии. К 1797 году монархисты в Советах были достаточно сильны, чтобы избрать в Директорию маркиза де Бартелеми. Лазар Карно, директор с 1795 года, повернул вправо в ответ на пропаганду Бабёфа и с благодушием смотрел на религию как на прививку от коммунизма.

Убежденные республиканцы — Баррас, Ларевельер-Лепо и Ревель — почувствовали, что движение к монархизму ставит под угрозу их пребывание в должности и их жизнь, и решили рискнуть всем, совершив государственный переворот, который устранил бы их лидеров как в Советах, так и в Директории. Они обратились за народной поддержкой к радикальным якобинцам, которые скрывались в горькой безвестности во время консервативного возрождения. Они искали военной поддержки, обращаясь к Наполеону с просьбой прислать им из Италии генерала, способного организовать парижскую армию для защиты республики. Он был готов пойти им навстречу; возрождение Бурбонов сорвало бы его планы; нужно было сохранить дорогу для собственного восхождения к политической власти, а время для этого еще не пришло. Он отправил к ним крепкого Пьера Ожеро, ветерана многих кампаний. Ожеро пополнил часть войск Хоша; с ними 18 фруктидора он ворвался в законодательные палаты, арестовал 53 депутата, множество роялистских агентов, директоров Бартелеми и Карно. Карно бежал в Швейцарию; большинство остальных были высланы, чтобы потеть и чахнуть в южноамериканской Гвиане. На выборах 1797 года радикалы получили контроль над Советами; они добавили Мерлена из Дуэ и Жана-Батиста Трейльяра к победившим «триумвирам» и дали этой пересмотренной Директории почти абсолютную власть.60

Когда Наполеон прибыл в Париж 5 декабря 1797 года, он застал там новый Террор, направленный против всех консерваторов и заменяющий Гвиану гильотиной. Тем не менее все классы, казалось, объединились, чтобы приветствовать непобедимого молодого генерала, присоединившего к Франции половину Италии. На время он отбросил свой суровый командирский вид. Он одевался скромно и угождал разным: консерваторам — тем, что превозносил порядок; якобинцам — тем, что считал, что поднял Италию от вассальной зависимости к свободе; интеллигенции — тем, что писал, что «истинные завоевания, единственные, которые не оставляют сожалений, — это те, которые совершаются над невежеством».61 10 декабря сановники национального правительства оказали ему официальный прием. Мадам де Сталь была там, и ее мемуары сохранили эту сцену:

Директория устроила генералу Бонапарту торжественный прием, который в некоторых отношениях ознаменовал эпоху в истории Революции. Для этой церемонии они выбрали двор Люксембургского дворца; ни один зал не смог бы вместить толпу, которая была собрана; зрители были в каждом окне и на крыше. Пять директоров в римских костюмах были поставлены на сцене во дворе; рядом с ними находились депутаты Совета древних, Совета пятисот и Института…..

Бонапарт прибыл очень просто одетым, за ним следовали его адъютанты, или помощники офицеров; все они были выше его ростом, но сгибались от уважения, которое они ему выказывали. Элита Франции, собравшаяся там, покрыла победоносного генерала аплодисментами. Он был надеждой каждого человека, республиканца или роялиста; все видели настоящее и будущее в его сильных руках.62

По этому случаю он передал директорам готовый договор Кампоформио. Он был официально ратифицирован, и Наполеон на некоторое время мог успокоиться, опираясь на свои победы как в дипломатии, так и в войне.

Посетив роскошную вечеринку, устроенную в его честь несокрушимым Талейраном (в то время министром иностранных дел), он удалился в свой дом на улице Шантерен. Там он отдыхал с Жозефиной и ее детьми и некоторое время держался в стороне от публики, так что его поклонники отмечали его скромность, а недоброжелатели радовались его упадку. Однако он не забывал посещать Институт; он беседовал о математике с Лагранжем, астрономии с Лапласом, правительстве с Сьесом, литературе с Мари-Жозефом де Шенье и искусстве с Давидом. Вероятно, он уже подумывал о походе в Египет и думал о том, чтобы взять с собой гарнизон из ученых и деятелей науки.

Директория усмотрела что-то подозрительное в такой нехарактерной скромности; этот юноша, который в Италии и Австрии вел себя так, словно он был правительством, не мог ли он решить вести себя так же и в Париже? Надеясь занять его на расстоянии, они предложили ему командовать пятьюдесятью тысячами солдат и матросов, которые собирались в Бресте для вторжения в Англию. Наполеон изучил этот проект, отверг его и предупредил Директорию в письме от 23 февраля 1798 года:

Мы должны отказаться от реальных попыток вторжения в Англию и довольствоваться лишь видимостью этого, посвятив все свое внимание и ресурсы Рейну….. Мы не должны держать большую армию на расстоянии от Германии…. Или мы можем предпринять экспедицию в Левант и угрожать торговле [Англии с] Индией».63

Это была его мечта. Даже во время итальянских кампаний он размышлял о возможностях похода на Восток: в мягком упадке Османской империи смелый дух, с храбрыми и голодными людьми, мог бы сделать карьеру, создать империю. Англия властвовала над океанами, но ее власть над Средиземноморьем можно было ослабить, захватив Мальту; ее власть над Индией можно было ослабить, захватив Египет. На этой земле, где труд был дешев, гений и франки могли построить флот, смелость и воображение могли переплыть далекое море в Индию и отнять у британской колониальной системы ее самое богатое владение. В 1803 году Наполеон признался мадам де Ремюзат:

Не знаю, что бы со мной было, если бы мне не пришла в голову счастливая мысль отправиться в Египет. Отправляясь в путь, я не знал, что, возможно, навсегда прощаюсь с Францией; но я почти не сомневался, что она вернет меня. Очарование восточных завоеваний отвлекло мои мысли от Европы больше, чем я мог предположить.64

Директория согласилась с его предложениями, отчасти потому, что считала, что будет безопаснее, если он будет находиться на расстоянии. Талейран согласился по причинам, которые до сих пор оспариваются; его любовница мадам Гранд утверждала, что он сделал это, чтобы «оказать услугу своим английским друзьям» — предположительно, отвлекая в Египет армию, которая угрожала вторжением в Англию.65 Директория медлила с согласием, поскольку экспедиция была бы дорогостоящей, потребовала бы людей и материальных средств, необходимых для защиты от Англии и Австрии, и могла бы вовлечь Турцию (нерадивого государя Египта) в новую коалицию против Франции. Но быстрое продвижение французской армии в Италии — подчинение папских государств и Неаполитанского королевства — принесло Директории сочные трофеи; и в апреле 1798 года с одобрения Наполеона другая французская армия вторглась в Швейцарию, создала Гельветическую республику, потребовала «репараций» и отправила деньги в Париж. Теперь египетская мечта могла быть профинансирована.

Наполеон сразу же начал отдавать подробные приказы о создании новой армады. Тринадцать линейных кораблей, семь фрегатов, тридцать пять других военных кораблей, 130 транспортов, 16 000 моряков, 38 000 солдат (многие из итальянской армии), необходимое оборудование и снаряжение, библиотека из 287 томов должны были собраться в Тулоне, Генуе, Аяччо или Чивитавеккье; ученые, исследователи и художники с радостью приняли приглашение принять участие в том, что обещало стать захватывающим и историческим союзом приключений и исследований. Среди них были математик Монж, физик Фурье, химик Бертолле, биолог Жоффруа Сент-Илер; а Талльен, уступив свою жену Баррасу, нашел себе место среди сциентистов. Они с гордостью отмечали, что Наполеон теперь подписывал свои письма «Бонапарт, член Института и главнокомандующий».66 Бурриенн, присоединившийся к Наполеону в качестве секретаря в Кампоформио в 1797 году, сопровождал его в этом путешествии и подробно рассказал о его судьбе. Жозефина тоже хотела поехать с ним; Наполеон разрешил ей сопровождать его до Тулона, но запретил садиться на корабль. Однако он взял с собой ее сына Эжена де Богарне, который понравился Наполеону своей скромностью, компетентностью и верностью, превратившейся в неослабевающую преданность. Жозефина оплакивала этот двойной отъезд, гадая, увидит ли она когда-нибудь снова своего сына или мужа. Из Тулона она отправилась в Пломбьер, чтобы принять «воды плодородия», ведь теперь она, так же как и Наполеон, хотела ребенка.

19 мая 1798 года главный флот отплыл из Тулона, чтобы перенести средневековую романтику в современную историю.

VI. ВОСТОЧНАЯ ФАНТАЗИЯ: 19 МАЯ 1798 ГОДА — 8 ОКТЯБРЯ 1799 ГОДА

Цель создания армады была так хорошо скрыта, что почти все 54 000 человек отправились в путь, не зная о своем предназначении. В характерном обращении к новой «армии Востока» Наполеон лишь назвал ее «крылом армии Англии» и попросил моряков и воинов доверять ему, хотя он еще не мог определить их задачу. Секретность послужила определенной цели: британское правительство, очевидно, было введено в заблуждение, думая, что флотилия готовится пройти с боями через Гибралтар и присоединиться к вторжению в Англию. Корабли Нельсона ослабили бдительность в Средиземном море, и французский аргозис ускользнул от них.

9 июня он достиг Мальты. Директория подкупила гроссмейстера и других высокопоставленных лиц Мальтийских рыцарей.*чтобы они оказали лишь символическое сопротивление;67 В результате французы взяли эту якобы неприступную крепость, потеряв всего трех человек. Наполеон задержался там на неделю, чтобы реорганизовать администрацию острова Гальвард. Там Альфред де Виньи, будущий поэт, но тогда еще двухлетний ребенок, был представлен завоевателю, который поднял его и поцеловал; «когда он осторожно опустил меня на палубу, он завоевал еще одного раба».68 Однако богоподобного человека почти всю дорогу до Александрии мучила морская болезнь. Тем временем он изучал Коран.

Флот достиг Александрии 1 июля 1798 года. Порт охранялся гарнизоном, и высадка в нем обошлась бы недешево; однако ранняя и организованная высадка была крайне необходима, чтобы эскадра не была застигнута врасплох флотом Нельсона. Близлежащий прибой был угрожающе бурным, но Наполеон лично высадил десант из пяти тысяч человек на незащищенный пляж. Не имея ни кавалерии, ни артиллерии, они ночью напали на гарнизон, одолели его ценой двухсот французских жертв, овладели городом и обеспечили защиту, под которой корабли высадили солдат и их вооружение на египетскую землю.

Вооруженный этой победой и знанием арабского языка, Наполеон уговорил местных вождей сесть с ним за стол переговоров. Он позабавил, а затем впечатлил их своим знанием Корана и умным использованием его фраз и идей. Он пообещал себе и своей армии уважать их религию, законы и владения. Он обещал — если они помогут ему рабочими и припасами — отвоевать для них земли, захваченные мамлюками-наемниками, которые стали хозяевами Египта при нерадивых династиях. Арабы согласились наполовину, и 7 июля Наполеон приказал своей удивительной армии следовать за ним через 150 миль пустыни в Каир.

Они никогда не испытывали такой жары, такой жажды, такого слепящего песка, таких неутомимых насекомых и такой изнурительной дизентерии. Бонапарт отчасти успокоил их жалобы, молча разделив их тяготы. 10 июля они достигли Нила, напились досыта и освежили свою плоть. После еще пяти дней марша их авангард заметил у деревни Кобракит армию из трех тысяч мамлюков: «великолепное войско конных людей» (вспоминал Наполеон), «все сверкающие золотом и серебром, вооруженные лучшими лондонскими карабинами и пистолетами, лучшими саблями Востока, верхом на, возможно, лучших лошадях на континенте».69 Вскоре мамлюкская кавалерия обрушилась на французскую линию с фронта и фланга, но была сбита мушкетом и артиллерией французов. Раненые в плоть и гордость, мамлюки повернули и бежали.

20 июля, все еще находясь в восемнадцати милях от Каира, победители увидели пирамиды. Вечером Наполеон узнал, что в Эмбабе собралась армия из шести тысяч конных мамлюков под командованием двадцати трех окружных беев, готовых бросить вызов неверным захватчикам. Следующим днем они в полном составе обрушились на французов в решающей битве у Пирамид. Там, если верить памяти Наполеона, он сказал своим солдатам: «Сорок веков смотрят на вас».70 Французы снова встретили натиск пушек, мушкетов и штыков; семьдесят из них погибли, а пятнадцать сотен мамелюков; многие из побежденных в беспечном бегстве бросились в Нил и утонули. 22 июля турецкие власти в Каире передали Наполеону ключи от города в знак капитуляции. 23 июля он вступил в живописную столицу без каких-либо наступательных действий.

Из этого центра он издавал приказы об управлении Египтом арабскими диванами (комитетами), подчиненными ему. Он не допускал грабежей со стороны своих войск и защищал существующие права собственности, но продолжал взимать и присваивать для содержания своей армии налоги, которые обычно взимались мамлюкскими завоевателями. Он сел за стол переговоров с туземными вождями, выразил уважение к исламским обрядам и искусству, признал Аллаха единственным богом и попросил мусульманской помощи в достижении нового процветания Египта. Он призвал своих ученых разработать методы борьбы с чумой, внедрить новые отрасли промышленности, улучшить египетское образование и юриспруденцию, наладить почтовые и транспортные услуги, отремонтировать каналы, контролировать ирригацию и соединить Нил с Красным морем. В июле 1799 года он объединил местных и французских ученых в Институт Египта и выделил для него просторные помещения в Каире. Именно эти ученые подготовили двадцать четыре массивных тома, профинансированных и изданных французским правительством под названием «Описание Египта» (1809–28). Один из этих людей, известный нам только под именем Бушар, нашел в 1799 году в городе в тридцати милях от Александрии Розеттский камень, чья надпись на двух языках и тремя шрифтами (иероглифическим, демотическим и греческим) позволила Томасу Янгу (1814) и Жану-Франсуа Шампольону (1821) создать метод перевода иероглифических текстов, открыв тем самым для «современной» Европы поразительно сложную и зрелую цивилизацию Древнего Египта. Это был главный и единственный значимый результат наполеоновской экспедиции.

На какое-то время ему позволили насладиться гордостью завоеваний и изюминкой управления. Позднее, оглядываясь назад, он сказал мадам де Ремюзат:

Время, проведенное в Египте, было самым восхитительным в моей жизни….. В Египте я оказался свободен от утомительных ограничений цивилизации. Я мечтал о самых разных вещах и видел, как все, о чем я мечтал, может быть осуществлено. Я создал религию. Я представлял себя на пути в Азию, верхом на слоне, с тюрбаном на голове и с новым Кораном в руках, который я должен был составить в соответствии со своими собственными идеями….. Я должен был напасть на английскую державу в Индии и своими завоеваниями возобновить отношения со старой Европой….. Судьба распорядилась против моей мечты.71

Первым ударом судьбы стала информация, переданная ему помощником декампа Андоша Жюно, о том, что Жозефина завела любовника в Париже. Великий мечтатель, при всем своем интеллектуальном блеске, не учел, как тяжело будет такому тропическому растению, как Жозефина, в течение многих месяцев без ощутимого признания ее прелестей. Несколько дней он скорбел и бушевал. Затем, 26 июля 1798 года, он отправил отчаянное письмо своему брату Жозефу:

Возможно, через два месяца я снова буду во Франции….. Дома у меня много поводов для беспокойства…. Ваша дружба очень много значит для меня; если бы я потерял ее и увидел, что вы меня предали, я бы стал полным мизантропом….

Я хочу, чтобы к моему возвращению вы подготовили для меня загородный дом, либо в Бургундии, либо под Парижем. Я рассчитываю провести там зиму и ни с кем не встречаться. Меня тошнит от общества. Мне нужно одиночество, изоляция. Мои чувства иссякли, и мне надоела публичная демонстрация. Я устал от славы в двадцать девять лет; она потеряла свое очарование, и мне не остается ничего, кроме полного эгоизма…..

Прощай, мой единственный и неповторимый друг…. Моя любовь твоей жене и Джерому.

Чтобы хоть как-то отвлечься, он взял в любовницы молодую француженку, которая последовала за своим мужем-офицером в Египет. Полина Фурэс не могла устоять перед интересом Наполеона к ее красоте; она отвечала на его улыбки и не выразила непреодолимого протеста, когда он расчистил себе дорогу, отправив мсье Фурэса с миссией в Париж. Когда муж узнал причину своего отличия, он вернулся в Каир и развелся с Полиной. Наполеон тоже подумывал о разводе, и у него мелькнула мысль жениться на Полине и завести наследника; но он обошелся без слез Жозефины. Полина была утешена солидным подарком и пережила несчастье на шестьдесят девять лет.

Через неделю после откровений Жюно крупная катастрофа лишила Восточную армию возможности одержать победу. Оставив свой флот в Александрии, Наполеон (по словам Наполеона) приказал вице-адмиралу Франсуа-Полю Брюису выгрузить все полезное для войск имущество, а затем как можно скорее отплыть на удерживаемый французами Корфу; необходимо было принять все меры, чтобы избежать перехвата англичанами. Плохая погода задержала отплытие Брюйса; тем временем он поставил эскадру на якорь в соседнем заливе Абукир. Там 31 июля 1798 года его нашел Нельсон и вскоре атаковал. Казалось, что силы противников равны: у англичан четырнадцать линейных кораблей и один бриг, у французов — тринадцать линейных кораблей и четыре фрегата. Но французские экипажи тосковали по дому и были недостаточно обучены; британские моряки сделали море своим вторым домом; теперь их превосходство в дисциплине, мастерстве и храбрости победило днем и ночью, поскольку кровавый конфликт продолжался до рассвета 1 августа. 31 июля в 10 часов вечера 120-пушечный флагман Брюи взорвался, убив почти всех людей на борту, включая самого вице-адмирала, которому было сорок пять лет. Только два французских корабля избежали захвата. В общей сложности французы потеряли более 1750 человек убитыми и 1500 ранеными; англичане — 218 человек убитыми и 672 (включая Нельсона) ранеными. Эта битва и Трафальгар (1805) стали последними попытками наполеоновской Франции поставить под сомнение господство Англии на морях.

Когда весть об этом ошеломляющем поражении достигла Каира, Бонапарт понял, что завоевание Египта стало бессмысленным. Его усталые авантюристы теперь были отрезаны и по суше, и по морю от французской помощи и вскоре должны были оказаться во власти враждебного населения и неблагоприятной обстановки. Надо отдать должное молодому командиру, что в своем горе он нашел время утешить вдову своего вице-адмирала:

Каир, 19 августа 1798 года

Ваш муж был убит пушечным ядром во время боя на борту своего корабля. Он умер с честью и без страданий, как хотел бы умереть каждый солдат.

Ваша печаль трогает меня до глубины души. Это страшный момент, когда мы расстаемся с тем, кого любим….. Если бы не было смысла жить, лучше было бы умереть. Но когда приходят другие мысли, и вы прижимаете к сердцу своих детей, ваша природа оживляется слезами и нежностью, и вы живете ради своего потомства. Да, мадам, вы будете плакать вместе с ними, вы будете лелеять их в младенчестве, вы будете воспитывать их юность; вы будете говорить с ними об их отце и о вашем горе, о своей любви и любви Республики. И когда вы вновь свяжете свою душу с миром через взаимную привязанность матери и ребенка, я хочу, чтобы вы считали ценной мою дружбу и тот живой интерес, который я всегда буду проявлять к жене моего друга. Будьте уверены, что есть люди… которые могут превратить горе в надежду, потому что они так близко чувствуют сердечные беды».72

Неприятности множились. Почти каждый день на французские поселения нападали арабы, турки или мамлюки, не примирившиеся со своими новыми хозяевами. 16 октября население самого Каира подняло восстание; французы подавили его с некоторым ущербом для своего морального духа, и Наполеон, на время отказавшись от роли любезного завоевателя, приказал обезглавить каждого вооруженного мятежника.73

Услышав, что Турция готовит армию для захвата Египта, он решил ответить на вызов, направив тринадцать тысяч своих людей в Сирию. Они отправились в путь 10 февраля 1799 года, захватили Эль-Ариш и пересекли Синайскую пустыню. В письме Наполеона от 27 февраля описаны некоторые аспекты этого испытания: жара, жажда, «солоноватая вода, часто ее вообще не было; мы ели собак, обезьян и верблюдов». К счастью, в Газе, после тяжелого сражения, они обнаружили процветающее сельское хозяйство и сады с несравненными фруктами.

В Яффо (3 марта) они были остановлены обнесенным стеной городом, враждебным населением и цитаделью, которую защищали 2700 мужественных турок. Наполеон послал к ним эмиссара, чтобы предложить условия; они были отвергнуты. 7 марта французские саперы пробили брешь в стене; французские войска ворвались внутрь, перебили сопротивляющееся население и разграбили город. Наполеон послал Эжена де Богарне восстановить порядок; он предложил безопасный выход всем, кто сдастся; войска цитадели, чтобы спасти город от дальнейшего опустошения, сдали оружие и были приведены в качестве пленников к Наполеону. Тот в ужасе вскинул руки. «Что я могу с ними сделать?» — спросил он. Он не мог взять с собой в поход 2700 пленных; его люди должны были сами добывать себе еду и питье. Он не мог выделить достаточно многочисленную охрану, чтобы доставить турок в тюрьму в Каире. Если бы он освободил их, ничто не помешало бы им снова сражаться с французами. Наполеон созвал совет своих офицеров и попросил их высказать свое мнение. Они решили, что лучший выход — убить пленных. Около трехсот человек пощадили; 2441 человек (включая гражданских лиц всех возрастов и обоих полов) были расстреляны или заколоты штыками, чтобы сэкономить боеприпасы.74

Захватчики двинулись в поход и 18 марта достигли сильно укрепленного города Акко. Турецкое сопротивление возглавлял Джеззар-паша, которому помогал Антуан де Фелиппо — однокашник Наполеона по Бриенну. Французы осадили форт, не имея осадной артиллерии, которая была отправлена им морем из Александрии; английская эскадра под командованием сэра Уильяма Сидни Смита захватила эти орудия, доставила их в форт, а затем снабжала гарнизон продовольствием и снаряжением во время осады. 20 мая, после двухмесячных усилий и тяжелых потерь, Наполеон приказал отступить в Египет. «Фелиппо, — скорбел он, — задержал меня перед Акко. Если бы не он, я был бы хозяином ключа к Востоку. Я бы дошел до Константинополя и восстановил бы Восточную империю».75 В 1803 году, не предвидя 1812 года, он сказал госпоже де Ремюзат: «Мое воображение умерло в Акко. Я никогда больше не позволю ему мешать мне».76

Обратный путь вдоль побережья был чередой трагических дней, когда марши между колодцами иногда длились по одиннадцать часов, чтобы найти почти не пригодную для питья воду, которая отравляла организм и едва утоляла жажду. Тяжелая ноша раненых или больных чумой людей замедляла шествие. Наполеон попросил врачей вводить смертельные дозы опиума неизлечимо больным; они отказались, и Наполеон отозвал свое предложение.77 Он приказал перевести всех лошадей на перевозку больных, а своим офицерам показал пример пешего марша.78 14 июня, пройдя триста миль от Акко за двадцать шесть дней, измученная армия триумфально вошла в Каир, выставив семнадцать вражеских знамен и шестнадцать пленных турецких офицеров в доказательство того, что экспедиция увенчалась гордым успехом.

11 июля сто судов перебросили в Абукир армию турок, которым было поручено изгнать французов из Египта. Наполеон двинулся на север со своими лучшими войсками и нанес туркам столь ошеломляющее поражение (25 июля), что многие из них бросились в море, не желая встречаться с наступающей французской кавалерией.

Из английских газет, присланных ему Сиднеем Смитом, Наполеон с изумлением узнал, что Вторая коалиция держав вытеснила французов из Германии и захватила почти всю Италию от Альп до Калабрии.79 Все здание его побед рухнуло в череде катастроф от Рейна и По до Абукира и Акры; и теперь, в унизительном поединке, он обнаружил себя и свои поредевшие легионы запертыми во вражеском тупике, где для их уничтожения потребуется совсем немного времени.

Примерно в середине июля он получил от Директории приказ, отправленный ему 26 мая, немедленно вернуться в Париж.80 Он решил каким-то образом вернуться во Францию, невзирая на наседавших англичан, проложить себе путь к власти и сместить нерадивых лидеров, позволивших так быстро аннулировать все его успехи в Италии. Вернувшись в Каир, он привел в порядок военные и административные дела и назначил неохотного Клебера командовать избитыми остатками египетской мечты. Казна армии была пуста, а долг составлял шесть миллионов франков; жалованье солдатам задолжали четыре миллиона; их численность, их моральный дух падали с каждым днем, в то время как их неохотные хозяева увеличивали силы и с молчаливым терпением ждали новой возможности для восстания. В любой момент правительства Турции и Великобритании могли направить в Египет войска, которые, при поддержке туземцев, рано или поздно довели бы французов до беспомощной капитуляции. Наполеон знал все это и мог оправдать свой отъезд только тем, что он был нужен в Париже и получил приказ вернуться. Прощаясь с войсками (каждому из которых он обещал по шесть гектаров земли после триумфального возвращения домой), он поклялся: «Если мне посчастливится добраться до Франции, то правление этих болтунов [баварцев] будет закончено».81 и помощь придет к этим застывшим завоевателям. Но она так и не пришла.

Два фрегата — «Муирон» и «Каррер» — уцелели во время катастрофы в Абукире. Наполеон послал весточку, чтобы их подготовили к попытке добраться до Франции. 23 августа 1799 года он вместе с Бурриеном, Бертолле и Монжем взошел на борт «Муйрона»; генералы Ланн, Мюрат, Денон и другие последовали за ним на «Каррере».82 По воле тумана и великого бога Шанса они избежали всех глаз и разведчиков флота Нельсона. Они не могли остановиться на Мальте, так как победоносные англичане захватили эту крепость 9 февраля. 9 октября корабли бросили якорь у Фрежюса, и Наполеон со своими помощниками сошел на берег в Сен-Рафаэле. Теперь предстояло действовать по принципу «либо Цезарь, либо никто».

VII. УПАДОК ДИРЕКТОРИИ: 4 СЕНТЯБРЯ 1797 ГОДА — 9 НОЯБРЯ 1799 ГОДА

Успехи французских армий, завершившиеся подчинением Пруссии при Базеле в 1795 году, Австрии при Кампоформио в 1797 году, Неаполя и Швейцарии в 1798 году, привели французское правительство к почти восточному затишью. Две палаты Легислативного корпуса подчинились Директории, а пять директоров признали лидерство Барраса, Рюбеля и Ларевельера. Эти люди, похоже, приняли девиз, который, по легенде, приписывают папе Льву X: «Раз уж Бог дал нам этот пост, давайте наслаждаться им». Окрыленные кажущейся безопасностью периода относительного мира и наученные опытом, что правительственные посты особенно ненадежны во время революций, они свили гнезда для своего падения. Когда изолированная Англия предложила мир в июле 1797 года, ей сказали, что это можно устроить, заплатив 500 000 фунтов стерлингов Рьюбеллу и Баррасу; и, очевидно, взятка в 400 000 фунтов стерлингов была вытребована от Португалии за мир, предоставленный ей в августе того же года.83 Рьюбелл был жаден, а Баррас нуждался в эластичном доходе, чтобы поддерживать в хорошем настроении мадам Талльен и его компаньонов, а также содержать свои роскошные апартаменты в Люксембургском дворце.84 Талейран, будучи министром иностранных дел, редко упускал возможность заставить Революцию финансировать его аристократические вкусы; Баррас подсчитал, что чаевые Талейрана часто превышали 100 000 ливров в год.85 В октябре 1797 года три американских комиссара прибыли в Париж, чтобы урегулировать спор об американских судах, захваченных французскими каперами; по словам президента Джона Адамса, на сайте им сказали, что соглашение может быть достигнуто за счет займа в 32 миллиона флоринов директорам и частного дукера в 50 тысяч фунтов стерлингов Талейрану.86

Перед правящим триумвиратом стояло так много проблем, что большинство их недостатков можно было бы простить — по крайней мере, вечерком подкрепиться улыбками прекрасных женщин. Они предотвратили очередной финансовый крах, более настойчиво собирая традиционные налоги, восстанавливая исчезнувшие налоги, такие как транспортные сборы, и взимая новые налоги — на лицензии и марки, окна и двери. Они руководили нацией, раздираемой душой и телом, провинциями и классами, противоречивыми целями: дворяне и плутократы, вандейские католики, якобинцы-атеисты, бабелевские социалисты, купцы, требующие свободы, население, мечтающее о равенстве и живущее на грани голода; к счастью, хорошие урожаи 1796 и 1798 годов сократили очереди за хлебом.

Победа «либералов» над монархическими директорами в 1797 году была достигнута за счет поддержки радикалов. В качестве частичной платы за это триумфальное трио подвергло цензуре буржуазную прессу и театр, фальсифицировало выборы, проводило аресты без предупреждения и возобновило эбертистскую кампанию против религии. Воспитание молодежи было отобрано у монахинь и поручено светским преподавателям, которым было приказано не допускать в свое обучение никаких сверхъестественных идей.87 За двенадцать месяцев 1797–98 гг. из Франции было выслано 1448 священников, из Бельгии — 8235. Из 193 священнослужителей, депортированных на корабле «Декад», через два года в живых осталось только тридцать девять.88

Пока процветал внутренний конфликт, росла внешняя опасность. В Бельгии, Голландии и Рейнской области жадность Директории сделала из новых друзей новых врагов; налоги были высоки, молодежь сопротивлялась воинской повинности, принудительные займы приводили в ярость влиятельных людей, изъятие золота, серебра и предметов искусства у церквей отторгало как духовенство, так и народ. За три года Директория вывезла из этих земель и Италии два миллиарда ливров.89 После отъезда Бонапарта в Египет «Директория продолжала политику завоевания, а точнее, грабежа, занимая территории ради денег, грабя население, требуя «компенсаций» от местных правительств, превращая Францию в объект презрения».90 «Французская республика, — говорил монархист Малле дю Пан, — пожирает Европу лист за листом, как головку артишока. Она революционизирует народы, чтобы опустошить их, и опустошает их, чтобы прокормиться».91 Война стала выгодной, мир будет разорительным. Подозревая, что государственный корабль попадает в шторм, Талейран сложил с себя полномочия министра (20 июля 1798 года) и удалился, чтобы потратить свои богатства.92

Наполеон подал вдохновляющий пример того, как войну можно сделать платной, и его безрассудные операции отчасти стали причиной военных бед, постигших Францию в период упадка Директории. Он слишком быстро и поверхностно подчинил Италию французскому протекторату и оставил свои завоевания в руках подчиненных, которым не хватало его успокаивающей тонкости и дипломатического мастерства. Он слишком оптимистично рассчитывал на готовность новых итальянских республик заплатить Франции за свободу от Австрии. Он недооценил, с какой энергией Англия будет сопротивляться французской оккупации Мальты и Египта. Как долго будет сопротивляться разгромленная Турция приглашениям своих древних врагов, России и Австрии, присоединиться к ним в дисциплинировании этих революционеров-нуворишей? Как долго раздел Польши будет держать Россию, Пруссию и Австрию слишком занятыми на востоке, чтобы восстановить божественное право королей на западе?

Почти все монархи Европы следили за возможностью возобновить нападение на Францию. Они увидели его, когда Наполеон отправил себя и 35 000 лучших французских войск в Египет; они воспользовались им, когда эта армия, казалось, была надежно заперта в тюрьме благодаря победе Нельсона при Абукире. Царь Павел I принял избрание гроссмейстером Мальтийских рыцарей и обязался изгнать французов с этого важнейшего острова. Он предложил свою помощь Фердинанду IV в захвате Неаполя. Он мечтал найти дружественные порты для русских кораблей в Неаполе, на Мальте и в Александрии и тем самым сделать Россию средиземноморской державой. 29 декабря 1798 года он подписал союз с Англией. Когда император Франциск II предоставил свободный проход через австрийскую территорию для русской армии, двигавшейся к Рейну, Франция объявила Австрии войну (12 марта 1799 года). После этого Австрия присоединилась к России, Турции, Неаполю, Португалии и Англии во Второй коалиции против Франции.

Слабость Директории проявилась в этом конфликте, который она спровоцировала и могла предвидеть. Она запоздала с подготовкой, неудачно распорядилась военными финансами и неуклюже провела призыв. Она призвала 200 000 человек, но нашла только 143 000 из них годными к службе; из них только 97 000 повиновались призыву; тысячи из них дезертировали по дороге, так что только 74 000 добрались до своих полков. Там они обнаружили хаотичную нехватку одежды, снаряжения и оружия. Дух, который когда-то одушевлял армии республики, покинул этих людей, переживших годы национального беспорядка и разочарования. Безжалостная решимость и дисциплина, с которыми Комитет общественной безопасности планировал и вел войну в 1793 году, отсутствовали в Директории, возглавившей Францию в 1798 году.

Были и первые, обманчивые успехи. Пьемонт и Тоскана были завоеваны, оккупированы и обложены налогами. Победа короля Фердинанда IV, изгнавшего французов из Рима, была аннулирована французами под командованием Жана-Этьена Шампионне, которые вошли в Рим 15 декабря. Фердинанд и его двор с леди Гамильтон и двадцатью миллионами дукатов отступили в Палермо под защиту флота Нельсона. Шампионне захватил Неаполь и основал Парфенопейскую республику под протекторатом Франции. По мере продолжения войны, когда к русско-австрийско-английским войскам присоединялись новые контингенты, французские войска оказались в меньшинстве 320 000 против 170 000. Французским генералам, несмотря на блестящие операции Массены в Швейцарии, не хватало способности Бонапарта преодолеть численное превосходство с помощью стратегии, тактики и дисциплины. Журдан потерпел поражение при Штокахе (25 марта 1799 года), отступил к Страсбургу и подал в отставку. Шерер потерпел поражение при Маньяно (5 апреля), в беспорядке отступил, потерял почти всю свою армию и передал командование Моро. Затем прибыл настоящий «дьявольский человек» Александр Суворов с восемнадцатью тысячами русских и повел их и несколько австрийских дивизий в жестокую кампанию, отвоевывая у французов одну за другой области, которые Наполеон завоевал в 1796–97 годах; 27 апреля он победоносно вошел в Милан; Моро отступил в Геную; Цизальпинской республике Наполеона пришел ранний конец. Оставшись в Швейцарии в одиночестве со своей небольшой армией, Массена оставил свои завоевания и отошел к Рейну.

С легкостью вернув Ломбардию Австрии, Суворов выступил из Милана навстречу французским войскам, наступавшим из Неаполя и Рима; при Треббии (17–19 июня 1799 года) он так разгромил их, что до Генуи дошли лишь их разрозненные остатки. Парфенопейской республике пришел конец; Фердинанд вновь занял неаполитанский трон и установил режим террора, в ходе которого сотни демократов были преданы смерти. Жубер, поставленный командовать всеми уцелевшими французскими войсками в Италии, повел их против Суворова при Нови (15 августа); он безрассудно подверг себя опасности и был убит в самом начале сражения; французы сражались храбро, но напрасно; двенадцать тысяч из них пали на этом поле; и Франция, узнав об этой кульминационной катастрофе, поняла, что ее с таким трудом завоеванные границы рушатся и что русские Суворова могут скоро оказаться на французской земле. Воображение жителей Эльзаса и Прованса представляло его и его людей как «гигантских варваров», как приливную волну диких славян, нахлынувшую на города и деревушки Франции.

Страна, еще недавно гордившаяся своей мощью и победами, теперь находилась в состоянии смятения и страха, сравнимого с тем, что в 1792 году привело к сентябрьской резне. В Вандее снова вспыхнуло восстание; Бельгия восстала против своих французских владык; сорок пять из восьмидесяти шести департаментов Франции были близки к полному развалу власти и морали. Вооруженная молодежь сражалась с чиновниками, посланными призвать ее в армию; убивали муниципальных служащих и сборщиков налогов; сотни разбойников терроризировали торговцев и путешественников на городских улицах и проселочных дорогах; преступники одолевали жандармов, открывали тюрьмы, выпускали заключенных и пополняли их ряды; каждое поместье, аббатство и дом подвергались разграблению; «Большой террор» 1794 года вернулся. Народ надеялся на защиту со стороны людей, которых он послал в Париж; но Советы сдались Директории, а Директория казалась еще одной узурпировавшей власть олигархией, правящей с помощью подкупа, сутяжничества и силы.

В мае 1799 года некогда бывший аббат Сьес, который десять долгих лет назад вызвал Революцию вопросом «Что такое Третье сословие?» и ответил, что оно является и должно называть себя нацией, был извлечен из своей осторожной безвестности и избран в Директорию; поскольку, будучи составителем конституций, он отождествлялся с законом и порядком. Он согласился служить при условии, что Рюбель уйдет в отставку; Рюбель ушел в отставку, получив утешительное выходное пособие в 100 000 франков.93 18 июня сильное меньшинство якобинцев в обеих законодательных палатах заставило директоров Ларевельера, Трейльяра и Мерлена уступить свои места Луи-Жерому Гойеру, Жану-Франсуа Мулену и Роже Дюко. Фуше стал министром полиции, а Робер Линде — главой казначейства; оба были воскрешены из Комитета общественной безопасности. Вновь открылся Якобинский клуб в Париже, где звучали хвалебные отзывы о Робеспьере и Бабёфе.94

28 июня Законодательное собрание под влиянием якобинцев ввело принудительный заем в размере ста миллионов ливров в виде налога от тридцати до семидесяти пяти процентов на доходы выше умеренного уровня. Состоятельные граждане нанимали адвокатов, чтобы найти лазейки в законе, и с удовольствием выслушивали заговоры о свержении правительства. 12 июля якобинцы добились принятия закона о заложниках: каждой коммуне Франции предписывалось составить список местных жителей, связанных с объявленным вне закона дворянством, и держать их под наблюдением; за каждое совершенное ограбление этих заложников штрафовать; за каждое убийство «патриота» (лояльного существующему режиму) высылать четырех заложников. Этот указ был встречен криками ужаса со стороны высших классов и не вызвал никакого одобрения со стороны простонародья.

После десятилетия волнений, классовых противоречий, иностранных войн, политических потрясений, беззаконных трибуналов, тиранических расправ, казней и массовых убийств почти вся Франция устала от Революции. Те, кто с грустью вспоминал «старые добрые времена» Людовика XVI, считали, что только король может вернуть Францию к порядку и здравому смыслу. Те, кому было дорого католическое христианство, молились о том времени, когда их освободят от власти атеистов. Даже некоторые дипломированные скептики, отбросившие всякую веру в сверхъестественное, сомневались, что моральный кодекс, не подкрепленный религиозной верой, может противостоять необузданным страстям и антисоциальным импульсам, уходящим корнями в века неуверенности, охоты и дикости; многие родители, лишенные веры, отправляли своих детей в церковь, на молитву, исповедь и первое причастие как надежду на источник скромности, семейной дисциплины и душевного спокойствия. Крестьяне и буржуазные собственники, которые были обязаны своими землями революции и хотели их сохранить, стали ненавидеть правительство, которое так часто приходило облагать налогом их урожай или призывать в армию их сыновей. Городские рабочие требовали хлеба еще отчаяннее, чем до падения Бастилии; они видели купцов, фабрикантов, спекулянтов, политиков, директоров, живущих в роскоши; они стали смотреть на Революцию как на замену дворянства буржуазией в качестве хозяев и спекулянтов государства. Но и их буржуазные хозяева были недовольны. Небезопасные и запущенные дороги делали поездки и торговлю утомительными и опасными; принудительные займы и высокие налоги препятствовали инвестициям и предпринимательству; в Лионе тринадцать тысяч из пятнадцати тысяч магазинов были заброшены как неприбыльные, что добавило тысячи мужчин и женщин к числу безработных. Гавр, Бордо и Марсель были разрушены войной и последовавшей за ней британской блокадой. Уменьшающееся меньшинство, которое все еще говорило о свободе, вряд ли могло ассоциировать ее с Революцией, которая уничтожила столько свобод, приняла столько ужасающих законов и отправила столько мужчин и женщин в тюрьму или на гильотину. Женщины, за исключением жен, любовниц и дочерей старых и новых богачей, с тревогой переходили от одного торгового ряда к другому, гадая, не кончится ли запас товаров, не вернутся ли их сыновья, братья или мужья с войны, не закончится ли война вообще. Солдаты, привыкшие к насилию, воровству и ненависти, страдавшие не только от поражений, но и от нехватки и некачественного снабжения, были омрачены постоянными разоблачениями коррупции в людях, которые их вели, кормили и одевали; вернувшись домой или в Париж, они обнаружили такую же нечестность в обществе, торговле, промышленности, финансах и правительстве; почему они должны позволить убить себя ради такой запятнанной мечты? Мираж светлого нового мира отступал и исчезал по мере того, как Революция шла вперед.

На некоторое время настроение подняли новости о том, что союзники поссорились и разошлись, были отбиты в Швейцарии и Нидерландах; что Массена вернул себе инициативу и разрезал русскую армию надвое под Цюрихом (26 августа 1799 года), что ужасные славяне отступили, а Россия покинула коалицию. Французы начали задумываться, а что если какой-нибудь способный генерал вроде Массены, Моро, Бернадота или, лучше всего, Бонапарта, благополучно вернувшегося из Египта, введет батальон в Париж, вышвырнет оттуда политиков и обеспечит Франции порядок и безопасность, пусть даже ценой свободы? Большинство французов пришли к выводу, что только централизованное правительство под руководством одного авторитетного лидера может положить конец хаосу революции и обеспечить стране порядок и безопасность цивилизованной жизни.

VIII. НАПОЛЕОН ПРИНИМАЕТ КОМАНДОВАНИЕ: 18-Й БРЮМЕРА (9 НОЯБРЯ) 1799 ГОДА

Сьес согласился. Изучая своих коллег-директоров, он увидел, что ни один из них — даже хитрый Баррас — не обладает тем сочетанием интеллекта, видения и воли, которое необходимо для приведения Франции к здравому смыслу и единству. Он был беременен конституцией, но ему нужен был генерал, который помог бы ему в ее рождении и служил бы ему рукой. Он думал о Жубере, но теперь Жубер был мертв. Он послал за Моро и почти уговорил его стать «человеком на коне»; но когда они узнали, что Наполеон возвращается из Египта, Моро сказал Сьезе: «Вот ваш человек; он совершит ваш переворот гораздо лучше, чем это мог бы сделать я».95 Сьес размышлял: Наполеон мог быть этим человеком, но примет ли он Сьеса и новую конституцию в качестве своих проводников?

13 октября директора сообщили советам, что Бонапарт высадился у Фрежюса; члены советов поднялись в знак одобрения. Три дня и ночи жители Парижа праздновали эту новость, пили в тавернах и пели на улицах. В каждом городе на пути от побережья до столицы народ и его хозяева выходили приветствовать человека, который казался им символом и залогом победы; они еще не слышали о поражении в Египте. В некоторых центрах, сообщала газета Moniteur, «толпа была такой, что движение было затруднено».96 В Лионе в его честь была поставлена пьеса, а оратор сказал ему: «Иди и сразись с врагом, победи его, и мы сделаем тебя королем».97 Но маленький генерал, молчаливый и мрачный, думал, как ему поступить с Жозефиной.

Добравшись до Парижа (16 октября), он сразу же отправился в дом, который купил на улице, переименованной в его честь в Рю де ла Виктуар. Он надеялся найти там свою неверную жену и вычеркнуть ее из своей жизни. Но ее там не оказалось, причем по двум причинам. Во-первых, 21 апреля 1799 года, пока он осаждал Акко, она купила поместье Мальмезон площадью 300 акров в десяти милях вниз по Сене от Парижа; Баррас выдал ей 50 000 франков в качестве первоначального взноса в размере 300 000 франков, и капитан Ипполит Шарль стал ее первым гостем в просторном шато.98 Во-вторых, за четыре дня до этого она вместе с дочерью покинула Париж и отправилась в Лион, надеясь встретить по дороге Бонапарта. Когда Жозефина и Гортензия обнаружили, что Наполеон выбрал альтернативный маршрут, они повернули назад, хотя их буквально тошнило от поездки, и проделали путь в двести миль до столицы. В это время ее престарелый свекор, маркиз де Богарне, пришел к Наполеону, чтобы заступиться за нее: «Каковы бы ни были ее недостатки, забудьте их; не бросайте позор на мою белую голову и на семью, которая почитает вас».99 Братья Бонапарта убеждали его развестись с женой, поскольку его семья возмущалась ее властью над ним; но Баррас предупредил его, что публичный скандал повредит его политической карьере.

Когда измученные мать и дочь прибыли на улицу Виктуар, 3 (18 октября), Эжен встретил их на лестничной площадке и предупредил, чтобы они ожидали бури. Предоставив ему заниматься сестрой, Жозефина поднялась по лестнице и постучала в дверь комнаты Наполеона. Он ответил, что решил больше никогда ее не видеть. Она опустилась на ступеньки и рыдала до тех пор, пока Эжен и Гортензия не подняли ее и не повели обратно, чтобы обратиться с совместным призывом. Позднее Наполеон рассказывал: «Я был глубоко взволнован. Я не мог вынести рыданий этих двух детей. Я спрашивал себя, должны ли они стать жертвами неудач своей матери? Я протянул руку, схватил Эжена за руку и притянул его к себе. Потом пришла Гортензия… со своей матерью….. Что тут можно было сказать? Нельзя быть человеком, не будучи наследником человеческих слабостей».100

В те задумчивые дни он держался подальше от посторонних глаз; он знал, что публичный человек не должен быть слишком публичным. Как дома, так и за границей он носил гражданскую одежду, чтобы отвести слухи о том, что армия планирует захватить власть. Он нанес два визита: один — чтобы засвидетельствовать свое почтение восьмидесятилетней мадам Гельветий в Отей, другой — в Институт. Там он говорил о том, что египетская экспедиция была предпринята в значительной степени в интересах науки; Бертолле и Монж поддержали его; Лаплас, Лагранж, Кабанис и многие другие слушали его как ученого и философа.101 На этом собрании он столкнулся с Сьесом и покорил его одним замечанием: «У нас нет правительства, потому что у нас нет конституции, или, по крайней мере, нет той, которая нам нужна; ваш гений должен дать нам ее».102

Вскоре его дом стал центром секретных переговоров. Он принимал посетителей от левых и правых. Он обещал якобинцам сохранить республику и защищать интересы масс; но также, как он позже откровенно заявил, «я принимал агентов Бурбонов».103 Однако он держался в стороне от всех фракций, особенно от армии. Генерал Бернадотт, у которого были некоторые намерения самому возглавить правительство, советовал ему держаться подальше от политики и довольствоваться другим военным командованием. Наполеон с большим удовольствием прислушивался к мнению гражданских лиц, таких как Сьез, которые советовали ему взять на себя управление страной и ввести в действие новую конституцию. Для этого, возможно, придется отступить или нарушить пару законов; но Совет древних, встревоженный якобинским возрождением, не преминул бы согласиться на небольшую незаконность; а Совет пятисот, несмотря на сильное якобинское меньшинство, недавно избрал Люсьена Бонапарта своим президентом. Из пяти директоров Сьес и Дюко присягнули Наполеону; Талейран взялся убедить Барраса уйти в отставку на лаврах и награбленном; Гойер, президент Директории, был наполовину влюблен в Жозефину и мог быть обездвижен ее улыбкой.104 Некоторые банкиры, вероятно, прислали заверения в дружеских франках.105

В первую неделю ноября по Парижу пронесся слух, что якобинцы готовят восстание населения. Мадам де Сталь отнеслась к этому сообщению достаточно серьезно, чтобы подготовиться к быстрому отъезду в случае вспышки насилия.106 9 ноября (знаменитый восемнадцатый день месяца брюмера) Совет древних, используя свои конституционные полномочия, приказал и себе, и Совету пятисот перенести свои собрания на следующий день в королевский дворец в пригороде Сен-Клу. Расширяя свои конституционные полномочия, он назначил Бонапарта командующим парижским гарнизоном и приказал ему немедленно явиться к Древним в Тюильри и принести присягу. Он пришел в сопровождении шестидесяти офицеров и дал клятву в достаточно общих выражениях, чтобы допустить некоторую свободу последующего толкования: «Мы хотим республику, основанную на свободе, равенстве и священных принципах национального представительства. Мы получим ее, клянусь!»107

Выйдя из зала, он сказал собравшимся войскам: «Армия воссоединилась со мной, а я воссоединился с Легислатурным корпусом». В этот момент некто Ботто, секретарь Барраса, принес Наполеону послание от некогда могущественного Директории с просьбой обеспечить безопасный выезд из Парижа. Голосом, который, как он надеялся, услышат солдаты и мирные жители, Наполеон ошеломил бедного Ботто апострофом, который был почти смертным приговором Директории: «Что вы сделали с этой Францией, которую я оставил вам в ее полном великолепии? Я оставил вам мир, а нашел войну; я оставил вам победы, а нашел поражения! Я оставил вам миллионы из Италии; я нахожу повсюду разорение и несчастье. Что вы сделали со ста тысячами французов, которых я знал, моими товарищами по славе? Они мертвы».

Садисты Наполеона не знали, что некоторые из этих строк он позаимствовал у якобинца из Гренобля; они почувствовали их силу и долго хранили их в памяти как оправдание переворота, который должен был последовать. Затем, опасаясь, что его слова вызовут враждебность Барраса, он отвел Ботто в сторону и заверил его, что его личные чувства по отношению к Директории остались неизменными.108 Он сел на лошадь, осмотрел войска и вернулся к Жозефине, весь трепеща от своего ораторского успеха.

10 ноября генерал Лефевр привел пятьсот человек парижского гарнизона в Сен-Клу и разместил их возле королевского дворца. За ними последовали Наполеон и несколько его любимых офицеров, а за ними — Сьез, Дюко, Талейран, Буррьенн. Они наблюдали, как Совет древних собирался в Марсовой галерее, а Совет пятисот — в прилегающей Оранжерее. Как только Люсьен Бонапарт призвал Пятисотню к порядку, его встретили протестами против присутствия солдат вокруг дворца; раздались возгласы: «Нет диктатуре! Долой диктаторов! Мы, здесь свободные люди; штыки нас не пугают!» Было внесено предложение, чтобы каждый депутат вышел на трибуну и громко повторил свою клятву защищать конституцию. Так и было сделано, и голосование неспешно продолжалось до четырех часов дня.

Древние тоже не торопились, считая, что нужно дождаться предложений от Пятисот. Наполеон, сидевший в соседней комнате, опасался, что, если в ближайшее время не будут приняты решительные меры, его дело будет проиграно. Между Бертье и Буррьеном он пробрался к трибуне Древних и попытался побудить этих стариков к действию. Но он, столь красноречивый в прокламациях и столь решительный в разговорах, был слишком переполнен эмоциями и идеями, чтобы выступить с упорядоченным обращением к законодательному органу. Он говорил отрывисто, резко, почти бессвязно:

Вы находитесь на вулкане!..Позвольте мне говорить со свободой солдата…. Я был спокоен в Париже, когда вы призвали меня исполнить ваш приказ…. Я собрал своих товарищей; мы прилетели к вам на помощь…. Люди покрывают меня клеветой; они говорят о Цезаре, о Кромвеле, о военном правительстве…. Время поджимает; необходимо принять срочные меры…. У Республики нет правительства; остался только Совет древних. Пусть он принимает меры, пусть он говорит; я буду вашим представителем в действии. Давайте спасем свободу! Сохраним равенство!109

Депутат прервал его: «А конституция?». Наполеон ответил с гневной страстью: «Конституция? Вы сами ее разрушили; вы нарушили ее восемнадцатого фруктидора, двадцать второго флореаля, тридцатого прериаля. Он больше не вызывает ни у кого уважения». Когда его попросили назвать людей, стоявших за предполагаемым якобинским заговором, он назвал Барраса и Мулена; когда его попросили привести доказательства, он замялся и не смог придумать ничего более убедительного, чем обращение к солдатам, стоявшим у входа: «Вы, мои храбрые товарищи, которые меня сопровождают, храбрые гренадеры… если какой-нибудь оратор, привезенный иностранцем, осмелится произнести слова Hors la loi, пусть молния войны мгновенно сокрушит его».110 Вопросы и возражения захлестнули оратора, его слова становились все более путаными, на помощь ему пришли помощники и вывели его из зала.111 Казалось, он погубил свое предприятие.

Он решил повторить попытку и на этот раз встретиться с врагом напрямую — с «Пятью сотнями», окрашенными в цвета якобинцев. В сопровождении четырех гренадеров он вошел в Оранжерею. Депутаты были возмущены военной демонстрацией; в зале раздались крики «À bas le dictateur! Λ bas le tyran! Hors la loi! [Объявить его вне закона!»; именно этот возглас ускорил падение и смерть Робеспьера. Было внесено предложение объявить Наполеона вне закона; Люсьен Бонапарт, председатель, отказался поставить его на голосование; передав председательство в Пятисотнице своему другу, он взошел на трибуну и выступил в защиту брата. Возбужденные депутаты окружили Наполеона. «Разве за это вы одержали свои победы?» — спросил один из них; другие прижались к нему так тесно, что он был близок к обмороку; гренадеры протиснулись к нему и вывели его из зала. Оживленный свежим воздухом, он сел на коня и обратился к солдатам, которые стояли, изумленно глядя на его разорванную одежду и взъерошенные волосы. «Солдаты, могу ли я рассчитывать на вас?» — спросил он. «Да», — ответили многие, но другие колебались. Наполеон снова был в замешательстве; его грандиозный замысел снова казался разрушенным.

Его спас брат. Люсьен, спеша из Оранжери, вскочил на ближайшую лошадь, поскакал рядом с Наполеоном и заговорил с дезорганизованными гвардейцами властно, красноречиво и со значительным уклоном в правду:

Как председатель Совета Пятисот я заявляю вам, что огромное большинство Совета в данный момент терроризируется некоторыми вооруженными шпильками представителями, которые осаждают трибуну и угрожают смертью своим коллегам….. Я заявляю, что эти дерзкие разбойники, несомненно, оплаченные Англией, восстали против Совета Древних и осмелились заговорить об объявлении вне закона генерала, которому поручено исполнять указ Древних….. Я возлагаю на воинов ответственность за доставку большинства их представителей. Генералы, солдаты, граждане, вы должны признать законодателями Франции только тех, кто склоняется ко мне. Что же касается тех, кто упорно продолжает оставаться в Оранжерее, то пусть их изгонит сила.112

Люсьен выхватил шпагу, приставил ее к груди Наполеона и поклялся, что если его брат когда-нибудь посягнет на свободу французского народа, то он убьет его собственной рукой.

Тогда Наполеон отдал приказ забить барабаны, войскам войти в Оранжерею и разогнать непокорных депутатов. Мюрат и Лефевр с криками понеслись вперед; за ними шли гренадеры с криками: «Браво! За якобинцев! За 93-й год! Это переход Рубикона!» Когда депутаты увидели, что на них надвигаются штыки, большинство из них разбежались, некоторые выпрыгнули из окон; меньшинство собралось вокруг Люсьена. Этот торжествующий церемониймейстер направился к Древним и объяснил им, что в Пятисотне произошла целительная чистка. Древние, радуясь, что выжили, приняли декрет о замене Директории тремя «временными консулами» — Бонапартом, Сьесом и Дюко. Около ста человек из Пятисот были объединены во вторую палату. Затем обе палаты объявили перерыв до 20 февраля 1800 года, оставив консулов писать новую конституцию и управлять Францией. «Завтра, — сказал Наполеон Бурриену, — мы будем спать в Люксембурге».113

ГЛАВА VI. Жизнь в условиях революции 1789–99

I. НОВЫЕ КЛАССЫ

ЗДЕСЬ мы остановим время в его беге и посмотрим на народ, страдающий от сосредоточенной истории. Как и двадцать лет между переходом Цезаря через Рубикон и воцарением Августа (49–29 гг. до н. э.), двадцать шесть лет между взятием Бастилии и окончательным отречением Наполеона (1789–1815 гг.) были столь же богаты памятными событиями, как и столетия в менее судорожные и перестраивающиеся периоды. Тем не менее, под сотрясениями правительства, текучкой институтов и возвышениями гения, элементы и милости цивилизации продолжали существовать: производство и распределение пищи и товаров, поиск и передача знаний, дисциплина инстинкта и характера, обмен привязанностями, смягчение труда и раздоров с помощью искусства, письма, благотворительности, игры и песни; преобразования воображения, веры и надежды. И действительно, разве не в этом заключалась реальность и непрерывность истории, по сравнению с которой поверхностные волнения правителей и героев были случайными и мимолетными контурами сна?

1. Крестьянство. В 1789 году многие из них все еще были поденщиками или издольщиками, обрабатывающими чужую землю; но к 1793 году половина земли Франции принадлежала крестьянам, большинство из которых купили свои участки по выгодным ценам из конфискованных церковных владений; и все крестьяне, кроме немногих, освободились от феодальных повинностей. Стимул собственности превращал труд из каторги в самоотверженность, ежедневно пополняя излишки, на которые строились дома и удобства, церкви и школы — если только удавалось умилостивить или обмануть сборщика налогов. Налоги можно было платить ассигнациями — государственными бумажными деньгами — по их номинальной стоимости, а товары можно было продавать за ассигнации, умноженные в сто раз и равные их номинальной стоимости. Никогда еще французская земля не обрабатывалась так рьяно и плодотворно.

Это освобождение самого многочисленного класса в теперь уже бескастовом обществе стало самым заметным и долговременным эффектом Революции. Эти крепкие кормильцы стали самыми сильными защитниками Революции, ведь она дала им землю, которую могла отнять реставрация Бурбонов. По той же причине они поддержали Наполеона и в течение пятнадцати лет отдавали ему половину своих сыновей. Как гордые собственники, они политически связали себя с буржуазией и на протяжении всего XIX века служили консервативным балластом во время повторяющихся пароксизмов государства.

Приверженец равенства прав, Конвенция (1793) отменила первородство и постановила, что имущество должно быть завещано в равных долях всем детям наследодателя, включая внебрачных, но признанных отцом. Это законодательство имело важные результаты, моральные и экономические: не желая обрекать своих наследников на бедность периодическими разделами наследства между многими детьми, французы культивировали старое искусство ограничения семьи. Крестьяне оставались зажиточными, но население Франции росло медленно в течение XIX века — с 28 миллионов в 1800 году до 39 миллионов в 1914 году, в то время как население Германии выросло с 21 миллиона до 67 миллионов.1 Процветая на земле, французские крестьяне медленно перебирались в города и на фабрики; поэтому Франция оставалась преимущественно сельскохозяйственной страной, в то время как Англия и Германия развивали промышленность и технологии, преуспевали в войне и доминировали в Европе.

2. Пролетариат. Бедность сохранялась и была наиболее острой среди безземельных крестьян, шахтеров, рабочих и ремесленников в городах. Люди копались в земле, чтобы найти металлы и минералы для промышленности и войны; селитра была необходима для пороха, а уголь все больше заменял дерево в качестве генератора движущей силы. Города были яркими и оживленными днем и темными и приглушенными ночью до 1793 года, когда в Париже коммуны установили уличное освещение. Ремесленники работали в своих лавках при свечах, торговцы выставляли, а разносчики продавали свои товары; в центре — открытый рынок, рядом с вершиной — замок и церковь, на окраинах — фабрика или две. Гильдии были упразднены в 1791 году, и Национальное собрание объявило, что отныне каждый человек должен быть «свободен заниматься тем делом, той профессией, искусством или ремеслом, которые он может выбрать».2 Закон Ле Шапель» (1791 г.) запрещал рабочим объединяться для совместных экономических действий; этот запрет действовал до 1884 года. Забастовки были запрещены, но были частыми и спорадическими.3 Рабочие боролись за то, чтобы их зарплата не уменьшалась из-за инфляции валюты; в целом, однако, они поддерживали рост цен.4 После падения Робеспьера работодатели ужесточили свой контроль, и положение пролетариата ухудшилось. К 1795 году санкюлоты были так же бедны и измучены, как и до революции. К 1799 году они потеряли веру в Революцию, а в 1800 году с надеждой подчинились диктатуре Наполеона.

3. Буржуазия победила в революции, потому что у нее было больше денег и мозгов, чем у аристократии и плебса. Она выкупила у государства наиболее доходные части имущества, конфискованного у церкви. Буржуазное богатство не было привязано к неподвижной земле; его можно было переносить с места на место, от цели к цели, от человека к человеку и из любого места к любому законодателю. Буржуазия могла оплачивать войска, правительства и восставшие толпы. Она приобрела опыт управления государством; она знала, как собирать налоги, и влияла на казначейство через свои займы. Она была более образована в практическом отношении, чем дворянство или духовенство, и была лучше подготовлена к управлению обществом, в котором деньги были кровью. Оно смотрело на бедность как на наказание за глупость, а на собственное богатство — как на справедливую награду за прилежание и ум. Оно не принимало в расчет правительство санкюлотов; оно осуждало прерывание работы правительства пролетарскими восстаниями как нетерпимую дерзость. Было решено, что, когда шум и ярость революции утихнут, буржуазия станет хозяином государства.

Во Франции была скорее коммерческая, чем промышленная буржуазия. Здесь не было такой замены ферм пастбищами, как в то время, когда английские крестьяне уходили с полей в города, чтобы сформировать дешевую рабочую силу для фабрик; а британская блокада препятствовала развитию во Франции экспортной торговли, которая могла бы поддержать растущую промышленность. Поэтому фабричная система развивалась во Франции медленнее, чем в Англии. В Париже, Лионе, Лилле, Тулузе… существовали значительные капиталистические организации, но большая часть французской промышленности все еще находилась на стадии ремесла и цеха, и даже капиталисты делегировали большую часть ручного труда в сельские или другие дома. За исключением авторитарных вспышек в военное время и некоторых якобинских заигрываний с социализмом, революционное правительство приняло физиократическую теорию свободного предпринимательства как наиболее стимулирующую и продуктивную экономическую систему. Мирные договоры с Пруссией в 1795 году и Австрией в 1797 году сняли ограничения на экономику, и французский капитализм, как и английский и американский, вступил в XIX век с благословениями правительства, которое управляло меньше всего.

4. Аристократия потеряла всякую власть над экономикой и правительством. Большинство ее представителей все еще оставались эмигрантами, живущими за границей на унизительных работах; их имущество было конфисковано, доходы прекратились. Из тех дворян, которые остались или вернулись, многие были гильотинированы, некоторые присоединились к Революции, остальные до 1794 года скрывались в шаткой безвестности и постоянных преследованиях в своих поместьях. При Директории эти ограничения были ослаблены, многие эмигранты вернулись, некоторые вернули часть своего имущества, и к 1797 году многие голоса шептали, что только монархия, поддерживаемая и контролируемая функционирующей аристократией, может восстановить порядок и безопасность во французской жизни. Наполеон согласился с ними, но по-своему и в свое время.

5. Религия во Франции, когда Революция близилась к завершению, училась обходиться без помощи государства. Протестанты, составлявшие в то время пять процентов населения, были освобождены от всех гражданских ограничений; ограниченная свобода вероисповедания, предоставленная им Людовиком XVI в 1787 году, была дополнена Конституцией 1791 года. Декрет от 28 сентября 1791 года распространил все гражданские права на евреев Франции и поставил их на юридическое равенство со всеми остальными гражданами.

Католическое духовенство, ранее бывшее первым сословием, теперь страдало от враждебности вольтеровского антиклерикального правительства. Высшие классы утратили веру в доктрины Церкви; средние классы приобрели большую часть ее земельных богатств; к 1793 году собственность Церкви, когда-то оценивавшаяся в два с половиной миллиарда ливров,5 было продано ее врагам. В Италии папство лишилось своих государств и их доходов, а Пий VI стал пленником. Тысячи французских священников бежали в другие страны, и многие из них жили на протестантскую милостыню.6 Сотни церквей были закрыты, а их сокровища конфискованы. Церковные колокола замолчали или были переплавлены. Вольтер и Дидро, Гельвеций и д'Ольбах, по-видимому, выиграли свою войну против церкви.

Победа не была однозначной. Церковь потеряла свое богатство и политическую власть, но ее жизненно важные корни остались в преданности духовенства, нуждах и надеждах народа. Многие мужчины в больших городах отступили от веры, но почти все стали прихожанами на Рождество и Пасху, а в разгар революции (май 1793 года), когда священник нес освященную Святыню по парижской улице, все зрители (по словам очевидца) — «мужчины, женщины и дети — упали на колени в знак обожания».7 Даже скептики, должно быть, ощущали завораживающий эффект церемонии, неувядающую красоту сказки; и, возможно, они размышляли над «пари» Паскаля — что верить разумно, поскольку в конце концов верующий ничего не потеряет, а неверующий — все, если окажется неправ.

При Директории французская нация была разделена между народом, медленно возвращающимся к своей традиционной вере, и правительством, решившим установить с помощью закона и образования чисто светскую цивилизацию. 8 октября 1798 года очищенная и вновь радикальная Директория разослала всем учителям департаментских школ следующие инструкции:

Вы должны исключить из своего преподавания все, что относится к догмам или обрядам какой-либо религии или секты. Конституция, конечно, терпима к ним, но преподавание их не является частью общественного образования и никогда не сможет им стать. Конституция основана на общечеловеческой морали; и именно эта мораль всех времен, всех мест, всех религий — этот закон, выгравированный на скрижалях человеческой семьи, — именно он должен быть душой вашего преподавания, предметом ваших наставлений и связующим звеном ваших занятий, как он является связующим узлом общества.8

Здесь, как ясно сказано, стояла одна из самых трудных задач Революции, как и одна из трудных задач нашего времени: построить общественный порядок на основе системы морали, не зависящей от религиозных убеждений. Наполеон признал это предложение неосуществимым, Америка осталась верна ему до наших дней.

6. Образование. Таким образом, государство забрало у церкви контроль над школами и стремилось сделать их питомником интеллекта, морали и патриотизма. 21 апреля 1792 года Кондорсе, будучи председателем департамента народного просвещения, представил Законодательному собранию исторический доклад с призывом реорганизовать систему образования, чтобы «постоянно растущий прогресс просвещения мог открыть неисчерпаемый источник помощи нашим нуждам, средств для лечения наших недугов, средств для индивидуального счастья и общего процветания».9 Война отсрочила осуществление этого идеала, но 4 мая 1793 года Кондорсе вновь обратился к нему, хотя и на более узкой основе. «Страна, — говорил он, — имеет право воспитывать своих собственных детей; она не может доверить это доверие ни семейной гордости, ни предрассудкам отдельных людей….. Образование [должно быть] общим и равным для всех французов…. Мы накладываем на него печать великого характера, аналогичного природе нашего правительства и возвышенным доктринам нашей республики».10 Эта формулировка, казалось, заменяла одну форму индоктринации другой — националистической вместо католической; национализм должен был стать официальной религией. 28 октября 1793 года Конвенция постановила, что ни один церковный деятель не может быть назначен учителем в государственных школах. 19 декабря он провозгласил, что все начальные школы должны быть бесплатными, а их посещение стало обязательным для всех мальчиков. Девочки должны были получать образование от своих матерей, в монастырях или у воспитателей.

Реорганизация средних школ должна была дождаться мира, но уже 25 февраля 1794 года Конвенция приступила к созданию «Центральных школ», которые должны были стать департаментскими лицеями, или гимназиями, будущего. Были открыты специальные школы для шахт, общественных работ, астрономии, музыки, искусств и ремесел, а 28 сентября 1794 года начала свою престижную карьеру Политехническая школа. Французская академия была подавлена 8 августа 1793 года как прибежище старых реакционеров, но 25 октября 1795 года Конвент открыл Национальный институт Франции, в который должны были войти различные академии для поощрения и регулирования всех наук и искусств. Здесь собрались ученые и исследователи, которые продолжили интеллектуальные традиции Просвещения и придали долгосрочное значение походу Наполеона в Египет.

7. Четвертая власть» — журналисты и пресса — возможно, даже больше, чем школа, повлияла на формирование сознания и настроения Франции в эти яркие годы. Жители Парижа и, в меньшей степени, Франции каждый день с жадностью поглощали газетную бумагу. Сатирические издания процветали, понося политиков и прохвостов на радость обывателям. Революция в Декларации прав человека обязалась поддерживать свободу прессы; она делала это на протяжении всего периода правления Национального и Учредительного собраний (1789–91); но по мере того как накалялась партийная борьба, каждая сторона сигнализировала о своих победах, ограничивая публикации своих врагов; в итоге свобода прессы умерла вместе с казнью короля (21 января 1793 года). 18 марта Конвент принял решение о смертной казни для «любого, кто предложит аграрный закон или любой закон, подрывающий территориальную, торговую или промышленную собственность»; а 29 марта торжествующие царедворцы убедили Конвент принять решение о смертной казни для «любого, кто будет осужден за сочинение или печатание произведений или сочинений, которые могут спровоцировать… восстановление королевской власти или любой другой власти, вредящей суверенитету народа».11 Робеспьер долгое время защищал свободу прессы, но, отправив на гильотину Эбера, Дантона и Десмулена, он покончил с журналами, которые их поддерживали. Во время террора исчезла всякая свобода слова, даже в Конвенте. В 1796 году Директория восстановила свободу печати, но через год отменила ее после государственного переворота 18 фруктидора и выслала редакторов сорока двух журналов.12 Свобода слова и печати не была уничтожена Наполеоном; она была мертва, когда он пришел к власти.13

II. НОВАЯ МОРАЛЬ

1. Мораль и право

Отбросив религиозную основу морали — любовь и страх перед бдительным, регистрирующим, вознаграждающим и наказывающим Богом и повиновение приписываемым ему законам и заповедям, — освобожденные духи Франции не нашли никакой защиты, кроме этических отголосков своих отброшенных верований, против своих самых старых, самых сильных, самых индивидуалистических инстинктов, укоренившихся в них за первобытные века голода, жадности, незащищенности и раздоров. Оставив христианскую этику своим женам и дочерям, они стали искать новую концепцию, которая могла бы послужить моральным якорем в море неспокойных людей, не боявшихся ничего, кроме силы. Они надеялись найти ее в гражданственности — гражданственности в смысле принятия обязанностей, а также привилегий принадлежности к организованному и защищающему обществу; в каждом моральном выборе человек, в обмен на эту защиту и многие коммунальные услуги, должен признать благо общества главенствующим законом — salus populi suprema lex. Это была благородная попытка установить естественную этику. Пройдя через христианские века, депутаты-философы — Мирабо, Кондорсе, Верньо, Ролан, Сен-Жюст, Робеспьер — нашли в классической истории или легендах образцы, которые они искали: Леонид, Эпаминондас, Аристид, Бруты, Катос и Сципион; это были люди, для которых патриотизм был суверенной обязанностью, так что человек мог с полным правом убить своих детей или родителей, если считал это необходимым для блага государства.

Первый раунд революционеров довольно успешно справился с новой моралью. Второй раунд начался 10 августа 1792 года: парижские народные массы свергли Людовика XVI и взяли на себя безответственный абсолютизм власти. При старом режиме некоторые милости аристократии, некоторые штрихи гуманизма, проповедуемого философами и святыми, смягчали естественную склонность людей к грабежам и нападениям друг на друга; но теперь последовали сентябрьские резни, казнь короля и королевы, распространение Террора и гильотины, что одна из жертв, мадам Ролан, описала как «огромную Голгофу резни».14 Лидеры революции стали наживаться на войне, заставляя освобожденные регионы платить за «Права человека»; французским армиям было велено жить на завоеванных территориях; художественные сокровища освобожденных или побежденных принадлежали победоносной Франции. Тем временем законодатели и армейские офицеры вступали в сговор с поставщиками, чтобы обмануть правительство и войска. В экономике laissez-faire производители, дистрибьюторы и потребители старались обмануть друг друга или уклониться от максимально допустимой цены или заработной платы. Эти или аналогичные им виды мошенничества, конечно, существовали уже несколько тысячелетий до Революции; но в попытках контролировать их новая мораль гражданского общества казалась столь же беспомощной, как и страх перед богами.

По мере того как Революция усиливала неуверенность в жизни и нестабильность законов, растущее напряжение в народе выражалось в преступности, и люди искали отвлечения в азартных играх. Дуэли продолжались, но уже реже, чем раньше. Азартные игры были запрещены эдиктами 1791 и 1792 годов, но тайные maisons de jeu множились, и к 1794 году в Париже насчитывалось три тысячи игорных домов.15 Во времена изобилия высшего класса в годы Директории люди ставили на кон крупные суммы, и многие семьи были разорены поворотом колеса. В 1796 году Директория вступила в игру, восстановив Национальную лотерею. В петиции к Конвенту Тюильрийская секция Парижской коммуны просила принять закон, подавляющий все игорные дома и публичные дома. «Без нравственности, — утверждала она, — не может быть закона и порядка; без личной безопасности — свободы».16

Революционные правительства пытались создать новую систему законов для народа, возбужденного, буйного, лишенного моральных и правовых устоев в результате падения веры и смерти короля. Вольтер призывал к полному пересмотру французского законодательства и объединению 360 провинциальных или окружных кодексов в единый свод для всей Франции. Этот призыв не был услышан среди шума революции; пришлось ждать Наполеона. В 1780 году Академия Шалон-сюр-Марн предложила приз за лучшее сочинение на тему «Лучший способ смягчить суровость французского уголовного законодательства, не подвергая опасности общественную безопасность».17 В ответ Людовик XVI отменил пытки (1780), а в 1788 году объявил о своем намерении пересмотреть все французское уголовное законодательство и создать единый национальный кодекс; кроме того, «мы будем искать все способы смягчения суровости наказаний без ущерба для общественного порядка». Консервативные юристы, господствовавшие в то время в парламентах Парижа, Меца и Безансона, выступили против этого плана, и король, борясь за свою жизнь, отложил его.

В каирах, представленных Генеральным штатам в 1789 году, содержался призыв к проведению ряда правовых реформ: судебные процессы должны быть публичными, обвиняемым должна быть предоставлена помощь адвоката, письма де кэше должны быть запрещены, должен быть установлен суд присяжных. В июне король объявил об отмене lettres de cachet, а другие реформы вскоре были приняты Учредительным собранием. Была восстановлена система присяжных, существовавшая в средневековой Франции. Законодатели теперь были достаточно невосприимчивы к церковному влиянию и внимательны к потребностям бизнеса, чтобы 3 октября 1789 года (спустя столетия) провозгласить, что взимание процентов не является преступлением. Два закона 1794 года освободили всех рабов во Франции и ее колониях и предоставили неграм права французских граждан. На том основании, что «абсолютно свободное государство не может допустить в своем лоне ни одной корпорации», различные законы 1792–94 годов запретили все братства, академии, литературные общества, религиозные организации и деловые ассоциации. Как ни странно, якобинские клубы были пощажены, но рабочие союзы были запрещены. Революция стремительно заменяла абсолютного монарха всемогущим государством.

Разнообразие старого законодательства, принятие новых законов и усложнение деловых отношений способствовали росту числа юристов, которые теперь заменили духовенство в качестве первого сословия. После роспуска парлементов они не были формально организованы, но их знание закона во всех его лазейках и юридической процедуры во всех ее приспособлениях и проволочках давало им силу, которую государству — самому по себе конгломерату юристов — было трудно контролировать. Граждане начали протестовать против задержек в законе, тонкостей адвокатов и дорогостоящего законодательства, которое делало нереальным равенство всех граждан перед судом.18 Сменявшие друг друга ассамблеи пытались принять различные меры, чтобы сократить число и власть адвокатов. В ярости антиадвокатских законов они подавили нотариусов (23 сентября 1791 года), закрыли все юридические школы (15 сентября 1793 года) и постановили (24 октября 1793 года): «Адвокатская контора упраздняется, но тяжущиеся могут уполномочивать простых мандатариев представлять их интересы».19 Эти постановления, которые часто нарушались, оставались в силе до тех пор, пока Наполеон не восстановил адвокатов 18 марта 1800 года.

Революция добилась больших успехов в реформировании уголовного кодекса. Процедуры стали более публичными; было покончено (на некоторое время) с тайной допросов и анонимностью свидетелей. Тюрьмы перестали быть главным орудием пыток; во многих тюрьмах заключенным разрешили приносить книги и мебель, а также оплачивать привозные обеды; подозреваемые, но еще не осужденные, могли навещать друг друга, играть в игры,20 Мы слышали о некоторых теплых романах, например, о романе заключенной Жозефины де Богарне с заключенным генералом Хоше. Конвент, санкционировавший сотни казней, на своем заключительном заседании (26 октября 1795 года) объявил: «Смертная казнь будет отменена на всей территории Французской республики со дня провозглашения мира».

Тем временем Революция могла заявить, что усовершенствовала метод смертной казни. В 1789 году доктор Жозеф-Игнас Гильотен, член Генеральных штатов, предложил заменить палача и топорщика массивным механическим лезвием, падение которого отделяло бы человека от головы еще до того, как он успевал бы почувствовать физическую боль. Идея была не нова: она использовалась в Италии и Германии с XIII века.21 После нескольких экспериментов с использованием ножа врача на трупах, 25 апреля 1792 года на площади Грев (ныне площадь Вилле), а затем и в других местах была установлена «гильотина», и казни ускорились. В течение некоторого времени они привлекали огромные толпы, некоторые из которых были веселыми, включая женщин и детей;22 Но вскоре они стали настолько частыми, что превратились в ничтожную обыденность; «люди, — сообщал современник, — просто продолжали работать в своих магазинах, когда мимо проносились тумбы, даже не удосуживаясь поднять голову».23 Опущенные головы держались дольше всего.

2. Сексуальная мораль

Между руинами, среди развалин уцелели любовь и месть. Революция пренебрегла госпиталями, но и там, и на полях сражений, и в трущобах благотворительность облегчала боль и горе, добро противостояло злу, а родительская привязанность уживалась с сыновней независимостью. Многие сыновья удивлялись родительской неспособности понять их революционный пыл и новые пути; некоторые из них отбросили старые моральные ограничения и стали беспечными эпикурейцами. Промискуитет процветал, венерические болезни распространялись, подкидыши множились, извращения продолжались.

Граф Донатьен-Альфонс-Франсуа де Сад (1740–1814) происходил из высокопоставленной провансальской семьи, дослужился до генерал-губернатора округов Брессе и Бугея и, казалось, был обречен на жизнь провинциального администратора. Но в нем кипели и бродили сексуальные образы и желания, и он искал философию, которая могла бы их оправдать. После интрижки с четырьмя девушками он был приговорен к смерти в Экс-ан-Провансе (1772) за «преступления отравления и содомии».24 Он бежал, был схвачен, бежал, совершил новые преступления, бежал в Италию, вернулся во Францию, был арестован в Париже, заключен в тюрьму в Венсене (1778–84), в Бастилию и в Шарантон (1789). Освобожденный в 1790 году, он поддерживал Революцию; в 1792 году был секретарем Секции пиктов. Во время Террора был арестован по ложному обвинению в том, что является вернувшимся эмигрантом. Через год его освободили, но в 1801 году, при Наполеоне, он был заключен в тюрьму за публикацию «Жюстины» (1791) и «Жюльетты» (1792). Это были романы о сексуальном опыте, нормальном и ненормальном; автор предпочитал ненормальный и тратил свое немалое литературное мастерство на его защиту; все сексуальные желания, утверждал он, естественны, и им следует потакать с чистой совестью, вплоть до получения эротического удовольствия от причинения боли; в этом последнем смысле он стал бессмертным одним словом. Последние годы своей жизни он провел в различных тюрьмах, писал умные пьесы и умер в приюте для умалишенных в Шарантоне.

Мы слышим о гомосексуальности среди студентов во время революции,25 и можем предположить его популярность в тюрьмах. Проститутки и бордели были особенно многочисленны возле Пале-Рояля, в садах Тюильри, на улице Сент-Илер и улице Маленьких полей; их можно было встретить также в театрах и опере, и даже в галереях Законодательного собрания и Конвента. Распространялись брошюры с адресами и расценками домов и женщин. 24 апреля 1793 года секция Темпл издала приказ: «Генеральная ассамблея… желая положить конец неисчислимым бедам, вызванным распущенностью общественной морали, а также развратом и нескромностью женского пола, настоящим назначает уполномоченных» и т. д.26 Кампанию подхватили другие слои общества; были созданы частные патрули, а некоторые неосторожные правонарушители были арестованы. Робеспьер поддерживал эти усилия, но после его смерти усердие блюстителей ослабло, «филле» появились вновь и процветали при Директории, когда женщины с большим сексуальным опытом стали лидерами моды и общества.

Возможно, это зло смягчалось благодаря все более широким возможностям раннего брака. Священник был не нужен; после 20 сентября 1792 года законным был только гражданский брак, а для этого требовалось лишь взаимное обещание, подписанное в гражданском органе. В низших классах было много случаев, когда пара жила вместе, не будучи замужем и не подвергаясь опасности. Ублюдков было много; в 1796 году во Франции было зарегистрировано 44 000 подкидышей.27 В период с 1789 по 1839 год двадцать четыре процента всех невест в типичном городе Мёлан были беременны, когда шли к алтарю.28 Как и в Древнем Режиме, супружеская измена часто допускалась; состоятельные мужчины, скорее всего, имели любовниц, и в соответствии с Директорией они выставлялись напоказ так же открыто, как и жены. Развод был узаконен декретом от 20 сентября 1792 года; в дальнейшем его можно было получить по взаимному согласию перед муниципальным чиновником.

Отцовский авторитет ослабевал благодаря умеренному росту юридических прав женщин, и еще больше — благодаря самоутверждению эмансипированной молодежи. Анна Пламптр, путешествовавшая по Франции в 1802 году, рассказывала, как садовник сказал ей:

«Во времена революции мы не смели ругать своих детей за их проступки. Те, кто называл себя патриотами, считали, что исправление детей противоречит основополагающим принципам свободы. Это делало их настолько непокорными, что очень часто, когда родитель осмеливался отругать своего ребенка, тот говорил ему, чтобы он не лез не в свое дело, добавляя: «Мы свободны и равны; Республика — наш единственный отец, и никакой другой»… Потребуется много лет, чтобы вернуть их к умению думать».29

Порнографическая литература была в изобилии и (по словам одной из современных газет) являлась любимым чтением молодежи.30 Некоторые ранее радикально настроенные родители к 1795 году (как и в 1871 году) стали отдавать своих сыновей в школы под руководством священников в надежде спасти их от всеобщего расшатывания нравов и морали.31 Некоторое время казалось, что семья должна стать жертвой Французской революции, но восстановление дисциплины при Наполеоне помогло ей восстановиться, пока промышленная революция не обрушилась на нее с более постепенной, но более устойчивой и фундаментальной силой.

Женщины занимали высокое место в Старом режиме благодаря изяществу и утонченности их манер, а также развитию их ума; но эти события в основном касались аристократии и высших слоев среднего класса. Однако к 1789 году женщины из простонародья заметно включились в политику; они едва не совершили Революцию, пройдя маршем к Версалю и вернув короля и королеву в Париж в качестве пленников коммуны, пылающей своей вновь обретенной силой.*В июле 1790 года Кондорсе опубликовал статью «О допущении женщин к правам государства». В декабре некая мадам Алдерс предприняла попытку создать клубы, посвященные освобождению женщин.32 Женщины заявляли о себе в галереях Собраний, но попытки организовать их для продвижения своих политических прав были потеряны в волнении войны, ярости Террора и консервативной реакции после Термидора. Некоторые успехи были достигнуты: жена, как и муж, могла подать на развод, а для вступления в брак несовершеннолетних детей требовалось согласие матери и отца33.33 При Директории женщины, хотя и без права голоса, стали открытой силой в политике, продвигая министров и генералов и с гордостью демонстрируя свою новую свободу в манерах, нравах и одежде. Наполеон, которому было двадцать шесть лет, описал их в 1795 году:

Женщины повсюду — на спектаклях, на публичных прогулках, в библиотеках. Вы видите очень красивых женщин в кабинете ученого. Только здесь [в Париже], из всех мест на земле, женщины заслуживают такого влияния, и действительно, мужчины без ума от них, не думают ни о чем другом и живут только благодаря и ради них. Женщина, чтобы узнать, что ей причитается и какой властью она обладает, должна прожить в Париже шесть месяцев».34

III. РУКОВОДСТВО

Как и почти все остальное, манеры ощутили колебание маятника, который то восставал, то возвращался. Когда аристократия бежала перед нисходящей бурей, они уносили с собой свои титулы, учтивое обращение, благоухающий язык, цветистые подписи, уверенную непринужденность и неторопливую грацию. Вскоре салонная учтивость, танцевальный этикет и дикция Академии стали стигматами аристократии, которые могли повлечь за собой заключение в тюрьму для их практиков, как подозрительных допотопных людей, спасшихся от потопа.35 К концу 1792 года все французы во Франции стали citoyens, а все француженки — citoyennes, в условиях тщательного равенства; никто не был Monsieured или Madamed; а придворный vous единственного обращения был заменен tu и toi дома и улицы. Тем не менее, уже в 1795 году это обращение вышло из моды, vous снова вошло в моду, месье и мадам вытеснили Citoyen и Citoyenne.36 При Наполеоне титулы появились вновь; к 1810 году их стало больше, чем когда-либо прежде.

Одежда менялась медленнее. Зажиточные мужчины уже давно приняли, а теперь отказывались отказываться от некогда благородной амуниции: треугольной шляпы с высоким воротом, шелковой рубашки, галстука-бабочки, цветного и расшитого жилета, пальто до колена, бриджей, заканчивающихся на разных уровнях ниже колен, шелковых чулок и туфель с пряжками на квадратных ногах. В 1793 году Комитет общественной безопасности попытался «изменить нынешний национальный костюм, чтобы он соответствовал республиканским привычкам и характеру Революции»;37 Но только низшие слои среднего класса приняли длинные брюки рабочих и торговцев. Сам Робеспьер продолжал одеваться как лорд, и ничто не превосходило по великолепию официальные костюмы директоров, которые носил Баррас. Только в 1830 году панталоны одержали победу над бриджами до колен (кюлотами). Только санкюлоты носили красный чепец революции и карманьолу.*

На женскую одежду повлияло убеждение революции в том, что она идет по стопам республиканского Рима и периклеанской Греции. Жак-Луи Давид, доминировавший во французском искусстве с 1789 по 1815 год, брал для своих ранних сюжетов классических героев и одевал их в классическом стиле. Так и парижские модницы после падения пуританского режима Робеспьера отказались от петитов и сорочек, приняв в качестве основной одежды простое струящееся платье, достаточно прозрачное, чтобы обнажить большинство мягких контуров, которые очаровывали никогда не пресыщенного мужчину. Линия талии была необычайно высокой, поддерживая грудь; вырез был достаточно низким, чтобы предложить обширный образец; а рукава были достаточно короткими, чтобы продемонстрировать соблазнительные руки. На смену шляпкам пришли бандо, а туфли на высоком каблуке — туфли без каблука. Врачи констатировали смерть нарядно одетых женщин, которые в театре или на променаде подвергались воздействию быстро падающей температуры парижских вечеров.38 Тем временем Incroyables и Merveilleuses — невероятные мужчины и чудесные женщины — пытались привлечь к себе внимание экстравагантными нарядами. Одна группа женщин, появившаяся в мужском наряде в Совете Парижской коммуны в 1792 году, получила мягкий выговор от Шометта, генерального прокурора: «Вы, опрометчивые женщины, которые хотят быть мужчинами, разве вы не довольны своей участью? Чего вы еще хотите? Вы господствуете над нашими чувствами; законодатель и судья у ваших ног, ваш деспотизм — единственный, с которым не может бороться наша сила, потому что это деспотизм любви, а следовательно, дело природы. Во имя этой самой природы оставайтесь такими, какими вас задумала природа».39

Однако женщины были уверены, что могут улучшить природу. В объявлении в Moniteur за 15 августа 1792 года мадам Брокен сообщила, что у нее еще не закончился «знаменитый порошок для окрашивания рыжих или белых волос в каштановый или черный цвет за одно применение».40 При необходимости на неудовлетворительные волосы надевали парик, который во многих случаях делали из отрезанных локонов гильотинированных девушек.41 В 1796 году для мужчин из высших и средних слоев было вполне обычным делом носить волосы длинными и заплетенными в косу.42

В течение первых двух лет Революции 800-тысячное население Парижа жило своей обычной жизнью, обращая лишь случайное внимание на то, что происходило в Собрании или тюрьмах. Для высших классов жизнь была достаточно приятной: семьи продолжали обмениваться визитами и ужинами, посещать танцы, вечеринки, концерты и спектакли. Даже в жестокий период между сентябрьской резней 1792 года и падением Робеспьера в июле 1794 года, когда в Париже было казнено 2800 человек, жизнь почти всех оставшихся в живых проходила в привычном кругу работы и игр, сексуальных устремлений и родительской любви. Себастьен Мерсье сообщал в 1794 году:

Иностранцы, читающие наши газеты, представляют нас всех в крови, в лохмотьях, ведущих жалкий образ жизни. Судите, как они удивятся, когда дойдут до великолепной аллеи Елисейских полей, по обе стороны которой стоят элегантные фаэтоны и очаровательные, прекрасные женщины; а потом… эта волшебная перспектива, открывающаяся над Тюильри, и… эти великолепные сады, теперь более пышные и ухоженные, чем когда-либо!43

Были игры — в мяч, теннис, верховая езда, скачки, атлетические состязания… Были парки развлечений, такие как сад Тиволи, где, как и в двенадцать тысяч других в приятный день, можно было погадать, купить в бутиках разные мелочи, посмотреть фейерверки, канатоходцев или подъем на воздушном шаре, послушать концерты или посадить своих малышей на карусель для игры в jeu de bagues (ловлю колец). Вы можете посидеть в кафе под открытым небом, или под павильоном кафе де Фуа, или в кафе высокого класса, например, «Тортони» или «Фраскати», или последовать за туристами в ночные заведения, такие как «Каво», «Соваж» или «Авеугль» (где развлекались слепые музыканты). Вы можете пойти в клуб, чтобы почитать, поболтать или послушать политические дебаты. Вы могли посетить один из сложных и красочных фестивалей, организованных государством и украшенных знаменитыми художниками, такими как Давид. Если вы хотели попробовать новый танец — вальс, только что привезенный из Германии, — вы могли найти партнера в одном из трехсот общественных бальных залов Парижа Директории.44

Теперь (1795 г.), в годы затишья революции, некоторым эмигрантам разрешили вернуться; скрытые дворяне отважились покинуть свои защитные логова, а буржуазия демонстрировала свое богатство в дорогих домах и мебели, в украшенных драгоценностями женщинах и пышных развлечениях. Жители Парижа выходили из своих квартир и домиков, чтобы насладиться солнцем или вечерним воздухом в садах Тюильри, Люксембурга или на Елисейских полях. Женщины расцветали в своих безрассудно очаровательных нарядах, в своих живописных веерах, которые говорили больше, чем слова, в туфлях изящной формы, которые делали скрытые ноги соблазнительными. «Общество возродилось.

Но сотня или около того семей, которые теперь составляли его, не были родовитыми дворянами и всемирно известными философами, которые блистали в салонах до революции; в основном это были нувориши, нажившие состояние за счет церковной недвижимости, армейских контрактов, меркантильных монополий, финансовой ловкости или политических друзей. Некоторые разрозненные люди, оставшиеся со времен Бурбонов, приходили в дома госпожи де Жанлис или вдов Кондорсе и Гельвеция; но большинство салонов, открывшихся после смерти Робеспьера (за исключением круга госпожи де Сталь), не обладали талантом к блестящей беседе и не имели той легкости, которая в прежние времена возникала благодаря долгой обеспеченности земельными богатствами. Лучшим салоном теперь был тот, что собирался в уютных комнатах директора Барраса в Люксембургском дворце или в его замке Гросбуа; и его привлекали не философские изыскания, а красота и улыбки мадам Талльен и Жозефины де Бо. Тальен и Жозефины де Богарне.

Жозефина еще не была Бонапартом, а мадам Талльен уже не была женой Талльена. Выйдя за него замуж 26 декабря 1794 года и прославившись на некоторое время как «Нотр-Дам де Термидор», она вскоре покинула угасающего Террориста и стала любовницей Барраса. Некоторые журналисты осуждали ее нравы, но большинство из них отвечали ей улыбками, ведь в ее красоте не было ничего надменного, и она была известна своей добротой как к женщинам, так и к мужчинам. Позднее герцогиня д'Абрантес описывала ее как «Венеру Капитолийскую, но еще более прекрасную, чем работа Фидия; ибо в ней вы видели то же совершенство черт, ту же симметрию рук, кистей и ступней, и все это оживлялось благожелательным выражением лица».45*Одним из достоинств Барраса было то, что он был щедр к ней и к Жозефине, ценил их красоту не только в сексуальном смысле, делился ею на своих приемах с сотнями потенциальных соперников и благословил Наполеона на пленение Жозефины.

IV. МУЗЫКА И ДРАМА

Все виды музыки процветали. За монету можно было получить бис от уличного певца, или присоединиться к толпе и напугать буржуа «Карманьолой» или «Ча ира», или потрясти границы «Марсельезой», для которой Руже де Лисль написал все, кроме названия. В Концерте Фейдо можно было полюбоваться Домиником Гаратом, Карузо своего времени, чей голос мог вызывать трепет в сердцах и стропилах и славился на всю Европу своим диапазоном. Во время террора 1793 года Конвент открыл Национальный институт музыки, а два года спустя преобразовал его в Консерваторию музыки, выделив 240 000 ливров в год на бесплатное обучение шестисот студентов. В ночь, когда Робеспьер был застрелен, парижанин мог услышать «Армиду» в Опере или «Поля и Виржинию» в Опере-Комик.46

Во время революции опера процветала. В 1794 году Жан-Франсуа Лесюэр (1760–1837) не только положил на музыку идиллию Бернардена де Сен-Пьера, но и добился успеха в том же году, поставив «Телемак» Фенелона; он взбудоражил всю Францию шумом и ужасом «Каверны», получившей семьсот представлений; он продолжал работать во времена правления Наполеона и прожил достаточно долго, чтобы научить Берлиоза и Гуно. За гораздо более короткую жизнь Этьен Мегюль (1763–1817) написал более сорока опер для Оперы Комик, а его массивные хоралы — «Гимн разуму» (1793) и «Напев отступления» (1794) — сделали его музыкальным кумиром Революции.*

Величайшим музыкантом Франции времен революции была Мария Луиджи Карло Сальваторе Керубини. Он родился во Флоренции в 1760 году: «Я начал учиться музыке в шесть лет, а композиции — в девять».48 К шестнадцати годам он написал три мессы, Магнификат, Те Деум, ораторию и три кантаты. В 1777 году Леопольд, благосклонный великий герцог Тосканский, выделил ему пособие для обучения у Джузеппе Сарти в Болонье; за четыре года Керубини стал мастером контрапунктической композиции. В 1784 году его пригласили в Лондон, но дела его шли неважно, и в 1786 году он переехал в Париж, который, за исключением коротких промежутков времени, оставался его домом до самой смерти в 1842 году. В своей первой опере, «Димофон» (1788), он отказался от легкомысленного неаполитанского стиля, в котором сюжет и оркестр были подчинены ариям, и вслед за Глюком перешел к «большой опере», в которой арии отводилось место развитию темы, а также хоровой и оркестровой музыке. Наибольшего успеха в Париже времен революции добились «Лодойска» (1791) и «Медея» (1797). С еще более знаменитой оперы «Два дня» (1800) он начал беспокойную карьеру при Наполеоне. Мы можем вновь встретиться с ним под этой падающей звездой.

В революционном Париже было более тридцати театров, и почти все они были переполнены ночь за ночью, даже во время Террора. Актеры были освобождены революцией от ограничений, давно наложенных на них церковью; они могли улыбаться отлучению от церкви и исключению их трупов с христианских кладбищ. Но в 1790–95 годах они подверглись более жесткой цензуре: Конвент потребовал, чтобы ни одна комедия не содержала аристократических героев или чувств; театр стал инструментом правительственной пропаганды. Комедия опустилась на низкий уровень, а новые трагедии следовали как революционной линии, так и классическим единствам.

Как обычно, ведущие актеры были более известны, чем государственные деятели, а некоторые, как Франсуа-Жозеф Тальма, были гораздо более любимы. Его отец был камердинером, который стал дантистом, уехал в Лондон, преуспел и отправил сына во Францию для получения образования. После окончания учебы Франсуа вернулся и стал помощником отца. Он выучил английский язык, читал Шекспира, видел его выступления и присоединился к труппе французских актеров, игравших в Англии. Вернувшись во Францию, он был принят в Комеди-Франсез и дебютировал в 1787 году в роли Сеида в «Магомете» Вольтера. Его хорошо сложенная фигура, классически точеные черты лица, густые черные волосы и блестящие черные глаза помогли ему продвинуться, но его поддержка революции оттолкнула от него большую часть труппы, которая была обязана своим существованием благосклонности короля.

В 1785 году Тальма увидел картину Давида «Клятва Горациев»; его поразила не только ее драматическая сила, но и тщательная верность античной одежде. Он решил привнести ту же достоверность в костюмы для своих сценических выступлений. Он поразил своих коллег, когда появился в тунике и сандалиях, с голыми руками и ногами, чтобы сыграть Прокула в «Бруте» Вольтера.

Он подружился с Давидом и перенял часть его революционного пыла. Когда он играл «Карла IX» Мари-Жозефа де Шенье (4 ноября 1789 года), он вложил такую страсть в антимонархические пассажи, в которых молодой король изображался приказывающим устроить резню в канун Святого Варфоломея, что шокировал большую часть своей аудитории и многих своих товарищей, которые все еще чувствовали некоторую лояльность к Людовику XVI. По мере того как разгоралась революция, конфликт между «красными» и «черными» в труппе и среди зрителей стал настолько ожесточенным, доходя до дуэлей, что Тальма, мадам Вестрис (ведущая трагик) и другие актеры отделились от привилегированной Комедии-Франсез и основали собственную труппу в Театре Французской республики возле Пале-Рояля. Там Тальма совершенствовал свое искусство, изучая историю, характер и одежду каждого человека и эпохи в своем репертуаре. Он практиковал контроль над чертами лица, чтобы сопровождать каждое изменение чувства или мысли; он уменьшил декламационный тон своих речей и театральное выражение эмоций; в конце концов он стал признанным мастером своего искусства.

В 1793 году старая труппа, переименованная в Театр нации, поставила пьесу L'Ami des lois, насыщенную сатирой и насмешками над лидерами революции. В ночь с 3 на 4 сентября вся труппа была арестована. Труппа Тальма приняла жесткую цензуру: пьесы Расина были запрещены, комедии Мольера подверглись сокращениям и переделкам, аристократические титулы — даже месье и мадам — были исключены из разрешенных пьес, и подобная чистка требовалась во всех театрах Франции.49

После падения Робеспьера арестованные актеры были освобождены. 31 мая 1799 года, когда революция подошла к концу, старая и новая труппы объединились в Комедию-Франсез и заняли свое место в театре Франсе в Пале-Рояль, где живут и процветают по сей день.

V. АРТИСТЫ

На искусство в революционной Франции повлияли три внешних события: низложение и эмиграция аристократии, раскопки древних останков в Геркулануме и Помпеях (1738 и далее) и изнасилование итальянского искусства Наполеоном. Эмиграция вывезла из Франции большую часть класса, обладавшего достаточным количеством денег и вкусом, чтобы покупать произведения искусства; иногда художник, как, например, мадам Виже-Лебрен, следовал за эмигрантами. Фрагонар, хотя и был полностью зависим от кошельков досужего класса, поддержал Революцию и едва не умер с голоду. Другие художники поддержали ее, потому что помнили, как дворяне относились к ним как к слугам и наемным работникам, как Академия изящных искусств разрешала выставлять в своих салонах только своих членов. В 1791 году Законодательное собрание открыло Академу для участия в конкурсе любого квалифицированного художника, французского или иностранного. Конвент полностью упразднил Академию как аристократическое учреждение; в 1795 году Директория заменила ее новой Академией изящных искусств и предоставила ей штаб-квартиру в Лувре. В 1792 году он был превращен в общественный музей; там французским художникам разрешалось изучать и копировать работы Рафаэля, Джорджоне, Корреджо, Леонардо, Веронезе… даже лошадей Святого Марка; никогда еще украденные вещи не использовались так похвально. В 1793 году Конвент возобновил государственную поддержку Римской премии и Французской академии в Риме. Постепенно растущий средний класс заменил дворянство в качестве покупателей произведений искусства; Салон 1795 года был переполнен зрителями, потрясенными 535 картинами. Цены на искусство росли.

Как ни странно, революция не принесла никаких радикальных изменений в искусстве. Напротив, вдохновение, которое дали неоклассицизму раскопки античной скульптуры и архитектуры под Неаполем, а также труды Винкельмана (1755 и далее) и Лессинга (1766), стимулировали возрождение классического стиля со всеми его аристократическими коннотациями, и эта реакция оказалась достаточно сильной, чтобы противостоять романтическим и демократическим влияниям революции. Художники этой эпохи выравнивания (Прюдон с ним не согласен) теоретически и практически приняли все классические и дворянские нормы порядка, дисциплины, формы, интеллекта, разума и логики как защиту от эмоций, страстей, энтузиазма, свободы, беспорядка и сантиментов. Французское искусство при Людовике XIV соблюдало эти старые правила Квинтилиана и Витрувия, Корнеля и Буало; но при Людовике XV и Людовике XVI оно расслабилось в барокко и резвилось в рококо. Когда Руссо защищал чувства, а Дидро отстаивал их, казалось, что наступил век романтизма. Он наступил в политике и литературе, но не в искусстве.

В 1774 году Жозеф-Мари Вьен, взволнованный сообщениями о раскопках в Геркулануме и Помпеях, отправился в Италию, взяв с собой своего ученика Жака-Луи Давида. Молодой человек, настроенный на революцию, поклялся, что его никогда не соблазнит консервативное, аристократическое искусство классической древности.50 Но в нем было что-то мастерское, откликающееся на величие формы, логику построения, силу и чистоту линий в искусстве Греции и Рима. Какое-то время он сопротивлялся его мужскому посылу, но постепенно поддался ему и привез его с собой в Париж. Оно гармонировало с отвергнутым революцией христианством и идеализацией Римской республики, Катоса и Сципиона; оно даже соответствовало греческим платьям мадам Тальен. Теперь, казалось, настало время отбросить небесные устремления готики, юношеские сюрпризы барокко, задорные оборки рококо, розовощеких обнаженных Буше, прыгающие подъюбники Фрагонара. Теперь классическая линия и логика, холодный рассудок, аристократическая сдержанность и стоическая форма должны стать целями и принципами искусства красочной, эмоциональной, демократической, романтической, революционной Франции.

Давид, которому предстояло доминировать во французском искусстве в эпоху Революции и Империи, родился в Париже в 1748 году в благополучной буржуазной семье, которая всегда держала его в стороне от нужды. В шестнадцать лет он поступил в Академию изящных искусств, учился у Вьена, дважды пытался получить Римскую премию, дважды провалился, заперся и пытался умереть с голоду. Соседний поэт не заметил его, искал его, нашел и вернул к еде. Давид снова участвовал в конкурсе в 1774 году и победил с картиной в стиле рококо «Антиох, умирающий от любви Стратониче». В Риме он увлекся Рафаэлем, но затем отбросил его как слишком женственно мягкого по настроению и линиям; он нашел более сильную подпитку в Леонардо, а величественный контроль мысли и формы — в Пуссене. От мадонн эпохи Возрождения он перешел к античным героям философии, мифов и войн, а в столице христианства избавился от своей христианской веры.

Он вернулся в Париж в 1780 году, взял богатую жену и представил в салонах Академии ряд классических сюжетов — Белисария, Андромаху и несколько портретов. В 1784 году он отправился в Рим, чтобы написать на римском фоне картину, заказанную Людовиком XVI, — «Клятва Горациев». Когда он выставил ее в Риме, старый итальянский художник Помпео Батони сказал ему: «Tu ed to soli, siamo pittori; pel rimanente si puo gettarlo nel fiume» (Только ты и я — художники; что касается остальных, они могут прыгнуть в реку).51 Вернувшись в Париж, он представил свою работу под названием Le Serment des Horaces на Салон 1785 года. Здесь, в легендарной истории Ливия,52 Давид нашел дух патриотизма, который был настоящей религией Древнего Рима: три брата из рода Горациев дают клятву решить войну между Римом и Альба-Лонгой (VII век до н. э.) смертельным поединком с тремя братьями из клана Куриациев. Давид изобразил, как Горации дают клятву и получают от отца мечи, а их сестры скорбят; одна из них была обручена с одним из Куриациев. Французы, знавшие эту историю по «Горацию» Корнеля, уловили в картине настроение напряженного патриотизма, который ставил нацию выше человека, даже выше семьи. Король, искренне преданный реформам, и город, уже охваченный революцией, дружно аплодировали художнику, а его соперники признавали мастерство, с которым он показал героическое мужество, отцовское самопожертвование и женское горе. Успех «Клятвы Горациев» стал одним из самых полных и значительных в летописи искусства, ведь он означал триумф классического стиля.

Воодушевленный своим методом и выбором сюжетов, Дэвид обратился к Греции и предложил (1787) «Смерть Сократа». Сэр Джошуа Рейнольдс, увидев картину в Париже, назвал ее «величайшим начинанием в искусстве со времен Микеланджело и Рафаэля; она была бы заслугой Афин времен Перикла».53 Два года спустя Давид вернулся к римской легенде с картиной «Ликторы, возвращающие Бруту тела его сыновей»; это рассказ Ливия о римском консуле (509 г. до н. э.), который приговорил двух своих сыновей к смерти за заговор с целью восстановления монархии. Картина была заказана еще до падения Бастилии, по-видимому, без всякой мысли о предстоящем восстании. Министр искусств короля запретил ее выставлять, но общественный резонанс добился ее допуска в Салон 1789 года. Толпы людей, пришедших посмотреть на картину, приветствовали ее как часть Революции, а Давид оказался художественным рупором своего времени.

После этого он посвятил себя Революции в редком браке политики и искусства. Он принимал ее принципы, иллюстрировал ее происшествия, организовывал и украшал ее праздники и чтил память ее мучеников. Когда радикальный депутат Лепелетье де Сен-Фаржо был убит роялистом (20 января 1793 года), Давид решил запечатлеть эту сцену; в течение двух месяцев он представил картину Конвенту, который повесил ее на стенах своей палаты. Когда Марат был убит (13 июля 1793 года), толпа скорбящих вошла в галерею Конвента, и вскоре один из них воскликнул: «Где ты, Давид? Ты передал потомкам образ Лепелетье, умирающего за свою страну; тебе осталось написать еще одну картину». Давид поднялся и сказал: «Я сделаю это». 11 октября он представил законченную картину Конвенту. На ней Марат был наполовину погружен в ванну, его голова безжизненно откинута назад, одна рука сжимает рукопись, рука безвольно опускается на пол. На деревянном бруске рядом с ванной красовалась гордая надпись «Марату от Давида». Это был отход от характерного для Давида стиля; революционный пыл сменил неоклассицизм на реализм. Кроме того, эта картина и картина Лепелетье нарушили классический прецедент, взяв в качестве сюжета недавние события; они сделали искусство участником революции.

К 1794 году Давид стал настолько заметным политиком, что его избрали в Комитет общей безопасности. Он последовал примеру Робеспьера и организовал шествие и художественное оформление праздника Верховного существа. После падения Робеспьера Давид был арестован как один из его последователей; отсидев три месяца в тюрьме, он был освобожден по ходатайству своих учеников. В 1795 году он удалился в уединение своей студии, но вернулся к известности в 1799 году с мастерской панорамой «Изнасилование сабинянок». 10 ноября Наполеон захватил власть, и Давид, которому исполнился пятьдесят один год, начал новую триумфальную карьеру.

VI. НАУКА И ФИЛОСОФИЯ

Революции не способствуют развитию чистой науки, но они стимулируют прикладную науку, чтобы удовлетворить потребности общества, борющегося за свою свободу. Так химик-финансист Лавуазье помог американской и французской революциям, улучшив качество и производство пороха; Бертолле и другие химики, подстегнутые английской блокадой, нашли заменители импортного сахара, соды и индиго. Лавуазье был гильотинирован как спекулянт (1794),54 Но через год революционное правительство отреклось от этого поступка и почтило его память. Конвент защищал ученых в своих комитетах и принял их планы по созданию метрической системы; Директория предоставила ученым высокий статус в новом Институте Франции; Лагранж, Лаплас, Адриен-Мари Лежандр, Деламбр, Бертолле, Ламарк, Кювье — имена, до сих пор сияющие в истории науки, — были одними из самых первых его членов. Наука на некоторое время заменила религию в качестве основного элемента французского образования; возвращение Бурбонов прервало это движение, но их падение (1830) сопровождалось возвеличиванием науки в «позитивной философии» Огюста Конта.

Лагранж и Лежандр оставили свой неизгладимый след в математике. Лагранж сформулировал «вариационное исчисление», уравнения которого до сих пор являются частью науки механики. Лежандр работал над эллиптическими интегралами с 1786 по 1827 год, когда он опубликовал свои результаты в «Трактате о функциях». Гаспар Монж, сын торговца, изобрел начертательную геометрию — метод представления трехмерных объектов на двухмерной плоскости; он организовал национальную добычу меди и олова, написал знаменитый текст о нежном искусстве изготовления пушек и служил революционному правительству и Наполеону, делая долгую карьеру математика и администратора. Лаплас взбудоражил европейскую интеллигенцию своим «Изложением системы мира» (1796), в котором сформулировал небулярную гипотезу и попытался объяснить Вселенную как чистый механизм; когда Наполеон спросил его «Кто создал все эти» механизмы, Лаплас ответил: «Я не нуждался в этой гипотезе». Лавуазье, основатель современной химии, был председателем комиссии, которая сформулировала метрическую систему (1790). Бертолле развил теоретическую и практическую химию, помог Лавуазье создать новую химическую номенклатуру и выручил свою обездоленную страну своим методом превращения руды в железо и железа в сталь. Ксавье Бишат стал первопроходцем в гистологии благодаря своим микроскопическим исследованиям тканей. В 1797 году он начал знаменитый цикл лекций по физиологии и хирургии; свои выводы он обобщил в книге Anatomie générale (1801). В 1799 году, в возрасте двадцати восьми лет, он был назначен врачом в Hôtel-Dieu. Он приступил к изучению органических изменений, вызванных болезнями, когда падение оборвало его жизнь (1802) в возрасте тридцати одного года.

Пьер Кабанис может служить переходом к философии, поскольку, хотя его время знало его в основном как врача, потомки считали его философом. В 1791 году он присутствовал при последней болезни умирающего Мирабо. Он читал лекции в Медицинской школе по гигиене, юридической медицине и истории медицины; некоторое время он возглавлял все больницы Парижа. Он был одним из многих выдающихся людей, которые тайно любили вечно любящую вдову философа Гельвеция. На ее собраниях он познакомился с Дидро, д'Алембером, д'Ольбахом, Кондорсе, Кондильяком, Франклином и Джефферсоном. Как студента-медика его особенно привлекал Кондильяк, который в то время доминировал на французской философской сцене со своим учением о том, что все знания происходят из ощущений. Материалистические последствия этого сенсационизма понравились Кабанису; они хорошо согласовывались с корреляциями, которые он обнаружил между умственными и телесными операциями. Он шокировал даже передовых мыслителей своего времени, заявив: «Чтобы составить правильное представление об операциях, результатом которых является мысль, необходимо рассматривать мозг как особый орган, чья особая функция заключается в производстве мысли, подобно тому как желудок и кишечник имеют особую функцию выполнения работы по пищеварению, печень — по фильтрации желчи и т. д.».55

Тем не менее Кабанис модифицировал анализ Кондильяка, утверждая (как это недавно сделал Кант в «Критике чистого разума»), что ощущение попадает в организм, который уже наполовину сформирован при рождении, формируется в дальнейшем под воздействием каждого опыта и несет в своих клетках и воспоминаниях прошлое, чтобы стать частью меняющейся личности, включая внутренние ощущения, рефлексы, инстинкты, чувства и желания. Образованная таким образом психофизическая совокупность формирует структуру и цель каждого получаемого ею ощущения. В этом смысле Кабанис соглашался с Кантом, что разум — это не беспомощная tabula rasa, на которую накладываются ощущения; это организация, преобразующая ощущения в восприятия, мысли и действия. Однако (настаивал Кабанис) разум, который так почитал Кант, не является сущностью, отделимой от физиологического аппарата тканей и нервов.

Эта явно материалистическая система была изложена в первом (1796) из двенадцати мемуаров, которые Кабанис опубликовал в 1802 году под названием «Физические и моральные исследования человека» (Rapports du physique et du moral de l'homme). Они свидетельствуют о мощном уме (или мозге), активно работающем над расширяющейся областью любопытства и спекуляций. Первое эссе представляет собой почти обзор физиологической психологии, изучающей нейронные корреляты психических состояний. В третьем анализируется «бессознательное»: наши накопленные воспоминания (или нейронные надписи) могут сочетаться с внешними и внутренними ощущениями, порождая сны, или бессознательно влиять на наши идеи даже в самом бдительном состоянии бодрствования. В четвертой главе говорится о том, что разум стареет вместе с телом, так что идеи и характер одного и того же человека в семьдесят лет могут быть совершенно иными, чем в двадцать. Пятый очерк наводит на размышления о том, как секреция желез, особенно половых, может влиять на наши чувства и мысли. Десятое эссе утверждает, что человек эволюционировал благодаря случайным вариациям или мутациям, которые стали наследственными.

В книге, выдаваемой за «Письма о первых причинах» (1824), опубликованной через шестнадцать лет после смерти Кабаниса, он, похоже, отказывается от своего материализма и признает Первую причину, наделенную разумом и волей.56 Материалист может напомнить нам, что великий хирург предостерегал нас от влияния стареющего тела на связанный с ним разум. Скептик может предположить, что загадка сознания заставила Кабаниса заподозрить материализм в упрощении очень сложной и непосредственной реальности. В любом случае философу полезно время от времени напоминать себе, что он — частица, рассуждающая о бесконечности.

Из эпохи философов осталось два человека, которые лично встретили революцию, которой так страстно желали. Когда аббат Рейналь, прославившийся в 1770 году своей «Философской историей… двух Индий», увидел, что свет Просвещения омрачен эксцессами народных масс, он направил 31 мая 1791 года в Учредительное собрание письмо с протестом и пророчеством. «Я давно осмеливался указывать королям на их обязанности; позвольте мне сегодня указать народу на их ошибки». Он предупреждал, что тирания толпы может быть столь же жестокой и несправедливой, как и деспотизм монархов. Он защищал право духовенства проповедовать религию при условии, что противники религии или священнослужители будут иметь возможность свободно высказывать свое мнение. Он осуждал как государственное финансирование любой религии (в то время государство выплачивало жалованье священникам), так и нападения на священников со стороны антиклерикальных толп. Робеспьер убедил разгневанную Ассамблею позволить семидесятивосьмилетнему философу избежать ареста, но имущество Рейналя было конфисковано, и он умер в нищете и разочаровании (1796).

Константин Шассебоф де Вольней пережил революцию и был знаком со всеми видными деятелями Парижа от д'Ольбаха до Наполеона. После нескольких лет путешествий по Египту и Сирии его избрали в Генеральные штаты, и он заседал в Учредительном собрании до его роспуска в 1791 году. В том же году он опубликовал философские отголоски своих странствий в книге Les Ruines, ou Méditations sur les révolutions des empires. Что стало причиной краха стольких древних цивилизаций? Вольней ответил, что они пришли в упадок из-за невежества, которое внушали людям сверхъестественные религии, связанные с деспотическими правительствами, и из-за трудностей в передаче знаний от поколения к поколению. Теперь, когда мифологические верования утратили свою силу, а печать способствовала сохранению знаний и передаче цивилизации, люди могли надеяться построить прочные культуры на основе морального кодекса, в котором знания, расширяясь и распространяясь, позволяли бы человеку контролировать свои необщительные наклонности и способствовали бы сотрудничеству и единству. В 1793 году он был арестован как жирондист и просидел в тюрьме девять месяцев. Освобожденный, он отплыл в Америку, был принят Джорджем Вашингтоном, разоблачен президентом Адамсом как французский шпион (1798) и поспешил вернуться во Францию. Он служил сенатором при Наполеоне, выступал против перехода от консульства к империи и удалился в ученое уединение, пока Людовик XVIII не сделал его пэром в 1814 году. Он умер в 1820 году, участвуя в свержении и восстановлении Бурбонов.

VII. КНИГИ И АВТОРЫ

Несмотря на гильотину, издатели бальзамировали мимолетное, поэты рифмовали и сканировали, ораторы декламировали, драматурги смешивали историю и любовь, историки пересматривали прошлое, философы порицали настоящее, а две женщины-авторы соперничали с мужчинами в глубине чувств, политической смелости и интеллектуальной мощи. С одной из них, мадам Ролан, мы встречались в тюрьме и на гильотине.

Семья Дидо, самая известная из французских издателей, продолжала совершенствовать шрифт и переплеты книг. Франсуа Дидо основал фирму как печатник и книготорговец в Париже в 1713 году; его сыновья Франсуа-Амбруаз и Пьер-Франсуа проводили эксперименты в области книгопечатания и выпустили собрание французских классиков по заказу Людовика XVI; сын Франсуа-Амбруаза Пьер опубликовал издания Вергилия (1798), Горация (1799) и Расина (1801), настолько изысканные, что богатые покупатели могли наслаждаться ими, не читая их; Фирмин Дидо (1764–1836), еще один сын Франсуа-Амбруаза, прославился созданием нового шрифта, ему приписывают изобретение стереотипов; компания Фирмина Дидо выпустила в 1884 году великолепное издание «Директории, консулата и империи» Поля Лакруа, из которого были взяты многие сведения; из него, например, мы узнаем, что в течение всего революционного периода продажа произведений Вольтера и Руссо исчислялась сотнями тысяч. Декрет Конвента (19 июля 1793 г.) гарантировал автору право собственности на его публикации, защищенные авторским правом, до истечения десяти лет после его смерти.57

Два самых знаменитых поэта революционного десятилетия начинали далеко друг от друга по декорациям и стилю, а закончили под одним ножом в 1794 году. Филипп-Франсуа Фабр д'Эглантин сочинял красивые стихи и успешные пьесы; он стал президентом клуба кордельеров, секретарем Дантона и депутатом Конвента, где голосовал за изгнание жирондистов и обезглавливание короля. Назначенный в комитет по разработке нового календаря, он придумал множество живописных сезонных названий для его месяцев. 12 января 1794 года он был арестован по обвинению в махинациях, подлогах, связях с иностранными агентами и меркантильными спекулянтами. На суде он пел свою очаровательную балладу «Il pleut, il pleut, bergère; rentre tes blancs moutons» («Дождь идет, дождь идет, пастух, приведи своих белых овец»), но присяжные не слушали пасторали. По пути на гильотину (5 апреля 1794 года) он раздавал народу экземпляры своих стихов.

Андре-Мари де Шенье был лучшим поэтом с лучшей моралью, но не лучшей судьбой. Родившись в Константинополе (1762) от отца-француза и матери-гречанки, он делил свою литературную любовь между греческой поэзией и французской философией. Он получил образование в Наварре, приехал в Париж в 1784 году, подружился с Давидом и Лавуазье и с оговорками принял Революцию. Он выступил против Гражданской конституции духовенства, связывавшей государство с католической церковью; рекомендовал Национальному собранию полное отделение церкви от государства и полную свободу вероисповедания для каждой веры; осудил сентябрьскую резню, похвалил Шарлотту Кордей за убийство Марата и написал для Людовика XVI письмо в Конвент с просьбой предоставить ему право апеллировать к народу от смертного приговора; эта служба сделала его подозрительным для правящих якобинцев. Заключенный в тюрьму как жирондист, он влюбился в хорошенькую узницу, мадемуазель де Коиньи, и адресовал ей «Молодую пленницу», которую Ламартин назвал «самым мелодичным вздохом, который когда-либо вырывался из отверстий темницы».58 Привлеченный к суду, он отказался защищать себя и пошел на смерть как избавление от эпохи варварства и тирании. При жизни он опубликовал всего два стихотворения, но через двадцать пять лет после его казни его друзья выпустили издание его сборника стихов, которое утвердило его как Китса во французской литературе. Должно быть, именно его, а также ее чувства он выразил в последней строфе «Юной пленницы»:

O mort, tu peux attendre, éloigne, éloigne-toi;

Утешьте свои чувства, чтобы они стали честью, чтобы они стали добрыми,

Le pâle désespoir dévore.

Для меня в Палесе еще есть зеленые асилы,

Les amours des baisers, les Muses des concerts;

Я не хочу больше мучиться.

О Смерть, тебе не нужно спешить! Уходи! Уходи!

Утешьте сердца, изведавшие стыд и страх,

И безнадежные беды одолевают.

Для меня Палес [богиня стад] все еще остается травянистой,

У любви есть свои поцелуи, а у Музы — свои;

Я не хочу умирать.59

Младший брат Андре, Жозеф де Шенье (1764–1811), был успешным драматургом; вспомните, какой переполох вызвала роль Тальмы в спектакле «Карл IX». Он написал слова для военного «Напева разлуки» и «Гимна свободе», исполняемого на празднике Разума; в искусном переводе он представил во Франции «Элегию, написанную на сельском церковном дворе» Грея. Избранный в Конвент, он стал в некотором смысле официальным поэтом Революции. В последние годы жизни Институт поручил ему составить «Историческую таблицу состояния и прогресса французской литературы за период с 1789 года». Он умер, так и не закончив работу над этим трудом; несмотря на это, он представляет собой обширную летопись писателей, некогда знаменитых, а теперь по большей части забытых даже образованными французами. Бессмертные умирают вскоре после смерти.

Оказавшись под властью и поглощенная политикой во времена Конвента, литература восстановилась при Директории. Были созданы сотни литературных обществ, множились читательские клубы, росла читающая публика. Большинство из них довольствовалось романами; романтическая фантастика и поэзия стали вытеснять классическую трагическую драму. Переведенный на французский язык «Оссиан» Макферсона стал любимым произведением самых разных читателей, от горничных до Наполеона.

VIII. ММЕ. ДЕ СТАЭЛЬ И РЕВОЛЮЦИЯ

На фоне ткачей слов силой голоса и характера выделялась женщина, которая на фоне успешных романов и череды любовников приняла Революцию, осудила толпу и Террор, сражалась с Наполеоном на каждом шагу и дошла до победы, пока он томился живой смертью. Жермена Неккер имела преимущество родиться в знатной семье: ее отец, вскоре ставший миллионером, занял пост министра финансов Франции; мать, которую когда-то преследовал Эдуард Гиббон, собирала в своем салоне знаменитых гениев Парижа и других стран, чтобы вольно или невольно послужить воспитанию своего ребенка.

Она родилась в Париже 22 апреля 1766 года. Мадам Неккер, настояв на том, чтобы стать ее главной воспитательницей, напичкала ее взрывной смесью истории, литературы, философии, Расина, Ричардсона, Кальвина и Руссо. Жермена с модной чувствительностью трепетала перед приближением Клариссы Харлоу к участи, худшей, чем смерть, и с юношеским энтузиазмом воспринимала призыв Руссо к свободе, но у нее оказалась болезненная аллергия на кальвинизм, и она сопротивлялась настойчивой теологии и дисциплине, с которой он ежедневно преподавался ей. Все больше и больше она отдалялась от своей больной, властной матери и влюблялась в своего добродетельного, но снисходительного и обеспечивающего отца. Это была единственная связь, которую она поддерживала с долгой верностью; другие привязанности стали для нее случайными и ненадежными. «Наши судьбы, — писала она, — соединили бы нас навсегда, если бы судьба сделала нас современниками».60 Между тем, чтобы запутать свои эмоции в интеллекте, ей разрешалось, начиная с пубертатного возраста, посещать периодические собрания умов ее матери; там она радовала пандитов своей быстротой понимания и речью. К семнадцати годам она стала звездой салона.

Теперь возникла проблема найти ей мужа, который соответствовал бы ее уму и перспективному состоянию. Ее родители предложили Уильяма Питта, восходящее светило английской политики; Жермена отвергла эту идею по той же причине, которая заставила ее мать противиться Гиббону: в Англии не хватает солнца, а женщины там красивы, но не слышны. Барон Эрик Магнус Штаэль фон Гольштейн, будучи банкротом, предложил свою руку; Неккеры держали его на расстоянии, пока он не стал послом Швеции во Франции. Это произошло, и Жермена согласилась выйти за него замуж, поскольку рассчитывала быть более независимой в качестве жены, чем в качестве дочери. 14 января 1786 года она стала баронессой де Сталь-Гольштейн; ей было двадцать, барону — тридцать семь. Нас уверяют, что «до замужества она ничего не знала о половой любви»;61 Но она быстро училась всему. Графиня де Буфлер, председательствовавшая на свадьбе, описывала невесту как «настолько испорченную восхищением ее остроумием, что будет трудно заставить ее осознать свои недостатки. Она властна и волевая до чрезмерности, и ей присуща уверенность в себе, равной которой я не встречал ни у одного человека ее возраста».62 Она не была красавицей — мужского телосложения, как и ума; но ее черные глаза искрились живостью, а в разговоре ей не было равных.

Она переехала жить в шведское посольство на Рю дю Бак, где вскоре открыла свой собственный салон; кроме того, поскольку ее мать была больна, она взяла на себя руководство салоном в апартаментах над банком своего отца. Неккер был уволен из министерства финансов в 1781 году, но в 1788 году его вернули на пост, чтобы помочь отвести угрозу революции. Теперь, несмотря на свои миллионы, он был идеалом Парижа, и у Жермены, страстно поддерживавшей его языком и пером, был повод для гордости. Политика, наряду с неразборчивой любовью, стала ее мясом и питьем.

По совету Неккера Людовик созвал Генеральные штаты; несмотря на сопротивление Неккера, он приказал трем сословиям заседать отдельно, сохраняя сословные различия; 12 июля 1789 года он во второй раз уволил Неккера и приказал ему немедленно покинуть Францию. Он и мадам Неккер уехали в Брюссель; Жермена, вне себя от гнева, последовала за ними; Стаэль, забыв о своих официальных обязанностях, сопровождал ее и ее состояние. 14 июля парижское население взяло штурмом Бастилию и угрожало монархии. Испуганный король послал курьера, чтобы тот догнал Неккера и вызвал его обратно в Париж и в кабинет; Неккер приехал; народ приветствовал его. Жермена бросилась в Париж, и впоследствии, вплоть до сентябрьской резни, каждый день ощущала на себе горячие ветры революции.

Связывая свою раннюю жизнь с отцом, а политику — с доходами, она поддерживала Генеральные штаты, но выступала за двухпалатный законодательный орган в рамках конституционной монархии, обеспечивающей представительное правление, гражданские свободы и защиту собственности. По мере развития революции она использовала все свое влияние, чтобы умерить позиции якобинцев и поддержать жирондистов.

Однако в своей моральной философии она превзошла якобинцев. Почти все мужчины, с которыми она встречалась, считали разумным, что в их браках, которые были союзами имущества, а не сердец, должна быть любовница или две, чтобы придать им возбуждение и романтику; но они считали, что подобные привилегии не могут распространяться на жену, поскольку ее неверность приведет к разрушительной неопределенности в наследовании имущества. Жермена не воспринимала этот аргумент, поскольку в ее случае — единственный ребенок — имущество, о котором шла речь и которое ожидалось в будущем, было почти полностью ее собственным. Она пришла к выводу, что должна чувствовать себя свободной в поисках романтики, даже в выборе других постелей.

Вскоре она потеряла уважение к своему мужу, который был слишком послушным, чтобы быть интересным, и слишком некомпетентным, чтобы быть платежеспособным. Она не возражала против того, чтобы он взял мадемуазель Клерон в любовницы, но он тратил свой официальный доход на семидесятилетнюю актрису, пренебрегал своими обязанностями посла, играл и проигрывал, постоянно накапливал долги, которые неохотно выплачивали его жена и свекор. Так она пробивалась через череду любовников, ибо, как она скажет в «Дельфине», «между Богом и любовью я не признаю никакого посредника, кроме моей совести»; а совестью можно было управлять. Одним из первых ее соратников был Талейран, бывший епископ Осенний, который согласился с ней в вопросе гибкости клятв. За ним последовал граф Жак-Антуан де Гибер, в последнее время бывший идеологом Жюли де Леспинасс; однако он умер в 1790 году в возрасте сорока семи лет. За год до этого Жермена прониклась более глубокой и прочной привязанностью к Луи де Нарбонн-Лара. Он был сыном незаконного союза и в свои тридцать три года являлся отцом нескольких бастардов; но он был необычайно красив и обладал той легкостью и изяществом манер, которым редко может научиться невоспитанная молодежь. По социальной наследственности он был за аристократию против «выскочки» буржуазии, но Жермена убедила его в своей идее конституционной монархии, в которой собственники разделяли бы власть с дворянством и королем. Если верить ей, Нарбонн «изменил свою судьбу ради меня. Он порвал свои привязанности и посвятил мне свою жизнь. Одним словом, он убедил меня, что… считал бы себя счастливым, обладая моим сердцем, но что если он потеряет его безвозвратно, то не сможет выжить».63

4 сентября 1790 года Неккер, либеральная политика которого была сорвана дворянами, окружавшими короля, подал в отставку и вместе с женой удалился на время в свое шато в Коппете. Жермена присоединилась к ним в октябре, но вскоре устала от швейцарского покоя и поспешила вернуться к тому, что она называла, по сравнению с ним, восхитительной «сточной канавой улицы дю Бак».64 Там ее салон гудел голосами Лафайета, Кондорсе, Бриссо, Барнава, Талейрана, Нарбонна и ее собственными. Она не довольствовалась тем, что задавала темп блестящей беседе; она жаждала играть роль в политике. Она мечтала привести Францию от католицизма к протестантизму, но надеялась через свое гнездо знатных особ довести революцию до мирного конца в конституционной монархии. С помощью Лафайета и Барнава она добилась назначения Нарбонна военным министром (6 декабря 1791 года). Мария-Антуанетта неохотно поддержала это назначение. «Какая слава для госпожи де Сталь, — комментировала она, — какая радость для нее получить в свое распоряжение всю армию! «65

Нарбонн действовал слишком быстро. 24 февраля 1792 года он представил Людовику XVI меморандум, в котором советовал королю порвать с аристократией и предоставить свое доверие и поддержку буржуазии, обязующейся поддерживать закон и порядок и ограниченную монархию. Остальные министры гневно протестовали; Людовик уступил им и уволил Нарбонна. Карточный домик Жермены рухнул, и, чтобы подсыпать соли в раны, ее соперница, мадам Ролан, добилась через Бриссо назначения своего мужа министром внутренних дел.

Жермена прожила в Париже почти весь страшный 1792 год. 20 июня 1792 года она стала свидетелем (правда, через Сену) штурма Тюильри толпой, чьи неприкрытые манеры напугали ее. «Их страшные клятвы и крики, их угрожающие жесты, их убийственное оружие представляли собой ужасающее зрелище, которое могло навсегда разрушить уважение, которое должен внушать человеческий род».66 Но этот journée (так французы стали называть восстание народа) был лишь приятной репетицией, увенчанной и успокоенной красным колпаком Революции на голове короля. Однако 10 августа она, находясь в безопасном месте, стала свидетелем кровавого захвата Тюильри толпой, которая не успокоилась, пока король и королева не скрылись под временной защитой Законодательного собрания. Торжествующие мятежники начали арестовывать всех доступных аристократов; Жермена тратила свое состояние на защиту титулованных друзей. Она спрятала Нарбонна в недрах шведского посольства; она упорно сопротивлялась и в конце концов отбила патруль с обыском; и к 20 августа Нарбонн был в безопасности в Англии.

Еще хуже было 2 сентября, когда обезумевшие от страха санкюлоты вывели из тюрем арестованных дворян и их сторонников и убивали их при выходе. Мадам де Сталь едва избежала этой участи. Помогая многим своим друзьям покинуть Париж и Францию, она сама отправилась в тот яркий день 2 сентября в величественной карете с шестью лошадьми и ливрейными слугами к городским воротам; она намеренно надела стиль и знаки отличия посланницы в надежде получить дипломатические любезности. Почти на старте карета была остановлена «стаей старух, вышедших из ада». Оживленные рабочие приказали постовым ехать в штаб-квартиру секции; оттуда жандарм провел партию через враждебные толпы к отелю де Виль. Там «я вышел из кареты, окруженный вооруженной толпой, и пробрался через изгородь из пик. Когда я поднимался по лестнице, которая также была усеяна копьями, один человек направил свою пику мне в сердце. Мой полицейский отбил его своей саблей. Если бы я в тот момент споткнулся, мне бы пришел конец».67 В штаб-квартире Коммуны она нашла друга, который добился ее освобождения; он проводил ее в посольство и выдал ей паспорт, который позволил ей на следующее утро благополучно покинуть Париж и отправиться в долгий путь в Коппет. Именно в этот день голова принцессы де Ламбаль, шествующей на пике, прошла под заключенной королевой.

Жермена попала в руки родителей 7 сентября. В октябре, узнав о революции в Женеве, они переехали на восток, в Ролле, поближе к Лозанне. 20 ноября 1792 года двадцатишестилетняя мать родила сына Альбера, которого она пронесла через все свои приключения со смертью. Вероятно, он был рожден в Нарбонне, но ее муж был вынужден верить или притворяться, что он был отцом. В Ролле, а затем в Коппете она дала временное убежище многим мужчинам и женщинам, титулованным или нет, которые бежали перед наступающим Террором. «Ни она, ни ее отец не заботились о мнениях в присутствии несчастья».68

Узнав, что Нарбонн предложил покинуть свое убежище в Англии, чтобы приехать и дать показания в защиту Людовика XVI, Жермена не могла смириться с мыслью, что он подвергает себя такой опасности; она должна поехать в Англию и отговорить его. Она проехала через Францию и Ла-Манш и присоединилась к Нарбонне в Джунипер-Холле, в Микелхэме под Лондоном, 21 января 1793 года — в день гильотинирования Людовика. Ее бывший возлюбленный был слишком подавлен этой новостью, чтобы оказать ей радушный прием; его аристократическое происхождение вновь заявило о себе, и его любовь к любовнице утратила свою пылкость в горе по королю. Талейран часто приезжал из близлежащего Лондона и веселил их своим юмором. Фанни Берни присоединилась к ним и сообщила (в кратком изложении Маколея), «что никогда прежде не слышала такого разговора. Самое оживленное красноречие, самая острая наблюдательность, самое искрометное остроумие, самая учтивая грация — все это объединялось, чтобы очаровать ее». Она отказывалась верить сплетням о том, что Нарбонн и Жермена живут в прелюбодеянии. Она написала своему отцу, знаменитому историку музыки:

Этот намек был… совершенно новым для меня, и я твердо считаю его грубой клеветой. Она любит его даже нежно, но так открыто, так просто, так незаметно, и с такой полной свободой от всякого кокетства…. Она очень простая, он очень красивый; ее интеллектуальные способности должны быть для него единственной притягательной силой…Я думаю, вы не могли бы провести с ними и дня и не увидеть, что их коммерция — это чистая, но возвышенная… дружба».69

Когда Фанни убедилась, что эта блестящая пара живет в бесстыдном грехе, она с горечью отказалась от визитов в Джунипер-Холл.

Эту маленькую группу сторонились и прежние эмигранты, обвиняя их в том, что они слишком долго защищали Революцию. 25 мая 1793 года Жермена переправилась в Остенде; затем, будучи все еще женой шведского посла, она благополучно добралась до Берна, где ее встретил ее случайный муж, и отправилась с ним в Коппет. Там она выпустила «Размышления о суде над королевой, написанные женщиной» — горячий призыв к милосердию по отношению к Марии-Антуанетте. Но королева была гильотинирована 16 октября 1793 года.

Мадам Неккер умерла 15 мая 1794 года. Муж оплакивал ее с той глубиной привязанности, которую может дать только долгая совместная жизнь. Жермена, не выдержав, переехала в замок Мезерей, недалеко от Лозанны, чтобы создать новый салон и забыть обо всем на свете в объятиях графа Риббинга. Нарбонн, прибывший с опозданием, оказался вытесненным и вернулся к прежней хозяйке. Где-то осенью 1794 года высокий, веснушчатый, рыжеволосый швейцарец Бенжамен Констан, которому было почти двадцать семь лет, встретил Жермену в Ньоне и начал с ней долголетний союз литературы и любви.

Тем временем Робеспьер пал, к власти пришли умеренные, и теперь она могла вернуться в Париж. Она вернулась в мае 1795 года, заключила мир с мужем и возродила свой салон в шведском посольстве. Там она собрала новых лидеров умирающего Конвента — Барраса, Тальена, Буасси д'Англаса и таких литературных львов, как Мари-Жозеф де Шенье. Она с такой жадностью погрузилась политику, что один из депутатов осудил ее на заседании Конвента, обвинив в монархическом заговоре и рогоносстве с мужем. Новый Комитет общественной безопасности приказал ей покинуть Францию; к 1 января 1796 года она вернулась в Коппет. Там, в перерывах между работой с Константом и книгами, она написала мрачное исследование «Влияние страстей», пронизанное Руссо и чувствами, перекликающееся с «Печалями Вертера» и восхваляющее самоубийство. Ее друзья в Париже подготовили восторженные рецензии. Директория уведомила ее, что она может приехать во Францию, но не ближе чем за двадцать миль от столицы. Она и Констан поселились в бывшем аббатстве в Эриво. Весной 1797 года ей разрешили присоединиться к мужу в Париже. Там 8 июня она родила дочь Альбертину, отцовство которой было неясно. На фоне этих осложнений она через Барраса добилась отзыва Талейрана из ссылки и его назначения (18 июля 1797 года) на пост министра иностранных дел. В 1798 году барон де Сталь лишился поста посла. Он полюбовно расстался с Жерменой в обмен на пособие и удалился в квартиру на нынешней площади Согласия, где и умер в 1802 году.

6 декабря 1796 года на приеме, устроенном Талейраном для вернувшегося на родину покорителя Италии, она впервые встретилась с Наполеоном. Он сказал ей несколько слов в похвалу ее отца. Впервые в жизни она не была готова к ответу: «Я немного опешила, сначала от восхищения, потом от страха».70 Она задала ему глупый вопрос: «Кто самая великая женщина, живая или мертвая?» Он дерзко ответил ей: «Та, которая родила больше всего детей».71 Четыре дня спустя она снова увидела его, когда он принимал аплодисменты директоров во дворе Люксембургского дворца. Она была озадачена его скромностью и гордостью; она чувствовала, что перед ней человек, который несет в себе судьбу Франции. Она жаждала войти к нему в доверие, разделить с ним великие предприятия, возможно, причислить его к числу своих побед. Она радовалась, как тайная возлюбленная, когда 10 ноября 1799 года Люсьен Бонапарт сообщил ей, что Наполеон с триумфом вышел из Сен-Клу и был назначен первым консулом, то есть фактически правителем Франции. Она почувствовала, что век хаоса и потускневших идеалов закончился и наступил новый век героев и славы.

IX. АКТУАЛЬНЫЕ МЫСЛИ

Рассказав историю Французской революции настолько беспристрастно, насколько позволяла старость, остается в рамках тех же ограничений ответить на вопросы, которые задала бы философия: была ли революция оправдана своими причинами или результатами? Оставила ли она какие-либо значительные достижения для французского народа или человечества? Могла ли она быть достигнута, если бы не стоила хаоса и страданий? Позволяет ли ее история сделать какие-либо выводы о революциях в целом? Проливает ли она свет на природу человека? Мы говорим здесь только о политических революциях — быстрых и насильственных сменах правительства в плане кадров и политики. Развитие без насилия мы должны называть эволюцией; быстрая и насильственная или незаконная смена персонала без изменения формы правления — государственным переворотом; любое открытое сопротивление существующей власти — восстанием.

Причинами Французской революции были, в общем, следующие: (1) восстание парлементов, ослабившее власть короля и лояльность дворянства мантии; (2) амбиции Филиппа д'Орлеана сменить Людовика XVI на троне; (3) восстание буржуазии против финансовой безответственности государства, вмешательства правительства в экономику, несговорчивости церкви перед лицом национального банкротства, а также фискальных, социальных и назначаемых привилегий аристократии; (4) восстание крестьянства против феодальных повинностей и хартий, государственных налогов и церковной десятины; (5) восстание парижского населения против классового угнетения, юридических ограничений, экономического дефицита, высоких цен и военных угроз. Буржуазия и Филипп д'Орлеан предоставили деньги, которые пошли на пропаганду журналов и ораторов, управление толпой, реорганизацию Третьего сословия в Национальное собрание, которое продиктовало революционную конституцию. Простолюдины обеспечили мужество, мускулы, кровь и насилие, которые напугали короля, заставив его принять Собрание и конституцию, а аристократию и церковь — отказаться от своих податей и десятин. Возможно, в качестве второстепенной причины следует добавить гуманность и колебания короля, не желающего проливать кровь.

Результаты Французской революции были настолько многочисленны, сложны, разнообразны и долговременны, что для того, чтобы сделать их справедливыми, пришлось бы написать историю XIX века.

1. Политические результаты были очевидны: замена феодализма свободным и частично имущественным крестьянством; феодальных судов — гражданскими; абсолютной монархии — демократией, ограниченной собственностью; титулованной аристократии — деловой буржуазией как господствующим и административным классом. Вместе с демократией пришло — по крайней мере, на словах и в надежде — равенство перед законом и в возможностях, а также свобода слова, вероисповедания и печати. Эти свободы вскоре были ослаблены естественным неравенством людей по способностям, а также неравенством окружающей среды в отношении домов, школ и богатства. Почти столь же примечательным, как эти политические, экономические и правовые освобождения, было их распространение армиями Революции на север Италии, Рейнскую область, Бельгию и Голландию; в этих регионах также была сметена феодальная система, и она не вернулась после падения Наполеона. В этом смысле завоеватели были освободителями, которые омрачили свои дары требовательностью своего правления.

Революция завершила объединение полунезависимых провинций — с их феодальными баронствами и повинностями, различными истоками, традициями, деньгами и законами — в централизованно управляемую Францию с национальной армией и национальным законодательством. Эти изменения, как отмечал Токвиль, происходили и при Бурбонах; возможно, без Революции они были бы достигнуты объединяющим влиянием общенациональной торговли, которая все больше игнорировала границы провинций — подобно тому, как национальная экономика в Соединенных Штатах вынуждена была ослаблять «права штатов» с помощью федерального правительства, вынужденного быть сильным.

Таким же образом освобождение крестьянства и приход буржуазии к экономическому превосходству и политической власти, вероятно, произошли бы без Революции, хотя и более медленно. Революция при Национальном собрании (1789–91) была вполне оправдана своими долгосрочными результатами, но революция при правительствах 1792–95 годов была варварским периодом убийств, террора и морального краха, неадекватно оправданным иностранными заговорами и нападениями. Когда в 1830 году очередная революция завершилась установлением конституционной монархии, результат был примерно таким же, как и в 1791 году.

Успехи Революции в объединении Франции как нации были сведены на нет ростом национализма как нового источника групповой вражды. В XVIII веке среди образованных слоев населения наблюдалась тенденция к космополитическому ослаблению национальных различий в культуре, одежде и языке; сами армии были в значительной степени интернациональны по своим лидерам и людям. Революция заменила этих воинов-полиглотов национальными призывниками, а нация заменила династию в качестве объекта верности и источника войны. Военное братство генералов сменило аристократическую касту офицеров; сила патриотических войск победила бездуховных служащих старых режимов. Когда французская армия выработала собственную дисциплину и гордость, она стала единственным источником порядка в хаотическом государстве, единственным убежищем от лепета правительственной некомпетентности и народных мятежей.

Революция, несомненно, способствовала развитию свободы во Франции и за ее пределами; на некоторое время она распространила новую свободу на французские колонии и освободила их рабов. Но индивидуальная свобода таит в себе своего заклятого врага: она имеет тенденцию расти, пока не преодолеет ограничения, необходимые для социального порядка и выживания группы; неограниченная свобода — это полный хаос. Более того, способности, необходимые для революции, сильно отличаются от тех, что требуются для построения нового порядка: в одном случае для решения задачи необходимы негодование, страсть, смелость и пренебрежение к закону; в другом — терпение, разум, практические суждения и уважение к закону. Поскольку новые законы не подкреплены традицией и привычкой, они обычно зависят от силы, которая служит им санкцией и поддержкой; апостолы свободы становятся или уступают власть имущим, и это уже не лидеры разрушительных толп, а командиры дисциплинированных строителей, охраняемых и контролируемых военным государством. Счастлива та революция, которая может избежать или сократить диктатуру и сохранить свои завоевания свободы для потомков.

2. Экономическими результатами революции стали крестьянское землевладение и капитализм, каждый из которых породил бесконечные последствия. Крестьяне, привязанные к собственности, стали мощной консервативной силой, сведя на нет социалистические устремления бесхозного пролетариата и став якорем стабильности в государстве — и на протяжении целого столетия, бушевавшего после революционных потрясений. Так защищенный в сельской местности, капитализм развивался в городах; мобильные деньги заменили помещичье богатство в качестве экономической и политической силы; свободное предпринимательство вырвалось из-под правительственного контроля. Физиократы выиграли свою борьбу за определение цен, зарплат, товаров, успехов и неудач путем конкуренции на «рынке» — игры экономических сил, не ограниченных законом. Товары перемещались из провинции в провинцию, не испытывая затруднений и задержек из-за внутренних пошлин. Промышленное богатство росло и все больше концентрировалось на вершине.

Революция — или законодательство — постоянно перераспределяет концентрированное богатство, а неравенство способностей или привилегий снова его концентрирует. Различные способности людей требуют и обусловливают неравное вознаграждение. Каждое природное превосходство порождает преимущества среды или возможностей. Революция попыталась уменьшить это искусственное неравенство, но вскоре оно возобновилось, причем быстрее всего при режимах свободы. Свобода и равенство — враги: чем больше свободы у людей, тем свободнее они пожинают результаты своего природного или экологического превосходства; поэтому неравенство увеличивается при правительствах, благоприятствующих свободе предпринимательства и поддержке прав собственности. Равенство — это неустойчивое равновесие, которому вскоре приходит конец при любых различиях в наследственности, здоровье, интеллекте или характере. Большинство революций приходят к выводу, что бороться с неравенством можно только путем ограничения свободы, как это происходит в авторитарных странах. В демократической Франции неравенство могло свободно расти. Что касается братства, то оно было зарублено гильотиной и со временем превратилось в соглашение о ношении панталон.

3. Культурные результаты Революции до сих пор влияют на нашу жизнь. Она провозгласила свободу слова, печати и собраний; она сильно сократила ее, и Наполеон покончил с ней под влиянием войны, но принцип выжил и вел постоянные сражения на протяжении XIX века, чтобы стать общепринятой практикой или притворством в демократических государствах XX века. Революция спланировала и запустила национальную систему школ. Она поощряла науку как мировоззренческую альтернативу теологии. В 1791 году революционное правительство назначило комиссию во главе с Лагранжем, чтобы разработать для новой объединенной Франции новую систему мер и весов; в результате метрическая система была официально принята в 1792 году и стала законом в 1799 году; ей пришлось пробиваться через провинции, и ее победа была полной только в 1840 году; сегодня она с трудом вытесняет двенадцатеричную систему в Великобритании.

Революция положила начало отделению церкви от государства, но это оказалось непросто во Франции, которая в подавляющем большинстве была католической и традиционно зависела от церкви в вопросах нравственного воспитания своего народа. Разделение было завершено только в 1905 году, и сегодня оно снова ослабевает под давлением жизнеутверждающего мифа. Попытавшись развестись, Революция попыталась распространить естественную этику; мы видели, что это не удалось. В одном аспекте история Франции XIX века была долгой и периодически судорожной попыткой оправиться от этического краха Революции. Двадцатый век подходит к концу, так и не найдя естественной замены религии в убеждении человеческого животного в нравственности.

Революция оставила несколько уроков для политической философии. Она заставила все большее меньшинство осознать, что природа человека одинакова во всех классах; что революционеры, пришедшие к власти, ведут себя так же, как их предшественники, а в некоторых случаях еще более безжалостно; сравните Робеспьера с Людовиком XVI. Почувствовав в себе мощные корни дикости, постоянно давящие на контроль цивилизации, люди стали скептически относиться к революционным притязаниям, перестали ожидать неподкупных полицейских и святых сенаторов и поняли, что революция может достичь лишь того, что подготовила эволюция и что позволит человеческая природа.

Несмотря на свои недостатки — а возможно, и благодаря своим излишествам, — Революция оставила мощный след в памяти, эмоциях, стремлениях, литературе и искусстве Франции, а также других стран от России до Бразилии. Даже в 1848 году старики рассказывали детям о героях и ужасах того захватывающего времени, безрассудного, безжалостного, ставящего под сомнение все традиционные ценности. Стоит ли удивляться, что воображение и страсти будоражились как никогда, а повторяющиеся видения более счастливых государств подталкивали мужчин и женщин к новым попыткам воплотить в жизнь благородные мечты того исторического десятилетия? Рассказы о его жестокости приводили души к пессимизму и потере всякой веры; в следующем поколении должны были появиться Шопенгауэры и Леопарды, Байроны и Мюссе, Шуберты и Китсы. Но были и полные надежд и бодрости духи — Гюго, Бальзак, Готье, Делакруа, Берлиоз, Блейк, Шелли, Шиллер, Бетховен, — которые приняли активное участие в романтическом восстании чувства, воображения и желания против осторожности, традиций, запретов и сдержанности. В течение двадцати шести лет Франция будет удивляться и колебаться под чарами Революции и Наполеона — величайшего романтика и величайшего романтика из всех; и полмира будет напугано или вдохновлено этим событием — полные четверть века, в течение которых возвышенная и страдающая нация коснулась таких высот и глубин, каких история редко знала прежде и никогда не знала с тех пор.

КНИГА II. ВОСХОЖДЕНИЕ НАПОЛЕОНА 1799–1811

ГЛАВА VII. Консульство с 11 ноября 1799 года по 18 мая 1804 года

I. НОВАЯ КОНСТИТУЦИЯ

1. Консулы

12 ноября 1799 года временные консулы — Наполеон, Сьез и Роже Дюко — при поддержке двух комитетов из старых Советов собрались в Люксембургском дворце, чтобы восстановить Францию. У Сьеса и Дюко, как членов поздней Директории, уже были там апартаменты; Наполеон, Жозефина, Эжен, Гортензия и их сотрудники переехали туда 11 ноября.

Победители государственного переворота столкнулись с нацией, находящейся в экономическом, политическом, религиозном и моральном беспорядке. Крестьяне беспокоились, как бы вернувшийся Бурбон не отменил их права собственности. Купцы и промышленники видели угрозу своему процветанию в блокированных портах, запущенных дорогах и разбое на дорогах. Финансисты не решались вкладывать деньги в ценные бумаги правительства, которое уже так часто перевертывалось; теперь, когда ситуация требовала обеспечения законности, общественных работ и помощи бедным, в распоряжении казначейства было всего двенадцать сотен франков. Религия находилась в постоянной оппозиции: из восьми тысяч католических священников во Франции шесть тысяч отказались подписать Гражданскую конституцию духовенства и трудились в тихой или открытой враждебности к государству. Государственное образование, выведенное из-под контроля церкви, лежало в руинах, несмотря на пышные заявления и планы. Семья, главная опора общественного порядка, была поколеблена свободой и распространенностью разводов, внебрачных связей и сыновнего бунта. Общественный дух, который в 1789 году поднялся до редких высот патриотизма и мужества, угасал в народе, уставшем от революций и войн, скептически настроенном к каждому лидеру и цинично относящемся к собственным надеждам. Ситуация требовала не политики, а государственного управления, не неторопливых демократических дебатов в просторных ассамблеях, а (как предвидел и призывал Марат) диктатуры — сочетания больших перспектив, объективного мышления, неустанного труда, проницательного такта и властной воли. Это условие предписывал Наполеон.

На первом заседании Дюко предложил тридцатилетнему генералу занять место председателя. Бонапарт успокоил Сьеса, договорившись, что каждый из троих будет председательствовать по очереди, и предложив Сьесу возглавить разработку новой конституции. Стареющий теоретик удалился в свой кабинет, оставив Наполеона (Ducos complaisant) издавать декреты, призванные обеспечить порядок в администрации, платежеспособность казначейства, терпение фракций и срок доверия со стороны народа, взбудораженного насильственной узурпацией власти.

Одним из первых действий правящего консула стало снятие военной формы и принятие скромного гражданского платья; он должен был стать мастером театра. Он объявил о своем намерении, как только будет создано новое правительство, предложить Англии и Австрии условия умиротворения. Его очевидные амбиции в те первые дни заключались не в том, чтобы заставить Англию капитулировать, а в том, чтобы успокоить и укрепить Францию. В это время он был тем, кого Питт должен был назвать сыном революции — ее продуктом и защитником, консолидатором ее экономических достижений; но он также ясно дал понять, что хотел бы стать концом революции — лекарем ее внутренних раздоров, организатором ее процветания и мира.

Он угодил буржуазии, экономическая поддержка которой была необходима для его власти, приговорив к депортации (17 ноября 1799 года) тридцать восемь человек, считавшихся опасными для общественного спокойствия; это была диктатура с местью, вызвавшая больше ропота, чем аплодисментов; вскоре он изменил указ на ссылку в провинциях.1 Он отменил конфискационный налог в размере от двадцати до тридцати процентов, который Директория взимала со всех доходов, превышающих умеренный уровень. Он отменил закон, по которому видные граждане находились под наблюдением в качестве заложников, чтобы быть оштрафованными или высланными за любые антиправительственные преступления, совершенные в их местности. Он умиротворил католиков Вандеи, пригласив их лидеров на конференцию, предложив им заверения в доброй воле и подписав с ними (24 декабря) перемирие, которое на некоторое время положило конец религиозным войнам. Он приказал вернуть все католические церкви, освященные до 1793 года, для католического богослужения во все дни, кроме декады.2 26 декабря или вскоре после этого он вызволил из ссылки жертв торжествующих революционных фракций: бывших либералов Национального собрания, включая Лафайета; обезвреженных членов Комитета общественной безопасности, таких как Барер; консерваторов, изгнанных в результате государственного переворота 18 Фруктидора, таких как Лазарь Карно, который вернулся к своей работе в военном министерстве. Бонапарт вернул гражданские права благовоспитанным дворянам и мирным родственникам эмигрантов. Он положил конец разжигающим ненависть празднествам, подобным тем, что отмечали казнь Людовика XVI, проскрипцию жирондистов и падение Робеспьера. Он объявил, что собирается править в интересах не какой-то одной части — якобинцев, буржуа или роялистов, — а как представитель всей нации. «Править в интересах партии, — заявил он, — значит рано или поздно попасть в зависимость от нее. Они никогда не заставят меня сделать это. Я национален».3

И так к нему относились все жители Франции — почти все, кроме ревнивых генералов и непоколебимых якобинцев. Уже 13 ноября общественное мнение решительно изменилось в его пользу. «Все предыдущие революции, — писал в тот день прусский посол своему правительству, — внушали недоверие и страх. Эта, напротив, как я сам могу засвидетельствовать, подняла дух каждого и пробудила самые живые надежды».4 17 ноября биржа упала до одиннадцати франков; 20-го она поднялась до четырнадцати; 21-го — до двадцати.5

Когда Сьес представил другим консулам свой план «Конституции VIII года» (1799), они вскоре убедились, что бывший повивальный батька Революции утратил в значительной степени то восхищение Третьим сословием, которое вдохновляло его вызывающий памфлет десятилетней давности. Теперь он был совершенно уверен, что никакая конституция не сможет долго поддерживать государство, если корни обеих конституций лежат в свободном волеизъявлении неосведомленной и эмоциональной толпы. В то время во Франции почти не было средних школ, а пресса была проводником страстной партийности, которая скорее деформировала, чем информировала общественное сознание. Его новая конституция была призвана защитить государство от народного невежества с одной стороны и деспотического правления с другой. Наполовину ему это удалось.

Наполеон пересмотрел предложения Сьеса, но принял большинство из них, поскольку тоже не был настроен на демократию. Он не скрывал своего мнения о том, что народ не приспособлен к принятию разумных решений относительно кандидатов или политики; он слишком поддается личному обаянию, декламационному красноречию, купленным периодическим изданиям или ориентированным на Рим священникам. Сам народ, думал он, признает свою непригодность к решению проблем управления; он будет удовлетворен, если новая конституция в целом будет представлена ему для принятия или отклонения на всеобщем референдуме. Теперь Сьез переформулировал свою политическую философию в основную максиму: «Доверие должно исходить снизу; власть должна исходить сверху».6

Он начал с краткого поклона демократии. Все французы в возрасте двадцати одного года и старше должны были голосовать за десятую часть своего числа, чтобы стать коммунальными нотаблями; те должны были голосовать за десятую часть своего числа, чтобы стать департаментскими нотаблями; те должны были голосовать за десятую часть своего числа, чтобы стать национальными нотаблями. На этом демократия заканчивалась: местные чиновники должны были назначаться, а не избираться общинными нотаблями; департаментские чиновники должны были назначаться департаментскими нотаблями; национальные чиновники — национальными нотаблями. Все назначения должны были производиться центральным правительством.

Он должен был состоять из (1) Государственного совета (Conseil d'État), обычно двадцати пяти человек, назначаемых главой государства и уполномоченных предлагать новые законы (2) Трибуната (Tribunat) из ста трибунов, уполномоченных обсуждать предложенные меры и представлять свои рекомендации (3) Законодательного корпуса (Corps Législatif) из трехсот человек, уполномоченных отклонять или принимать законы, но не обсуждать представленные меры; (4) Сенату, обычно состоящему из восьмидесяти зрелых мужчин, уполномоченному отменять законы, признанные им неконституционными, назначать членов Трибуната и Законодательного собрания, набирать новых членов для себя из числа национальных знатных особ и принимать новых членов, назначенных (5) «великим избирателем».»

Именно такой термин предложил Сьез для главы государства, но Наполеон отверг его и его описание. Он видел в этой должности, как продолжал описывать ее Сьез, простого исполнителя законов, принятых без его участия или согласия, и накрахмаленную фигуру для приема делегаций и дипломатов и председательствования на официальных церемониях. Он не чувствовал в себе таланта к подобным ритуалам; напротив, в его голове роились предложения, которые он был полон решимости как можно скорее превратить в законы для нации, взыскующей порядка, направления и преемственности. «Ваш Великий курфюрст, — сказал он Сьезе, — король-бездельник, и время таких слабых королей прошло. Какой человек с головой и сердцем согласится на такую вялую жизнь ценой шести миллионов франков и квартиры в Тюильри? Что? Выдвигать людей, которые действуют, и не действовать самому? Это недопустимо».7 Он требовал права инициировать законодательство, издавать ордонансы, назначать на должности в центральном правительстве не только национальных знатных особ, но и всех, где он находил желающих. Его программа политической, экономической и социальной реконструкции требовала гарантированного пребывания у власти в течение десяти лет. И он хотел, чтобы его называли не «великим курфюрстом», что напоминало о Пруссии, а «первым консулом», что несло в себе аромат Древнего Рима. Сийес видел, что его конституция скатывается к монархии, но его успокоили председательством в сенате и доходными поместьями. Он и Дюко подали в отставку с поста консулов, и по просьбе Наполеона (12 декабря 1799 года) их сменили Жан-Жак Камбасерес в качестве второго консула и Шарль-Франсуа Лебрен в качестве третьего.

Было бы ошибкой считать этих двух людей просто послушными функционерами. Каждый из них был человеком с несомненными способностями. Камбасерес, который был министром юстиции при Директории, теперь служил юридическим советником Наполеона. Он председательствовал в Сенате и (в отсутствие первого консула) в Государственном совете. Он сыграл ведущую роль в разработке Кодекса Наполеона. Он был немного тщеславен и гордился обедами, которые давал Люсуллан; но его спокойный и вдумчивый нрав часто спасал первого консула от опрометчивых ошибок. Он предупреждал Наполеона, чтобы тот не враждовал с Испанией и избегал России как матрасной могилы. — Лебрен был секретарем Рене де Мопеу, пытаясь предотвратить банкротство Франции Бурбонов; он участвовал в разработке финансового законодательства Национального собрания и Директории; теперь, начав работу с пустой казной, он помогал организовать финансы нового правительства. Наполеон оценил качества этих людей; став императором, он назначил Лебрена архиказначеем, а Камбасереса — архиканцлером, и они остались верны ему до конца.

Несмотря на убежденность в том, что состояние Франции требовало скорейших решений и быстрого проведения политики, Наполеон на первом курсе представил свои предложения Государственному совету, выслушал их нападки и защиту и принял активное участие в обсуждении. Это была новая для него роль; он привык командовать, а не дискутировать, и теперь его мысли часто опережали слова: но он быстро учился и усердно работал в Совете и вне его, анализируя проблемы и находя решения. Пока он был лишь «ситоином-консулом» и позволял себе перечить.8 Руководители Совета — Порталис, Родерер, Тибодо — были людьми высокого уровня, не терпевшими диктата; их мемуары изобилуют отзывами о готовности консула к работе. Послушайте Родерера:

Пунктуален на каждой встрече, затягивает сеанс на пять-шесть часов… постоянно возвращаясь к вопросу: «Это справедливо? Полезно ли это?»… подвергая каждый вопрос точному и тщательному анализу, получая информацию об ушедшей юриспруденции, законах Людовика XIV и Фридриха Великого….. Никогда Совет не расходился без того, чтобы его члены не узнали больше, чем накануне, — если не благодаря знаниям, полученным от него, то хотя бы благодаря исследованиям, которые он заставлял их проводить….. Что характеризует его прежде всего… [так это] сила, гибкость и постоянство его внимания. Я никогда не видел его усталым. Я никогда не находил его ум лишенным вдохновения, даже когда он изнемогал телом….. Никогда еще человек не посвящал себя работе более полно и не уделял больше времени тому, что он должен был делать».9

В те времена Наполеона можно было любить.

2. Министры

Помимо разработки законодательства для управления Францией, он занялся еще более сложной задачей — администрацией. Он разделил работу между восемью министерствами и выбрал в качестве их глав самых способных людей, которых смог найти, независимо от их партии или прошлого; некоторые из них были якобинцами, некоторые жирондистами, некоторые роялистами. В одном или двух случаях он позволил личным симпатиям взять верх над практическими суждениями; так, он назначил Лапласа министром внутренних дел, но вскоре обнаружил, что великий математик-астроном привнес «дух бесконечно малых в управление»;10 Он перевел его в Сенат, а министерство передал брату Люсьену.

Основной и почти безвыходной задачей Министерства внутренних дел было восстановление платежеспособности и жизнеспособности коммун или муниципалитетов как ячеек, составляющих основу политического тела. Наполеон высказался по поводу их состояния в письме к Люсьену от 25 декабря 1799 года:

С 1790 года 36 000 местных органов власти были похожи на 36 000 девочек-сирот. Наследницы старых феодальных прав, они [коммуны] были заброшены или обмануты… муниципальными попечителями Конвента или Директории. Новый набор мэров, асессоров или муниципальных советников обычно означал не что иное, как новую форму грабежа: они крали дорогу, крали тропинку, крали лес, грабили церковь и присваивали имущество коммуны….. Если бы эта система просуществовала еще десять лет, что стало бы с местными органами власти? Они не унаследуют ничего, кроме долгов, и станут такими банкротами, что будут просить милостыню у жителей.11

Это был Наполеон в литературном настроении и поэтому немного преувеличен. Если бы это было правдой, то можно было бы предположить, что коммунам следует позволить выбирать своих чиновников, как в Париже. Но Наполеону не нравилось то, что получилось в Париже. Что касается меньших коммун, то «Революция, — по мнению ее последнего историка, — обнаружила лишь несколько достаточно образованных и культурных сельских жителей, обладающих чувством честности и общественного интереса»;12 И слишком часто такие избранные местными жителями правители, как и присланные из Парижа, оказывались некомпетентными, коррумпированными или и теми и другими. Поэтому Наполеон остался глух к призывам к общинному самоуправлению. Возвращаясь к римской консульской системе или к интендантам поздних Бурбонов, он предпочитал назначать или поручать Министерству внутренних дел назначать в каждый департамент правящего префекта, в каждый округ — субпрефекта, а в каждую коммуну — мэра; каждый назначенец должен был отвечать перед своим начальником, а в конечном счете — перед центральным правительством. «Все назначенные таким образом префекты «были людьми с большим опытом, и большинство были очень способными».13 В любом случае они передали Наполеону далеко идущие бразды правления.

Государственная служба — совокупность административных органов — в наполеоновской Франции была наименее демократичной и наиболее эффективной из всех известных истории, за исключением, возможно, Древнего Рима. Народ сопротивлялся этой системе, но она оказалась надежным корректором его алчного индивидуализма; восстановленные Бурбоны и последующие французские республики сохранили ее, и она обеспечила стране скрытую и основную преемственность в течение столетия политических и культурных потрясений. «Франция живет сегодня, — писал Вандаль в 1903 году, — в административных рамках и по гражданским законам, которые завещал ей Наполеон».

Более насущной проблемой было восстановление казначейства. По рекомендации консула Лебрена Наполеон предложил министерство финансов Мартину-Мишелю Годену, который отказался от этого поста при Директории и приобрел репутацию способного и честного человека. Его приход в министерство гарантировал новому правительству поддержку со стороны финансовых кругов. На помощь государству пришли значительные займы: один банкир предоставил 500 000 франков в золоте и не потребовал никаких процентов. Вскоре в казначействе было двенадцать миллионов франков, из которых можно было оплатить текущие расходы и (что всегда было первой заботой Наполеона) накормить и содержать армию, плохо одетую и давно не получавшую жалованья. Годен сразу же передал от местных чиновников центральному правительству полномочия по начислению и сбору налогов; местная коррупция в этих процессах была печально известна. 13 февраля 1800 года Годен объединил различные финансовые учреждения в единый Банк Франции, финансируемый за счет продажи акций и наделенный правом выпускать бумажную валюту; вскоре благодаря тщательному управлению банком его банкноты стали столь же популярны и надежны, как и наличные деньги. Это само по себе было революцией. Банк не был государственным учреждением, он оставался в частных руках, но его поддерживали и частично контролировали правительственные доходы, размещенные в нем, а в министерство финансов был включен министр казначейства Барбе-Марбуа для охраны и управления государственными средствами в банке.

Самой неприятной частью управления было предотвращение, раскрытие и наказание преступлений, а также защита правительственных чиновников от убийств. Жозеф Фуше как раз подходил для этой работы; у него был богатый опыт борьбы со многими формами коварства, и, будучи рецидивистом, за которого мстили роялисты, он мог рассчитывать на защиту Наполеона как на сильнейший барьер против реставрации Бурбонов. В то время как Годен потворствовал банкирам, Фуше поддерживал якобинцев, надеясь, что первый консул будет настоящим сыном Революции, защищая простонародье от аристократии и духовенства, а Францию — от реакционных сил. Наполеон не доверял Фуше и боялся его, и содержал отдельную группу шпионов, в обязанности которых входило следить за министром полиции; но он долго не мог найти ему замену. Он сделал это осторожно в 1802 году, восстановил его в 1804 году и оставил на посту до 1810 года. Он ценил умеренность Фуше в просьбах о финансировании и подмигивал хитрому министру, который частично финансировал свои силы за счет конфискаций из игорных казино и взносов из борделей.14 Отдельная жандармерия следила за улицами, магазинами, офисами и домами и, предположительно, участвовала в доходах своих подопечных.

Защите личности — даже преступника — от полиции, закона и государства во Франции уделялось не так много внимания, как в Англии того времени, но часть его обеспечивалась эффективной судебной системой, относительно свободной от связи судебных решений с подарками. Поручая эту отрасль управления юристу Андре-Жозефу Абрималю, Наполеон сказал: «Гражданин, я вас не знаю, но мне сказали, что вы самый честный человек в магистратуре, и поэтому я назначаю вас министром юстиции».15 Вскоре Франция была покрыта обилием и разнообразием судов, с большими и малыми присяжными, мировыми судьями, судебными исполнителями, прокурорами, истцами, нотариусами, адвокатами…

Защита государства от других государств была возложена на военное министерство под командованием генерала Луи-Александра Бертье, морское министерство под командованием Дени Декреса и министерство иностранных дел под руководством несокрушимого Талейрана. Ему было уже сорок пять лет, и он имел репутацию человека с отточенными манерами, интеллектуальной проницательностью и моральной испорченностью. В последний раз мы видели его (14 июля 1790 года) во время служения Святой мессы на празднике в Шам-де-Марс; вскоре после этого он написал своему последнему приобретению, Аделаиде де Фийоль, графине де Флао: «Надеюсь, вы чувствуете, к какому божеству я вчера обратил свои молитвы и клятву верности. Только Вы — Высшее Существо, перед которым я преклоняюсь и всегда буду преклоняться».16 У него был сын от графини, но он тихо присутствовал на ее свадьбе в качестве невидимого дарителя невесты.17 Его страсть к женской красоте, естественно, сопровождалась аппетитом к франкам, на которые жила красота. Поскольку он отвергал христианскую этику, равно как и католическую теологию, он приспособил свое красноречие к корыстным целям и заработал красивый букет от Карно:

Талейран принес с собой все пороки старого режима, не сумев приобрести ни одной из добродетелей нового. У него нет твердых принципов; он меняет их, как меняет белье, и берет их в зависимости от ветра дня — философ, когда философия в моде; республиканец сейчас, потому что это необходимо, чтобы стать кем-то; завтра он заявит об абсолютной монархии, если ему удастся что-то из этого сделать. Он мне не нужен ни за какие деньги.

Мирабо согласился: «За деньги Талейран продал бы душу, и он был бы прав, ведь он менял бы грязь на золото».18

Однако извилинам Талейрана был положен предел. Когда толпа изгнала короля и королеву из Тюильри и установила пролетарскую диктатуру, он не стал делать реверансов новым хозяевам, а отправился на корабле в Англию (17 сентября 1792 года). Там его ждал неоднозначный прием: теплый от Джозефа Пристли и Джереми Бентама, Джорджа Каннинга и Чарльза Джеймса Фокса;19 прохладный — со стороны аристократов, помнивших о его участии в революции. В марте 1794 года у англичан закончился срок терпимости, и Талейрану было приказано покинуть страну в течение двадцати четырех часов. Он отплыл в Соединенные Штаты, безбедно жил там на доходы от своей собственности и инвестиций, вернулся во Францию (август 1796 года) и стал министром иностранных дел (июль 1797 года) при Директории. На этом посту он пополнил свое состояние различными способами, так что смог разместить три миллиона франков в британских и немецких банках. Предвидя падение Директории, он подал в отставку (20 июля 1799 года) и спокойно ждал, когда Наполеон вновь призовет его к власти. Консул не заставил себя долго ждать: 22 ноября 1799 года Талейран вновь стал министром внешних сношений.

Бонапарт нашел в нем ценного посредника между начинающим правителем и разлагающимися королями. Во время всех революций Талейран сохранил платье, манеры, речь и ум старой аристократии: легкую грацию (несмотря на искривленную ногу), невозмутимое самообладание, тонкое остроумие человека, который знал, что в случае необходимости может убить эпиграммой. Он был тружеником, проницательным дипломатом, умевшим с учтивым изяществом перефразировать стремительную прямоту своего неприкрытого хозяина. Он придерживался принципа «никогда не спешить» при принятии решения20- хороший девиз для хромого человека; в нескольких случаях его задержки с отправкой депеш позволили Наполеону отступить от опасных абсолютов.

Он хотел, под каким бы знаменем ни выступал, жить роскошно, соблазнять не спеша и собирать сливы с любого дерева. Когда консул спросил его, как ему удалось сколотить такое огромное состояние, он обезоруживающе ответил: «Я купил акции семнадцатого брюмера и продал их три дня спустя».21 Это было только начало; в течение четырнадцати месяцев после вступления в должность он добавил еще пятнадцать миллионов франков. Он играл на рынке, зная «изнутри», и собирал «лакомые кусочки» от иностранных держав, которые преувеличивали его влияние на политику Наполеона. К концу консульства его состояние оценивалось в сорок миллионов франков.22 Наполеон считал его отвратительным и незаменимым. Вторя Мирабо, он назвал изящного калеку «merde в шелковом чулке».23 используя термин, который во французском языке имеет меньше запаха, чем его англосаксонский эквивалент. Сам Наполеон был выше взяточничества, приобретя французскую казну и Францию.

3. Принятие Конституции

Новая конституция вызвала много критики, когда была опубликована (15 декабря 1799 года) с вкрадчивым заявлением: «Она основана на истинных принципах представительного правления, на священных правах собственности, равенства и свободы. Власть, которую она учреждает, будет сильной и стабильной, как и должно быть, чтобы гарантировать права граждан и интересы государства. Граждане! Революция крепко держится за принципы, с которых она началась; она завершена».24 Это были громкие слова, но Наполеон, по-видимому, считал их оправданными, поскольку конституция допускала всеобщее избирательное право для взрослых мужчин на первых этапах выборов; она требовала, чтобы все больше назначений производилось из «знатных особ», прямо или косвенно избранных избирателями; она подтверждала крестьянство и буржуазию в их владении собственностью, приобретенной в результате революции; она подтверждала отмену феодальных повинностей и церковной десятины; Теоретически, подчиняясь природе, она устанавливала равенство всех граждан перед законом и право на любую карьеру — политическую, экономическую или культурную; она создавала сильное центральное правительство для борьбы с преступностью, прекращения анархии, коррупции и некомпетентного управления, а также для защиты Франции от иностранных держав; и она завершила Революцию, сделав ее свершившимся фактом, целью, осуществленной в естественных пределах, новой формой социальной организации, основанной на стабильном правительстве, эффективном управлении, национальной свободе и прочном законе.

Тем не менее, жалобы были. Якобинцы чувствовали, что их проигнорировали в «Конституции VIII года», что «представительное правительство», которое она предлагала, было лицемерной капитуляцией революции перед буржуазией. Несколько генералов недоумевали, почему судьба не выбрала одного из них, а не этого тщедушного корсиканца, для политического верховенства; «не было ни одного генерала, который бы не сговорился против меня».25 Католики скорбели о том, что конституция подтвердила конфискацию церковных ценностей, произведенную революцией; в Вандее (1800) вновь поднялось восстание. Роялисты беспокоились, что Наполеон укрепляет свое положение, вместо того чтобы призвать Людовика XVIII для восстановления власти Бурбонов. Поскольку роялисты контролировали большинство газет,26 Они начали кампанию против принятия нового режима; Наполеон ответил (17 января 1800 года), подавив шестьдесят из семидесяти трех существующих журналов Франции на том основании, что они финансировались иностранным золотом. Радикальная пресса также была сокращена, а газета Moniteur стала официальным органом правительства. Журналисты, писатели и философы осудили это посягательство на свободу прессы, и теперь госпожа де Сталь, потеряв надежду сыграть Эгерию, начала мощную и продолжительную атаку на Наполеона как на диктатора, распинающего французскую свободу.

Наполеон защищал себя по доверенности в газете Moniteur. Он не уничтожал свободу; она уже была разрушена необходимостью централизованного управления во время войны, фальсификацией выборов якобинцами, диктатурой бунтующих толп и неоднократными государственными переворотами в годы Директории; а то, что осталось, было затянуто в трясину политического подкупа и морального разложения. Свобода, которую он распинал, была свободой толпы быть беззаконной, преступника — воровать и убивать, пропагандиста — лгать, судьи — брать взятки, финансиста — присваивать, бизнесмена — играть в монополию. Разве не выступал Марат, разве не практиковал Комитет общественной безопасности диктатуру как единственное лекарство от хаоса общества, внезапно освободившегося от религиозной опеки, классового господства и королевской автократии и предоставленного на волю инстинктов и тирании толпы? Теперь необходимо найти какую-то дисциплину, чтобы восстановить тот порядок, который является предпосылкой свободы.27

Крестьянству не нужны были такие аргументы для принятия решения о поддержке конституции; у них была земля, и они втайне приветствовали любое правительство, которое подавило бы якобинцев. Здесь, несмотря на противоположные экономические интересы, городской пролетариат согласился с землепашцами. Жители доходных домов — рабочие на фабриках, клерки в магазинах, торговцы на улицах — те, кто, как санкюлоты, боролся за хлеб и власть, потеряли веру в Революцию, которая то поднимала их, то бросала вниз, лишая надежды; одна магия все еще будоражила их — герой войны; и завоеватель Италии мог быть не хуже политиков Директории. А что касается буржуазии — банкиров, купцов, предпринимателей, — то как они могли отвергнуть человека, который столь полно принял святость собственности и свободу предпринимательства? С ним они победили в революции и унаследовали Францию. До 1810 года он был их человеком.

Уверенный в том, что подавляющее большинство поддержит его, Наполеон вынес новую конституцию на плебисцит (24 декабря 1799 года). Мы не знаем, был ли этот референдум управляемым и манкируемым, как многие подобные голосования до или после него. По официальным подсчетам, за конституцию высказались 3 011 107 человек, против — 1562.28

Получив одобрительные возгласы, Наполеон с семьей и помощниками переехал из переполненного Люксембурга в королевский и роскошный Тюильри (19 февраля 1800 года). Он совершил этот переход в помпезной процессии с тремя тысячами солдат, генералами на лошадях, министрами в каретах, Государственным советом в каретах, запряженных лошадьми, и первым консулом в карете, запряженной шестеркой белых лошадей. Это был первый пример многочисленных публичных выступлений, которыми Наполеон надеялся произвести впечатление на парижскую публику. Он объяснил своему секретарю:

«Бурриенн, сегодня мы наконец-то переночуем в Тюильри. Вы в лучшем положении, чем я: вы не обязаны выставлять себя на всеобщее обозрение, а можете идти туда своим путем. Я, однако, должен идти в процессии; это мне противно, но необходимо говорить с глазами….. В армии простота на своем месте; но в большом городе, во дворце, глава правительства должен привлекать внимание всеми возможными способами, сохраняя при этом благоразумие».29

Ритуал был триумфально завершен, но с одной тревожной нотой: на одной из караулок, через которую Наполеон прошел во двор дворца, он мог видеть большую надпись: «Десятое августа 1792 года — Королевская власть во Франции отменена и никогда не будет восстановлена».30 Когда они проходили по комнатам, в которых когда-то хранились богатства Бурбонов, государственный советник Родерер заметил первому консулу: «Général, cela est triste» (Генерал, это печально); на что Наполеон ответил: «Oui, comme la gloire» (Да, как слава).31 Для работы с Буррьеном он выбрал просторную комнату, украшенную только книгами. Когда ему показали королевскую спальню и кровать, он отказался ими воспользоваться, предпочитая регулярно спать с Жозефиной. Однако в тот вечер, не без гордости, он сказал жене: «Пойдем, моя маленькая креолка, ляжем в постель твоих хозяев».32

II. КАМПАНИИ КОНСУЛЬСТВА

Наполеон установил внутренний порядок и условия, которые обещали экономическое возрождение; однако Франция по-прежнему оставалась окруженной врагами в войне, которую она начала 20 апреля 1792 года. Французский народ жаждал мира, но отказывался отказываться от территорий, которые были присоединены во время революции: Авиньон, Бельгия, левый берег Рейна, Базель, Женева, Савойя и Ницца. Почти все эти территории входили в то, что французы называли «естественными границами» своей страны, и Наполеон в клятве, которую он дал, придя к власти, обязался защищать эти границы — Рейн, Альпы, Пиренеи и моря — как, по сути, возвращение к границам древней Галлии. Кроме того, Франция захватила Голландию, Италию, Мальту и Египет; готова ли она отказаться от этих завоеваний ценой мира, или же она вскоре отвергнет любого лидера, который будет вести переговоры о сдаче этих выгодных завоеваний? Характер французов объединился с характером Наполеона в политике, гордой национализмом и беременной войной.

Избежать этой участи Наполеону помогло письмо от 20 февраля 1800 года от человека, которого почти все эмигранты и роялисты признавали законным правителем Франции — Людовика XVIII:

СИР:

Каким бы ни было их видимое поведение, такие люди, как вы, никогда не внушают опасений. Вы заняли выдающийся пост, и я благодарю вас за это. Вы лучше других знаете, сколько силы и власти требуется для обеспечения счастья великой нации. Спасите Францию от насилия, и вы исполните первое желание моего сердца. Верните ей ее короля, и будущие поколения будут благословлять вашу память. Вы всегда будете слишком необходимы государству, чтобы я мог когда-нибудь исполнить долг моей семьи и меня самого, назначив на важные должности.

Луи33

Наполеон оставил это обращение без ответа. Как он мог вернуть трон человеку, который обещал своим верным последователям последовать за его собственной реставрацией и восстановлением статус-кво, существовавшего до революции? Что будет с крестьянами, получившими право голоса, или с покупателями церковной собственности? Что будет с Наполеоном? Уже роялисты, ежедневно замышлявшие его смещение, заявляли, что они сделают с этим выскочкой, осмелившимся играть в короля без масти и родословной.34

На Рождество 1799 года, на следующий день после того, как плебисцит санкционировал его правление, Наполеон написал английскому королю Георгу III:

Призванный волей французского народа занять высший пост в Республике, я считаю уместным, приступая к исполнению своих обязанностей, собственноручно сообщить об этом Вашему Величеству.

Неужели нельзя положить конец войне, которая вот уже восемь лет не дает покоя каждой четверти земного шара? Неужели нет средств, с помощью которых мы могли бы прийти к взаимопониманию? Как случилось, что две самые просвещенные нации Европы, обе более сильные и могущественные, чем того требуют их безопасность и независимость, согласны пожертвовать своим торговым успехом, внутренним процветанием и счастьем своих домов ради мечтаний о мнимом величии? Как случилось, что они не рассматривают мир как свою величайшую славу, а также как свою величайшую потребность?

Такие чувства не могут быть чужды сердцу Вашего Величества, ведь Вы правите свободным народом с единственной целью — сделать его счастливым.

Я прошу Ваше Величество поверить, что, обращаясь к этой теме, я искренне хочу внести практический вклад… в достижение великодушного мира….. Судьба каждой цивилизованной нации зависит от окончания войны, охватившей весь мир.35

Георг III не счел нужным, чтобы король отвечал простолюдину; он поручил эту задачу лорду Гренвиллю, который направил Талейрану (3 января 1800 года) резкую ноту, осуждающую агрессию Франции и заявляющую, что Англия не может вступить в переговоры иначе как через Бурбонов, которые должны быть восстановлены как предварительное условие любого мира. Письмо Наполеона императору Франциску II получило аналогичный ответ от австрийского канцлера, барона Франца фон Тугута. Вероятно, эти литературные обороты были приняты во внимание; Наполеону не нужно было говорить, что государственные деятели взвешивают слова, подсчитывая пушки. Реальностью оставалось то, что австрийская армия отвоевала север Италии и дошла до Ниццы, а французская армия, запертая в Египте англичанами и турками, была близка к капитуляции или уничтожению.

Клебер, храбрый и блестящий генерал, неудачливый дипломат, не ожидал облегчения и открыто разделял уныние своих людей. По его приказу генерал Дезе подписал в Эль-Арише (24 января 1800 года) с турками и местным английским командиром соглашение о безопасном и упорядоченном отъезде французов с их оружием, багажом и «военными почестями» на кораблях, которые турки должны были предоставить для доставки их во Францию; тем временем французы должны были передать туркам форты, защищавшие европейцев от египетских восстаний. Эти форты были сданы, когда пришло сообщение от британского правительства, отказывающегося принять условия эвакуации и настаивающего на том, чтобы французы сложили оружие и сдались как военнопленные. Клебер отказался это сделать и потребовал вернуть форты; турки не согласились на это и двинулись на Каир. Клебер повел свои десять тысяч человек навстречу туркам, которых было двадцать тысяч, на равнины Гелиополиса. Он оживил пыл своих солдат простым обращением: «Вы владеете в Египте не более чем землей под ногами. Если вы отступите хотя бы на шаг, вам конец».36 После двух дней (20–21 марта 1800 года) сражения дикая храбрость турок уступила дисциплинированной тактике французов, и оставшиеся в живых победители вернулись в Каир, чтобы снова ждать помощи от Франции.

Наполеон не мог послать им помощь, пока Британия властвовала в Средиземноморье. Но он должен был что-то сделать с тем фактом, что семидесятиоднолетний генерал барон фон Мелас повел 100 000 лучших солдат Австрии победоносным маршем через Северную Италию к Милану. Наполеон послал Массену, чтобы остановить его; Массена потерпел поражение и нашел убежище для своих войск в цитадели Генуи. Мелас оставил там силы для осады, выделил дополнительные отряды для охраны альпийских перевалов от нападений со стороны Франции и двинулся вдоль Итальянской Ривьеры, пока его авангард не достиг Ниццы (апрель 1800 года). Все было перевернуто против Наполеона: город, с которого он начал свое завоевание Ломбардии в 1796 году, теперь находился в руках побежденной им нации, в то время как большая часть его знаменитой Итальянской армии, разделенная с излишним оптимизмом, беспомощно и отчаянно теряла силы в Египте. Это был самый прямой вызов, который Наполеон еще не получал.

Он отбросил администрацию и снова стал главнокомандующим, собирая деньги, войска, материалы и боевой дух, организуя снабжение, изучая карты, рассылая директивы своим генералам. Моро — самому откровенному из своих боевых противников — он доверил Рейнскую армию с безжалостными инструкциями: пересечь Рейн, пробить путь через австрийские дивизии под командованием маршала Круга; затем отправить 25 000 своих людей через Сен-Готтардский перевал в Италию, чтобы подкрепить резервную армию, которую Наполеон обещал ждать под Миланом. Моро героически выполнил большую часть этой задачи, но чувствовал, возможно, справедливо, что в своем опасном положении он мог выделить своему шефу только пятнадцать тысяч человек.

Из всех кампаний величайшего полководца истории эта, 1800 года, была самой тонко спланированной и самой плохо выполненной. Под его непосредственным командованием было всего сорок тысяч человек, в основном новобранцев, не закаленных войной. Разместившись под Дижоном, они могли бы двинуться на юг через Приморские Альпы к Ницце для лобовой атаки на Меласа; но их было слишком мало и они были сырыми; и даже если бы Мелас был разбит в таком бою, у него была бы защищенная линия отступления через Северную Италию к хорошо укрепленной Мантуе. Вместо этого Наполеон предложил провести свои войска и их снаряжение через перевал Сен-Бернар в Ломбардию, объединиться с людьми, ожидаемыми от Моро, перерезать коммуникации Меласа, преодолеть австрийские отряды, охраняющие эту линию, и застать армию старого героя в беспорядке, когда она будет спешить назад от Ривьеры и Генуи к Милану. Затем он уничтожит ее или будет уничтожен; лучше всего, если он окружит ее, предотвратит отступление и заставит ее генерала — при соблюдении всех правил вежливости — сдать всю Северную Италию. Цизальпинская республика, гордость первых кампаний Наполеона, будет возвращена в лоно Франции.

Однажды (17 марта 1800 года) Наполеон велел Буррьену разложить на полу большую карту Италии. «Он лег на нее и попросил меня сделать то же самое. В определенные точки он вставлял булавки с красными головками, в другие — с черными. Переставив булавки в различных комбинациях, он спросил своего секретаря: «Как вы думаете, где я смогу победить Меласа?…Здесь, на равнинах [реки] Скривия», — и он указал на Сан-Джулиано.37 Он понимал, что ставит все свои военные и политические победы на одну битву; но гордость поддерживала его. «Четыре года назад, — напомнил он Буррьенну, — не я ли со слабой армией гнал перед собой полчища сардинцев и австрийцев и бороздил просторы Италии? Мы сделаем это снова. Солнце, которое сейчас светит нам, — то же самое, что светило при Арколе и Лоди. Я полагаюсь на Массену. Надеюсь, он продержится в Генуе. Но если голод заставит его сдаться, я снова займу Геную и равнины Скривии. С каким удовольствием я вернусь в мою дорогую Францию, ma belle France!»38

К предусмотрительности он добавил подготовку и не пренебрегал вниманием к мелочам. Он спланировал маршрут и средства передвижения: Дижон — Женева; на лодке по озеру до Вильнева; на лошади, муле, карете, шарабане или пешком до Мартиньи; оттуда до Сен-Пьера у основания перевала; затем через гору по тридцати милям дороги шириной иногда всего три фута, часто вдоль обрывов, обычно покрытых снегом, и подверженных в любой момент лавинам из снега, земли или камней; затем в долину д'Аоста. На каждом этапе этого маршрута Наполеон позаботился о том, чтобы людей ждали продовольствие, одежда и транспорт; в нескольких пунктах должны были быть предоставлены плотники, шорники и другие рабочие для ремонта; дважды в пути каждый солдат был осмотрен, чтобы убедиться, что он должным образом экипирован. Монахам, которые жили в богадельне на вершине, он послал деньги на хлеб, сыр и вино, чтобы они могли подкрепить силы солдат. Несмотря на все эти приготовления, часто возникала нехватка, но молодые новобранцы, похоже, переносили ее с терпением, вдохновленные молчаливым мужеством ветеранов.

Наполеон покинул Париж 6 мая 1800 года. Он едва успел исчезнуть, как роялисты, якобинцы и бонапартисты начали подбирать ему замену на случай, если он не вернется с триумфом. Сьез и другие обсуждали квалификацию Карно, Лафайета и Моро в качестве нового первого консула; братья Наполеона — Жозеф и Люсьен — предлагали себя в качестве явных наследников престола. Жорж Кадудаль вернулся из Англии (3 июня), чтобы поднять восстание среди шуанов.

Собственно встреча с перевалом Сен-Бернар началась 14 мая. «Мы все двинулись по козьим тропам, люди и лошади, один за другим», — вспоминал Буррьенн. «Артиллерия была разобрана, а пушки, помещенные в выдолбленные стволы деревьев, были запряжены канатами….. Когда мы достигли вершины… мы сели на снег и скатились вниз».39 Кавалеристы разошлись по домам, так как неопытные лошади могли унести человека или зверя на смерть. Каждый день очередная дивизия завершала переход; к 20 мая транзит был завершен, и Резервная армия оказалась в безопасности в Италии.

Наполеон оставался в Мартиньи — приятном месте на полпути между Женевским озером и перевалом, — пока не увидел, что отправлена последняя посылка с припасами. Затем он проехал верхом до основания и вершины; там он остановился, чтобы поблагодарить монахов за то, что они освежили его войска; затем он скатился вниз по склону на своем шинели и 21 мая присоединился к своей армии в Аосте. Ланн уже одолел австрийские отряды, встреченные на пути. 2 июня Наполеон во второй раз вошел в Милан как победитель австрийского гарнизона; население Италии встретило его как прежде; Цизальпинская республика была радостно восстановлена. Обращенный в магометанскую веру, завоеватель созвал собор миланской иерархии, заверил ее в своей верности Церкви и сказал, что по возвращении в Париж заключит мир между Францией и Церковью. Обезопасив таким образом свой тыл, он мог детально продумать стратегию своей кампании.

Оба командующих нарушили главный принцип стратегии — не разделять имеющиеся силы за пределами возможности быстрого воссоединения. Барон фон Мелас, разместив свою главную армию в Алессандрии (между Миланом и Генуей), оставил гарнизоны в Генуе, Савоне, Гави, Акви, Турине, Тортоне и других точках возможного нападения французов. Его тыловое охранение, отступавшее из Ниццы, чтобы присоединиться к нему, преследовали 20 000 французов под командованием Суше и Массены, которые бежали из Генуи. Из 70 000 австрийцев, перешедших через Апеннины из Ломбардии в Лигурию, только 40 000 были доступны Меласу для встречи с Наполеоном. Часть из них он отправил на захват Пьяченцы как необходимого пути отхода к Мантуе в случае поражения его основной армии. Наполеон также опасно разделил свои силы: 32 000 он оставил в Страделле для охраны Пьяченцы; 9000 — в Тессино, 3000 — в Милане, 10 000 — вдоль течения По и Адды. Он пожертвовал объединением своей армии ради желания закрыть все пути отхода для людей Меласа.

Его генералы сотрудничали, чтобы спасти эту тупиковую политику от неподготовленности Наполеона к главному сражению. 9 июня Ланн вывел 8000 человек из Страделлы и столкнулся с 18 000 австрийцев, двигавшихся к Пьяченце. В дорогостоящем сражении при Кастеджио французы были отбиты, хотя Ланн, залитый кровью, все еще сражался в фургоне; но вовремя подоспел свежий отряд из 6000 французов, чтобы превратить поражение в победу под Монтебелло. Два дня спустя Наполеон был обрадован прибытием из Египта одного из своих самых любимых генералов, Луи Дезе, «который, возможно, был равен Моро, Массене, Клеберу и Ланну в военных талантах, но превосходил их всех в редком совершенстве своего характера».40 13 июня Наполеон отправил его с 5000 человек на юг, в Нови, чтобы проверить слух о том, что Мелас и его люди бегут в Геную, где британский флот мог бы дать им спасение или подкрепление в виде продовольствия и снаряжения. Таким образом, основная армия Наполеона была еще более ослаблена, когда 14 июня произошло решающее сражение.

Именно Мелас выбрал это место. Недалеко от Маренго, деревни на дороге Алессандрия — Пьяченца, он заметил огромную равнину, на которой можно было объединить 35 000 человек, все еще имевшихся в его распоряжении, и двести артиллерийских орудий. Однако, когда Наполеон достиг этой равнины (13 июня), он не обнаружил никаких признаков того, что Мелас собирался отступать из Алессандрии. Он оставил в Маренго две дивизии под командованием генерала Виктора и одну под командованием Ланна, с кавалерией Мюрата и всего двадцатью четырьмя пушками. Сам он повернул со своей консульской гвардией к Вогере, где договорился встретиться со штабными офицерами из своих разрозненных армий. Когда он подошел к Скривии, то обнаружил, что она настолько разбухла от весенних паводков, что отложил свой переход и заночевал в Торре-ди-Гарофоло. Это была удачная задержка; если бы он продолжил путь в Вогере, то, возможно, так и не успел бы добраться до Маренго, чтобы отдать приказ, который спас положение.

Рано утром 14 июня Мелас приказал своей армии выступить на равнину Маренго и с боями пробиваться к Пьяченце. Тридцать тысяч человек застали врасплох 20-тысячную армию Виктора, Ланна и Моро; французы, несмотря на свой обычный героизм, отступили перед уничтожающим артиллерийским шквалом. Наполеон, разбуженный в Гарофоло грохотом далеких пушек, послал курьера вызвать Дезе из Нови; сам он поспешил в Маренго. Там 800 гренадеров его гвардии бросились в бой, но не смогли остановить австрийцев; французы продолжили отступление к Сан-Джулиано. Мелас, желая успокоить императора, отправил в Вену сообщение о победе. То же сообщение было распространено в Париже, к ужасу населения и радости роялистов.

Они рассчитывали обойтись без Дезе. По дороге в Нови он тоже услышал грохот пушек. Он сразу же повернул назад свои 5000 человек, последовал за звуком, быстро продвигался вперед, к трем часам дня достиг Сан-Джулиано и обнаружил, что его братья-генералы советуют Наполеону отступать дальше. Дезе протестовал; ему сказали: «Сражение проиграно»; он ответил: «Да, битва проиграна, но сейчас только три часа; есть время выиграть еще одну».41 Они уступили; Наполеон организовал новую линию атаки и поскакал среди войск, чтобы восстановить их дух. Дезе возглавил атаку, подставил себя под удар, был ранен и упал с лошади; умирая, он приказал своему командиру: «Скройте мою смерть, она может расстроить войска»;42 Напротив, узнав об этом, они бросились вперед, крича, что отомстят за своего вождя. Но и в этом случае они встретили почти непреклонное сопротивление. Видя это, Наполеон передал Келлерману, чтобы тот отправился на помощь со всей своей кавалерией. Келлерман и его люди обрушились на фланг австрийцев с дикой яростью, рассекая его надвое; 2000 из них сдались; генерал фон Зак, командовавший вместо отсутствующего Меласа, был взят в плен и передал свою шпагу Наполеону. Мелас, вызванный из Алессандрии, прибыл слишком поздно, чтобы повлиять на результат; он вернулся в свой штаб с разбитым сердцем.

Наполеон не мог нарадоваться. Он тяжело переживал смерть преданного Дезе; среди 6000 французов, лежавших мертвыми на равнине Маренго, было много других офицеров. Не утешало и то, что в тот день там погибли 8000 австрийцев; это был меньший процент австрийцев, чем погибших французов.*

15 июня барон фон Мелас, видя, что остатки его армий не в состоянии возобновить сражение, попросил Наполеона об условиях перемирия. Они были суровыми: австрийцы должны были эвакуировать всю Лигурию и Пьемонт, а также всю Ломбардию к западу от Минчио и Мантуи; они должны были передать французам все крепости в сдавшихся областях; австрийским войскам разрешалось уйти со всеми воинскими почестями, но только в той мере, в какой крепости переходили в руки французов. Мелас согласился на эти условия, в соответствии с которыми все его радостные завоевания были аннулированы в один день, и направил австрийскому императору прошение о подтверждении соглашения. 16 июня Наполеон отправил Франциску II собственное послание с просьбой о мире на всех фронтах. Некоторые абзацы этого письма могли исходить от пацифиста:

Между нами началась война. Тысячи австрийцев и французов больше нет….. Тысячи потерянных семей молятся о возвращении отцов, мужей и сыновей!.. Зло непоправимо; пусть оно хотя бы научит нас избегать всего, что может продлить военные действия! Эта перспектива так трогает мое сердце, что я отказываюсь признать неудачу моих предыдущих попыток и беру на себя смелость снова написать Вашему Величеству, чтобы умолять Вас положить конец несчастьям Европы.

На поле битвы при Маренго, в окружении страдальцев и среди 15 000 трупов, я умоляю Ваше Величество услышать крик человечности и не позволить потомкам двух храбрых и могущественных наций убивать друг друга ради интересов, о которых они ничего не знают…..

Недавняя кампания является достаточным доказательством того, что не Франция угрожает балансу сил. Каждый день показывает, что это Англия — Англия, которая настолько монополизировала мировую торговлю и морскую империю, что может в одиночку противостоять объединенным флотам России, Швеции, Дании, Франции, Испании и Голландии…..

Предложения, с которыми я считаю нужным обратиться к Вашему Величеству, таковы:

(1) Чтобы перемирие было распространено на все армии.

(2) Чтобы обе стороны послали переговорщиков, тайно или открыто, как предпочитает Ваше Величество, в какое-нибудь место между Минчио и Кьезой, чтобы договориться о средствах гарантии меньших держав и прояснить те статьи Кампоформийского договора, которые, как показал опыт, являются двусмысленными…..43

Император не был впечатлен. Очевидно, молодой завоеватель хотел закрепить свои завоевания, но не было никаких признаков того, что уважение к человеческой жизни когда-либо мешало его кампаниям. Вероятно, ни консул, ни император не поинтересовались, что французы или австрийцы делают в Италии. Барон фон Тугут уладил этот вопрос, подписав (20 июня 1800 года) договор, по которому Англия предоставляла Австрии новую субсидию под ее обязательство не подписывать сепаратного мира.44

Тем временем Наполеон, разыграв все свои карты, присутствовал (18 июля) на торжественной мессе Te Deum, на которой миланская иерархия выражала благодарность Богу за изгнание австрийцев. Миряне отпраздновали победу парадами в честь победителя. «Бурриенн, — спросил он своего секретаря, — слышишь ли ты, как все еще звучат аплодисменты? Этот шум для меня так же сладок, как голос Жозефины. Как я счастлив и горд, что меня любит такой народ!»45 Он по-прежнему оставался итальянцем, любил язык, страсть и красоту, украшенные гирляндами сады, снисходительную религию, мелодичный ритуал и трансцендентные арии. Но он был тронут и восторженными возгласами толпы, собравшейся перед Тюильри 3 июля, на следующее утро после его ночного возвращения в Париж. Народ Франции стал считать его любимцем Бога, он жадно пил из чаши славы.

И Людовик XVIII, наследник многовековой вражды между Францией Бурбонов и Австрией Габсбургов, вряд ли мог остаться равнодушным к этой новой победе над старыми врагами. Возможно, молодого завоевателя еще можно было убедить быть не королем, а царедворцем. Поэтому летом 1800 года, в неизвестный день, он снова обратился к Наполеону:

Вы, должно быть, уже давно убедились, генерал, что пользуетесь моим уважением. Если вы сомневаетесь в моей признательности, назначьте себе награду и отметьте состояние ваших друзей. Что касается моих принципов, то я француз, милосердный по характеру, а также по велению разума.

Нет, победитель Лоди, Кастильоне и Арколе, покоритель Италии и Египта не может предпочесть пустую известность настоящей славе. Но вы теряете драгоценное время. Мы можем обеспечить славу Франции. Я говорю «мы», потому что мне нужна помощь Бонапарта, а он ничего не может сделать без меня.

Генерал, Европа наблюдает за вами. Вас ждет слава, а мне не терпится восстановить мир для моего народа.

Луи46

На это, после долгих проволочек, Наполеон ответил 7 сентября:

СИР:

Я получил ваше письмо. Я благодарю вас за добрые слова в мой адрес. Вы должны отказаться от всякой надежды вернуться во Францию; для этого вам пришлось бы вернуть более ста тысяч трупов. Пожертвуйте своими личными интересами ради мира и счастья Франции. История не забудет. Меня не оставляют равнодушным несчастья вашей семьи….. Я с радостью сделаю все, что в моих силах, чтобы сделать ваш отдых приятным и беззаботным.47

Письмо Луи пришло из его временного убежища в России; возможно, он был там, когда царь Павел I в июле 1800 года получил от Наполеона подарок, который едва не перевернул ход истории. Во время войны 1799 года около шести тысяч русских попали в плен к французам. Наполеон предложил их Англии и Австрии (которая была союзником России) в обмен на французских пленных; предложение было отвергнуто.48 Поскольку Франция не могла найти законного применения этим людям, а содержать их было дорого, Наполеон приказал вооружить их всех, одеть в новые мундиры и отправить к царю, не требуя ничего взамен.49 Павел ответил на это признаниями в дружбе с Францией и созданием (18 декабря 1800 года) Второй лиги вооруженного нейтралитета против Англии. 23 марта 1801 года на Павла было совершено покушение, и державы вернулись к status quo ante donum.

Тем временем австрийский император отверг Алессандрийское перемирие и направил 80 000 человек под командованием генерала фон Беллегарда для удержания линии вдоль Минчио. В ответ французы вытеснили австрийцев из Тосканы и напали на австрийцев в Баварии. 3 декабря 1800 года 60 000 человек Моро сразились с 65 000 австрийцев при Хоэнлиндене (близ Мюнхена) и нанесли им столь решительное поражение, захватив 25 000 пленных, что австрийское правительство, видя, что Вена находится под ударом Моро, подписало общее перемирие (25 декабря 1800 года) и согласилось вести переговоры с французским правительством о заключении сепаратного мира. По возвращении в Париж Моро получил признание, которое, возможно, вызвало у Наполеона противоречивые чувства, ведь Моро был любимым кандидатом как роялистов, так и якобинцев, чтобы сменить Наполеона на посту главы государства.

Заговоры против жизни Бонапарта не прекращались. В начале 1800 года на его столе в Мальмезоне была найдена табакерка, очень похожая на ту, которой обычно пользовался первый консул; в ней среди табака был яд.50 14 сентября и 10 октября были арестованы несколько якобинцев, обвиненных в заговоре с целью убийства Наполеона. 24 декабря трое шуанов, посланных из Бретани Жоржем Кадудалем, направили «адскую машину», начиненную взрывчаткой, против группы, которая везла консула и его семью в оперу. Двадцать два человека были убиты, пятьдесят шесть ранены — никто из свиты Наполеона. Он с видимым спокойствием отправился в оперу, но по возвращении в Тюильри приказал провести тщательное расследование, казнить заключенных якобинцев и интернировать или депортировать еще 130 человек, арестованных по подозрению. Фуше, который считал, что преступниками были роялисты, а не якобинцы, задержал сотню из них и двух из них гильотинировал (1 апреля 1801 года). Наполеон перестарался и на закон, но он чувствовал, что ведет войну и должен вселить ужас в сердца людей, которые сами презирают закон. Он все больше враждовал с якобинцами и был снисходителен к роялистам.

20 октября 1800 года он предложил своим помощникам исключить из списка эмигрантов имена тех, кому будет разрешено вернуться во Францию, и получить те конфискованные вещи, которые не были проданы государством или присвоены для государственных нужд. В настоящее время насчитывалось около 100 000 эмигрантов, и многие из них просили разрешения вернуться. В ответ на протесты обеспокоенных покупателей конфискованного имущества Наполеон приказал «стереть» 49 000 имен, то есть 49 000 эмигрантов было разрешено вернуться. Время от времени должны были проводиться новые «вычеркивания», в надежде, что это уменьшит внешнюю враждебность к Франции и будет способствовать общему умиротворению Европы. Роялисты ликовали, якобинцы скорбели.

Главным шагом в реализации этой мирной программы стала встреча французских и австрийских переговорщиков в Люневиле (близ Нанси). Наполеон послал туда не Талейрана, а своего родного брата Жозефа, чтобы тот аргументировал французскую позицию; и Жозеф прекрасно справился со своей миссией. На каждом шагу его поддерживал неумолимый консул, который расширял свои требования с каждой австрийской задержкой. Наконец, видя, что армии Франции поглощают почти всю Италию и стучатся в ворота Вены, австрийцы уступили и подписали то, что они по понятным причинам назвали «ужасным» Люневильским миром (9 февраля 1801 года). Австрия признавала французской территорией Бельгию, Люксембург и местность вдоль левого берега Рейна от Северного моря до Базеля; подтверждала Кампоформийский договор; признавала сюзеренитет Франции над Италией между Альпами и Неаполем и между Адидже и Ниццей, а также протекторат Франции над Батавской республикой (Голландия) и Гельветической республикой (Швейцария). «С Австрией покончено, — писал прусский министр Хаугвиц, — теперь только Франция должна установить мир в Европе».51 Парижская биржа за день поднялась на двадцать пунктов, а парижские рабочие, предпочитая победы голосам, с криками «Да здравствует Бонапарт!» праздновали достижения Наполеона как в дипломатии, так и в войне. Возможно, однако, что Люневиль был скорее войной, чем дипломатией; это был триумф гордости над благоразумием, ибо в нем лежали семена многих войн, закончившихся Ватерлоо.

Другие переговоры принесли больше власти. По договору с Испанией (1 октября 1800 года) Луизиана перешла к Франции. Флорентийский договор (18 марта 1801 года) с королем Неаполя передал Франции остров Эльба и владения Неаполя в центральной Италии, а также закрыл неаполитанские порты для английской и турецкой торговли. Старые французские притязания на Сен-Домингу — западную часть Испаньолы — привели Наполеона к конфликту с человеком, который почти соперничал с ним по силе характера. Франсуа-Доминик Туссен, прозванный Л'Овертюром, родился негром-рабом в 1743 году. В сорок восемь лет он возглавил успешное восстание рабов Сен-Домингю и взял под контроль сначала французскую, а затем испанскую часть острова. Он умело управлял страной, но ему было трудно восстановить производственный порядок среди освобожденных негров, которые предпочитали неторопливый образ жизни, который, казалось, диктовался жарой. Туссен позволил многим бывшим владельцам вернуться на свои плантации и установить трудовую дисциплину, граничащую с рабством. Теоретически он признал французский суверенитет над Сен-Домингом, но фактически присвоил себе пожизненный титул генерал-губернатора с правом назначать своего преемника — совсем как Наполеон, которому вскоре предстояло сделать это во Франции. В 1801 году Первый консул отправил двадцатитысячную армию под командованием генерала Шарля Леклерка, чтобы восстановить французскую власть в Сен-Домингю. Туссен доблестно сражался, был побежден и умер в тюрьме во Франции (1803). В 1803 году весь остров перешел к англичанам.

Британский флот, опирающийся на мощь британской торговли, промышленности и характера, оставался главным препятствием на пути Наполеона к успеху на протяжении всех двух лет его правления. Защищенная Ла-Маншем от прямого воздействия войны, обогащенная своей непревзойденной морской торговлей, своими колониальными приобретениями и доходами, а также своим приоритетом в промышленной революции, Англия могла позволить себе финансировать армии своих континентальных союзников в неоднократных попытках свергнуть Наполеона. Купцы и промышленники были согласны с Георгом III, тори, эмигрантами и Эдмундом Берком в том, что восстановление Бурбонов на троне Франции было лучшим средством для восстановления комфортной стабильности Старого режима. Тем не менее сильное меньшинство в Англии, возглавляемое Чарльзом Джеймсом Фоксом, либеральными вигами, радикальными рабочими и красноречивыми литераторами, возражало, что продолжение войны приведет к распространению нищеты и подстрекательству к революции, что Наполеон уже стал свершившимся фактом и что пришло время найти modus vivendi с этим непобедимым кондотьером.

Более того, утверждали они, поведение Британии как владычицы морей создавало ей врагов, а Франции — друзей. Британские адмиралы утверждали, что блокада Франции требует, чтобы британские экипажи имели право брать на абордаж и обыскивать нейтральные суда и конфисковывать товары, направляющиеся во Францию. Возмущенные такой практикой как посягательством на их суверенитет, Россия, Швеция, Дания и Пруссия образовали (в декабре 1800 года) Вторую лигу вооруженного нейтралитета и предложили противостоять любому дальнейшему вторжению Великобритании на их суда. По мере того как накалялись трения, датчане захватили Гамбург (ставший для Британии главным выходом на рынки Центральной Европы), а пруссаки — Ганновер Георга Илла. Половина континента, недавно объединившаяся против Франции, теперь была враждебна Англии. Поскольку Франция уже контролировала устья и левый берег Рейна, английские товары были в значительной степени закрыты от рынков Франции, Бельгии, Голландии, Германии, Дании, Балтийских стран и России. Италия закрывала свои порты для английской торговли, Испания претендовала на Гибралтар, Наполеон собирал армию и флот для вторжения в Англию.

Англия дала отпор и извлекла выгоду из некоторых поворотов колеса фортуны. Британский флот уничтожил датский флот в гавани Копенгагена (2 апреля 1801 года). На смену царю Павлу I и отмену его французской политики пришел Александр I, который осудил вторжение Наполеона в Египет, признал захват англичанами Мальты у Франции и подписал договор с Англией (17 июня 1801 года); Вторая лига вооруженного нейтралитета прекратила свое существование. Тем не менее экономические неудачи в Великобритании, разбухание французской армии под Булонью и крах Австрии, несмотря на дорогостоящие субсидии, склоняли Англию к мысли о мире. 1 октября 1801 года участники переговоров подписали предварительное соглашение, по которому Франция обязывалась уступить Египет Турции, а Британия в течение трех месяцев передать Мальту рыцарям Святого Иоанна; Франция, Голландия и Испания должны были вернуть большинство отнятых у них колоний; Франция должна была вывести все свои войска из центральной и южной Италии. После семи недель дальнейших дебатов Великобритания и Франция подписали долгожданный Амьенский мир (27 марта 1802 года). Когда представитель Наполеона прибыл в Лондон с ратифицированными документами, радостная толпа запрягла лошадей и под крики «Да здравствует Французская республика! Да здравствует Наполеон!».52

Французский народ был преисполнен благодарности к молодому человеку, которому еще не исполнилось и тридцати двух лет и который так блестяще завершил десятилетнюю войну. Вся Европа признавала его способности как полководца; теперь она увидела, что тот же ясный ум и твердая воля блеснули и в дипломатии. И Амьен был лишь началом; 23 мая 1802 года он подписал договор с Пруссией, на следующий день — с Баварией, 9 октября — с Турцией, 11 октября — с Россией. Когда наступило 9 ноября — годовщина 18-го брюмера, — он распорядился отметить его как праздник мира. В этот день он радостно провозгласил цель своих трудов: «Верное своим чаяниям и обещаниям, правительство не поддалось жажде опасных и необычных предприятий. Его долг состоял в том, чтобы восстановить спокойствие человечества и посредством крепких и прочных связей сплотить ту великую европейскую семью, чья миссия — вершить судьбы мира».53 Возможно, это был самый лучший момент в его истории.

III. ПЕРЕДЕЛКА ФРАНЦИИ: 1802–03 ГГ

«В Амьене, — говорил Наполеон на острове Святой Елены, — я искренне верил, что моя судьба и судьба Франции решены. Я собирался полностью посвятить себя управлению страной; и я верю, что должен был творить чудеса».54 Это звучит как попытка снять пятна дюжины кампаний; но на следующий день после подписания Амьенского мира Джироламо Луккезини, прусский посол в Париже, доложил своему королю, что Наполеон намерен «обратить на пользу сельского хозяйства, промышленности, торговли и искусства все те денежные ресурсы, которые война одновременно поглощает и оскверняет». Наполеон, продолжал Луккезини, горячо говорил о том, что «каналы должны быть завершены и открыты, дороги должны быть сделаны или отремонтированы, гавани должны быть вырыты, города должны быть украшены, места отправления культа и религиозные учреждения должны быть наделены, общественное обучение… должно быть обеспечено».55 В действительности в этом направлении был достигнут значительный прогресс, прежде чем война вновь возобладала над строительством (16 мая 1803 г.). Налоги были разумными, собирались с минимальным количеством сутяжничества и жестокости и выливались в государственные контракты, которые помогали поддерживать процветание промышленности и занятость рабочей силы. Торговля быстро развивалась после снятия блокады Англией. Религия радовалась конкордату Наполеона с папством; Институт начал создавать общенациональную систему образования; закон был кодифицирован и соблюдался; управление достигло совершенства, граничащего с честностью.

Париж снова, как и при Людовике XIV, стал туристической столицей Европы. Сотни англичан, забыв о буйных карикатурах, высмеивавших Наполеона в британской прессе, преодолевали неровные дороги и бурный Ла-Манш, чтобы взглянуть на миниатюрного колосса, бросившего вызов и умиротворившего известные державы. Несколько членов парламента были представлены ему, и не в последнюю очередь — в августе 1802 года — прошлый и будущий премьер-министр Чарльз Джеймс Фокс, который долгое время добивался мира между англичанами и французами. Иностранцы были поражены процветанием, которое так быстро наступило после прихода Наполеона к власти. Герцог де Брольи назвал 1800–03 годы «лучшими и благороднейшими страницами в летописи Франции».56

1. Кодекс Наполеона: 1801–04

«Моя настоящая слава, — вспоминал Наполеон, — это не сорок битв, которые я выиграл, ибо мое поражение при Ватерлоо уничтожит память об этих победах… Что ничто не уничтожит, что будет жить вечно, так это мой Гражданский кодекс».57 «Вечно» — нефилософское слово; но Кодекс стал его величайшим достижением.

Неисчерпаемая изобретательность дьявола периодически заставляет общество совершенствовать и переформулировать свои способы защиты от насилия, грабежа и обмана. Юстиниан попытался сделать это в 528 г. н. э.; но составленный его юристами Corpus Iuris Civilis был скорее согласованным собранием существующих законов, чем новой структурой права для меняющегося и укоренившегося общества. Проблема для Франции усугублялась юридической индивидуальностью ее провинций, так что нельзя было предположить, что закон, принятый в одном регионе, будет действовать и в другом. Мерлен Дуайский и Камбасерес представили Конвенту в 1795 году наброски нового единого кодекса, но у Революции не было времени на эту работу; столкнувшись с хаосом, она дополнила его тысячей поспешных декретов, которые оставила на какой-то светлый промежуток времени, чтобы привести в соответствие.

Мирные соглашения Наполеона с Австрией и Британией дали ему такую возможность, пусть и ненадолго. 12 августа 1800 года три консула поручили Франсуа Тронше, Жану Порталису, Феликсу Биго де Преаменю и Жаку де Малевилю разработать новый план согласованного национального кодекса гражданского права. Предварительный проект, предложенный ими 1 января 1801 года, Бонапарт направил руководителям юридических судов для критики и замечаний; через три месяца он был представлен Наполеону, а затем рассмотрен законодательным комитетом Государственного совета, возглавляемым Порталисом и Антуаном Тибодо. Пройдя через все эти испытания, Кодекс был рассмотрен, титул за титулом, всем Советом на восьмидесяти семи заседаниях.

Наполеон председательствовал на тридцати пяти из них. Он отрицал свои знания в области юриспруденции, но пользовался умением и юридической эрудицией своего коллеги-консула Камбасереса. Он принимал участие в дискуссиях со скромностью, которая очень нравилась Совету и удивляла его в более поздние годы. Они вдохновлялись его пылкостью и решительностью и охотно соглашались на то, чтобы он продлевал заседания с 9 утра до 5 вечера. Они не испытывали энтузиазма, когда он вновь созывал их вечером. Однажды на таком ночном собрании некоторые члены уснули от усталости. Наполеон привел их в чувство, приветливо попросив: «Вставайте, господа, мы еще не заработали свое жалованье».58 По мнению Вандала, Кодекс никогда не был бы завершен, если бы не настойчивые призывы и дружеская поддержка Наполеона.59

Труды юристов и Совета были почти прерваны, когда Кодекс был подвергнут обсуждению в Трибунате. Это собрание, еще не остывшее от революции, осудило Кодекс как предательство этого взрыва, как возврат к тираническому правлению мужа над женой и отца над детьми, как возведение буржуазии на престол французской экономики. Эти обвинения были в значительной степени оправданы. Кодекс принимал и применял основные принципы Революции: свободу слова, вероисповедания и предпринимательства, равенство всех перед законом; право на публичный суд присяжных; отмену феодальных повинностей и церковной десятины; правомерность покупки у государства конфискованного церковного имущества или имущества сеньоров. Но, следуя римскому праву, Кодекс признал семью как ячейку и оплот моральной дисциплины и социального порядка и дал ей основу для власти, возродив patria potestas античных режимов: отец получал полный контроль над имуществом жены и полную власть над детьми до их совершеннолетия; он мог заключить их в тюрьму только по своему слову; он мог предотвратить брак сына до двадцати шести лет или дочери до двадцати одного года. Кодекс нарушал принцип равенства перед законом, постановляя, что в спорах о заработной плате слово работодателя при прочих равных условиях должно приниматься против слова работника. Запрет Революции на ассоциации рабочих (за исключением чисто социальных целей) был возобновлен 12 апреля 1803 года, а после 1 декабря того же года каждый рабочий должен был носить с собой трудовую книжку с записью о проделанной им работе. Кодекс, с которым согласился Наполеон, восстановил рабство во французских колониях.60

Кодекс представлял собой обычную историческую реакцию вседозволенного общества на ужесточение власти и контроля в семье и государстве. Ведущими авторами закона были люди в возрасте, встревоженные эксцессами Революции — ее безрассудным отказом от традиций, смягчением разводов, ослаблением семейных уз, допущением моральной распущенности и политических бунтов среди женщин, общинным поощрением пролетарских диктатур, попустительством сентябрьским резням и трибунальным ужасам; Они были полны решимости остановить то, что казалось им расстройством общества и правительства; и в этих вопросах Наполеон, желая иметь под своей рукой устойчивую Францию, решительно поддержал эти чувства. Государственный совет согласился с ним в том, что публичные дебаты по поводу 2281 статьи Гражданского кодекса должны быть ограничены, а также в том, что в ближайшее время должен быть объявлен перерыв; Трибунат и Законодательное собрание подчинились, и 21 марта 1804 года Кодекс — официально Гражданский кодекс французов, в народе — Кодекс Наполеона — стал законом Франции.

2. Конкордат 1801 года

И все же молодой Ликург не был удовлетворен. Он знал по своей натуре, как мало человеческая душа подвержена законам; он видел в Италии и Египте, как близок человек в своих желаниях к своему животному и охотничьему прошлому, жестокому и свободному; это было одно из чудес истории, что эти живые взрывчатые вещества удержались от разрушения общественного строя. Укротили ли их полицейские? Не может быть, ведь полицейских было мало, а в каждом втором гражданине скрывался потенциальный анархист. Что же тогда их сдерживало?

Наполеон, сам будучи скептиком, пришел к выводу, что социальный порядок в конечном итоге основывается на естественном и тщательно культивируемом страхе человека перед сверхъестественными силами. Он стал рассматривать католическую церковь как самый эффективный инструмент, когда-либо придуманный для контроля над мужчинами и женщинами, для их ворчания или молчаливого привыкания к экономическому, социальному и сексуальному неравенству, а также для их публичного повиновения божественным заповедям, нежелательным для человеческой плоти. Если не может быть полицейского на каждом углу, то могут быть боги, тем более величественные, что невидимые, и размножающиеся по желанию и необходимости в мистические существа, наставники или служители, варьирующиеся по уровням божественности и власти от пустынного анчоуса до высшего полководца, хранителя и разрушителя звезд и людей. Какая возвышенная концепция! Какая несравненная организация для ее распространения и функционирования! Какая бесценная поддержка для учителей, мужей, родителей, иерархов и королей! Наполеон пришел к выводу, что хаос и насилие революции были вызваны, прежде всего, ее отречением от Церкви. Он решил восстановить связь Церкви и государства, как только сможет вырвать клыки у охваченных ужасом якобинцев и оскаленных философов.

Религия во Франции 1800 года находилась в смятении, не связанном с моральным хаосом, который оставила после себя Революция. Значительное меньшинство населения в провинциях — возможно, большинство в Париже — стало равнодушным к призывам священников.61 Тысячи французов, от крестьян до миллионеров, купили у государства имущество, конфискованное у Церкви; эти покупатели были отлучены от церкви и недоброжелательно смотрели на тех, кто обличал их как получателей краденого. В то время во Франции насчитывалось восемь тысяч действующих священников; две тысячи из них были конституционалистами, присягнувшими на верность конфискационной Конституции 1791 года; остальные шесть тысяч были неюристами, которые отвергли Революцию и благочестиво трудились, чтобы отменить ее; и они делали успехи. Неэмигрантские дворяне и многие представители буржуазии добивались восстановления религии как оплота собственности и социального порядка; многие из них — некоторые из потомков революции — отправляли своих детей в школы, которыми управляли или которых преподавали священники и монахини, которые (по их мнению) лучше, чем несамостоятельные светские учителя, знали, как воспитать почтительных сыновей и скромных дочерей.62 Религия становилась модной в «обществе» и литературе; вскоре (в 1802 году) обширный панегирик Шатобриана, Le Génie du christianisme, должен был стать предметом разговоров того времени.

В поисках любой помощи для своего бескорневого правления Наполеон решил заручиться духовной и структурной поддержкой католической церкви. Такой шаг позволил бы наконец утихомирить мятежную Вандею, порадовать провинции, пополнить духовную жандармерию шестью тысячами священников; заручиться моральным и духовным влиянием Папы; отнять у Людовика XVIII главный аргумент в пользу реставрации Бурбонов; ослабить враждебность к Франции и Наполеону со стороны католических Бельгии, Баварии, Австрии, Италии и Испании. «Итак, как только я получил власть, я… восстановил религию. Я сделал ее основой и фундаментом, на котором я строил. Я рассматривал ее как опору здравых принципов и доброй морали».63

Этому apertura a destra сопротивлялись агностики в Париже и кардиналы в Риме. Многие церковники не хотели соглашаться на любые соглашения, которые допускали бы разводы или отказывались от претензий французской церкви на ее конфискованное имущество. Многие якобинцы протестовали против того, что признание католицизма национальной религией, защищаемой и оплачиваемой правительством, означало бы отказ от того, что они считали одним из главных достижений поздней революции — отделения государства от церкви. Наполеон напугал кардиналов, намекнув, что, если они отвергнут его предложения, он может взять пример с Генриха VIII Английского и полностью отделить французскую церковь от Рима. Он пытался успокоить скептиков, объясняя, что сделает церковь инструментом правительства в поддержании внутреннего мира; но они боялись, что его предложение станет еще одним шагом на пути отступления от революции к монархии. Он так и не простил Лаланда (астронома) за то, что тот «пожелал» (сообщает Буррьенн) «включить его в словарь атеистов именно в тот момент, когда он начинал переговоры с римским двором».64

Они начались в Париже 6 ноября 1800 года и продолжались в течение восьми месяцев маневров. Кардиналы были опытными дипломатами, но Наполеон знал о нетерпении Папы к соглашению и добивался любых условий, благоприятных для его власти над примирившейся Церковью. Пий VII делал одну уступку за другой, потому что план предлагал положить конец десятилетию бедствий для Церкви во Франции; он позволял ему сместить многих епископов, попиравших папскую власть; он мог, при помощи французского вмешательства, избавиться от неаполитанских войск, занявших его столицу; и он возвращал папству «легации» (Феррара, Болонья и Равенна — обычно управляемые папскими легатами), которые были уступлены Франции в 1797 году. — Наконец, после заседания, продолжавшегося до двух часов ночи, представители Римской церкви и французского государства подписали (16 июля 1801 года) Конкордат, который должен был регулировать их отношения в течение столетия. Наполеон ратифицировал его в сентябре, Пий VII — в декабре. Наполеон, однако, подписал документ с оговоркой, что впоследствии он может принять некоторые «правила, обеспечивающие защиту от более серьезных неудобств, которые могут возникнуть в результате буквального исполнения Конкордата».65

Исторический документ обязывал французское правительство признать и финансировать католицизм как религию консулов и большинства французского народа, но не делал католицизм государственной религией и подтверждал полную свободу вероисповедания для всех французов, включая протестантов и евреев. Церковь отказалась от претензий на конфискованное церковное имущество, но государство согласилось в качестве компенсации выплачивать епископам ежегодное жалованье в размере пятнадцати тысяч франков, а приходским священникам — меньшие стипендии. Епископы, как и при Людовике XIV, должны были назначаться правительством и приносить клятву верности государству, но они не должны были исполнять свои обязанности до утверждения папой. Все «конституционные» епископы должны были сложить свои полномочия; все ортодоксальные епископы были восстановлены, а церкви официально (как это было на самом деле) открыты для православного богослужения. После долгих споров Наполеон уступил Церкви ценный пункт — право принимать завещания.

Чтобы успокоить более любезных из своих скептически настроенных критиков, Наполеон в одностороннем порядке добавил к Конкордату 121 «Органическую статью», чтобы защитить главенство государства над Церковью во Франции. Ни одна папская булла, ни одна краткая инструкция или легат, ни один декрет Генерального собора или национального синода не могли въехать во Францию без прямого разрешения правительства. Гражданский брак должен был стать законной предпосылкой для религиозного брака. Все студенты, готовящиеся к католическому священству, должны были изучать «Галликанские статьи» Боссюэ от 1682 года, которые утверждали юридическую независимость французской католической церкви от «ультрамонтанского» (надгорного) правления.

В таком виде Конкордат был представлен Государственному совету, Трибунату и Законодательному собранию 8 апреля 1802 года. Еще не охваченные ужасом перед Наполеоном, они открыто и энергично выступили против него как против предательства Просвещения и Революции (по сути, он соответствовал Конституции 1791 года). В Трибунате философ граф Вольней вступил в острую дискуссию с Первым консулом по поводу Конкордата, а Законодательное собрание избрало своим председателем Шарля-Франсуа Дюпюи, автора резко антиклерикального трактата «Происхождение всех культов» (1794). Наполеон снял Конкордат с обсуждения в ассамблеях и стал выжидать.

При следующем выдвижении членов в Трибунат и Законодательное собрание многие из критиков не были вновь назначены Сенатом. Тем временем Наполеон распространил среди населения историю и содержание Конкордата; как он и ожидал, народ требовал его ратификации. 25 марта 1802 года Наполеон поднял свою популярность, подписав мир с Англией. Укрепившись, он снова представил Конкордат на рассмотрение ассамблей. Трибунат принял его всего семью голосами против; законодательное собрание проголосовало за него 228 голосами при 21 против. 18 апреля он стал законом, а в Пасхальное воскресенье на торжественной церемонии в Нотр-Дам под стоны революционеров, смех военных и радость народа были провозглашены Амьенский мир и Конкордат. По казармам ходила карикатура, изображавшая Наполеона, тонущего в купели со святой водой; а эпиграмма на сайте гласила: «Чтобы быть королем Египта, он верит в Коран; чтобы быть королем Франции, он верит в Евангелие».

Наполеон утешал себя тем, что выразил волю подавляющего большинства французов и укрепил свою власть у основания, хотя и ослабил ее на вершине. Он восстановил духовенство, но поскольку он назначал епископов и выплачивал жалованье им и примерно трем тысячам священников, он рассчитывал, что сможет держать их на экономическом поводке; церковь, думал он, будет одним из его инструментов, воспевающих его славу и поддерживающих его политику. Чуть позже он позаботился о том, чтобы в новом катехизисе французских детей учили, что «почитать императора — значит почитать самого Бога» и что «если они не будут выполнять свои обязанности перед императором… они будут противиться порядку, установленному Богом…. и сделают себя достойными вечного проклятия».66 Свою благодарность духовенству он выражал тем, что исправно посещал мессу, но как можно реже.

В эти победные минуты он был уверен, что привлек на свою сторону весь католический мир. На самом деле французское духовенство, никогда не забывавшее о потере своих земель и возмущавшееся своей кабалой перед государством, все больше и больше обращалось к Папе за поддержкой против правителя, которого они втайне считали неверным. «Галликанцы по закону, они стали ультрамонтанами по чувствам; когда император лишил Пия VII земель, которыми папство владело тысячу лет, и еще больше, когда папу изгнали из Рима и заточили в Савоне и Фонтенбло, духовенство и население Франции поднялись на защиту своего понтифика и своего вероисповедания; и Наполеон слишком поздно понял, что сила мифа и слова больше, чем сила закона и меча.

IV. ПУТИ СЛАВЫ

На фоне своих проектов и триумфов он всегда должен был защищаться от вызовов своей власти и жизни. Роялисты во Франции вели себя относительно тихо, поскольку надеялись убедить Наполеона в том, что самым безопасным для него будет восстановление Бурбонов и получение взамен какой-нибудь синекуры. Они поощряли таких писателей, как мадам де Генлис, чей исторический роман «Мадемуазель де Ла Вальер» рисовал приятную картину Франции времен Людовика XIV. Они играли на тайном роялизме секретаря Наполеона Буррьена и через него пытались завоевать Жозефину. Любящая удовольствия креолка была пресыщена политическими волнениями; она боялась, что Наполеон, если не изменит свой курс, будет стремиться к монархической власти и разведется с ней, чтобы жениться на женщине, которая с большей вероятностью подарит ему наследника. Наполеон попытался успокоить ее страхи несколькими амурными моментами и запретил ей вмешиваться в политику.

Он считал, что главная угроза его власти исходит не от роялистов или якобинцев, а от ревности генералов, возглавлявших армию, на которую в конечном итоге должна была опираться его власть. Моро, Пишегрю, Бернадотт, Мюрат, Массена открыто выражали свое недовольство. На обеде, устроенном Моро, некоторые офицеры осудили Наполеона как узурпатора; генерал Дельмас назвал его «преступником и чудовищем». Моро, Массена и Бернадотт составили требование к Наполеону довольствоваться управлением Парижем и его окрестностями, а остальную часть Франции разделить на регионы, которые будут наделены почти абсолютными полномочиями;67 Однако ни один из них не взялся донести это предложение до первого консула. Бернадот, управлявший Западной армией в Ренне, неоднократно оказывался на грани восстания, но не выдержал.68 «Если бы я потерпел серьезное поражение, — говорил Бонапарт, — генералы первыми покинули бы меня».69

Именно на фоне этого военного заговора мы должны интерпретировать антимилитаристскую речь Наполеона перед Государственным советом 4 мая 1802 года:

Во всех странах сила уступает гражданским качествам: штык опускается перед священником… и перед человеком, который становится хозяином благодаря своим знаниям…. Военное правительство никогда не приживется во Франции, пока нация не будет огрублена пятьюдесятью годами невежества….. Если абстрагироваться от других отношений, мы увидим, что военный человек не знает другого закона, кроме силы, сводит все к силе, не видит ничего другого….. Гражданский человек, напротив, видит только общее благо. Характер военного человека состоит в том, чтобы деспотически распоряжаться всем; характер гражданского человека состоит в том, чтобы подчинять все обсуждению, разуму и истине; это часто бывает обманчиво, но между тем приносит свет….. Я без колебаний заключаю, что превозношение неоспоримо принадлежит гражданским…. Солдаты — дети граждан, а [истинная] армия — народ.70

Испытывая чувство неуверенности и постоянно стремясь к власти, Наполеон внушал своим приближенным, что его планы по дальнейшему улучшению и украшению Франции потребуют более длительного пребывания в должности, чем уже отведенное ему десятилетие. 4 августа 1802 года Сенат объявил новую «Конституцию года X» (1801); она увеличивала состав Сената с сорока до восьмидесяти членов — все новые члены должны были назначаться первым консулом; он же назначал его пожизненным консулом. Когда его поклонники предложили предоставить ему право выбирать преемника, он с исключительной скромностью отказался: «Наследственное престолонаследие, — сказал он, — непримиримо с принципом народного суверенитета и невозможно во Франции».71 Но когда Сенат, обсудив предложение, одобрил его двадцатью семью голосами против семи, заблуждавшиеся семеро покрыли свою ошибку, сделав решение единогласным; и Наполеон милостиво принял эту честь при условии, что общественность одобрит ее. 17 августа всем взрослым мужчинам, зарегистрированным как граждане Франции, было предложено проголосовать по двум вопросам: Должен ли Наполеон Бонапарт стать пожизненным консулом? Должен ли он иметь право выбирать себе преемника? На этот вопрос ответили 3 508 885 «да», 8374 «нет».72 Предположительно, как и в других плебисцитах, правительство имело возможность поощрять утвердительный ответ. О настроениях собственников стало известно, когда биржа отреагировала на голосование: индекс стоимости торгуемых акций, составлявший семь в день перед приходом Наполеона к власти, теперь стремительно вырос до пятидесяти двух.73

Укрепившись, он произвел некоторые изменения в своем окружении. Он выбрал небольшую группу людей в качестве своего Тайного совета, через который, поскольку его власть была неоспоримой, он мог издавать указы в дополнение к сенатским консультациям, которые были открыты для его использования. Он сократил Трибунат со ста членов до пятидесяти и потребовал, чтобы его дебаты отныне были тайными. Он отстранил умного, но нерасчетливого Фуше от должности министра полиции и объединил это министерство с министерством юстиции под руководством Клода Ренье. Обнаружив, что Бурриенн использует свое положение для наживы, он уволил его (20 октября 1802 года) и отныне полагался на преданную службу Клода Меневаля. После этого мемуары Буррьена стали ненадежно враждебными Наполеону, а мемуары Меневаля — ненадежно благоприятными; однако, взятые в алгебраической сумме, они по-прежнему представляют собой самый подробный рассказ о миниатюрном колоссе, которому предстояло властвовать над Европой в течение следующих десяти лет.

Возможно, именно Плебисцит 1802 года, дополненный разнообразными триумфами при Маренго и Амьене, разрушил в Наполеоне ту сдержанность и перспективу, без которых гений находится на грани безумия. Для каждого из шагов, вознесших его до головокружительных высот, он находил убедительные или веские аргументы. Когда лидеры Цизальпинской республики, центром которой был Милан, попросили его о помощи в разработке конституции, он предложил такую, в которой три избирательные коллегии, возглавляемые соответственно землевладельцами, предпринимателями и представителями профессий, выбирали комиссию, уполномоченную назначать членов законодательного собрания, сената и государственного совета; они же выбирали президента. Собравшись в Лионе в январе 1802 года, делегаты ратифицировали эту конституцию и пригласили Наполеона, которого они считали итальянцем, застрявшим во Франции, стать первым президентом нового государства. Он приехал из Парижа, чтобы обратиться к ним на итальянском языке, и 26 января, путем аккламации, первый консул Франции стал главой Итальянской Республики. Вся Европа гадала, что же произойдет дальше из этого нового stupor mundi, этого гипнотического чуда света.74

Тревога усилилась, когда он присоединил Пьемонт к Франции. Это «подножие горы» было занято французами в 1798 году; оно лежало за пределами «естественных границ», которые Наполеон обещал защищать; однако, будучи возвращенным королю Сардинии, оно могло стать враждебным барьером между Францией и ее итальянскими протекторатами в Лигурии и Ломбардии. 4 сентября 1802 года Наполеон объявил Пьемонт частью Франции.

В Швейцарии, где он нашел так много путей в Италию, он не мог действовать так уверенно; эти крепкие кантоны, где люди на протяжении веков считали свободу дороже жизни, заставили бы любого врага дорого заплатить за завоевание. Однако они в большинстве своем приняли идеалы 1789 года, а в 1798 году образовали Гельветическую республику под покровительством Франции. Это встретило сильное сопротивление со стороны владельцев крупных поместий, которые, используя крестьян в качестве солдат, создали отдельное правительство в Берне и бросили вызов профранцузской республике, находившейся в Лозанне. Обе партии послали агентов к Наполеону, чтобы заручиться его поддержкой; он отказался принять бернского агента, который обратился к Англии; Англия послала олигархам деньги и оружие. Наполеон послал войска республиканцам (ноябрь 1802 года); получив помощь, они подавили восстание бернцев. Наполеон умиротворил обе стороны Актом о посредничестве (19 февраля 1803 года), который учредил Швейцарскую конфедерацию как девятнадцать независимых кантонов, каждый со своей собственной конституцией, все под протекторатом Франции, все обязаны посылать квоту войск во французскую армию. Несмотря на это положение, Акт о посредничестве, по свидетельству англичан, «получил одобрение многих кругов и был, несомненно, популярен среди кантонов».75

Тем не менее английское правительство рассматривало эти последовательные шаги в Ломбардии, Пьемонте и Швейцарии как опасную экспансию французского влияния, серьезно нарушающую баланс континентальных держав, ставший краеугольным камнем британской политики в Европе. Еще большее негодование вызвала публикация в «Moniteur» за 30 января 1803 года официального отчета, представленного французскому правительству графом Горацием Себастиани, которого Наполеон послал изучить оборону Каира, Яффы, Иерусалима и Акры; по оценке графа, «6000 человек было бы достаточно… чтобы завоевать Египет».76 Этот документ вызвал в Англии подозрение, что Наполеон замышляет еще одну экспедицию в Египет. Британское правительство чувствовало, что больше не может думать об эвакуации Мальты и Александрии; теперь они казались необходимыми для защиты британской власти в Средиземноморье.

Еще одно расширение влияния Наполеона взволновало британцев. Люневильский договор предусматривал, что немецкие правители княжеств к западу от Рейна, потерявшие 4375 квадратных миль налогооблагаемой территории в результате признания французского суверенитета над этой областью, должны получить компенсацию за княжества к востоку от реки. Двадцать немецких дворян прислали в Париж своих представителей, чтобы заявить о своих претензиях; Пруссия и Россия включились в охоту; Талейран собрал еще одно состояние в пурбуарах. Наконец, распределение было произведено, в основном путем «секуляризации» городов-государств, которые веками управлялись католическими епископами. Целью Наполеона в этом процессе было создание Рейнской конфедерации в качестве буферного государства между Францией и Австро-Пруссией. Австрия протестовала, что перетасовка земель станет еще одним шагом к распаду Священной Римской империи. Так и произошло.

Возмущенные расширяющейся хваткой наполеоновского оружия, правящие круги Англии задались вопросом, не может ли война быть менее затратной, чем такой мир. Промышленники протестовали против того, что французский контроль над Рейном делает Францию арбитром британской торговли с самым прибыльным из европейских рынков. Купцы жаловались, что, хотя Амьенский мир положил конец британской блокаде Франции, французы устанавливали запретительные пошлины на импорт британских товаров, конкурирующих с французской промышленностью.77 Аристократия осуждала мир как позорную капитуляцию перед Французской революцией. Почти все стороны согласились с тем, что Мальта должна быть удержана. Тем временем британская пресса поносила Наполеона в статьях, редакционных статьях и карикатурах; он выразил протест британскому правительству, которое ответило ему, что британская пресса свободна; он велел французской прессе ответить ему тем же.78

Общение между правительствами становилось все более воинственным. Лорд Уитворт, британский посол, грубо сообщил Наполеону, что Великобритания не покинет Мальту до тех пор, пока французское правительство не даст удовлетворительного объяснения экспансионистских шагов, предпринятых им после Амьенского мира. 13 марта 1803 года, при большом стечении французских и иностранных сановников, Наполеон, столкнувшись с Уитвортом, словно для боя, обвинил британцев в нарушении мирного договора и вооружении для войны; Уитворт, взбешенный таким нарушением дипломатических правил, впоследствии предпочел иметь дело с Талейраном, который умел облекать факты в вежливую форму. 25 апреля правительство поручило Уитворту предъявить ультиматум: Франция должна согласиться на удержание Англией Мальты по крайней мере на десять лет; она должна вывести войска из Голландии, Швейцарии и Италии, а также выплатить королю Сардинии компенсацию за потерю Пьемонта в недавней войне. Наполеон высмеял эти предложения; Уитворт попросил и получил свой паспорт, и обе стороны приготовились к войне.

Понимая, что Англия, контролирующая моря, может по своему желанию захватить любую французскую колонию, Наполеон продал территорию Луизианы Соединенным Штатам за восемьдесят миллионов франков (3 мая 1803 года). Англия, все еще формально находившаяся в состоянии мира, приказала своим военно-морским силам захватить любое французское судно, которое им попадется. Война была официально объявлена 16 мая 1803 года и продолжалась в течение двенадцати лет.

С этого горького момента Наполеон-администратор отошел в историю, а Наполеон-генерал в возрасте тридцати четырех лет обратил свою душу к войне. Он приказал арестовать всех британцев, все еще находящихся на территории Франции. Он приказал генералу Мортье немедленно взять Ганновер, пока ганноверский Георг III не превратил его в военную базу. Его бесила мысль о том, что на протяжении десятилетия конфликта Англия финансировала континентальные армии против Франции, блокировала французские порты, захватывала французское судоходство и французские колонии, и что при всех этих военных действиях она сама оставалась неуязвимой для нападения. И теперь он смирился с тем, что в более спокойные моменты отвергал как неосуществимую мечту: он попытается пересечь этот проклятый ров и заставить этих купцов и банкиров почувствовать прикосновение войны к своей земле и плоти.

Он приказал своим генералам собрать 150 000 человек и 10 000 лошадей на побережье в Булони, Дюнкерке и Остенде; он приказал своим адмиралам собрать и оснастить в Бресте, Рошфоре и Тулоне мощные флоты, которые, когда будут готовы к плаванию и сражению, должны были пробиться через сетку британских судов к гаваням, которые миллион рабочих должны были подготовить для них вокруг Булони; и в этих гаванях люди должны были построить сотни транспортных судов всех видов. Он сам неоднократно покидал Париж, чтобы осмотреть лагеря и доки, отметить ход работ и вдохновить солдат, моряков и рабочих активным присутствием, которое должно было казаться им залогом цели и победы.

В проливе Ла-Манш британские военные корабли несли вахту, а вдоль английского побережья — в Дувре, Диле и других местах — сотни тысяч патриотов днем и ночью несли вахту, решив до смерти противостоять любой попытке вторгнуться на их неприкосновенные берега.

V. ВЕЛИКИЙ ЗАГОВОР: 1803–04 ГГ

В ночь на 21 августа 1803 года английский фрегат под командованием капитана Райта доставил через Ла-Манш из Англии восемь французов под предводительством Жоржа Кадудаля, ярого лидера непримиримых шуанов. Они высадились на скалистом утесе близ Бивиля в Нормандии, где туземцы в союзе с ними подтянули их на веревках. 10 декабря капитан Райт доставил из Англии в Бивиль вторую группу заговорщиков, в том числе эмигрировавшего дворянина Армана де Полиньяка. На третьем переходе, 16 января 1804 года, капитан привез Жюля де Полиньяка, а также французских эмигрантов-генералов Пишегрю и Лажоле. Пишегрю после громких побед в революционных войсках замышлял реставрацию Бурбонов, был обнаружен и бежал в Англию (1801). Все три группы добрались до Парижа, где их спрятали в домах роялистов. Позже Кадудаль признался, что планировал похитить Наполеона, а в случае сопротивления Наполеона — убить его.79 Можно полагать, что «Кадудаль был снабжен британским правительством траттами на миллион франков, чтобы дать ему возможность организовать восстание в столице»;80 но нет никаких доказательств того, что британское правительство дало согласие на убийство.

Заговорщики откладывали действия, рассчитывая, что граф д'Артуа, младший брат Людовика XVI, присоединится к ним в Париже,81 готовый заменить Наполеона; но он не приехал. Тем временем (28 января 1804 года) Пишегрю посетил генерала Моро и попросил его о сотрудничестве; Моро отказался присоединиться к попыткам восстановить Бурбонов, но предложил себя в качестве правителя Франции, если Наполеон будет смещен.82 Примерно в это же время Бернадот передал Жюльетте Рекамье имена двадцати генералов, которые, как он заявил, были преданы ему и стремились восстановить «истинную республику».83 «Я могу с полным правом сказать, — вспоминал Наполеон на острове Святой Елены, — что в течение месяцев с сентября 1803 года по январь 1804 года я сидел на вулкане».84

26 января шуан по имени Керель, который был арестован за три месяца до этого и вскоре должен был быть казнен, раскрыл детали заговора в обмен на смягчение приговора. Руководствуясь его признанием, медлительная полиция Клода Ренье нашла и арестовала Моро 15 февраля, Пишегрю — 26 февраля, братьев Полиньяк — 27 февраля, а Кадудаля — 29 марта. Кадудаль с гордостью признался, что планировал отстранить Наполеона от власти и что ожидал встречи с французским принцем в Париже; однако он отказался назвать имена своих сообщников по заговору.85

Тем временем английский агент по имени Дрейк собирал другую группу заговорщиков в Мюнхене или в его окрестностях, планируя поднять восстание против Наполеона в новых французских областях на западном берегу Рейна. Если верить Меневалю, «приказ Тайного совета [британского] короля предписывал французским изгнанникам переселиться на берега Рейна под страхом лишения пенсии; а постановление устанавливало размер жалованья, положенного каждому офицеру и каждому солдату».86 Когда шпионы Наполеона сообщили ему об этих событиях, он пришел к выводу, что среди этих эмигрантов находится принц Бурбонов, которого ждали лондонские заговорщики. Графа д'Артуа среди них обнаружить не удалось, но в маленьком городке Эттенхайм, расположенном в шести милях к востоку от Рейна в курфюршестве Баден, агенты Наполеона обнаружили, что он живет в видимой тишине, за исключением редких, но подозрительных визитов в Страсбург87-Луи-Антуан-Анри де Бурбон-Конде, герцога д'Энгиена, сына герцога де Бурбона и внука принца де Конде.

Когда об этом доложили Наполеону, он пришел к выводу, что тридцатидвухлетний герцог возглавляет заговор с целью его низложения. Откровения Кереля и аресты, недавно произведенные в Париже, привели некогда бесстрашного генерала в состояние возбуждения — возможно, страха и гнева, — которое торопило его с принятием решений, которые он всегда защищал, но (несмотря на его протесты88), возможно, втайне сожалел. Он послал генералу Орденеру распоряжение направить вооруженные силы в Эттенхайм, арестовать герцога и доставить его в Париж. Герцога схватили в ночь с 14 на 15 марта 1804 года, а 18 марта он был заключен в крепость Венсенн, расположенную в пяти милях к востоку от Парижа.

20 марта Наполеон приказал военному суду в составе пяти полковников и одного майора отправиться в Венсенн и судить герцога по обвинению в том, что он, находясь на службе у Англии, взял в руки оружие против своей страны. Примерно в то же время он отправил генерала Савари, главу своей специальной полиции, наблюдать за заключенным и судом. Энгиен признался, что получил деньги от английских властей и надеялся ввести войска в Эльзас.89 Суд признал его виновным в государственной измене и приговорил к смертной казни. Он попросил разрешения увидеться с Наполеоном; суд отказал ему в этом, но предложил отправить Наполеону послание с просьбой о пощаде. Савари отклонил это предложение и приказал привести смертный приговор в исполнение.90

Тем временем Наполеон и его ближайшее окружение в Мальмезоне у Жозефины обсуждали судьбу герцога. Они предполагали, что он будет признан виновным, но следует ли его помиловать в качестве оливковой ветви для роялистов? Талейран, которому в 1814 году предстояло сопровождать реставрацию Бурбонов, советовал казнь как быстрый способ положить конец надеждам и заговорам роялистов; помня о своем участии в революции, он опасался за свое имущество, а возможно, и за свою жизнь, если Бурбоны вернутся к власти; он «хотел бы, — писал Баррас, — чтобы между Наполеоном и Бурбонами пролилась река крови».91 Камбасерес, самый хладнокровный и законопослушный из консульской тройки, выступал за отсрочку. Жозефина пала к ногам Наполеона и умоляла сохранить жизнь Энгиену, и ее мольбы поддержали дочь Гортензия и сестра Наполеона Каролина.

В то же время вечером Наполеон отправил в Париж Гюга Маре с посланием к государственному советнику Пьеру Реалю, в котором просил его отправиться в Венсенн, лично осмотреть герцога и сообщить о результатах в Мальмезон. Реаль получил послание, но, измученный дневными трудами, уснул в своей комнате и добрался до Венсена только в пять утра 21 марта. Энгиен умер перед расстрелом в 3 часа ночи на тюремном дворе. Савари, видимо, решив, что хорошо послужил своему господину, поскакал в Мальмезон, чтобы сообщить Наполеону эту новость. Наполеон удалился в свои личные апартаменты, заперся там и отклонил все призывы жены позволить ей войти.

Горькое осуждение прозвучало от роялистов и королевских особ. Они были потрясены идеей убийства Бурбона простолюдином. Кабинеты России и Швеции направили протесты в Ратисбонский сейм Священной Римской империи и предложили сделать вторжение в Баден вооруженных сил Франции предметом международного расследования. Сейм ничего не ответил, а курфюрст Бадена отказался оскорблять Францию. Царь Александр I поручил своему послу в Париже потребовать объяснений по поводу казни; Талейран ответил аргументом ad hominem: «Если бы, когда Англия планировала убийство Павла I, было известно, что авторы заговора скрываются в двух шагах от границы, разве они не были бы схвачены со всей возможной быстротой?»92 Уильям Питт был весьма утешен известием о казни; «Бонапарт, — сказал он, — теперь причинил себе больше зла, чем мы причинили ему с момента последнего объявления войны».93

Реакция в самой Франции оказалась мягче, чем многие ожидали. Шатобриан отказался от незначительной должности в Министерстве иностранных дел, но когда глава этого министерства, невозмутимый Талейран, давал бал 24 марта — через три дня после смерти Энгиена — на нем присутствовали двадцать представителей старой французской аристократии и представители всех европейских дворов.94 Через три месяца после этого события оно, очевидно, исчезло из поля зрения общественности. Однако Фуше, обычно внимательный наблюдатель, заметил по поводу казни: «C'est plus qu'un crime, c'est une faute» (Это больше, чем преступление, это ошибка).95

Возможно, Наполеон и испытывал какие-то угрызения совести, но он никогда не признавался в этом. «Эти люди, — говорил он, — хотели повергнуть Францию в смятение и уничтожить Революцию, уничтожив меня; мой долг — защищать Революцию и мстить за нее»… Герцог д'Энгиен был таким же заговорщиком, как и все остальные, и с ним нужно было поступить именно так…Мне пришлось выбирать между непрерывным преследованием и одним решительным ударом, и мое решение не вызывало сомнений. Я навсегда заставил замолчать и роялистов, и якобинцев».96 Он дал им понять, что с ним «нельзя шутить».97 что и его «кровь — не вода в канаве».98 Он не без оснований полагал, что вселил страх смерти в сердца роялистских заговорщиков, которые теперь могли убедиться, что кровь Бурбонов их не спасет. На самом деле больше роялистских заговоров с целью лишить Наполеона жизни не было.

В случае с заговорщиками, арестованными в Париже, он вел себя более осторожно и публично. Судебные процессы должны были быть открытыми, и прессе разрешалось подробно освещать их. Хотя Буррьенн выступал против казни Энгиена, Наполеон попросил его присутствовать на суде и дать ему отчет о ходе событий. Пишегрю не стал дожидаться суда: 4 апреля он был найден мертвым в своей камере, задушенным собственным шарфом. В других случаях вина была признана или очевидна; но в случае с Моро не было доказано ничего, кроме того, что он открыто враждовал с Наполеоном и скрывал от властей, что Пишегрю и другие намеревались свергнуть его с престола силой. 10 июня 1804 года суд огласил приговор: девятнадцать заговорщиков были приговорены к смерти, Моро — к двум годам тюремного заключения. Кадудаль умер без покаяния 28 июня. Из оставшихся восемнадцати Наполеон помиловал двенадцать, включая двух Полиньяков. Моро спросил, нельзя ли заменить приговор на ссылку; Наполеон согласился, хотя и предсказал, что Моро будет продолжать плести заговоры против него.99 Моро отправился на корабле в Америку, пробыл там до 1812 года, вернулся и поступил на службу в русскую армию, сражался с Наполеоном под Дрезденом (29 августа 1813 года), умер от ран (2 сентября) и был похоронен в России.

VI. ПУТЬ К ИМПЕРИИ: 1804 ГОД

Размышляя о заговоре, Наполеон задавался вопросом, почему ему приходится выполнять свою работу под постоянной угрозой убийства, в то время как правители, неоднократно выступавшие против Франции, — Георг III Английский, Франциск II Австрийский и Священная Римская империя, Фридрих Вильгельм III Прусский и Александр I Российский — могли рассчитывать на сохранение своего господства до самой смерти и на упорядоченную передачу суверенитета своим естественным или назначенным наследникам. Этого не могло быть потому, что они подчинили свою политику и назначения демократическому контролю; это было не так. Очевидно, секрет их безопасности заключался в их «легитимности» — санкции на наследуемое правление со стороны общественного мнения, сформированного в привычку на протяжении поколений и веков.

В частном порядке — и все реже — Наполеон мечтал об абсолютной, освященной, передаваемой по наследству власти, даже о династии, которая могла бы обрести печать и ауру времени. Он чувствовал, что задачи, которые он жаждал решить, требуют стабильности и непрерывности абсолютного правления. Вспомните Цезаря — как он принес римские законы и цивилизацию в Галлию, изгнал германцев за Рейн и завоевал титул imperator, главнокомандующего; а разве не он, Наполеон, сделал все это? Чего мог бы добиться Цезарь, если бы его не убили? Вспомните, как многого добился Август за сорок один год императорской власти, освободившись от плебейского хаоса, с которым покончил Цезарь, и опираясь на поддержку сената, достаточно мудрого, чтобы подчинить болтовню гению. Наполеон, сын Италии, поклонник древних римлян, мечтал о такой беспрепятственной преемственности и о привилегии, которой пользовались императоры второго века, — выбирать и обучать преемника.

Но он также думал и часто говорил о Карле Великом, который за сорок шесть лет правления (768–814) навел порядок и процветание в Галлии, распространил законы франков как цивилизующую силу на Германию и Италию и добился — или добился — посвящения в папы; разве не он, Наполеон, сделал все это? Разве не он восстановил во Франции религию, которая сдерживала языческий разгул, развязанный революцией? Разве не он, подобно Карлу Великому, заслужил пожизненную корону?

Август и Карл Великий, эти великие реставраторы, не верили в демократию; они не могли подвергать свои выверенные и взвешенные суждения, свои далеко идущие планы и политику язвительной критике и безрезультатным дебатам развращенных делегатов народных симпатий. Цезарь и Август познакомились с римской демократией во времена Милона и Хлодия, подкупавших избирателей; они не могли управлять по велению бездумной толпы. Наполеон видел парижскую демократию в 1792 году; он чувствовал, что не может принимать решения и действовать по указке разгоряченных толп. Пора было объявить Революцию закрытой, закрепить ее основные завоевания и положить конец хаосу, беспокойству и классовой войне.

Теперь, наказав роялистов казнью, он был готов согласиться с их основным утверждением — что Франция не готова ни эмоционально, ни психологически к самоуправлению, и что некая форма авторитарного правления необходима. В 1804 году, по словам мадам де Ремюза, «некоторые лица, тесно связанные с политикой, начали утверждать, что Франция чувствует необходимость абсолютного права в правящей власти. Политические придворные и искренние сторонники Революции, видя, что спокойствие страны зависит от одной жизни, обсуждали нестабильность консульства. Постепенно мысли всех вновь обратились к монархии».100 Наполеон был с ними согласен. «Французы, — заметил он мадам де Ремюза, — любят монархию и все ее атрибуты».101

Для начала он снабдил их атрибутикой. Он заказал официальные костюмы для консулов, министров и других членов правительства; бархат занял видное место в этих одеждах, отчасти для того, чтобы поощрить лионских производителей. Наполеон взял на личную службу четырех генералов, восемь адъютантов, четырех префектов и двух секретарей (Меневаль просил о помощи). Консульский двор по сложности этикета и протокола сравнялся с королевским двором. Граф Огюст де Ремюза был назначен ответственным за этот ритуал, а его жена Клэр возглавила четверку дам, сопровождавших Жозефину. Ливреи слуг и богато украшенные кареты добавляли официальной жизни еще большей сложности. Наполеон соблюдал все эти формы на публике, но вскоре укрылся в простоте своего частного образа жизни. Тем не менее он благосклонно относился к придворным празднествам, маскарадным балам и официальным визитам в оперу, где его жена могла демонстрировать платья, напоминающие о другой экстравагантной королеве, недавно жалко умершей. Париж потакал ему, как он потакал Жозефине; в конце концов, разве нельзя было позволить некоторые пышности и причуды этому молодому правителю, который к победам Цезаря добавлял государственную мудрость Августа? Казалось бы, так естественно, что imperator должен стать empereur.

Как ни странно, многие группы населения во Франции без возмущения воспринимали слухи о надвигающейся короне. Около 1 200 000 французов купили у государства имущество, конфискованное у церкви или у эмигрантов; они не видели никакой защиты для своих титулов, кроме предотвращения возвращения Бурбонов; и они видели в постоянстве власти Наполеона лучшую защиту от такого бедствия. Крестьяне рассуждали точно так же. Пролетариат был расколот; он все еще любил Революцию, которая во многом была делом его рук, но эта любовь угасала по мере того, как он наслаждался стабильной работой и хорошим заработком, которые принесло консульство; и он не был застрахован растущего культа славы или очарования империи, которая могла бы превзойти по великолепию любую из тех, что соперничали с Францией. Буржуазия с подозрением относилась к императорам, но этот потенциальный император был верным и эффективным их человеком. Юристы, воспитанные на римском праве, почти все выступали за превращение Франции в imperium, который продолжит дело Августа и императоров-философов от Нервы до Марка Аврелия. Даже роялисты, если им не удастся заполучить родовитого Бурбона, сочтут шагом вперед восстановление монархии во Франции. Духовенство, хотя и знало, что благочестие Наполеона было политическим, было благодарно за восстановление церкви. Почти все сословия за пределами Парижа считали, что только стабильное монархическое правительство способно контролировать индивидуалистические страсти и классовые противоречия, бушующие под корой цивилизации.

Но были и отрицательные голоса. Париж, совершивший Революцию и страдавший за нее душой и телом, не мог без явного или тайного сожаления оставить ее в покое со всеми ее более или менее демократическими конституциями. Оставшиеся в живых лидеры якобинцев видели в предполагаемых переменах конец своей роли в управлении Францией, а возможно, и своей жизни. Люди, голосовавшие за казнь Людовика XVI, знали, что Наполеон презирает их как цареубийц; они должны были полагаться на Фуше, чтобы защитить их, но Фуше мог быть снова смещен. Генералы, надеявшиеся разделить и поделить власть Наполеона, проклинали движение, которое готовилось облачить в королевский пурпур этого «хлыща» с Корсики.102 Философы и эрудиты Института оплакивали, что один из его членов планирует утопить демократию в имперском плебисците.

Даже в почти королевской семье царило разделение настроений. Жозефина страшно противилась любому движению к империи. Наполеон, став императором, еще сильнее жаждал наследника, а значит, и развода, поскольку от нее он ничего не мог ожидать; так что весь ее ослепительный мир платьев и бриллиантов мог рухнуть в любой момент. Братья и сестры Наполеона уже давно призывали его развестись; они ненавидели креолку как беспутную соблазнительницу, мешающую их собственным мечтам о власти; теперь они поддерживали стремление к империи как шаг к смещению Жозефины. Брат Жозеф сформулировал аргумент, что заговор Кадудаля и Моро решил вопрос о провозглашении наследственного титула. Если Наполеон был консулом на время, то его можно было свергнуть главным переворотом; если же он был пожизненным консулом, то требовался удар убийцы. Он принял наследственный титул как щит; таким образом, убить его было бы уже недостаточно; пришлось бы свергнуть все государство. Правда в том, что природа вещей склонялась к наследственному принципу; это было делом необходимости.103

Советники, сенаторы, трибуны и другие члены правительства шли на уступки желаниям Наполеона по простым причинам: согласие лишь уменьшило бы свободу дебатов, которая и так была ничтожной; противодействие могло бы стоить им политической жизни; раннее уступчивость могла бы принести богатую награду. 2 мая 1804 года законодательные органы приняли тройное предложение: «1. Чтобы Наполеон Бонапарт… был назначен императором Французской республики; 2. Чтобы титул императора и императорская власть были наследственными в его семье… 3. Позаботиться о сохранении равенства, свободы и прав народа во всей их полноте». 18 мая Сенат провозгласил Наполеона императором. 22 мая зарегистрированные избиратели Франции, подписав бюллетени индивидуально, одобрили этот свершившийся факт 3 572 329 голосами «за» против 2569 «против». Жорж Кадудаль, услышав эту новость в своей тюремной камере, заметил: «Мы пришли сюда, чтобы дать Франции короля; мы дали ей императора».104

ГЛАВА VIII. Новая империя 1804–07

I. КОРОНАЦИЯ: 2 ДЕКАБРЯ 1804 ГОДА

НАПОЛЕОН потихоньку перешел на имперский лад. Еще до плебисцита он начал (май 1804 года) подписывать свои письма и документы только своим именем; вскоре, за исключением официальных документов, он сократил его до простого N; а со временем этот гордый инициал появился на памятниках, зданиях, одежде, каретах… Он стал говорить о французском народе уже не как о «гражданах», а как о «моих подданных».1 Он ожидал большего почтения от своих придворных, более быстрого согласия от своих министров; однако он с мрачным молчанием сносил аристократические манеры Талейрана и с некоторым удовольствием принимал непочтительное остроумие Фуше. Ценя помощь Фуше в выслеживании заговорщиков, он восстановил его (11 июля 1804 года) на прежнем посту министра полиции. Когда Наполеон решил умерить независимость мысли и слова Фуше, напомнив ему о том, что он голосовал за смерть Людовика XVI, Фуше ответил: «Совершенно верно. Это была первая услуга, которую мне довелось оказать Вашему Величеству».2

Одного все же не хватало этому величию: оно не было признано и освящено, как другие короны, высшим представителем религиозной веры нации. В конце концов, в этой средневековой теории божественного права что-то было: для народа, преимущественно католического, помазание своего правителя папой, утверждавшим, что он является наместником Бога, означало, что этот правитель фактически избран Богом, а значит, говорит с почти божественным авторитетом. Какая идея может быть более полезной для облегчения правления? И разве такое помазание не поставит Наполеона в один ряд со всеми европейскими государями, какими бы корнями они ни уходили в прошлое? Поэтому он поставил перед своими дипломатами задачу убедить Пия VII в том, что беспрецедентная поездка в Париж для коронации сына Революции и Просвещения будет символизировать триумф католической церкви над Революцией и Просвещением. И разве не было бы полезно Его Святейшеству иметь в качестве нового защитника веры самого блестящего воина в Европе? Некоторые австрийские кардиналы выступали против этой идеи, считая ее настоящим святотатством, но некоторые проницательные итальянцы полагали, что это будет победой не только для религии, но и для Италии: «Мы должны посадить итальянскую семью на трон Франции, чтобы управлять этими варварами; мы должны отомстить за себя галлам».3 Папа, вероятно, был более практичен: он согласился бы в надежде вернуть раскаявшийся народ к папскому повиновению и вернуть несколько папских территорий, захваченных армиями Франции.

К этому взаимному триумфу Наполеон готовился так же тщательно, как к большой войне. Ритуалы коронации Старого режима были изучены, адаптированы и усилены. Процессии были спланированы как хореографом, и каждое движение было рассчитано по времени. Для придворных дам были сшиты новые платья; лучшие модельеры собрались вокруг Жозефины, и Наполеон велел ей надеть драгоценности из казны, а также свои собственные; несмотря на протесты матери, братьев и сестер, он решил короновать ее так же, как и себя. Жак-Луи Давид, которому предстояло увековечить это событие в величайшей картине эпохи, отрепетировал каждое движение и позу ее и ее сопровождающих. Поэтам заплатили, чтобы они отпраздновали это событие. Опере было поручено подготовить балеты, которые могли бы взволновать папскую грудь. На главных улицах были расставлены войска, а в нефе Нотр-Дам выстроилась консульская гвардия — настоящий брак Цезаря и Христа. Были приглашены принцы и сановники из других государств, и они приехали. Толпы людей прибывали из города, пригородов, провинций и из-за границы и торговались за места в соборе или на дорогах. Лавочники надеялись получить прибыль и получали ее. Работа и зрелища делали людей довольными, как, возможно, никогда со времен panem et circenses императорского Рима.

Приветливый Пий VII неторопливо проехал 2–25 ноября по городам и церемониям Италии и Франции и был встречен Наполеоном в Фонтенбло. С этого момента и до коронации император оказывал папе все любезности, кроме почтения; императора нельзя было заставить признать чье-либо превосходство. Жители Парижа — самого скептически настроенного в то время на земле — встретили понтифика как зрелище; эскорт солдат и священников проводил его в Тюильри, где он был препровожден в особые апартаменты в Павильоне Флор. Жозефина приветствовала его и воспользовалась случаем, чтобы сказать ему, что она не была соединена с Наполеоном религиозным браком; Пий обещал исправить этот недостаток до коронации. В ночь с 29 на 30 ноября он вновь обвенчал их, и Жозефина почувствовала, что против развода воздвигнуто благословенное препятствие.4

Ранним холодным днем 2 декабря дюжина процессий отправилась из разных точек, чтобы сойтись у Нотр-Дам: депутации от городов Франции, от армии и флота, законодательных собраний, судебной власти и административного корпуса, Почетного легиона, Института, торговых палат… Они нашли собор почти заполненным приглашенными гражданскими лицами, но солдаты освободили им дорогу к назначенным местам. В 9 часов утра от Флорского павильона отправилась папская процессия: Пий VII и его слуги, кардиналы и высшие офицеры курии, в нарядно украшенных каретах, запряженных лошадьми, выбранными за их дух и красоту, во главе с епископом на муле и с папским распятием наперевес. В соборе они спустились и прошли в торжественном строю по ступеням, в неф и через шеренги суровых солдат к своим местам — папа к своему трону слева от алтаря. Тем временем из другой точки Тюильри проследовала императорская кавалькада: Сначала маршал Мюрат, губернатор Парижа, и его штаб; затем несколько особо отличившихся полков армии; затем, в каретах на шести лошадях, ведущие офицеры правительства; затем карета для братьев и сестер Бонапарт; Затем королевская карета с выгравированной буквой N, запряженная восьмеркой лошадей, в которой ехали император в пурпурном бархате, расшитом драгоценными камнями и золотом, и императрица, на пике своего шаткого великолепия, облаченная в шелка и сверкающая драгоценностями, «ее лицо было так хорошо накрашено, что, хотя ей был сорок один год, «она выглядела на четыре с двадцатью».»5 Затем подъехали еще восемь карет, в которых сидели дамы и офицеры двора. Потребовался час, чтобы все эти кареты добрались до собора. Там Наполеон и Жозефина переоделись в коронационные одежды и заняли свои места справа от алтаря: он — на троне, она — на троне поменьше, на пять ступеней ниже его.

Папа взошел на алтарь; Наполеон, а затем Жозефина встали перед ним на колени; каждый из них был помазан и благословлен. Император и императрица спустились вниз, туда, где стоял генерал Келлерман с короной на подносе. Наполеон взял корону и возложил ее себе на голову. Затем, когда Жозефина в благочестии и скромности преклонила перед ним колени, он — «с какой-то заметной нежностью»6-возложил на ее усыпанные драгоценностями волосы бриллиантовую корону. Все это не было неожиданностью для Папы, поскольку все было подготовлено заранее.*Затем терпеливый понтифик поцеловал Наполеона в щеку и произнес официальную формулу: «Vivat Imperator in aeternum» Папа отпел мессу. Его помощники поднесли ему книгу Евангелий, и Наполеон, положив руку на книгу, произнес клятву, которая по-прежнему утверждала, что он — сын Революции:

Клянусь сохранять территорию Республики в ее целостности; уважать и соблюдать законы Конкордата и свободу вероисповедания; уважать и соблюдать равенство перед законом, политическую и гражданскую свободу и необратимость продажи национального имущества; не взимать никаких пошлин и налогов, кроме как в соответствии с законом; поддерживать институт Почетного легиона; управлять только в соответствии с интересами, счастьем и славой французского народа.8

К трем часам дня церемония была завершена. Под падающим снегом, сквозь овации толпы, различные группы отправились в свои пункты назначения. Гениальный понтифик, очарованный очарованием Парижа и надеждой на плодотворные переговоры, оставался в столице или вблизи нее в течение четырех месяцев, часто появляясь на балконе, чтобы благословить коленопреклоненную толпу. Он нашел Наполеона вежливо неподвижным и терпеливо сносил светские развлечения, которые предлагал ему хозяин. 15 апреля 1805 года он уехал в Рим. Наполеон возобновил свои имперские проекты и пути, уверенный, что теперь, будучи святым, как и любой правитель, он может непреклонно противостоять силам, которые вскоре объединятся, чтобы уничтожить его.

II. ТРЕТЬЯ КОАЛИЦИЯ: 1805 ГОД

К концу 1804 года все европейские правительства, кроме Англии, Швеции и России, признали Наполеона «императором французов», а некоторые короли обращались к нему как к «брату».9 2 января 1805 года он снова предложил мир Георгу III, обращаясь к нему теперь как

СЭР И БРАТ:

Будучи призванным Провидением и голосом Сената, народа и армии на трон Франции, я первым делом желаю мира.

Франция и Англия растрачивают свое процветание. Они могут спорить веками, но выполняют ли их правительства по праву свой самый священный долг, и не упрекает ли их совесть за столько крови, пролитой напрасно, без определенной цели? Мне не стыдно взять на себя инициативу. Я, как мне кажется, достаточно доказал… что меня не пугает вероятность войны… Мир — мое искреннее желание, но война никогда не вредила моей славе. Я умоляю Ваше Величество не лишать себя счастья даровать мир всему миру…Никогда не было более подходящего случая… чтобы заставить молчать страсти и прислушаться к голосу человечности и разума. Если эта возможность будет упущена, то какой срок может быть назначен войне, которую все мои усилия не смогут прекратить?…

Чего вы надеетесь добиться войной? Коалиции некоторых континентальных держав? …Отнять у Франции ее колонии? Колонии имеют для Франции лишь второстепенное значение; и разве Ваше Величество уже не владеет большим количеством колоний, чем Вы можете удержать?…

Мир достаточно велик, чтобы в нем могли жить наши две нации, и сила разума достаточна для того, чтобы мы могли преодолеть все трудности, если у обеих сторон есть к этому желание. В любом случае я выполнил долг, который считаю праведным и который дорог моему сердцу. Я верю, что Ваше Величество поверит в искренность высказанных мною чувств и в мое искреннее желание дать Вам их подтверждение.

NAPOLEON10

Мы не знаем, какие частные заверения в пацифистских намерениях могли сопровождать это предложение; в любом случае оно не отвратило Англию от того, чтобы основывать свою безопасность на балансе континентальных держав и сохранять его, поощряя слабых против сильных. Георг III, еще не ставший «братом», не ответил Наполеону, но 14 января 1805 года его министр иностранных дел лорд Малгрейв направил Талейрану письмо, в котором откровенно излагались условия мира, выдвигаемые Англией:

У Его Величества нет более дорогого желания, чем воспользоваться первой возможностью вновь обеспечить своим подданным преимущества мира, который будет основан на началах, несовместимых с постоянной безопасностью и существенными интересами его государств. Его Величество убежден, что эта цель может быть достигнута только путем соглашения, которое в равной степени обеспечит будущую безопасность и спокойствие Европы и предотвратит возобновление опасностей и несчастий, которые обрушились на континент.

Поэтому Его Величество считает невозможным ответить более решительно на поставленный перед ним вопрос, пока у него не будет времени пообщаться с теми континентальными державами, с которыми он состоит в союзе, и особенно с Императором России, который дал самые убедительные доказательства своей мудрости и доброго чувства, а также глубокой заинтересованности в безопасности и независимости Европы.11

Уильям Питт Младший был премьер-министром Англии (май 1804 — январь 1806). Он представлял в качестве нового финансового бастиона Британии коммерческие интересы, которые были почти единственными британцами, выигравшими от войны. Они понесли значительные потери от французского контроля над устьями и руслом Рейна; но они получали прибыль от британского контроля над морями. Это не только подавило большую часть французской морской конкуренции, но и позволило Британии по своему усмотрению захватывать французские и голландские колонии, а также французские суда, где бы они ни находились. 5 октября 1804 года английские корабли захватили несколько испанских галеонов, направлявшихся в Испанию с серебром, которое позволило бы ей выплатить большую часть долга Франции. В декабре 1804 года Англия объявила войну Испании, а Испания передала свой флот в распоряжение Франции. За этим исключением Британия с помощью превосходных дипломатов и разумных субсидий постепенно привлекла на свою сторону континентальные державы, более богатые людьми, чем золотом.

Александр I никак не мог определиться, кто он — либеральный реформатор и благожелательный деспот или воинственный завоеватель, призванный судьбой властвовать над Европой. Однако в нескольких вопросах он был ясен: он хотел округлить свои западные границы, поглотив Валахию и Молдавию, принадлежавшие Турции; следовательно, он стремился, подобно поглощающей Екатерине, преодолеть Турцию, овладеть Босфором и Дарданеллами и со временем контролировать Средиземноморье; он уже владел Ионическими островами. Но Наполеон уже захватил эти острова и теперь жаждал их; он все еще жаждал Египта и Средиземноморья; он говорил о том, что проглотит Турцию и половину Востока. Здесь был соперник-гурман; один или другой должен был уступить. По этим и другим причинам Александр не хотел, чтобы Англия заключила мир с Францией. В январе 1805 года он подписал союз со Швецией, которая уже была в союзе с Англией. 11 июля он заключил с Англией договор, который предусматривал, что Великобритания будет выплачивать России ежегодную субсидию в размере 1 250 000 фунтов стерлингов за каждые 100 000 человек, участвующих в кампаниях против Франции.12

Фридрих Вильгельм III Прусский в течение года вел переговоры с Наполеоном в надежде присоединить к своему королевству провинцию Ганновер, захваченную французами в 1803 году. Наполеон предложил ее при условии заключения союза, в котором Пруссия обязалась бы поддержать Францию в сохранении нового статуса; Фридриху не нравилась мысль о том, что у его берегов будут стоять разъяренные британские военные корабли. 24 мая 1804 года он подписал с Россией союз о совместных действиях против любого французского продвижения к востоку от Везера.

Австрия тоже колебалась. Если бы она присоединилась к новой коалиции, то приняла бы на себя первый удар французской атаки. Но Австрия, даже более пристально, чем Англия, ощущала на себе последовательные толчки растущей власти Наполеона: председательство в Итальянской республике в январе 1802 года; аннексия Пьемонта Францией в сентябре 1802 года; подчинение Швейцарии французскому протекторату феврале 1803 года; принятие императорского титула в мае 1804 года. И толчки продолжались: 26 мая 1805 года Наполеон получил в Милане Железную корону Ломбардии, а 6 июня он принял просьбу дожа Генуи о включении Лигурийской республики в состав Франции. Когда же, спрашивали австрийцы, этот новый Карл Великий остановится? Не сможет ли он — если только большая часть Европы не объединится, чтобы остановить его, — легко поглотить сначала папские государства, а затем Неаполитанское королевство? Что удержит его от присвоения Венеции и всей этой роскошной Венеции, которая так незаменима для австрийских доходов? Таково было настроение Австрии, когда Британия предложила ей новые субсидии, а Россия пообещала 100 000 выносливых солдат на случай нападения Франции. 17 июня 1805 года Австрия заключила союз с Англией, Россией, Швецией и Пруссией, и Третья коалиция была завершена.

III. АУСТЕРЛИЦ: 2 ДЕКАБРЯ 1805 ГОДА

Против этого двойного союза Франция опиралась на нерешительную поддержку Гессена, Нассау, Бадена, Баварии и Вюртемберга, а также на сотрудничество голландского и испанского флотов. Со всех концов своего королевства Наполеон собирал деньги и призывников и организовал три армии: (1) Рейнскую армию под командованием Даву, Мюрата, Сульта и Нея, чтобы бросить вызов главным австрийским силам под командованием генерала Мака; (2) Итальянскую армию под командованием Массены, чтобы встретить наступление австрийской армии под командованием эрцгерцога Карла Людвига; и (3) Большую армию Наполеона, собранную в Булони, но способную внезапно повернуть против Австрии. Он надеялся, что быстрый захват Вены вынудит Австрию подписать сепаратный мир, обездвижив ее континентальных союзников и оставив Англию без помощи и осады.

Молодой император возненавидел Англию как бич своей жизни и главное препятствие на пути к своей мечте; он называл ее «отвратительным Альбионом» и порицал британское золото как главный источник бед Франции. Днем и ночью, на фоне сотни других проектов, он планировал строительство военного флота, который должен был покончить с владычеством Британии на морях. Он вливал средства и рабочих в военно-морские арсеналы Тулона и Бреста, испытывал дюжину капитанов, чтобы найти адмирала, который смог бы привести растущий французский флот к победе. Он думал, что нашел такого человека в лице Луи де Ла Туш-Тревиля, и стремился вдохновить его видением Британии, которая будет захвачена и побеждена. «Если мы сможем стать хозяевами Ла-Манша на шесть часов, мы станем хозяевами всего мира».13 Но Ла Туш-Тревиль умер в 1804 году, и Наполеон совершил ошибку, передав командование французским флотом Пьеру де Вильневу.

Вилленев не справился со своей ролью в египетском фиаско и проявил признаки неподчинения и робости. Он не верил в возможность захвата контроля над Ла-Маншем в течение шести часов и задерживался в Париже, пока Наполеон не приказал ему отправиться на свой пост в Тулон. Его инструкции были тонкими и сложными: вывести свой флот в море, позволить Нельсону преследовать его с главной британской флотилией, увлечь его через Атлантику в Вест-Индию, ускользнуть от него среди этих островов и как можно быстрее вернуться в Ла-Манш, где французские, голландские и испанские эскадры присоединятся к нему и вступят в бой с британскими судами там достаточно долго, чтобы позволить французской армии в тысячу лодок перейти в Англию, прежде чем Нельсон сможет вернуться из Карибского бассейна. Первую часть своей задачи Вильнев выполнил успешно: он заманил Нельсона в Америку, сбежал от него и поспешил вернуться в Европу. Но, добравшись до Испании, он решил, что его корабли и люди не в состоянии одолеть британских стражей Ла-Манша; вместо этого он попросил защиты у дружественной гавани в Кадисе. Наполеон, разочаровавшись в своем плане, отправил Вильневу приказ разыскать флот Нельсона и рискнуть всем в отчаянном противостоянии британскому контролю над морями.

Затем, в порыве решимости, император отвернул от Ла-Манша и развернул стотысячную армию для похода на юг и восток, к Рейну и дальше. Вся Франция с тревогой следила за ходом этой Великой армии, названной так Наполеоном, и каждый город на ее маршруте желал ей удачи в этом предприятии. Почти в каждой церкви священнослужители призывали молодежь нации подчиниться призыву к цветам; они доказывали на основании Священного Писания, что Наполеон теперь находится под непосредственным руководством и защитой Бога;14 Так скоро Конкордат принес свои плоды. Наполеон пошел на сотрудничество и распорядился предоставить двадцать тысяч карет по всему маршруту, чтобы поторопить и облегчить солдат во время их перехода через Францию.15 Он сам поехал в Страсбург вместе с Жозефиной, которая теперь была вся в тревоге и преданности; ее судьба тоже зависела от каждого броска костей. Он пообещал, что через несколько недель станет хозяином Вены.16 В Страсбурге он оставил ее на попечение Ремюза и поспешил на фронт.

Его стратегия, как обычно, заключалась в разделении и завоевании: не дать австрийским армиям объединиться, уничтожить или обездвижить вооруженные силы Австрии до прибытия русской орды, чьей помощи они ожидали; а затем одержать победу над русскими, которая вынудила бы его континентальных врагов заключить хотя бы временный мир. Несмотря на мрачные дни и темные ночи с дождем, грязью и снегом, Рейнская армия выполнила свою часть кампании с тщательностью и оперативностью, которые могут служить иллюстрацией того, насколько Наполеон был обязан своим маршалам. После недельных маневров 50 000 человек генерала Мака оказались под Ульмом, с трех сторон окруженные артиллерией, кавалерией и пехотой Даву, Сульта, Мюрата и Нея, и лишенные возможности отступить из-за ширины Дуная за их спиной. Осажденные австрийцы, испытывая голод, не имея продовольствия и боеприпасов, угрожали мятежом, если им не разрешат сдаться. Мак наконец сделал это (17 октября 1805 года); 30 000 его солдат были взяты в плен и отправлены во Францию. Это была одна из самых малозатратных и самых основательных и эффективных побед в истории войны. Император Франциск II и некоторые выжившие австрийцы из Ульма бежали на север, чтобы присоединиться к наступающим русским, а Наполеон вошел в Вену (12 ноября) без сопротивления и без демонстрации.

Его триумф вскоре был омрачен известием о том, что Вильнев, следуя инструкциям, вышел навстречу Нельсону на дуэль, которая оказалась для них обоих смертельной. Нельсон победил при Трафальгаре (21 октября 1805 года), но был смертельно ранен; Вильнев проиграл и покончил с собой. Наполеон мрачно отбросил всякую надежду оспорить британский контроль над морями; казалось, нет иного пути к победе, кроме как выиграть столько сражений на суше, что континентальные державы будут вынуждены вслед за Францией закрыть свои рынки для британских товаров, пока купцы Англии не заставят свое правительство подать прошение о мире.

Оставив генерала Мортье с пятнадцатью тысячами человек удерживать Вену, он 17 ноября отправился на соединение со своими войсками и готовился встретить две русские армии, шедшие на юг, одну под командованием решительного Кутузова, другую — под командованием самого царя Александра. Русский медведь встретился с французским орлом при Аустерлице, деревне в Моравии, 2 декабря 1805 года. Перед сражением Наполеон обратился с воззванием к своим легионам:

СОЛДАТЫ:

Русская армия предстает перед вами, чтобы отомстить за австрийскую армию при Ульме… Позиции, которые мы занимаем, грозны; в то время как они маршируют, чтобы развернуть мою правую сторону, они представят мне свой фланг….

Я сам буду руководить вашими батальонами. Я буду держаться подальше от огня, если вы, с вашей обычной храбростью, внесете беспорядок и смятение в ряды противника. Но если победа хоть на миг станет неуверенной, вы увидите, что ваш император первым подвергнет себя опасности. Ибо победа не должна быть сомнительной в этот день, особенно когда на карту поставлена честь французской пехоты, которая так глубоко волнует честь всей нации. Мы должны победить этих английских наемников, которые питают такую лютую ненависть к нашей нации…..

Эта победа положит конец кампании, и тогда мы сможем повернуть в наши зимние кварталы, где к нам присоединятся новые армии, формирующиеся во Франции; и тогда мир, который я заключу, будет достоин моего народа, вас и меня самого.17

Первой тактикой Наполеона было захватить холм, с которого артиллерия могла бы обрушиться на русскую пехоту, наступавшую с правого фланга. Этот холм удерживали одни из самых храбрых людей Кутузова; они сдавались, перестраивались, снова сражались и в конце концов были разбиты резервами Наполеона. Вскоре французская артиллерия разгромила русских, шедших по равнине; центр их армии в ужасе и бегстве разорвался, разделив ее на дезорганизованные половины, с одной стороны которых стояла пехота Даву и Сульта, с другой — батальоны Ланна, Мюрата и Бернадота; в разгромленный центр Наполеон направил свои резервы, чтобы завершить разгром. 87 000 русских и австрийцев сдали 20 000 пленных и почти всю свою артиллерию, оставив 15 000 убитых. Александр и Франциск бежали с остатками войск в Венгрию, а их испуганный союзник, Фридрих Вильгельм III, смиренно просил о мире.

В этой катастрофе 73 000 французов и их союзников потеряли 8000 убитыми и ранеными. Измученные оставшиеся в живых, давно привыкшие к виду смерти, с диким энтузиазмом приветствовали своего вождя. В бюллетене от 3 декабря он ответил им обещанием, которое вскоре сдержит: «Когда все, что необходимо для обеспечения счастья и процветания нашей страны, будет выполнено, я отведу вас обратно во Францию. Там вы станете объектом моей самой нежной заботы. Мой народ примет вас с радостью, и вам достаточно будет сказать: «Я был в битве при Аустерлице», чтобы люди воскликнули: «Вот герой». «18

IV. КАРТОГРАФ: 1806–07 ГГ

Когда Уильям Питт получил известие об Аустерлице, он был близок к смерти. Увидев на стене карту Европы, он попросил убрать ее. «Сверните эту карту, — сказал он, — она не понадобится в эти десять лет».19 Наполеон согласился и переделал карту.

Он начал с переделки Пруссии и Австрии. Талейран, которого он вызвал в Вену, чтобы изложить императорскую волю дипломатическим языком, посоветовал ему предоставить Австрии умеренные условия при условии подписания с Францией союза, который мог бы положить конец связи английских субсидий с австрийской политикой и дать Франции некоторую поддержку, пусть даже географическую, в конфликте с Пруссией и Россией. Наполеон, подозревая непрочность союзов, думал скорее ослабить Австрию, чтобы она не могла снова бросить вызов Франции, и отвоевать Пруссию у России легким миром. Тем временем он позволил Александру увести оставшихся в живых русских в Россию без преследования.

По договору, подписанному в кабинете Марии Терезии в австрийском королевском дворце Шёнбрунн (5 декабря 1805 года), Наполеон требовал от Пруссии распустить армию, уступить Баварии маркграфство Ансбах, а Франции — княжество Невшатель и принять обязательный союз с завоевателем. Фридрих Вильгельм III рассчитывал получить взамен провинцию Ганновер, которую Наполеон с радостью пообещал ему в качестве сдерживающего фактора для любых проанглийских настроений в Пруссии.

Прессбургский договор с Австрией (заключенный в отсутствие Наполеона, 26 декабря 1805 года) был безжалостным. Австрия начала военные действия с вторжения в Баварию; теперь она должна была отдать Баварии, Бадену и Вюртембергу все свои земли в Тироле, Форарльберге и на юге Германии. Таким образом, Бавария и Вюртемберг стали королевствами, а Баден — великим герцогством в союзе с Францией. Чтобы возместить Франции затраты людей, денег и материальных средств на войну, Австрия передала под французский протекторат все свои владения в Италии, включая Венецию и ее внутренние районы, и согласилась выплатить Франции репарации в размере сорока миллионов франков, часть из которых, как с радостью узнал Наполеон, недавно прибыла из Англии.20 Кроме того, он приказал своим знатокам искусства прислать в Париж несколько избранных картин и статуй из австрийских дворцов и галерей. Всю эту дань землей, деньгами и искусством победитель, на свой римский манер, считал законными военными трофеями. Наконец, он приказал воздвигнуть на Вандомской площади в Париже триумфальную колонну, покрытую металлом, взятым из вражеских пушек, захваченных при Аустерлице.

Талейран подписал эти договоры, но, разочарованный тем, что его советы были отвергнуты, он начал использовать свое влияние — не всегда по эту сторону измены — против дальнейшего расширения власти Наполеона. Позже он оправдывался тем, что послужил Франции, оказав услугу своему нанимателю, но он заставил их обоих заплатить.

15 декабря 1805 года Наполеон покинул Вену и присоединился к Жозефине в Мюнхене. Там они помогали в бракосочетании Эжена (который был назначен вице-королем Италии) с принцессой Августой, старшей дочерью короля Баварии. Перед свадьбой Наполеон официально усыновил Эжена как своего сына и пообещал ему корону Италии в качестве наследства. Это был брак по политическим соображениям, чтобы скрепить союз Баварии с Францией; но Августа полюбила своего мужа и помогла спасти его после падения приемного отца.

Император и императрица отправились в Париж, где его встретили с такими официальными торжествами и всеобщим одобрением, что госпожа де Ремюзат задалась вопросом, «возможно ли, чтобы человеческая голова не вскружилась от такого избытка похвал».21 Факты помогли ему отрезвиться. Он обнаружил, что за время его отсутствия бесхозяйственность довела казначейство почти до банкротства; на помощь пришла австрийская компенсация. Ему все еще приходилось бороться с покушениями на свою жизнь: 20 февраля 1806 года он получил от Чарльза Джеймса Фокса, тогдашнего премьер-министра Англии, сообщение о том, что ему следует быть начеку, поскольку потенциальный убийца предложил убить Наполеона за разумную сумму.22 Фокс приказал держать этого человека под стражей, но, вероятно, были и другие подобные патриоты, которым можно было заплатить. Поскольку Англия в то время находилась в состоянии войны с Францией, поступок премьер-министра соответствовал как христианскому, так и рыцарскому кодексу. На фоне индивидуальных и коллективных убийств Франция 1 января 1806 года вернулась к христианскому григорианскому календарю.

2 мая, после четырех месяцев административного восстановления, император зачитал Легислативному корпусу свой «Доклад о состоянии империи в 1806 году». В нем кратко перечислялись победы армии, приобретение союзников и местности; описывалось процветание французского сельского хозяйства и промышленности; объявлялось о промышленной выставке — нечто новое в истории Франции, — которая должна была открыться в Лувре осенью; отмечалось строительство или ремонт гаваней, каналов, мостов и 33 500 миль дорог — несколько из них через Альпы; В нем рассказывалось о великих сооружениях, находящихся в процессе строительства: храм Виктуар (ныне Ла Мадлен), Биржа, которая превратила деньги в искусство, и Триумфальная арка Этуаль, которая начинает венчать Елисейские поля; и он заканчивался заверением, которое Франция начала искать: «Император имеет в виду не завоевания; он исчерпал сферу военной славы… Совершенствовать управление, сделать его источником длительного счастья и постоянно растущего процветания для своего народа — вот слава, к которой он стремится».23

Составление карт продолжалось. 12 июля 1806 года невероятный император принял в дар еще одну империю, состоящую из королевств Бавария, Саксония, Вюртемберг и Вестфалия, великих герцогств Баден, Берг, Франкфурт, Гессен-Дармштадт и Вюрцбург, герцогств Анхальт, Аренберг, Мекленбург-Шверин, Нассау, Ольденбург, Саксен-Кобург, Саксен-Гота, Саксен-Веймар и полудюжины мелких княжеств. Инициатива в этого удивительного брака друга и врага была взята (по словам Меневаля)24 «Принц-примас» Карл Теодор фон Дальберг, бывший архиепископ Майнца. Под его руководством главы различных государств обратились к Наполеону с просьбой взять их под свою защиту, предоставили ему контингенты (общей численностью 63 000 человек) для своих армий, объявили о выходе из состава Священной Римской империи (созданной Карлом Великим в 800 г. н. э.) и образовали Рейнскую конфедерацию. Вероятно, эту новую ориентацию тевтонских регионов облегчило распространение среди них французского языка и литературы. Интеллектуальное сообщество стало почти международным. Пруссия, естественно, протестовала против огромного усиления Франции, но Австрия, беспомощная перед поражением, смирилась с переменами. Поскольку в результате ухода шестнадцати князей и их государств Священная Римская империя сократилась до незначительной части своих первоначальных размеров, Франциск II (6 августа 1806 года) отказался от своего титула и прерогатив главы некогда обширной структуры, которую Вольтер назвал «не святой, не римской и не империей», и отныне довольствовался титулом Франциска I, императора Австрии.

Теперь Французская империя, а вскоре и Кодекс Наполеона, простиралась от Атлантики до Эльбы. Она включала Францию, Бельгию, Голландию, пограничные государства к западу от Рейна, Женеву и почти всю Италию к северу от папских земель. Человек, завидовавший Карлу Великому, повторил достижение Карла Великого — «дал законы Западу», то есть Западной Европе. Но от Атлантики до Эльбы задумчивые души задавались вопросом: Как долго продлится это братство галлов и тевтонов?

V. ЙЕНА, ЭЙЛАУ, ФРИДЛАНД: 1806–07 ГГ

15 августа 1806 года Франция отмечала День святого Наполеона и тридцать седьмой день рождения Наполеона. Страна, писала мадам де Ремюза (обычно критически настроенная), «находилась в состоянии глубокого спокойствия. День ото дня император встречал все меньше сопротивления. Твердая, справедливая и строгая администрация — справедливая в той мере, в какой она была равной для всех, — регулировала как осуществление власти, так и способы ее поддержания. Призыв в армию осуществлялся неукоснительно, но пока ропот народа был слабым; французы еще не исчерпали чувства славы».25 Лучше всего было то, что премьер-министр Фокс от Англии и граф Петр Обрил от России начали переговоры о мире.

Однако Пруссия находилась в преддверии войны. Ее ружейный союз с Францией дорого обошелся: Англия и Швеция объявили ей войну; британский флот блокировал ее порты и захватывал ее корабли в море; экономика страны страдала; ее народ недоумевал, зачем их король заключил столь пагубный союз. Ее старшие государственные деятели, созерцая великолепие армии, все еще хранящей гордые воспоминания о Фридрихе Великом, и подсчитывая численность войск, которые царь Александр готовил для очередного раунда с Францией, говорили колеблющемуся Фридриху Вильгельму III, что прочный союз с Россией — единственная альтернатива для Пруссии быть поглощенной зияющим аппетитом Наполеона. Королева Луиза, красивая и страстная, обожала красивого и любезного Александра, называла Наполеона «чудовищем» и презирала страх своего мужа перед этим «адским мерзавцем»;26 Полк, носивший ее имя, бурно приветствовал ее, когда она, стройная, в полковничьем мундире, скакала перед ними по парадному плацу. Принц Луи Фердинанд, двоюродный брат короля, жаждал войны как пути к славе и трону.

30 июня 1806 года Фридрих Вильгельм направил Александру заверение в том, что договор Пруссии с Францией никогда не помешает договору, заключенному ею с Россией в 1800 году. В июле он был потрясен, узнав, что Наполеон взял под свой протекторат Рейнскую конфедерацию, включавшую несколько областей, ранее принадлежавших Пруссии и якобы все еще находившихся в сфере ее влияния. Кроме того, прусский посол во Франции уведомил своего хозяина, что Бонапарт тайно предлагает вернуть Англии Ганновер как часть цены за мир; Ганновер был обещан Пруссии; король почувствовал себя преданным. 9 августа он приказал мобилизовать прусскую армию. 26 августа Наполеон еще больше разозлил Пруссию, приказав или разрешив казнить Пальма, нюрнбергского книготорговца, за выпуск брошюры, призывавшей к сопротивлению Франции. 6 сентября в письме царю Фридрих Вильгельм пообещал присоединиться к атаке на «нарушителя спокойствия вселенной».27 13 сентября галантный Фокс умер; это, как позже скажет Наполеон, «было одним из роковых событий в моей карьере. Если бы он остался жив, мир был бы заключен».28 Британское министерство вернулось к политике борьбы до смерти, а Александр отказался от предварительного соглашения, подписанного Обрилем с Францией. 19 сентября Пруссия направила Франции ультиматум, согласно которому, если все французские войска не будут в течение двух недель отведены к западу от Рейна, Пруссия объявит войну. Годой, хитрый министр, правивший тогда Испанией, предложил Пруссии свою дружбу и призвал испанцев к оружию. Наполеон никогда не забывал об этом шаге и решил, что при первой же возможности он установит в Испании более дружественное правительство. С неохотой он покинул Париж и вместе с Жозефиной и Талейраном отправился в Майнц, чтобы вновь столкнуться с вероятностью войны.

Должно быть, он потерял вкус к сражениям, поскольку, когда ему пришлось расстаться с Жозефиной в Майнце, он пережил нервный срыв. Возможно, он понял, что, как бы часто он ни рисковал своим троном и жизнью на войне, никакая победа никогда не принесет ему приемлемого мира. Мадам де Ремюза описала эту сцену так, как ей сообщил муж:

Император послал моего мужа позвать императрицу; через несколько минут он вернулся с ней. Она рыдала. Взволнованный ее слезами, император долго держал ее в своих объятиях и, казалось, почти не мог с ней проститься. Он был очень тронут, и мсье де Талейран тоже был сильно растроган. Император, все еще прижимая жену к сердцу, подошел с протянутой рукой к мсье де Талейрану; затем, обняв обоих сразу, он сказал мсье де Ремюза: «Очень тяжело расставаться с двумя людьми, которых любишь больше всего». Когда он произнес эти слова, его охватило нервное возбуждение, которое усилилось до такой степени, что он неудержимо зарыдал; почти сразу же последовал приступ конвульсий, который привел к рвоте. Его усадили в кресло и напоили водой из цветков апельсина, но он продолжал рыдать в течение четверти часа. Наконец он овладел собой и, внезапно поднявшись, пожал руку господину де Талейрану, в последний раз обнял жену и сказал господину де Ремюзату: «Кареты готовы? Позовите свиту, и мы поедем».29

Ему нужно было спешить, ведь его стратегия зависела от того, чтобы вывести лучшие силы против пруссаков до того, как русские успеют подойти к фронту. Пруссаки еще не были объединены: впереди 50 000 человек под командованием принца Фридриха Людвига Гогенлоэ; дальше 60 000 человек под командованием Фридриха Вильгельма и того самого дворянина герцога Брауншвейгского, который пятнадцать лет назад поклялся уничтожить Париж; прибавьте к этому 30 000 ганноверцев, которые без экстаза пришли на помощь своему новому королю; всего 140 000 человек. У Наполеона было 130 000 солдат, наспех собранных, но опытных в маневрах, незнакомых с поражениями, и уверенно возглавляемых Ланном, Даву, Ожеро, Сультом, Мюратом и Неем. Ланн и Ожеро настигли одну прусскую дивизию у Заальфельда, равнины между реками Заале и Ильм, притоками Эльбы; пруссаки, не привыкшие к быстрым маневрам французов, были разбиты, и там был убит принц Луи Фердинанд (10 октября 1806 года).

Французы бросились вперед, 56 000 человек, и наткнулись на армию Гогенлоэ под Йеной, где находился знаменитый университет, в котором недавно преподавал Шиллер и где год спустя Гегель озадачил мир новой философией. Наполеон расположил свои войска сложной сетью, которая позволила дивизиям Ланна и Сульта атаковать центр и левый фланг противника, а дивизии Ожеро — правый, а кавалерии Мюрата — яростно скакать по беспорядочным пруссакам, которые бросили все построения и бежали с поля боя. В своем бегстве они столкнулись с разбитыми батальонами герцога Брауншвейгского, которые были разгромлены при Ауэрштедте французской армией, блестяще возглавляемой Даву; там герцог Брауншвейгский был смертельно ранен. В этот день, 14 октября 1806 года, пруссаки потеряли 27 000 убитыми и ранеными, 18 000 пленными и почти всю свою артиллерию. Вечером Наполеон отправил Жозефине спешное донесение: «Мы встретили прусскую армию, и ее больше не существует. Я здоров и прижимаю вас к сердцу».30 В последующие дни Ней, Сульт и Мюрат, преследуя беглецов, взяли в плен еще 20 000 человек. Даву и Ожеро двинулись прямо на Берлин; он быстро капитулировал, и 27 октября Наполеон вошел в столицу Пруссии.

Одним из первых его действий стало взимание с Пруссии и ее союзников контрибуции в размере 160 миллионов франков для оплаты расходов французской армии.31 Кроме того, Берлин должен был снабжать оккупационные войска продовольствием, одеждой и медикаментами. Художественным разведчикам было приказано отправлять в Париж лучшие картины и статуи Берлина и Потсдама; сам Наполеон, осматривая Потсдам, присвоил себе меч Фридриха Великого.

Из Берлина 21 ноября 1806 года он издал исторический указ: отныне ни одному судну из Великобритании или ее колоний не разрешалось заходить ни в один порт Французской империи, в которую теперь входили ганзейские города; ни один товар из Великобритании или ее владений не должен был ввозиться на территорию, находящуюся под управлением Франции или в союзе с ней; ни один британец не въезжать на эти земли. Считая все свои военные победы бесполезными для склонения Англии к миру, и зная, что она будет применять свою блокаду ко всем областям, контролируемым Францией, как она уже (в мае 1806 года) распространила ее на все побережье от Бреста до Эльбы,32 Наполеон попытался пустить это оружие в ход: Британия должна была быть отрезана от континента, как британский флот отрезал Францию и ее союзников от всей морской торговли. Возможно, таким образом, надеялся он, купцов и промышленников Британии удастся склонить к миру.

В этом плане было много слабых мест. Континентальные производители, освободившись от британской конкуренции, повысили бы цены на свою продукцию, а потребители стали бы оплакивать отсутствие британских товаров, к которым они привыкли. Будет много контрабанды и взяточничества. (Уже Бурриенн, которого Наполеон назначил министром в Гамбурге, сколотил состояние, продавая освобождения от блокады; Наполеону пришлось снова его уволить). Россия все еще была в союзе с Англией, и британские товары могли пересекать российские границы, попадая в Пруссию и Австрию. Британские товары ежедневно поступали в порт Данциг, который все еще удерживали прусские войска.

Хотя прусская армия была разбита, а Наполеон стал диктатором в Берлине, его военное положение вызывало больше опасений, чем экономические дела. Большая часть Польши принадлежала России и Пруссии, и польские патриоты посылали Наполеону призывы прийти и освободить их некогда гордую страну от этих унизительных уз; однако хорошо оснащенная восьмидесятитысячная армия русских, размещенная к западу от Вислы под командованием графа Левина Беннигсена, готовилась бросить вызов любому французскому вторжению в польские дела. Французская армия, медленно оправлявшаяся после Йены, не горела желанием принимать такой вызов; привыкшая к сырому балтийскому холоду, она с трепетом смотрела на приближающуюся зиму и тосковала по дому. Тем временем из Парижа в Берлин прибыла депутация, якобы для того, чтобы поздравить Наполеона с его блестящими победами, но на самом деле умолять его заключить мир и вернуться во Францию, которая начала видеть в каждой наполеоновской победе необходимость одержать еще много новых, рискуя при этом всем. Он сказал делегатам, что не может остановиться; что на вызов России нужно ответить, и что блокада Англии провалится, если Россию не уговорить или не заставить присоединиться к плану. Он приказал своей армии наступать на прусскую Польшу; она не встретила немедленного сопротивления, и 19 декабря 1806 года Наполеон беспрепятственно и с почетом вошел в Варшаву.

Все сословия, от дворян, все еще тоскующих по liberum veto, до крестьян, все еще страдающих от крепостного права, объединились, видя в нем чудотворца, который аннулирует три раздела их страны Россией, Пруссией и Австрией и снова сделает Польшу суверенным государством. Он отвечал на похвалы хвалой, прославлял их народ, их героев и их женщин (которые говорили по-французски так же легко, как на своем собственном соблазнительно сиплом языке), а одну из них, графиню Марию Лачиньскую-Валевскую, взял в свою постель и в свое сердце. Его обращения к ней, до и после, были такими же скромными и страстными, как и его ранние письма к Жозефине. Валевская отказывала ему (как нам сообщает) до тех пор, пока группа польских дворян «в документе, подписанном всеми фамилиями Польши», не призвала ее пожертвовать собой в надежде, что Наполеон таким образом будет вынужден восстановить целостность и независимость их трижды разделенной страны. Это напоминало ей о том, что Эсфирь отдалась Ахасуэру не из любви к нему, а ради спасения своего народа. «Если бы мы могли сказать то же самое, к вашей славе и нашему счастью!»33 Когда Жозефина умоляла разрешить ей выехать из Майнца, Наполеон воспользовался плохими дорогами Польши, чтобы сказать жене: «Возвращайтесь в Париж;… будьте яркой и веселой; возможно, я скоро приеду».34

Впав в спячку вместе с Валевской, он надеялся, что русские дождутся весны, прежде чем беспокоить его. Но когда Наполеон послал войска под командованием маршала Франсуа-Жозефа Лефевра для захвата Данцига, Беннигсен переправил почти все свои 80 000 человек через Вислу в массированной атаке на колонны Лефевра, когда они приблизились к Торну. Курьеры поспешили уведомить Наполеона; он поспешил на север и 8 февраля 1807 года с 65 000 человек сразился при Эйлау (к югу от Кенигсберга) в одном из самых дорогих сражений в своей войне. Русская артиллерия превосходила французскую; Ожеро, старый, раненый и ошеломленный, попросил освободить его от командования, утверждая, что он больше не может ясно мыслить; кавалерия Мюрата прорвала ряды противника, но те вновь сформировались и простояли до вечера. Тогда Беннигсен приказал отступить, оставив на поле боя 30 000 человек убитыми или искалеченными; однако он доложил царю, что одержал славную победу. Царь отпраздновал ее мессой Te Deum в Санкт-Петербурге.35

Французы победили, но потеряли 10 000 ранеными и убитыми, и оставшиеся в живых задавались вопросом, как они смогут противостоять новому нападению этих жестоких и бесчисленных славян. Наполеон тоже впал в непрошеное уныние; больной желудок, который должен был его убить, уже смирял его болью. Он никогда не забывал о преданной заботе, которую Мария Валевская оказывала ему в течение той тяжелой зимы в военном лагере в Финкенштейне. Тем не менее он ежедневно трудился, заказывая продовольствие, одежду и медикаменты для своих войск, наблюдая за военной практикой, призывая новобранцев из своего измученного народа и неохотно соглашающихся союзников и издавая указы для правительства Франции. Тем временем царь Александр I и король Фридрих Вильгельм III встретились в Бартенштейне 26 апреля 1807 года и подписали соглашение о разделе нефранцузской Европы между собой после следующей битвы, в которой, как они ожидали, французская армия будет уничтожена.

Когда эта изуродованная армия была усилена и ободрена пробивающейся весной, Наполеон послал другой отряд взять Данциг; это было сделано. Беннигсен, который также восстановил свои батальоны, получил от Александра приказ идти на Кенигсберг, где его будет укреплять прусский гарнизон численностью 24 000 человек. Беннигсен двинулся в путь, но по дороге позволил своим 46 000 человек отдохнуть во Фридланде. Там, в три часа утра 14 июня 1807 года (годовщина Маренго), они были разбужены артиллерийским обстрелом 12 000 французов под командованием безрассудного, но непобедимого Ланна. Русские вскоре открыли ответный огонь, и его затея могла бы закончиться катастрофой, если бы не подоспело подкрепление. Наполеон бросился на со всеми своими силами и зажал русских со всех сторон, кроме реки Алле, которая лишала их возможности отступить. К 5 часам вечера французы одержали верх; русские в отчаянном бегстве бросились на лодки или в воду; 25 000 из них остались на поле боя. Французы потеряли 8000 человек, но они одержали решительную победу над единственной русской армией, способной встретить вторжение. Русские и пруссаки бежали к Тильзиту, потеряв столько сотен своих французских преследователей, что их генералы, по разрешению Александра, попросили перемирия. Наполеон заключил его; затем, оставив генерала Савари удерживать и управлять Кенигсбергом, он сам отправился в Тильзит, чтобы заключить мир с разбитым королем и наказанным царем.

VI. ТИЛЬЗИТ: 25 ИЮНЯ — 9 ИЮЛЯ 1807 ГОДА

В Тильзите, примерно в шестидесяти милях к юго-востоку от Кенигсберга, враждующие армии мирно противостояли друг другу на противоположных берегах реки Неман, и «между ними установилось дружеское взаимопонимание»;36 Однако соперничающие императоры, по предложению Александра, осторожно встретились в шатре на плоту, пришвартованном посреди потока. Каждый правитель греб к плоту; Наполеон добрался до него первым (как и ожидал каждый французский солдат), успел пройти через палатку и приветствовать Александра на другом берегу. Они обнялись, и противоборствующие армии присоединились к бурному ликованию; «это было прекрасное зрелище», — говорит очевидец Меневаль.

У каждого правителя были причины быть приветливым: Армия Наполеона была не в состоянии (ни по численности, ни по оснащению, ни по надежности тыла, ни по поддержке, которую она могла ожидать от взывающей к миру Франции) вторгнуться в неизвестную страну, почти безграничную в пространстве и людях; а Александр — недовольный слабостью своих союзников и войск, опасавшийся восстания в своих польских и литовских провинциях, горячо враждовавший с Турцией и ее войсками — был рад перевести дух, прежде чем браться за победу над человеком, которого (за исключением Акры) еще никто не побеждал. Кроме того, этот француз, игравший в шахматы с картой Европы, был не «чудовищем» и «варваром», описанным царицей и кёнигином, а приятным обходительным человеком, чье гостеприимство было ненавязчивым, но полным. После этой первой встречи Александр с готовностью согласился, чтобы их дальнейшие встречи проходили в городе Тильзит, в комфортабельных апартаментах, устроенных Наполеоном и расположенных рядом с его собственными. Часто они обедали за его столом, иногда с королем Пруссии, позже с ее королевой. На некоторое время царь сделал себя его учеником, попросив корсиканца обучить его искусству управления и согласившись с ним, что Людовик XVIII (живший тогда в Курляндии) не обладал всеми качествами, необходимыми для государя, и «был самым ничтожным ничтожеством в Европе».37

Каждый из императоров считал другого очаровательным и обманчивым. После внешне любезных переговоров они подписали не только договор, но и союз. Россия должна была сохранить свои нынешние владения в неприкосновенности, но прекратить сотрудничество с Англией и вместе с Францией поддерживать мир на континенте. По тайному соглашению Россия должна была свободно отнять Финляндию у Швеции (враждовавшей с Францией с 1792 года), а Франция — завоевать Португалию, ставшую в ходе войны форпостом Англии. Александр обязался выступить посредником в заключении удовлетворительного мира между Англией и Францией, а если это не удастся, то вместе с Францией выступить против Англии с блокадой и войной. Это обещание обрадовало Наполеона, так как он ценил сотрудничество России в блокаде гораздо выше любых территориальных приобретений.

Не желая жертвовать этими соглашениями и вступать в войну с Россией, Пруссией и Австрией, Наполеон отбросил как неосуществимую идею восстановления Польши в ее дораздельных границах и довольствовался тем, что основал из прусской части Польши великое герцогство Варшавское под протекторатом Франции. Для этого нового государства с населением в два миллиона человек он разработал (22 июля 1807 года) конституцию, которая отменяла крепостное право, делала всех граждан равными перед законом, требовала публичного суда присяжных и предписывала Кодекс Наполеона в качестве основы законодательства и правосудия. Были отменены liberum veto, феодальные пошлины и fainéant diet; законодательная власть принадлежала сенату из знатных особ и палате из ста депутатов; исполнительной властью на время стал король Саксонии, происходивший от прежних правителей Польши. Это была просвещенная конституция для своего времени и места.

Щедрый к царю, Наполеон был безжалостен к прусскому королю, который разорвал союз с Францией, чтобы присоединиться к ее врагам. Фридрих Вильгельм III был вынужден отдать все прусские территории к западу от Эльбы; большая часть этих территорий была воссоздана в виде Великого герцогства Бергского и королевства Вестфалия. Почти вся прусская Польша отошла к великому герцогству Варшавскому, за исключением того, что Данциг стал вольным городом под французским гарнизоном. Оставшаяся половина Пруссии должна была закрыть свои двери для британской торговли, вступить в войну с Англией, если к ней обратятся, и быть оккупированной французскими войсками до тех пор, пока не будет полностью выплачена большая репарация. Фридрих Вильгельм, который не хотел войны, был эмоционально ошеломлен этими условиями. Королева Луиза, которая едва не стала причиной войны, поспешила из Берлина (6 июля) и обратилась к Наполеону с аргументами, духами, улыбками и слезами, чтобы смягчить его требования. Он охладил ее красноречие, предложив ей кресло (с которого трудно быть красноречивым), и объяснил, что кто-то должен заплатить за войну; и почему бы не правительство, которое, чтобы развязать ее, нарушило договор — по ее приказу? Он отослал ее с вежливыми отказами и на следующий день приказал Талейрану заключить договоры в прежнем виде. Королева вернулась в Берлин с разбитым сердцем и умерла через три года, в возрасте тридцати четырех лет.

9 июля императоры расстались, каждый из них чувствовал, что заключил выгодную сделку: Александр получил Россию, безопасность на западе и свободу действий в Финляндии и Турции; Наполеон — Берг, Вестфалию и шаткое перемирие. Спустя годы он определил «конгресс держав» как «обман, о котором договорились дипломаты; это перо Макиавелли в сочетании с мечом Магомета».38 На следующий день он отправился в Париж, где его встретили осаннами общественной благодарности не столько за победы, сколько за установление мира. Его доклад Легислативному корпусу о состоянии нации в 1807 году был одним из самых гордых: Австрия наказана, Пруссия наказана, Россия перешла от вражды к союзу, новые земли присоединены к империи, 123 000 пленных — и все расходы оплачены побежденными агрессорами, без какого-либо повышения налогов во Франции.39

Среди многих повышений он объявил о возведении Талейрана в ранг принца Беневенто. Это принесло эскулапу дополнительный доход в 120 000 франков, но потребовало его отставки с поста министра иностранных дел, поскольку по протоколу министерство было ниже достоинства принца. Таким образом, сложная ситуация была облегчена, поскольку Наполеон начал не доверять своему блестящему, но скрытному дипломату и все же не решался вызвать его отставку; более того, он продолжал использовать его в нескольких крупных переговорах. Проинструктировав своего преемника, Жана-Батиста де Шампаньи, о путях и хитростях его новой должности, Талейран мог наслаждаться жизнью в роскошном замке, который он купил в Валенсе, частично на деньги Наполеона.

15 августа двор отпраздновал триумф Наполеона праздником, напоминающим великолепие Grand Monarque: концерт, балет, опера и прием, на котором присутствовали короли и министры в официальных костюмах, а также женщины, приносящие состояние в платьях и драгоценных камнях. Четыре дня спустя он провозгласил свое возросшее королевское достоинство, упразднив Трибунат, где меньшинство в течение многих лет осмеливалось противостоять его взглядам и указам. Он смягчил удар, назначив нескольких безобидных трибунов на административные должности, а большинство остальных объединил с Легислатурным корпусом, который теперь получил право обсуждать меры, а также голосовать. Оставшиеся в живых и вернувшиеся эмигранты в возрожденных дворцах Фобур-Сен-Жермен аплодировали Наполеону, считая его почти достойным благородного происхождения. «Почему он не легитимен?» — спрашивали они друг друга; тогда Франция была бы идеальной. Редко когда еще он будет так популярен, могущественен и доволен.

ГЛАВА IX. Смертное царство 1807–11

1. БОНАПАРТЫ

Множество областей, которые он присоединил к своей империи, отличались друг от друга по расе, языку, религии, обычаям и характеру; нельзя было ожидать от них беспрекословного повиновения чужеземному правлению, которое отправляло их налоги в Париж, а их сыновей — на войны. Кого он мог выбрать для мудрого и верного управления этими княжествами, пока он занимался неуправляемой Францией? Он мог доверить нескольким своим генералам управление небольшими областями; поэтому он сделал Бертье принцем Невшательским, а Мюрата — великим герцогом Бергским и Клевским; но большинство его генералов были властными духами, не обученными хитростям управления; а некоторые из них, как честолюбивый Бернадотт, ревновали к его главенству и не хотели довольствоваться без трона.

Поэтому он обратился к своим родным братьям, как к людям, имеющим кровные узы верности и в какой-то мере обладающим той родной силой, которая помогла ему завоевать консульство и империю. Возможно, он преувеличивал их способности и потенциал, поскольку у него было сильное чувство семьи, и он сделал все возможное, чтобы оправдать их растущие надежды на долю в его богатстве и власти. Он хорошо вознаграждал их, но ожидал от них сотрудничества в проведении своей политики, особенно в осуществлении континентальной блокады, с помощью которой он надеялся продвинуть Англию к миру. Возможно, их сотрудничество станет шагом к объединению всей Европы под властью одного закона и главы (и того, и другого), что будет способствовать всеобщему процветанию и прекращению династических и националистических войн.

Он начал со своего старшего брата, Джозефа, который достаточно хорошо послужил ему в переговорах с Австрией и Англией. Корнуоллис, имея дело с Жозефом в Амьене, описал его как «благонамеренного, хотя и не очень способного человека… разумного, скромного, джентльменского… честного и открытого… чья тесная связь с первым консулом, возможно, в какой-то степени сдерживала бы дух сутяжничества и интриг, которым так безгранично владеет министр внутренних дел [Талейран]».1 Жозеф любил деньги, как Наполеон любил власть; уже в 1798 году он смог купить в Морте-Фонтене, недалеко от Парижа, роскошное поместье, в котором он развлекал друзей, писателей, художников и приезжих сановников, пользуясь благосклонностью сеньора. Ему очень хотелось, чтобы брат назвал его наследником императорской власти, и он не был удовлетворен, когда 30 марта 1806 года Наполеон сделал его королем Неаполя — то есть южной Италии. Свергнутый Бурбон Фердинанд IV удерживал Сицилию с помощью британского флота, а его королева Мария Каролина подняла восстание, чтобы вернуть его на материковый трон. Наполеон послал сорок тысяч человек под командованием Массены и Ренье, чтобы любой ценой подавить восстание; они сделали это со свирепостью, оставившей горькие воспоминания у многих поколений. Жозеф пытался завоевать лояльность своих подданных мягким и мягким правлением, но Наполеон предупредил его, что «правитель, чтобы утвердиться, должен заставить себя скорее бояться, чем любить». Окончательный приговор был благоприятным:

Джозеф не оказал мне никакой помощи, но он очень хороший человек…Он очень искренне любит меня, и я не сомневаюсь, что он сделал бы все на свете, чтобы служить мне. Но его качества подходят только для частной жизни. У него мягкий и добрый нрав, он обладает талантом и знаниями, и в целом это очень приятный человек. При исполнении высоких обязанностей, которые я на него возложил, он сделал все, что мог. Его намерения были благими, и поэтому главная вина лежит на мне, который возвысил его над своей сферой деятельности».2

Брат Люсьен, родившийся в 1775 году, имел в себе все те переменчивые элементы, которые в Наполеоне управлялись доминирующим честолюбием. В каком-то смысле Наполеон был обязан ему консульством, ведь именно отказ Люсьена, как президента Пятисот, поставить на голосование требование объявить узурпатора вне закона и его призыв к солдатам разогнать Совет спасли положение Наполеона. Позже он несколько преждевременно предложил королевскую власть своему брату, который убрал его со сцены, отправив послом в Испанию. Там он использовал все доступные средства для пополнения своего личного кошелька; вскоре, на какое-то время, он стал богаче Наполеона.3 Вернувшись в Париж, он отказался от политического брака, который ему рекомендовал Наполеон, женился по собственному выбору и уехал жить в Италию. Он вернулся в Париж, чтобы поддержать брата во время всех опасностей Стодневной войны. Он был создан для поэзии и написал длинную эпопею о Карле Великом.

Брат Луи тоже обладал собственным умом и темпераментом в сочетании с определенными способностями и убеждениями, что делало его неугомонным под диктовку брата. Наполеон оплатил его образование и взял его в Египет в качестве адъютанта. Там Луи воспользовался солдатской привилегией, чтобы заразиться гонореей, а затем оказался слишком нетерпелив, чтобы позволить себе полностью вылечиться.4 В 1802 году, по настоянию Жозефины, Наполеон побудил не желающего жениться Луи на не желающей жениться Гортензии де Богарне. Луи оказался хамоватым мужем, Гортензия — несчастной и неверной женой,5 несколько испорченной лаской, которую она получала от своего приемного отца. Когда она родила (15 декабря 1802 года) мальчика, Наполеона-Шарля, сплетники назвали отцом первого консула; и это несправедливое подозрение преследовало Наполеона и Гортензию до конца их дней. Наполеон дал этому некоторое обоснование, предложив усыновить ребенка и с нежностью называя его «нашим Дофином», или наследником престола;6 Но мальчик умер в возрасте пяти лет. Гортензия временно сошла с ума. В 1804 году она родила второго сына, Наполеона-Луи, а в 1808 году — Шарля-Луи-Наполеона Бонапарта, который стал Наполеоном III.

5 июня 1806 года император сделал своего непростого брата королем Голландии. Людовик полюбил голландский народ больше, чем свою жену. Он знал, насколько процветание Голландии зависит от ее торговли с Англией и ее колониями; и когда голландцы нашли способы нарушить континентальную блокаду против британских товаров, Людовик отказался преследовать их. Наполеон настаивал, Луи упорствовал. Французские войска вошли в Голландию; Людовик отрекся от престола (1 июля 1810 года); Наполеон присоединил Голландию к Франции, поставив ее под свое прямое правление. Людовик удалился в Грац, стал автором прозы и стихов и умер в Ливорно в 1846 году.*

Гортензия рассталась с Луи в 1810 году и получила от Наполеона ежегодное пособие в размере двух миллионов франков на содержание сыновей. К ним она добавила еще одного в 1811 году в результате связи с графом Шарлем де Флао; однако, по словам госпожи де Ремюза, у Гортензии был «ангельский нрав… такой правдивый, такой чистосердечный, такой совершенно не знающий зла».8 После первого отречения Наполеона она присоединилась к своей матери в Мальмезоне, где пользовалась заметным вниманием царя Александра. Она обедала с Людовиком XVIII, к ужасу бонапартистов. Когда Наполеон вернулся с Эльбы, она выступала в качестве хозяйки дома. Когда он отрекся от престола, она тайно подарила ему бриллиантовое колье, за которое заплатила 800 000 франков; оно было найдено под его подушкой, когда он умер на острове Святой Елены, и возвращено генералом де Монфолоном Гортензии, которая таким образом была спасена от нищеты. Она умерла в 1837 году и была похоронена рядом с останками своей матери в Рюэле.9 В те судьбоносные дни в каждой жизни было множество жизней.

Жером Бонапарт, младший из братьев, делил свою жизнь и жен между двумя полушариями. Он родился в 1784 году, в шестнадцать лет был призван в консульскую гвардию, дрался на дуэли, был ранен, сослан на флот, сеял дикий овес и расплачивался за него, занимая у Буррьена, который выставлял Наполеону счета за невозвращенные займы. Когда Жером в Бресте попросил 17 000 франков, Наполеон написал ему:

Я получил ваше письмо, сэр мичман, и с нетерпением жду известий о том, что вы изучаете на борту своего корвета профессию, которую должны считать своим путем к славе. Умрите молодым, и у меня будут утешительные размышления; но если вы доживете до шестидесяти, не послужив своей стране и не оставив после себя никаких почетных воспоминаний, то лучше бы вы вообще не жили».10

Жером оставил службу на флоте в Вест-Индии, отправился в Балтимор и там в 1803 года в возрасте девятнадцати лет женился на Элизабет Паттерсон, дочери местного торговца. Когда он привез ее в Европу, французский суд отказался признать брак на том основании, что и муж, и жена были несовершеннолетними, а Наполеон запретил жене въезд во Францию. Она отправилась в Англию и там родила сына, Жерома Наполеона Бонапарта. Она вернулась в Америку, получила пособие от Наполеона и стала бабушкой Чарльза Джозефа Бонапарта, который служил министром военно-морского флота США при Теодоре Рузвельте.

Жерому дали команду во французской армии, и он отличился в кампаниях 1806–07 годов, захватив несколько прусских крепостей. Наполеон вознаградил его, сделав королем Вестфалии — территории, отобранной у Пруссии, Ганновера и Гессен-Касселя. Чтобы придать ему аромат королевской власти, он добился для него брака с принцессой Екатериной, дочерью короля Вюртемберга. 15 ноября 1807 года Наполеон отправил Жерому письмо, выдержанное в духе все еще конституционного правителя:

Я прилагаю конституцию для вашего королевства. В ней изложены условия, на которых я отказываюсь от всех своих завоевательных прав и всех претензий, которые я приобрел на ваше государство. Вы должны неукоснительно соблюдать ее…Не слушайте тех, кто говорит, что ваши подданные настолько привыкли к рабству, что не почувствуют благодарности за те блага, которые вы им дадите. В Вестфальском королевстве больше разума, чем вам хотелось бы верить; и ваш трон никогда не будет прочно утвержден иначе, как на доверии и привязанности простого народа. Немецкое мнение с нетерпением требует, чтобы люди без наследственного звания, но с выдающимися способностями, имели равные права на вашу благосклонность и работу, и чтобы были уничтожены все следы крепостного права или феодальной иерархии между государем и низшим классом ваших подданных. Преимущества Кодекса Наполеона, публичный суд и введение суда присяжных станут главными чертами вашего правительства…Для продления и укрепления вашего царствования я больше рассчитываю на эффект от этих мер, чем на самые громкие победы. Я хочу, чтобы ваши подданные наслаждались свободой, равенством и процветанием, которые до сих пор были неизвестны немецкому народу…Такой способ правления будет более прочным барьером между вами и Пруссией, чем Эльба, крепости и защита Франции».11

Жером был еще слишком молод, в двадцать три года, чтобы оценить этот совет. Не обладая самообладанием и трезвым рассудком, необходимыми для управления государством, он предавался всякой пышности и роскоши, обращался со своими министрами как с подчиненными и проводил собственную внешнюю политику, раздражая брата, которому приходилось мыслить категориями континента. Когда Наполеон проиграл решающую битву под Лейпцигом (1813), Жером не смог удержать своих «подданных» в верности императорскому делу; его королевство рухнуло, и Жером бежал во Францию. Он храбро поддержал брата при Ватерлоо, а затем скрылся под защитой своего тестя в Вюртемберге. Он прожил достаточно долго, чтобы стать президентом Сената при своем племяннике Наполеоне III, и ему посчастливилось умереть (1860) на пике другого земного царства.

Эжен де Богарне был лучшим учеником. Он был милым пятнадцатилетним мальчиком, когда его мать вышла замуж за Наполеона; сначала он обиделся на грубого молодого генерала как на незваного гостя, но вскоре проникся к Наполеону растущей привязанностью и заботой. Он был польщен тем, что его взяли в Италию и Египет в качестве адъютанта вихревого завоевателя; его симпатии разделились между мужем и женой, когда он узнал о неверности матери; его слезы восстановили их союз, и с тех пор узы верности между отчимом и пасынком никогда не были разорваны. 7 июня 1805 года Наполеон назначил Эжена вице-королем Италии; но, понимая, какую ответственность он возлагает на двадцатичетырехлетнего юношу, он оставил ему целую пачку советов.

Поручив вам управление нашим Королевством Италия, мы дали вам доказательство уважения, которое вызвало у нас ваше поведение. Но вы еще в том возрасте, когда не осознаешь извращенность человеческих сердец; поэтому я не могу слишком настоятельно рекомендовать вам благоразумие и осмотрительность. Наши итальянские подданные по своей природе более лживы, чем граждане Франции. Единственный способ сохранить их уважение и служить их счастью — это никому не доверять и никому не говорить, что вы на самом деле думаете о министрах и сановниках вашего двора. Распущенность, которая естественным образом приходит в зрелом возрасте, должна быть подчеркнута и рассчитана на вашем сайте…..

На любой должности, кроме вице-короля Италии, вы можете похвастаться тем, что вы француз; но здесь вы должны забыть об этом и считать себя неудачником, если итальянцы не поверят, что вы их любите. Они знают, что нет любви без уважения. Выучите их язык, часто бывайте в их обществе, выделяйте их для особого внимания на публичных мероприятиях…..

Чем меньше вы говорите, тем лучше; вы недостаточно образованы и не обладаете достаточными знаниями, чтобы принимать участие в официальных дебатах. Научитесь слушать и помните, что молчание часто бывает столь же эффективным, как и демонстрация знаний. Не подражайте мне во всем: вам нужно больше сдержанности. Не стоит часто председательствовать в Государственном совете: у вас слишком мало опыта, чтобы делать это успешно…И вообще, никогда не произносите там речей;…они сразу увидят, что вы не компетентны в обсуждении дел». Пока принц держит язык за зубами, его власть неисчислима; он никогда не должен говорить, если не знает, что он самый искусный человек в зале…

И последнее слово: наказывайте нечестность безжалостно…12

Эжен оправдал ожидания императора. С помощью своих министров он реорганизовал финансы, усовершенствовал государственную службу, построил дороги, ввел Кодекс Наполеона и руководил итальянской армией со свойственным ему мужеством и растущим мастерством. Довольный император посетил его в 1807 году и воспользовался случаем, чтобы «Миланским декретом» ответить строгими правилами на британский приказ Совета, требующий, чтобы нейтральные суда, прежде чем отправиться на континент, заходили в один из английских портов. Эжен делал все возможное для осуществления раздражающей Континентальной блокады. Он оставался верен Наполеону на протяжении всех войн и отречений и умер (1824) всего через три года после смерти своего приемного отца. Роман Стендаля «Шартрез де Парм» неоднократно свидетельствует о том, что Италия с любовью вспоминает о его просвещенном правлении.13

Имея больше земель, чем братья, Наполеон наделил землей и своих сестер. Элиза (Мария Анна) вместе со своим покладистым мужем Феличе Баччоччи получила княжества Пьомбино и Лукка; ими она управляла так хорошо — финансировала общественные работы, покровительствовала литературе и искусству, поощряла Паганини, — что в 1809 году Наполеон сделал ее великой герцогиней Тосканы, где она продолжила свое диктаторское благодеяние.

Полина Бонапарт, которую Наполеон считал самой красивой женщиной своего времени, сочла невыносимым ограничивать свои прелести одной постелью. В семнадцать лет (1797) она вышла замуж за генерала Шарля Леклерка; четыре года спустя — вероятно, чтобы отвлечь ее от легкомыслия — Наполеон приказал ей сопровождать мужа в Сен-Домингю в кампании против Туссена Л'Овертюра; Леклерк умер там от желтой лихорадки; Полина вернулась в Европу с его трупом и со своей сказочной красотой, ослабленной болезнью. В 1803 году она вышла замуж за принца Камилло Боргезе, но вскоре впала в прелюбодеяние, и Камилло искал утешения с любовницей. Наполеон попросил своего и ее дядю, кардинала Феша, упрекнуть ее. «Передайте ей от меня, что она уже не так красива, как прежде, и что через несколько лет она будет гораздо менее красива, тогда как она может быть хороша и пользоваться уважением всю жизнь».14 Не успокоившись, Полина рассталась с принцем и открыла свой роскошный дом для самого светского общества. Наполеон сделал ее герцогиней Гвастальской (в провинции Реджо-Эмилия в Италии), но она предпочитала держать двор в Париже. Очарованный ее внешностью, манерами и добрым характером, он терпел ее проступки, пока не увидел в зеркале, как она насмехается над его новой императрицей Марией Луизой. Он изгнал ее в Италию; вскоре она управляла салоном в Риме. Позже (как мы увидим) она приходила ему на помощь в его несчастьях. В 1825 году она воссоединилась с мужем и умерла у него на руках. «В конце концов, — говорил он, — она была самым добрым существом на свете».15

Каролина была почти так же красива, а в последние дни — гораздо более разрушительна. Нам говорят, что ее кожа была похожа на розовый атлас; «ее руки, кисти и ступни были совершенны, как у всех Бонапартов». В семнадцать лет (1799) она вышла замуж за Иоахима Мюрата, который уже успел отличиться в итальянской и египетской кампаниях. За эти заслуги, а также за важную роль при Маренго он получил титул великого герцога Бергского и Клевского. Пока он был занят в своей столице, Дюссельдорфе, Каролина оставалась в Париже и допустила такую близость с генералом Жюно, что Наполеон отправил его в Бордо. Мюрат вернулся в Париж, чтобы вернуть жену, но сражения были его страстью, а опасности — его увлечением. Во время его частых отлучек на фронт Каролина взяла на себя управление их герцогством, и управляла им так хорошо, что Мюрата не хватало разве что на его роскошные костюмы.

Над всем этим похотливым отрядом братьев и сестер восседала их мать Летиция, твердая, непоколебимая и несокрушимая. Она с яростной гордостью и мрачной скорбью разделяла их триумфы и катастрофы. В 1806 году Наполеон сделал ее, которой тогда было пятьдесят шесть лет, вдовствующей императрицей с содержанием в 500 000 франков в год. Он предоставил ей роскошный дом в Париже и множество слуг, но она жила с присущей ей бережливостью, говоря, что бережет себя на случай краха его состояния.16 К ней обращались как к мадам Мере, но она не имела и не стремилась к политическому влиянию. Она сопровождала сына на Эльбу и по его возвращении; она с тревогой и молитвой наблюдала за драмой Ста дней. В 1818 году она обратилась к державам с просьбой выписать его с острова Святой Елены как человека, уже слишком больного, чтобы быть опасным для них; ответа она не получила. Со свойственным ей стоицизмом она перенесла смерть Наполеона, Элизы и Полины, а также нескольких внуков. Она умерла в 1836 году в возрасте восьмидесяти шести лет. Voilà une femme!

Семейный план не сработал, отчасти потому, что не был основан на потребностях управляемых народов, а отчасти потому, что каждый из правителей (кроме Эжена) был индивидуалистом, со своими собственными идеями и желаниями — Наполеон в наибольшей степени. В первую очередь он думал о собственной власти и издал законы, превосходные по сравнению с феодализмом, который утратил свою функциональность; но он ограждал и разбавлял их финансовыми и военными поборами. Уничтожая феодализм, он устанавливал другой, свой собственный: он считал своих братьев и сестер владельцами вотчин, а потому требовал, чтобы они были послушными вассалами, собирали призывников для его нужд во время войны и налоги в мирное время. В защиту своей концепции он объяснял, что почти все территории, которыми он управлял, были завоеваны в войнах, которые ему навязали державы; поэтому они подчиняются «законам» войны, и им повезло, что они получили современные законы Франции и отеческое правление просвещенного деспота. Что касается его семьи, то на острове Святой Елены он подвел печальный итог:

Совершенно точно, что я был плохо поддержан своей семьей…Многое сказано о силе моего характера, но я был предосудительно слаб для своей семьи, и они это прекрасно понимали. После того как первая буря [моего] сопротивления миновала, их настойчивость и упрямство всегда брали верх, и они делали со мной все, что хотели. В этом я совершал большие ошибки. Если бы каждый из них дал общий импульс массам, которые я вверил их управлению, мы могли бы вместе идти на поляков; все пало бы перед нами; мы должны были бы изменить лицо земного шара. Мне не повезло с Чингисханом, с его четырьмя сыновьями, которые не знали иного соперничества, кроме верной службы ему. Если я делал своего брата королем, он сразу же считал себя королем «по милости Божьей», настолько заразительной стала эта фраза. Он больше не был лейтенантом, на которого я мог положиться; он был еще одним врагом, которого следовало остерегаться. Его усилия были направлены не на то, чтобы уступить мне, а на то, чтобы сделать себя независимым… Они фактически стали рассматривать меня как препятствие… Бедняжки! Когда я сдался, их свержение не требовалось и даже не упоминалось врагом [оно произошло автоматически]; и ни один из них не способен теперь возбудить народное движение. Укрытые моими трудами, они наслаждались сладостями королевской власти; я один нес бремя».17

Завоевав больше княжеств, чем принцев и принцесс своей крови, Наполеон передал стратегически важные мелкие зависимости своим генералам или другим слугам. Так, маршал Бертье получил провинцию Невшатель; Камбасерес стал князем Пармы; Лебрен — герцогом Пьяченцы. Из других регионов Италии было отрезано с десяток мелких герцогств; Фуше стал герцогом Отранто, Савари — Ровиго. В конечном счете Наполеон надеялся, что ему удастся объединить разрозненные части Италии в единое государство и сделать его частью европейской федерации под руководством Франции и его династии. Если бы только все эти единицы, столь гордые своими различиями и столь ревниво относящиеся к своему месту, могли утопить эти устойчивые заблуждения в некотором ощущении целого — и в готовности позволить далекой и чуждой державе писать их законы и регулировать их торговлю!

II. ПЕНИНСУЛЬСКАЯ ВОЙНА: I (18 ОКТЯБРЯ 1807 — 21 АВГУСТА 1808)

К 1807 году почти вся континентальная Европа подчинялась Берлинскому декрету. Австрия присоединилась к континентальной блокаде 18 октября 1807 года; папство протестовало, но 12 декабря подписало документ. Турция не желала подчиняться, но ее можно было заставить подчиниться благодаря дальнейшему сотрудничеству России и Франции. Португалия была в союзе с Англией, но на западе с ней граничила Испания, исторически связанная с Францией династией Бурбонов, обязанная соблюдать блокаду и (как казалось) находящаяся в военном отношении на милости Наполеона. Возможно, размышлял император, можно что-то сделать — хотя бы маршем через Испанию — чтобы привести Португалию к повиновению, несмотря на британские военные корабли, контролирующие ее порты, и британских агентов, контролирующих ее торговлю.

19 июля 1807 года Наполеон сообщил португальскому правительству, что оно должно закрыть свои порты для британских товаров. Оно отказалось. 18 октября двадцатитысячная французская армия под командованием Андоша Жюно переправилась через Бидассоа в Испанию. Народ и государство приветствовали ее, поскольку народ надеялся, что Наполеон освободит его короля от вероломного министра, а министр надеялся, что Наполеон вознаградит его за сотрудничество, позволив ему участвовать в расчленении Португалии.

Блестящая эпоха испанского Просвещения закончилась со смертью Карла III (1788). Его шестидесятилетний сын, Карл IV, хотя и был богат добрыми намерениями, но не обладал жизненной силой и интеллектом; на знаменитой картине Гойи «Карл IV и его семья» король больше любит есть, чем думать, а королева Мария Луиза — явно мужчина. Но она была еще и женщиной; не удовлетворившись послушным мужем, она раскрыла свои объятия Мануэлю де Годою, которого вырастила из офицера королевской гвардии до главного министра. Испанский народ, обычно самый нравственный в Европе, был скандализирован этой связью, но Годой, не оскверненный, мечтал завоевать Португалию и выкроить для себя если не королевство, то хотя бы собственное герцогство. Он искал помощи у Наполеона и старался забыть о том, что в 1806 году тот предложил свою активную дружбу Пруссии, планировавшей войну против Франции. Наполеон поддержал надежды Годоя и подписал в Фонтенбло (27 октября 1807 года) соглашение о «завоевании и оккупации Португалии». Северо-запад страны с Опорто должен был стать уделом испанской королевы; провинции Алгарве и Алентежу на юге должны были принадлежать Годою; центральная часть с Лиссабоном должна была находиться под контролем Франции до дальнейших распоряжений. Статья XIII договора добавляла: «Подразумевается, что высокие договаривающиеся стороны разделят поровну между собой острова, колонии и другие морские владения Португалии».18 Согласно секретным пунктам, 8000 испанских пехотинцев и 3000 испанских кавалеристов должны были присоединиться к армии Жюно во время ее похода через Испанию.

Не в силах противостоять объединенным силам, португальская королевская семья отправилась на корабле в Бразилию. 30 ноября Жуно вошел в Лиссабон, и завоевание Португалии казалось завершенным. Чтобы оплатить свои операции, он наложил на своих новых подданных репарации в размере 100 миллионов франков. Отчасти для того, чтобы прийти на помощь Жюно в случае британской экспедиции в Португалию, а возможно, и с более серьезными целями, Наполеон направил в Испанию еще три армии, передал их под единое командование Мюрата и приказал ему занять несколько стратегических пунктов под Мадридом.

Разлад в испанском правительстве сыграл на руку Наполеону. Двадцатитрехлетний инфант, или наследник, Фердинанд, опасаясь, что Годой преградит ему путь к трону, ввязался в заговор с целью свержения фаворита. Годой раскрыл этот план, арестовал Фердинанда и его главных сторонников (27 октября) и предложил судить их за государственную измену. Через два месяца, узнав, что приближающийся Мюрат может попытаться освободить пленников, Годой освободил их и приготовился бежать в Америку вместе с королем и королевой. После этого городские жители подняли восстание (17 марта 1808 года), схватили Годоя и бросили его в темницу. Обескураженный король подал в отставку в пользу своего сына. По приказу Наполеона Мюрат ввел французские войска в Мадрид (23 марта), освободил Годоя и отказался признать Фердинанда королем. Карл отменил свое отречение, и воцарилось смятение. Талейран призвал Наполеона занять трон Испании.19

Наполеон воспользовался этой возможностью — а может быть, и создал ее. Он пригласил Карла IV и Фердинанда VII встретиться с ним в Байонне (около двадцати миль к северу от испано-французской границы), чтобы восстановить порядок и стабильность в правительстве. Император прибыл 14 апреля, Фердинанд — 20 апреля. Наполеон пригласил юношу и его советника, каноника Хуана Эскоикиса, на ужин и решил, что юноша слишком незрел эмоционально и интеллектуально, чтобы держать народные страсти в узде и удерживать Испанию в полезном союзе с Францией. Он сообщил об этом Эскоикусу, который неохотно передал его Фердинанду. Инфант протестовал против того, что корона досталась ему в результате отречения отца. Он отправил курьеров в Мадрид, чтобы сообщить своим сторонникам, что он беспомощен перед силой Наполеона. Этих курьеров перехватили, и их депеши были доставлены императору; тем не менее весть о положении Фердинанда достигла столицы. Народные подозрения, что Наполеон намерен покончить с династией Бурбонов в Испании, усилились, когда распространилась новость, что Карл IV, королева и Годой достигли Байонны 30 апреля, и что Мюрат, теперь правящий Мадридом, получил приказ отправить брата, младшего сына и дочь короля в Байонну. 2 мая 1808 года — дата, давно отмеченная в испанской истории как Дос де Майо, — разъяренная толпа собралась перед королевским дворцом, пыталась помешать отъезду принцев и принцессы и забросала камнями французских солдат, охранявших королевскую карету; некоторых из них, как нам говорят, разорвало на части. Мюрат приказал своим войскам стрелять по толпе, пока она не рассеется. Так и было сделано, в сцене, мощно запечатленной Гойей. Восстание утихло в Мадриде и распространилось по всей Испании.

Когда сообщение об этой вспышке достигло Наполеона в Байонне (5 мая), он вызвал к себе Карла и Фердинанда и в одном из своих расчетливых гневов осудил их за то, что они по своей некомпетентности позволили Испании впасть в беспорядок, который сделал ее опасно ненадежным союзником Франции. Отец и мать осыпали сына упреками и оскорблениями, обвиняя его в том, что он задумал отцеубийство. Наполеон дал испуганному юноше время до одиннадцати часов вечера, чтобы отречься от престола; если он откажется, его передадут родителям для заключения в тюрьму и суда за измену. Фердинанд уступил и вернул корону своему отцу. Карл, жаждавший скорее безопасности и мира, чем власти, предложил скипетр Наполеону, который предложил его своему брату Людовику, который отказался, затем Жерому, который посчитал, что не совсем подходит для столь опасного поста, и, наконец, Жозефу, которому фактически было приказано принять его. Карл, Мария Луиза и Годой были отправлены жить в Марселе под охраной. Фердинанда и его брата успокаивали обильными доходами, а Талейрану было поручено разместить их с комфортом и безопасностью в своем замке в Валенсе. Затем, чувствуя, что заключил выгодную сделку, Наполеон неторопливо поехал обратно в Париж, на каждом шагу прославляемый как непобедимый хозяин Европы.

Мюрат, надеявшийся стать королем Испании, с негодованием отправился заменять Иосифа на посту короля Неаполя. После остановки в Байонне Иосиф въехал в Мадрид 10 июня 1808 года. Он привык к Неаполю, и вскоре в суровой и благочестивой Испании ему стало не хватать той радости жизни, которая в Италии смягчала общую горючесть южноитальянской души. Он привез в Испанию полулиберальную конституцию, наспех придуманную Наполеоном, предложив многое из Кодекса Наполеона, но (как настаивал Карл IV) признав католицизм единственной законной религией в Испании. Жозеф изо всех сил старался быть популярным правителем, и многие испанские либералы поддержали его; но дворянство держалось в стороне, духовенство осуждало его как тайного вольнодумца, а население было потрясено тем, что Наполеон заменил их благословленную церковью династию человеком, который почти ни слова не знал по-испански и совершенно не обладал харизмой времени.

Медленно, а затем быстро недовольство переросло из угрюмых выражений в восстание. Крестьянские отряды возникали в сотне населенных пунктов; они вооружались старым оружием и острыми ножами, которые превратили каждый дом в арсенал, а каждый плащ — в ловушку; они брали на мушку любого француза, который отходил от казармы или отряда. Против французских карабинов испанское духовенство подняло крест; они осудили Жозефа как «лютеранина, масона, еретика» и призвали свою паству к восстанию «во имя Бога, Его Непорочной Матери и Святого Жозефа».20 Народный энтузиазм закипал, приводя к таким ампутациям, кастрациям, распятиям, обезглавливаниям, повешениям и импичментам, которые Гойя изобразил на картине Los Desastres de la Guerra. Испанские армии вновь формировались и присоединялись к восстанию; их объединенные батальоны одолевали разрозненные и недоукомплектованные французские гарнизоны; их лидеры иногда превосходили французских офицеров, которых подводило незнание местности и недостаточная численность, оснащение и подготовка войск. При Байлене (к северо-востоку от Кордовы) 20 июля 1808 года две французские дивизии, ошибочно полагая, что окружены значительно превосходящими силами, сдались в плен, потерпев одно из самых позорных поражений в истории: 22 800 человек были взяты в плен и интернированы на маленьком острове Кабрера, где сотни из них умерли от голода или болезней. Лишившись своей главной военной опоры, Жозеф и его оставшихся солдат отошли от Мадрида к линии обороны вдоль Эбро, в 170 милях к северо-востоку от столицы.

Тем временем английское правительство, уверенное, что уменьшающиеся силы Жюно в Лиссабоне больше не могут быть подкреплены из Испании, отправило сэра Артура Уэлсли (будущего герцога Веллингтона) с флотом и армией в Португалию. Он высадил своих людей в устье реки Мондего 1 июля 1808 года, и вскоре к ним присоединились отряды португальской пехоты. Жуно, который позволял себе жить в удовольствиях и легкости, вместо того чтобы поддерживать свои войска в форме, вывел свои 13 000 новобранцев из Лиссабона навстречу 19 000 солдат Уэлсли в Вимейро (21 августа 1808 года) и потерпел поражение. Португалия вернулась к союзу с Англией, а французское вторжение на полуостров казалось полной катастрофой.

Когда 14 августа 1808 года Наполеон после триумфальной поездки по западным провинциям добрался до Парижа, он обнаружил, что его традиционные враги радуются неудачам Франции и уже готовят новую коалицию против теперь уже непобедимого потребителя наций. Меттерних, австрийский посол во Франции, говорил с Наполеоном о мире и планировал войну. Фрайхерр фом унд цум Штайн, блестящий главный министр жаждущей освобождения Пруссии, писал другу в августе этого года: «Здесь война между Францией и Австрией считается неизбежной; она решит судьбу Европы».21 Наполеон, чьи агенты перехватили это письмо, согласился. Война, писал он брату Луи, «откладывается до весны».22

Наполеон размышлял над выбором. Должен ли он вести свою никогда не побеждавшую Grande Armée в Испанию, подавить восстание, преследовать Уэлсли до его кораблей, закрыть португальскую брешь в блокаде и подвергнуться риску, что Австрия и Пруссия нанесут удар, пока его лучшие войска находятся в тысяче миль от него? Александр в Тильзите обещал предотвратить такое нападение на него, пока Испания удерживает его; но сдержит ли царь свое слово в стрессовой ситуации? Возможно, его следует дополнительно подкупить. Наполеон пригласил его на конференцию в Эрфурт, где он должен был ошеломить его плеядой политических звезд и приковать его к своему обещанию.

III. СОЗВЕЗДИЕ В ЭРФУРТЕ: 27 СЕНТЯБРЯ — 14 ОКТЯБРЯ 1808 ГОДА

Он готовился к этой конференции с такой же тщательностью, как к войне. Он пригласил всех своих вассальных королей и герцогов присутствовать на конференции в королевском стиле и со своими свитами. Их приехало так много, что в печатных мемуарах Талейрана их список занял три страницы.23 Наполеон взял с собой не только семью, но и большинство своих генералов, а также попросил Талейрана выйти из отставки и помочь Шампаньи оформить переговоры и результаты. Он поручил графу де Ремюсату перевезти в Эрфурт лучших актеров Французской комедии, включая Тальма, со всем оборудованием, необходимым для постановки классических трагедий французской драмы. «Я желаю, чтобы император России, — сказал он, — был ослеплен видом моего могущества. Ибо нет таких переговоров, которые она не могла бы облегчить».24

Он достиг Эрфурта 27 сентября, а 28-го проскакал пять миль, чтобы встретить Александра и его русскую свиту. Все было сделано для того, чтобы угодить царю, за исключением того, что Наполеон не оставил сомнений в том, что он хозяин, да еще и в немецком городе, ставшем частью Французской империи. Александра не обманули подарки и лесть, которые ему присылали, и он тоже облекся во все знаки и формы дружбы. Его сопротивление наполеоновским чарам усилил Талейран, который тайно советовал ему поддержать Австрию, а не Францию, утверждая, что Австрия, а не Франция, является стержнем той европейской цивилизации, которую (по мнению Талейрана) Наполеон разрушает. «Франция, — говорил он, — цивилизована, а ее государь — нет».25 Более того, каким образом укрепление Франции могло быть выгодно России? Когда Наполеон попытался укрепить союз, женившись на сестре Александра, великой княжне Анне, Талейран посоветовал царю не соглашаться, и хитрый русский отложил ответ на предложение, сославшись на то, что такие дела находятся в ведении царицы.26 Он вознаградил Талейрана, организовав брак племянника дипломата с герцогиней Дино, наследницей Курляндского герцогства. Позднее Талейран оправдывал свое предательство тем, что аппетит Наполеона к нациям должен был не только истощить Европу войной, но и привести к краху и расчленению Франции; его измена Наполеону, утверждал он, была верностью Франции.27 Но отныне его хорошие манеры повсюду оставляли неприятный запах.

Во время конференции герцог Саксен-Веймарский пригласил своего самого знаменитого подданного приехать в Эрфурт. 29 сентября Наполеон, увидев имя Гете в списке вновь прибывших, попросил герцога устроить ему встречу с поэтом-философом. Гете с радостью приехал (2 октября), ибо оценил Наполеона как «величайший ум, который когда-либо видел мир».28 и вполне одобрял объединение Европы под таким началом. Он застал императора за завтраком с Талейраном, Бертье, Савари и генералом Дару. Талейран включил в свои «Мемуары» то, что, как он утверждал, является тщательным воспоминанием об этом знаменитом разговоре. (Феликс Мюллер, веймарский судья, сопровождавший Гете, дал отчет, лишь немного отличающийся от этого).

«Месье Гете, — сказал Наполеон, — я рад вас видеть! Я знаю, что вы — ведущий драматический поэт Германии».

«Сир, вы ошиблись с нашей страной….. Шиллер, Лессинг и Виланд, несомненно, известны Вашему Величеству».

«Признаюсь, я их почти не знаю. Однако я читал «Тридцатилетнюю войну» Шиллера…Вы вообще живете в Веймаре; это место, где встречаются самые знаменитые люди немецкой литературы!»

«Сир, там они пользуются большей защитой, но в настоящее время в Веймаре есть только один человек, известный во всей Европе, — это Виланд».

«Я буду рада увидеть месье Виланда».

«Если Ваше Величество позволит мне попросить его, я уверен, что он немедленно приедет»…

«Вы поклонник Тацита?»

«Да, сир, я им восхищаюсь».

«Ну, я не знаю, но об этом мы поговорим в другой раз. Напишите, чтобы месье Виланд приехал сюда. Я отвечу на его визит в Веймаре, куда меня пригласил герцог».29

Когда Гете вышел из комнаты, Наполеон сказал Бертье и Дару: «Voilà un homme!».30

Через несколько дней Наполеон в окружении знатных особ принимал Гете и Виланда. Возможно, он освежил свои воспоминания, потому что говорил как литературный критик, уверенный в своих знаниях:

«Месье Виланд, нам во Франции очень нравятся ваши произведения. Именно вы являетесь автором «Агатона» и «Оберона». Мы называем вас Вольтером Германии».

«Сир, сравнение было бы лестным, если бы было оправданным…»

«Скажите, месье Виланд, почему ваши Диоген, Агатон и Перегрин написаны в двусмысленном стиле, который смешивает романтику с историей, а историю с романтикой. Такому высокому человеку, как вы, следовало бы придерживаться каждого стиля в отдельности… Но я боюсь сказать слишком много на эту тему, потому что имею дело с человеком, гораздо более сведущим в этом вопросе, чем я».31

5 октября Наполеон верхом проехал около пятнадцати миль до Веймара. После охоты в Йене и представления «Смерти Сезара» в веймарском театре хозяева и гости посетили бал, где великолепие обстановки и очарование женщин заставили их вскоре забыть о стихах Вольтера. Наполеон, однако, удалился в угол и попросил позвать Гете и Виланда. Они привели с собой других литераторов. Наполеон говорил, особенно с Виландом, на две свои любимые темы — историю и Тацита:

«Хорошая трагическая драма должна рассматриваться как самая достойная школа для высших людей. С определенной точки зрения она выше истории. В лучшей истории очень мало эффекта. Человек в одиночестве мало на что влияет; люди в сборе получают более сильные и длительные впечатления.

«Уверяю вас, что историк Тацит, которого вы постоянно цитируете, никогда ничему меня не учил. Можно ли найти более сильного, а порой и более несправедливого хулителя человеческого рода? В самых простых поступках он находит преступные мотивы; императоров он выставляет самыми отъявленными злодеями… Его «Анналы» — это не история империи, а реферат тюремных записей Рима. В них постоянно идет речь об обвинениях, осужденных и людях, которые вскрывают себе вены в банях… Какой сложный стиль! Какой непонятный!.. Разве я не прав, месье Виланд? Но… мы здесь не для того, чтобы говорить о Таците. Посмотрите, как хорошо танцует царь Александр».32

Виланд не был ошеломлен; он защищал Тацита с мужеством и вежливостью. Он отметил: «Суэтоний и Дио Кассий рассказывают о гораздо большем количестве преступлений, чем Тацит, в стиле, лишенном энергии, в то время как нет ничего более ужасного, чем перо Тацита». И, с дерзким намеком Наполеону: «По печати его гения можно подумать, что он может любить только Республику…. Но когда он говорит об императорах, которые так счастливо примирили… империю и свободу, чувствуешь, что искусство управлять кажется ему самым прекрасным открытием на земле…Сир, если верно сказать о Таците, что тираны наказываются, когда он их рисует, то еще более верно сказать, что добрые принцы вознаграждаются, когда он вырисовывает их образы и представляет их будущей славе».

Собравшиеся слушатели были в восторге от такого энергичного ответа, а Наполеон был несколько озадачен. «У меня слишком сильная партия, с которой я должен бороться, месье Виланд, и вы не пренебрегаете ни одним из своих преимуществ…Мне не хочется говорить, что я побежден;…на это я соглашусь с трудом. Завтра я возвращаюсь в Эрфурт, и мы продолжим наши беседы».33 У нас нет никаких сведений об этой дальнейшей встрече.

К 7 октября большинство гостей вернулись в Эрфурт. Наполеон призвал Гете переехать жить в Париж: «Там вы найдете более широкий круг для вашего наблюдательного духа… огромный материал для ваших поэтических творений».34 14 октября император наградил Гете и Виланда крестом Почетного легиона.

Тем временем министры иностранных дел двух держав составили соглашение, возобновляющее их союзы и обязывающее оказывать взаимную помощь в случае нападения на одну из них. Александру предоставлялась свобода захватить Валахию и Молдавию, но не Турцию; Наполеон мог идти в Испанию с благословения царя. 12 октября документ был подписан. Через два дня императоры выехали из Эрфурта; некоторое время они ехали бок о бок; перед расставанием они обнялись и пообещали встретиться снова. (Наполеон вернулся в Париж менее оптимистичным, чем когда приезжал, но решительно настроенным направить свою Великую армию в Испанию и вернуть брата Жозефа на его неугодный трон.

IV. ПЕНИНСУЛЬСКАЯ ВОЙНА: II (29 ОКТЯБРЯ 1808 — 16 ЯНВАРЯ 1809)

Это была типичная наполеоновская кампания: стремительная, победоносная и бесполезная. Император чувствовал растущее сопротивление французского народа бесконечной череде его войн. Они соглашались с ним в том, что его войны на восточном фронте были вызваны правительствами, сговорившимися аннулировать Революцию; но они чувствовали, что их кровь высасывается, и особенно возмущались его расходами в Португалии и Испании. Он понимал это чувство и боялся, что теряет власть над нацией, но (как он утверждал в ретроспективе) «нельзя было оставлять Полуостров жертвой махинаций англичан, интриг, надежд и притязаний Бурбонов».35 Если Испания не будет надежно связана с Францией, она окажется на милости британских армий, идущих через Португалию или Кадис; вскоре Англия соберет золото и серебро португальской или испанской Америки и выльет его в виде субсидий на финансирование новой коалиции против Франции; должно быть больше Маренго, Аустерлицев, Дженасов… Только жесткая блокада британских товаров могла заставить лондонских купцов говорить о мире.

Оставив несколько крепостей с гарнизонами на случай австрийских или прусских сюрпризов, Наполеон приказал 150 000 человек Великой армии переправиться через Пиренеи и присоединиться к 65 000 человек, которые Жозеф тем временем собрал в Витории. Сам он покинул Париж 29 октября с уже разработанным планом кампании. Испанская армия пыталась окружить войска Жозефа; Наполеон отправил брату инструкции избегать сражения и позволить противнику продвигаться по расширяющемуся и редеющему полукругу. Когда он приблизился к Витории, император направил часть своих сил для атаки на испанский центр; тот сломался и бежал. Другая французская дивизия захватила Бургос (10 ноября); другие, под командованием Нея и Ланна, при Туделе разгромили испанскую армию под командованием Хосе де Палафокса и Мельци. Поняв, что их солдаты и генералы не справятся с Великой армией и Наполеоном, испанцы снова разбежались по провинциям, и 4 декабря император вступил в Мадрид. Когда некоторые из его солдат начали грабить, он приказал публично казнить двоих из них; грабежи прекратились.36

Оставив город под охраной сильного гарнизона и на военном положении, Наполеон расположился в трех милях от него в Чамартине. Затем, словно бог, создающий мир, он издал (4 декабря) ряд декретов, в том числе новую конституцию Испании. Некоторые из ее пунктов показывают, что он все еще «сын революции»:

С момента опубликования этого декрета феодальные права в Испании отменяются. Все личные обязательства, все исключительные права… все феодальные монополии… подавляются. Каждый, кто подчиняется законам, может свободно развивать свою промышленность без ограничений.

Трибунал инквизиции упраздняется как несовместимый с гражданским суверенитетом и властью. Его имущество должно быть конфисковано и отойти к испанскому государству, чтобы служить обеспечением кабального долга…

Учитывая, что число членов различных монашеских орденов возросло до чрезмерной степени… религиозные дома в Испании… должны быть сокращены до трети от их нынешнего числа… путем объединения членов нескольких домов одного ордена в один…

Ввиду того, что учреждение, которое больше всего препятствует внутреннему процветанию Испании, — это таможенные линии, разделяющие провинции… барьер, существующий между провинциями, должен быть ликвидирован».37

Только военное мастерство могло обеспечить соблюдение такой конституции при активном сопротивлении укоренившегося дворянства, монастырского духовенства и населения, привыкшего к феодальному руководству и утешительному вероучению. И это господство было шатким. Уэлсли все еще одерживал победу в Португалии и мог вторгнуться в Испанию, как только Великая армия будет отозвана для противостояния с бросившей вызов Австрией. Более того, двадцатитысячная британская армия под командованием сэра Джона Мура 13 декабря покинула Саламанку и начала марш на северо-восток, намереваясь разгромить дивизию Сульта под Бургосом. Быстро отреагировав на этот вызов, Наполеон направил значительные французские силы на север через Сьерра-де-Гвадаррама в надежде атаковать тыл колонны Мура; теперь, наконец, ему предстояло помериться умом и солдатами с этими до сих пор защищенными морем англичанами. Переход через Гвадаррамский перевал в середине зимы стал для его людей гораздо более суровым испытанием, чем переход через Альпы в 1800 году; они страдали и роптали, чуть не взбунтовавшись, но Наполеон не отказался от погони. Мур узнал о его приближении и, опасаясь оказаться между двумя французскими армиями, повернул свои войска на запад, совершив спешный марш на 250 миль по пересеченной заснеженной местности в направлении Корунны, где они могли бы найти убежище у британского флота.

В Асторге, 2 января 1809 года, Наполеон шел по пятам. Но тут его остановили тревожные вести из двух источников: в Австрии эрцгерцог Карл Людвиг активно готовился к войне; в Париже Талейран и Фуше содействовали плану замены Наполеона Мюратом. Император оставил преследование Мура Сульту и поспешил вернуться во Францию. Сульт, мастер уходить, ослабил темп и достиг Корунны только после того, как большая часть англичан получила свои корабли. Мур возглавил героический арьергард, чтобы защитить последние этапы высадки; он был смертельно ранен, но не умер, пока высадка не была завершена. «Если бы только у меня было время преследовать англичан, — скорбел Наполеон, — ни один человек из них не спасся бы».38 Они не только спаслись, но и вернулись.

V. ФУШАКЮТЕ, ТАЛЕЙРАН И АВСТРИЯ: 1809 ГОД

Добравшись до Парижа (23 января), Наполеон обнаружил, что на фоне всеобщего недовольства зреют заговоры. Письма солдат с фронта доносили до сотен французских семей, что испанское сопротивление формируется заново и решительно, и что Уэлсли, увеличив свои силы, скоро двинется на изгнание Жозефа из Мадрида. Очевидно, война будет продолжаться, и французские мальчики будут призываться в армию год за годом, чтобы навязать испанцам правительство, враждебное их могущественной церкви и чуждое их гордости и крови. Роялисты Франции, несмотря на попытки Наполеона умиротворить их, возобновили свои заговоры с целью его низложения; шесть таких заговорщиков были пойманы и расстреляны в 1808 году; еще один, Арман де Шатобриан, был казнен в феврале 1809 года, несмотря на призывы его брата Рене, в то время самого известного автора во Франции. Несколько якобинцев по разным причинам замышляли одно и то же. Даже в императорском правительстве росло недовольство Наполеоном: Фонтанес выражал его сдержанно, Декрес — открыто: «Император безумен, совершенно безумен; он навлечет гибель на себя и на всех нас».39

Фуше, министр полиции, заслужил похвалу Наполеона за разоблачение заговоров убийц, но он все больше сомневался в политике своего хозяина и в своем собственном будущем в условиях неизбежного краха. Рано или поздно, чувствовал он, побитые, но гордые правительства Австрии и Пруссии, а также внешне профранцузское правительство России вновь объединятся и, опираясь на британское золото, предпримут очередную акцию против неуютно доминирующей Франции. Более того, Наполеон в предстоящей битве может лишиться жизни; почему бы какому-нибудь выстрелу не найти и не покончить с ним, как не так давно выстрел покончил с генералом, стоявшим на его стороне? Разве его внезапная смерть без наследника не ввергнет Францию в хаос, который оставит ее беззащитной перед врагами? Возможно, Талейрана удастся убедить принять участие в подготовке Мюрата к трону, который станет вакантным после пленения или смерти Наполеона. 20 декабря 1808 года Фуше и Талейран согласились, что Мюрат — их человек; и Мюрат согласился. Эжен де Богарне узнал об этом плане и рассказал о нем мадам Мере, которая передала его своему сыну в Испанию.40

Наполеон охотнее простил бы Фуше, чем Талейрана; советы Фуше часто оказывались спасительными, но Талейран рекомендовал казнить Дуэ д'Энгиена и присвоить Испанию и, вероятно, разделял ответственность за растущее хладнокровие Александра. 24 января 1809 года, увидев Талейрана в Государственном совете, Наполеон выплеснул свою долго скрываемую обиду в резкой публичной отповеди: «Вы осмелились утверждать, сударь, что вам ничего не известно о смерти Энгиена; вы осмелились утверждать, что вам ничего не известно об испанской войне!.. Разве вы забыли, что письменно советовали мне казнить Энгиена? Разве вы забыли, что в своих письмах вы советовали мне возродить политику Людовика XIV [т. е. утвердить на испанском троне свою семью]?» Затем, потрясая кулаком перед лицом Талейрана, Наполеон воскликнул: «Поймите, если начнется революция, какую бы роль вы в ней ни играли, вы будете первым, кого раздавят!.. Вы — ордур в шелковом чулке». Сказав это, император поспешно покинул комнату. Талейран, хромая за ним, заметил членам совета: «Какая жалость, что у столь великого человека такие дурные манеры!»41 На следующий день Наполеон прекратил исполнение Талейраном своих обязанностей и выплату ему жалованья как великому камергеру. Вскоре, как это было в его характере, он пожалел о своей вспышке и не стал возражать против дальнейшего присутствия Талейрана при дворе. В 1812 году он все еще мог сказать: «Он самый способный министр, который у меня когда-либо был».42 Талейран не упустил случая ускорить падение Наполеона.

Австрия вносила свою лепту. Вся страна, от богатых до бедных, казалось, жаждала попытки освободиться от тяжелого мира, который навязал ей Наполеон. Только император Франциск I колебался, протестуя против того, что ассигнования на армию разоряют государство. Талейран послал ободряющие слова: Великая армия завязла в Испании, французское общественное мнение решительно выступало против войны, положение Наполеона было шатким.43 Меттерних, до сих пор колебавшийся, утверждал, что для Австрии настало время нанести удар. Наполеон предупредил австрийское правительство, что если оно продолжит вооружаться, то у него не останется другого выбора, кроме как собрать еще одну армию любой ценой. Австрийцы продолжали вооружаться. Наполеон обратился к Александру с просьбой предупредить их; царь прислал им слова предостережения, которые можно было истолковать как совет повременить. Наполеон вызвал две дивизии из Испании, призвал 100 000 новобранцев, заказал и получил 100 000 солдат от Рейнской конфедерации, которая опасалась за свою жизнь, если Австрия победит Францию; к апрелю 1809 года под командованием Наполеона было 310 000 человек. Отдельные силы из 72 000 французов и 20 000 итальянцев были организованы для защиты вице-короля Эжена от австрийской армии, направленной в Италию под командованием эрцгерцога Иоганна. 9 апреля эрцгерцог Карл Людвиг вторгся в Баварию с 200 000 человек. 12 апреля Англия подписала новый союз с Австрией, пообещав ей новые субсидии. 13 апреля Наполеон выехал из Парижа в Страсбург, объявив обеспокоенным дворцовым служащим: «Через два месяца я вынужу Австрию разоружиться». 17 апреля он достиг своей главной армии в Донауверте на Дунае и отдал последние приказы по развертыванию своих сил.

Французы выиграли несколько незначительных сражений при Абенсберге и Ландсхуте (19 и 20 апреля). При Экмюле (22 апреля) маршал Даву повел неотразимую атаку на левое крыло эрцгерцога Карла Людвига, в то время как дивизии Наполеона атаковали центр; потеряв 30 000 человек, Карл отступил в Богемию. Наполеон двинулся на Вену, в которую он вошел 12 мая после трудной и мужественной переправы на правый берег Дуная шириной в три тысячи футов. Тем временем Карл реорганизовал свои силы и вернул их на левый берег реки у Эсслинга. Наполеон попытался переправиться, надеясь разбить эрцгерцога в решающей схватке. Но на Дунае поднялся паводок, который снес основные мосты; часть французской армии и большую часть боеприпасов пришлось оставить, и 22 мая 60 000 человек Наполеона оказались в окружении 115 000 австрийских войск. Потеряв 20 000 человек, среди которых был и любимый Ланн, император приказал оставшимся 40 000 переправиться через Дунай любым доступным способом. Австрийцы потеряли 23 000 человек, но эта встреча была воспринята во всей Европе как катастрофическое поражение Наполеона. Пруссия и Россия с нетерпением следили за развитием событий, готовые при любом удобном случае наброситься на беспокойного выскочку, который так долго ускользал от владык феодализма.

В Италии судьба вице-короля Эжена колебалась в равновесии событий. Его миланская база, несмотря на его мягкое правление, стала небезопасной из-за растущего недовольства народа отношением Наполеона к Папе. С большой тревогой Эжен повел свою армию на восток, чтобы встретиться с эрцгерцогом Иоганном. 16 апреля он потерпел поражение при Тальяменто, и дела могли бы пойти еще хуже, если бы Иоганн, узнав о победе Наполеона при Экмюле, не повернул назад в тщетной надежде спасти Вену. Эжен, рискуя потерять Италию, чтобы подкрепить своего приемного отца, также двинулся на север и достиг его вовремя, чтобы быть с ним в Ваграме.

После поражения при Эсслинге Наполеон, усиленный войсками и артиллерией, навел новые мосты через Дунай и сильно укрепил в качестве лагеря и арсенала остров Лобай, расположенный в реке всего в 360 футах от левого берега. 4 июля он приказал своей армии снова переправиться. Видя, что его превосходят в численности, Карл Людвиг отступил на север; Наполеон преследовал его, и под Ваграмом 187 000 французов и союзников встретились с 136 000 австрийцев и союзников в одном из самых кровопролитных сражений в истории. Австрийцы сражались хорошо и временами были близки к победе, но превосходство Наполеона в живой силе и тактике переломило ход сражения, и после двух дней (5–6 июля 1809 года) конкурентных убийств Карл, потеряв 50 000 человек, приказал отступить. Наполеон потерял 34 000 человек, но у него оставалось 153 000, а у Карла — только 86 000; шансы теперь были два к одному. Отчаявшийся эрцгерцог попросил перемирия, которое Наполеон с радостью предоставил.

Он поселился в Шёнбрунне с мадам Валевской и обрадовался, узнав, что она беременна; кто теперь сможет сказать, что это его вина, что Жозефина не родила ему ребенка? Престарелый супруг Марии был достаточно галантен, чтобы простить ей ее выдающуюся неверность; он пригласил ее вернуться в свое поместье в Польше и готов был признать ребенка своим.44

Мирные переговоры затянулись на три месяца, отчасти потому, что Карл Людвиг не смог убедить своего брата Франциска I в невозможности организации дальнейшего сопротивления, а отчасти потому, что император Франциск надеялся, что Пруссия и Россия придут ему на помощь. Наполеон помог Александру устоять, предложив ему часть Галиции и пообещав не восстанавливать Царство Польское; 1 сентября царь сообщил Австрии, что не готов порвать с Францией. Австрийские переговорщики все еще держались, пока Наполеон не выдвинул ультиматум. 14 октября они подписали Шёнбруннский мирный договор, продиктованный Францией в королевском дворце ее древних врагов Габсбургов. Австрия уступила Инвиртель и Зальцбург Баварии, в которую она так часто вторгалась. Часть Галиции отошла к России, часть — к великому герцогству Варшавскому в качестве частичного возврата территорий, захваченных Австрией при разделах Польши. Фиуме, Истрия, Триест, Венеция, часть Хорватии, большая часть Каринтии и Карниолы достались Франции. В общей сложности Австрия потеряла 3 500 000 налогооблагаемых душ и должна была выплатить репарации в размере 85 миллионов франков. Наполеон воспринял все это как должное и через полгода прикончил свои трофеи, получив в невесты австрийскую эрцгерцогиню.

VI. БРАК И ПОЛИТИКА: 1809-II

Он покинул Вену 15 октября 1809 года, а 26-го добрался до Фонтенбло. Он объяснил близким родственникам и советникам свое решение добиваться развода. Они почти единодушно одобрили его, но только 30 ноября он набрался смелости и открыл свое намерение Жозефине. Несмотря на свои внебрачные похождения, которые казались ему законной привилегией странствующего воина, он все еще любил ее, и разрыв должен был принести ему месяцы душевных страданий.

Он знал ее недостатки — ее ленивый, вялый образ жизни, ее неторопливый туалет, ее экстравагантность в одежде и украшениях, ее неспособность сказать «нет» миллионерам, пришедшим показать свои изделия. «Она покупала все, что ей приносили, и неважно, по какой цене».45 Ее долги неоднократно достигали такого уровня, что вызывали бурю со стороны мужа; он выгонял продавщиц из ее комнат, ругал ее и выплачивал долги. Он позволял ей выделять 600 000 франков в год на личные расходы и еще 120 000 на благотворительность, так как знал, что она была навязчивой дарительницей.46 Он потакал ее любви к бриллиантам, возможно, потому, что они делали ее очаровательной, несмотря на ее сорок два года. В ней были одни чувства и никакого интеллекта, кроме мудрости, которой природа наделяет женщин для управления мужчинами. «Жозефина, — говорил он ей, — у тебя отличное сердце и слабая голова».47 Он редко позволял ей говорить о политике, а когда она настаивала, он вскоре забывал о ее взглядах. Но он был благодарен за чувственную теплоту ее объятий, за «неизменную миловидность ее нрава».48 а также за скромность и изящество, с которыми она выполняла свои многочисленные функции императрицы. Она любила его до идолопоклонства, а он любил ее по эту сторону власти. Когда мадам де Сталь обвинила его в том, что он не любит женщин, он ответил просто: «Мне нравится моя жена».49 Антуан Арно восхищался «властью, которую самый мягкий и неторопливый из креолов осуществляет над самыми своенравными и деспотичными людьми. Его решимость, перед которой трепетали все мужчины, не могла устоять слезами женщины».50 Как сказал Наполеон на острове Святой Елены, «в общем, мне пришлось уступить».51

Она давно знала его тоску по наследнику его крови как законному и признанному наследнику его правления; она знала его страх, что без такой традиционной передачи власти его плен, смерть или тяжелая болезнь приведут к безумной схватке фракций и генералов за верховенство, и что в результате хаоса упорядоченная, процветающая и могущественная Франция, которую он строил, может распасться на еще один такой ужас — красный или белый, — от которого он спас ее в 1799 году.

Когда, наконец, он сказал ей, что они должны расстаться, она упала в обморок, причем настолько искренне, что пролежала без сознания много минут. Наполеон отнес ее в ее комнаты, вызвал своего врача, Жана-Николя Корвизарта де Маре, и попросил Гортензию помочь успокоить ее мать. В течение недели Жозефина не давала согласия; затем, 7 декабря, из Италии прибыл Эжен и уговорил ее. Наполеон утешал ее со всей нежностью. «Я всегда буду любить вас, — сказал он ей, — но у политики нет сердца, у нее есть только голова».52 Она должна была получить полное право на замок и земли Мальмезона, титул императрицы и солидную ренту. Он заверил ее детей, что до конца останется их любящим отцом.

16 декабря Сенат, выслушав просьбы императора и императрицы о расторжении их брака, издал декрет о разводе, а 12 января архиепископ Парижской митрополии объявил их брак недействительным. Многие католики сомневались в канонической обоснованности аннулирования брака; в большей части Франции население не одобряло разрыв; многие пророчили, что с этого момента удача, которая так регулярно сопутствовала Наполеону, будет искать других фаворитов.53

Политика взяла верх над любовью, и Наполеон приступил к поискам спутницы жизни, которая не только давала бы надежду на материнство, но и имела бы имперские связи, полезные для безопасности Франции и его правления. 22 ноября (за восемь дней до того, как Жозефина попросила развода) Наполеон поручил Коленкуру, своему послу в Петербурге, передать Александру официальную просьбу о руке его шестнадцатилетней сестры Анны Павловой. Царь знал, что его мать, называвшая Наполеона «этим атеистом», никогда не одобрит такой союз, но медлил с ответом, надеясь получить от Наполеона в качестве quid pro quo некоторые территориальные уступки в Польше. Нетерпеливый от переговоров и опасаясь отказа, Наполеон последовал намеку Меттерниха, что Австрия благосклонно примет предложение об эрцгерцогине Марии Луизе. Камбасерес выступил против этого плана, предсказывая, что он положит конец русскому союзу и приведет к войне.54

Мари Луиза, которой тогда было восемнадцать лет, не была красавицей, но ее голубые глаза, розовые щеки и каштановые волосы, ее мягкий нрав и простые вкусы вполне соответствовали потребностям Наполеона; все свидетельства ручались за ее нынешнюю девственность и будущую плодовитость. Она получила значительное образование, знала несколько языков, была искусна в музыке, рисовании и живописи. С детства ее учили ненавидеть своего жениха как самого порочного человека в Европе, но также она усвоила, что принцесса — это политический товар, чьи вкусы в мужчинах должны быть подчинены благу государства. В конце концов, этот знаменитый позорный монстр должен быть захватывающим изменением по сравнению со скучной рутиной замкнутой девушки, тоскующей по широкому миру.

Итак, 11 марта 1810 года в Вене состоялось ее официальное бракосочетание с отсутствующим Наполеоном, которого представлял маршал Бертье. Повторяя свадебную процессию Марии-Антуанетты 1770 года, она двигалась в восьмидесяти трех каретах и экипажах в течение пятнадцати дней и торжественных ночей, чтобы 27 марта добраться до Компьена. Наполеон договорился встретить ее там, но — из любопытства или из вежливости — поехал встречать ее в соседний Курсель. Увидев ее — но пусть он сам расскажет эту историю:

Я быстро вышел из кареты и поцеловал Марию Луизу. Бедное дитя выучило наизусть длинную речь, которую она должна была повторять передо мной, стоя на коленях…Я спросил Меттерниха и епископа Нантского, могу ли я провести ночь под одной крышей с Марией Луизой. Они устранили все мои сомнения и заверили меня, что она теперь императрица, а не эрцгерцогиня…От ее спальни меня отделяла только библиотека. Я спросил ее, что они сказали ей, когда она покидала Вену. Она очень наивно ответила мне, что ее отец и фрау Лазанский напутствовали ее следующим образом: «Как только вы останетесь наедине с императором, вы должны делать абсолютно все, что он вам скажет. Ты должна соглашаться на все, о чем он тебя попросит». Она была восхитительным ребенком.

Месье Сегюр хотел, чтобы я держался от нее подальше, но поскольку я уже был уверен, что женат, все было в порядке, и я сказал ему, чтобы он шел к дьяволу.55

1 апреля пара сочеталась гражданским браком в Сен-Клу, а на следующий день — религиозным браком в большом зале Лувра. Почти все кардиналы отказались присутствовать на этой службе, мотивируя это тем, что Папа не аннулировал брак с Жозефиной; Наполеон сослал их в провинции. В остальном он был безмерно счастлив. Он нашел свою невесту чувственно и социально приятной — скромной, послушной, щедрой и доброй; она так и не научилась любить его, но была веселым спутником. Как императрица она так и не достигла популярности Жозефины, но ее приняли как символ триумфа Франции над враждебными королевскими домами Европы.

Наполеон не забывал Жозефину. Он так часто навещал ее в Мальмезоне, что Мари начала дуться, и тогда он перестал; но затем он отправил Жозефине утешительные письма, почти все адресованные «Моей любви».56 На одно из них она ответила из Наварры в Нормандии 21 апреля 1810 года:

Тысяча, тысяча благодарностей за то, что не забыли меня. Мой сын только что принес мне ваше письмо. С каким пылом я его прочла!.. В нем нет ни одного слова, которое не заставило бы меня плакать; но эти слезы были очень сладки…

Я написала вам, покидая Мальмезон, и сколько раз после этого мне хотелось написать! Но я чувствовал причины вашего молчания и боялся показаться назойливым…

Будьте счастливы, будьте счастливы так, как вы того заслуживаете; это говорит все мое сердце. Вы подарили и мне мою долю счастья, и долю, которую я очень остро ощущаю…Прощайте, мой друг. Я благодарю вас так же нежно, как и буду любить вас всегда».57

Она утешала себя роскошью и гостеприимством. Он позволял ей три миллиона франков в год, она тратила четыре миллиона; после ее смерти в 1814 году некоторые счета за ее неоплаченные покупки преследовали его до Эльбы.58 В Мальмезоне она собрала целую галерею произведений искусства и развлекалась, не считаясь с расходами. Приглашения на ее приемы ценились не дороже наполеоновских. Приезжала мадам Тальен — теперь уже тучная и сорокалетняя принцесса де Шиме, — и они вместе вспоминали дни, когда были королевами Директории. Приехала графиня Валевская; ее хорошо приняли, и она вместе с Жозефиной оплакивала своего погибшего возлюбленного.

Он получил два года счастья и относительного мира. Шёнбруннский договор расширил его владения, обогатил его казну и стимулировал его аппетит. Он присоединил Папские государства (17 мая 1809 года) и восстановил Иосифа в его королевской резиденции в Мадриде. В январе 1810 года Швеция, давний враг, подписала мир с Францией и присоединилась к континентальной блокаде; в июне, с согласия Наполеона, она приняла Бернадотта в качестве наследника шведского престола. В декабре Наполеон присоединил к Французской империи Гамбург, Бремен, Любек, Берг и Ольденбург. Его стремление закрыть все континентальные порты для британской торговли сделало его в глазах врагов ненасытным завоевателем, накапливающим долги перед ревнивыми богами.

Внутри страны все было тихо и спокойно; Франция процветала и гордилась собой; единственной рябью в потоке была окончательная отставка Фуше за превышение полномочий. Савари сменил его на посту министра полиции, а Фуше удалился в Экс-ан-Прованс, чтобы планировать месть. Внешние дела шли не так гладко. Голландия проклинала эмбарго на британские товары; Италия, гордая папством, теряла терпение с Наполеоном; Веллингтон собирал армию в Португалии для вторжения в Испанию; а за Рейном немецкие государства под властью бонапартизма жаловались на поборы и ждали лишь какой-нибудь ошибки императора, чтобы вернуться к более сговорчивым хозяевам.

Тем не менее Мария Луиза была беременна, и счастливый император считал дни до ее появления на свет. Когда великое событие приблизилось, он окружил его всеми церемониями и торжественностью, которые традиционно приветствовали рождение Бурбонов. Было объявлено, что если ребенок окажется дочерью, то Париж услышит залп из двадцати одной пушки; если же это будет сын, то залпы будут продолжаться до 101. Роды были крайне болезненными, плод предлагали вывести на свет ногами вперед. Доктор Корвисарт сказал Наполеону, что, возможно, придется пожертвовать либо матерью, либо ребенком; ему было велено спасти мать любой ценой.59 Другой врач использовал инструменты, чтобы перевернуть плод; несколько минут Мари была близка к смерти. Наконец ребенок согласился появиться на свет головой вперед; мать и ребенок выжили (20 марта 1811 г.). 101 пушечный выстрел прозвучал над Парижем и эхом разнесся по всей Франции; в Европе было мало людей, которые могли бы отказать императору в его счастье. Все правители континентальной Европы прислали свои поздравления любящему отцу и уже провозглашенному «королю Рима».60 Теперь, впервые за всю свою карьеру, Наполеон мог чувствовать себя вполне уверенно; он основал династию, которая, как он надеялся, будет столь же великолепной и благодетельной, как любая другая в истории, и даже может сделать Европу единой.

ГЛАВА X. Сам Наполеон

I. ТЕЛО

Мы не должны представлять его таким, каким его нарисовал Грос в 1796 году: штандарт в одной руке, шпага в другой, костюм, украшенный цветным поясом и официальными знаками отличия, длинные каштановые волосы, развевающиеся на ветру, глаза, брови и губы, застывшие в решимости; это кажется слишком идеальным, чтобы быть правдой. Будучи на два года моложе своего двадцатисемилетнего героя, Грос, как говорят, видел, как тот устанавливал штандарт на мосту в Арколе,1 Но эта картина, вероятно, является продуктом пылкого идолопоклонства — человек искусства поклоняется людям дела. И все же два года спустя Герен изобразил Наполеона практически с теми же чертами лица: волосы спадают на лоб и плечи, брови дугой нависают над глазами, мрачными и решительными, нос прямой, как у волевого человека, губы плотно сомкнуты, как у решительного человека. Но это лишь один аспект человека — военного; было много других настроений, которые могли расслабить эти черты, как, например, его игривое дерганье за уши своего секретаря или его отцовский восторг по поводу младенца «короля Рима». К 1802 году он отбросил длинные локоны.2-все, кроме одного, который свисал над покатым лбом. После сорока лет он прибавил в весе и иногда использовал свой живот для поддержки руки. Часто, особенно при ходьбе, он сцеплял руки за спиной; это стало настолько привычным, что почти всегда выдавало его на маскараде. Всю жизнь его руки привлекали внимание совершенством кожи и укороченными пальцами; он гордился всеми четырьмя своими конечностями. Однако Лас Кейс, считавший его богом, не мог не улыбаться, глядя на эти «нелепо красивые руки».3

Для генерала он был несуразно мал: его рост составлял всего пять футов и шесть дюймов;4 командование должно было быть в глазах. Кардинал Капрара, прибывший на переговоры по Конкордату, надел «огромные зеленые очки», чтобы смягчить блеск наполеоновских глаз. Генерал Вандамм, опасаясь их гипноза, признавался: «Этот дьявольский человек действует на меня так, что я не могу объяснить себе, в какой степени, хотя я не боюсь ни Бога, ни дьявола, я готов дрожать, как ребенок, в его присутствии, и он может заставить меня пройти сквозь игольное ушко и броситься в огонь».55 У императора был бледный цвет лица, который, однако, скрашивали мускулы, быстро отражавшие — если он того желал — каждый поворот чувств или мыслей. Голова Наполеона была крупной для его роста, но имела хорошую форму; плечи широкие, грудь хорошо развита, что свидетельствовало о крепком телосложении. Одевался он просто, оставляя наряды своим маршалам; его сложная шляпа, расправленная, как сложенная вафля, не имела никаких украшений, кроме трехцветной кокарды.*Обычно он носил серый плащ поверх мундира полковника своей гвардии. На поясе он носил табакерку и время от времени прибегал к ней. Панталонам он предпочитал бриджи до колен и шелковые чулки. Он никогда не носил драгоценностей, но его туфли были подбиты шелком и скреплены пряжками из золота. По одежде, как и по своей окончательной политической философии, он принадлежал к эпохе Древнего режима.

Он был «скрупулезно опрятен в своем лице».7 Он страстно любил теплые ванны, иногда задерживаясь в них на два часа; вероятно, в них он находил облегчение от нервного напряжения, мышечных болей и кожного зуда, которым заразился в Тулоне.8 Он наносил одеколон на шею и туловище, а также на лицо.9 Он был «чрезвычайно умерен» в еде и питье; разбавлял вино водой,10 как древние греки, и обычно уделял обеду всего десять или пятнадцать минут. В походах он ел, когда позволяла случайность, и часто поспешно; иногда это приводило к несварению желудка, причем в самые критические моменты, как в сражениях при Бородине и Лейпциге.11 Он страдал от запоров; в 1797 году к ним добавился геморрой, который, как он утверждал, ему удалось вылечить пиявками.12 «Я никогда не видел его больным», — сказал Меневаль, но добавил: «Он лишь иногда страдал рвотой желчью, которая никогда не оставляла после себя никаких последствий… Некоторое время он опасался, что страдает болезнью мочевого пузыря, поскольку острый воздух гор вызывал у него дизурию; но эти опасения оказались беспочвенными».13 Однако существует множество свидетельств того, что в более поздний период жизни Наполеон страдал воспалением мочевыводящих путей, что иногда приводило к болезненному и неудобному частому мочеиспусканию.14 Его перенапряженные нервы иногда (как в Майнце в 1806 году) срывались в конвульсии, отчасти напоминавшие эпилептические припадки; но сейчас общепризнанно, что он не был подвержен эпилепсии.15

Насчет императорского желудка такого мнения нет. «За всю мою жизнь, — сказал он в интервью газете Las Cases 16 сентября 1816 года, — у меня никогда не было ни головной боли, ни боли в желудке». Меневаль подтвердил его слова: «Я никогда не слышал, чтобы он жаловался на боль в желудке».16 Однако Буррьенн сообщал, что не раз видел, как Наполеон страдал от таких болей в желудке, что «я сопровождал его в его спальню и часто был вынужден поддерживать его». В Варшаве в 1806 году после сильных болей в желудке он предсказал, что умрет от той же болезни, что и его отец, то есть от рака желудка.17 Врачи, проводившие его вскрытие в 1821 году, согласились с тем, что у него был больной, по-видимому, раковый желудок. Некоторые студенты добавляют к его бедам гонорею и сифилис и предполагают, что некоторые побочные продукты остались с ним до конца.18

Он отказывался лечить свои недуги лекарствами. Как генерал, привыкший к раненым солдатам, он признавал необходимость хирургии; но что касается лекарств, то он не доверял их побочным эффектам и предпочитал, когда заболевал, поститься, пить ячменную воду, лимонад или воду с апельсиновыми листьями, делать энергичные упражнения, чтобы способствовать потоотделению, и позволять телу лечиться самому. «До 1816 года, — сообщал Лас Кейс, — император не помнил, чтобы когда-либо принимал лекарства»;19 Но в то время императорская память была подвержена желаемому забвению. «Доктор, — объяснял он врачу корабля «Нортумберленд» по пути на остров Святой Елены, — наше тело — это машина для жизни; оно устроено для этого — такова его природа. Оставьте жизнь в покое; пусть она сама о себе позаботится; она справится лучше, чем если вы парализуете ее, нагружая лекарствами».20 Он не уставал подтрунивать над своим любимым врачом Корвисартом, говоря о бесполезности медицины; в конце концов он заставил его согласиться с тем, что в целом лекарства приносят больше вреда, чем пользы.21 Он забавлял своего последнего врача, Франческо Антоммарки, спрашивая его, кто из двух групп — генералы или врачи — на Страшном суде будет признан виновным в большем количестве смертей.

Несмотря на свои недуги, он обладал таким запасом энергии, который не иссякал, пока не сгорела Москва. Назначение на службу при нем было не бюрократической синекурой, а почти приговором к медленной смерти; многие гордые чиновники уходили из жизни обессиленными после пяти-шести лет работы в темпе императора. Один из его ставленников похвалил себя за то, что его не разместили в Париже: там «я должен был умереть от применения до конца месяца». Он уже убил Порталиса, Крете и почти Трельяра, который был крепким; он больше не мог мочиться, да и остальные тоже».22 Наполеон признал высокую смертность среди своих адъютантов. «Счастливчик, — говорил он, — это тот, кто прячется от меня в глубине какой-нибудь провинции».23 Когда он спросил Луи-Филиппа де Сегюра, что скажут о нем люди после его смерти, и Сегюр ответил, что они будут выражать всеобщее сожаление, Наполеон поправил его: «Вовсе нет; они скажут «Уф!». в знак глубокого и всеобщего облегчения».24

Он изнашивал себя, как и других; двигатель был слишком силен для тела. Он втиснул столетие событий в двадцать лет, потому что сжимал неделю до одного дня. Он приходил к своему столу около семи утра и ожидал, что его секретарь будет доступен в любой час; «Пойдемте, — звал он Буррьена, — начнем работать».25 «Будьте здесь сегодня в час или в четыре утра, — сказал он Меневалю, — и мы будем работать вместе».26 Три-четыре дня в неделю он посещал заседания Государственного совета. «Я всегда работаю, — говорил он советнику Родереру, — я работаю, когда обедаю, я работаю в театре; среди ночи я просыпаюсь и работаю».

Можно было бы предположить, что за эти насыщенные и захватывающие дни придется расплачиваться бессонными ночами, но Буррьен уверяет, что император спал достаточно хорошо — семь часов ночью и «короткий сон днем».27 Он хвастался Лас-Кейсу, что может заснуть по своему желанию, «в любой час и в любом месте», когда ему нужен отдых. Он объяснил, что хранит свои многочисленные дела в голове или памяти, как в шкафу с несколькими ящиками: «Когда я хочу отвлечься от какого-то дела, я закрываю ящик, в котором оно находится, и открываю тот, в котором находится другое… Если я хочу спать, я закрываю все ящики, и вскоре засыпаю».28

II. МИНД

Гете считал, что ум Наполеона был величайшим из всех, которые когда-либо создавал мир.29 Лорд Актон согласился с ним. Меневаль, потрясенный близостью власти и славы, приписывал своему господину «высочайший интеллект, который когда-либо был дарован человеку».30 Тэн, самый блестящий и неутомимый противник наполеолатрии, восхищался способностью императора к длительному и интенсивному умственному труду; «никогда еще не было видно мозга, столь дисциплинированного и находящегося под таким контролем».31 Согласимся, что ум Наполеона был одним из самых проницательных, проницательных, ретенционных и логических умов, когда-либо встречавшихся у человека, который был преимущественно человеком действия. Он любил подписывать себя как «член Института» и однажды выразил Лапласу сожаление, что «сила обстоятельств увела его так далеко от карьеры ученого»;32 В тот момент он мог бы поставить человека, который улучшает человеческое понимание, выше человека, который увеличивает человеческую силу.*Однако его можно было простить за то, что он презирал «идеологов» Института, которые принимали идеи за реальность, объясняли Вселенную и предлагали ему указывать, как управлять Францией. Его ум имел недостатки романтического воображения, но в нем был реалистический стимул ежедневного контакта с плотью и кровью жизни. Его упорная умственная деятельность была частью и слугой упорных действий на высшем уровне государственного управления.

Прежде всего, он был чувствителен. Он страдал от остроты своих чувств: его уши умножали звуки, нос — запахи, глаза проникали в поверхности и внешность, отбрасывали случайное, чтобы прояснить существенное. Он был любопытен и задавал тысячи вопросов, прочитал сотни книг, изучал карты и истории, посещал фабрики и фермы; Лас Кейс поражался широте его интересов, объему его знаний о странах и веках. Его память была цепкой и избирательной благодаря интенсивности и характеру его целей; он знал, что забыть, а что сохранить. Он был упорядочен: единство и иерархия его желаний накладывали четкий и директивный порядок на его идеи, действия, политику и правительство. Он требовал от своих помощников отчетов и рекомендаций, состоящих не из красноречивых абстракций и восхитительных идеалов, а из определенных целей, фактической информации, практических мер и просчитываемых результатов; он изучал, проверял и классифицировал эти материалы в свете своего опыта и целей и давал решительные и точные указания. Мы не знаем ни одного другого правительства в истории, которое работало бы с такой упорядоченной подготовкой к такому упорядоченному управлению. При Наполеоне экстаз свободы уступил место диктатуре порядка.

Проецируя свои воспоминания в предвидение, он стал искусен в расчете результатов возможных ответных действий, а также в предсказании планов и ходов своих противников. «Я много размышляю», — говорил он. «Если я кажусь соответствующим случаю и готовым встретить его, когда он наступит, то это потому, что я долго обдумывал дело, прежде чем взяться за него…Я предвидел все, что может случиться. Это не джинн, который внезапно открывает мне, что я должен сделать или сказать… а мое собственное размышление».34 Так он детально подготовил кампании при Маренго и Аустерлице, предсказав не только результаты, но и время, которое они потребуют. На вершине своего развития (1807 год) ему удалось не дать своим желаниям заслонить видение; он пытался предвидеть трудности, опасности, неожиданности и планировал их преодоление. «Когда я планирую сражение, ни один человек не бывает более пассионарным, чем я. Я превозношу перед собой все возможные в данных обстоятельствах беды».35 Первым его правилом в случае непредвиденных чрезвычайных ситуаций было немедленное принятие мер, в любое время дня и ночи. Он оставил Буррьену постоянные инструкции: «Не будите меня, когда у вас хорошие новости; с ними не стоит спешить. Но когда вы приносите плохие новости, будите меня немедленно, ибо тогда нельзя терять ни минуты!»36 Он признавал, что, несмотря на всю предусмотрительность, его может удивить какое-нибудь неожиданное событие, но гордился тем, что обладает «мужеством в два часа ночи» — способностью ясно мыслить и действовать быстро и эффективно после внезапного пробуждения.37 Он старался не бояться случайностей и неоднократно повторял себе, что «от победы до катастрофы всего один шаг».38

Его суждения о людях обычно были столь же проницательны, как и расчеты событий. Он не доверял внешности и заявлениям; характер человека, считал он, не проявляется на лице до старости, а речь скрывает так же часто, как и показывает. Он беспрестанно изучал себя и на этом основании полагал, что всеми мужчинами и женщинами в их сознательных поступках и мыслях руководит собственный интерес. Тот, кто был объектом такой преданности (Дезе, Ланн, Меневаль, Лас-Касес… и те солдаты, которые, умирая, кричали «Vive l'Empereur!»), не мог представить себе бескорыстной преданности. За каждым словом и обдуманным поступком он видел неутомимую хватку эго — амбиции сильного мужчины, страх слабого, женское тщеславие или коварство. Он выискивал в каждом человеке правящую страсть или уязвимую слабость и играл на этом, чтобы подстроить его под имперские цели.

Несмотря на всю прозорливость и предусмотрительность, он совершил (на наш взгляд) множество ошибок, как в оценке людей, так и в расчете результатов. Он мог знать, что Жозефина не выдержит и месяца целомудрия, а Мария Луиза не сможет связать Австрию узами мира. Он думал, что очаровал Александра в Тильзите и Эрфурте, в то время как царь, под руководством Талейрана, изящно обманывал его. Ошибкой было усилить враждебность Великобритании в 1802 году, так смело распространив свою власть на Пьемонт, Ломбардию и Швейцарию; ошибкой было посадить своих братьев на троны, слишком большие для их мозгов; ошибкой было полагать, что немецкие государства в Рейнской конфедерации подчинятся французскому суверенитету, когда появится шанс отделиться; ошибкой было опубликовать документ, показывающий, что он думает о завоевании Турции; ошибкой (как он позже признался) было тратить Великую армию в Испании; ошибкой было вторгнуться в бесконечную Россию или оставаться там с приближением зимы. Верховный над столькими людьми, он был подвержен, как он говорил, «природе вещей», неожиданностям событий, слабостям болезней, недостаткам своей власти. «Я задумал много планов, — говорил он, — но никогда не был волен привести в исполнение ни один из них. При всем том, что я держал руль, причем сильной рукой, волны были гораздо сильнее. Я никогда не был сам себе хозяином; мною всегда управляли обстоятельства».39

И воображением. Его душа была полем битвы между острым наблюдением, просветляющим разум, и яркими фантазиями, омрачающими ее романтикой, даже суеверием; время от времени он заглядывал в приметы и гороскопы.40 Отправляясь в Египет, он взял с собой много научных книг и много книг, посвященных чувствам и фантазии — «Новую Элоизу» Руссо, «Вертера» Гете, «Оссиана» Макферсона;41 Позже он признался, что перечитал «Вертера» семь раз;42 и в конце концов пришел к выводу, что «воображение правит миром».43 Оказавшись в Египте, он питался мечтами о завоевании Индии; пробираясь через Сирию, он представлял себя завоевавшим Константинополь со своей горсткой людей, а затем идущим на Вену, как более непобедимый Сулейман. По мере того как сила вытесняла осторожность из его крови, он игнорировал предупреждение Гете об Entsagen — признании границ; его растущие успехи бросали вызов богам — нарушали расчеты ограничений; и в конце концов он обнаружил, что стал жалким и беспомощным, прикованным к скале в море.

III. ХАРАКТЕР

Его гордость началась с эгоцентризма, свойственного всем организмам. В юности она раздувалась, защищаясь от столкновений отдельных людей и семей на Корсике, а затем от классового и расового высокомерия студентов в Бриенне. Это ни в коем случае не был чистый эгоизм; он допускал преданность и щедрость по отношению к матери, Жозефине и ее детям, любовь к «королю Рима» и нетерпеливую привязанность к своим братьям и сестрам, у которых тоже были свои интересы, которые нужно было холить и оберегать. Но по мере того как ширились его успехи, росли его власть и ответственность, его гордость и самопоглощенность. Он был склонен брать на себя почти все заслуги в победах своих армий, но он восхвалял, любил и оплакивал Дезе и Ланна. В конце концов он отождествил свою страну с собой, и его эго раздулось вместе с ее границами.

Его гордость, или сознание своих способностей, иногда переходила в тщеславие, или демонстрацию достижений. «Что ж, Бурриенн, вы тоже будете бессмертны». «Почему, генерал?» «Разве вы не мой секретарь?» «Назовите мне имя Александра». «Хм, неплохо, Буррьен».44 Он писал вице-королю Эжену (14 апреля 1806 года): «Мои итальянцы должны знать меня достаточно хорошо, чтобы не забывать, что в моем мизинце больше, чем во всех их мозгах вместе взятых».45 Буква N, начертанная в тысяче мест, иногда украшалась буквой J для Жозефины. Император считал, что показуха — необходимый атрибут власти.

«Власть — моя госпожа, — заявил он Родереру в 1804 году, когда Жозеф добивался признания его наследником, — я слишком много работал над ее завоеванием, чтобы позволить кому-либо отнять ее у меня или даже возжелать ее… Еще две недели назад я и подумать не мог о том, чтобы обойтись с ним несправедливо. Теперь я непростительна. Я буду улыбаться ему своими губами, но он спал с моей любовницей».46 (Здесь он поступил несправедливо по отношению к самому себе; он был ревнивым любовником, но он был прощающим человеком). «Я люблю власть, как музыкант любит свою скрипку».47 Так его амбиции перескакивали с одной границы на другую: он мечтал сравняться с Карлом Великим и объединить Западную Европу, насильно включив в нее папские государства; затем последовать за Константином из Франции через Милан до взятия Константинополя, возводя классические арки в память о своих победах; потом он нашел Европу слишком маленькой, просто «кротовой горкой».48 и предложил соперничать с Александром, завоевав Индию. Это будет тяжелая работа для него и миллионного войска, но она окупится славой для него и для них; и если смерть настигнет их в пути, это не будет слишком большой ценой. «Смерть — ничто; но жить побежденным и бесславным — значит ежедневно умирать».49 «Я живу только для потомков».50 La gloire стала его правящей страстью, настолько гипнотической, что в течение десятилетия почти вся Франция приняла ее как свою путеводную звезду.

Он преследовал свои цели с волей, которая никогда не гнулась, кроме как для прыжка, пока не исчерпывала возвышенное и не становилась жалкой. Его неуемное честолюбие придавало единство его воле, направление и содержание каждому дню. В Бриенне, «даже когда мне нечего было [поручать?] делать, я всегда чувствовал, что мне нельзя терять времени».51 И Жерому в 1805 году: «Тем, что я есть, я обязан силе воли, характеру, прилежанию и смелости».52 Дерзость была частью его стратегии; раз за разом он удивлял своих врагов быстрыми и решительными действиями в неожиданных местах и в неожиданное время. «Моя цель — идти прямо к своей цели, не останавливаясь ни перед какими соображениями»;53 Ему потребовалось десятилетие, чтобы усвоить старую пословицу о том, что в политике прямая линия — это самое длинное расстояние между двумя точками.

Иногда его суждения и поведение были затуманены и извращены страстями. Его нрав был таким же коротким, как и его рост, и укорачивался по мере распространения его власти. Зной и дикость Корсики были у него в крови; и хотя обычно ему удавалось сдерживать свой гнев, окружающие, от Жозефины до его могущественного телохранителя Рустама, следили за каждым своим словом и движением, чтобы не навлечь на себя его гнев. Он становился нетерпимым к противоречиям, опозданиям, некомпетентности или глупости. Когда он выходил из себя, то публично ругал посла, бранился на епископа, бил философа Вольнея ногой в живот или, что было совсем некстати, бил поленом по очагу.54 И все же его гнев остывал почти сразу же, как только вспыхивал; часто он был отложен, как ход в шахматах политики; в большинстве случаев он исправлялся через день или минуту после этого.55 Он редко бывал жесток, часто был добр, игрив, добродушен,56 но его чувство юмора было ослаблено лишениями и сражениями; у него было мало времени на любезности досуга, придворные сплетни и остроумие салонов. Он был человеком, который торопился, вокруг него была стая врагов, а на руках у него была империя; а человеку, который торопится, трудно быть цивилизованным.

Он потратил слишком много сил на завоевание половины Европы, чтобы у него осталось много времени на абсурды совокупления. Он подозревал, что многие формы сексуального влечения не передаются по наследству, а приобретаются в результате воздействия окружающей среды: «У людей все условно, даже те чувства, которые, как можно предположить, должны диктоваться только природой».57 Он мог бы завести целую рощу наложниц в полном соответствии с традициями Бурбонов, но он обходился полудюжиной любовниц, разбросанных между кампаниями. Женщины считали себя бессмертными, если развлекали его в течение одной ночи; обычно он обходился без них с жестокой краткостью и говорил о своих покойных партнершах с большей грубостью, чем с благодарностью.58 Его неверность причиняла Жозефине много часов беспокойства и горя; он объяснял ей (если верить мадам де Ремюзат), что эти divertimenti естественны, необходимы и обычны и должны быть пропущены понимающей женой; она плакала, он утешал ее, она прощала его.59 В остальном он был настолько хорошим мужем, насколько позволяли его заботы и странствия.

Когда к нему пришла Мария Луиза, он принял моногамию (насколько мы знаем) с новым изяществом, хотя бы потому, что прелюбодеяние могло лишить его Австрии. Его преданность ей удвоилась, когда он увидел, как она мучается, рожая ему сына. Он всегда проявлял любовь к детям; его свод законов обеспечивал им особую защиту;60 Теперь же младенец, король Рима, стал кумиром и носителем его надежд, тщательно подготовленным к тому, чтобы наследовать и мудро править Францией, дающей законы объединенной Европе. Так великое «я» расширилось за счет супружеской и родительской любви.

Он был слишком погружен в политику, чтобы иметь время на друзей; кроме того, дружба подразумевает почти равное соотношение «давать и брать», а Наполеону было трудно признать равенство в любой форме. У него были верные слуги и почитатели, некоторые из которых отдали жизнь за его славу и свою собственную; но ни один из них и не подумал бы назвать его другом. Эжен любил его, но скорее как сына, чем как друга. Бурриенн (никогда не заслуживающий доверия) рассказывает, что в 1800 году он часто слышал, как Наполеон говорил:

«Дружба — это всего лишь имя. Я никого не люблю. Я не люблю даже своих братьев. Может быть, Жозефа немного, по привычке и потому, что он мой старший; и Дюрока,*его я тоже люблю…Я хорошо знаю, что у меня нет настоящих друзей. Пока я остаюсь тем, кто я есть, я могу иметь столько притворных друзей, сколько захочу. Оставьте чувствительность женщинам, это их дело. Но мужчины должны быть тверды сердцем и целью, иначе им нечего делать ни на войне, ни в правительстве».61

Это стоическое наполеоновское утверждение, но его нелегко примирить с пожизненной преданностью таких людей, как Дезе, Дюрок, Ланн, Лас-Касес и многих других. Тот же Буррьен свидетельствует, что «и вне поля боя Бонапарт имел доброе и отзывчивое сердце».62 С ним соглашается и Меневаль, близкий к Наполеону на протяжении тринадцати лет:

Я ожидал найти его грубым и неуверенным в себе, но вместо этого обнаружил его терпеливым, снисходительным, легко угождающим, ни в коем случае не требовательным, веселым, часто шумным и насмешливым, а иногда очаровательно добродушным… Я больше не боялась его. Меня поддерживало в этом состоянии все, что я видел: его приятные и ласковые отношения с Жозефиной, усердная преданность его офицеров, любезность его отношений с консулами и министрами, его фамильярность с солдатами».63

Очевидно, он мог быть жестким, когда этого требовала политика, и снисходительным, когда политика позволяла; политика должна была стоять на первом месте. Он отправил в тюрьму множество людей, и все же есть сотни примеров его доброты, как, например, в томах Фредерика Массона. Он принял меры по улучшению условий в брюссельских тюрьмах, но условия во французских тюрьмах в 1814 году были недостойны общей эффективности его правления. Он видел тысячи людей, погибших на поле боя, и отправлялся на другие сражения; однако мы слышим, как он часто останавливался, чтобы утешить или облегчить состояние раненого солдата. Вери Констан «видел, как он плакал во время завтрака после того, как пришел от постели маршала Ланна».64 смертельно раненного при Эсслинге в 1809 году.

Его щедрость и готовность прощать не вызывают сомнений. Он неоднократно — и даже слишком часто — прощал Бернадота и Буррьена. Когда Карно и Шенье, после многих лет противостояния Наполеону, обратились к нему с просьбой облегчить их бедность, он немедленно прислал помощь. На острове Святой Елены он придумывал оправдания для тех, кто дезертировал от него в 1813 или 181 г.5 Только англичане вызвали у него стойкую неприязнь своей продолжительной враждой; он не видел в Питте ничего, кроме наемнической твердости, был весьма несправедлив к сэру Хадсону Лоу и не находил возможным ценить Веллингтона.65 В его самооценке была немалая справедливость: «В душе я считаю себя хорошим человеком».66 Нам говорят, что ни один человек не является героем для своего камердинера; но Вери Констан, камердинер Наполеона на протяжении четырнадцати лет, записал свои воспоминания в многочисленных томах, «задыхающихся от обожания».67

Люди, воспитанные на элегантных манерах Старого режима, не могли вынести грубой прямоты наполеоновского стиля движений и обращений. Он забавлял таких людей неловкостью своей осанки и грубостью речи. Он не знал, как расположить к себе других, и, казалось, его это не волновало; он слишком стремился к сути, чтобы беспокоиться о форме. «Мне не нравится эта расплывчатая и нивелирующая фраза les convenances [приличия]… Это прием глупцов, чтобы возвысить себя до уровня людей умных… «Хороший вкус» — это еще одно из тех классических выражений, которые для меня ничего не значат… То, что называется «стилем», хорошим или плохим, меня не касается. Меня волнует только сила мысли».68 Втайне, однако, он восхищался легкой грацией и спокойной учтивостью джентльмена; он жаждал заслужить одобрение аристократов, которые высмеивали его в салонах Фобур-Сен-Жермен. По-своему он мог быть «очаровательным, когда хотел».69

Его низкое мнение о женщинах, возможно, объясняется тем, что он торопился и не обращал внимания на их чувствительность. Так, он заметил мадам Шарпантье: «Как плохо вы выглядите в этом красном платье!»70-и возбудил вражду мадам де Сталь, ранжируя женщин по степени их плодовитости. Некоторые женщины упрекали его в грубости с женской тонкостью. Когда он воскликнул, обращаясь к мадам де Шеврез: «Дорогая, какие у вас рыжие волосы!», она ответила: «Может быть, и так, сир, но впервые мужчина говорит мне об этом».71 Когда он сказал одной знаменитой красавице: «Мадам, мне не нравится, когда женщины лезут в политику», она ответила: «Вы правы, генерал; но в стране, где им отрубают головы, вполне естественно, что они хотят знать, почему».72 Тем не менее Меневаль, видевший его почти ежедневно, отмечал «тот победный шарм, который был так неотразим в Наполеоне».73

Он любил поговорить — иногда многословно, но почти всегда полезно и к месту. Он приглашал к себе за стол ученых, художников, актеров, писателей и удивлял их своей приветливостью, знанием их области и меткостью своих замечаний. Миниатюрист Изаби, математик Монж, архитектор Фонтен и актер Тальма оставили воспоминания об этих встречах, свидетельствующие об «изяществе, приветливости и веселости» наполеоновской беседы.74 Он предпочитал говорить, а не писать. Его идеи развивались быстрее, чем его речи; когда он пытался их записать, то писал так быстро, что никто — не он сам — не мог потом расшифровать его каракули.75 Поэтому он диктовал, и, поскольку 41 000 его писем были опубликованы, а написаны, несомненно, другие тысячи, мы можем понять, как честь быть его секретарем была приговором к каторжному труду. Буррьенн, занявший этот пост в 1797 году, имел счастье быть уволенным в 1802 году и так дожил до 1834 года. Он должен был приходить к Наполеону в 7 утра, работать весь день и дежурить по ночам. Он говорил и писал на нескольких языках, знал международное право и, используя свой собственный метод стенографии, обычно писал так быстро, как диктовал Наполеон.

Меневаль, сменивший Бурриена в 1802 году, трудился еще больше, поскольку «не знал никакой стенографии». Наполеон любил его, часто шутил с ним, но почти ежедневно изнурял его, после чего велел ему идти и принять ванну.76 На острове Святой Елены император вспоминал: «Я чуть не убил бедного Меневаля; я был вынужден на время освободить его от обязанностей, связанных с его положением, и поместить его, для восстановления его здоровья, рядом с Марией Луизой, где его должность была просто синекурой».77 В 1806 году Наполеон разрешил ему нанять помощника, Франсуа Фейна, который служил до конца и во всех кампаниях. Но даже в этом случае Меневаль был совершенно измотан, когда в 1813 году сбежал от своего любимого деспота. Это был один из тех любовных романов, которые процветают, если признать неравенство и не злоупотреблять им.

IV. ОБЩЕСТВО

Его тело и ум, характер и карьера были отчасти сформированы военным образованием в Бриенне. Там он научился держать себя в форме в любую погоду и в любом месте; ясно мыслить в любой час дня и ночи; отличать факт от желания; беспрекословно подчиняться, чтобы научиться командовать без колебаний; рассматривать местность как возможность для открытого или скрытого перемещения масс людей; предвидеть маневры противника и готовиться к противодействию им; ожидать неожиданного и встречать его без удивления; вдохновлять отдельные души, обращаясь к ним массово; обезболивать славой и делать смерть за свою страну сладкой и благородной: все это представлялось Наполеону наукой наук, поскольку жизнь нации зависит — при отсутствии других средств — от ее готовности и способности защитить себя в окончательном решении войны. «Военное искусство, — заявил он, — это огромная наука, которая включает в себя все остальные».78

Поэтому он больше всего занимался теми науками, которые могли бы внести наибольший вклад в науку о национальной обороне. Он читал историю, чтобы изучить природу человека и поведение государств; впоследствии он удивил савантов своими знаниями о Древней Греции и Риме, о средневековой и современной Европе. Он «изучал и переизучал» кампании Александра, Ганнибала, Цезаря, Густава Адольфа, Тюренна, Евгения Савойского и Фридриха Великого; «Берите пример с них, — говорил он своим офицерам, — отвергайте все максимы, противоречащие тем, что были у этих великих людей».79

Из военной академии он перешел в лагерь, а из лагеря — к управлению полком. Возможно, от своей стоической матери он получил дар командования и знал его секрет: большинство людей скорее последуют за лидером, чем отдадут его — если лидер ведет за собой. У него хватило смелости взять на себя ответственность, снова и снова ставить свою карьеру на карту; и с дерзостью, которая слишком часто смеялась над осторожностью, он переходил от одной азартной игры к другой, играя с более человечными пешками по более высоким ставкам. Последнее пари он проиграл, но только после того, как доказал, что является самым умелым генералом в истории.

Его военная стратегия начиналась с мер по завоеванию умов и сердец своих людей. Он интересовался биографией, характером и надеждами каждого офицера, находившегося под его командованием. Время от времени он общался с простыми солдатами, вспоминая их победы, расспрашивая об их семьях и выслушивая их жалобы. Он с добрым юмором подбадривал своих императорских гвардейцев, называя их «грогнерами» за то, что они так много ворчали; но они сражались за него до последней смерти. Иногда он цинично отзывался о простых пехотинцах, как, например, на острове Святой Елены, когда заметил, что «войска созданы для того, чтобы давать себя убивать»;80 Но он усыновил и обеспечил всех детей французских воинов, погибших при Аустерлице.81 Его солдаты любили его больше, чем любую другую часть французской нации, — настолько, что, по мнению Веллингтона, его присутствие на поле боя стоило сорока тысяч человек.82

Его обращения к армии были важной частью его стратегии. «На войне, — говорил он, — мораль и мнение — это больше половины битвы».83 Ни один полководец со времен Цезаря у Рубикона не оказывал такого воздействия на своих людей. Буррьенн, написавший под диктовку Наполеона некоторые из этих знаменитых прокламаций, рассказывает, что во многих случаях войска «не понимали, что говорит Наполеон, но это неважно, они бодро шли за ним босиком и без провизии».84 В нескольких своих обращениях он объяснял им свой план операций; обычно они понимали и терпеливее переносили долгие марши, которые позволяли им застать врасплох или превзойти противника. «Лучший солдат, — говорил он, — не столько тот, кто сражается, сколько тот, кто марширует».85 В прокламации 1799 года он сказал своим слушателям: «Главные добродетели солдата — постоянство и дисциплина. Доблесть стоит лишь на втором месте».86 Он часто проявлял милосердие, но не стеснялся быть суровым, когда дисциплина оказывалась под угрозой. После первых побед в Италии, когда он намеренно позволил своим войскам немного пограбить, чтобы компенсировать упущения Директории в питании, одежде и жаловании, он запретил такое поведение и так строго следил за исполнением приказа, что вскоре ему подчинились. «Вена, Берлин, Мадрид и другие города, — рассказывает Меневаль, — были свидетелями осуждения и казни солдат, принадлежавших как к Императорской гвардии, так и к другим армейским корпусам, когда эти солдаты были уличены в мародерстве».87

Наполеон выразил часть своей стратегии в математической формуле: «Сила армии, как и величина импульса в механике, оценивается массой, умноженной на скорость. Быстрый марш повышает боевой дух армии и увеличивает ее силы для победы».88 Нет никаких оснований приписывать ему афоризм о том, что «армия путешествует на своем желудке», то есть на своих запасах продовольствия;89 Он считал, что армия побеждает ногами. Его девиз: «Активность, активность, быстрота».90-действие и скорость. Поэтому он не полагался на крепости как на средство обороны; он бы посмеялся над линией Мажино 1939 года. «Это аксиома, — сказал он в далеком 1793 году, — что сторона, которая остается за своей укрепленной линией, всегда терпит поражение»; и он повторил это в 1816 году.91 Следить за тем, когда противник разделит или растянет свою армию; использовать горы и реки для прикрытия и защиты движения своих войск; захватывать стратегические возвышенности, с которых артиллерия могла бы обстреливать поле; выбирать место сражения, позволяющее маневрировать пехоте, артиллерии и кавалерии; концентрировать свои силы — обычно быстрыми маршами — для того, чтобы столкнуться с превосходящими силами с той частью противника, которая находится слишком далеко от центра и не может быть вовремя усилена: таковы были элементы наполеоновской стратегии.

Окончательное испытание генерала — это тактика: расположение и маневрирование войск во время боя. Наполеон занимал позицию там, откуда он мог наблюдать за происходящим настолько, насколько позволяла его безопасность; а поскольку план операций и его быстрая корректировка в соответствии с поворотом событий зависели от его постоянного и сосредоточенного внимания, его безопасность была главным соображением, даже больше по мнению его войск, чем на практике; если он считал это необходимым, как при Арколе, он без колебаний подвергал себя опасности; и не раз мы читаем о людях, убитых на его стороне в месте его наблюдения. С такого пункта, через штаб конных санитаров, он передавал указания командующим пехотой, артиллерией и кавалерией; а те спешили обратно, чтобы держать его в курсе развития событий на каждом участке боя. В бою, считал он, солдаты приобретают свою ценность главным образом благодаря своей позиции и маневренности. Здесь же целью была концентрация — масса людей и шквальный огонь по определенной точке, предпочтительно флангу, противника, в надежде повергнуть эту часть в беспорядок, который распространится. «Во всех сражениях наступает момент, когда самые храбрые войска, приложив наибольшие усилия, чувствуют желание бежать…Две армии — это два тела, которые встречаются и пытаются напугать друг друга; наступает момент паники, и этот момент нужно обратить себе на пользу. Когда человек присутствовал при многих действиях, он без труда различает этот момент».92 Наполеон был особенно быстр, чтобы воспользоваться таким развитием событий или, если его собственные люди дрогнули, послать подкрепление или изменить свою линию действий в ходе сражения; это спасло для него день при Маренго. До 1812 года отступление не входило в его лексикон.

Вполне естественно, что человек, достигший такого мастерства в полководческом искусстве, должен был находить макабрический кайф в войне. Мы слышали, как он превозносил гражданских лиц над солдатами; при дворе он отдавал предпочтение государственным деятелям перед маршалами; а когда возникали конфликты между гражданским населением и военными, он регулярно принимал сторону гражданских лиц.93 Но он не мог скрыть ни от себя, ни от других, что на поле боя он испытывал удовольствие более острое, чем от управления. «В опасности есть радость», — говорил он, а Жомини признавался, что «любит азарт битвы»;94 Он был счастлив, когда видел массы людей, движущихся по его воле к действиям, которые меняли карту и решали историю. Он рассматривал свои кампании как ответные действия на атаки, но, по словам Буррьена, признавал: «Моя власть зависит от моей славы, а моя слава — от моих побед. Мое могущество пало бы, если бы я не поддерживал его новой славой и новыми победами. Завоевания сделали меня тем, кто я есть, и только завоевания могут поддерживать меня».95 Мы не можем полностью доверять враждебно настроенному Буррьену в отношении этого ключевого признания; но Лас Кейс, для которого Наполеон был рядом с Богом, цитирует его слова (12 марта 1816 года): «Я желал мировой империи, и, чтобы обеспечить ее, мне была необходима неограниченная власть».96

Был ли он, по выражению его врагов, «мясником»? Нам сообщают, что он набрал в свои армии в общей сложности 2 613 000 французов;97 из них около миллиона погибли на его службе.98 Беспокоила ли его эта резня? Он упоминал об этом в своих призывах к державам о мире; и нам говорят, что вид трупов в Эйлау довел его до слез.99 И все же, когда все закончилось и он взглянул на это дело в ретроспективе, он сказал Лас Кейсу: «Я командовал в сражениях, которые должны были решить судьбу целой армии, и не испытывал никаких эмоций. Я наблюдал за выполнением маневров, которые должны были стоить жизни многим из нас, и мои глаза оставались сухими».100 Предположительно, генерал должен утешать себя мыслью, что преждевременная смерть этих вырванных с корнем молодых людей была незначительным перемещением в пространстве и времени; разве они не закончились бы в любом случае, неясно, менее славно, без анестезии битвы и возмещения славы?

Тем не менее он, как и многие ученые (Ранке, Сорель, Вандал…), считал, что против него больше грешили, чем грешили; что он сражался и убивал в целях самообороны; что союзники поклялись свергнуть его как «сына революции» и узурпатора трона Бурбонов. Разве не предлагал он неоднократно мир и не получал отпор? «Я завоевывал только для своей защиты. Европа никогда не прекращала воевать против Франции, против ее принципов и против меня самого. Коалиция никогда не прекращала своего существования, ни тайно, ни открыто».101 При коронации он дал клятву сохранять «естественные границы» Франции; что бы сказала Франция, если бы он от них отказался? «Вульгарные люди не перестают обвинять во всех моих войнах мое честолюбие. Но были ли они по моему выбору? Не были ли они всегда обусловлены неизбежной природой вещей, борьбой между прошлым и будущим?»102 После бурных первых лет его всегда тяготило чувство, что, сколько бы побед он ни одержал, одно решающее поражение сведет их на нет и оставит его на милость врагов. Он отдал бы полмира за мир, но на своих условиях.

Можно сделать вывод, что до Тильзита (1807) и вторжения в Испанию (1808) Наполеон находился в обороне, а затем, пытаясь подчинить себе Австрию, затем Пруссию, затем Испанию, затем Россию и обеспечить континентальную блокаду, он навлек дополнительные войны на истощенную Францию и возмущенную Европу. Хотя он зарекомендовал себя как превосходный администратор, он отказался от государственных забот ради славы и экстаза войны. Он завоевал Францию как полководец и как полководец же ее и потерял. Его талант стал его судьбой.

V. ПРАВИТЕЛЬ

Став гражданским правителем, он никогда не забывал, что его готовили как генерала. Привычка руководить осталась, не позволяя, кроме как в Государственном совете, возражать или спорить. «С самого первого моего вступления в [государственную] жизнь я привык командовать; обстоятельства и сила моего характера были таковы, что, как только я получил власть, я не признавал никакого господина и не подчинялся никаким законам, кроме тех, которые создал сам».103 Мы видели, как в 1800 году он подчеркивал гражданскую форму своего правления, когда генералы замышляли сместить его; но в 1816 году он утверждал, что «в конечном счете, для того чтобы управлять, необходимо быть военным; править можно только в сапогах и шпорах».104 Таким образом, зорко уловив тайные и противоречивые идеалы французского народа, он объявил себя человеком мира и гением войны. Так относительная демократия консульства переросла в монархию империи и, наконец, в абсолютную власть. Последний из наполеоновских кодексов — Уголовный (1810) — представляет собой возврат к варварской суровости средневековых наказаний. Тем не менее в управлении государством он стал почти таким же блестящим, как и в сражениях. Он предсказывал, что его административные достижения затмят в памяти человечества его военные победы, а его кодексы станут более долговечным памятником, чем его стратегия и тактика (которые не имеют отношения к текущей войне). Он мечтал стать Юстинианом, а также Цезарем Августом своей эпохи.

За 3680 дней своего императорского правления (1804–14) он был в Париже только 955 раз,105 но за это время он переделал Францию. Когда он был дома, до 1808 года, он регулярно, дважды в неделю, председательствовал в Государственном совете; и тогда, по словам Лас Каса (он сам был его членом), «никто из нас не мог бы отсутствовать ради всего мира».106 Он много работал; в своем стремлении довести дело до конца он иногда вставал в три часа ночи, чтобы начать свой рабочий день. От своих административных помощников он ожидал почти того же. Они всегда должны были быть готовы предоставить ему точную и оперативную информацию по любому вопросу, входящему в их компетенцию; и он оценивал их по точности, порядку, готовности и адекватности их отчетов. Он не считал свой день законченным, пока не прочитывал меморандумы и документы, которые почти ежедневно поступали к нему из различных департаментов его правительства. Вероятно, он был самым информированным правителем в истории.

В крупные министерства он выбирал людей с первоклассными способностями, таких как Талейран, Годен и Фуше, несмотря на их беспокойную гордость; для остальных, и в целом для административных должностей, он предпочитал людей второго ранга, которые не задавали вопросов и не предлагали собственных мер; у него не было времени и терпения на подобные дискуссии; он полагался на собственное суждение, принимая на себя ответственность и риск. Он требовал от своих назначенцев клятвы верности не только Франции, но и себе; в большинстве случаев они с готовностью соглашались, чувствуя завораживающую силу его личности и величие его замыслов. «Я вызывал подражание, вознаграждал за любые заслуги и раздвигал границы славы».107 За свой метод подбора помощников он поплатился тем, что постепенно окружил себя слугами, которые редко осмеливались подвергать сомнению его взгляды, так что в конце концов его поспешности и гордыне не было никаких преград, кроме силы его внешних врагов. Коленкур в 1812 году был исключением.

Он был суров к подчиненным: строг к ним, не торопился хвалить, но был готов поощрить за исключительные заслуги. Он не верил в то, что они могут чувствовать себя уверенно; некоторая неопределенность в сроке службы должна побуждать их к усердию. Он не возражал ни против их связей, ни даже против некоторых сомнительных элементов в их прошлом, поскольку это давало ему возможность закрепить их хорошее поведение.108 Он использовал своих помощников до предела, а затем отпускал их на пенсию с щедрой пенсией и, возможно, каким-нибудь неожиданным дворянским титулом. Некоторые из них не дожили до этой развязки; Вильнев, потерпевший поражение при Трафальгаре, покончил с собой, не выдержав упреков. Наполеон недолго терпел протесты против своей суровости. «Сердце государственного деятеля должно быть в голове»;109 Он не должен позволять чувствам мешать политике; в управлении империей человек мало что значит — если только он не Наполеон. Возможно, он преувеличивал свою нечувствительность к личному обаянию, когда говорил: «Мне нравятся только те люди, которые мне полезны, и только до тех пор, пока они полезны»;110 Он продолжал любить Жозефину еще долго после того, как она стала помехой его планам. Конечно, он лгал по необходимости, как и большинство из нас; и, как большинство правительств, он подделывал свои военные сводки, чтобы поддержать общественный дух. Он изучал Макиавелли с карандашом в руке; аннотированный экземпляр «Князя» был найден в его карете при Ватерлоо. Он считал хорошим все, что способствовало достижению его целей. Он не ждал, пока Ницше выведет его «за пределы добра и зла» в «воле к власти»; поэтому Ницше назвал его «тем самым Ens realissimum» и единственным хорошим продуктом Революции. «Сильные — добрые, слабые — злые».111 сказал император. «Иосиф, — скорбел он, — слишком хорош, чтобы быть великим человеком»; но он любил его.

С этими взглядами, усвоенными на Корсике и на войне, было связано его часто повторяемое мнение о том, что людьми движет и ими можно управлять только интерес или страх.112 Так, год за годом, эти чувства становились рычагами его правления. В 1800 году, отправляя генерала Эдувиля подавлять восстание в Вандее, он посоветовал ему «в качестве полезного примера сжечь две или три большие коммуны (города), выбранные среди тех, чье поведение хуже всего». Опыт научил его [первого консула], что впечатляюще суровый поступок в тех условиях, с которыми вы столкнулись, является самым гуманным методом. Только слабость бесчеловечна».113 Он проинструктировал своих судебных ставленников выносить суровые приговоры. «Искусство полиции, — говорил он Фуше, — состоит в том, чтобы наказывать редко и сурово».114 Он не только нанял большой штат полицейских и детективов под началом Фуше или Ренье, но и организовал дополнительное тайное полицейское агентство, в обязанности которого входило помогать Фуше и Ренье и шпионить за ними, а также докладывать императору о любых антинаполеоновских настроениях, выраженных в газетах, театре, салонах или книгах. «Принц, — говорил он, — должен подозревать все».115 К 1804 году Франция стала полицейским государством. К 1810 году в стране появилось множество небольших Бастилий — государственных тюрем, в которых политические преступники могли быть «задержаны» по императорскому приказу, без регулярной судебной процедуры.116 Однако следует отметить, что у императора были моменты милосердия. Он помиловал многих, даже тех, кто замышлял его убийство,117 а иногда смягчал суровость судебного наказания.118 В декабре 1812 года, обращаясь к Коленкуру, он размышлял:

«Они считают меня суровым, даже жестокосердным. Тем лучше — мне не нужно оправдывать свою репутацию. Мою твердость принимают за черствость. Я не буду жаловаться, поскольку именно это мнение ответственно за царящий здесь порядок…Послушайте, Кауленкур, я человек. Что бы ни говорили некоторые, у меня тоже есть внутренности [ «кишки милосердия»], есть сердце — но сердце государя. Меня не трогают слезы герцогини, но страдания народа трогают меня».119

Несомненно, он был деспотом, часто просвещенным, часто поспешно абсолютным. Он признавался Лас Кейсу: «Государство — это я сам».120 Кое-что из его тирании можно было бы оправдать обычным контролем правительства над экономикой, театрами и публикациями нации во время войны. Наполеон объяснял свое всемогущество необходимостью трудного перехода от разнузданной свободы Революции после 1791 года к реконструирующему порядку Консульства и Империи. Он напомнил, что Робеспьер, а также Марат рекомендовали диктатуру как необходимую для восстановления порядка и стабильности во Франции, находящейся на грани распада как семьи, так и государства. Он считал, что не уничтожил демократию; то, что он заменил в 1799 году, было олигархией коррумпированных, безжалостных и беспринципных людей. Он уничтожил свободу масс, но эта свобода разрушала Францию насилием толпы и моральной свободой, и только восстановление и концентрация власти могли восстановить силу Франции как цивилизованного и независимого государства.

До 1810 года Наполеон мог считать, что он был верен второй цели Революции — равенству. Он поддерживал и распространял равенство всех перед законом. Он установил не невозможное равенство способностей и заслуг, а равенство возможностей для всех талантов, где бы они ни родились, развиваться в обществе, предоставляющем всем образование, экономические возможности и право на участие в политической жизни; возможно, эта «открытая карьера талантов» стала его самым долговечным подарком Франции. Он практически покончил с коррупцией в общественной жизни;121 Уже одно это должно обессмертить его. Он дал всем пример того, как человек может использовать себя в управлении, когда его не зовут на поле боя. Он переделал Францию.

Почему он потерпел неудачу? Потому что его хватка превысила его возможности, воображение преобладало над амбициями, а амбиции преобладали над телом, разумом и характером. Он должен был знать, что державы никогда не будут довольны тем, что Франция правит половиной Европы. Он добился заметного успеха, выведя Рейнскую Германию из феодализма в XIX веке, но ему, как и любому другому человеку того времени, было не под силу создать прочную федерацию на территории, давно разделенной на государства, каждое из которых имело свои ревнивые традиции, диалект, нравы, вероисповедание и правительство. Достаточно назвать эти разнообразные области от Рейна до Вислы, от Брюсселя до Неаполя, чтобы ощутить проблему: такие королевства или княжества, как Голландия, Ганновер, Вестфалия, Ганзейские города, Баден, Бавария, Вюртемберг, Иллирия, Венеция, Ломбардия, Папские государства, Две Сицилии — где он мог найти людей, достаточно сильных, чтобы управлять этими областями, облагать их налогами, наконец, вести их сыновей на войну против народов, более близких им, чем французы? Как он мог создать единство между этими сорока четырьмя дополнительными департаментами и восемьюдесятью шестью департаментами Франции, или между этими гордыми и выносливыми 16 миллионами новых жителей и этими гордыми и непостоянными 26 миллионами французов? Возможно, попытка была великолепной, но она наверняка была неудачной. В конце концов воображение победило разум; полиглотский колосс, стоявший на одной шаткой голове, рухнул обратно в различие, а укоренившаяся сила национального характера победила волю великого диктатора к власти.

VI. ФИЛОСОФ

И все же, когда воображение складывало крылья, он мог рассуждать наравне с самыми способными учеными из Французского и Египетского институтов. Хотя он не создал никакой формальной системы мышления, в которую можно было бы заключить вселенную, которая, казалось, ускользала от всех формул, его реалистичный ум быстро расправлялся с «идеологами», которые принимали идеи за факты и строили воздушные замки, не имеющие под собой фундамента в биологии и истории. Попробовав Лапласа и других ученых на административных должностях, он пришел к выводу: «С философом ничего не сделаешь».122 Однако он поощрял науки и рекомендовал историю. «Мой сын должен много изучать историю и размышлять над ней, — сказал он на острове Святой Елены, — ибо это единственная истинная философия».123

Религия была одной из областей, в которой идеологи плавали на пленке понятий, вместо того чтобы опираться на историю. Только логик, считал Наполеон, будет долго ломать голову над вопросом: «Существует ли Бог? Настоящий философ, изучивший историю, спросит, почему религия, которую так часто опровергают и высмеивают, всегда выживала и играла столь заметную роль в каждой цивилизации? Почему скептик Вольтер говорил, что если бы Бога не существовало, то его нужно было бы придумать?

Сам Наполеон потерял религиозную веру в раннем тринадцатилетнем возрасте. Иногда он жалел, что не сохранил ее: «Я представляю, что она должна дать большое и истинное счастье».124 Всем известна история о том, как во время поездки в Египет, услышав непочтительные рассуждения некоторых ученых, он бросил им вызов, указывая на звезды: «Вы можете говорить сколько угодно, господа, но кто создал все это?»125 Можно цитировать его за и против по этому и многим другим вопросам, поскольку со временем он менял свои взгляды и настроения, а мы склонны игнорировать их даты; однако какой вдумчивый человек в пятьдесят лет не отбросил догмы, которым клялся в юности, а в восемьдесят не улыбнется «зрелым» взглядам своего среднего возраста? В общем, Наполеон сохранил веру в разум, стоящий за физическим миром или в нем самом,126 но он отказывался от знания его характера и цели. «Все провозглашает существование Бога», — заключил он на острове Святой Елены,127 но «сказать, откуда я пришел, что я такое и куда я иду, выше моего понимания».128 Временами он говорил как материалист-эволюционист: «Все есть материя «129;129…человек — лишь более совершенное и лучше рассуждающее животное».130 «Душа не бессмертна; если бы она была бессмертной, то существовала бы еще до нашего рождения».131 131 «Если бы у меня была религия, я бы поклонялся солнцу, потому что именно солнце оплодотворяет все; оно — истинный бог земли».132 «Я бы верил в религию, если бы она существовала с начала мира. Но когда я читаю Сократа, Платона, Моисея или Мухаммеда, я больше не верю. Все это было придумано людьми».133

Но зачем они его придумали? Чтобы утешить бедных, — ответил Наполеон, — и чтобы они не убивали богатых. Ведь все люди рождаются неравными и становятся еще более неравными с каждым прогрессом в технологии и специализации; цивилизация должна вызывать, развивать, использовать и вознаграждать высшие способности, а также убеждать менее удачливых спокойно принять это неравенство наград и имущества как естественное и необходимое. Как это можно сделать? Учить людей тому, что такова воля Божья. «Я вижу в религии не тайну Воплощения, а тайну общественного устройства. Общество не может существовать без неравенства [вознаграждений и, следовательно,] собственности, неравенства, которое не может поддерживаться без религии… Должна быть возможность сказать бедным: «Такова воля Божья. В этом мире должны быть богатые и бедные, но в будущем, в вечности, будет иное распределение». «134 «Религия вносит в представление о рае идею уравнивания, которая спасает богатых от истребления бедными».135

Если все это правда, то ошибкой Просвещения было нападать на христианство, а революции — затруднять католическую проповедь. «Интеллектуальная [моральная?] анархия, которую мы переживаем, является результатом моральной [интеллектуальной?] анархии — исчезновения веры, отрицания принципов [убеждений], которые предшествовали».136 Возможно, по этой причине, а также в политических целях Наполеон восстановил католическую церковь в качестве «священной жандармерии [полиции] французской нации».*Он не считал, что новый союз обязывает его соблюдать десять заповедей; время от времени он отступал от них, но он платил священникам, чтобы они проповедовали их поколению, уставшему от хаоса и готовому вернуться к порядку и дисциплине. Большинство родителей и учителей были рады помощи религиозной веры в воспитании и обучении детей, чтобы противопоставить природному анархизму молодежи моральный кодекс, основанный на религиозном и сыновнем благочестии и представляемый как исходящий от всемогущего Бога, следящего за каждым поступком, грозящего вечными карами и предлагающего вечные награды. Большинство представителей правящего класса были благодарны за образовательный процесс, в результате которого общество научилось принимать как естественное и неизбежное неравенство способностей и имущества. Старая аристократия была оправдана тем, что очищала свое богатство манерами и изяществом; была создана новая аристократия, а революция на целое поколение приглушила ее голос и спрятала оружие.

В этом возрожденном обществе брак и материнство должны были быть заново освящены, а в качестве их основы и цели должна была быть восстановлена собственность, а не романтическая любовь. Любовь, порожденная физическим влечением юноши и девушки, — это случайность гормонов и совпадений; основывать прочный брак на таком бессистемном и преходящем условии нелепо; это une sottise faite à deux — «глупость, совершенная в паре».138 Многое из этого искусственно навеяно романтической литературой; вероятно, это исчезло бы, если бы мужчины были неграмотными. «Я твердо убежден, что [романтическая] любовь приносит больше вреда, чем пользы, и что было бы благословением… если бы она была изгнана» как причина для объединения мужчины и женщины в пожизненном предприятии по воспитанию детей, приобретению и передаче собственности. «Брак должен быть запрещен лицам, которые знают друг друга менее шести месяцев».139

Наполеон придерживался магометанского взгляда на брак: его назначение — производить обильное потомство в условиях свободы для мужчины и защиты для верной и послушной жены. Церемония бракосочетания, хотя она и может быть гражданской, должна быть торжественной и церемониальной, чтобы подчеркнуть взятое на себя обязательство.14 °Cупруги должны спать вместе; это «оказывает исключительное влияние на супружескую жизнь, гарантирует положение жены и зависимость мужа, сохраняет близость и нравственность»;141 Наполеон следовал этому старому обычаю до тех пор, пока не решил развестись.

Однако даже верной жены мужчине недостаточно. «Я считаю нелепым, что мужчина не может иметь более одной законной жены. Когда она беременна, это все равно, как если бы у мужчины вообще не было жены».142 Многоженство лучше, чем развод или прелюбодеяние. Не должно быть разводов после десяти лет брака. Женщине должен быть разрешен только один развод, и в течение пяти лет после этого ей не разрешается вступать в новый брак.143 Прелюбодеяние со стороны мужа не должно быть достаточным основанием для развода, если только нет дополнительного обстоятельства, что муж держит свою наложницу под одной крышей с женой.144 «Когда муж совершает акт неверности по отношению к жене, он должен признаться ей в этом и раскаяться в своем поступке; тогда все следы вины стираются. Жена гневается, прощает и примиряется с ним; часто она даже выигрывает от этого. Но с неверностью жены дело обстоит иначе. Хорошо, если она признается и раскаивается, но кто знает, не осталось ли что-то еще» в ее разуме или чреве? «Поэтому она не должна и не может прийти к взаимопониманию с ним».145 (Но он дважды простил Жозефину).

Он защищался от женского очарования, придерживаясь магометанского взгляда на женщин. «Мы слишком хорошо относимся к женщинам и тем самым все испортили. Мы сделали все неправильно, возвысив их до своего уровня. Воистину, восточные народы имеют больше ума и здравого смысла, чем мы, объявляя жену фактической собственностью мужа. На самом деле природа сделала женщину нашей рабыней…Женщина дана мужчине, чтобы рожать ему детей;…следовательно, она — его собственность, подобно тому как фруктовое дерево — собственность садовника».146

Все это настолько примитивно (и настолько противоречит биологии, где самка обычно является доминирующим полом, а самец — подсобным поставщиком пищи, иногда съедаемым), что мы с радостью примем уверения Лас Кейса в том, что все это было игривой бравадой или мечтой военного о бесконечных призывниках, вытекающих из плодородных утроб; но это вполне соответствовало взглядам любого корсиканского кондотьера. Кодекс Наполеона настаивал на абсолютной власти мужа над женой и над ее имуществом как на необходимости общественного порядка. «Я всегда считал, — писал Наполеон Жозефине в 1807 году, — что женщина создана для мужчины, а мужчина — для страны, семьи, славы и чести».147 На следующий день после взаимной резни, известной как битва при Фридланде (14 июня 1807 года), Наполеон разработал программу строительства школы в Экуэне «для девочек, которые потеряли своих матерей, и чьи люди слишком бедны, чтобы воспитывать их должным образом».

Чему должны учить девочек в Экуэне? Вы должны начать с религии во всей ее строгости… От образования мы требуем не того, чтобы девочки думали, а того, чтобы они верили. Слабость женского мозга, неустойчивость их идей… их потребность в вечной покорности… все это может быть удовлетворено только религией… Я хочу, чтобы это место производило не женщин очарования, а женщин добродетели; они должны быть привлекательны, потому что у них высокие принципы и горячие сердца, а не потому, что они остроумны или забавны… Кроме того, девочки должны быть обучены письму, арифметике и элементарному французскому языку;… немного истории и географии;… но не латыни… Они должны научиться выполнять все виды женской работы… За единственным исключением директора, все мужчины должны быть исключены из школы… Даже садоводством должны заниматься женщины».148

Политическая философия Наполеона была столь же бескомпромиссной. Поскольку все люди рождаются неравными, неизбежно, что большинство мозгов окажется в меньшинстве людей, которые будут управлять большинством с помощью оружия или слов. Поэтому утопии равенства — утешительные мифы слабых, анархистские крики о свободе от законов и правительства — заблуждения незрелых и самодержавных умов, а демократия — игра сильных, используемая ими для сокрытия своего олигархического правления.149 На самом деле Франции пришлось выбирать между наследственным дворянством и правлением предпринимательского класса. Итак, «среди народов и в революциях аристократия существует всегда. Если вы попытаетесь избавиться от нее, уничтожив дворянство, она немедленно восстановится среди богатых и влиятельных семей третьего сословия. Уничтожьте ее там, и она выживет и найдет убежище среди лидеров рабочих и народа».150 «Демократия, если бы она была разумной, ограничилась бы предоставлением каждому равной возможности конкурировать и получать».151 Наполеон утверждал, что добился этого, сделав карьеру открытыми для талантов во всех областях; однако он допускал множество отклонений от этого правила.

Он несколько неоднозначно относился к революциям. Они высвобождают неистовые страсти толпы, поскольку «коллективные преступления никого не обвиняют».152 и «никогда не бывает революции без террора».153 «Революции — истинная причина обновления общественных обычаев».154 но в целом (заключал он в 1816 году) «революция — одно из величайших зол, которые могут постигнуть человечество. Это бич поколения, в котором она произошла; и все преимущества, которые она дает, не могут компенсировать страдания, которыми она омрачает жизнь тех, кто в ней участвует».155

Он предпочитал монархию всем другим формам правления, даже отстаивал наследственную царскую власть (то есть свою собственную) против сомнений, высказанных царем Александром.156 «Больше шансов получить хорошего государя по наследству, чем по избранию».157 Люди счастливее при таком стабильном правительстве, чем при свободной демократии. «В обычные и спокойные времена каждый человек имеет свою долю счастья: сапожник в своей лавке так же доволен, как король на своем троне; солдат не менее счастлив, чем генерал».158

Его политическим идеалом была федерация европейских, или континентальных, государств, управляемых в своих внешних отношениях из Парижа как «столицы мира». В этой «Европейской ассоциации» все государства, входящие в ее состав, будут иметь одинаковые деньги, вес, меру и основные законы, без политических барьеров для путешествий, транспорта и торговли.159 Когда Наполеон добрался до Москвы в 1812 году, он думал, что на пути к осуществлению его мечты останется только справедливый мир с Александром. Он недооценил центробежную силу национальных различий; но, возможно, он был прав, полагая, что если Европа и достигнет единства, то не с помощью призывов к разуму, а путем навязывания превосходящей силы, сохраняющейся на протяжении жизни целого поколения. Война будет продолжаться, но, по крайней мере, она будет гражданской.

Приближаясь к своему концу, он задавался вопросом, был ли он свободным и творческим агентом или беспомощным орудием некой космической силы. Он не был фаталистом, если под этим подразумевается тот, кто верит, что его успех или неудача, здоровье или болезнь, характер его жизни и момент смерти были определены некой скрытой силой, независимо от того, что он сам решил сделать;160 Не был он и детерминистом в том смысле, что верит в то, что каждое событие, включая каждый его выбор, идею или поступок, определяется совокупностью всех сил и историей прошлого. Но он неоднократно говорил о «судьбе» — центральном потоке событий, частично поддающемся человеческой воле, но в основном непреодолимом, как вытекающем из внутренней природы вещей. Иногда он говорил о своей воле как о достаточно сильной, чтобы остановить или отклонить этот поток: «Я всегда мог навязать судьбе свою волю».161 Слишком неуверенный в себе, чтобы быть последовательным, он также сказал: «Я завишу от событий. У меня нет воли; я жду всего от событий».162-как они исходят из своего источника. «Чем больше человек», то есть чем выше его власть, «тем меньше у него свободы воли» — тем больше и сильнее будут силы, воздействующие на него. «Человек зависит от обстоятельств и событий. Я — величайший раб среди людей; мой господин — природа вещей».163 Свои переменчивые настроения он объединил в горделивом представлении о себе как об орудии судьбы — то есть природы вещей, определяющей ход и конец событий. «Судьба побуждает меня к цели, о которой я не знаю. Пока эта цель не достигнута, я неуязвим, неприступен» — как несущийся по течению. «Когда судьба выполнит свое предназначение во мне, достаточно будет мухи, чтобы уничтожить меня».164 Он чувствовал себя связанным с судьбой, великолепной, но опасной; гордость и обстоятельства гнали его вперед; «судьба должна быть исполнена».165

Как и все мы, он часто думал о смерти, и у него были настроения, защищающие или размышляющие о самоубийстве. В юности он считал, что самоубийство — последнее право каждой души; в пятьдесят один год он добавил: «Если его смерть никому не причинит вреда».166 Он не верил в бессмертие. «Нет никакого бессмертия, кроме памяти, которая остается в умах людей… Прожить без славы, не оставив следов своего существования, значит не жить вовсе».167

VII. КЕМ ОН БЫЛ?

Был ли он французом? Только по воле времени; в остальном он не был французом ни телом, ни умом, ни характером. Он был невысокого роста, а позже — дородным; черты его лица были скорее суровыми римскими, чем яркими галльскими; ему не хватало веселья и грации, юмора и остроумия, утонченности и манер культурного француза; он стремился скорее доминировать в мире, чем наслаждаться им. Ему было трудно говорить по-французски, и он сохранял иностранный акцент до 1807 года;168 Он охотно говорил по-итальянски, и казалось, что в Милане он чувствует себя как дома, а не как в Париже. В нескольких случаях он выражал неприязнь к французскому характеру. «Император, — сообщал Лас Касес, — очень много говорил о нашем непостоянном, переменчивом и изменчивом нраве. «Все французы, — сказал он, — неспокойны и склонны к буйству… Франция слишком любит перемены, чтобы какое-либо правительство могло выдержать их»».169

Он часто говорил о своей любви к Франции — с акцентом человека, не уверенного в себе. Он обижался, когда его называли «корсиканцем»; «Я хотел быть абсолютно французским»;170 «Самое благородное звание в мире — родиться французом».171 Но в 1809 году он открыл Родереру, что он имел в виду, говоря о своей любви к Франции: «У меня есть только одна страсть, одна любовница, и это Франция. Я сплю с ней. Она никогда не была мне неверна. Она омывает меня своей кровью и сокровищами. Если мне нужно 500 000 человек, она дает их мне».172 Он любил ее, как скрипач может любить свою скрипку, как инструмент, мгновенно откликающийся на его удар и волю. Он натягивал струны этого инструмента до тех пор, пока они не лопнули, причем почти все сразу.

Был ли он «сыном Революции»? Так иногда называли его союзники; но под этим они подразумевали, что он унаследовал вину за преступления Революции и продолжил ее отречение от Бурбонов. Сам он неоднократно говорил, что положил конец Революции — не только ее хаосу и насилию, но и ее претензиям на демократию. Он был сыном Революции в той мере, в какой сохранил освобождение крестьян, свободное предпринимательство, равенство перед законом, карьеру, открытую для талантов, и стремление защищать естественные границы. Но когда он сделал себя пожизненным консулом, а затем императором, когда он покончил со свободой слова и печати, сделал католическую церковь партнером правительства, использовал новые Бастилии и благоволил к старой и новой аристократии — тогда, конечно, он перестал быть сыном Революции. Во многом он оставался таковым в завоеванных землях; там он покончил с феодализмом, инквизицией и священническим контролем над жизнью; туда он принес свой Кодекс и некоторые лучи Просвещения. Но, опустив эти государства, он дал им королей.

Справедливо ли его, вопреки его воле, называли «корсиканцем»? Только по его семейной преданности, по его боевому чутью, по его страстной защите Франции против ее врагов; но ему не хватало корсиканского духа вражды, а его чтение философов далеко отдалило его от средневекового католицизма его родного острова. Он был корсиканцем по крови, французом по воспитанию и итальянцем почти во всем остальном.

Да, после всех попыток ответить на них мы должны вернуться к Стендалю и Тейну и сказать, что Наполеон был кондотьером итальянского Возрождения, сохранившим форму и тип благодаря изоляции, вражде и войнам Корсики. Он был Чезаре Борджиа с вдвое большим умом, Макиавелли с вдвое меньшей осторожностью и в сто раз большей волей. Он был итальянцем, которого Вольтер сделал скептиком, уловки выживания во время революции — тонким, ежедневная дуэль французских интеллектуалов — острым. В нем проявились все качества Италии эпохи Возрождения: художник и воин, философ и деспот; единый в инстинктах и целях, быстрый и проницательный в мыслях, прямой и непреодолимый в действиях, но не способный остановиться. За исключением этого жизненно важного недостатка, он был лучшим в истории мастером контролируемой сложности и координированной энергии. Токвиль хорошо сказал: он был настолько велик, насколько может быть велик человек без добродетели, и настолько мудр, насколько может быть мудр человек без скромности. Тем не менее он не вышел за пределы вероятности, предсказав, что мир не увидит подобных ему в течение многих веков.

ГЛАВА XI. Наполеоновская Франция 1800–1815

I. ЭКОНОМИКА

Хотя Наполеон и вырос солдатом, он хорошо понимал экономические реалии, от которых зависит судьба семьи, недра культуры, сила и слабость государства. В целом, несмотря на тягу к регулированию, он стоял на стороне свободного предпринимательства, открытой конкуренции и частной собственности. Он не обращал особого внимания на социалистические планы Шарля Фурье и других деятелей по общинному производству товаров и справедливому распределению продукта. Он был уверен, что в любом обществе более способное меньшинство вскоре будет управлять большинством и поглощать большую часть богатства; кроме того, вдохновение коммунистического идеала не сможет надолго занять место дифференцированного вознаграждения в примирении людей с трудом; по откровенному анализу, «именно голод заставляет мир двигаться».1 Кроме того, общинная собственность — это вечный соблазн небрежности. «В то время как индивидуальный владелец, лично заинтересованный в своей собственности, всегда бодрствует и воплощает свои планы в жизнь, общинный интерес по своей природе сонный и непродуктивный, потому что индивидуальное предпринимательство — это вопрос инстинкта, а общинное предпринимательство — вопрос общественного духа, который встречается редко».2 Поэтому он открыл все двери, все карьеры для всех людей, независимо от их состояния и происхождения; и до последних лет его правления Франция наслаждалась процветанием, которое принесло мир всем классам; безработицы не было,3 не было ни безработицы, ни политических бунтов. «Никто не заинтересован в свержении правительства, в котором заняты все достойные».4

Наполеон исходил из того, что «финансы государства, основанные на хорошей системе сельского хозяйства, никогда не терпят краха».5 Контролируя все и ничего не упуская из виду, он следил за тем, чтобы защитные тарифы, надежное финансирование и хорошо налаженное транспортное сообщение по дорогам и каналам побуждали крестьян к постоянному труду, покупке земли, обработке все новых и новых ее участков и обеспечению крепкими молодыми людьми его армий. Многие французские крестьяне были издольщиками или наемными работниками, но полмиллиона из них к 1814 году владели акрами земли, которые они засевали. Одна английская леди, путешествовавшая по Франции в том году, описывала крестьян как людей, наслаждающихся процветанием, неизвестным их классу нигде в Европе.6 Эти землепашцы смотрели на Наполеона как на живую гарантию своих титулов и оставались верны ему до тех пор, пока их земли не зачахли в отсутствие их сыновей, призванных в армию.

Промышленность также была предметом первостепенного интереса Наполеона. Он обязательно посещал фабрики, интересовался процессами и продукцией, ремесленниками и управляющими. Он стремился поставить науку на службу промышленности. Он организовал промышленные выставки — в 1801 году в Лувре, а в 1806 году под огромными шатрами на площади Инвалидов. Он организовал Школу искусств и ремесел и награждал изобретателей и ученых. В 1802 году были проведены эксперименты с паровым двигателем на барже в канале под Парижем; их успех не был убедительным, но они подстегнули дальнейшие усилия. В 1803 году Роберт Фултон предложил план применения паровой энергии в судоходстве; Наполеон передал его в Национальный институт, где после двух месяцев экспериментов он был отвергнут как неосуществимый. Французская промышленность развивалась медленнее, чем британская: у нее было меньше рынков, меньше капитала и меньше машин. Однако в 1801 году Жозеф-Мари Жаккард выставил свой новый аппарат для ткачества; в 1806 году французское правительство купило изобретение и распространило его; французская текстильная промышленность стала конкурентоспособной по сравнению с британской. Шелковая промышленность в Лионе, которая в 1800 году имела 3500 ткацких станков, в 1808 году использовала 10 720;7 а в 1810 году один текстильный предприниматель использовал на своих фабриках одиннадцать тысяч рабочих.8 Тем временем французские химики продолжали бороться с британским исключением сахара, хлопка и индиго, производя сахар из свеклы, красители из ковыля и постельное белье, превосходящее хлопок;9 Кроме того, они превращали картофель в бренди.

Наполеон помогал французской промышленности защитными тарифами и Континентальной блокадой, помогал преодолевать финансовые трудности с помощью кредитов на льготных условиях, открывал новые рынки для французских товаров в своей расширяющейся империи и восполнял недостаток рабочих мест за счет масштабных общественных работ. Некоторые из них были памятниками славы Наполеона и его армий, такие как Вандомская колонна, Мадлен, триумфальные арки Каррузель и Этуаль; некоторые были военными укреплениями или сооружениями, такими как крепость, дамба и порт Шербур; Некоторые были утилитарными сооружениями, художественно оформленными, например, Биржа, Банк Франции, Главный почтамт, Театр Одеона, даже Залы Блеска или Вина — величественные империи кукурузы или вина (1811). Некоторые из них помогали сельскому хозяйству, например, осушению болот, другие — транспорту и торговле. Сюда можно отнести открытие новых улиц в Париже, таких как Риволи, де Кастильоне, де ла Пэ, и двух миль набережных, таких как набережная д'Орсэ, вдоль Сены; что еще более важно, 33 500 миль новых дорог во Франции и бесчисленные мосты, включая Пон д'Аустерлиц и д'Иена в Париже; добавьте углубление русел рек и расширение великолепной системы каналов Франции. Были прорыты крупные каналы, соединившие Париж с Лионом, а также соединившие Лион со Страсбургом и Бордо. Наполеон пал до того, как были завершены две другие системы: каналы, связывающие Рейн с Дунаем и Роной, и связывающие Венецию с Генуей.10

Рабочим, которые рыли каналы, возводили триумфальные арки и обслуживали фабрики, не разрешалось устраивать забастовки или создавать профсоюзы, чтобы добиваться улучшения условий труда или повышения зарплаты. Однако правительство Наполеона следило за тем, чтобы зарплата не отставала от цен, чтобы булочники, мясники и фабриканты находились под контролем государства, и чтобы — особенно в Париже — товары первой необходимости были в изобилии. До последних лет правления Наполеона зарплата росла быстрее, чем цены, и пролетариат, скромно участвуя в общем процветании и гордясь победами Наполеона, стал более патриотичным, чем буржуазия. Он почти не слушал буржуазных либералов, таких как мадам де Сталь или Бенжамен Констан, проповедовавших свободу.

Тем не менее, источники и голоса недовольства были. По мере того как свободное предпринимательство постепенно обогащало умных, некоторые люди осознали, что равенство увядает в условиях свободы и что правительство laissez-faire позволяет концентрации богатства лишать половину населения плодов изобретений и благ цивилизации. В 1808 году Франсуа-Мари Фурье опубликовал свою «Теорию четырех движений и всеобщего предназначения» — первый классик утопического социализма. Он предлагал недовольным существующей организацией промышленности объединиться в кооперативные общины (фаланги), каждая из которых состояла бы из четырехсот семей, живущих вместе в фаланстере, или общем здании; все члены должны проводить часть рабочего дня в сельском хозяйстве (коллективно организованном), часть — в домашнем или групповом производстве, часть — в отдыхе или культурных занятиях; каждый человек должен выполнять разнообразную работу и время от времени менять свое занятие; каждый человек должен в равной степени участвовать в продукции или прибыли фаланги; в каждой фаланге должны быть общественный центр, школа, библиотека, гостиница и банк. Этот план вдохновил идеалистов в обоих полушариях, и Брук-Фарм, расположенный недалеко от Бостона, стал лишь одной из нескольких утопических общин, которые вскоре были разрушены природным индивидуализмом людей.

Сам Наполеон не очень любил капитализм. Он называл американцев «простыми торговцами», которые «вкладывают всю свою славу в зарабатывание денег».11 Он поощрял французскую торговлю, умножая и поддерживая все пути сообщения и торговли, а также снабжая ее деньгами и обеспечивая стабильность; но он препятствовал ей тысячами и одним предписанием континентальной блокады. Наконец, поддавшись жалобам, он выдал (1810–11 гг.) лицензии на экспорт некоторых товаров в Британию и на импорт сахара, кофе и других иностранных товаров. Он взимал плату за эти лицензии, и в их выдаче было много фаворитизма и коррупции.12 Мелкие торговцы жили во Франции лучше, чем оптовые купцы, так как промышленность развивалась; магазины были заполнены до отказа по мере развития сельского хозяйства, промышленности и транспорта; на улицах расцветали красочные бутики; но крупные портовые города — Марсель, Бордо, Нант, Гавр, Антверпен и Амстердам — приходили в упадок, и купцы выступали против Наполеона и его блокады.

Наибольшего успеха как администратор он добился в области финансов. Как ни странно, его войны до 1812 года обычно приносили больше прибыли, чем стоили; он возлагал на своих врагов ответственность за начало боевых действий, а когда побеждал их, то взимал высокие гонорары, а старые мастера — за урок. Часть этой добычи он держал под своим личным контролем в качестве экстраординарного домена. В 1811 году он хвастался, что в пещерах Тюильри у него хранится 300 000 000 золотых франков.13 Он использовал этот фонд для облегчения бремени в казначействе, для исправления опасных поворотов на фондовом рынке, для финансирования общественных работ или муниципальных улучшений, для вознаграждения сигнальных служб, для поощрения художников и писателей, для спасения попавшей в затруднительное положение промышленности, для подкупа друзей или врагов, а также для оплаты своей тайной полиции. Оставалось достаточно средств, чтобы подготовиться к следующей войне и удержать налоги гораздо ниже уровня, который был при Людовике XVI или во время Революции.14

«До 1789 года, — говорит Тэн, — крестьянин-собственник платил со 100 франков чистого дохода 14 сеньору, 14 духовенству, 53 государству, а себе оставлял только 18 или 19; после 1800 года он ничего не платит из своих 100 франков дохода ни сеньору, ни духовенству; он платит мало государству, только 25 франков коммуне и департаменту, а 70 оставляет себе».16 До 1789 года рабочий, работающий по найму, тратил на уплату налогов от двадцати до тридцати девяти рабочих дней в году; после 1800 года — от шести до девятнадцати дней. «Благодаря почти полному освобождению [от налогов] тех, у кого нет собственности, бремя прямого налогообложения почти полностью ложится на тех, кто владеет собственностью».16 Однако существовало множество «чрезвычайно умеренных» косвенных налогов или налогов с продаж, которые ложились на всех людей в равной степени и поэтому были тяжелее для бедных, чем для богатых. К концу имперского режима расходы на войну значительно превысили ее отдачу; налоги и цены выросли, а общественное недовольство распространилось.

Финансовый кризис 1805 года заставил Наполеона реорганизовать Банк Франции, который был создан в 1800 году под частным управлением. Пока он боролся за свою политическую жизнь при Маренго, группа спекулянтов во главе с Габриэлем-Жюльеном Овраром получила контроль над армейскими поставками. Столкнувшись с трудностями, они обратились в банк за значительным займом; чтобы получить эти деньги, банк с разрешения казначейства выпустил собственные банкноты в качестве законной валюты; они не получили признания в финансовых операциях и упали до девяноста процентов от номинальной стоимости; компании и банку грозило банкротство. По возвращении в Париж Наполеон спас банк за счет части репараций, полученных от Австрии, но настоял на том, чтобы впредь он находился «под контролем государства, но не слишком». 22 апреля 1806 года он передал его под управление губернатора и двух вице-губернаторов, назначенных правительством, и пятнадцати регентов, выбранных акционерами. Новый Банк Франции открыл филиалы в Лионе, Руане и Лилле и начал долгую карьеру служения французской экономике и государству. Правительство по-прежнему владеет лишь меньшинством акций банка.

Наполеон не испытывал особого уважения к тем, кто занимался поставками для его армии и министерств. Он считал само собой разумеющимся, что каждый подрядчик завышает свои счета, а некоторые из них предлагают некачественные материалы по первоклассным ценам. Он поручал своим ставленникам строго проверять все предъявляемые им счета, а иногда делал это и сам. «Все подрядчики, — говорил он Буррьену, — все агенты по снабжению — жулики…Они владеют миллионами, живут в наглой роскоши, в то время как мои солдаты не имеют ни хлеба, ни обуви. Я этого больше не потерплю!»17В 1809 году в Вене он получил жалобы на дефектное обмундирование и снаряжение, проданное его армии; он приказал провести расследование, которое показало, что подрядчики получили большую неправомерную прибыль на этих продажах; он приказал провести военный суд, который приговорил растратчиков к смерти. Были предприняты все меры, чтобы спасти их, но Наполеон отказался от помилования, и приговор был приведен в исполнение.18

В общем и целом, враждебные критики согласны,19 первые тринадцать лет правления Наполеона принесли Франции величайшее процветание, которое она когда-либо знала. Когда в 1805 году Лас Казес, титулованный и прощенный эмигрант, вернулся из поездки по шестидесяти департаментам, он сообщил, что «ни в один период своей истории Франция не была более могущественной, более процветающей, лучше управляемой и более счастливой» 20.20 В 1813 году граф де Монталиве, министр внутренних дел, утверждал, что это продолжающееся процветание было вызвано «подавлением феодализма, титулов, мортир и монашеских орденов;… более равномерным распределением богатства, ясностью и упрощением законов».21 В 1800 году население Франции составляло около 28 миллионов человек, в 1813 году — 30 миллионов. Это не кажется поразительным приростом, но если бы такие же темпы роста (даже без увеличения) продолжались до 1870 года, племянник Наполеона имел бы 50 миллионов человек, чтобы ответить на вызов бисмарковской Германии.

II. УЧИТЕЛЯ

Мы видели, как Наполеон во время своего консульства пытался придать новый порядок и стабильность постреволюционной Франции с помощью Кодекса гражданского права и Конкордата о мире и сотрудничестве между его правительством и традиционной религией народа. К этим созидательным силам он предложил добавить третью, реорганизовав систему образования Франции. «Из всех социальных двигателей школа, вероятно, наиболее эффективна, поскольку она оказывает три вида влияния на молодые жизни, которые она охватывает и направляет: одно — через учителя, другое — через совместное ученичество, и последнее — через правила и предписания».22 Он был убежден, что одной из причин разрушения правопорядка во время революции стала неспособность создать в условиях жизненных и смертельных конфликтов того времени систему образования, адекватно заменяющую ту, которую ранее поддерживала церковь. Были разработаны великолепные планы, но для их реализации не нашлось ни денег, ни времени; начальное образование было оставлено священникам и монахиням, либо светским школьным учителям, которых родители или коммуны содержали чуть ли не на голодном пайке; среднее образование едва выжило в лицеях, где читались курсы естественных наук и истории, а формированию характера уделялось совсем немного внимания. Наполеон рассматривал государственное образование в политических терминах: его функция заключалась в подготовке умных, но послушных граждан. «Создавая корпус учителей, — говорил он с необычной для правительств откровенностью, — я преследую главную цель — обеспечить средства для формирования политических и моральных взглядов…Пока человек растет, не зная, быть ли ему республиканцем или монархистом, католиком или иррелигиозным, государство никогда не сформирует нацию; оно будет покоиться на смутных и неопределенных основаниях; оно будет постоянно подвержено беспорядку и переменам».23

Восстановив связь церкви с правительством, он разрешил полумонашеским организациям, таким как «Братья христианских школ» (Frères des Ecoles Chrétiennes), заниматься начальным обучением, а монахиням — обучать зажиточных девочек; но он отказал иезуитам в возвращении во Францию. Тем не менее, он восхищался их строгой организацией в качестве преданной гильдии учителей. «Главное, — писал он (16 февраля 1805 г.), — это педагогический орган, подобный тем, что были у иезуитов в старину».24 «Когда я был с ним, — вспоминал Буррьенн, — он часто говорил мне, что необходимо, чтобы все школы, колледжи и другие учреждения для общественного обучения были подчинены военной дисциплине».25 В записке 1805 года Наполеон предлагал «создать педагогический орден, если все управляющие, директора и профессора в империи будут подчиняться одному или нескольким начальникам, подобно генералам, провинциалам и т. д. у иезуитов», и если будет установлено правило, что никто не сможет занять более высокую должность в организации, если не пройдет через различные низшие ступени. Желательно также, чтобы учитель не женился или откладывал брак «до тех пор, пока не получит достаточное положение и доход… чтобы содержать семью».26

Годом позже (10 мая 1806 года) Антуан-Франсуа де Фуркруа, генеральный директор народного просвещения, добился от Легислатурного корпуса временного указа о том, что «под именем Императорского университета будет учрежден орган, которому будет поручено исключительно преподавание во всей империи». (Парижский университет, основанный около 1150 года, был ликвидирован революцией в 1790 году). Этот новый университет должен был стать не просто объединением различных факультетов — теологии, права, медицины, естественных наук и литературы; он должен был стать единственным производителем учителей для средних школ Франции и включать всех своих выпускников, живущих и преподающих. Эти «лицеи» должны были быть созданы в одном или нескольких городах каждого департамента, с учебной программой, сочетающей классические языки и литературу с естественными науками; они должны были финансироваться муниципалитетом, но все их преподаватели должны были быть выпускниками университета; никто не мог быть продвинут на более высокую должность, если он ранее не занимал нижестоящие,27 и не подчинялся начальству, как солдат подчиняется офицеру. Чтобы убедить французскую молодежь вступить на эту беговую дорожку, Наполеон выделил 6400 стипендий, получатели которых обязывались посвятить себя профессии учителя и обещали отложить брак по крайней мере до двадцатипятилетнего возраста. В качестве конечной награды они должны были «иметь перед собой ясную перспективу подняться до высших должностей в государстве».28 «Все это, — сказал Наполеон Фуркруа, — только начало; со временем мы сделаем больше и лучше».29

С его точки зрения, он поступил лучше, восстановив (1810 г.) в качестве филиала университета Нормальную школу, где избранные студенты, живущие в условиях военной дисциплины, получали специальную подготовку под руководством престижного факультета, включавшего таких мастеров, как Лаплас, Лагранж, Бертолле и Монж. К 1813 году все преподаватели колледжей должны были быть выпускниками Нормальной школы; наука стала преобладать над классикой в учебном плане колледжей и задавать интеллектуальный тон образованной Франции. Политехническая школа, основанная во время революции, была преобразована в военную академию, где физические науки стали слугами войны. Несколько провинциальных университетов пережили военную зачистку императора, а частным колледжам было разрешено работать по лицензии и на периодических экзаменах в университете. По мере ослабления авторитарных настроений отдельным преподавателям было разрешено использовать университетские залы для чтения специальных курсов, а студентам — посещать их по своему усмотрению.

На вершине интеллектуальной пирамиды находился Национальный институт Франции. Французская академия, подавленная в 1793 году, была восстановлена в 1795 году в качестве класса II нового Института. Наполеон гордился своим членством в Институте, но, когда в 1801 году его морально-политическая секция взяла на себя смелость рассуждать о том, как должно управляться правительство, он приказал графу Луи-Филиппу де Сегюру «передать Второму классу Института, что я не допущу, чтобы на его заседаниях рассматривались политические темы».30 В Институте тогда было много старых бунтарей, верных Просвещению и Революции, которые в частном порядке смеялись или плакали над официальным восстановлением католической церкви. Кабанис и Дестют де Траси использовали слово «идеология» для изучения формирования идей; Наполеон называл этих психологов и философов «идеологами» — людьми, слишком погруженными в идеи и упивающимися разумом, чтобы воспринимать и понимать реалии жизни и истории. Эти интеллектуалы, распространяющие свои идеи через бесчисленные публикации, были, по его мнению, препятствием на пути к хорошему правительству. «Люди, которые хорошо пишут и красноречивы, — говорил он, — не имеют твердости суждений».31 Он предостерегал своего брата Джозефа, в то время (18 июля 1807 года) правившего Неаполем: «Ты слишком много живешь с литераторами». Что касается интеллектуалов, шумевших в салонах, то «я отношусь к ученым и умникам так же, как к кокетливым женщинам; их следует посещать и с ними разговаривать, но никогда не выбирать себе жену из числа таких женщин или министра из числа таких мужчин».32

23 января 1803 года он реорганизовал Институт в четыре класса, опустив морально-политическую категорию. Класс I, который он ценил больше всего, должен был изучать науки. Среди шестидесяти его членов были Адриан Лежандр, Монж, Био, Бертолле, Гей-Люссак, Лаплас, Ламарк, Жоффруа Сент-Илер и Кювье. II класс, состоявший из сорока членов, занимался языком и литературой Франции; он заменил старую Французскую академию и возобновил работу над «Словарем»; в него входили старый поэт Делиль, знаменитый драматург Мари-Жозеф де Шенье, молодой историк Гизо, стилист-романтик Шатобриан, философы Вольней, Дестют де Траси и Мэн де Биран. Класс III, состоящий из сорока членов, занимался древней и восточной историей, литературой и искусством; здесь Луи Ланглес продолжил те исследования Персии и Индии, которые уже привели к созданию Школы восточных языков (1795); Жан-Батист д'Ансе де Виллуазон открыл александрийских комментаторов Гомера, проложив тем самым путь к открытию теоремы Ф. А. Вольфа о том, что «Гомер» — это много людей. В IV класс — Академию изящных искусств — входили десять живописцев, шесть скульпторов, шесть архитекторов, три гравера и три композитора; здесь блистали Давид, Ингр и Гудон.

Несмотря на свое отвращение к идеологам, Наполеон горячо поддерживал Институт, желая сделать его украшением своего правления. Каждый член Института получал от правительства годовое жалованье в размере пятнадцатисот франков; каждый постоянный секретарь класса — шесть тысяч. В феврале и марте каждый класс представлял императору отчет о проделанной работе в своем отделе. Наполеон был доволен общей картиной, поскольку (по словам Меневаля) «этот общий обзор литературы, науки и искусства… показал, что человеческий интеллект, отнюдь не отступая назад, не останавливается в своем постоянном движении к прогрессу».33 Мы можем сомневаться в «постоянстве», но нет никаких сомнений в том, что реорганизация науки и учености при Наполеоне поставила их практиков во главе европейского интеллекта на полвека.

III. ВОЙНЫ

После образования — воинская повинность. Революция сделала войны более частыми, более убийственными и более дорогостоящими: массовый призыв в 1793 году установил правило, что война должна быть не спортом принцев, использующих наемников, а борьбой наций, в которой участвуют все сословия, хотя прошло некоторое время, прежде чем другие правительства последовали примеру французов, разрешив простолюдинам становиться офицерами, даже маршалами. Руссо уже заложил принцип, согласно которому всеобщая служба является логическим следствием всеобщего избирательного права: тот, кто голосует, должен служить. Столкнувшись с европейскими монархиями в борьбе за сохранение своей республики, Франция, которая до Людовика XIV представляла собой мешанину гордых регионов, не имевших национального духа, объединяющего все целое, в 1793 году была объединена общим страхом. Ее реакция была национальной и решительной. Стала необходима большая армия, призывающая всех мужчин; началась воинская повинность; и когда массы французов, воодушевленные так, как редко бывало прежде, стали побеждать профессиональных солдат феодальных монархий, эти страны тоже ввели воинскую повинность, и война превратилась в конфликт масс, соревнующихся в массовом убийстве. Слава национализма заменила гордость династий в качестве тонизирующего средства войны.

В 1803 году, столкнувшись с разрывом Амьенского мира и предвидя войну с другой коалицией, Наполеон издал новый закон о воинской повинности: призыву подлежали все мужчины в возрасте от двадцати до двадцати пяти лет. Исключение составляли молодые женатые мужчины, семинаристы, вдовцы или разведенные с детьми, те, у кого уже был брат, а также старшие из трех сирот. Кроме того, призывник мог заплатить замену, которая должна была занять его место. Сначала Наполеону это показалось несправедливым, но затем он разрешил это, главным образом на том основании, что продвинутые студенты должны иметь возможность продолжать обучение, чтобы подготовиться к административным должностям.34

Этот ежегодный настойчивый призыв «dulce et decorum pro patria mori» терпеливо переносился французским народом в экстазе наполеоновских побед; но когда начались поражения (1808), оставившие тысячи семей в печали, сопротивление возросло, уклонисты и дезертиры умножились. К 1814 году Наполеон завербовал в свои армии 2 613 000 французов;35 около миллиона из них умерли от ран и болезней;36 К ним добавилось полмиллиона, набранных или призванных из иностранных государств, союзных или подвластных Франции. В 1809 году Наполеон попросил царя Александра выступить посредником между Францией и Англией, заявив, что всеобщий мир позволит покончить с воинской повинностью; эта надежда оправдалась. Поскольку побежденные враги, казалось, восставали из могил для новых коалиций и кампаний, Наполеон держал многих призывников дольше установленного пятилетнего срока и призывал ежегодные классы раньше времени, пока в 1813 году не призвал класс 1815 года.37 Наконец терпение французских родителей лопнуло, и по всей Франции поднялся крик «Долой воинскую повинность!».

Такими методами росла Великая армия, которая была любовью и гордостью Наполеона. Он поддерживал ее дух, давая каждому полку свой собственный красочный штандарт, который какой-нибудь храбрый юноша нес в бой, чтобы вести и вдохновлять своих людей; если он падал, другой юноша бросался к нему, подхватывал знамя и нес его дальше. Обычно это знамя становилось видимой душой полка; почти всегда оно сохранялось, чтобы демонстрировать свои остатки на парадах победы и, наконец, висеть в качестве потрепанного, но священного трофея в церкви Инвалидов. Почти каждый полк имел свою отличительную форму и название, прославившееся от Бреста до Ниццы, от Антверпена до Бордо: гренадеры, гусары, шассеры, уланы, драгуны… Прежде всего 92 000 человек составляли Императорскую гвардию, находившуюся в защитном резерве вокруг императора до тех пор, пока какой-нибудь кризис не потребует их жизни. Любой призывник мог стать членом гвардии и даже получить жезл одного из восемнадцати маршалов наполеоновской Франции.

Результаты войн были бесконечны — биологические, экономические, политические и моральные. Старая цифра в 1 700 000 французов, погибших в этих кампаниях38 была уменьшена более поздними подсчетами до миллиона человек;39 Но даже эти предположительно преждевременные смерти могли ослабить Францию на целое поколение, пока ее матки не восполнили потери. В экономическом плане войны и стимулы, связанные с блокадой портов и военными нуждами, ускорили рост промышленности. В политическом плане они способствовали объединению региональных правительств и лояльности под центральной властью. В моральном плане постоянные конфликты приучили Европу к расширению войн и к кодексу резни, неизвестному со времен нашествий варваров. На фронтах, а затем и в столицах правители отложили в сторону десять заповедей. «Война оправдывает все», — писал Наполеон генералу Бертье в 1809 году;40 «Ничто и никогда не было установлено иначе, как мечом»;41 и «в конечном счете правительство должно обладать военными качествами»;42 без армии нет государства.

Чтобы приучить французский народ к этой воинской этике, Наполеон обратился к его любви к славе. La gloire стала национальной лихорадкой, порождающей восторженное согласие и повиновение; поэтому Наполеон мог сказать, что «войны Революции облагородили всю французскую нацию».43 В течение десяти лет с помощью союзников он держал свой народ в этом гипнотическом трансе. Пусть Альфред де Мюссе, который был там, опишет настроение Франции в 1810 году:

Именно этим воздухом безупречного неба, где сияло столько славы, где сверкало столько мечей, дышала тогдашняя молодежь. Они прекрасно понимали, что им суждена гекатомба, но считали Мюрата непобедимым, а императора видели переходящим мост, над которым свистело столько пуль, что удивлялись, неужели у него нет иммунитета к смерти. И даже если придется умереть, какое это имеет значение? Сама смерть была так прекрасна, так благородна, так прославлена в своем багрянце, покрытом боевыми шрамами! Она позаимствовала цвет надежды; она собрала столько урожаев, что стала молодой, и не было больше старости. Все колыбели Франции, равно как и ее гробницы, были вооружены щитом и пряжкой; не было больше стариков, были трупы и полубоги.44

Тем временем на фронте наполеоновские солдаты воровали, играли в азартные игры и упивались своим страхом; его генералы воровали в соответствии со своим положением; Массена сколотил миллионы, а Сульт не отставал от него. Любезная Жозефина, добрый Жозеф, храбрый Люсьен и дядя кардинал Феш наживались, вкладывая деньги в фирмы, продававшие французским войскам некачественные товары. Наполеон расцвечивал свои военные бюллетени преувеличениями и умолчаниями, опустошал казну побежденных народов, присваивал их искусство и размышлял о том, как осуществить моральное возрождение Франции.

IV. НРАВЫ И МАНЕРЫ

Революция, разрушив политическую и родительскую власть и отбросив религиозные убеждения, дала волю индивидуалистическим инстинктам французского народа — умеренно в провинциях и катастрофически в столице; центр закона оказался в центре хаоса и преступности. Наполеон, сам не знавший законов, решил восстановить стабильность нравов и морали, что было жизненно необходимо для возрождения Франции, здравомыслия и довольства ее народа, а также для успеха его правления. Он дал понять, что будет строго следить за всеми деловыми отношениями в правительстве или с ним и сурово наказывать за обнаруженную нечестность. Он выступил против нескромной одежды в обществе или на сцене; он отчитал своего брата Люсьена и сестру Элизу за то, что они слишком много демонстрировали свою плоть в частных театральных постановках; а когда на одном из званых вечеров он оказался лицом к лицу с мадам де Сталь в низком и широком декольте, он остроумно заметил: «Я полагаю, что вы сами кормите своих детей грудью?»45 Он настоял на том, чтобы Талейран женился на его любовнице. Мадам Талльен, направлявшая нравы Директории изгибом своих бедер, исчезла в провинции; Жозефина распрощалась с адюльтером, а ее испуганные мельничихи сократили свои счета вдвое. Новый кодекс дал мужу почти римские полномочия над женой и детьми; семья возобновила свою функцию превращения животных в граждан, любой ценой ущемляя личную свободу.

Настроение эпохи несколько омрачилось под влиянием новой дисциплины. Бесшабашное веселье полов и классов во времена революции уступило место буржуазной благопристойности и пролетарской усталости. Классовые барьеры, которые в эпоху Бурбонов сдерживали и сдерживали население, уступили место беспокойной лихорадке конкуренции, когда «карьера, открытая для талантов» строила лестницы между всеми ярусами,46 и заставляла бескорневую молодежь карабкаться по скользким пирамидам к власти. Сделав такие выводы, Наполеон был вправе считать, что под его властью во Францию вернулась нравственность, а нравы вновь обрели ту любезность, которая облегчала и украшала дореволюционную жизнь в грамотной Франции.

Он считал, что, несмотря на все усилия по уравниванию возможностей, из естественного разнообразия способностей и окружающей среды неизбежно возникнут классовые различия. Чтобы в результате не превратиться просто в аристократию богатства, он учредил в 1802 году Почетный легион, состоящий из мужчин, выбранных правительством, которые отличились особым мастерством в своих областях — войне, праве, религии, науке, учености, искусстве… Он должен был быть наполовину демократичным, как жизнь: все мужчины имели право на вступление, но не женщины. При вступлении члены клялись поддерживать принципы свободы и равенства, но вскоре их разделили на классы в соответствии с их заслугами, влиянием или сроком службы. Каждый из них получал от французского правительства ежегодное пособие: 5000 франков для «великого офицера», 2000 — для «командира», 1000 — для «офицера», 250 — для «шевалье».47 Чтобы отличиться, члены должны были носить ленту или крест. Когда некоторые члены совета улыбнулись таким «побрякушкам», Наполеон ответил, что людьми легче руководить с помощью украшений, чем с помощью авторитета или силы; «от людей можно добиться всего, взывая к их чувству чести».4848

Император сделал еще один шаг к новой аристократии, создав (1807) «Императорское дворянство», наделив титулами своих родственников, маршалов, некоторых административных чиновников и выдающихся ученых; так, в течение следующих семи лет он сделал 31 герцога, 452 графа, 1500 баронов, 1474 шевалье. Талейран стал князем Беневентским, Фуше — герцогом д'Отранте (Отранто); Жозеф Бонапарт неожиданно стал великим курфюрстом, Луи Бонапарт — великим коннетаблем; Мюрат, предводитель кавалерии, с удивлением обнаружил, что стал великим адмиралом; маршал Даву был окрещен Дуэ д'Ауэрштедтом; Ланн — герцогом де Монтебелло; Савари — герцогом де Ровиго; Лефевр — герцогом де Данцигом. Лаплас и Вольней стали графами, а сестры Наполеона превратились в принцесс. К каждому титулу прилагался яркий и характерный мундир, ежегодный доход, а иногда и значительное поместье. Более того — и здесь Наполеон откровенно повернулся спиной к республике — большинство этих титулов стали наследственными. По мнению Наполеона, только с помощью передаваемой собственности новые аристократы могли сохранить свое положение и власть и тем самым служить опорой правителю. Сам император, чтобы быть на шаг или два впереди новой аристократии, которая вскоре выставила напоказ свои титулы, мундиры и полномочия, охранял себя с помощью камергеров, конюхов, префектов дворца и сотни других слуг; а Жозефина была снабжена фрейлинами, чьи титулы достались ей от Бурбонов или еще от кого-то.

Все еще не успокоившись, он обратился к оставшимся в живых представителям старой знати и использовал все приманки, чтобы привлечь их к своему двору. Он призвал многих из них вернуться во Францию в качестве противодействия все еще революционным якобинцам и в надежде установить преемственность между старой и новой Францией. Это казалось невозможным, поскольку вернувшиеся эмигранты презирали Наполеона как узурпатора, осуждали его политику, сатирически высмеивали его манеры, внешность и речь, а также высмеивали его новую аристократию. Постепенно, однако, по мере того как его престиж рос вместе с победами, а Франция достигла такого могущества и богатства, каких не завоевывал даже Людовик XIV, это возвышенное отношение сошло на нет: младшие сыновья эмигрантов с радостью принимали назначения на службу к «выскочке»;49 Великие дамы приезжали к Жозефине; наконец, некоторые дворяне древнего рода — Монморанси, Монтескью, Сегюр, Грамон, Ноай, Тюренн — привнесли свой ореол в императорский двор и были вознаграждены частичным восстановлением своих конфискованных владений. После брака с Марией Луизой примирение казалось полным. Но оно было во многом поверхностным: молодые сыновья и дочери Революции не любили превосходные манеры и престиж родовитых; армия, все еще увлеченная своими революционными идеалами, роптала, видя, как ее кумир обменивается поклонами с давними врагами; они смотрели свысока на высоких генералов, нервных эрудитов и честолюбивых Бонапартов, которые осмелились заменить их.

Чтобы удержать это логово львов от открытой войны словами или шпагами, Наполеон настоял на создании кодекса этикета. Он поручил нескольким специалистам составить на основе лучших бурбонских образцов руководство по манерам, рассчитанное на вежливое поведение в любой ситуации; они так и сделали — объем составил восемьсот страниц;50 Философы и гренадеры изучали его, а императорский двор стал образцом блестящего платья и пустой речи. Придворные играли в карты, но, поскольку Наполеон запретил играть на деньги, карты потеряли свою ценность. Ставились пьесы, давались концерты, проводились торжественные церемонии и пышные балы. Когда азарт сравнения костюмов и остроумия спал, более интимные члены двора переехали с императором и императрицей в Сен-Клу, или Рамбуйе, или Трианон, или, что самое приятное, в Фонтенбло, где формальность ослабила свои путы, а охота согрела кровь.

Никого так не раздражал этот царственный ритуал, как Наполеона, и он избегал его, как только мог. «Этикет, — говорил он, — это тюрьма королей».51 А в Лас-Кейс: «Необходимость заставила меня соблюдать определенный государственный порядок, принять определенную систему торжественности, одним словом, установить этикет. В противном случае я должен был бы каждый день получать по плечу».52 Что касается церемоний, то они тоже имели свое обоснование. «Вновь созданное правительство должно ослеплять и удивлять. Как только оно перестает сверкать, оно падает».53 «Демонстрация для власти — то же, что церемония для религии».54 «Разве не факт, что католическая религия сильнее воздействует на воображение пышностью своих церемоний, чем возвышенностью своих доктрин? Когда вы хотите вызвать энтузиазм в массах, вы должны апеллировать к их глазам».55

Как обычно бывает в истории, нравы двора перешли, сужаясь, к грамотному населению. «Потребовалось всего десять или двенадцать лет, — говорит ученый библиофил Жакоб (Поль Лакруа), — чтобы сделать из великого света Директории приличное, воспитанное общество».56 Это было особенно верно для Лиона и Бордо, не говоря уже о Париже, где, по словам мадам де Сталь, «собиралось так много умных людей… и так много было привыкших использовать этот ум, чтобы добавить удовольствия к беседе».57 Наполеон, сообщает Лас Кейс, «отдал должное тонкому такту, отличавшему жителей французской столицы; нигде, по его словам, нельзя было найти столько остроумия и вкуса».58 В сотне кафе собирался народ, чтобы посидеть и попить, обменяться новостями и репликами, в то время как перед ними проходил подвижный мир в невольном шествии, каждая зверушка сосредотачивала мир вокруг себя. Изысканные рестораны исчезли во время Террора, вновь открылись при Директории и теперь начали свое правление над вкусами и кошельками французов. Именно во времена Консульства и Империи Антельм Бриллат-Саварин накапливал факты и легенды, которые легли в основу его классического труда по гастрономии «Физиология вкуса», вышедшего в свет всего за год (1826) до его смерти.

Менялись стили речи и одежды. На смену Citoyen и Citoyenne пришли дореволюционные Monsieur и Madame. Модные мужчины вернулись к бриджам до колен и шелковым чулкам, но панталоны вернули себе главенство, когда империя пошла на убыль. Дамы, отказавшись от стиля grecque времен Директории, вернулись к юбкам и лифам. Декольте оставалось пышным, а плечи и руки обнаженными; Наполеон выступал против этой моды, Жозефина ее одобряла; ее красивые руки и плечи и подтянутая грудь выигрывали.59

Император одобрял маскарады, поскольку был рад оживлению светской жизни. Ему не нравились салоны, процветавшие в Париже. Они становились прибежищем политиков, писателей и «идеологов», критиковавших его все более диктаторский режим. Его братья Жозеф и Люсьен организовывали частые приемы, где разговоры обязательно были благосклонны к императору и в целом враждебны к Жозефине; Фуше и Талейран устраивали свои собственные суды, где критика была вежливой; вернувшиеся эмигранты обличали всех Бонапартов на мрачных вечерах в Фобур-Сен-Жермен; а мадам де Сталь содержала свой знаменитый салон как часть своей пятнадцатилетней войны против Наполеона. Госпожа де Жанлис, вернувшись во Францию после семи лет эмиграции, посвятила свой салон и свои труды защите императора от Бурбонов, якобинцев, госпожи де Сталь и госпожи Рекамье.

V. MME. RÉCAMIER

Своим успехом салон Ла Рекамье был обязан ее пленительной красоте и покладистому богатству ее мужа. Родившаяся в Лионе в 1777 году, названная Жанной-Франсуазой-Жюли-Аделаидой Бернар и известная друзьям как Жюли или Жюльетта, она была наделена прелестью лица и фигуры, которая сохранилась даже в семидесятилетнем возрасте, когда она ослепла. В ней были развиты почти все прелести женского характера — доброта, сочувствие, нежность, вкус, грация, такт… К этому она добавила чувственную податливость, которая возбуждала сотню мужчин без какого-либо ущерба для ее девственности. В 1793 году, в возрасте шестнадцати лет, она вышла замуж за Жака-Розу Рекамье, которому было сорок два года, но он был банкиром. Ему было так приятно созерцать ее красоту, слышать ее пение, наблюдать за тем, как ее нежные руки извлекают чувства из фортепиано или арфы, что он обеспечил ей все удобства, финансировал ее карьеру салонной девушки, с отеческой снисходительностью относился к завоеваниям, которые она совершала, сама оставаясь непокоренной, и, по-видимому, не настаивал на своих супружеских правах.60

В 1798 году он купил парижский дом Жака Неккера на улице Монблан. Во время этой сделки двадцатиоднолетняя Жюльетта познакомилась с тридцатидвухлетней мадам де Сталь; это была лишь случайная встреча, но она положила начало дружбе на всю жизнь, которой не смогло положить конец даже соперничество в любви. Вдохновленная успехом, с которым старшая женщина привела в свой салон самых выдающихся государственных деятелей и писателей того времени, Жюльетта в 1799 году открыла свой новый дом для периодических встреч мужчин и женщин, занимавших видное место в политической, культурной и общественной жизни Парижа. Люсьен Бонапарт, министр внутренних дел, не терял времени, признаваясь ей в своей нетленной любви. Она показала его пламенные письма своему мужу, который посоветовал ей относиться к Люсьену с терпением, чтобы не навлечь на банк Рекамье враждебность восходящей династии. Наполеон погасил огонь Люсьена, отправив его послом в Испанию. Возможно, он и сам положил глаз на Жюльетту как на «лакомство для короля».61 У нее были совсем другие наклонности. Несмотря на предостережения мужа и шаткое положение отца в качестве генерального почтмейстера в консульском управлении, она принимала в своем салоне роялистов, таких как Матье де Монморанси, антинаполеоновских генералов, таких как Бернадотт и Моро, и других, кто возмущался все более имперскими замашками первого консула.

Сейчас она была в расцвете своей красоты, и ведущие художники с удовольствием принимали ее работы. Давид изобразил ее в излюбленной позе нынешних богинь — лежащей на кушетке и свободно одетой в греческое платье, обнажающее руки и ноги. Месье Рекамье почувствовал, что Давид не уловил скромной прелести его жены; он предложил Франсуа Жерару, ученику Давида, соперничать с его мастером; Жерар так преуспел, что Давид так и не простил его.62

В 1802 году Жюльетта с матерью посетила Англию, где такие высокопоставленные особы, как принц Уэльский, и такие красавицы, как герцогиня Девонширская, приняли ее со всеми почестями, причитающимися ее красоте и антибонапартистским настроениям. Вскоре после возвращения во Францию ее отец был арестован за попустительство тайным переговорам между парижскими роялистами и повстанцами-шуанами из Вандеи; он был арестован, и ему грозила смертная казнь, когда его рассеянная дочь уговорила Бернадота пойти к Наполеону и ходатайствовать об освобождении месье Бернара. Наполеон согласился, но отстранил его от должности. «Правительство, — признала Жюльетта, — имело полное право сместить его».63

В 1806 году ее муж обратился в Банк Франции с просьбой спасти его от банкротства, одолжив ему миллион франков. Директора передали просьбу Наполеону, который, вернувшись из Маренго, обнаружил, что банк сам вовлечен в трудности; он запретил выдачу кредита. Рекамье продал дом на улице Монблан, Жюльетта продала серебро и драгоценности и, не жалуясь, согласилась на более простую жизнь. Но она была близка к срыву, когда 20 января 1807 года умерла ее мать. Узнав об этом, госпожа де Сталь пригласила ее погостить в замке Неккеров в Коппете в Швейцарии. Месье Рекамье, поглощенный борьбой за восстановление платежеспособности, дал ей разрешение на поездку. 10 июля она приехала в Коппет, и начался самый любовный период ее карьеры.

Там ее ждала череда ухажеров, в том числе любовник мадам де Сталь Бенжамен Констан. Она наслаждалась и поощряла их внимание, в то же время (как нам говорят) охраняя свою цитадель. Некоторые критики обвиняли ее в безрассудном обращении с мужскими сердцами, а Констан с горечью писал: «Она играла моим счастьем, моей жизнью; да будет она проклята!»64 Но Констан тоже играл с сердцами и жизнями, а герцогиня д'Абрантес вспоминала о Джульетте как о совершенно безупречной:

Невозможно ожидать, что в будущие времена найдется женщина, подобная ей, — женщина, чьей дружбы добивались самые выдающиеся личности эпохи; женщина, чья красота бросала к ее ногам всех мужчин, которые однажды положили на нее глаз; чья любовь была предметом всеобщего желания, но при этом ее добродетель оставалась чистой…В дни своего веселья и великолепия она обладала тем достоинством, что всегда была готова пожертвовать собственными удовольствиями, чтобы утешить… любого друга в несчастье. Для всего мира мадам Рекамье — знаменитая женщина; для тех, кто имел счастье знать и ценить ее, она была особенным и одаренным существом, созданным природой как совершенный образец в одном из ее самых благотворных настроений».65

В октябре 1807 года Жюльетта настолько близко подошла к обязательствам с принцем Августом Прусским, племянником Фридриха Великого, что написала мужу письмо с просьбой расторгнуть их брак. Рекамье напомнил ей, что на протяжении четырнадцати лет он делил с ней свое богатство и потакал всем ее желаниям; не кажется ли ей неправильным покинуть его в его стремлении к финансовому оздоровлению? Она вернулась в Париж к мужу, и принцу пришлось утешать себя ее письмами.

Когда Рекамье снова разбогател, а Жюльетта унаследовала состояние от матери, она возобновила свою салонную деятельность и оппозицию Наполеону. В 1811 году, когда госпожа де Сталь была в горячей опале у императора, а Матье де Монморанси только что был сослан за то, что навестил ее, Жюльетта осмелела и, несмотря на предупреждения Жермены, настояла на том, чтобы провести с ней хотя бы день в Коппете. Наполеон, расстроенный плохими новостями из Испании и России, запретил ей приближаться к Парижу ближе чем на 120 миль. После его первого отречения от престола (11 апреля 1814 года) она вернулась, вновь открыла свой салон и развлекала Веллингтона и других лидеров победоносных союзников. Когда Наполеон вернулся с Эльбы и без боя отвоевал Францию, она собралась покинуть столицу, но Гортензия пообещала защитить ее, и она осталась, временно покорившись. После второго отречения от престола (22 июня 1815 года) она вновь стала гостеприимной. Шатобриан, с которым она познакомилась в 1801 году, теперь снова вошел в ее жизнь и подарил ей вторую молодость в странном историческом романе.

VI. ЕВРЕИ ВО ФРАНЦИИ

Эмансипация европейских евреев произошла во Франции, потому что Франция лидировала в освобождении разума, и потому что Просвещение приучило все большую часть взрослого населения интерпретировать историю в светских терминах. Библейские исследования показали Иисуса как милого проповедника, критикующего фарисеев, но преданного иудаизму; а сами Евангелия показали, что его с радостью слушали тысячи евреев и приветствовали тысячи людей, когда он входил в Иерусалим. Как же тогда весь народ на протяжении тысячелетий мог быть наказан за преступление одного первосвященника, а горстка случайного сброда требовала его смерти? Экономическая вражда сохранялась и подпитывала естественное беспокойство в присутствии чужой речи и одежды; но даже эта враждебность шла на спад, и Людовик XVI не встречал сопротивления населения при отмене налогов, которые были особенно обременительны для евреев. Мирабо в эссе, в котором остроумно излагалась логика, ратовал за полную эмансипацию евреев (1787), а аббат Грегуар получил премию Королевского общества наук и искусств в Меце в 1789 году за трактат «Физическое, моральное и политическое перерождение евреев». Декларация прав человека казалась логическим следствием, когда Учредительное собрание 27 сентября 1791 года предоставило полные гражданские права всем евреям Франции. Армии Революции принесли политическую свободу евреям Голландии в 1796 году, Венеции в 1797 году, Майнца в 1798 году; а вскоре Кодекс Наполеона автоматически установил ее везде, куда доходили завоевания Бонапарта.

Сам Наполеон подошел к этой проблеме с привычным для солдата презрением к торговцам. Остановившись в Страсбурге в январе 1806 года по возвращении из Аустерлицкого похода, он получил призывы помочь крестьянам Эльзаса выйти из тяжелого финансового положения. Внезапно освободившись от феодальной кабалы, они оказались без работы и земли, чтобы заработать себе на жизнь. Они обратились к местным банкирам — в основном к немецким евреям — с просьбой одолжить им значительные суммы, необходимые для покупки земли, инструментов и семян, чтобы стать крестьянами-собственниками. Банкиры предоставили средства, но по ставкам, достигавшим шестнадцати процентов, что, по мнению кредиторов, было оправдано связанными с этим рисками. (Сегодня в Америке заемщики платят по таким же ставкам.) Теперь некоторые крестьяне не могли выплачивать проценты и амортизацию. Наполеону сообщили, что, если он не вмешается, многие крестьяне могут лишиться своих земель; его предупредили, что весь христианский Эльзас поднял оружие из-за сложившейся ситуации и что нападение на евреев неминуемо.

Прибыв в Париж, он обсудил этот вопрос со своим советом. Некоторые члены Совета советовали принять жесткие меры; другие указывали на то, что евреи Марселя, Бордо, Милана и Амстердама живут в мире и уважении в своих общинах и не должны подвергаться наказанию в результате общей отмены прав, которыми обладают евреи в регионах, контролируемых Францией. Наполеон пошел на компромисс: он постановил, что требования еврейских кредиторов в некоторых провинциях должны быть взысканы только по истечении года.66 Но в то же время (30 мая 1806 года) он пригласил еврейских знатных людей со всей Франции собраться в Париже, чтобы рассмотреть проблемы, затрагивающие отношения христиан и евреев, и предложить средства для более широкого распространения евреев по всей Франции, а также для более разнообразных профессий. Префекты департаментов должны были выбрать знатных людей, но «в целом их выбор был удачным».67

Раввины и миряне, наиболее уважаемые своими общинами, собрались в Париже в июле 1806 года в количестве нескольких человек, и для их обсуждений был предоставлен зал в гостинице де Виль. Наполеон или его советники представили собранию несколько вопросов, на которые император хотел получить информацию: Полигамны ли евреи? Допускают ли они браки евреев с христианами? Имеют ли раввины право давать разводы независимо от гражданских властей? Считают ли евреи ростовщичество законным? Знатные люди сформулировали ответы, чтобы угодить Наполеону: полигамия в еврейских общинах запрещена, а развод разрешен только при подтверждении гражданскими судами; браки с христианами разрешены; ростовщичество противоречит Моисееву закону.68 Наполеон послал графа Луи Моле выразить свое удовлетворение; и граф, прежде критически настроенный, обратился к знатным особам со спонтанным красноречием: «Кто не был бы поражен при виде этого собрания просвещенных людей, избранных из числа потомков древнейших народов? Если бы человек прошлых веков мог ожить, и если бы эта сцена предстала перед его взором, не подумал бы он, что перенесся в стены Святого города?»69 Однако, добавил он, император желал получить религиозную санкцию и гарантию принципов, утверждаемых этим преимущественно светским собранием, и предложил нотаблям созвать в Париж для этой и других целей «Великий синедрион» — верховный раввинский суд Израиля, который из-за рассеяния евреев после разрушения Иерусалимского храма не собирался с 66 года н. э. Знатные люди с радостью согласились сотрудничать. 6 октября они разослали во все ведущие синагоги Европы приглашение императора избрать делегатов на великое «заседание» (Синедрион — от греческого synedrion), чтобы рассмотреть средства смягчения трудностей между христианами и евреями и облегчить французским евреям вступление во все права и преимущества французской цивилизации. Знатные особы сопроводили свое приглашение гордым и радостным провозглашением:

Скоро произойдет великое событие, которого на протяжении долгих веков не ожидали увидеть наши отцы и даже мы в наше время. 20 октября назначено датой открытия Великого Синедриона в столице одной из самых могущественных христианских наций, под защитой бессмертного принца, который правит ею. Париж явит миру удивительную сцену, и это памятное событие откроет для рассеянных остатков потомков Авраама период избавления и процветания.70

Великий Синедрион не смог оправдать этих восторженных ожиданий. Через восемь дней после рассылки приглашений Наполеон и его войска сразились с пруссаками под Йеной. Всю осень он оставался в Германии или Польше, расчленяя Пруссию, создавая великое герцогство Варшавское, играя в политику или войну; всю зиму он оставался в Польше, реорганизуя свою армию, сражаясь с русскими вничью при Эйлау, одолевая их при Фридланде и заключая мир с царем Александром в Тильзите (1807). У него оставалось мало времени для Великого Синедриона.

Он собрался 9 февраля 1807 года. Сорок пять раввинов и двадцать шесть мирян совещались, слушали речи и утверждали ответы, данные Наполеону знатными людьми. Позднее они вынесли рекомендации евреям: прекратить всякую вражду с христианами, любить свою страну как свою собственную, принимать военную службу для ее защиты, избегать ростовщичества и все больше и больше заниматься сельским хозяйством, ремеслами и искусствами. В марте Синедрион отправил свой отчет далекому Наполеону и удалился.

Почти год спустя, 18 марта 1808 года, Наполеон издал свои окончательные решения. В них подтверждалась религиозная свобода евреев и их полные политические права во всей Франции, кроме Эльзаса и Лотарингии; там в течение следующих десяти лет на банкиров налагались определенные ограничения, чтобы уменьшить количество банкротств и расовую вражду; долги женщин, несовершеннолетних и солдат отменялись; суды имели право отменять или уменьшать задолженность по выплате процентов и предоставлять мораторий на выплату; ни один еврей не должен был заниматься торговлей без лицензии префекта; дальнейшая иммиграция евреев в Эльзас запрещалась.71 В 1810 году император добавил еще одно требование: каждый еврей должен взять себе фамилию, что, как он надеялся, будет способствовать этнической ассимиляции.

Это было несовершенное решение, но, возможно, следует сделать некоторую поправку на правителя, который настаивал на том, чтобы управлять всем, и поэтому постоянно оказывался наводненным проблемами и деталями. Евреи Эльзаса чувствовали себя несправедливо обиженными постановлениями императора; но большинство еврейских общин во Франции и других странах приняли их как разумную попытку разрядить взрывоопасную ситуацию.72 Тем временем в конституции, которую он разработал для Вестфалии, Наполеон объявил, что все евреи этого нового королевства должны пользоваться всеми правами гражданства наравне с другими гражданами.73 Во Франции кризис миновал, и евреи плодотворно и творчески вошли во французскую литературу, науку, философию, музыку и искусство.

ГЛАВА XII. Наполеон и искусство

I. МУЗЫКА

Имея в своем распоряжении целый континент, Наполеон не мог уделять много времени музыке. Трудно представить его сидящим в немом молчании на одном из концертов в театре Фейдо; тем не менее мы слышим о концертах в Тюильри, и нас уверяют, что он получал некоторое удовольствие от интимных сольных концертов, устраиваемых Жозефиной в ее апартаментах.1 Как бы то ни было, Себастьян Эрар и Игнац Плейель делали прекрасные фортепиано, и в каждом доме le beau monde было по одному. Многие хозяйки устраивали частные мюзиклы, на которых, по словам Гонкуров, их гости слушали героически,2 предпочитая оживленную беседу. Немцы пировали на музыке без слов, французы жили на словах без музыки.

Наполеон любил оперу больше, чем концерты; у него не было ни слуха, ни голоса для песен, но в королевском убранстве было заложено, что правитель должен иногда посещать оперу, чтобы поразмышлять и быть на виду. Он сожалел, что «Парижу не хватает… оперного театра, достойного его высоких притязаний» как столицы цивилизации;3 Пришлось ждать, пока его племянник и Шарль Гарнье возведет (1861–75) сверкающую жемчужину, венчающую авеню Оперы. Тем не менее, во время его правления были написаны и поставлены сотни опер. La Dame blanche Франсуа-Адриана Буальдье, мастера комической оперы, получила тысячу представлений за сорок лет.4 Итальянская натура Наполеона благоволила к итальянским операм с их мелодичными ариями и драматическими сюжетами. Увлеченный сочинениями Джованни Паизиелло, он пригласил его приехать руководить Парижской оперой и Музыкальной консерваторией. Паизиелло приехал (1802) в возрасте шестидесяти пяти лет; но единственная опера, которую он написал в Париже, «Прозерпина» (1803), была принята очень тепло; он ушел в мессы и мотеты, а в 1804 году вернулся в Италию, где служил более благосклонной публике в Неаполе Жозефа Бонапарта и Иоахима Мюрата.

Наполеону больше повезло с Гаспаро Спонтини, который приехал в 1803 году и заслужил поддержку императора, трактуя исторические сюжеты так, чтобы пролить славу на новую империю. Его самая известная опера, «Весталка», с трудом нашла труппу для постановки; Жозефина вмешалась; опера была поставлена; ее «причудливые» и «шумные» театральные акценты в сочетании с историей любви сделали ее одним из самых продолжительных успехов в оперном искусстве. Когда Наполеон был свергнут, Спонтини написал музыку для празднования Реставрации Бурбонов.

Керубини, доминировавший в парижской опере во время революции, продолжал доминировать в ней и при Наполеоне; однако император предпочитал легкомысленную ариатическую музыку более величественным выступлениям Керубини и оставил его без награды. Композитор принял приглашение в Вену (июль 1805 года), но Наполеон захватил этот город в ноябре. Керубини был не совсем доволен, когда его позвали дирижировать музыкой для званых вечеров, которые Наполеон устраивал во дворце Шёнбрунн. Он вернулся во Францию и нашел гостеприимство в замке принца де Шиме, который сделал мадам Талльен респектабельной благодаря браку. Вернувшись с Эльбы, Наполеон, среди всех своих забот, нашел время, чтобы сделать Керубини кавалером Почетного легиона; но только при Людовике XVIII мрачный итальянец получил должное признание и доход. С 1821 по 1841 год, будучи директором Парижской музыкальной консерватории, он оказал влияние на целое поколение французских композиторов. Он умер в 1842 году, в возрасте восьмидесяти двух лет, почти забытый в беспечном калейдоскопе времени.

II. VARIA

Наполеон тесно соперничал с Людовиком XIV в покровительстве искусству, поскольку, как и тот, желал провозгласить славу и величие Франции и надеялся, что художники сохранят его в памяти людей. Его собственный вкус был не самым лучшим, как и подобает человеку, воспитанному и связанному солдатской службой, но он делал все возможное, чтобы обеспечить художников Франции историческими оригиналами и личным стимулом. Он похищал шедевры не только в качестве оборотного богатства (как их покупают сегодня), трофеев и свидетельств побед, но и в качестве моделей для учеников в музеях Франции; так, Венера Медичи попала из Ватикана, прелестные святые Корреджо из Пармы, «Брак в Кане» Вермеера из Венеции, «Сошествие с креста» Рубенса из Антверпена, «Успение Богоматери» Мурильо из Мадрида…; даже бронзовые кони св. Марка проделали свой опасный путь в Париж. Всего за период с 1796 по 1814 год Наполеон отправил из Италии во Францию 506 произведений искусства; из них 249 были возвращены после его падения, 248 остались, 9 были утеряны.5 Благодаря такому разграблению Париж заменил Рим в качестве столицы искусства западного мира. По мере того как множились завоевания, трофеи перетекали в провинции; для их приема Наполеон создал музеи в Нанси, Лилле, Тулузе, Нанте, Руане, Лионе, Страсбурге, Бордо, Марселе, Женеве, Брюсселе, Монпелье, Гренобле, Амьене… Над всеми этими коллекциями, и особенно над Лувром, Наполеон назначил Доминика Денона, который служил ему во многих странах и никогда не забывал, что сам император отправился вытаскивать его в безопасное место с плато, охваченного вражеским огнем во время битвы при Эйлау.

Наполеон учредил конкурсы и солидные премии в нескольких областях искусства. Он возобновил Римскую премию и восстановил Французскую академию в Риме. Он приглашал художников к своему столу и выступал в роли художественного критика даже во время кампаний. Больше всего он ценил тех живописцев, которые могли наиболее эффектно увековечить его деяния, и тех архитекторов, которые могли помочь ему сделать Париж самым красивым городом, а его правление — вершиной его истории. Он поручил скульпторам украсить пятнадцать новых фонтанов для его площадей.

Как в живописи его вкус тяготел к классике, так и в архитектуре он восхищался монументальным стилем Древнего Рима и стремился к силе и возвышенности, а не к изяществу рельефа или очарованию деталей. Поэтому он поручил Бартелеми Виньону разработать проект Храма Славы в честь Великой Армии; он приказал строителям использовать в его строительстве только мрамор, железо и золото. Задача оказалась настолько дорогостоящей и сложной, что, начатая в 1809 году, она так и осталась незавершенной после падения Наполеона. Его преемники завершили его (1842) как церковь, посвященную Святой Марии Магдалине — Ла Мадлен. Франция так и не приняла его; ни набожность, ни веселье Парижа не соответствуют этому запретному фасаду, чьи колонны могли бы лучше выразить наступающую армию, чем нежную грешницу, столь раскаивающуюся в своих милостях и столь щедрую в своей любви. Памятник архитектуры — Дворец биржи, строительство которого Александр-Теодор Броньяр начал в 1808 году, а Этьен де Ла Барр продолжил в 1813 году; никогда и нигде Маммона не была так величественно размещена.

Предпочитаемыми архитекторами царствования были Шарль Персье и его обычный помощник Пьер-Франсуа-Леонар Фонтен. Вместе они стремились объединить Лувр с Тюильри, несмотря на неравномерность их структурных линий; так они построили северное крыло (Cour Carrée) Лувра (1806). Они отремонтировали и обновили экстерьер, соединили этажи массивными лестницами. Они спроектировали Триумфальную арку Каррузель (1806–08 гг.) в стиле и пропорциях арки Септимия Севера в Риме. Более величественная Триумфальная арка Этуаль, расположенная в дальнем конце Елисейских полей, была начата (1806) Жаном-Франсуа Шальгреном, но только появилась из фундамента, когда Наполеон пал; она была завершена только в 1837 году, за три года до того, как его прах прошел под ней в своем триумфальном шествии к его могиле в Отеле дез Инвалид. Откровенно подражая арке Константина в Риме, она превзошла ее и любую римскую арку по красоте, отчасти благодаря своим мраморным барельефам. Слева Жан-Пьер Корто высекает «Коронование Наполеона», справа Франсуа Руде в «Марсельезе» (1833–36) передает боевой экстаз Революции. Это один из кульминационных моментов скульптуры XIX века.

Это трудное искусство при Наполеоне почивало на лаврах, которые оно заслужило до его возвышения. Гудон дожил до 1828 года и сделал его бюст (ныне в музее Дижона), за который художник был награжден орденом Почетного легиона. Все еще вспоминая римских императоров — на этот раз скульптурную летопись побед Траяна, — Наполеон поручил Жану-Батисту Ле Перу и Жаку Гондуэну рассказать историю Аустерлицкой кампании в бронзовых рельефах, которые должны были быть прикреплены, доска за доской, по восходящей спирали на колонне, которая должна была доминировать над Вандомской площадью. Так и было сделано (1806–10 гг.), а в 1808 году Антуан Шоде увенчал колонну статуей Наполеона, сделанной из пушек, захваченных у врага. Редко когда гордость победителя возносилась так высоко.

Малые искусства — столярное дело, декорирование интерьеров, гобелен, рукоделие, керамика, фарфор, стекло, ювелирные изделия, гравюра, статуэтки — почти умерли во время революции; они начали возрождаться при Директории; они процветают при Наполеоне; Севр снова производит прекрасный фарфор. Мебель приобрела солидный, прочный «стиль ампир». Миниатюры, на которых Изаби с микроскопическим блеском изобразил ведущих персонажей эпохи, являются одними из лучших в истории. Жозеф Чинар изготовил восхитительные терракотовые бюсты Жозефины и мадам Рекамье; последний особенно прекрасен, с одной грудью, обнаженной в качестве образца и как подобает женщине, решившей до конца оставаться полудевственницей.

III. ХУДОЖНИКИ

Живопись сейчас процветала, потому что страна процветала, и покровители могли платить. Наполеон платил хорошо, ведь он играл перед галереей веков и надеялся продлить их внимание приманками литературы и искусства. Восхищение Римом Августа и Парижем Людовика XIV склоняло его к классическим нормам искусства — линия, порядок, логика, пропорции, дизайн, разум, сдержанность; но острота чувств, размах воображения и сила страстей давали ему некоторое понимание романтического движения, которое поднималось, чтобы освободить индивидуализм, чувство, оригинальность, воображение, тайну и цвет от рабства традиции, соответствия и правил. Поэтому он сделал классического Давида своим придворным художником, но сохранил уголок своей благосклонности для сентиментальности Жерара, идиллий Прюдона и взрывных красок Гроса.

Жак-Луи Давид с пониманием отнесся к покровителю, который называл себя консулом, некоторое время терпел трибунат из популярных ораторов и маскировал свои указы под senatus consulta. Он посетил торжествующего корсиканца вскоре после 18 брюмера. Наполеон сразу же покорил его, поприветствовав как французского Апеллеса, но мягко упрекнул его за то, что он тратит столько таланта на древнюю историю; разве есть памятные события в современной — даже в новейшей — истории? «Однако, — добавил он, — делайте, что хотите; ваш карандаш придаст знаменитости любому предмету, который вы выберете. За каждую историческую картину, которую вы решите написать, вы получите 100 000 франков».6 Это было убедительно. Давид скрепил договор картиной «Бонапарт переходит Альпы» (1801), на которой изображен красивый воин с очаровательной ножкой, на великолепном коне, который, кажется, скачет по скалистому горному склону — одна из самых блестящих картин эпохи.

Давид голосовал за казнь Людовика XVI; он, должно быть, поморщился, когда Наполеон сделал себя императором и восстановил всю пышность и власть монархии. Но он пошел посмотреть на коронацию своего нового господина; очарование этой сцены победило его политику; и после трех лет прерывистой преданности он запечатлел это событие в живописном шедевре той эпохи. Почти сто персонажей были изображены в «Коронации Наполеона» (1807), даже мадам Летиция, которой там не было; большинство из них были достоверны, за исключением кардинала Капрары, который жаловался, что Давид показал его лысым, без его обычного парика. Все остальные были довольны. Наполеон, после получасового рассматривания картины, приподнял шляпу перед художником, сказав: «Это хорошо, очень хорошо. Давид, я вас приветствую».7

Давид был не просто официальным придворным художником, он был неоспоримым лидером французского искусства своего времени. К нему обращались за портретами все, кто имел отношение к делу, — Наполеон, Пий VII, Мюрат, даже кардинал Капрара, у которого был парик.8 Его ученики — особенно Жерар, Грос, Изаби, Ингрес — распространяли его влияние, даже отклоняясь от его стиля. Уже в 1814 году английские посетители Лувра с удивлением обнаруживали, что молодые художники копируют не мастеров Возрождения, а картины Давида.9 Через год он был изгнан реставрированными Бурбонами. Он отправился в Брюссель, где процветал, занимаясь портретами. Он умер в 1825 году, прожив полноценно все свои семьдесят семь лет.

Из его учеников мы оставляем Ингреса (1770–1867) на более поздние годы; мимоходом кланяемся Жерару и Герену за их яркие портреты; задерживаемся на Антуане-Жане Гросе из-за его интересного перехода через стили. Мы наблюдали за ним в Милане, рисуя или воображая Наполеона на мосту в Арколе; здесь, так скоро, наследник классического Давида заигрывает с романтикой. Наполеон вознаградил идолопоклонство Гроса военной комиссией, которая позволила молодому художнику увидеть войну вблизи. Как и Гойя несколькими годами позже, он видел не столько сражения, сколько страдания. В картине «Чума в Яффо» (1804) он показал Наполеона, прикасающегося к язвам жертвы, но также он показал ужас и безнадежность мужчин, женщин и детей, пораженных непристойной и неразборчивой судьбой. В «Битве при Эйлау» (1808) он изобразил не битву, а поле, усеянное умирающими и мертвыми. Он почувствовал живое тепло красок Рубенса и влил в свои картины жизненную силу из плоти и крови, которая подняла романтический дух постнаполеоновской Франции. Затем, чувствуя, что предал своего изгнанного мастера, он попытался вернуть в свои работы спокойствие классического стиля. Ему это не удалось, и — потерянный и забытый в эпоху, когда в моде были Гюго, Берлиоз, Жерико и Делакруа, — он поддался меланхолии, которая иссушила в нем сок и любовь к жизни. 25 июня 1835 года, в возрасте шестидесяти четырех лет, он покинул свой дом, вышел к Мёдону и утопился в притоке Сены.

Пьер-Поль Прюдон (1758–1823) развил романтический всплеск, предпочитая идеальную красоту реальности, богинь — богам, а Корреджо — Рафаэлю. Вместе с Давидом он признавал главенство линии, но считал, что без цвета линия мертва. Он был женственен, за исключением любви к женщинам; его медитативная нежность и любовная чувствительность могли простить все недостатки, облеченные в благородную форму. Будучи младшим из тринадцати детей, он страдал от бедности в Клюни и развивался нерешительно; однако местные монахи увидели, что он рисует и пишет, и уговорили епископа финансировать обучение Пьера искусству в Дижоне. Там он преуспел, но в возрасте двадцати лет женился на богине, которая вскоре превратилась в сварливую строптивую женщину. Он выиграл стипендию, уехал в Рим без жены, ухаживал за Рафаэлем, затем за Леонардо и, наконец, сдался Корреджо.

В 1789 году он вернулся к жене, переехал в Париж и вскоре оказался в революционном хаосе, где не было ни времени, ни вкуса для его Амуров и Психеи; он упрямо продолжал рисовать их — с любовной нежностью, которая, казалось, ласкала плоть кистью. Он питался, создавая головы купюр, миниатюры и коммерческие иллюстрации. После десяти лет такого рабства он получил от Директории заказ на написание картины «Мудрость, спускающаяся на землю», которая привлекла внимание генерала Бонапарта. Позже первый консул сосредоточился на Давиде и мог оказывать Прюдону лишь мимолетные услуги; Жозефина, однако, села к нему за портрет, который висит в Лувре. Тем временем, мучаясь от моногамии, он и его жена согласились расстаться.

Только в 1808 году, когда ему исполнилось пятьдесят, он получил признание. В том году он воплотил свои сладострастные мечты в «Изнасиловании Психеи», а затем уравновесил их «Правосудием и местью, преследующей преступление». Впечатленный Наполеон наградил его орденом Почетного легиона и предоставил квартиру в Сорбонне. В соседней квартире жаждущий любви художник нашел другую художницу, Констанцию Майер, которая стала его любовницей, экономкой и утешением на старости лет. В 1821 году Констанс, очевидно, отвлеченная религиозными переживаниями, покончила с собой. Потрясение захлестнуло Прюдона. В 1823 году он умер, оставшись почти незамеченным среди волнения романтического движения, которое он возглавил, вернувшись от Давида к Ватто и возобновив французское поклонение красоте и изяществу.

IV. ТЕАТР

Наполеон был хорошо знаком с классической драматургией Франции и лишь в меньшей степени — с драматической литературой Древней Греции. Корнель был его любимцем, потому что в нем, гораздо больше, чем в Расине, он находил справедливое, по его мнению, понимание героизма и благородства. «Хорошая трагедия, — говорил он на острове Святой Елены, — завоевывает нас каждый день. Высший род трагедии — школа великих людей: долг государей — поощрять и распространять вкус к ней….. Если бы Корнель жил в мое время, я бы сделал его принцем».10 Император не интересовался комедиями, его не нужно было развлекать; Талейран жалел месье де Ремюса, потому что, будучи директором увеселений при императорском дворе, он должен был устраивать развлечения для «этого неумелого человека».11 Но этот неумелый человек щедро одаривал «Комеди Франсез» и ее «звезд»; он приглашал Тальма к своему столу, а мадемуазель Жорж — в свою постель.

В 1807 году Наполеон ограничил число парижских театров до девяти и вернул театру Франсе — тогдашнему и нынешнему дому Комедии Франсез — почти исключительное право на постановку классической драмы. 15 октября 1812 года, среди руин сожженной Москвы, он нашел время, чтобы составить для Театра Франсе подробный свод правил, которые действуют в нем и по сей день.12 Воодушевленная таким образом, Комедия-Франсез поставила во времена империи лучшие в истории Франции спектакли по классической драме. В дополнение к этой деятельности театр Одеон, построенный в 1779 году и уничтоженный пожаром в 1799 году, был восстановлен в 1808 году по классическим проектам Шальгрена. В Тюильри был создан придворный театр, а во многих богатых домах ставились частные театры высокого уровня.

Тальма, сыграв свою роль в революции, достиг своего зенита при Наполеоне. Его собственный характер был настолько гордым, самобытным и интенсивным, что ему, должно быть, было трудно отказаться от него в любой предполагаемой роли. Он овладел этим тонким искусством, научившись контролировать и координировать все движения своих конечностей, все мышцы и черты лица, каждый изгиб голоса, чтобы соответствовать и передавать любое ощущение, чувство или идею, любое удивление, сомнение или намерение в изображаемой им личности. Некоторые зрители неоднократно ходили на его спектакли в одной и той же роли, чтобы насладиться и изучить тонкость его искусства. Он отбросил ораторский стиль театра Старого режима; он говорил александринскими стихами, как будто это была нерифмованная проза; он отвергал любые неестественные выражения или чувства; но при этом он мог быть нежным, как любой любовник, и страстным, как любой преступник. Мадам де Сталь, доведенная почти до ужаса изображением Отелло в исполнении Тальмы,13 написала ему в 1807 году: «Вы в своей карьере уникальны во всем мире, и никто до вас не достиг той степени совершенства, когда искусство соединяется с вдохновением, размышление со спонтанностью, а разум с гением».14

Наполеон тоже был очарован трагиком. Он давал ему значительные суммы, оплачивал его долги и часто приглашал на завтрак; затем император мог настолько погрузиться в обсуждение драмы, что заставлял дипломатов и генералов ждать, пока он объяснял исторические детали, которые должны определять представление того или иного персонажа. На следующее утро после просмотра «Смерти Помпе» он сказал Тальме: «Я не совсем доволен. Вы слишком часто используете оружие. Монархи менее расточительны в жестах; они знают, что движение — это приказ, а взгляд — смерть; поэтому они скупы на движения и взгляды». Тальма, как мы уверены, извлек пользу из этого совета.15 Как бы то ни было, он до конца жизни оставался властителем французской сцены.

У него тоже были свои королевы, как заметил Наполеон. Мадемуазель Дюшеснуа была скромной на вид, но совершенной по форме. Поэтому, как сообщал Дюма-отец, «ей особенно нравилась роль Альзире, в которой она могла демонстрировать свои формы почти обнаженными». А еще «у нее был голос с нотками такой глубокой нежности, такой мелодичной печали, что и по сей день большинство людей, видевших ее в «Марии Стюарт», предпочитают ее мадемуазель Рашель».16 Ее сильной стороной была трагедия, в которой она почти соперничала с Тальмой; обычно именно ее выбирали для роли напротив него. Мадемуазель Жорж была более хрупкой красавицей, которую Комедия, должно быть, не решалась назначать на такие сложные роли, как Клитемнестра в «Ифигении» Расина. Ее голос и фигура очаровали первого консула, и он, как феодал, обладающий правом сеньора, время от времени призывал ее на командные выступления.17 Хотя эта связь закончилась через год, она, как и Тальма, оставалась преданной Наполеону во всех его славах и поражениях; поэтому она потеряла свое место в Театре Франсе, когда Наполеон пал; но позже она вернулась, чтобы принять участие в волнениях романтической сцены.

Наполеон не без оснований полагал, что Комедия Франсез в его правления подняла французскую сцену на более высокий уровень, чем когда-либо прежде. Несколько раз, чтобы продемонстрировать ее качество и свое великолепие, он приказывал труппе за государственный счет приезжать в Майнц, Компьень или Фонтенбло и выступать перед двором, или, как в Эрфурте и Дрездене, играть перед королевской аудиторией (parterre de rois).18 Даже Великий Монарх не блистал в такой театральной славе.

ГЛАВА XIII. Литература против Наполеона

I. ЦЕНЗОР

НАПОЛЕОНА больше интересовала сцена, чем литература. Он внимательно изучал программы Театра Франсе, высказывал свое мнение о них и во многом был ответственен за то, что они отбросили Вольтера и возродили Корнеля и Расина. Его литературный вкус был не столь респектабельным. Он охотно читал художественную литературу и брал с собой в походы множество романов, в основном романтических. Его застольные беседы на острове Святой Елены содержали неплохую литературную критику, свидетельствующую о знании Гомера, Вергилия, Корнеля, Расина, Лафонтена, мадам де Севинье, Вольтера, Ричардсона и Руссо; но он был совершенно мертв для Шекспира. «Невозможно закончить ни одну из его пьес; они жалки. В них нет ничего, что могло бы сравниться с Корнелем или Расином».1 (Французские переводы Шекспира были досадно неадекватны).

Как и большинство людей дела, он не уважал писателей, пишущих об экономике или правительстве; он считал их словоблудами, не имеющими достаточного представления о реальности, о природе и границах человека. Он был уверен, что лучше их знает, чего хочет и что должен иметь французский народ: эффективность и честность правительства, умеренность в налогах, свободу предпринимательства в бизнесе, регулярность снабжения, гарантию оплачиваемого труда в промышленности, крестьянскую собственность и гордое место Франции в параде государств; если бы это было дано, народ не стал бы настаивать на определении мер или замещении должностей путем подсчета носов после словесных состязаний. В своем кропотливом стремлении к этим целям — и к собственной власти или славе — он не стал бы долго терпеть вмешательство владык трибуны или пера. Если этих дворян можно утихомирить премиями, пенсиями или политическими сливами, то такие успокоительные средства будут предоставлены; в противном случае нарушителям консульского или императорского мира следует запретить публиковаться, покидать Париж или Францию. «Неограниченная свобода печати, — писал Наполеон в 1802 году, — очень скоро восстановила бы анархию в стране, где все элементы для такого состояния уже присутствуют».2

Чтобы следить за общественным мнением, Наполеон, следуя прецедентам Директории, приказал почтмейстерам вскрывать частную почту, отмечать враждебные отрывки, запечатывать конверты и отправлять копии выдержек себе или в «Черный кабинет» на Генеральном почтамте в Париже.3 Он поручил своему личному библиотекарю составлять и приносить ему «ежедневно между пятью и шестью часами» сводки политических материалов в текущих периодических изданиях; «каждые десять дней представлять мне анализ брошюр или книг, опубликованных за предыдущие десять дней»; сообщать о содержании и политических тенденциях каждой поставленной пьесы в течение сорока восьми часов после ее премьеры; и «каждый первый и шестой день [десятидневной недели] между пятью и шестью часами он будет представлять мне бюллетень о плакатах, афишах или объявлениях, которые могут заслуживать внимания; он также будет сообщать обо всем, что ему стало известно, что было сделано или сказано в различных лицеях, литературных собраниях, проповедях… которые могут представлять интерес с точки зрения политики и морали.»4

17 января 1800 года Наполеон, опять же следуя обычаю Директории, приказал подавить шестьдесят из семидесяти трех газет, издававшихся в то время во Франции. К концу года их осталось только девять, и ни одна из них не была радикально критической. «Трех враждебных газет, — сказал он, — следует опасаться больше, чем тысячи штыков».5 Le Moniteur universel регулярно защищала политику Наполеона; иногда он писал для нее статьи и даже рецензии на книги, без подписи, но выдававшие его происхождение своим авторитетным стилем. Один остроумный человек переименовал этот правительственный орган в Le Menteur [лжец] Universel.6

Я хочу, чтобы вы написали редактору Le Journal des débats, Le Publiciste и La Gazette de France — эти газеты, как мне кажется, наиболее читаемы — и заявили им, что… времена революции прошли и что во Франции существует только одна партия; что я никогда не потерплю газет, которые говорят или делают что-либо против моих интересов; что они могут опубликовать несколько небольших статей, содержащих немного яда, но в одно прекрасное утро кто-нибудь закроет им рот.7

5 апреля 1800 года цензура была распространена на драматические произведения. Правительство утверждало, что мнения, высказанные индивидуально и в частном порядке, могут принести мало вреда, но те же самые мнения, вложенные в уста знаменитого исторического персонажа и провозглашенные со сцены с силой и красноречием популярного актера, будут иметь влияние, взрывообразно умноженное благодаря взаимному эхо чувств и безответственности отдельных людей в театральной аудитории.8 Цензура исключила из публичных представлений любую критику монархии и любое восхваление демократии. Так, «Смерть Сезара» была изгнана из зала, потому что зрители аплодировали речам Брута против диктатуры.9

В конце концов государство взяло под контроль всю печать. «Очень важно, чтобы к печати допускались только те, кто пользуется доверием правительства. Человек, который обращается к публике в печати, подобен человеку, который говорит публично в собрании»;10 Он может распространять подстрекательские материалы, и за ним следует следить как за потенциальным поджигателем. Поэтому каждый печатник должен представлять цензору каждую принятую рукопись, либо до, либо во время печати, и, чтобы получить государственную печать, он должен согласиться удалить нежелательные материалы или принять замены, предложенные правительством. Даже после того, как цензор дал свое согласие и произведение было напечатано, министр полиции имеет право конфисковать и даже полностью уничтожить вышедшее издание, независимо от того, какой ущерб понесет автор или издатель.11

Именно в этой тюрьме разума литература боролась за выживание во времена Наполеона. Самые героические усилия были предприняты женщиной.

II. ММЕ. ДЕ СТАЭЛЬ: 1799–1817

1. Немезида Наполеона

Комитет общественной безопасности изгнал ее из Франции; Директория свела это к исключению из Парижа; на следующий день после его падения она поспешила вернуться в столицу (12 ноября 1799 года) и сняла квартиру на улице Гренель в фешенебельном Фобур-Сен-Жермен. Новое консульское правительство — то есть Наполеон — не выразило никакого протеста против ее возвращения.

Вскоре она открыла новый салон, отчасти потому, что «беседы в Париже… всегда были для меня самым увлекательным из всех удовольствий».12 отчасти потому, что она была полна решимости играть роль в управлении событиями. Она не признавала, что такая роль не подобает женщине; она казалась ей вполне подходящей, если у женщины (как и у нее) были и деньги, и мозги; и особенно подходящей для наследницы Жака Неккера, которого она считала неоцененным героем Революции. Кстати, правительство все еще было должно ему двадцать миллионов франков, которые он одолжил ему в 1789 году; частью ее решимости было вернуть эту сумму для своего отца и своего достояния. Ее идеалом (как и его) была конституционная монархия, обеспечивающая свободу прессы, вероисповедания и слова, а также защищающая собственность богатых от зависти бедных. В этом смысле она считала себя верной Революции в том виде, в каком она была определена Национальным собранием 1789–91 годов. Она презирала цареубийц и принимала в своем салоне титулованных соседей из Фобура, которые ежедневно молились за реставрацию Бурбонов. Тем не менее, в центре ее собраний был Бенжамен Констан, который был сторонником республики и, будучи членом Трибуната, противостоял каждому шагу Наполеона от консульства к императорской власти. Она также принимала братьев первого консула, поскольку они тоже чувствовали себя неуютно под его растущей властью.

Действительно, большинство мужчин, занимавших видное положение в политическом и интеллектуальном мире Парижа 1800 года, приходили на ее званые вечера, желая узнать последние политические сплетни или услышать, как мадам уплывает в такой разговор, какого Париж не слышал от женщины со времен мадам дю Деффан. Мадам де Тессе заявила: «Если бы я была королевой, я бы приказала мадам де Сталь все время разговаривать со мной».13 Сама Жермена писала, что «необходимость разговора ощущается во Франции всеми классами; речь там, как и везде, не просто средство общения;… это инструмент, на котором любят играть».14

Она не сразу выступила против Наполеона; более того, если верить Буррьену, она написала ему несколько лестных писем в начале консульства, даже предложила себя в его услужение.15 Но он решительно игнорировал ее ухаживания, расширял цензуру, презирал интеллигенцию в политике, считал женщин плодильщицами и очаровательными игрушками, которым нельзя доверить ни одной мысли, и ей пришлось ответить ему тем же. Когда он называл ее гостей идеологами, она называла его идеофобом; а когда ее гнев разгорался, она называла его «Робеспьером на коне».16 или как буржуазного джентильмена на троне.17

7 мая 1800 года она перевезла своих домашних и небольшую свиту почитателей в Коппет на лето. За день до этого Наполеон покинул Париж, чтобы пересечь Альпы и встретиться с австрийцами в Маренго. Жермена позже призналась: «Я не могла не желать поражения Бонапарта, поскольку это казалось единственным средством остановить прогресс его тирании».18 Осенью того же года, наскучив Коппетом и Монбланом, она вернулась в столицу, ведь она жила разговорами, а «французская беседа не существует нигде, кроме Парижа».19 Вскоре она собрала в своем салоне целую компанию гениев, и главной темой их бесед стала диктатура Наполеона. «У нее полный колчан стрел», — жаловался он. «Они притворяются, что она не говорит ни о политике, ни обо мне; но как же тогда получается, что все, кто ее видит, любят меня меньше?»20 «Ее дом, — говорил он на острове Святой Елены, — превратился в арсенал против меня. Люди ехали туда, чтобы прослыть рыцарями в ее крестовом походе».21 И все же он признавал: «Эта женщина учит мыслить тех, кто никогда раньше этого не делал или забыл, как это делается».22

Он считал, что как человек, стремящийся вывести Францию из хаоса, создав ей эффективную администрацию, а тем временем ведущий ее армии к победе над враждебными коалициями, он вправе ожидать и, если нужно, принуждать к некоторому единству морали в обществе, некоторой координации национального духа с национальной волей к защите новой республики Франции и ее «естественных» границ; но эта женщина собрала и объединила против него и роялистов, и якобинцев, и утешила его врагов. Отец Жермены был согласен с Наполеоном; он отчитал ее за постоянные нападки на молодого диктатора; он сказал ей, что диктатура необходима во время кризиса или войны.23 Она ответила, что свобода важнее победы. Она поддерживала Бернадота в его противостоянии Наполеону; она написала некоторые из речей, которые Констан произнес в Трибунате против посягательств Наполеона на полномочия законодательного органа. Она и Бонапарт были экспансивными и вспыльчивыми эгоистами, а Франция была недостаточно велика, чтобы вместить их обоих и сохранить их свободу.

Весной 1801 года Наполеон писал своему брату Жозефу: «Месье де Сталь находится в самом жалком состоянии, а его жена дает обеды и балы».24 Жозеф передал упрек, Жермена отправилась в комнату месье на площади Согласия и нашла его в последней стадии паралича. Она стала ухаживать за ним, а в мае 1802 года взяла его с собой, когда уезжала из Парижа в Швейцарию. Он умер по дороге и был похоронен на кладбище Коппет. В том же году, становясь все более возбудимой, мадам де Сталь начала принимать опиум.

2. Автор

Она была величайшей европейской писательницей своего времени и величайшим французским автором, не считая Шатобриана. До 1800 года она написала пятнадцать книг, ныне забытых; в том же году она предложила крупный труд «Литература»; затем выпустила два романа — «Дельфина» (1803) и «Коринна» (1807), которые прославили ее на всю Европу; в 1810–13 годах она вела борьбу всей своей жизни за публикацию своего шедевра «Аллемания»; после смерти она оставила еще один крупный труд — «Размышления о… французской революции» и «Десять лет изгнания». Все названные здесь произведения были основательными и добросовестными, некоторые из них насчитывали до восьмисот страниц. Мадам де Сталь много работала, усердно любила и страстно писала; она до конца боролась с самым сильным человеком своего времени и, к сожалению, победила в его падении.

Книга «Литература в ее связях с социальными институтами» (De la Littérature considérée dans ses rapports avec les institutions sociales) взяла на себя большую и героическую тему: «Я предлагаю исследовать влияние религии, морали и законов на литературу и влияние литературы на религию, мораль и законы».*Она по-прежнему дышит духом XVIII века — свобода мысли, личность против государства, прогресс знаний и нравов; здесь нет сверхъестественных мифов, но есть вера в распространение образования, науки и интеллекта. Первая предпосылка прогресса — освобождение разума от политического контроля. С освобожденными умами литература будет воплощать, распространять и передавать наследие расы. Мы не должны ожидать, что искусство и поэзия будут развиваться так же, как наука и философия, поскольку они зависят главным образом от воображения, которое так же остро и плодотворно в ранние, как и в более поздние времена. В развитии цивилизации искусство и поэзия предшествуют науке и философии; так век Перикла предшествовал веку Аристотеля, Средние века — Галилею, искусство Людовика XIV — интеллектуальному Просвещению. Прогресс разума не является непрерывным; бывают регрессы, вызванные нарушениями в природе или превратностями политики; но даже в Средние века наука и научный метод продвинулись вперед и сделали возможным появление Коперника, Галилея, Бэкона и Декарта. В каждую эпоху философия представляет собой накопление и содержание интеллектуального наследия. Возможно (размышляла она), в какую-то будущую эпоху философия станет достаточно всеобъемлющей и зрелой, чтобы «стать для нас тем, чем в прошлом была христианская религия».25 Она определила философское просвещение как «оценку вещей в соответствии с разумом».26 И только перед лицом смерти она отступила от своей веры в жизнь разума. «Торжество света [les lumières] всегда благоприятствовало величию и улучшению человечества».27

Но, продолжает она (прочитав Руссо, а также Вольтера), роста интеллекта недостаточно; знание — лишь один из элементов понимания. Другой — это чувство. Должна быть чувствительность как души, так и органов чувств. Без нее душа была бы tabula mortua, мертвым приемником физических ощущений; с ней душа входит в жизнь других живых существ, разделяет их чудеса и страдания, чувствует душу внутри плоти, Бога за материальным миром. С этой точки зрения романтическая литература туманного севера — Германии, Скандинавии, Великобритании — так же важна, как и классическая литература солнечного юга — Греции и Италии; поэмы «Оссиана» так же важны, как эпосы Гомера, а «Вертер» был величайшей книгой своего времени.

Наполеон (в молодости) согласился бы с этими оценками, но его должен был обеспокоить взгляд автора на отношения между литературой и правительством. Демократия, по ее мнению, подчиняет писателей и художников народным вкусам, а аристократия заставляет их писать для элиты, поощряя продуманность и трезвость форм;28 Абсолютизм поощряет искусство и науку, тем самым навязывая себя через великолепие и власть, но он сбрасывает со счетов философию и историографию, ибо они обеспечивают широту и глубину взглядов, опасные для диктатуры. Демократия стимулирует литературу и тормозит искусство; аристократия навязывает вкус, но не одобряет энтузиазм и оригинальность; абсолютное правительство подавляет свободу, новаторство и мысль. Если бы Франция могла иметь конституционное правительство, сочетающее порядок и свободу, она могла бы сочетать стимулы демократии с разумными ограничениями законного правления.

В целом это была замечательная книга для женщины тридцати четырех лет и нескольких миллионов франков. Конечно, на этих шестистах страницах есть ошибки, ведь когда разум выходит за пределы досягаемости, он неизбежно рискует упасть, хотя и может стряхнуть на землю какой-нибудь неуловимый плод. Мадам была немного туманна в истории и литературе; она считала ирландцев немцами, а Данте — незначительным поэтом; но она смело выступала за либеральное правительство и разумное христианство, и на своем пути она пролила сотню аперсусов. Она предвидела, что развитие статистики может сделать правительство более разумным, а политическое образование может помочь подготовить кандидатов на государственные должности. Она пророчески заметила, что «научный прогресс делает нравственный прогресс необходимостью; ведь если власть человека увеличивается, то сдерживающие ее от злоупотребления механизмы должны быть усилены».29 «Едва ли найдется идея восемнадцатого века, которую [книга] не передает, едва ли найдется идея двадцатого века, которую она не содержит в зародыше».30

В этом томе она написала о том, что «весь социальный порядок… настроен против женщины, которая хочет подняться до репутации мужчины» в сфере искусства и мысли.31 Теперь ей пришлось сделать исключение; ведь, как она писала двадцать один год спустя, «весной 1800 года я опубликовала свою работу по литературе, и успех, который она имела, полностью вернул мне расположение общества; моя гостиная снова стала заполненной».3232 Слабонервные, которые сторонились ее салона после того, как Констан взорвалась против диктатуры, вернулись раскаявшимися и преданными; а Маленький капрал в Тюильри был вынужден признать, что нашел противника, способного сравниться с ним по силе.

В августе 1802 года Жак Неккер отправил консулу Лебрену «Последние взгляды на политику и финансы» — свои последние соображения о политике и деньгах. В ней он оправдывал диктатуру Наполеона, но как необходимое зло, предположительно временное; предостерегал от дальнейшей концентрации власти в руках военных; выражал сожаление, что финансы нового правительства так сильно зависят от военных компенсаций; и предлагал более либеральную конституцию, «хранителем» которой будет Наполеон. Лебрен показал книгу Наполеону, который, будучи уже наполовину императором, возмутился мыслью о том, что он должен уменьшить свою власть. Убедившись, что мадам де Сталь руководит пером своего отца, он издал указ о ее запрете на въезд в Париж, то есть, по сути, о закрытии ее салона для озорников. Он забыл, что она умела не только писать, но и говорить. Зиму 1802–03 годов она провела в Женеве, но в декабре снова стала предметом обсуждения в Париже, опубликовав роман «Дельфина». Сейчас его никто не читает, но тогда его читали все, кто обладал литературным или политическим сознанием, потому что это была часть мужественной борьбы между женщиной и ее временем.

Дельфина — добродетельная девушка, которая жаждет и боится уступить; в остальном она — мадам де Сталь. Леонс (= Нарбонн) — красивый аристократ, который любит Дельфину, но воздерживается от нее, потому что молва обвиняет ее в «делах»; он не может рисковать своим положением в обществе, сделав ее своей женой. Он женится на Матильде де Вернон, чья мать — коварная ведьма, прикрывающая свою ложь остроумием; Париж увидел в этой даме Талейрана, несмотря на ее юбки, и Талейран отомстил, заметив мужественной авторессе, что она переодела и его, и себя в женщин. Дельфина, отвергнутая, удаляется в монастырь, где настоятельница торопит ее дать обет пожизненного целомудрия. Узнав о ее невиновности, Леонс подумывает о разводе с безответной женой и ухаживании за Дельфиной, но не решается разрушить свою карьеру, нарушив католический кодекс нерушимой моногамии. Матильда умирает, став жертвой драматического случая; Леонс уговаривает Дельфину сбежать с ним и отдаться его страсти; он бросает ее, уходит к эмигрантам, его ловят и приговаривают к смерти. Дельфина, влюбленная в его жестокость, бросается его спасать, но прибывает вовремя, чтобы увидеть, как его расстреливают; после этого она тоже падает замертво.

Этот абсурдный и типично романтический сюжет послужил писательнице трибуной для обсуждения законности развода, фанатизма католицизма (она унаследовала протестантизм), моральных прав женщин в противовес двойным стандартам и правоты индивидуальной совести в противовес сословному кодексу чести. Ее аргументы были хорошо приняты парижской интеллигенцией, но они не понравились Наполеону, который обращался к католицизму как к лекарству от умственных и моральных потрясений Франции. 13 октября 1803 года он издал приказ, запрещающий госпоже де Сталь приближаться к Парижу ближе чем на сорок лье.

Она решила, что сейчас как раз подходящее время для поездки в Германию. Она выучила достаточно немецкого, чтобы читать, но не говорить на нем; почему бы теперь не попробовать музыку Вены, остроумие Веймара и королевское общество Берлина? 8 ноября с сыном Огюстом, дочерью Альбертиной, двумя слугами и своим теперь уже платоническим кавалером Константом она переправилась через Рейн в Меце в Германию.

3. Турист

Первое впечатление, произведенное на нее во Франкфурте, было враждебным: все мужчины казались толстыми, жили, чтобы есть, и ели, чтобы курить; ей было трудно дышать, когда они были рядом. Они удивлялись этой гордой женщине, не способной оценить Gemütlichkeit их трубок. Мать Гете писала ему: «Она угнетала меня, как мельничный жернов. Я избегала ее, где только могла, отказывалась от всех приглашений пойти на то, что она должна была посетить, и дышала свободнее, когда она уходила».33

Жермена со своей свитой поспешила в Веймар, где нашла атмосферу, очищенную поэзией. В городе преобладали писатели, художники, музыканты и философы; двор возглавляли благоразумные и терпимые герцог Карл Август, его жена герцогиня Луиза и мать вдовствующая герцогиня Анна Амалия. Эти люди были хорошо образованы; они курили с разбором, и почти все они говорили по-французски. Более того, многие из них читали Дельфину, многие слышали о ее войне с Наполеоном; все отметили, что у нее были деньги и она их тратила. Ее чествовали ужинами, театральными вечерами, танцами и балами; они вызывали Шиллера, чтобы он читал сцены из «Вильгельма Телля»; они слушали, как она декламирует длинные отрывки из Расина. Гете, находившийся тогда в Йене, пытался отлынивать от работы, ссылаясь на простуду; герцог убеждал его все же приехать в Веймар; он приехал и неловко беседовал с мадам. Его встревожило ее откровенное предупреждение о том, что она намерена напечатать свой отчет о его высказываниях.34 Она была разочарована, обнаружив, что он больше не Вертер, превратившись из любовника в понтифика. Он пытался запутать ее противоречиями; «мое упрямое противоречие часто приводило ее в отчаяние, но именно тогда она была наиболее любезна и наиболее блестяще демонстрировала свою умственную и словесную ловкость».35 «К счастью для меня, — вспоминала она, — Гете и Виланд говорили по-французски очень хорошо; Шиллеру это давалось с трудом».36 Она писала о Шиллере с любовью, о Гете — с уважением; он и Наполеон были единственными людьми, которых она встречала, заставившими ее осознать свои ограничения. Шиллера утомляла быстрота ее мыслей и речи, но в конце концов он был впечатлен. «Сатана, — писал он другу, — привел меня к женщине-французскому философу, которая из всех живущих существ наиболее оживлена, наиболее готова к спору, наиболее плодовита на слова. Но она также самая культурная, самая духовная [интеллектуально одаренная] из женщин; и если бы она не была действительно интересной, она бы меня не беспокоила».37 Веймар вздохнул с облегчением, когда после трехмесячного пребывания она уехала в Берлин.

Берлинский туман показался ей унылым после блеска Веймара. Лидеры романтического движения в Германии отсутствовали или умерли; философы были погружены в далекие университеты — Гегель в Йене, Шеллинг в Вюрцбурге; Жермене приходилось довольствоваться королем, королевой и Августом Вильгельмом фон Шлегелем, чьи обширные познания в языках и культурах приводили ее в восторг. Она предложила ему поехать с ней в Коппет в качестве воспитателя ее сына Августа; он согласился и влюбился в нее в самый неподходящий момент.

В Берлине она получила известие, что ее отец опасно болен. Она поспешила вернуться в Коппет, но, не доехав до него, узнала, что он умер (9 апреля 1804 года). Это был удар, более опустошающий, чем любой другой в ее дуэли с Наполеоном. Отец был ее моральной и финансовой опорой; с ее точки зрения, он всегда был прав и всегда добр; и не все ее любовники могли занять его место. Она нашла утешение в написании идиллии обожания — «Характер и личная жизнь месье Неккера» — и в начале работы над своим шедевром, «De l'Allemagne». Она унаследовала большую часть состояния своего отца и теперь имела доход в 120 000 франков в год.

В декабре она отправилась искать солнца в Италии. Она взяла с собой трех своих детей — Августа, Альбертину и Альберта — и Шлегеля, который теперь занимался и с ней, поскольку считал ее плохо осведомленной об итальянском искусстве. В Милане к ним присоединился еще лучший Бедекер — Жан-Шарль-Леонар де Сисмонди, который начинал писать свою эрудированную «Историю итальянских республик». Он тоже влюбился в Жермену — или в ее ум, или в ее доходы, — пока, подобно Шлегелю, не обнаружил, что она никогда не воспринимает простолюдина всерьез. Вместе они проехали через Парму, Модену, Болонью и Анкону в Рим. Жозеф Бонапарт, всегда любивший ее, дал ей рекомендательные письма в лучшее тамошнее общество. Аристократия обожала ее, но принцы и принцессы показались ей менее интересными, чем придворные кардиналы, которые, будучи людьми светскими, знали о ее книгах, богатстве и вражде с Наполеоном, и их не беспокоила ее протестантская вера. В Академии Аркадии ее принимали с овациями, с импровизированными стихами и музыкой; она использовала этот опыт, представляя Коринну.

В июне 1805 года она снова в Коппе, и вскоре ее снова окружают любовники, друзья, ученые, дипломаты (принц Эстерхази из Вены, Клод Хоше из Государственного совета Наполеона), даже правитель — курфюрст Баварии. Теперь салон Коппе был более знаменит, чем любой другой в Париже. «Я только что вернулся из Коппе, — писал Шарль-Виктор де Бонштеттен, — и чувствую себя совершенно одурманенным… и измученным интеллектуальным развратом». За один день в Коппете тратится больше остроумия, чем во многих странах за целый год».38 Собравшиеся были достаточно многочисленны и талантливы, чтобы ставить полноценные драмы; сама Жермена играла главные роли в «Андромахе» и «Федре», и некоторые гости считали, что ее выступления превзошли только королевы парижской сцены. По другим случаям устраивались музыкальные или поэтические концерты. Три раза в день накрывался стол, иногда на тридцать гостей; пятнадцать слуг были заняты, а в садах могли бродить влюбленные и завязывать новые знакомства.

Побитые временем любовники Жермены — Монморанси, Констан, Шлегель, Сисмонди — значительно остыли, измученные ее требованием покорной преданности, и она согревалась страстью к Просперу де Баранту. Ему было двадцать три, ей — тридцать девять, но ее темп вскоре утомил его, и он искал убежища в отдалении и нерешительности, которую она сатирически изображала в «Освальде из Коринны». Этот некогда знаменитый роман близился к завершению и требовал французского печатника, которому нужна была печать наполеоновской полиции. Отец Проспера, префект департамента Леман, заверил Фуше, что мадам в течение последнего года была «сдержанной и осмотрительной». Она получила разрешение провести лето 1806 года в Осере, в 120 милях от Парижа; там она сняла виллу, а осенью ей разрешили переехать на зиму в Руан. Несколько ее друзей навестили ее в этих городах, и некоторые из них выразили надежду, что Наполеон наконец-то встретит поражение в тяжелой кампании, которая заставила его и его армию провести зиму на морозном севере.39 Тайная полиция Наполеона вскрыла переписку Жермены и сообщила ему об этих настроениях. 31 декабря он гневно написал Фуше: «Не позволяйте этой суке мадам де Сталь приближаться к Парижу. Я знаю, что она недалеко от него».40 (Тайно и ненадолго она пробралась в Париж где-то весной 1807 года.) Во время подготовки к битве под Фридландом Наполеон писал Фуше 19 апреля:

Среди тысячи и одной вещи, касающейся мадам де Сталь, которая попадает ко мне в руки, вот письмо, из которого вы можете увидеть, какая прекрасная француженка у нас здесь….. Поистине трудно сдержать негодование при виде всех метаморфоз, которые претерпевает эта шлюха, к тому же уродливая. Я не буду рассказывать вам, какие проекты уже разработала эта нелепая компания на случай, если по счастливой случайности меня убьют, поскольку можно предположить, что министр полиции будет об этом проинформирован.

А 11 мая — снова к Фуше:

Эта сумасшедшая мадам де Сталь пишет мне письмо на шести страницах, напечатанное двойным голландским шрифтом….. Она сообщает мне, что купила поместье в долине Монморанси и делает вывод, что это даст ей право жить в Париже. Я повторяю вам, что оставлять этой женщине такую надежду — значит беспричинно мучить ее. Если бы я показал вам подробные свидетельства всего того, что она сделала в своем загородном доме за два месяца пребывания там, вы были бы поражены. В самом деле, находясь в пятистах лье от Франции, я лучше знаю, что там происходит, чем мой министр полиции.41

Итак, 25 апреля 1807 года Жермена неохотно вернулась в Коппет. Констан, неизменный, несмотря на непоследовательность, сопровождал ее на протяжении всего пути, но в Доле отлучился, чтобы остаться с больным отцом. Прибыв в Коппет, она послала Шлегеля сказать Константу, что если он не вернется к ней в ближайшее время, она покончит с собой. Бенжамен знал, что эта классическая угроза — песня сирены, а не лебедя, но он приехал и молча сносил ее упреки. Он давно перестал ее любить, но «как можно говорить правду тому, чей единственный ответ состоит в том, чтобы проглотить опиум?». 10 июля Жюльетта Рекамье приехала с долгим визитом; Жермена влюбилась в нее и решила жить.

Полиция разрешила напечатать «Коринну», и ее публикация весной 1807 года принесла автору триумф, утешивший ее после победы Наполеона под Фридландом 14 июня. Рецензии, спонсируемые правительством, были враждебными, но тысячи читателей были очарованы и сказали об этом. Сегодня нас не очаровывает его форма — экстатический роман, перемежающийся скучными и устаревшими эссе об итальянских пейзажах, характерах, религии, нравах, литературе и искусстве; никого не приводят в восторг ни «мужественное лицо» героя (он оказывается бесхребетным), ни «божественное вдохновение, воцарившееся в глазах» героини.42 Но в 1807 году Италия еще не была переписанной страной, более знакомой нам в истории и искусстве, чем наша собственная; романтика расправляла крылья; романтическая любовь боролась за освобождение от родительской власти, экономических уз и моральных табу; права женщин начинали обретать голос. Все эти очарования Коринна воплотила в прекрасной импроватрисе, которая поет стихи и играет на завораживающей лире. Коринна в расцвете сил — «индийская шаль, накинутая на ее роскошные черные локоны;… ее руки необычайно красивы…. ее фигура довольно крепкая»; кроме того, в ее разговоре «соединилось все естественное, причудливое, справедливое, возвышенное, сильное, и милое».43 Как ни странно, несентиментальный император, оказавшись на острове Святой Елены, взял в руки книгу и не смог отложить ее, пока не дочитал до конца.44

4. Понимание Германии

К задаче свержения Наполеона и управлению зверинцем гениев и эпикурейцев мадам теперь добавила деликатное предприятие по объяснению Германии Франции. Даже когда ее новорожденная Коринна боролась за жизнь с порабощенной прессой, она втайне от себя готовила смелый и масштабный опус о землях за Рейном. Чтобы добросовестно подготовиться, она отправилась в очередное путешествие по Центральной Европе.

30 ноября 1807 года она покинула Коппет вместе с Альбертом, Альбертиной, Шлегелем и своим камердинером Эженом (Жозефом Угине). В Вене она услышала музыку Гайдна, Глюка и Моцарта, но не упомянула Бетховена. В течение трех из пяти недель пребывания в Австрии она вела любовную переписку с австрийским офицером Морицем О'Доннелом; предлагала ему деньги и брак, потеряла его и писала Константу письма безграничной преданности — «Мое сердце, моя жизнь, все, что у меня есть, — ваше, если вы хотите и как вы хотите»;45 Он довольствовался тем, что занимал у нее деньги. В Теплице и Пирне она общалась с Фридрихом фон Гентцем, ярым антибонапартистским публицистом; узнав об этих встречах, Наполеон пришел к выводу, что она стремится сорвать мир, который он недавно подписал в Тильзите в июле. В Веймаре она не нашла ни Шиллера (который умер в 1805 году), ни Гете. Она отправилась в Готу и Франкфурт, а затем, внезапно заболев и впав в депрессию, поспешила вернуться в Коппет.

Возможно, это предчувствие смертности стало причиной ее обращения к мистицизму; Шлегель внес в это свой вклад; но гораздо более сильное влияние оказали аскетичная Жюли фон Крюденер и развратный драматический актер Захарий Вернер, которые гостили в Коппете в 1808 году. К октябрю того же года гости и язык были преимущественно немецкими, а люмен Просвещения уступил место мистической религии. «На этой земле нет никакой реальности, — писала Жермена О'Доннелу, — кроме религии и силы любви; все остальное еще более беглое, чем сама жизнь».46

Именно в таком настроении она писала «De l'Allemagne». К 1810 году работа над ним была близка к завершению, и она жаждала оказаться в Париже для его печати. Она смиренно писала Наполеону, сообщая, что «восемь лет [изгнания и] страданий меняют все характеры, а судьба учит смиряться». Она предлагала уехать в Соединенные Штаты; она просила паспорт и разрешение на временное пребывание в Париже. Паспорт был получен, а разрешение — нет.47 Тем не менее, в апреле 1810 года она вместе с семьей и Шлегелем переехала в Шомон (близ Блуа), откуда руководила печатанием своей трехтомной рукописи в Туре. В августе она переехала в соседний Фоссе.

Опытные экземпляры первых двух томов были представлены типографом Николем цензорам в Париже. Они согласились на публикацию после удаления нескольких несущественных предложений. Николь отпечатал пять тысяч экземпляров и разослал предварительные копии влиятельным лицам. 3 июня сочувствующий Фуше был смещен с поста министра полиции, и его сменил строгий Рене Савари, герцог де Ровиго. 25 сентября Жюльетта Рекамье принесла цензору гранки III тома, а королеве Гортензии — полный комплект гранков для передачи вместе с письмом от автора императору. Савари, очевидно, с одобрения Наполеона, решил, что книга настолько неблагоприятна для Франции и ее правителя, что ее распространение не может быть разрешено. Он приказал типографии приостановить издание, а 3 октября направил госпоже де Сталь строгое уведомление о том, что она должна немедленно осуществить свое объявленное намерение уехать в Америку. 11 октября отряд жандармов ворвался в типографию, разбил печатные формы и унес все доступные экземпляры томов; позже они были раздавлены в кашицу. Другие офицеры потребовали рукопись; Жермена отдала им оригинал, но ее сын Огюст спрятал и сохранил копию. Автор возместила типографии убытки и скрылась в Коппете.

Книга «О Германии», опубликованная в 1813 году, представляет собой искреннюю попытку кратко и с симпатией описать все аспекты немецкой цивилизации в эпоху Наполеона. То, что женщина с таким количеством забот и любовников нашла в себе досуг, энергию и компетентность для такого предприятия, — одно из чудес того захватывающего времени. Благодаря швейцарскому интернационализму в ее происхождении, браку с голштинским бароном, протестантскому наследию и ненависти к Наполеону, она была готова дать Германии преимущество почти любого сомнения, использовать ее достоинства в качестве косвенной критики Наполеона и тирании и представить ее Франции как культуру, богатую чувствами, нежностью и религией, а потому хорошо подходящую для исправления интеллектуализма, цинизма и скептицизма, царивших в то время в грамотной Франции.

Как ни странно, Вена ей не понравилась, хотя, как и она, она была и весела, и печальна — весела от вина и разговоров, печальна от смертности любви и увеличения числа наполеоновских побед. Она была католической и южной, с музыкой, искусством и почти детской верой; она была протестантской и северной, отягощенной едой и чувствами и барахтающейся в философии. Здесь не было Канта, но был Моцарт; не было пылких споров, не было фейерверков остроумия, но было простое удовольствие друзей и влюбленных, родителей и детей, прогуливающихся по Пратеру и безучастно наблюдающих за Дунаем.

Даже немцы приводили ее в замешательство: «Печи, пиво и табачный дым окружают всех простых людей густой и жаркой атмосферой, из которой они никогда не стремятся выбраться».48 Она сожалела об однообразной простоте немецкой одежды, полном одомашнивании мужчин, готовности подчиняться властям. «Разделение на классы… в Германии более отчетливо, чем где бы то ни было;… каждый придерживается своего ранга, своего места…. как если бы это была его штатная должность».49 Ей не хватало в Германии того взаимообогащения аристократов, писателей, художников, генералов, политиков, которое она обнаружила во французском обществе; поэтому «у дворян мало идей, у литераторов слишком мало практики в делах»;50 правящий класс остается феодальным, интеллектуальный класс теряет себя в воздушных мечтах». Здесь мадам цитирует знаменитую эпиграмму Жан-Поля Рихтера: «Морская империя принадлежит англичанам, сухопутная — французам, а воздушная — немцам».51Она уместно добавила: «Расширение знаний в наше время служит ослаблению характера, когда он не укрепляется привычкой к делу и проявлением воли».52

Она восхищалась немецкими университетами, которые в то время были лучшими в мире. Но она сожалела о немецком языке с его обилием согласных и возмущалась длиной и структурой немецкого предложения, в котором решающий глагол стоит в конце, что затрудняет прерывание;53 Она считала, что перерывы — это жизнь разговора. Она находила в Германии слишком мало живых, но вежливых дискуссий, характерных для парижских салонов; это, по ее мнению, объяснялось отсутствием национальной столицы, которая могла бы объединить умы страны,54 и отчасти из-за немецкой привычки отсылать женщин от обеденного стола, когда мужчины предлагают покурить и поговорить. «В Берлине мужчины редко общаются, разве что друг с другом; военное положение придает им некую грубость, которая не позволяет им заботиться об обществе женщин».55 В Веймаре, однако, дамы были культурны и любвеобильны, солдаты следили за своими манерами, а герцог понял, что его поэты заняли свою нишу в истории. «Литераторы Германии… образуют во многих отношениях самое выдающееся собрание, которое может представить нам просвещенный мир».56

Нашему гиду было трудно оценить нюансы немецкой поэзии и даже немецкой прозы; она привыкла к французской ясности и находила тевтонскую глубину заученной неясностью. Но она была на стороне немцев в романтическом восстании против классических образцов и ограничений. Она определила классический стиль как основанный на классике Древней Греции и Рима; романтическая литература, напротив, выросла из христианской теологии и чувств, уходя корнями в поэзию трубадуров, рыцарские легенды, мифы и баллады раннесредневекового севера. В основном, пожалуй, разделение заключалось в классическом подчинении «я» реальности и романтическом подчинении реальности «я».

Поэтому мадам де Сталь приветствовала немецкую философию, несмотря на ее трудности, ведь, как и она сама, она делала акцент на самости; она видела в сознании чудо, превосходящее все революции науки. Она отвергала психологию Локка и Кондильяка, которые сводили все знания к ощущениям, а все идеи превращали в следствия внешних объектов; это, по ее мнению, неизбежно вело к материализму и атеизму. В одной из самых длинных глав своей книги она попыталась, со скромными оговорками, изложить суть «Критики» Канта: она восстановила разум как активного участника концепции реальности, свободу воли как активный элемент в определении действий и моральное сознание как основной компонент нравственности. С помощью этих теорем, по ее мнению, «Кант твердой рукой разделил различные империи души и чувств».57 и тем самым заложил философскую основу христианства как эффективного морального кодекса.

Несмотря на то, что она превратила шестую заповедь в посрамление, мадам была убеждена, что ни одна цивилизация не может выжить без морали, и ни один моральный кодекс не может обойтись без религиозной веры. Рассуждения о религии, утверждала она, — коварная процедура; «разум не дает счастья вместо того, что он отнимает».58 Религия — это «утешение страданий, богатство бедных, будущее умирающих»;59 В этом император и баронесса были согласны. Поэтому она предпочитала активный протестантизм Германии притворному католицизму Франции высшего класса; она восторгалась могучими гимнами, которые звучали из немецких глоток в хорах, домах и на улицах, и не одобряла французскую манеру наблюдать за биржей и оставлять бедняков заниматься Богом.60 У нее нашлось доброе слово для моравских братьев. Последняя глава ее книги — призыв к мистическому «энтузиазму» — внутреннему ощущению вездесущего Бога.

В целом, с учетом ограничений, наложенных темпераментом и временем, «О Германии» была одной из выдающихся книг эпохи, пьянящим прыжком от Коринны к Канту; и Наполеону следовало бы обезоружить ее слабой похвалой — как превосходную для женщины, не сочувствующей проблемам управления. Она резко осуждала цензуру, но запретить книгу во Франции означало проиллюстрировать и укрепить ее доводы. На многих страницах она восхваляла Германию за счет Франции, но часто она восхваляла Францию за счет Германии, и сотни отрывков раскрывали ее любовь к родной и запретной земле. Она легко касалась заумных тем, но стремилась заинтересовать широкую аудиторию во Франции и тем самым способствовать международному взаимопониманию. Она призывала к взаимообогащению культур, что помогло бы Наполеону объединить Рейнскую конфедерацию с Францией. Она писала умно, иногда остроумно,61 украшая свои страницы яркими представлениями и идеями. В конце концов она открыла Германию Франции, как Кольридж и Карлайл вскоре открыли ее Англии. «Эту книгу, — сказал Гете, — следует рассматривать как мощный двигатель, который пробил широкую брешь в китайской стене древних предрассудков, разделявших две страны; так что за Рейном, а затем и за Ла-Маншем мы [немцы] стали более известны — факт, который не мог не обеспечить нам большого влияния на всю Западную Европу».62 Она была «хорошей европейкой».

5. Несовершенная победа

Только другой автор может понять, что значило для Жермены де Сталь то, что кульминационное произведение ее жизни и мысли должно было оставаться скрытым в недрах Коппе, по-видимому, таким же мертвым, как ребенок, задушенный при рождении. Она узнала, что ее дом окружен агентами императора, что некоторые из ее слуг были подкуплены, чтобы донести на нее, и что любой друг, который осмелится навестить ее, будет отмечен для императорской мести. Знатные люди, чьи жизни и состояния были спасены ею во время революции, старались не приближаться к ней теперь.63

У нее было два утешения. В 1811 году она встретила Альберта-Жана Рокка, которому тогда было почти двадцать три года, второго лейтенанта, раненного в бою, навсегда искалеченного и страдающего от туберкулеза. Он влюбился в героическую Жермену, которой тогда было сорок пять, физически некрасивую, морально несовершенную, интеллектуально блестящую и не лишенную финансового обаяния. «Джон осадил ее и подарил ей ребенка. Жермена приветствовала новую любовь как вызов и отсрочку старости. — Другим утешением была надежда на то, что, если ей удастся попасть в Швецию или Англию, она сможет найти издателя для своего спрятанного шедевра. Но она не могла попасть в Швецию ни через одну страну, находящуюся под властью Наполеона. Она решила тайно провезти свою рукопись через Австрию, затем через Россию в Санкт-Петербург, а оттуда в Стокгольм, где ей поможет принц Бернадот. Ей было нелегко покинуть дом, который она прославила, и могилу матери, которую она теперь могла простить, и отца, который все еще казался ей политическим мудрецом и финансовым святым. -7 апреля 1812 года она родила мальчика Рокка, которого отправили на хранение к кормилице. 23 мая 1812 года, ускользнув от всех шпионов, в сопровождении дочери Альбертины, двух сыновей, старого любовника Шлегеля и нового любовника Рокка, она отправилась в Вену, надеясь получить там паспорт в Россию, а затем найти путь в Петербург и к красивому, рыцарственному и либеральному царю. 22 июня Наполеон с 500 000 человек переправился через Неман в Россию, надеясь найти там избитого и раскаявшегося царя.

Жермен рассказала историю этого путешествия в книге «Десять лет изгнания». Размышляя сейчас об этом странном стечении воли и событий, удивляешься мужеству, с которым эта измученная женщина, преодолев тысячу препятствий и якобы варварский народ, добралась до Житомира в польской России, опередив наполеоновские войска всего на восемь дней.64 Она поспешила в Киев, а затем в Москву, где, бросая вызов судьбе, задержалась, чтобы посетить Кремль, послушать церковную музыку, навестить местных лидеров в науке и литературе. Затем, за месяц до прибытия Наполеона, она выехала из Москвы через Новгород в Санкт-Петербург. Везде, в городах по пути следования, ее принимали как выдающуюся союзницу в войне против захватчика. Она льстила царю как надежда европейского либерализма. Вместе они планировали сделать Бернадота королем Франции.

В сентябре она добралась до Стокгольма, где помогла привлечь Бернадота к коалиции против Наполеона.65 Пробыв в Швеции восемь месяцев, она переправилась через море в Англию. Лондон провозгласил ее первой женщиной Европы; Байрон и другие известные люди приехали засвидетельствовать свое почтение, и ей не составило труда договориться с издателем Байрона, Джоном Мюрреем, о выпуске ее долгожданных томов в свет (октябрь 1813 года). Она оставалась в Англии, пока союзники разбили Наполеона под Лейпцигом, вошли в Париж и посадили на трон Людовика XVIII. Затем (12 мая 1814 года) она спешно пересекла Ла-Манш, восстановила свой салон в Париже после десяти лет изгнания и принимала высокопоставленных гостей из дюжины стран — Александра, Веллингтона, Бернадотта, Каннинга, Талейрана, Лафайета. Констан вновь присоединился к ней, и мадам Рекамье снова засияла. Жермена призывала Александра вспомнить о своих либеральных заявлениях; Александр и Талейран убеждали Людовика XVIII «даровать» своим возвращенным подданным двухпалатную конституцию по британскому образцу; наконец-то Монтескье добился своего. Но мадам не нравилось слово «даровать»; она хотела, чтобы король признал суверенитет народа. В июле 1814 года она вернулась в Коппет, торжествующая и гордая, но чувствующая близость смерти.

Приключения, сражения и даже победы довели ее удивительную жизненную силу до истощения. Тем не менее она преданно ухаживала за умирающим Рокка, устроила брак своей дочери с герцогом де Брольи и начала писать свою блестящую лебединую песню — 600-страничное «Рассуждение о главных событиях Французской революции» (Considérations sur les principaux événements de la Révolution française). Первая часть была защитой Неккера во всей его политике, вторая — обличала деспотизм Наполеона. После захвата власти каждый его шаг казался ей продвижением к тирании, а его войны были бутафорией и оправданием абсолютизма. Еще до Стендаля, задолго до Тейна, она сравнивала Наполеона «с итальянскими деспотами XIV и XV веков».66 Он читал и принимал принципы правления Макиавелли, не испытывая при этом сравнимой любви к своей стране. Франция не была его родиной; она была его ступенькой. Религия была для него не смиренным признанием верховного существа, а инструментом для завоевания власти. Мужчины и женщины были для него не душами, а орудиями.67 Он не был кровожадным, но никогда не был равнодушен к кровавой бойне победы. У него была жестокость кондотьера, но никогда не было манер джентльмена. Этот коронованный вульгарный человек стал судьей и цензором всех слов и мыслей, прессы, которая была последним прибежищем свободы, и салонов, которые были цитаделями свободного ума Франции. Он не был сыном Революции, а если и был, то стал ее отцеубийцей.68

Узнав о готовящемся плане убийства свергнутого императора, она поспешила известить его брата Жозефа и предложила отправиться на Эльбу и защитить павшего врага; Наполеон прислал ей слова благодарности. Когда он вернулся с Эльбы и без боя восстановил Францию, она не могла не восхищаться его мужеством: «Я не стану опускаться до заявлений в адрес Наполеона. Он сделал то, что было естественно для восстановления его трона, и его поход из Канн в Париж был одним из величайших представлений о смелости, которые можно привести из истории».69

После Ватерлоо она окончательно ушла с политической арены. Ей не понравилась ни оккупация Франции иностранными войсками, ни стремление старой знати вернуть себе земли, богатства и власть. Однако она была рада получить от Людовика XVIII двадцать миллионов франков, причитавшихся Неккеру или его наследникам за заем французской казны. 10 октября 1816 года она сочеталась частным браком с Рокка. 16 октября, хотя оба были больны, они отправились в Париж, и Жермена вновь открыла свой салон. Это был ее последний триумф. Приехали самые известные имена Парижа: Веллингтон из Англии, Блюхер и Вильгельм фон Гумбольдт из Пруссии, Канова из Италии; здесь Шатобриан начал свою идиллию с мадам Рекамье. Но здоровье Жермены быстро ухудшалось, а ее разочарование в Реставрации росло по мере того, как роялисты стремились устранить из политической жизни Франции все следы Революции. Это была не та мечта, о которой она мечтала. В ее «Консидерациях» деспотизм определялся как объединение исполнительной и законодательной власти в одного человека, и она настаивала на том, чтобы национальное собрание полностью избиралось суверенным народом.

Она не дожила до выхода этой книги. Ее тело, ослабленное страстями, отравленное наркотиками, добившееся сна только благодаря все большим дозам опиума, сломалось в попытке поддержать ее разум. 21 февраля 1817 года, поднимаясь по лестнице на приеме у одного из министров Людовика XVIII, она покачнулась и упала, парализованная мозговым инсультом. В течение трех месяцев она лежала на спине, не могла двигаться, но могла говорить, и была чувствительна к множеству болей. По ее настоянию дочь взяла на себя роль хозяйки салона. «Я всегда была одной и той же, напряженной и печальной», — сказала она Шатобриану. «Я любила Бога, отца и свободу».70 Она умерла 14 июля 1817 года, в годовщину взятия Бастилии. Ей не исполнилось и пятидесяти одного года. Четыре года спустя умер ее великий враг, которому не было еще и пятидесяти двух.

Мы можем согласиться с Маколеем, что она была «величайшей женщиной своего времени».71 и величайшим именем во французской литературе между Руссо и Шатобрианом. Ее творчество было выше по цели и диапазону, чем по литературному искусству, а ее мысли были скорее пронизывающими, чем глубокими. У нее было много общих качеств с избранным ею противником: сильная личность, мужество в борьбе с трудностями, властный дух, гордость за власть и нетерпимость к инакомыслию; но ей не хватало его реалистического ума, а ее воображение, как видно из ее романов, было романтически детским по сравнению с размахом его политических мечтаний. Пусть он подведет итог ее жизни с точки зрения своей островной изоляции: «Дом мадам де Сталь стал настоящим арсеналом против меня. К ней приходили многие, чтобы быть вооруженными, как ее рыцари в ее войне….. И все же, в конце концов, справедливо будет сказать, что она была женщиной очень большого таланта, высокого достоинства и большой силы характера. Она будет жить».72

III. БЕНДЖАМИН КОНСТАНТ: 1767–1816

В бурной жизни Наполеона было два Константа: Вери Констан, его камердинер, который написал о личной жизни великого диктатора объемные мемуары, опровергающие старую пословицу; и Бенжамен Констан де Ребек, родившийся в Швейцарии, получивший образование в дюжине городов и в конце концов оказавшийся во Франции, настолько замусоривший свою жизнь неоплатными долгами, брошенными любовницами и политическими кувырками, что вряд ли было бы выгодно рассказывать о нем здесь, если бы он не вошел в историю во многих переделках, не был любим до умопомрачения знатными женщинами и не смог описать свои недостатки с таким красноречием, тонкостью и беспристрастностью, которые могли бы помочь нам понять наши собственные.

Первые двадцать лет своей жизни он описал в «Красной тетради» (Cahier rouge), следующие двадцать — в коротком романе «Адольф» (Adolphe), а 1804–16 годы — в «Дневнике» (Journal intime), который перемещается из Парижа в Коппет, из Веймара в Лондон с интересными фрагментами истории, литературы, психологии и философии. При жизни автора был опубликован только «Адольф» (Лондон, 1816); «Журнал» оставался в рукописи до 1887 года, «Кайе» — до 1907 года; эти разрозненные части с тысячей современных ссылок составляют сегодня «Констан».

Он происходил из титулованной швейцарско-немецкой семьи, чья родословная прослеживается на протяжении 800 лет. Нам не нужно возвращаться дальше его отца, который был настолько занят своими собственными грехами, что у него почти не оставалось времени на надзор за сыном. Барон Арнольд-Жюст Констан де Ребек был офицером швейцарского полка, служившего Генеральным штатам Нидерландов. Он был красив, начитан, дружил с Вольтером. В начале 1767 года он женился на Генриетте де Шандье, франко-гугенотского происхождения. Ей было тогда двадцать пять, ему — сорок. 25 октября в Лозанне она родила Бенжамена; через неделю она умерла, став первой из многих женщин, пострадавших от его непостоянства. Отец доверил мальчика разным воспитателям, выбранным с большой неосторожностью. Один из них пытался с помощью побоев и ласк сделать из мальчика вундеркинда в греческом языке. Когда побои подорвали здоровье Бенджамина, его передали второму воспитателю, который отвел его в брюссельский бордель. Третий воспитатель дал ему хорошие знания по музыке, а в остальном полагался на его самообразование с помощью чтения. Бенджамин читал по восемь-десять часов в день, навсегда испортив свои глаза и веру.73 Год он провел в Эрлангенском университете; затем его перевели в Эдинбург, где он ощутил последний всплеск шотландского Просвещения; но и там он пристрастился к азартным играм, которые стали вторыми после секса в разладе его жизни. После приключений в Париже и Брюсселе он поселился в Швейцарии и начал писать историю религии, стремясь доказать превосходство язычества над христианством.

Он переходил от женщины к женщине, от казино к казино, пока, наконец, его отец не устроил (1785) так, чтобы он жил в Париже в семье Жана-Батиста Суара, литературного критика, образованного и доброжелательного.

Я был принят его окружением с полным одобрением. Мое остроумие, которому в то время совершенно не хватало основательности и точности, отличалось забавной эпиграмматичностью; моя образованность, которая была очень скудной, но превосходила образованность большинства литераторов подрастающего поколения, и оригинальность моего характера — все это казалось новым и интересным….. Когда я вспоминаю, какие вещи я говорил в то время и с каким убежденным презрением относился ко всем, я не понимаю, как меня могли терпеть».74

В 1787 году он встретил «первую женщину с превосходным интеллектом, которую я до сих пор знал». «Зелида — то есть Изабелла ван Туйл — была трудным pièce de résistance в голландские дни Босуэлла. Она отвергла его и других, чтобы выйти замуж за воспитателя своего брата, и теперь жила с ним, в покорном недовольстве, в городке Коломбье у Невшательского озера. Когда Констан наткнулся на нее, она была в Париже, где готовился к печати ее роман «Калиста». Ей было сорок семь, но для девятнадцатилетнего бабника она была очаровательной женщиной, все еще физически стимулирующей, интеллектуально блестящей и беспечной до такой степени, что его собственная гордая утонченность казалась софоморически юной. «Я до сих пор с умилением вспоминаю дни и ночи, которые мы проводили вместе, пили чай и с неиссякаемым пылом беседовали на все возможные темы». Когда она вернулась в Коломбье, он поселился в своем собственном доме в соседней Лозанне. Ее муж ошибочно полагал, что разница в возрасте ограничит дружбу Зелиде и Константа. Она с усердием принялась обучать Бенжамена коварству женщин и лжи мужчин. «Мы опьяняли друг друга своими шутками и презрением к человеческому роду».75

Отец прервал это полуинтеллектуальное развлечение, отправив его в Брауншвейг, где он служил придворным чиновником при герцоге, которому вскоре предстояло возглавить армию против Французской революции. В перерывах между церемониями он попал в нежную ловушку баронессы Вильгельмины фон Крамм, женился на ней (8 мая 1789 года), нашел мужеложство более скучным, чем баловство, пришел к выводу, что Минна любит «кошек, собак, птиц, друзей и любовника» больше, чем своего законного супруга, и подал на развод. Почувствовав себя свободным сердцем, он воспылал страстью к Шарлотте фон Харденберг, жене барона фон Маренхольца. Она отказала Бенджамину в утешении адюльтером, но предложила выйти за него замуж, как только сможет развестись с бароном. Напуганный мыслью о новом браке, Констант бежал в Лозанну (1793) и Коломбье, где Зелиде возобновил свое образование. Ему было уже двадцать шесть лет, и она считала, что он должен пожертвовать изюминкой разнообразия ради покоя в единстве. Она сказала ему: «Если бы я знала молодого и крепкого человека, который любил бы тебя так же сильно, как я, и который был бы не глупее меня, у меня хватило бы великодушия сказать: «Иди к ней!». «76 К ее удивлению и негодованию, он вскоре нашел такую молодую и крепкую особу.

28 сентября 1794 года на дороге между Ньоном и Коппетом Бенжамен встретил двадцативосьмилетнюю Жермену де Сталь, вскочил в ее карету и начал пятнадцатилетнюю комедию клятв, слез и слов. Он никогда не знал женщины с таким богатым интеллектом, такой сильной волей, такими страстями и чувствами. Против этих сил он был слаб, ибо утратил характер из-за вседозволенной и раздробленной юности, а природную жизненную силу уменьшил в результате физиологических кампаний без достоинства и роста. И здесь его готовый триумф обернулся поражением: хотя она приняла его как любовника и позволила ему поверить, что он стал отцом Альбертины, она убедила его подписать с ней в неизвестный срок клятву верности, которая, подкрепленная его долгами перед ней, держала его в психологическом рабстве даже после того, как оба они забрали в свои постели других.

Мы обещаем посвятить наши жизни друг другу; мы заявляем, что считаем себя неразрывно связанными друг с другом; что у нас навсегда и во всех отношениях будет общая судьба; что мы никогда не вступим ни в какие другие узы; и что мы будем укреплять объединяющие нас узы, как только это будет в наших силах.

Я заявляю, что заключаю эту помолвку от чистого сердца, что не знаю на свете ничего более достойного любви, чем мадам де Сталь, что был счастливейшим из людей в течение четырех месяцев, проведенных с ней, и что считаю величайшим счастьем в своей жизни возможность сделать ее счастливой в молодости, мирно состариться рядом с ней и дойти до своего срока вместе с душой, которая меня понимает и без присутствия которой жизнь на этой земле не представляла бы для меня большего интереса.

БЕНДЖАМИН КОНСТАНТ77

Он последовал за ней в Париж в 1795 году, объединил свою политику с ее политикой, поддерживал Директорию, принял государственный переворот Наполеона как вызванный состоянием Франции и служил представителем как для нее, так и для себя, когда, выдвинутый Наполеоном, он стал членом Трибуната. Но как только первый консул проявил желание получить абсолютную власть, влюбленные совместно выступили против него: она — в своем салоне, он — в своей девичьей речи (5 января 1800 года), в которой требовал права Трибуната на беспрепятственное обсуждение. Он завоевал репутацию сильного оратора, но был отмечен для замены, как только пришло время (в 1802 году) для периодической чистки Трибуната. Когда влюбленные все же продолжили свою войну, Наполеон изгнал их из Парижа.

Констан отправился с ней в Коппет, хотя их отношения, очевидно, охладились до платонического спокойствия. «Мне нужны женщины, — говорил он себе, — а Жермена не чувственна».78 Он предложил ей выйти замуж; она отказалась, заявив, что это принесет в жертву ее положение и супружеские перспективы ее дочери. В сентябре 1802 года она влюбилась в Камиля Жордана и пригласила его поехать с ней в Италию, оплатив все расходы, поклявшись «забыть обо всем с вами, которого я глубоко люблю».79 Джордан отказался. В апреле 1803 года Констан покинул Коппет и отправился в поместье, купленное им в окрестностях Мафлье, в тридцати милях от Парижа. Осенью Жермена, рискуя навлечь на себя гнев Наполеона, переехала с семьей в загородный дом в Мафлье. Узнав об этом, Наполеон приказал ей подчиниться его приказу о высылке в 120 миль от Парижа. Она предпочла посетить Германию. Констан, возмущенный суровостью консула и тронутый горем Жермены, решил сопровождать ее.

Он помогал ей и ее детям преодолевать тяготы путешествия, радовался, когда добрался до Веймара, и поселился там, чтобы работать над своей историей религии. 22 января 1804 года он начал вести дневник с бодрой записи: «Я только что прибыл в Веймар, рассчитываю остаться здесь на некоторое время, ибо там я найду библиотеки, серьезные разговоры на мой вкус и, прежде всего, покой для моей работы».80 Некоторые другие записи свидетельствуют о его умственном росте:

23 января: Я работаю мало и плохо, но в отместку я увидел Гете! Утонченность, гордость, физическая чувствительность до страдания; замечательный дух, прекрасный лик, фигура слегка испорчена….. После ужина я беседую с Виландом — французской душой, холодной, как философ, легкой, как поэт….. Хердер — как теплая, мягкая постель, где снятся приятные сны….

27 января: Йоханнес фон Мюллер [швейцарский историк] объяснил мне свой план универсальной истории…. [С ним] возник интересный вопрос: сотворение или несотворение мира. В зависимости от того, как мы решим этот вопрос, ход человеческой расы будет выглядеть диаметрально противоположным: если сотворение, то ухудшение; если нет сотворения, то улучшение…..

12 февраля: Перечитал «Фауста» Гете [часть 1], В нем насмешка над человечеством и всеми учеными. Немцы находят в нем беспрецедентную глубину, но что касается меня, то я предпочитаю Candide….

26 февраля: Визит к Гете….

27 февраля: Вечер с Шиллером….

28 февраля: Ужин с Шиллером и Гете. Я не знаю никого в мире, кто обладал бы таким юмором, утонченностью, силой и широтой духа, как Гете.

29 февраля:…Завтра я уезжаю в Лейпциг, и я не покидаю Веймар без грусти. Я провел здесь три месяца очень приятно: Я учился, жил в безопасности, мало страдал; я не прошу большего…..

3 марта: Я посещаю музей в Лейпциге….. В библиотеке 80 000 томов…. Почему бы мне не остаться здесь и не работать?…

10 марта: Я купил шесть луидоров [примерно 150.00] немецких книг.81

Он оставил мадам де Сталь в Лейпциге и отправился в Лозанну, чтобы навестить своих родственников. Он приехал как раз вовремя, чтобы узнать, что отец Жермены умер — «этот добрый месье Неккер, такой благородный, такой ласковый, такой чистый. Он любил меня. Кто теперь будет вести его дочь?»82 Он поспешил вернуться в Германию, надеясь сообщить ей эту новость мягко; он знал, что эта потеря ошеломит ее. Он вернулся с ней в Коппет и оставался с ней до тех пор, пока она снова не подняла голову.

Она больше всего нуждалась в нем в те дни, когда он жаждал расстаться с ней, чтобы свободно заниматься своей собственной политической и личной карьерой, не связывая ее с ее интересами. Он чувствовал, что разрушил свои политические перспективы, став лейтенантом в ее войне против Наполеона. В апреле 1806 года в своем дневнике он анализировал свой недуг воли: «Я всегда склонен порвать с мадам де Сталь, но каждый раз, когда я это чувствую, следующее утро застает меня в противоположном настроении. Между тем ее порывы и неосторожности держат меня в муках и вечной опасности. Мы должны расстаться…; это мой единственный шанс на спокойную жизнь».83 Месяц спустя в его дневнике записано: «Вечером ужасная сцена, ужасные, бессмысленные, зверские слова. Она сошла с ума или я сошел с ума. Чем это кончится?»84

Как и многие другие авторы, неспособные справиться с жизнью, он нашел убежище в том, чтобы рассказать свою версию истории в тщательно замаскированном, но прозрачном исповедальном романе. Разгоряченный обидой на господство и упреки Жермены, злясь на собственные слабовольные колебания, он за пятнадцать дней (январь 1807 года) и сто страниц написал первый психологический роман девятнадцатого века, более проницательный и тонкий, чем большинство других, и беспощадный как к женщине, так и к мужчине.

Адольф проследил бесцельную юность вымышленного автора, его фрагментарное образование, поспешные и поверхностные любовные связи, увлечение чтением, которое заменило ему веру цинизмом, грызущим бессмысленность его жизни. Свою одиссею безответных влюбленностей он довел до кульминационной катастрофы в истории Эленоры, дворянки, пожертвовавшей домом, честью и будущим, чтобы стать любовницей графа П…. Адольф отмечает, как общество, основывающее свой порядок и стабильность на законах и обычаях, проверяющих необщественные желания, наказывает сплетнями и презрением женщину (а тем более мужчину), нарушающую эти защитные нормы. Жалость к отвергнутой Эленоре, восхищение ее мужеством легко переходят в любовь, а может быть, в тайное желание еще одного завоевания для поддержания своей гордости. Как раз в тот момент, когда его пыл остывает и становится неуправляемым, она уступает ему, оставляет графа и его деньги, снимает скромную квартиру и пытается жить на визиты и средства Адольфа. Его интерес к сданной цитадели падает по мере того, как растет ее преданность. Он пытается порвать с ней, она упрекает его, в конце концов они ссорятся и расстаются. Она покидает его, и он уходит в нищету и нежелание жить. Он возвращается к ней только для того, чтобы она умерла в его объятиях.

Констан старался скрыть любой ключ, который мог бы раскрыть его вымышленных персонажей как обитателей Коппе; он сделал свою героиню полькой и покорной, и заставил ее умереть в отчаянии. Тем не менее все, кто знакомился с книгой и ее автором, отождествляли его с Адольфом, а мадам де Сталь — с Эленорой. В течение девяти лет Констан воздерживался от публикации своей книги, но (тщеславие притупило осторожность) он читал часть, а иногда и всю рукопись друзьям и, наконец, самой Жермене, которая упала в обморок в конце книги.

Возвращение в его жизнь Шарлотты фон Харденберг придало Константу немного сил. Она развелась с первым мужем и устала от второго, виконта дю Тертр; теперь она возобновила прерванную связь с Константом. Они поженились 5 июня 1808 года, но когда Бенжамен, чтобы успокоить мадам де Сталь, вернулся в рабство в Коппет, Шарлотта уехала обратно в Германию. Только когда мадам нашла себе нового любовника в лице Джона Рокка (1811), Констан почувствовал себя свободным. Вместе с Шарлоттой он переехал жить в окрестности Геттингена и, пользуясь помощью университетской библиотеки, возобновил работу над своей историей религии. Следующие два года были, вероятно, самыми счастливыми в его жизни.

Но счастье было ему не по душе. Когда (в январе 1813 года) он услышал от графа де Нарбонна рассказ из первых уст о катастрофе Наполеона в России и почувствовал близость падения Наполеона, к нему вернулось прежнее беспокойство. «Должен ли я всегда быть зрителем?» — спрашивал он себя в дневнике. Когда победоносные союзники отбросили Наполеона к Рейну, Констан отправился в Ганновер, встретил там Бернадотта и уговорил его написать памфлет «Esprit de conquête», в котором приписывал крах Франции деспотизму Наполеона. Опубликованный в Ганновере в январе 1814 года, в самый разгар наступления союзников на Францию, он стал персоной грата среди союзных лидеров, и он последовал за их армиями в Париж (апрель 1814 года) в надежде на личное восстановление.

Он посетил возрожденный салон госпожи де Сталь и обнаружил, что она потеряла к нему всякий интерес. Поскольку Шарлотта все еще находилась в Германии, он объявил в своем дневнике (31 августа 1814 года), что влюбился в мадам Рекамье, чью стратегию трепетной, но неприступной девственности он давно высмеивал. Он признался герцогу де Брольи, что пытался продать свою душу дьяволу в обмен на тело Жюльетты Рекамье.85 Будучи ярой сторонницей Бурбонов, она опасалась за свою безопасность, когда узнала, что Наполеон бежал с Эльбы и высадился в Каннах. Она вдохновила Констана на публикацию в Journal de Paris (6 марта 1815 года) призыва к народу Франции подняться против «узурпатора». «Наполеон обещает мир, но само его имя — сигнал к войне. Он обещает победу, но трижды — в Египте, Испании и России — он дезертировал из своих армий, как трус».86 Ла Рекамье разжег в легко воспламеняющемся Константе огонь, который, казалось, сжигал за собой все мосты. 19 марта в Journal des débats он объявил, что готов умереть за восстановленного короля. Этой ночью Людовик XVIII бежал в Гент; на следующий день Наполеон вошел в Париж; Констан спрятался в посольстве Соединенных Штатов. Наполеон объявил всеобщую амнистию; Констан вышел из укрытия; 30 марта Жозеф Бонапарт заверил его, что император находится в прощающем настроении. 14 апреля Наполеон принял его и попросил составить проект либеральной конституции. Наполеон значительно переработал проект, а затем провозгласил его новой хартией французского правительства. Констан был ослеплен славой.

20 июня, когда он читал «Адольфа» королеве Гортензии, вошел герцог де Ровиго, чтобы сообщить ей, что Наполеон был разбит при Ватерлоо за два дня до этого. 8 июля Людовик вернулся в Тюильри; Констан прислал ему смиренные извинения; король, сочтя его своенравным безответственным подростком, прекрасно писавшим по-французски, выдал помилование, которое удивило всех. Весь Париж сторонился Константа и переиначивал его имя. Он написал мадам Рекамье, прося прощения за то, что разрушил «мою карьеру, мое будущее, мою репутацию и мое счастье».87 В октябре он уехал в Брюссель, где воссоединился с больной Шарлоттой. В начале 1816 года они отправились в Англию, где он издал «Адольфа». В сентябре он вернулся с женой в Париж, погрузился в политику и начал новую карьеру.

IV. ШАТОБРИАН: 1768–1815 ГГ

1. Молодежь

Для своих французских современников Франсуа-Рене де Шатобриан был величайшим писателем того времени — «le plus illustre [сказал Сент-Бёв в 1849 году] из современных писателей»;88 а другой образец литературной образованности, Эмиль Фаге, писал в 1887 году (забыв о Вольтере): «Шатобриан — величайшая дата в истории французской литературы со времен Плеяды» (ок. 1550);89 Близость придает взгляду очарование. Безусловно, его правление над французской литературой сравнялось только с правлением Вольтера. Его приход к власти ознаменовал триумф религии над философией, так же как Вольтер означал триумф философии над религией; и он прожил достаточно долго, чтобы увидеть возрождение неверия. Так одно настроение, поддерживаемое страстью, изживает себя, порождает свою противоположность и возрождается из поколения в поколение, благодаря измученной нетерпеливости человечества.

«Моя жизнь и драма, — писал он, — делится на три акта. С ранней юности до 1800 года я был солдатом и путешественником; с 1800 по 1814 год, во времена консульства и империи, моя жизнь была посвящена литературе; с момента Реставрации и до настоящего времени [1833] моя жизнь была политической».90 Будет и четвертый, затихающий акт (1834–48), в котором тройной герой станет живым, но хрупким воспоминанием, поддерживаемым добрыми женщинами, но исчезающим в тумане времени.

«Мое имя сначала писалось Бриен… затем Бриан… Примерно в начале одиннадцатого века брианы дали свое имя важному замку в Бретани, и этот замок стал резиденцией баронства Шатобриан».91 Когда гордая семья потеряла почти все, кроме своего замка и гордости, отец уехал в Америку и сколотил скромное состояние. Вернувшись, он женился на Аполлине де Беде, которая родила ему столько детей, что он удалился в мрачную интроверсию, которая передалась его последнему и единственному сыну. Мать успокаивала свои труды и болезни глубокой набожностью. Четверо ее детей умерли до рождения Рене, 4 сентября 1768 года, в Сен-Мало, на побережье Ла-Манша. Позднее он заметил, что «после того как я родился сам, я не знаю большего несчастья, чем рождение человеческого существа».92 Его сестра Люсиль, вечно больная, смешивала свой mal-de-vie с его, и их близость была настолько сильной, что они охладели к браку. Туман, приходящий с Ла-Манша, и волны, бьющиеся об их остров и дом, усугубляли их мрачный дух, но стали дорогими в памяти.

Когда ему было девять лет, семья переехала в поместье в Комбурге, которое принесло титул графа и сделало Рене виконтом. Теперь его отправили в школу в соседнем Доле, где преподавали священники, которые, по настоянию матери, пытались внушить ему призвание к священству. Они дали ему хорошую подготовку по классике; вскоре он уже делал собственные переводы из Гомера и Ксенофонта. «На третьем году обучения в Доле… случай дал мне в руки… Горация в неизменном виде. Я получил представление о… прелестях неведомой природы в сексе, в котором я видел только мать и сестер….. Мой ужас перед инфернальными тенями… повлиял на меня как морально, так и физически. Я продолжал, в своей невинности, бороться с бурями преждевременной страсти и ужасами суеверия».93 Его сексуальная энергия, без какого-либо известного контакта с другим полом, развила в нем образ идеализированной женщины, которой он стал мистически предан с интенсивностью, которая, возможно, отклонила его от нормального развития.

Когда приближалось время его первого причастия, он боялся признаться своему духовнику в своих тайных волнениях. Когда он нашел в себе мужество сделать это, и любезный священник утешил его и дал отпущение грехов, он почувствовал «радость ангелов». «На следующий день… я был допущен к возвышенной и трогательной церемонии, которую я тщетно пытался описать в книге Le Génie du christianisme….. Реальное присутствие Жертвы в Пресвятых Таинствах на алтаре было для меня столь же явным, как присутствие моей матери рядом со мной… Я чувствовал, как будто во мне зажегся свет. Я трепетал от благоговения».94 Через три месяца он покинул Коллеж де Доль. «Память об этих безвестных учителях всегда будет мне дорога».95

Эта экзальтация утихла, когда в процессе чтения возникли вопросы к его вере. Он признался родителям, что не чувствует призвания к священству. В семнадцать лет его отправили на два года в Коллеж де Ренн, чтобы подготовить к поступлению в морскую гвардию в Бресте. В 1788 году, в возрасте двадцати лет, он явился туда на испытания, но перспективы жизни и дисциплины во французском флоте так напугали его, что он вернулся к родителям в Комбур и, возможно, чтобы успокоить их упреки, согласился поступить в Коллеж де Динан и готовиться к священству; «правда в том, что я лишь пытался выиграть время, ибо не знал, чего хочу».96 В конце концов он поступил на службу в армию в качестве офицера. Он был представлен Людовику XVI, охотился вместе с ним и видел взятие Бастилии; он симпатизировал Революции, пока в 1790 году она не отменила все чины, титулы и феодальные права. Когда его полк проголосовал за присоединение к Революционной армии, он сложил с себя полномочия и, опираясь на скромный доход, оставшийся ему после смерти отца, 4 апреля 1791 года уехал в Соединенные Штаты. Он объявил, что попытается найти северо-западный проход через Арктическую Америку. «В то время я был ярым вольнодумцем».97

Он добрался до Балтимора 11 июля 1791 года, проехал в Филадельфию, пообедал с президентом Вашингтоном, позабавил его своими грандиозными планами, добрался до Олбани, нанял проводника, купил двух лошадей и гордо поскакал на запад. Он восхищался великолепием пейзажей, в которых под летним солнцем смешались горы, озера и ручьи. Он наслаждался этими открытыми пространствами и их природным искусством, как убежищем от цивилизации и ее забот. Свои впечатления он записал в дневнике, который позже отшлифовал и опубликовал под названием «Путешествие в Америку», и в котором уже проявилась ароматная красота его стиля:

Свобода примитива, я снова здесь! Я прохожу, как тот усач, который летит за мной, направляется к опасности и не смущается при выборе омбрагов. Я говорю так, как создал меня Ту-Пуассан, суверен природы, портрет триумфатора над водами, чтобы обитатели ручьев сопровождали мой путь, чтобы жители воздуха пели мне свои гимны, чтобы звери земли меня спасали, чтобы леса кустарников обходили мой путь. Это на лице человека общества или на лице человека, на котором начертано бессмертное сетование на наше происхождение? Courez vous enfermer dans vos cités, allez vous soumettre à vos petites lois, gagnez votre pain à la sueur de votre front, ou dévorez le pain du pauvre; égorgez-vous pour un mot, pour un maître; doutez de l'existence de Dieu, ou adorez-le sous des formes superstitieuses; Я буду блуждать в своем одиночестве; pas un seul battement de mon coeur ne sera comprimé; pas un seul de mes pensées ne sera enchainée; je serai liberre comme la nature; je ne reconnaîtrai de souverain que celui qui alluma la flamme des soleils, et qui, d'un seul coup de sa main, fît rouler tous les mondes.*98

Здесь есть все атрибуты романтического движения: свобода, природа, дружба ко всему живому; презрение к городам и борьбе человека с человеком за хлеб или власть; неприятие атеизма и суеверий; поклонение Богу в природе; уход от всех законов, кроме Божьих… Для литературы не имело значения, что Шатобриан утратил религиозную веру, или что многие его описания были скорее воображаемыми, чем реальными, или что сотни неточностей, преувеличений или невозможностей были вскоре обнаружены в его «Путешествии» французскими или американскими критиками;99 Это была проза, от которой трепетали все женские и многие мужские груди; со времен Руссо или Бернардена де Сен-Пьера французская проза не была столь красочной, природа столь великолепной, а цивилизация столь абсурдной. Все, чего теперь ждало романтическое движение, — это убедительного представления американского индейца как владыки Эдема и мудрости, а также панорамы религии как матери морали, искусства и спасения. Шатобриан вскоре предоставит первое в «Атале и Рене», второе — в «Гении христианства».

Поэт-исследователь проехал по штату Нью-Йорк, получил гостеприимство от индейцев племени онондага, переночевал в первобытной обстановке на Материнской земле у Ниагары и услышал приглушенный рев водопада. На следующий день, стоя под гипнозом реки, которая спешила к своему концу, «я испытывал невольное желание броситься в воду».100 Желая увидеть водопад снизу, он спустился по каменистому склону, потерял опору, сломал руку, и индейцы подняли его в безопасное место. Отрезвленный, он отказался от своей мечты о северо-западном проходе, повернул на юг и добрался до Огайо. В этот момент его рассказ становится сомнительным. Он рассказывает, что следовал по Огайо до Миссисипи, по ней до Мексиканского залива, а затем, преодолев тысячу миль и сотню гор, до Флориды. Критики, сопоставив расстояния, способы передвижения и время, сочли его рассказ невероятным, а его описание фауны и флоры заклеймили как совершенно не похожее на ландшафты и растительность этих регионов сто лет спустя;101 Однако за столетие могла радикально измениться дикая природа и даже, благодаря земледелию и добыче полезных ископаемых, очертания земли.

После пребывания у индейцев семинолов Шатобриан отправился на северо-запад, в город Чилликот, расположенный на территории современного штата Иллинойс. Там он увидел в английском журнале известие о бегстве Людовика XVI в Варенн (22 июня 1791 года). Он забеспокоился, что теперь захваченный в плен король будет ежедневно подвергать свою жизнь опасности. «Я сказал себе: «Возвращайтесь во Францию», — и резко завершил свое путешествие».102 2 января 1792 года он добрался до Франции после девятимесячного отсутствия. Ему было всего двадцать три года.

2. Разработка

Он исчерпал почти все свои средства и оставался неуверенным и незащищенным в стране, враждебной к виконтам и движущейся к войне и сентябрьской резне. Сестры посоветовали ему жениться на деньгах и нашли для него умеренно одетую невесту, Селесту Буиссон де Ла Винь, семнадцати лет. Они поженились (21 февраля 1792 года). Скромная Селеста хранила ему верность во время всех его превратностей и любовниц, а также во время десятилетнего конфликта с Наполеоном, которым она восхищалась; и через много лет он научился любить ее. Они уехали жить в Париж, рядом с его сестрами Люсиль и Жюли. Часть состояния жены, вложенного в церковные ценные бумаги, была потеряна в результате конфискации церковной собственности революционным правительством; часть Рене проиграл в казино.

20 апреля Законодательное собрание объявило войну Австрии. Французские эмигранты сформировали полк, чтобы присоединиться к Австрии для свержения революции. Шатобриан, хотя и не был уверен, что желает этого, чувствовал себя обязанным присоединиться к своим соотечественникам-дворянам. Оставив жену и сестер в Париже, которому вскоре предстояло заключить в тюрьму, а затем расправиться с сотнями представителей аристократии, он поспешил в Кобленц, записался в эмигрантскую армию и принял участие в неудачной осаде Тионвиля (1 сентября 1792 года); он был ранен в бедро и с почетом уволен. Не имея возможности вернуться через мобилизованную Францию к жене, он добрался, в основном пешком, до Остенде, нашел проход на остров Джерси, был выхажен дядей и в мае 1793 года переправился в Англию.

Там он познал бедность и хорошо переносил ее, несмотря на «болезненный темперамент, которому я был подвержен, и романтические представления о свободе, которые я лелеял».103 Он отказался от пособия, которое британское правительство предлагало дворянам-эмигрантам; он выживал, преподавая французский язык частным образом и в школе-интернате. Он влюбился в ученицу Шарлотту Айвз; она ответила ему взаимностью; ее родители предложили ему жениться на Шарлотте; ему пришлось признаться, что у него уже есть жена. Тем временем его жена, мать и сестры были заключены в тюрьму во Франции; его старший брат с женой и ее героическим дедом Малешербом были гильотинированы (22 апреля 1794 года); его собственная жена и сестры были освобождены только в конце Террора с падением Робеспьера.

Люсиль часто отмечала его умение владеть словом и убеждала его стать писателем. В эти годы в Англии он начал обширную прозаическую эпопею «Натчез» (Les Natchez), на 2383 страницах которой он излил свои романтические мечты и идеализировал американских индейцев. Стремясь завоевать славу философа, он опубликовал в Лондоне (1797) «Essai historique, politique, et moral sur les révolutions anciennes et modernes». Это была выдающаяся работа для двадцатидевятилетнего юноши; бедная по организации, богатая по набору идей. Революции, утверждал Шатобриан, — это периодические вспышки, идущие по одной и той же кривой от восстания через хаос к диктатуре. Так, греки свергали своих царей, устанавливали республики, а затем подчинялись Александру; римляне свергали своего царя, устанавливали республику, а затем подчинялись цезарям;104 Здесь, за два года до 18 брюмера, Шатобриан предсказал Наполеона. История — это круг, или увеличенное повторение того же круга, с прибамбасами, благодаря которым старое кажется новым; то же добро и то же зло сохраняются в людях, несмотря на столь сильные перевороты. Настоящего прогресса нет; знания растут, но лишь для того, чтобы служить инстинктам, которые не меняются. Вера эпохи Просвещения в «неограниченную возможность совершенствования человечества» — детское заблуждение. Тем не менее (вывод, который поразил большинство читателей) Просвещение преуспело в подрыве христианства; нет никакой вероятности, что религия нашей молодежи сможет когда-либо оправиться от этого века политического мира и интеллектуальной войны. Какая же религия, придет на смену христианской? Вероятно, никакая (заключает молодой скептик). Интеллектуальные и политические потрясения подорвут европейскую цивилизацию и вернут ее к варварству, из которого она вышла; народы, ныне дикие, поднимутся к цивилизации, пройдут через смену грандиозных достижений и революций и в свою очередь погрузятся в варварство.105

Книга принесла Шатобриану известность в эмигрантских кругах, но шокировала тех, кто считал, что аристократия и религия должны стоять вместе или погибнуть разделенными. Эта критика оставила свой след на Шатобриане, чьи последующие работы были во многом апологией этой; но сейчас он был глубоко тронут письмом, присланным ему из Франции 1 июля 1798 года его сестрой Жюли:

Друг мой, мы только что потеряли лучшую из матерей…Если бы вы знали, сколько слез ваши ошибки вырвали у нашей почтенной матери, и какими прискорбными эти ошибки кажутся всем, кто исповедует не только благочестие, но и разум, — если бы вы знали этот залог, он помог бы открыть вам глаза, заставил бы вас бросить писать; и если Небо, тронутое нашими молитвами, разрешит наше воссоединение, вы найдете среди нас все счастье, которое мы можем вкусить на земле».106

Когда Шатобриан получил это письмо, к нему прилагалось еще одно, в котором сообщалось, что сестра Жюли тоже умерла. В предисловии к Le Génie du christianisme он приписывает этим посланиям полную перемену, продемонстрированную в последующей книге: «Эти два голоса из гроба, эта смерть, служащая для толкования смерти, были для меня ударом; я стал христианином…Я плакал и уверовал».

Столь внезапная и драматическая перемена вызывала скепсис, но в менее буквальном смысле она могла быть искренней. Вероятно, Шатобриан, в котором философ никогда не отличался от поэта, приписал моменту, как фигуре речи, процесс, в ходе которого он перешел от неверия к взгляду на христианство как на нечто, сначала прекрасное, затем нравственно благотворное, наконец, заслуживающее, несмотря на свои недостатки, частного сочувствия и общественной поддержки. В последние годы умирающего века он был тронут письмами своего друга Луи де Фонтана, в которых тот описывал моральный распад, разъедавший Францию, и растущее желание народа вернуться к своим церквям и священникам. Вскоре, по мнению Фонтана, этот голод приведет к восстановлению католического богослужения.

Шатобриан решил стать глашатаем этого движения. Он напишет защиту христианства в терминах не науки и философии, а морали и искусства. Неважно, что те увлекательные истории, которые нам рассказывали в юности, были скорее легендами, чем историей; они завораживали и вдохновляли нас и в какой-то мере примиряли с теми гебраистскими заповедями, на которых был построен наш общественный строй, а значит, и христианская цивилизация. Разве не было бы величайшим преступлением отнять у людей веру, которая помогала им контролировать свои необщительные порывы и переносить несправедливость, зло, страдания и фатальность смерти? Так Шатобриан в своих последних «Мемуарах» выразил и свои сомнения, и свою веру: «Мой дух склонен ни во что не верить, даже в самого себя, презирать все — великодушие, страдания, народы и королей; тем не менее в нем преобладает инстинкт разума, который велит ему подчиниться всему очевидно прекрасному: религии, справедливости, человечности, равенству, свободе, славе».107

В начале 1800 года Фонтан пригласил Шатобриана вернуться во Францию. Фонтан был персоной грата при первом консуле и должен был позаботиться о том, чтобы молодому эмигранту не причинили вреда. Наполеон уже подумывал о восстановлении католицизма; хорошая книга о достоинствах христианства могла бы помочь ему противостоять неизбежным насмешкам якобинцев.

16 мая 1800 года Шатобриан вернулся в Париж к жене и Люсиль. Фонтаны ввели его в литературный кружок, который собирался в доме хрупкой, но красивой графини Полины де Бомон, дочери графа Арман-Марка де Монморина, некогда министра иностранных дел при Людовике XVI, а затем гильотинированного. Вскоре она стала любовницей Шатобриана. Именно в ее загородном доме и под ее руководством он закончил «Женю». Он не считал, что пришло время для полной публикации книги, столь противоречащей скептицизму, преобладавшему в интеллектуальных кругах; но в 1801 году он предложил Парижу 100-страничный отрывок из нее в качестве непритязательной идиллии о христианской добродетели и романтической любви. Это сразу сделало его глашатаем грамотной Франции, кумиром женщин и любимым сыном возрождающейся церкви.

Он назвал ее «Атала», или «Любовь двух дикарей в пустыне». Действие происходит в Луизиане, населенной индейцами племени натчез; рассказчик — слепой старый вождь Чактас. Он рассказывает, как в юности попал в плен к враждебному племени и был приговорен к смертной казни, но его спасла индейская служанка Атала. Они вместе бегут через болота и леса, через горы и ручьи; влюбляются друг в друга поневоле и через общие опасности; он ищет — она отказывается от примирения, пообещав пожизненную девственность своей умирающей матери. Они встречаются со старым миссионером, который поддерживает ее благочестие, сатирически называя любовь опьянением, а брак — судьбой, худшей, чем смерть.108 Разрываясь (как и в истории) между религией и сексом, Атала решает свою дилемму, приняв яд. Чактас опустошен, но миссионер объясняет, что смерть — это благословенное освобождение от жизни:

«Несмотря на столько дней, собранных на моей голове… я не встречал ни одного человека, который не был бы обманут мечтами о счастье, ни одного сердца, которое не хранило бы скрытую рану». Дух, по-видимому, самый безмятежный, напоминает естественные колодцы в саваннах Флориды: их поверхность кажется спокойной и чистой, но когда вы доходите до дна… вы видите большого крокодила, которого колодец питает своими водами».109

Описание Шатобрианом похорон Аталы — священник и язычник смешивают руки, чтобы прикрыть ее труп землей, — стало знаменитым отрывком в романтической литературе; оно же вдохновило на создание одной из величайших картин наполеоновского периода — «Погребение Аталы», которой Жироде-Триозон довел до слез пол-Парижа в 1808 году. Но классическая традиция была слишком сильна во Франции 1801 года, чтобы сказка получила полное признание критиков. Многие из них улыбались пурпурным пассажам, древнему использованию любви, религии и смерти, чтобы взволновать разбитые или молодые сердца, и призыву природы служить, с ее различными настроениями, в качестве аблигато для человеческих радостей и горестей. Но другие хвалили — и множество читателей наслаждались — простыми словами и тихой музыкой стиля; звуками, формами и красками фауны и флоры; горами, лесами и ручьями, которые служили живым фоном для сказки. Настроение Франции было готово услышать доброе слово в защиту религии и целомудрия. Наполеон планировал примирение с церковью. Казалось бы, самое время для публикации «Le Génie du christianisme».

3. Гений христианства

Книга вышла в пяти томах 14 апреля 1802 года, в ту же неделю, когда был провозглашен Конкордат. «Насколько я могу судить, — писал Жюль Леметр в 1865 году, — «Génie du christianisme» стала величайшим успехом в истории французской литературы».110 Фонтаны приветствовали ее статьей в Moniteur, восхваляя ее дружескими похвалами. В 1803 году появилось второе издание, посвященное Наполеону. С этого момента автор почувствовал, что Бонапарт — единственный человек эпохи, которого он должен превзойти.

Слово génie в названии не совсем означает гений, хотя и это тоже. Оно означало отличительный характер, присущий творческий дух религии, которая породила и взрастила цивилизацию постклассической Европы. Шатобриан предлагал аннулировать Просвещение XVIII века, продемонстрировав в христианстве такую понимающую нежность к человеческим нуждам и скорбям, такое многообразное вдохновение для искусства и такую мощную поддержку для морального облика и социального порядка, что все вопросы о достоверности церковных догм и традиций стали второстепенными. Настоящий вопрос должен быть таким: Является ли христианство неизмеримой, неотъемлемой и незаменимой поддержкой западной цивилизации?

Более логичный ум, чем у Шатобриана, мог бы начать с картины моральной, социальной и политической деградации той революционной Франции, которая отделилась от католического христианства. Но Шатобриан был человеком чувств и настроений, и, вероятно, он был прав, полагая, что большинство французов любого пола больше похожи на него, чем на Вольтера и других философов, которые так усердно пытались «сокрушить позор» авторитарной религии. Он называл себя антифилософом; он пошел дальше Руссо в реакции против рационализма и упрекал мадам де Сталь за то, что она защищала Просвещение. Поэтому он начал с обращения к чувствам, а разум оставил на произвол судьбы после того, как чувства уступили ему дорогу.

С самого начала он провозгласил свою веру в основополагающую тайну католической доктрины — Троицу: Бог-Отец, создающий, Бог-Сын, искупающий, Бог-Святой Дух, просвещающий и освящающий. Не стоит беспокоиться о достоверности; важно то, что без веры в разумного Бога жизнь превращается в беспощадную борьбу, грех и неудача становятся непростительными, брак — хрупким и шатким союзом, старость — мрачным распадом, смерть — непристойной, но неизбежной агонией. Таинства Церкви — крещение, исповедь, причастие, конфирмация, венчание, елеосвящение (помазание на смертном одре) и рукоположение в сан священника — превратили эти этапы нашего болезненного роста и бесславного упадка в прогрессирующие стадии духовного развития, каждый из которых углубляется священническим руководством и торжественным обрядом, и укрепляют ничтожно малую личность членством в мощном и уверенном сообществе верующих в искупительного и любящего Христа, безгрешную и заступающуюся Мать, мудрого, всемогущего, бдительного, карающего, прощающего и вознаграждающего Бога. С этой верой человек избавляется от величайшего из всех проклятий — быть бессмысленным в бессмысленном мире.

Шатобриан противопоставил добродетели, рекомендованные языческими философами, добродетелям, которым учило христианство: с одной стороны, стойкость, воздержание и благоразумие — все они направлены на индивидуальное развитие; с другой — вера, надежда и милосердие — вероучение, которое облагораживает жизнь, укрепляет социальные связи и превращает смерть в воскресение. Он сравнил философский взгляд на историю как на борьбу и поражение отдельных людей и групп с христианским взглядом на историю как на усилие человека преодолеть греховность, присущую его природе, и достичь расширяющегося caritas. Лучше верить, что небеса возвещают славу Божью, чем в то, что они — случайное скопление камня и пыли, упорное, но бессмысленное, прекрасное, но немое. И как мы можем созерцать прелесть большинства птиц и многих четвероногих, не чувствуя, что в их упругом росте и очаровательных формах таится некая божественность?

Что касается морали, то Шатобриану казалось до боли ясным: наш моральный кодекс должен быть санкционирован Богом, иначе он разрушится вопреки природе человека. Ни один кодекс чисто человеческого происхождения не будет обладать достаточным авторитетом, чтобы контролировать несоциальные инстинкты людей; страх перед Богом — начало цивилизации, а любовь к Богу — цель морали. Более того, эти страх и любовь должны передаваться из поколения в поколение родителями, воспитателями и священниками. Родители, не передающие Бога, учителя, не имеющие поддержки в религиозном вероучении и одеянии, найдут безграничную изобретательность эгоизма, страсти и жадности сильнее своих не вдохновленных слов. И наконец, «не может быть никакой морали, если нет будущего государства»;111 Должна быть другая жизнь, чтобы искупить земные невзгоды добродетели.

Европейская цивилизация (утверждал Шатобриан) почти полностью обязана католической церкви — ее поддержке семьи и школы, ее проповеди христианских добродетелей, ее проверке и очищению от народных суеверий и практик, исцеляющим процессам исповеди, ее вдохновению и поощрению литературы и искусства. Средние века мудро отказались от неуправляемого поиска истины ради создания красоты, и в готических соборах они создали архитектуру, превосходящую Парфенон. Языческая литература имеет много достоинств для ума и много подводных камней для морали. Библия превосходит Гомера, пророки вдохновляют больше, чем философы; и какая художественная литература может сравниться по нежности и влиянию с жизнью и учением Христа?

Очевидно, что такая книга, как «Génie», могла понравиться только тем, кто, пережив эксцессы революции или жизненные испытания, был эмоционально готов поверить. Так, философ Жубер, друг Шатобриана, говорил, что тот искал в католицизме убежище от революционного мира, слишком ужасного, чтобы его выносить.112 Такие читатели, возможно, улыбались детской телеологии, которая учила, что «песня птиц создана специально для наших ушей… Несмотря на нашу жестокость [к ним], они не могут не очаровывать нас, поскольку обязаны выполнять предписания Провидения».113 Но эти читатели были настолько увлечены изяществом и музыкой стиля, что пропускали мимо ушей использование Трех граций для объяснения Троицы или мальтузианский страх перед перенаселением для защиты церковного безбрачия. Если аргументы иногда были слабыми, то очарование было сильным; даже природа была бы довольна, если бы после землетрясения, наводнения или урагана услышала от Шатобриана литанию о своей прелести.

Верил ли он на самом деле? С 1801 года и до конца жизни, как нам рассказывают,114 он пропустил свой «пасхальный долг» исповеди и причастия — минимальное требование Церкви к своим детям. Сисмонди сообщает о беседе с ним в 1813 году:

Шатобриан наблюдал всеобщий упадок религий как в Европе, так и в Азии, и сравнивал эти симптомы распада с симптомами политеизма во времена Юлиана….. Из этого он сделал вывод, что народы Европы исчезнут вместе со своими религиями. Я был поражен, обнаружив в нем столь свободный дух….. Шатобриан говорил о религии;… он считает ее [религию] необходимой для поддержания государства; он думает, что он и другие обязаны верить».115

Неудивительно, что, неся с собой на протяжении шестидесяти лет такой груз тайных сомнений, он так и не смог оправиться от юношеского пессимизма, который описал в «Рене». В старости он говорил: «Мне не следовало рождаться».116

4. Рене

Гений христианства» стал одним из главных проявлений романтического движения в религиозной сфере: он сформулировал возвращение веры и надежды, если не благотворительности; он возвысил средневековую поэзию и искусство и стимулировал возрождение готической архитектуры во Франции. В пятитомник первоначально вошел не только Атала, но и, до 1805 года, Рене. Эта сорокастраничная панихида пессимизма отразила уныние эмигрантов и юношескую влюбленность Шатобриана в своих сестер. Она стала источником и эталоном тысячи стонов мелодичного отчаяния.

Рене — молодой французский аристократ, бежавший из Франции и присоединившийся к индейскому племени натчез в надежде забыть кровосмесительную любовь. Его приемный отец, Шактас, рассказав ему историю Аталы, убеждает его рассказать свою собственную историю. «Робкий и скованный перед отцом, я находил легкость и удовлетворение только с моей сестрой Амели». Когда он понял, что его любовь к ней близка к инцесту, он искал освобождения, теряясь в парижской толпе — «огромной пустыне людей»; или часами сидел в безлюдной церкви, умоляя Бога освободить его от преступления его любви или от инкубатора жизни. Он искал уединения среди гор и полей, но нигде не мог вытеснить из своих мыслей нежность и прелесть Амели. Мучимый желанием пойти к ней и признаться в любви, он, стыдясь, решил покончить с собой. Амели догадалась об этом решении, когда узнала, что он составляет завещание. Она поспешила в Париж, нашла его, дико обняла и «покрыла поцелуями мой лоб». После этого прошло три месяца товарищеских отношений и сдержанного счастья. Затем, одолеваемая угрызениями совести, она бежала в монастырь, оставив ему слова утешения и все свое состояние. Он искал ее и просил разрешения поговорить с ней, но она не хотела его видеть. Когда она собиралась принять обеты, он вошел в часовню, опустился рядом с ней на колени и услышал, как она, распростертая перед алтарем, умоляла: «Боже милосердный, позволь мне никогда не вставать с этого мрачного ложа и покрой своими милостями брата, который никогда не принимал участия в моей преступной страсти». Больше они не виделись. Он снова начал подумывать о самоубийстве, но решил вынести более сильную боль жизни. «Я нашел» (и этот отрывок стал классическим местом романтической скорби) «своего рода удовлетворение в своих страданиях. Я обнаружил, с тайным движением радости, что печаль, как и удовольствие, не является чувством, которое изживает себя….. Моя меланхолия стала занятием, заполнившим все мои мгновения; мое сердце полностью и естественно погрузилось в уныние и страдание».117 Устав от цивилизации, он решил затеряться в Америке и жить простой жизнью индейского племени. Миссионер упрекнул его в эгоцентричном настроении и посоветовал вернуться во Францию и очиститься служением человечеству. Однако «впоследствии Рене погиб вместе с Шактасом… во время резни французов и индейцев племени натчез в Луизиане».

Это хорошо рассказанная история, за исключением того, что события неправдоподобны, а чувства перегружены. Но чувства были изголоданы в течение десятилетия; горе было опасным и слишком глубоким для слез; теперь, когда революция закончилась и безопасность восстановилась, чувства были свободны, и слезы могли течь. Меланхолия Рене, перекликающаяся с Вертером через поколение, стала позой Рене де Шатобриана, нашла отклик в «Обермане» Сенанкура в 1804 году и была продолжена в «Паломничестве Чайльд Гарольда» (1813); Шатобриан упрекал Байрона в том, что тот не признал его долг.118 Маленькая книжка заразила целое поколение mal de siècle — характерной «болезнью времени»; она стала образцом тысячи, возможно, ста тысяч меланхоличных рассказов (romans); ее героя называли «рассказчиком», un romancier; так, возможно, получило свое название романтическое движение. В течение полувека оно будет доминировать в литературе и искусстве Франции.

5. Шатобриан и Наполеон

Гений христианства, сказал Наполеон, «это произведение из свинца и золота, но золото преобладает….. Все великое и национальное по своему характеру должно признать гений Шатобриана».119 Со своей стороны он приветствовал эту книгу, как прекрасно согласующуюся с Конкордатом. Он устроил встречу с автором, признал его ценным сотрудником и назначил его (1803 г.) первым секретарем французского посольства в Риме. Автор вспоминал об этой встрече со скромностью и гордостью: «Для него не имело большого значения, что у меня не было опыта в государственных делах, что я был совершенно незнаком с практической дипломатией; он считал, что некоторые умы способны к пониманию и не нуждаются в обучении».120 Вскоре за ним в Рим приехала его любовница; однако она умерла в Риме (5 ноября), когда Шатобриан был рядом с ней, и после того, как он велел вернуться к жене.

Вскоре он стал персоной грата для Папы и персоной инграта для посла, дяди Наполеона, кардинала Феша, который жаловался, что блестящий автор присваивает себе посольские полномочия. Кардинал был не тем человеком, который мог бы это допустить; он попросил освободить его от должности адъютанта; Наполеон отозвал виконта, назначив его поверенным в делах в маленькой швейцарской республике Вале. Шатобриан отправился в Париж, чтобы подумать; но, узнав о казни герцога д'Энгиена, он отправил Наполеону прошение об отставке с дипломатической службы.

Осмелившись покинуть Бонапарта, я поставил себя на его уровень, и он был обращен против меня всей силой своего вероломства, как и я был обращен против него всей силой своей преданности…Иногда меня влекло к нему восхищение, которое он внушал мне, и мысль о том, что я являюсь свидетелем преобразования общества, а не просто смены династии; но наши натуры, противоположные во многих отношениях, всегда брали верх; и если он с радостью расстрелял бы меня, я не испытывал бы больших угрызений совести, убивая его».121

Непосредственный вред ему не грозил. От политики его отвлекла болезнь жены (которую он любил в перерывах между связями) и смерть сестры Люсиль (1804). Тем временем он взял в любовницы Дельфину де Кюстин. В 1806 году он попытался заменить ее Натали де Ноай, но Натали поставила свою благосклонность в зависимость от того, совершит ли он путешествие к святым местам в Палестине.122 Оставив жену в Венеции, он отправился на Корфу, в Афины, Смирну, Константинополь и Иерусалим; вернулся через Александрию, Карфаген и Испанию и в июне 1807 года добрался до Парижа. В этом трудном путешествии он проявил мужество и выдержку, а по дороге усердно собирал материал и предпосылки для двух книг, которые укрепили его литературную славу: Les Marytrs de Dioclétien (1809) и Itinéraire de Paris à Jérusalem (1811).

Во время подготовки этих томов он продолжил свою вражду с Наполеоном (который в то время вел переговоры о мире в Тильзите) статьей в Mercure de France за 4 июля 1807 года. Она была написана якобы о Нероне и Таците, но ее с легкостью можно было применить к Наполеону и Шатобриану.

Когда в безмолвии унижения не слышно ничего, кроме звона цепей раба и голоса доносчика; когда все трепещут перед тираном, и заслужить его благосклонность так же опасно, как и заслужить его недовольство, появляется историк, которому доверена месть нации. Нерон напрасно старается, ведь Тацит уже сформировался в империи; он растет безвестным рядом с прахом Германика, а справедливое Провидение уже передало в руки безвестного ребенка славу владыки мира. Если роль историка прекрасна, то она часто сопряжена с опасностями; но есть алтари, такие как алтарь чести, которые, хотя и покинуты, требуют новых жертв.

…Там, где есть шанс на удачу, нет никакого героизма в том, чтобы попытать ее; великодушные поступки — это те, чей предсказуемый результат — невзгоды и смерть. В конце концов, какое значение имеют неудачи, если наше имя, произнесенное потомками, заставит биться одно щедрое сердце через две тысячи лет после нашей жизни?123

По возвращении из Тильзита Наполеон приказал новому Тациту покинуть Париж. Меркюр предупредили, чтобы он больше не брал статей из-под его пера; Шатобриан стал страстным защитником свободной прессы. Он удалился в купленное им поместье в Валле-о-Луп в Шатене и посвятил себя подготовке «Мучеников» к публикации. Он удалил из рукописи отрывки, которые могли быть истолкованы как уничижительные по отношению к Наполеону. В том же году (1809) его брат Арман был арестован за передачу депеш от эмигрировавших принцев Бурбонов их агентам во Франции. Рене написал Наполеону письмо, в котором просил пощадить Арманда; Наполеон счел письмо слишком гордым и бросил его в огонь; Арманда судили, признали виновным и расстреляли 31 марта. Рене приехал через несколько минут после казни. Он никогда не забывал эту сцену: Арман лежит мертвый, его лицо и череп разбиты пулями, «собака мясника лижет его кровь и мозги».124 Это была Страстная пятница 1809 года.

Шатобриан похоронил свое горе в уединении в долине и в подготовке «Mémoires d'outre-tombe». Он начал эти воспоминания в 1811 году; работал над ними с перерывами, чтобы успокоиться от путешествий, связей и политики; написал последнюю страницу в 1841 году и запретил публиковать их до самой смерти; поэтому он назвал их «Мемуарами из могилы». Они смелы в мыслях, ребячливы в чувствах, блестящи в стиле. Вот, например, парад наполеоновских ставленников, спешащих поклясться в вечной верности Людовику XVIII после краха Наполеона: «Порок вошел, опираясь на руку преступления [le vice appuyé sur le bras du crime] — вошел месье де Талейран, поддерживаемый месье Фуше».125 На этих неторопливых страницах встречаются описания природы, не уступающие описаниям в «Атале» и «Рене», и такие красочные эпизоды, как сожжение Москвы.126 Страницы сентиментальности изобилуют:

Земля — очаровательная мать; мы появляемся на свет из ее чрева; в детстве она прижимает нас к своей груди, налитой молоком и медом; в юности и зрелости она одаривает нас прохладными водами, своими урожаями и плодами;… когда мы умираем, она снова открывает нам свое лоно и набрасывает на наши останки покрывало из трав и цветов, а сама тайно превращает нас в свою собственную субстанцию, чтобы потом воспроизвести в новой изящной форме».127

И время от времени вспышка философии, обычно мрачной: «История — это лишь повторение одних и тех же фактов, примененных к разным людям и временам».128 Эти «Mémoires d'outre-tombe» — самая долговечная книга Шатобриана.

Он оставался по-деревенски тихим до 1814 года, когда успехи союзных армий привели их к границам Франции. Сможет ли их наступление, как в 1792 году, пробудить французский народ к героическому сопротивлению? В пятую годовщину казни Арманда Шатобриан выпустил мощный памфлет «Буонапарте и Бурбоны», который был разбросан по всей Франции, пока Наполеон отступал, борясь за жизнь. Автор уверял нацию, что «сам Бог открыто марширует во главе армий [союзников] и заседает в Совете королей».129 Он перечисляет преступления Наполеона — казнь Энгиена и Кадудаля, «пытки и убийство Пишегрю», заточение Папы…; они «обнаруживают в Буонапарте» (пишется на итальянский манер) «характер, чуждый Франции»;130 Его преступления не должны быть вменены в вину французскому народу. Многие правители подавляли свободу печати и слова, но Наполеон пошел дальше и приказал прессе превозносить его любой ценой правды. Похвалы в его адрес как администратора незаслуженны; он просто свел деспотизм к науке, превратил налогообложение в конфискацию, а воинскую повинность — в массовую резню. Только в русской кампании 243 610 человек погибли, испытав всевозможные страдания, а их предводитель, хорошо укрытый и сытый, бросил свою армию и бежал в Париж.131 Каким благородным и гуманным, по сравнению с ним, был Людовик XVI! Как Наполеон спрашивал Директорию в 1799 году: «Что вы сделали с Францией, которая была такой блестящей, когда я покинул вас?», так и теперь весь род человеческий

обвиняет вас, призывает к мести во имя религии, морали, свободы. Где вы не посеяли опустошение? В каком уголке мира найдется такая безвестная семья, которая избежала бы вашего опустошения? Испания, Италия, Австрия, Германия, Россия требуют от вас сыновей, которых вы убили, палатки, хижины, замки, храмы, которые вы предали огню… Голос мира объявляет вас величайшим преступником, когда-либо появлявшимся на земле…. вас, который в сердце цивилизации, в век просвещения, желал править мечом Аттилы и максимами Нерона. Отдай свой железный скипетр, сойди с кургана руин, из которого ты сделал трон! Мы изгоняем вас, как вы изгнали Директорию. Идите, если можете, в качестве единственного наказания станьте свидетелем радости, которую ваше падение принесет Франции, и созерцайте, проливая слезы ярости, зрелище народного счастья.

Как теперь заменить его? Королем, который приходит освященный своим рождением, благородный по своему характеру — Людовиком XVIII, «принцем, известным своей просвещенностью, свободой от предрассудков, отказом от мести». Он приходит с обещанием помиловать всех своих врагов. «Как сладко будет после стольких волнений и несчастий отдохнуть под отеческой властью нашего законного государя!.. Французы, друзья, товарищи по несчастью, забудем наши ссоры, наши ненависти, наши ошибки, чтобы спасти отечество; обнимемся над развалинами нашей дорогой страны и призовем на помощь наследника Генриха IV и Людовика XIV… Vive le roi!»132 Стоит ли удивляться, что Людовик XVIII впоследствии говорил, что эти пятьдесят страниц стоили ему 100 000 солдат?133

Оставим Шатобриана на некоторое время. Он ни в коем случае не был закончен; в его запасе было еще тридцать четыре года жизни. Ему предстояло сыграть активную роль в политике Реставрации, он еще собирал любовниц, и наконец оказался в объятиях Рекамье, который переходил от красоты к благосклонности. Все больше времени он посвящал своим «Мемуарам»; и теперь, когда его враг был заточен на далеком острове, сам заключенный в морской плен, он мог писать о нем — и написал 456 страниц — в настроении, смягченном временем и победой. Он дожил до 1848 года, пережив три французские революции.

ГЛАВА XIV. Наука и философия при Наполеоне

I. МАТЕМАТИКА И ФИЗИКА

В науке эпоха Наполеона была одной из самых плодотворных в истории. Он сам был первым современным правителем с научным образованием; и, вероятно, аристотелевский Александр не получил столь основательной подготовки. Монахи-францисканцы, обучавшие его в военной школе в Бриенне, знали, что для победы в войне наука полезнее теологии; они дали молодому корсиканцу все известные им математику, физику, химию, геологию и географию. Придя к власти, он восстановил практику Людовика XIV по присуждению значительных премий за достижения в области культуры, а также показал свое происхождение, отдав большинство наград ученым. Опять же следуя прецеденту, он распространил свои дары на иностранцев; так, в 1801 году он и Институт пригласили Алессандро Вольта приехать в Париж и продемонстрировать свои теории электрического тока; Вольта приехал; Наполеон посетил три его лекции и перенес награждение итальянского физика золотой медалью.1 В 1808 году премия за электрохимические открытия была вручена Хамфри Дэви, который приехал в Париж, чтобы получить ее, хотя Франция и Англия находились в состоянии войны.2 Периодически Наполеон приглашал ученых Института встретиться с ним и доложить о проделанной или ведущейся работе в своих областях. На такой конференции 26 февраля 1808 года Кювье выступил в качестве секретаря Института с почти классическим красноречием Бюффона, и Наполеон мог почувствовать, что золотой век французской прозы восстановлен.

Французы преуспели в чистой науке и сделали Францию самой интеллектуальной и скептически настроенной нацией; англичане поощряли прикладную науку и развивали промышленность, торговлю и богатство, которые сделали их главными героями мировой истории в XIX веке. В первом десятилетии этого века Лагранж, Лежандр, Лаплас и Монж задали темп в математике. Монж завязал с Наполеоном теплую дружбу, которая продолжалась до самой смерти. Он сожалел о превращении консула в императора, но относился к этому снисходительно и даже согласился стать графом де Пелуз; возможно, между ними был секрет, что Пелузиум — это древние руины в Египте. Он скорбел, когда Наполеон был сослан на Эльбу, и открыто радовался драматическому возвращению изгнанника. Восстановленный Бурбон приказал Институту исключить Монжа; тот подчинился. Когда Монж умер (1818), его студенты Политехнической школы (которую он помог основать) захотели присутствовать на его похоронах, но им запретили; на следующий день после похорон они отправились на кладбище в полном составе и возложили венок на его могилу.

Лазар Карно попал под влияние Монжа во время учебы в военной академии в Мезьере. После службы в качестве «организатора победы» в Комитете общественной безопасности и спасения своей жизни во время радикального государственного переворота 4 сентября 1797 года он нашел безопасность и здравомыслие в математике. В 1803 году он опубликовал «Рефлексии по поводу математики вычисления бесконечно малых», а двумя более поздними работами основал синтетическую геометрию. — В 1806 году Франсуа Мольен совершил революцию, введя в Банке Франции бухгалтерский учет с двойной записью. — В 1812 году Жан-Виктор Понселе, ученик Монжа, присоединился к Великой армии во время вторжения в Россию, попал в плен и украсил свое заточение, сформулировав в возрасте двадцати четырех лет основные теоремы проективной геометрии.

Математика — мать и модель наук: они начинаются со счета и стремятся к уравнениям. С помощью таких количественных утверждений физика и химия направляют инженера в переделке мира; а иногда, как в храме или мосту, они могут перерасти в искусство. Жозеф Фурье не довольствовался управлением департаментом Изер (1801); он также хотел свести теплопроводность к точным математическим формулировкам. В эпохальных экспериментах в Гренобле он разработал и использовал то, что сегодня называется «сериями Фурье» дифференциальных уравнений, которые до сих пор являются жизненно важными для математики и загадкой для историков. Он объявил о своих открытиях в 1807 году, но официально изложил свои методы и результаты в книге Théorie analytique de la chaleur (1822), которая была названа «одной из самых важных книг, опубликованных в XIX веке».3 Написал Фурье:

Действие тепла подчиняется постоянным законам, которые не могут быть открыты без помощи математического анализа. Цель теории, которую мы должны объяснить, — продемонстрировать эти законы; она сводит все физические исследования распространения тепла к задачам интегрального исчисления, элементы которого даны экспериментом….. Эти рассуждения представляют собой уникальный пример отношений, существующих между абстрактной наукой о числах и естественными причинами.4

Более впечатляющими были эксперименты, которые Жозеф-Луи Гей-Люссак проводил, чтобы измерить влияние высоты на земной магнетизм и расширение газов. 16 сентября 1804 года он поднялся на воздушном шаре на высоту 23 012 футов. Его результаты, доложенные Институту в 1805–09 годах, поставили его в ряд основоположников метеорологии; а его более поздние исследования калия, хлора и цианогена продолжили работу Лавуазье и Бертолле по привлечению теоретической химии на службу промышленности и повседневной жизни.

Самой впечатляющей фигурой в области физических наук в эпоху правления Наполеона был Пьер-Симон Лаплас. Небезызвестно, что он был самым красивым мужчиной в Сенате, в который он был назначен после провала на посту министра внутренних дел. В 1796 году он представил в популярной форме, но в блестящем стиле (Exposition du système du monde) свою механическую теорию Вселенной и, вскользь, свою небулярную гипотезу космического происхождения. Более неторопливо, в пяти томах «Трактата по механике» (1799–1825), он призвал достижения математики и физики к задаче подчинения Солнечной системы и, косвенно, всех других небесных тел законам движения и принципу тяготения.

Ньютон признал, что некоторые кажущиеся нарушения в движении планет не поддавались всем его попыткам объяснить их. Например, орбита Сатурна постоянно, но неторопливо, расширялась, так что, если ее не контролировать, она должна была через несколько миллиардов лет затеряться в бесконечности космоса; а орбиты Юпитера и Луны медленно сжимались, так что по амплитуде времени большая планета должна была поглотиться Солнцем, а скромная Луна — катастрофически войти в состав Земли. Ньютон пришел к выводу, что сам Бог должен вмешиваться время от времени, чтобы исправлять подобные нелепости; но многие астрономы отвергли эту отчаянную гипотезу как запрещенную природой и принципами науки. Лаплас предложил показать, что эти нарушения обусловлены влияниями, которые периодически исправляются, и что немного терпения — в случае с Юпитером, 929 лет — и все автоматически вернется к порядку. Он пришел к выводу, что нет никаких причин, по которым солнечная и звездная системы не могли бы продолжать действовать по законам Ньютона и Лапласа до конца времен.

Это была величественная и мрачная концепция, согласно которой мир — это машина, обреченная вечно вычерчивать в небе одни и те же диаграммы. Она оказала огромное влияние на продвижение механистического взгляда на разум и материю и вместе с любезным Дарвином подорвала христианскую теологию; Бог, как сказал Лаплас Наполеону, в конце концов, не нужен. Наполеону гипотеза показалась несколько туманной, да и сам Лаплас временами начинал сомневаться в ней. В середине своего звездного пути он остановился, чтобы написать «Аналитическую теорию вероятностей» (1812–20) и «Философское эссе о вероятностях» (1814). Ближе к концу срока он напомнил своим коллегам-ученым: «То, что мы знаем, — мало; то, чего мы не знаем, — огромно».5

II. МЕДИЦИНА

Врачи могли бы сказать то же самое с искреннего согласия Наполеона. Он не терял надежды убедить своих врачей, что их лекарства приносят больше вреда, чем пользы, и что на Страшном суде им придется отвечать за смерти больше, чем генералам. Доктор Корвисарт, который любил его, терпеливо выслушивал его насмешки; доктор Антоммарки мстил и заслуживал насмешки Наполеона, ставя ему — тогда он приближался к смерти — одну клизму за другой. О том, что Наполеон ценил работу преданных и компетентных врачей, свидетельствует его завещание в 100 000 франков Доминику Ларрею (1766–1842), «добродетельному» хирургу, который сопровождал французскую армию в Египте, России и при Ватерлоо, ввел «летающую скорую помощь» для быстрого оказания помощи раненым, сделал двести ампутаций за один день при Бородино и оставил четыре тома «Военной и лагерной хирургии» (1812–17).5a

Император не ошибся, когда выбрал Жана-Николя Корвисара своим личным врачом. Профессор практической медицины в Коллеж де Франс был столь же осторожен в своих диагнозах, сколь и скептичен в лечении. Он был первым французским врачом, принявшим перкуссию — простукивание грудной клетки — в качестве диагностического средства при заболеваниях сердца или легких. Он нашел этот метод в книге «Inventum novum ex Percussione» (1760) Леопольда Ауэнбруггера из Вены; он перевел монографию на 95 страниц, дополнил ее собственным опытом и превратил в учебник на 440 страниц.6 Книга «Essai sur les maladies et les lésions organiques du coeur et des gros vaisseaux» (1806) сделала его одним из основоположников патологической анатомии. Через год он поступил на работу в императорский дом в качестве врача-резидента. Его непростой работодатель говорил, что он не верит в медицину, но полностью верит в Корвисарта.7 Когда Наполеон отправился на остров Святой Елены, Корвисарт удалился в сельскую безвестность и преданно умер в год смерти своего хозяина (1821).

Его ученик Рене-Теофиль Лаэннек продолжил эксперименты по аускультации (буквально — выслушиванию), которая в его первой попытке состояла из двух цилиндров, каждый из которых одним концом прикладывался к телу пациента, а другим — к уху врача, который таким образом «видел грудь» (stethos) своими ушами; таким образом, звуки, издаваемые внутренними органами — при дыхании, кашле и пищеварении — можно было услышать без посторонних шумов. С помощью этого инструмента Лаэннек приступил к исследованиям, результаты которых он обобщил в «Трактате по аускультации грудной клетки» (1819); его второе издание (1826) было названо «самым важным трактатом по органам грудной клетки из когда-либо написанных».8 Его описание пневмонии оставалось авторитетной классикой вплоть до двадцатого века.9

Выдающимся достижением французской медицины этого периода стала гуманизация лечения душевнобольных. Когда в 1792 году Филипп Пинель был назначен медицинским директором знаменитого приюта, основанного Ришелье в пригороде Бикетр, он был потрясен, обнаружив, что права человека, столь уверенно провозглашенные Революцией, не были распространены на психически ненормальных, содержавшихся там или в аналогичном учреждении, Сальпетриер. Многих заключенных держали на цепи, чтобы они не причинили вреда другим или себе; многих успокаивали частыми кровопусканиями или дурманящими препаратами; любого вновь прибывшего — не обязательно слабоумного, но, возможно, досаждающего родственникам или правительству — бросали в этот бедлам и оставляли деградировать, заражаясь от него, как телом, так и разумом. В результате появлялись маньяки, чьи выходки, тупые взгляды или отчаянные призывы время от времени выставлялись на всеобщее обозрение за скромную входную плату. Пинель лично отправился в Конвент, чтобы попросить разрешения применить более мягкий режим. Он снял цепи, свел к минимуму кровопускание и наркотики, выпустил пациентов на бодрящий воздух и приказал охранникам относиться к безумцам не как к тайным преступникам, проклятым Богом, а как к инвалидам, которых можно улучшить с помощью терпеливого ухода. Свои взгляды и режим он сформулировал в долговечном «Медицинско-философском трактате о психическом расстройстве» (1801). Название книги стало еще одним признаком того, что Пинель достиг или стремился достичь гиппократовского идеала врача, сочетающего в себе знания ученого и сочувственное понимание философа. «Врач, который любит мудрость, — говорил Гиппократ, — равен Богу».10

III. БИОЛОГИЯ

1. Кювье (1769–1832)

Великий Кювье достиг вершин в своем роде, несмотря на то что был протестантом в католической стране. Как и многие другие ученые в наполеоновской Франции, он был вознесен на высокие политические посты, вплоть до членства в Государственном совете (1814); он сохранил это место при реставрированных Бурбонах, а в 1830 году стал президентом Совета и пэром Франции. Когда он умер (1832), его почитали во всей Европе как человека, который основал палеонтологию и сравнительную анатомию и подготовил биологию к преобразованию ума Европы.

Его отец был офицером швейцарского полка, заслужил орден «За заслуги» и в пятьдесят лет женился на молодой жене. Она с любовью следила за физическим и умственным развитием своего сына Жоржа-Леопольда-Кретьена, проверяла его студенческие работы и заставляла читать ей классиков литературы и истории; Кювье научился красноречиво рассказывать о моллюсках и червях. Ему посчастливилось быть принятым в Академию, которую Карл Евгений, герцог Вюртембергский, основал в Штутгарте, где восемьдесят мастеров обучали четыреста избранных студентов. Там он на некоторое время увлекся работами Линнея, но окончательно увлекся «Естественной историей» Бюффона.

Окончив университет с кучей наград, но не имея никакого состояния, чтобы финансировать дальнейшее обучение, он устроился репетитором в семью, живущую недалеко от Фекампа на берегу Ла-Манша. Некоторые окаменелости, найденные на месте, пробудили в нем интерес к геологическим пластам как к буквальным литографиям доисторической растительной и животной жизни; а некоторые моллюски, собранные в море, настолько очаровали его разнообразием внутренних органов и внешних форм, что он предложил новую классификацию организмов в соответствии с их структурным характером и вариациями. Из этих истоков он развил, благодаря любопытству и неутомимой работе, знания об ископаемых и живых формах, равных которым не было до него, и, возможно, никогда не было с тех пор.

Весть о его учености и трудолюбии достигла Парижа, получила полезные отзывы от его будущих соперников Жоффруа Сент-Илера и Ламарка и принесла ему, в возрасте двадцати семи лет (1796), должность профессора сравнительной анатомии в Национальном музее истории природы. В тридцать один год он опубликовал одну из классических работ французской науки, «Leçons d'anatomie comparée»; в тридцать три года он стал главным профессором в Jardin des Plantes; в тридцать четыре года его назначили «вечным секретарем» (исполнительным директором) департамента физических и естественных наук в Национальном институте. В то же время (1802) он много путешествовал в качестве уполномоченного Института по реорганизации среднего образования.

Несмотря на обязанности преподавателя и администратора, он продолжал свои исследования, словно решив вместе с коллегами изучить и классифицировать все виды растений и животных, сохранившихся в толщах или живущих на земле или в море. В его «Histoire naturelle des poissons» (1828–31) описано пять тысяч видов рыб. Его «Recherches sur les ossements fossiles des quadrupèdes» (1812–25) практически создал палеонтологию млекопитающих. В ней Кювье описал шерстистого слона, названного им мамонтом, останки которого были найдены (1802) погребенными в массе вечно мерзлой земли в Сибири и так хорошо сохранились, что собаки ели его оттаявшую плоть.11 В одном из этих томов Кювье объяснил свой принцип «корреляции частей», с помощью которого он думал реконструировать вымерший вид на основе изучения одной сохранившейся кости:

Каждая организованная особь образует целую систему, все части которой естественным образом соответствуют друг другу и взаимодействуют для достижения определенной цели путем взаимной реакции или объединения для достижения одной и той же цели. Поэтому ни одна из этих отдельных частей не может изменить свою форму без соответствующего изменения в других частях того же животного; и, следовательно, каждая из этих частей, взятая отдельно, указывает на все другие части, к которым она принадлежала. Таким образом… если внутренности животного устроены так, что приспособлены только для переваривания свежей плоти, то необходимо, чтобы челюсти были устроены так, чтобы они были приспособлены для пожирания добычи; зубы — для разрезания и пожирания ее плоти; вся система конечностей, или органов движения, — для преследования и догоняния ее; а органы чувств — для обнаружения ее на расстоянии….. Точно так же коготь, лопатка, мыщелок, кость ноги или руки или любая другая кость, рассмотренная отдельно, позволяет нам определить описание зубов, к которым они принадлежали; и так же мы можем определить формы других костей по зубам. Таким образом, начав наши исследования с тщательного изучения какой-либо одной кости, человек, достаточно хорошо знающий законы органического строения, может как бы реконструировать целое животное, которому принадлежала эта кость.12

В 1817 году в другом огромном труде, Le Règne animal distribué d'après son organisation, Кювье подвел итог своей классификации животных на позвоночных, моллюсков, членистоногих и лучеперых и предложил объяснить сменяющие друг друга пласты окаменелостей внезапным исчезновением сотен видов в результате катастрофических колебаний Земли. Что касается происхождения видов, то он придерживался ортодоксальной в то время точки зрения, что каждый вид был специально создан Богом, что его вариации возникли благодаря божественному руководству каждым организмом в процессе его адаптации к окружающей среде, и что эти вариации никогда не приводили к появлению нового вида. По этим и другим вопросам Кювье за два года до своей смерти вступил в знаменитый спор, который показался Гете самым важным событием в истории Европы 1830 года. Его живым оппонентом в этом споре был Этьен Жоффруа Сент-Илер, который строил свою аргументацию в пользу изменчивости, естественного происхождения и эволюции видов на основе работ еще более великого биолога, умершего за год до этого.

2. Ламарк (1744–1829)

Ламарка легко полюбить, ведь в молодости он боролся с нищетой, в зрелости — с общепризнанным Кювье, а в старости — со слепотой и нищетой; кроме того, он оставил после себя теорию причин и методов эволюции, куда более приятную для доброго нрава, чем безжалостный естественный отбор, предложенный любезным Дарвином.

Как и большинство французов, он носил тяжелое вооружение имен: Жан-Батист-Пьер-Антуан де Моне, шевалье де Ламарк. Он был одиннадцатым ребенком у отца-военного, который нашел военные должности для всех своих сыновей, кроме последнего; его он отправил в иезуитский колледж в Амьене с указанием готовиться к священству. Но Жан-Батист… позавидовал братьям в их оружии и конях; он бросил колледж, потратил свое жалованье на старую лошадь и ускакал на войну в Германию. Он доблестно сражался, но его героическая карьера закончилась из-за травмы шеи, бесславно полученной в казарменных играх. Он пошел работать банковским служащим, изучал медицину, познакомился с Руссо, увлекся ботаникой, девять лет занимался растениями и в 1778 году опубликовал книгу «Французская флора» (Flore française). Затем, на исходе своих экономических ресурсов, он согласился стать репетитором сыновей Бюффона, хотя бы ради возможности встретиться с этим стареющим мудрецом. После смерти Бюффона (1788) Ламарк занял скромную должность хранителя гербария в Жарден дю Рой — королевском ботаническом саду в Париже. Вскоре название «королевский» вышло из моды, и по предложению Ламарка сад был переименован в Jardin des Plantes. Поскольку в нем находилась и зоологическая коллекция, Ламарк дал изучению всех живых форм название «биология».

Когда его интерес перекинулся с растений на животных, Ламарк, оставив позвоночных Кювье, взял себе в удел низших бесхребетных животных, для которых он придумал слово invertébrés (беспозвоночные). К 1809 году он пришел к некоторым оригинальным взглядам, которые затем изложил в «Системе животных без вертебра» и в «Философской зоологии». Несмотря на ухудшение зрения, он продолжал учиться и писать, ему помогали старшая дочь и Пьер-Андре Латрейль. В 1815–22 годах он опубликовал свои окончательные классификации и выводы в объемном труде «Естественная история животных без вертебра» (Histoire naturelle des animaux sans vertèbres). После этого он полностью ослеп и практически лишился средств к существованию. Его жизнь была данью его мужеству, а старость — позором для его правительства.

Его «философия», или аргументированное изложение, зоологии началась с созерцания бесконечного и таинственно возникающего разнообразия форм жизни. Каждая особь отличается от всех других, и в пределах любого вида мы можем найти настолько мельчайшую градацию различий, что трудно, а может быть, и несправедливо, отделить вид от его наиболее сходных и родственных соседей по форме и функционированию. Вид, заключил Ламарк (невольно возобновив «концептуализм» Абеляра), — это понятие, абстрактная идея; в действительности существуют только отдельные существа или вещи, а классы, виды или разновидности, в которые мы их группируем, — это всего лишь (хотя и неоценимые) интеллектуальные инструменты для представления о сходных объектах, которые, однако, неисправимо уникальны.

Как возникли эти различные группы или виды растительного или животного мира? Ламарк ответил на этот вопрос двумя «законами»:

Первый закон: У каждого животного, не превысившего срок своего развития, более частое и продолжительное использование какого-либо органа постепенно укрепляет этот орган, развивает и увеличивает его и придает ему силу, пропорциональную продолжительности такого использования; в то время как постоянное отсутствие использования такого органа заметно ослабляет его, вызывает его уменьшение, прогрессивно снижает его способности и заканчивается его исчезновением.

Второй закон: Все, что природа заставила человека приобрести или потерять под влиянием обстоятельств, которым его род может подвергаться в течение долгого времени, и, следовательно, под влиянием преобладающего использования такого-то органа или постоянного отсутствия использования такой-то части, он сохраняет по наследству и передает новым особям, которые происходят от него, при условии, что приобретенные таким образом изменения являются общими для обоих полов или для тех, которые дали начало этим новым особям.13

Первый закон был очевиден: рука кузнеца становится больше и сильнее в результате использования; шея жирафа удлиняется в результате усилий, направленных на достижение более высоких уровней питательных листьев; крот слеп, потому что его подземная жизнь делает глаза бесполезными. В более поздних работах Ламарк разделяет свой первый закон на два взаимодополняющих элемента: условия окружающей среды или вызов, и потребность и желание организма, стимулирующие усилия, направленные на адаптивную реакцию, как, например, приток крови или сока к используемому органу. Здесь Ламарк попытался ответить на сложный вопрос: «Как возникают вариации? Кювье ответил: «Благодаря прямому действию Бога». Дарвин должен был ответить: через «случайные вариации», причина которых неизвестна. Ламарк ответил: «Вариации возникают благодаря потребности, желанию и настойчивым усилиям организма соответствовать условиям окружающей среды». Это объяснение вполне соответствовало настойчивым требованиям современных психологов, которые подчеркивали первоначальное действие воли.

Но второй закон Ламарка встретил тысячу возражений. Некоторые пытались опровергнуть его, указывая на отсутствие наследственного эффекта при обрезании крайней плоти у семитских народов и сжатии ног у китайцев; такие возражения, конечно, не учитывали, что эти операции были внешними увечьями, вовсе не связанными с внутренними потребностями и усилиями. В некоторых других возражениях не учитывалось «длительное время», которое, по общему мнению, требуется для того, чтобы условия окружающей среды вызвали изменения в «расе». С этими оговорками Чарльз Дарвин и Герберт Спенсер признали в качестве фактора эволюции возможность наследования «приобретенных качеств», то есть привычек или органических изменений, развившихся после рождения. Маркс и Энгельс допускали такую наследуемость и полагали, что лучшая среда порождает врожденно лучшего человека, а Советский Союз долгое время делал ламаркианскую систему частью своего определенного вероучения. В 1885 году Август Вейсман нанес удар по теории, заявив, что «зародышевая плазма» (клетки, несущие наследственные признаки) невосприимчива к изменениям в оболочке тела, или сомаплазме, и поэтому не может быть затронута постнатальным опытом; но это утверждение было опровергнуто, когда хромосомы (носители наследственности) были обнаружены как в соматических, так и в зародышевых клетках. Эксперименты в целом неблагоприятно отразились на ламаркистской точке зрения,14 Но в последнее время были получены некоторые доказательства ламаркистской передачи у Paramecium и других простейших.15 Возможно, будут найдены и другие положительные примеры, если эксперименты удастся продолжить на более длинной череде поколений. Наши лаборатории страдают от нехватки времени, а природа — нет.

IV. ЧТО ТАКОЕ РАЗУМ?

Акцент Ламарка на ощущаемой потребности и последующем усилии как факторах органической реакции гармонировал с отходом психологов Института от взгляда на разум как на совершенно безынициативный механизм реагирования на внешние и внутренние ощущения. Эти внутренние исследователи использовали слово «философия» в качестве резюме своих выводов; философия еще не совсем от науки, и, действительно, философию можно было бы справедливо назвать подведением итогов науки, если бы наука смогла успешно применить к разуму и сознанию свои методы конкретных гипотез, тщательного наблюдения, контролируемого эксперимента и математической формулировки проверяемых результатов. Это время еще не пришло, и психологи начала девятнадцатого века считали себя философами, рассуждающими в предварительном порядке о вопросах, все еще находящихся за пределами досягаемости и инструментов науки.

Несмотря на противодействие Наполеона, «идеологи» в течение десяти лет продолжали доминировать в психологии и философии, преподаваемых в Институте. Его bête noire там был Антуан Дестютт де Траси, пламенная личность, которая пронесла факел сенсуализма Кондильяка через годы Империи. Посланный в качестве депутата в Генеральные штаты 1789 года, он работал над либеральной Конституцией 1791 года, но в 1793 году, возмущенный жестокостью толпы и терроризмом «Большого комитета», ушел из политики в философию. В пригороде Автей он присоединился к очаровательному кружку, порхавшему вокруг вечно прекрасной мадам Гельвеций, и там попал под радикальное влияние Кондорсе и Кабаниса. Он стал членом Института, где достиг выдающихся успехов во втором классе, специализировавшемся на философии и психологии.

В 1801 году он начал, а в 1815 году завершил публикацию «Элементов идеологии». Он определил это как изучение идей на основе сенсуализма Кондильяка — доктрины, согласно которой все идеи происходят от ощущений. Это, по его мнению, может показаться неправдой в отношении общих или абстрактных идей, таких как добродетель, религия, красота или человек; но при рассмотрении таких идей мы должны «исследовать элементарные идеи, из которых они абстрагированы, и вернуться к простым восприятиям, к ощущениям, из которых они исходят».16 Такое объективное исследование, считал Дестют, могло бы вытеснить метафизику и положить конец правлению Канта. Если мы не можем прийти к определенному выводу с помощью этого метода, «мы должны ждать, приостановить суждения и отказаться от попыток объяснить то, чего мы на самом деле не знаем».17 Этот жесткий агностицизм не понравился агностику Наполеону, который в это время заключал Конкордат с церковью. Не успокоившись, Дестют классифицировал идеологию (психологию) как часть зоологии. Сознание он определял как восприятие ощущений; суждение — как ощущение отношений; волю — как ощущение желания. Что касается идеалистов, утверждавших, что ощущения не доказывают существование внешнего мира, Дестютт признавал это в отношении зрения, звуков, запахов и вкусов; но он настаивал на том, что мы, безусловно, можем заключить о существовании внешнего мира из наших ощущений прикосновения, сопротивления и движения. Как сказал доктор Джонсон, мы можем решить этот вопрос, пнув камень.

В 1803 году Наполеон подавил Второй класс Института, и Дестют де Траси оказался без трибуны и печатника. Не сумев получить разрешение на публикацию своего «Комментария о нравах Монтескье», он отправил рукопись Томасу Джефферсону, президенту Соединенных Штатов; Джефферсон перевел и напечатал ее (1811), не раскрыв имени автора.18 Дестют дожил до восьмидесяти двух лет и отпраздновал старость, выпустив трактат De l'Amour (1826).

Мэн де Биран (Мари-Франсуа-Пьер Гонтье де Биран) начал свою философскую карьеру с изложения сенсационизма с безвестностью, которая гарантировала ему славу.*Он начал как солдат, а закончил как мистик. В 1784 году он вступил в королевский Гард дю Корпус Людовика XVI и помогал защищать его от «чудовищного полка женщин».20 осаждавших короля и королеву в Версале 5–6 октября 1789 года. Ужаснувшись революции, он вернулся в свое поместье под Бержераком. В 1809 году он был избран в Легислатурный корпус, в 1813 году выступил против Наполеона и стал казначеем Палаты депутатов при Людовике XVIII. Его труды были отстранены от политической карьеры, но они вознесли его в число признанных лидеров среди французских философов своего времени.

Он прославился в 1802 году, получив первый приз на конкурсе, организованном Институтом. Его эссе «Влияние привычки на способность понимать», казалось, следовало сенсуалистическим взглядам Кондильяка и даже физиологической психологии Дестюта де Траси. «Природа понимания, — писал он, — есть не что иное, как сумма основных привычек центрального органа, который следует рассматривать как универсальное чувство восприятия»;21 И он полагал, что «в действительности можно считать, что каждое впечатление представлено соответствующим движением волокон в мозгу».22 Но в дальнейшем он отошел от представления о том, что ум — это просто совокупность ощущений тела; ему казалось, что в усилиях внимания или воли ум — это активный и оригинальный фактор, не сводимый ни к какой комбинации ощущений.

Это расхождение с идеологами было расширено в 1805 году в работе «Mémoire sur la décomposition de la pensée», которая была приурочена к наполеоновской реставрации религии. Усилие воли, утверждал Мэн де Биран, показывает, что душа человека — это не пассивная переработка ощущений; это позитивная и полная воли сила, которая является самой сутью «я»; воля и «я» едины. (Шопенгауэр подчеркнет этот волюнтаризм в 1819 году, и он будет продолжен во французской философии и примет блестящую форму у Бергсона). Это усилие воли добавляется к другим факторам, определяющим действие, и дает им ту «свободу воли», без которой человек был бы нелепым автоматом. Эта внутренняя сила — духовная реальность, а не конгломерат ощущений и воспоминаний. В ней нет ничего материального или пространственного. Действительно (продолжает Мэн де Биран), вероятно, всякая сила также нематериальна и может быть понята только по аналогии с волевым «я». С этой точки зрения Лейбниц был прав, описывая мир как соединение и поле битвы монад, каждая из которых является центром силы, воли и индивидуальности.

Возможно, двойная жизнь Мэна де Бирана — политика и философия, дополненная живым участием в еженедельных встречах в Институте с Кювье, Руайе-Колларом, Ампером, Гизо и Виктором Кузеном, — оказалась слишком тяжелой; его здоровье подорвалось; его короткая пятидесятивосьмилетняя жизнь близилась к концу; он обратился от умозрительных спекуляций к успокаивающей религиозной вере и, наконец, к мистицизму, который вывел его из этого болезненного мира. Человек, говорил он, должен пройти путь от животной стадии ощущений через человеческую стадию свободной и сознательной воли, к поглощению сознанием и любовью Бога.

V. АРГУМЕНТЫ В ПОЛЬЗУ КОНСЕРВАТИЗМА

Философы XVIII века ослабили французское правительство, подорвав авторитет и моральный облик церкви, и призвали к «просвещенному деспотизму», чтобы смягчить зло невежества, некомпетентности, коррупции, угнетения, бедности и войны. Французские философы начала XIX века отвечали этим «мечтателям», отстаивая необходимость религии, мудрость традиций, авторитет семьи, преимущества законной монархии и постоянную необходимость поддерживать политические, моральные и экономические дамбы против вечно бурлящего моря народного невежества, скупости, насилия, варварства и плодородия.

Два человека в этот период в гневных деталях набросали обвинительный акт против апелляции XVIII века от веры к разуму и от традиции к просвещению. Виконт Луи-Габриэль-Амбруаз де Бональд родился (1754 г.) в благополучной семье и был воспитан в надежном и послушном благочестии. Ошеломленный революцией и угрозой, он эмигрировал в Германию, на время присоединился к антиреволюционной армии принца де Конде, возмутился ее самоубийственным беспорядком и удалился в Гейдельберг, чтобы продолжить войну своим дисциплинированным пером. В своей книге «Теория политической и религиозной власти» (1796) он защищал абсолютную монархию, наследственную аристократию, патриархальную власть в семье, а также моральный и религиозный суверенитет папы над всеми королями христианства. Директория осудила книгу, но разрешила ему вернуться во Францию (1797). После осторожной паузы он возобновил свое философское наступление с «Аналитическим эссе о естественных законах социального порядка» (1800). Наполеон приветствовал его защиту религии как неотъемлемой части правительства. Он предложил Бональду место в Государственном совете; Бональд отказался, а затем согласился (1806), заявив, что Наполеон был назначен Богом для восстановления истинной веры.23

После Реставрации он занимал ряд государственных должностей и выступал с консервативными заявлениями, пылкими, но скучными. Он выступал против разводов и «прав женщин» как разрушающих семью и общественный порядок, осуждал свободу прессы как угрозу стабильному правительству, защищал цензуру и смертную казнь и предлагал карать смертью за осквернение священных сосудов, используемых в католических богослужениях.24 Некоторые консерваторы усмехались над энтузиазмом его ортодоксальности; но он утешался перепиской с Жозефом де Мейстром, который из Санкт-Петербурга присылал ему заверения в полной поддержке, а позже опубликовал тома, которые, должно быть, радовали и сводили с ума Бональда полнотой своего консерватизма и блеском своего стиля.

Майстр родился (1753) в Шамбери, где двадцатью годами ранее мадам де Варенс учила Руссо искусству любви. Будучи столицей герцогства Савойского, город подчинялся королям Сардинии; однако савойцы использовали французский язык в качестве родного, и Жозеф научился писать на нем почти с такой же энергией и силой, как Вольтер. Его отец был президентом Савойского сената, а сам он стал его членом в 1787 году; у них были более чем философские причины защищать статус-кво. Будучи политическим сыном своего отца, Жозеф эмоционально был сродни своей матери, которая передала ему страстную преданность католической церкви. «Ничто, — писал он позднее, — не может заменить воспитания, данного матерью».25 Он учился у монахинь и священников, а затем в иезуитском колледже в Турине; к ним его привязанность тоже никогда не ослабевала; и после краткого увлечения масонством он полностью принял иезуитскую точку зрения, согласно которой государство должно быть подчинено церкви, а церковь — папе.

В сентябре 1792 года французская революционная армия вошла в Савойю, а в ноябре герцогство было присоединено к Франции. Потрясение от этой внезапной переоценки всех ценностей, классов, держав и вероисповеданий вызвало у Майстра ненависть, которая омрачила его настроение, написанные им книги и накалила его стиль. Вместе с женой он бежал в Лозанну, где жил в качестве официального корреспондента Карла Эммануила IV, короля Сардинии. Он находил некоторое утешение в том, что часто посещал салон госпожи де Сталь в соседнем Коппете; но интеллектуалы, которых он там встречал, как и Бенжамен Констан, казались ему зараженными скандальным скептицизмом Франции XVIII века. Даже эмигранты, ютившиеся в Лозанне, были приверженцами Вольтера; Майстр удивлялся их неосведомленности о том, что антикатолицизм философов подорвал всю структуру французской жизни, ослабив религиозные опоры морального кодекса, семьи и государства. Слишком старый, чтобы взять в руки оружие против революции, он решил бороться с неверующими и революционерами своим пером. Он смешивал ядовитую кровь с чернилами и оставил свой след в столетии. Только Эдмунд Берк в ту эпоху превзошел его в изложении консервативных взглядов на жизнь.

В 1796 году в Невшательском издательстве он выпустил книгу «Рассуждения о Франции» (Considérations sur la France). Он признал, что правительство Людовика XVI было неустойчивым и некомпетентным и что французская церковь нуждается в моральном обновлении;26 Но менять форму, политику и методы государства так быстро и радикально означало выдать невежество подростка в отношении фундаментальных основ управления. Он считал, что ни одно государство не может долго просуществовать, если оно не имеет корней в традициях и времени или опоры в религии и морали. Французская революция разрушила эти опоры, обезглавив короля и лишив власти церковь. «Никогда еще у столь великого преступления не было столько сообщников….. Каждая капля крови Людовика XVI будет стоить Франции потоков; возможно, четыре миллиона французов заплатят своими жизнями за великое национальное преступление антирелигиозного и антисоциального восстания, увенчанного цареубийством».27 Вскоре, предсказывал он (в 1796 году), «четыре или пять человек дадут Франции короля».28

В 1797 году король Карл Эммануил призвал Майстра служить ему в Турине; но вскоре Наполеон взял Турин, и философ бежал в Венецию. В 1802 году он был назначен сардинским полномочным представителем при дворе царя Александра I. Рассчитывая, что его миссия будет недолгой, он оставил свою семью, но служба своему царю задержала его в Санкт-Петербурге до 1817 года. Он нетерпеливо переносил изгнание и топил свои заботы в рукописях.

В своей основной работе «Essai sur le principe générateur des constitutions politiques» (1810) он вывел такие конституции из конфликта в человеке между добрыми и злыми (социальными и несоциальными) импульсами и необходимости организованной и прочной власти для поддержания общественного порядка и выживания группы путем поддержки кооперативных, а не индивидуалистических тенденций. Каждый человек от природы жаждет власти и обладания, и, пока его не укротят, он может стать деспотом, преступником или насильником. Некоторые святые контролируют земные аппетиты, а несколько философов, возможно, достигли этого с помощью разума; но в большинстве из нас добродетель сама по себе не может овладеть нашими основными инстинктами; и позволить каждому предполагаемому взрослому судить обо всем своим собственным разумом (слабым из-за неопытности и рабским по отношению к желаниям) — значит принести порядок в жертву свободе. Такая недисциплинированная свобода становится свободой, а социальный беспорядок ставит под угрозу способность группы объединиться против нападения извне или распада изнутри.

Следовательно, по мнению Мэтра, буйное Просвещение было колоссальной ошибкой. Он сравнивал его с юношей, который к восемнадцати годам придумывает или принимает схемы радикальной перестройки образования, семьи, религии, общества и государства. Вольтер был ярким примером такого юного всезнайства; он «целый век говорил обо всем, ни разу не опустившись ниже поверхности»; он был «так постоянно занят наставлениями миру», что у него «очень редко оставалось время на размышления».29 Если бы он смиренно изучал историю как преходящий индивид, ищущий наставления в опыте расы, он мог бы узнать, что безличное время — лучший учитель, чем личная мысль; что самая надежная проверка идеи — это ее прагматический эффект в жизни и истории человечества; что институты, укорененные в многовековых традициях, не должны отвергаться без тщательного взвешивания потерь и выгод; и что кампания по уничтожению младенцев — уничтожение морального авторитета церкви, которая дисциплинировала подростков и формировала социальный порядок в Западной Европе, — приведет к краху морали, семьи, общества и государства. Убийственная Революция стала логическим результатом слепого «Просвещения». «Философия — разрушительная сила»; она возлагает все надежды на разум, который индивидуален, на интеллект, который индивидуалистичен; а освобождение личности от политических и религиозных традиций и авторитетов ставит под угрозу государство и саму цивилизацию. «Поэтому нынешнее поколение является свидетелем одного из самых драматических конфликтов, которые когда-либо видело человечество: войны на смерть между христианством и культом философии».30

Поскольку человек живет слишком недолго, чтобы успеть проверить мудрость традиций, его следует научить принимать их как руководство к действию до тех пор, пока он не станет достаточно взрослым, чтобы начать понимать их; разумеется, он никогда не сможет понять их полностью. Он должен с подозрением относиться к любым предлагаемым изменениям в конституции или моральном кодексе. Он должен почитать установленный авторитет как вердикт традиции и расового опыта, а значит, как голос Бога.31

Монархия — суверенная и абсолютная — лучшая форма правления, поскольку она воплощает самые давние и широкие традиции, обеспечивает порядок, преемственность, стабильность и силу; демократия же, с ее частой сменой лидеров и идей, с ее периодической подверженностью капризам и невежеству простонародья, приводит к недовольству, беспорядку, безрассудным экспериментам и раннему концу. Искусство управления включает в себя умиротворение масс; самоубийство управления заключается в повиновении им.

На досуге (1802–16), в своей самой известной работе «Сен-Петерсбургские вечера» (1821), Майстр изложил некоторые случайные аспекты своей философии. Он считал, что наука доказывает существование Бога, поскольку открывает в природе величественный порядок, предполагающий наличие космического разума.32 Нас не должны беспокоить в нашей вере случайные успехи злых или несчастья добрых. Бог позволяет добру и злу падать безразлично, как солнцу и дождю, на преступника и святого, ибо Он не желает приостанавливать действие законов природы;33 В некоторых случаях, однако, он может быть побужден молитвой изменить действие закона.34 Кроме того, большинство зол — это наказания за проступки или грехи; вероятно, каждый недуг, каждая боль — это наказание за какие-то пороки в нас самих, или в наших предках, или в нашем окружении.

Если это так, то мы должны защищать телесные наказания, казни за определенные преступления и даже пытки инквизиции. Мы должны почитать общественного палача, а не делать его изгоем; его работа — тоже дело Божье, и она жизненно важна для общественного порядка.35 Постоянство зла требует постоянства наказания; ослабьте его, и преступность будет расти. Более того, «нет такого наказания, которое не очищало бы, нет такого беспорядка, который Вечная Любовь не обратила бы против принципа зла».36

«Война божественна, поскольку она — закон мира» — допускается Богом на протяжении всей истории.37 Дикие животные подчиняются этому правилу. «Периодически приходит ангел-истребитель и убирает тысячи из них».38 «Человечество можно рассматривать как дерево, которое невидимая рука постоянно подрезает, часто к его пользе… Большое количество кровопролитий часто связано с высокой численностью населения».39 «Начиная с червя и заканчивая человеком, действует великий закон насильственного уничтожения живых существ. Вся земля, пьющая кровь, — это просто огромный алтарь, где каждое живое существо должно быть сожжено, без конца, без предела, без отдыха, вплоть до уничтожения всего сущего, вплоть до смерти смерти.»40

Если мы возразим, что такой мир вряд ли побуждает нас поклоняться его создателю, Майстр ответит, что поклоняться все же нужно, потому что все народы и поколения поклонялись ему, и столь прочная и универсальная традиция должна содержать истину, которую человеческий разум не в состоянии понять или опровергнуть. В конце концов, философия, если она любит мудрость, уступит религии, а разум — вере.

В 1817 году король Сардинии, вернувшись на свой туринский трон, отозвал Майстра из России, а в 1818 году сделал его главным магистратом и государственным советником. В эти два года мрачный философ создал свое последнее произведение «Du Pape», которое было опубликовано вскоре после его смерти (1821). Эта книга стала его бескомпромиссным ответом на вопрос, который возник в связи с его возвеличиванием монарха как защиты общества от индивидуализма граждан: Что если и монарх, подобно Цезарю или Наполеону, такой же индивидуалист и эгоцентрист, как и любой гражданин, и гораздо больше любит власть?

Майстр невозмутимо ответил, что все правители должны подчиняться власти, которая старше, больше и мудрее их собственной: во всех вопросах религии и морали они должны подчиняться приговору понтифика, который наследует власть, переданную Сыном Божьим апостолу Петру. В то время (1821 год), когда европейские государства пытались оправиться от жестокости Революции и деспотизма Наполеона, их лидерам следовало вспомнить, как Католическая церковь спасла остатки римской цивилизации, сдерживая и укрощая размножающихся варваров; как она установила через своих епископов систему социального порядка и дисциплинированного образования, которая медленно, через Темные и Средние века, породила цивилизацию, основанную на согласии королей признать моральный суверенитет Папы. «Народы никогда не были цивилизованы иначе, как с помощью религии», ибо только страх перед всевидящим и всемогущим Богом может контролировать индивидуализм человеческих желаний. Религия сопровождала рождение всех цивилизаций, а отсутствие религии предвещает их гибель.41 Поэтому короли Европы должны вновь признать Папу своим владыкой во всех моральных и духовных вопросах. Они должны изъять образование из рук ученых и вернуть его священникам, ибо господство науки огрубит и огрубит людей,42 а восстановление религии даст мир народу и душе.

Но что, если папа тоже окажется эгоистом и будет стремиться обратить все вопросы к временной выгоде папства? У Мэтра был готовый ответ: поскольку папу направляет Бог, он непогрешим, когда говорит по вопросам веры или морали как официальный глава Церкви, основанной Христом. Так, за полвека до того, как сама Церковь провозгласила это как неотъемлемую часть католической веры, Майстр объявил о непогрешимости папы. Сам папа был несколько удивлен, а Ватикан счел целесообразным проверить «ультрамонтанистов», которые выдвигали неловкие претензии на политический авторитет папства.

За исключением этого последнего пункта и некоторых других преувеличений, которые можно было пропустить с улыбкой, консерваторы Европы приветствовали бескомпромиссную защиту Майстром их взглядов, и комплименты в его адрес поступали от Шатобриана, Бональда, Ламеннэ и Ламартина. Даже Наполеон соглашался с ним по ряду вопросов: благосклонность Людовика XVI, гнусность цареубийц, эксцессы революции, слабость разума, самонадеянность философов, необходимость религии, ценность традиции и авторитета, слабости демократии, желательность наследственной и абсолютной монархии, биологические услуги войны…

Что касается правящих врагов Наполеона, то они могли почувствовать, что в прямолинейной философии Мэтра содержатся некоторые причины, по которым они должны были свергнуть этого корсиканского парвеню, наследника революции, угрожавшей всем монархиям мира. Здесь была тайная доктрина, которую они никогда не могли — и никогда не смогут — объяснить своим подданным: причины, по которым они, наследственные короли, императоры и аристократии Европы, приняли на себя бремя, опасности и ритуал правления, в то время как Мараты, Робеспьеры и Бабёфы обвиняли их в безжалостной эксплуатации невинного простонародья, претендовавшего по божественному праву — на самом деле путем убийств и резни — на все блага социальной организации и все блага земли. Вот доктрина, на основе которой законные государи Европы могли объединиться, чтобы восстановить древний порядок на своих землях и в своих народах, и даже в варварской, непростительной, цареубийственной, богопреданной, забытой Богом Франции.

КНИГА III. БРИТАНИЯ 1789–1812

ГЛАВА XV. Англия за работой

Во главе оппозиции Революции после 1792 года — во главе сопротивления Наполеону, когда другие его враги распадались в невольном союзе или терпели поражение, — стояли правительство и народ, развивающаяся промышленность и торговля, флот и его Нельсон, ум и воля Англии. Не сразу и не все вместе; в начале пожара лидеры и формирующие голоса были неуверенными и разделенными, испуганными или вдохновленными; поэты и философы с энтузиазмом откликнулись на ранний идеализм Революции, пылкость и мужество ее армий; Но вскоре они были подавлены гневным красноречием Берка и новостями о резне и терроре в утопии; и поскольку освободители стали завоевателями, подчинив половину Европы амбициям Франции, Англия увидела, что от результата конфликта зависит равновесие континентальных держав, от которого маленький остров веками зависел в плане безопасности и свободы.

Постепенно нация объединилась. Несмотря на капитуляцию союзников, препятствия в торговле, банкротство фирм и финансистов, истощение тружеников, ежедневное искушение принять условия этого блестящего и ужасного корсиканца, оседлавшего континент и грозящего пересечь Ла-Манш с полумиллионом непобедимых воинов, — несмотря на этот величайший вызов Англии с 1066 года, Король и парламент устояли, дворяне и купцы платили тяжелые налоги, люди, у которых было только тело, подвергались принудительной службе в армии или на флоте, несравненные моряки Англии переходили от мятежей к победам; И любимый «уголок земли» вышел из нищеты и почти голода 1810–11 годов, чтобы за полвека построить самую могущественную и цивилизованную империю со времен падения Рима.

Мы должны ненадолго отвлечься от драмы и конфликта, чтобы рассмотреть ресурсы земли и труда, науки, литературы и искусства, ума, вероисповедания и характера, которые сделали возможной эту победу, эту трансформацию.

I. ДРУГАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

География имела к этому самое непосредственное отношение. Климат не был идеальным: теплый воздух, приносимый североатлантическим течением Гольфстрим, вел непрерывную войну с арктическими ветрами, и в результате этого конфликта на Ирландию, Шотландию и Англию часто оседали туманы и дожди, делая почву плодородной, парки — зелеными, деревья — величественными, а улицы — мокрыми; так что один недобрый острослов посетовал, что, хотя солнце никогда не заходит над Британским Содружеством, оно никогда не восходит над Англией. Наполеон тоже поддался этой гиперболе: «У вас в Англии нет солнца», — сказал он своему британскому врачу доктору Арнотту, который поправил его: «О да, есть;… в июле и августе в Англии тепло светит солнце».1 Туман их места обитания, возможно, омрачал поэзию Блейка и окутывал Тернера, а также способствовал укреплению характера и институтов английского народа. Остров сделал их изолированными, но он защитил их от переменчивых ветров доктрины, причуд искусства, маний революции и резни войны, которые так часто бушевали на континенте. Они прочно стояли на своей земле.

Если их остров был мал, то моря, штормящие или ласкающие его берега, звали их к далеким приключениям; тысяча жидких дорог приглашала людей, умеющих наклоняться и крениться и всегда стоять прямо. Сотня далеких земель ждала своих товаров и рынков, чтобы помочь Англии перейти от сельского хозяйства к промышленности, торговле и мировым финансам. Бесчисленные изгибы береговой линии предлагали входы в океаны, ищущие покоя, и безопасные гавани для судов со всего мира. На самом острове было с десяток судоходных рек и сотня каналов, ведущих к тому или иному потоку. Ни один англичанин не находился более чем в семидесяти пяти милях от вод, которые могли бы вывести его к морю.

Британия ответила на этот географический вызов, совершив Промышленную революцию.*Она построила торговые суда невиданных ранее размеров, некоторые из них — огромные «восточные индийские корабли» для полугодовых плаваний в Индию и Китай. Она любила море как продолжение Англии и до изнеможения боролась за контроль над этой altera patria с испанцами, затем с голландцами, а теперь с французами. Она прокладывала новые пути по воде к континентам и вокруг них, к ресурсам и рынкам Африки, Индии, Дальнего Востока, Австралии, южной части Тихого океана и двух Америк, чуждых или восставших, но жаждущих торговли. Только Северо-Западный проход бросил вызов этим ненасытно ищущим британцам и отправил их домой дрожащими, но непокоренными.

Однако эти торговые флоты и защищавший их бродячий флот пришлось строить в основном из импортных пиломатериалов; колонии и покупатели должны были получать за свое сырье, серебро и золото, специи, продукты питания и экзотические фрукты продукты британской промышленности; эта процветающая торговля должна была быть загружена и профинансирована промышленной революцией. Постепенно Англия, особенно средняя и северная, и Шотландия, особенно южная, реорганизовывали свою экономическую жизнь, уводя все больше и больше населения из полей и деревень в города и фабрики, а из медленного домашнего ремесла или гильдий — в замкнутые коллективы дисциплинированных мужчин, женщин и детей, обслуживающих и подгоняющих машины и производящих промышленные товары для всего мира.

Переходу к новому этапу способствовало огораживание. Еще в двенадцатом веке умные англичане сообразили, что использовать землю на больших участках выгоднее, чем на маленьких. Они скупали отдельные фермы и «коммоны» — общие поля и леса, где крестьяне традиционно пасли свой скот и заготавливали топливо; они обрабатывали свои обширные владения с помощью наемных «рук» под руководством надсмотрщика. В пятнадцатом веке они решили, что можно получать больше прибыли, разводя скот или, что еще лучше, пася овец, чем пахая землю; ведь теперь им требовалось меньше людей, и они находили готовые рынки для туш и шерсти в прохладной, любящей мясо Британии и за рубежом. Все больше и больше крестьян продавали или теряли свои фермы и перебирались в города; крепкие йомены постепенно исчезали, унося с собой силу и гордость английского характера. К 1800 году в Британии было 15 миллионов душ и 19 миллионов овец; овцы, сказал один остроумный человек, пожирают мужчин. И по сей день, путешествуя по средним и северным графствам Англии, поражаешься скудости ферм и пашен, а также количеству зеленых и огороженных загонов, где единственными видимыми обитателями являются овцы, праздно перерабатывающие траву в шерсть и вознаграждающие своим конечным продуктом благодарную почву.

Не стоит преувеличивать: на протяжении всего этого периода (за исключением кризиса, близкого к голоду, вызванного наполеоновской континентальной блокадой в 1811 году) английское сельское хозяйство, становясь все более капиталистическим и механизированным, успешно кормило Англию без иностранной помощи.2 Сельхозпроизводители были настолько уверены в своих силах, что убедили парламент принять «Кукурузные законы», ограничивающие с помощью жестких тарифных пошлин импорт конкурирующего зерна. («Кукуруза» тогда означала любое зерно; в Англии это обычно обозначало пшеницу, в Шотландии — овес). Тем не менее, к 1790 году миграция перемещенных крестьян в города, при поддержке обедневших иммигрантов из Шотландии и Ирландии, обеспечила рабочую силу, которая сделала возможной индустриализацию.

Промышленность по-прежнему в основном располагалась в домах и ремесленных мастерских, но большая ее часть определялась и потреблялась на месте; она не была организована для оптового производства, способного снабжать разнообразные рынки, простирающиеся через границы. Домашний или цеховой работник находился во власти посредников, которые продавали ему материал и покупали его товар; его оплата определялась спросом и предложением, а также самыми голодными конкурентами; обычно жена и дети должны были работать вместе с ним от рассвета до темноты,3 чтобы не подпустить волка к двери. Нужно было найти более эффективный способ финансирования и организации промышленности, чтобы она могла удовлетворить потребности размножающихся горожан или заполнить трюмы торговцев, ищущих иностранные товары или золото.

Вдохновленная Адамом Смитом, но забывшая его предостережения, английская промышленность была ориентирована на частное предпринимательство, подстегиваемое мотивом прибыли, и в значительной степени свободна от государственного регулирования. Она получала капитал из собственных неизрасходованных доходов, от процветающих купцов, от лендлордов, собирающих доходы от сельского хозяйства и городскую ренту, и от банкиров, которые знали, как сделать так, чтобы деньги росли, обнимая их, и ссужали деньги под более низкие проценты, чем их французские коллеги. Таким образом, частные лица и ассоциации предоставляли средства предпринимателям, которые предлагали объединить продукты ферм и полей с услугами машин, трудом и навыками мужчин, женщин и детей в большем масштабе и с большей выгодой, чем когда-либо знала Англия. Поставщики капитала следили за его использованием и дали название экономической системе, которой предстояло преобразить западный мир.

Это была рискованная игра. Инвестиции могли быть испорчены плохим менеджментом, колебаниями цен или рынка, сменой стиля, перепроизводством для недоплачивающих потребителей или новым изобретением, загнанным в угол конкурентом. Страх потери обострял жажду наживы. Стоимость рабочей силы должна быть минимальной; за изобретения нужно предлагать вознаграждение; машины должны по возможности заменять людей. Железо нужно добывать или импортировать, чтобы делать машины, броненосцы, мосты, пушки. Уголь (которого, к счастью, в Англии предостаточно) должен добываться для топлива плавильных печей, очистки руд и закалки железа в сталь. Как можно больше машин должно быть связано с одним мощным источником энергии; этим источником может быть ветер, или вода, или животные, идущие по беговой дорожке или вращающие винт; но лучшей силовой установкой будет паровая машина, подобная той, что Джеймс Уатт установил на заводе Мэтью Боултона в Бирмингеме (1774). При достаточном капитале и тщательной организации любое количество машин можно было привести в действие одним или несколькими двигателями; к каждой машине можно было приставить мужчину, или женщину, или ребенка, которые работали бы на ней от двенадцати до четырнадцати часов в день, получая за это прожиточный минимум. Фабричная система приобрела форму.

Вскоре тысячи дымовых труб извергали свои дымы над растущими промышленными центрами — Манчестером, Бирмингемом, Шеффилдом, Лидсом, Глазго, Эдинбургом. В Британии 1750 года было два города с населением в пятьдесят тысяч человек, в 1801 году — восемь, в 1851 году — двадцать девять. Дороги были проложены, чтобы облегчить транспортировку материалов, топлива и продуктов на фабрики, рынки и в порты. Дилижансы были построены так, чтобы выдерживать восемь пассажиров и десять миль в час.4 Около 1808 года Томас Телфорд и около 1811 года Джон МакАдам (оба — шотландские инженеры) разработали новое дорожное покрытие, по сути, похожее на современные щебеночные магистрали. В 1801 году Джордж Тревитик построил первый паровой локомотив, который тянул пассажирский вагон по рельсам. В 1813 году Джордж Стефенсон построил более совершенный паровоз, а в 1825 году он открыл первое регулярное паровое железнодорожное сообщение между Стоктоном и Дарлингтоном. В 1801 году на одном из шотландских каналов начал курсировать небольшой пароход; в 1807 году на заводе Боултона и Уатта был построен пассажирский пароход по модели, предложенной Робертом Фултоном, который в августе того же года отправился на своем «Клермонте» из Нью-Йорка в Олбани. Тем временем Лондон, Харидж, Ньюкасл, Бристоль, Ливерпуль, Глазго развивали порты и возможности для океанской торговли, а Нельсон при Абукире и Трафальгаре завоевывал для Англии господство на море.

В 1801 году правительство провело первую научную перепись населения Великобритании (Англии, Уэльса и Шотландии), к ужасу граждан, возмущенных вторжением в частную жизнь как прелюдией к реорганизации.5 В результате переписи было зарегистрировано 10 942 646 человек (в США тогда проживало около 6 000 000 человек). К 1811 году эта цифра выросла до 12 552 144 человек.6 Вероятно, этот рост отражал увеличение запасов продовольствия, улучшение медицинского обслуживания и, как следствие, снижение детской и старческой смертности. В 1811 году население Лондона выросло до 1 009 546 человек, но наибольший и значительный рост произошел на промышленном севере и западе страны. В 1811 году число британских семей, занимающихся земледелием или скотоводством, составило 895 998; торговлей или производством — 1 128 049; другими занятиями — 519 168.7 Правительство угнетало сельское хозяйство, санкционируя огораживания; оно поощряло промышленность, поддерживая свободное предпринимательство и защитный тариф, а также запрещая профсоюзам вести агитацию за повышение заработной платы (1800 г.). Она поощряла торговлю, улучшая дороги и каналы и создавая непобедимый британский флот. Торговцы, промышленники и финансисты приобрели огромное состояние, а некоторые из них заработали или купили места в парламенте.

Экономическая картина Британии 1800 года показывала: наверху — аристократию, которая по-прежнему, но все меньше, была хозяином экономики благодаря владению землей; с ней сотрудничал парламент, в подавляющем большинстве состоявший из дворян или дворян; ниже и вокруг них — безжалостную и предприимчивую буржуазию, состоявшую из купцов и фабрикантов, демонстрировавших свои новые богатства и дурные манеры и стремившихся к большей политической власти; ниже — представители профессий, от самого ученого врача до самого смелого или злобного журналиста; ниже всех — крестьянство, постепенно лишающееся собственности и зависящее от помощи, и шахтеры, без солнца вскрывающие или потрошащие землю, и «навигаторы», занятые в подвижных бригадах для выравнивания дорог и рытья каналов, и трудовой коллектив голодных, неорганизованных, деморализованных фабричных рабочих, пишущих свою трагедию под загрязненным небом.

II. НА ДНЕ

Если сейчас мы вновь рассмотрим положение фабричных рабочих в Британии 1800 года, то не стоит преувеличивать их значимость в общей картине того времени. Предположительно, в «веселой Англии» было гораздо больше приятных сцен. Сам по себе фабричный труд не был тогда главной чертой британской промышленности; большая часть промышленного производства по-прежнему осуществлялась в сельских или городских домах за индивидуальными ткацкими станками или токарными станками, или ремесленниками в их независимых мастерских. Фабричная система по большей части ограничивалась обработкой хлопка, льна или шерсти. Но даже в таком ограниченном виде ее роль в панораме эпохи — один из самых печальных эпизодов английской истории.

Сами фабрики располагались в трущобах и были окутаны собственными выхлопами и испарениями. Их интерьеры были пыльными и грязными, плохо проветриваемыми и неосвещенными — вплоть до 1805 года, когда кое-где появилось газовое освещение. Машины были настроены на такую скорость, что их обслуживающий персонал должен был держать глаза на виду и руки занятыми в течение двенадцати или четырнадцати часов рабочего дня; как и некоторые изобретения последнего времени, машина экономила труд и тратила людей. Час отводился на обед, после чего работа продолжалась, в большинстве случаев до восьми часов.8 Рабочая сила пополнялась по мере необходимости из человеческого резервуара, постоянно пополнявшегося за счет перемещенных крестьян или нерадивых маток.

В период между родами женщин предпочитали мужчинам в качестве рабочих на фабриках, а детей — женщинам, так как они требовали меньшей оплаты. В 1816 году из 10 000 работников сорока одной шотландской фабрики 3146 были мужчинами, 6854 — женщинами, 4581 — моложе восемнадцати лет.9 Еще более дешевым и широко распространенным был труд сирот и обездоленных детей, которых отправляли на фабрики администраторы помощи бедным. Закон о фабриках 1802 года попытался установить минимальные стандарты для использования таких «подмастерьев», запретив им работать более двенадцати часов в день; но парламент отказался платить комиссарам, назначенным для обеспечения соблюдения закона.10 В целом детский труд сохранялся на британских фабриках до 1842 года.11

В 1800 году средняя зарплата взрослого лондонского рабочего-мужчины составляла восемнадцать шиллингов в неделю (около 23.00 в США в 1960 году); в стране она была примерно на треть меньше.12 По большому счету, заработок семьи определялся суммой, необходимой для поддержания сил, необходимых для работы; но это было обусловлено тем, что жена и ребенок присоединялись к рабочей силе.13 Работодатели утверждали, что зарплата должна быть низкой, чтобы заставить рабочих выходить на работу; некоторые рабочие брали выходные на два-три дня, а когда возвращались, могли быть еще сонными, с алкоголем в крови.14 Только голод мог заставить их вернуться к станкам.

Были и некоторые смягчения. Некоторые работодатели оплачивали аренду и топливо для своих сотрудников. Цены на сырьевые товары были низкими — примерно треть от их среднего уровня в Великобритании 1960 года.15 Заработная плата росла и падала вместе с ценами до 1793 года, когда началась война с Францией; тогда все классы пострадали в своих доходах, но так как рабочие были сведены к прожиточному минимуму, они пострадали больше всех.

Они жили в городах, где воздух был ядовитым, в гетто, где свирепствовали болезни, в тесных домах, иногда в сырых подвалах, где солнечный свет был редким гостем, освещение тусклым, чистота — миражом, домашние ссоры терзали уставшие нервы, уединение было невозможно, и единственным убежищем для женщины была набожность, а для мужчины — кабак. Пьянство здесь было ежедневным. Дома брали воду из колодцев и общественных насосов; когда они заканчивались, женщины носили воду из ближайшей реки или канала, которые, как правило, были загрязнены промышленными, бытовыми или человеческими отходами.16 Санитария была примитивной, канализация — редкой: «Я убежден, — писал Торольд Роджерс в 1890 году (когда он был профессором политэкономии в Оксфорде), — что ни в один период английской истории, о котором существуют достоверные сведения, состояние ручного труда не было хуже, чем в сорок лет с 1782 по 1821 год — период, когда промышленники быстро накапливали состояния и когда рента [доходы] от сельскохозяйственных земель удвоилась».17 Такое состояние продолжалось до 1840-х годов. Карлайл, выросший в Шотландии и Англии между 1795 и 1840 годами, подвел итог состоянию британского фабричного рабочего в тот период, заключив, что британцам было лучше, когда они были средневековыми крепостными. Промышленный прогресс оставил пролетарию столь незначительную долю в растущем богатстве, что он возвращается к варварству в манерах, одежде, развлечениях и речи. «Цивилизация творит свои чудеса, — писал Алексис де Токвиль после посещения Манчестера, — цивилизованный человек превращается обратно почти в дикаря».18 Честь Манчестеру и другим городам за огромный прогресс, которого они добились с тех горьких дней.

Закон о бедных, впервые принятый в 1601 году и впоследствии часто реформировавшийся, предлагал некоторую помощь обездоленным. Им управляли приходские чиновники, которые обычно собирали получателей помощи в работные дома. Она финансировалась за счет специального налога с домовладельцев, которые жаловались, что их платежи тратятся на непутевых людей, поощряя безрассудную рождаемость; они подчинялись этому налогу как страховке от социального беспорядка. Во многих округах после 1795 года ставка пособия была скорректирована, чтобы дополнить заработную плату, которая считалась недостаточной для существования; некоторые работодатели воспользовались этим, чтобы поддерживать низкий уровень заработной платы.

Несмотря на такие умеренные милости, недовольство рабочих достигло опасной точки с началом девятнадцатого века. До 1824 года рабочим запрещалось организовывать организации для повышения зарплаты, и они тайно организовывали их; запрещалось бастовать, и они бастовали; потерпев поражение, они бастовали снова.19 Реформаторы, такие как Роберт Оуэн, предупреждали парламент, что, если условия на фабриках не улучшатся, дорогостоящее насилие будет расти. Недовольство было сдержано возобновлением военных действий с Францией (1803 год); оно росло по мере затягивания войны и вылилось в открытое восстание в 1811 году. Его возглавили не работники фабрик, а кружевницы и чулочные ткачи, работавшие на «рамах» в домах и небольших магазинах в Ноттингеме и его окрестностях. Эти мужчины и женщины все еще могли вспоминать жизнь на открытом воздухе на фермах, и, возможно, они идеализировали ее по контрасту с замкнутой работой на ткацких станках. Их возмущала подчиненность «хозеру», который сдавал им в аренду рамы, продавал им сырье и покупал их продукцию по ценам, установленным им самим и поставщиками его акций или капитала. Более того, они опасались, что даже их нынешние рабочие места вскоре будут потеряны из-за распространения фабрик и их многочисленных ткацких станков с механическим приводом. В своем нарастающем гневе они решили громить везде, где только можно, машины, которые символизировали их крепостное право.

Неизвестный и, возможно, мифический человек по имени Нед или Король Лудд организовал разгневанных ткачей и разработал планы их набегов. Осенью 1811 года отдельные группы «луддитов» вторгались в один район за другим и уничтожали все найденные ими текстильные рамы. Движение распространилось из Ноттингемшира в Ланкашир, Дербишир и Лестершир и продолжалось до 1812 года. Машинисты воздерживались от причинения вреда людям, за исключением случая, когда работодатель приказал своим людям стрелять в них; забастовщики разыскали его и убили. Половина Англии содрогнулась от страха, вспомнив Французскую революцию. «В данный момент, — писал Роберт Саути, — ничто, кроме армии, не убережет нас от этого самого страшного из всех бедствий — восстания бедных против богатых; и как долго можно будет полагаться на армию — вопрос, который я едва ли осмелюсь задать себе….. Страна заминирована под нашими ногами».20 Уильям Коббетт, пылкий либеральный журналист, защищал рейдеров в Палате общин; поэт Байрон произнес пламенную речь в их пользу в Палате лордов. Премьер-министр, лорд Ливерпуль, провел через парламент ряд суровых законов и отправил полк для подавления восстания. Лидеры были схвачены и осуждены на массовом судебном процессе в Йорке (1813); некоторые были высланы, некоторые повешены. Машины множились. До 1824 года взрослые британские рабочие не получали никаких законодательных послаблений.

III. МРАЧНАЯ НАУКА

Экономисты мало утешали рабочих. Томас Мальтус в книге «Эссе о принципе народонаселения» (1798) объяснил, что бесполезно повышать заработную плату, так как это приведет к увеличению семей, усилит давление населения на запасы продовольствия и вскоре восстановит бедность, которая навсегда должна стать результатом естественного неравенства людей.21 В пересмотренной, но безжалостной форме (1803) своего знаменитого сочинения Мальтус изложил свой собственный «железный закон заработной платы»: «Заработная плата за труд всегда будет регулироваться пропорцией между предложением [труда] и спросом».22 В «Принципах политической экономии» (1820) он предупреждал, что бережливость может быть чрезмерной, поскольку она приведет к сокращению инвестиций и производства; он защищал «ренту» (доход от инвестиций в собственность) как «вознаграждение за нынешнюю доблесть и мудрость, а также за прошлую силу или хитрость»; 23.23 и соглашался с Вольтером в том, что роскошь богатых дает хороший эффект, обеспечивая работой квалифицированных ремесленников. В либеральный момент он рекомендовал общественные работы как средство борьбы с безработицей в периоды сокращения производства.

Давид Рикардо принял теоремы своего друга Мальтуса и построил на них свои «Принципы политической экономии и налогообложения» (1817), которые в течение полувека оставались классическим текстом того, что Карлайл впоследствии назовет «мрачной наукой».24 Сын голландского еврея, процветавшего на Лондонской фондовой бирже, он принял унитарианское христианство, женился на квакерше, основал собственную брокерскую фирму, сколотил состояние, отошел от дел (1815) и написал несколько необычных трактатов, особенно по финансам. В 1819 году он был избран в Палату общин, где осуждал парламентскую коррупцию, защищал свободу собраний, свободу слова, свободу торговли, профсоюзы и предупреждал капиталистов о необходимости остерегаться, чтобы лендлорды Британии, обладая правом повышать арендную плату, рано или поздно не поглотили достижения промышленности. В своем эпохальном трактате он утверждал, что рост заработной платы никогда не является реальным, поскольку он вскоре будет сведен на нет ростом цен из-за увеличения издержек производства; что надлежащая заработная плата рабочего — это сумма, необходимая ему для существования и увековечивания (без увеличения) своего рода. Рикардо оставил лепту для Маркса, определив стоимость (а не цену) товара количеством труда, необходимого для его производства.

Он не был столь мрачен, как его наука. Он и Мальтус до конца оставались закадычными друзьями, хотя часто расходились во мнениях в частной жизни и в печати. Когда они оба умерли (Рикардо в 1823 году, Мальтус в 1834-м), сэр Джеймс Макинтош (уцелевший отблеск шотландского Просвещения) сказал о них и об их общем источнике: «Я немного знал Адама Смита, Рикардо — хорошо, а Мальтуса — близко. Разве нельзя сказать о науке, что три ее величайших мастера были примерно тремя лучшими людьми, которых я когда-либо знал? «25

IV. РОБЕРТ ОУЭН: 1771–1858 ГГ

Мы с удовольствием обращаемся к Роберту Оуэну, успешному промышленнику, который пытался превратить британскую экономику в любовный роман между капитализмом и социализмом.

Он родился в Ньютауне, Уэльс, где его отец последовательно работал шорником, железным мастером и почтмейстером. В детстве Роберт был физически слабым, но научился заботиться о своем здоровье и дожил до восьмидесяти семи лет. В девять лет он к работе; в десять — подмастерье у драпировщика в Стэмфорде; в четырнадцать — помощник драпировщика в Манчестере; в девятнадцать — управляющий одной из крупнейших мельниц в Ланкашире с годовым жалованьем в триста фунтов (7500?). Там он оставался в течение восьми лет, заслужив репутацию способного и честного человека. Он экономил, учился, читал с разборчивым рвением и заводил интересные знакомства: с Джоном Дальтоном и его атомной химией, Робертом Фултоном с его пароходами, Сэмюэлом Кольриджем с его радикальными идеями и захватывающими стихами. В 1799 году, в возрасте двадцати восьми лет, он купил у Дэвида Дейла, для себя и двух партнеров, группу текстильных фабрик в Нью-Ланарке, недалеко от Глазго, и получил в качестве бонуса дочь Дейла, которая стала его любящей женой. Она подарила ему семерых детей.

Нью-Ланарк был городом с населением около двух тысяч человек, включая около пятисот детей, отправленных туда из богаделен Глазго и Эдинбурга. Как позже вспоминал Оуэн, «население жило в праздности, бедности и почти во всех видах преступлений; следовательно, в долгах, без здоровья и в несчастье….. Невежество и плохое воспитание этих людей привили им привычки к пьянству, воровству, лживости и нечистоплотности… с сильными национальными предрассудками, как политическими, так и религиозными, против любых попыток чужака улучшить их положение».26 В маленьком мельничном городке почти не было общественной санитарии; дома были темными и грязными; преступление казалось захватывающим облегчением от отупляющего труда, а «паб» был теплым и веселым убежищем от ссорящихся домашних. Оуэн утратил всякую веру в сверхъестественное, но еще крепче держался за этический идеализм Христа; его отталкивало сочетание нового промышленного крепостного права со старой христианской теологией. Он решил найти какое-то примирение между успешным капитализмом и христианской моралью.

Он довольствовался пятипроцентной прибылью на вложенные средства и успокаивал своих партнеров. Он повысил заработную плату и запретил нанимать на работу детей младше десяти лет. Он отверг доводы Мальтуса о том, что рост зарплат увеличит давление населения на продовольственные запасы, поднимет цены и оставит реальную зарплату неизменной; он утверждал, что безграничные пищевые продукты из моря, распространение земледелия за счет роста населения, умножение изобретений и производительности труда позволят населению есть, расти и процветать — если правительство примет реформы, которые он предложит.27 Он открыл в Нью-Ланарке фирменный магазин, где практически по себестоимости продавались основные продукты питания. Он терпеливо обучал своих работников не только технике производства, но и искусству жизни; он уверял их, что если они будут проявлять взаимное уважение и помогать друг другу, то будут наслаждаться таким покоем и довольством, какого они никогда не испытывали. Похоже, он приучил многих своих рабочих к порядку, чистоте и трезвости. Когда его партнеры пожаловались, что он тратит на благотворительность и образование деньги, которые могли бы принести большую прибыль, он расторг партнерство и создал новую фирму (1813), члены которой (один из них Джереми Бентам) приветствовали его эксперимент и довольствовались пятипроцентной прибылью на вложенные средства.

Мельницы в Нью-Ланарке приобрели национальную и даже международную известность. Город находился вдали от основных дорог — целый день езды на почтовых из Глазго через горы и туманы; тем не менее тысячи посетителей приезжали посмотреть на невероятное явление — фабрику, работающую на христианских принципах; двадцать тысяч человек подписали гостевую книгу в период с 1815 по 1825 год. Среди них были писатели, реформаторы, реалистичные бизнесмены, принцы, такие как эрцгерцоги Иоганн и Максимилиан Австрийские, а в 1815 году — великий князь Николай (вскоре ставший царем), который одобрил деятельность и результаты и предложил Оуэну основать подобные фабрики в России.28

После четырнадцати лет эксперимента Оуэн счел нужным объявить о нем всему миру, поскольку был уверен, что его всеобщее принятие «даст счастье каждому человеку во всех последующих поколениях».29 Поэтому в 1813 году он опубликовал первое из четырех эссе, которые под общим названием «Новый взгляд на общество» стали классикой в литературе реформ. Он предложил свои предложения не в духе борьбы; он заверил правителей и промышленников Британии, что не желает и не верит в любые насильственные перемены; что его план не грозит никому убытками; что, по сути, он увеличит доходы работодателей; и что он может спасти Англию от революции.

Он начал с предложения, почти основополагающего для любой базовой реформы, — о том, что характер человека, якобы закрепленный древней и неизменной наследственностью в виде конкуренции и конфликтов, в значительной степени формируется благодаря детскому опыту и убеждениям. «Величайшим из всех заблуждений [является] представление о том, что люди сами формируют свои характеры».30 Напротив, характер человека формируется для него тысячами влияний, воздействующих на него [до его рождения и] от его рождения до его смерти». Оуэн заключил, с энтузиазмом отвергая модификаторы: «Любой характер, от лучшего до худшего, от самого невежественного до самого просвещенного, может быть придан любому сообществу, даже миру в целом, путем применения определенных средств; которые в значительной степени находятся в распоряжении и под контролем тех, кто управляет нациями».31 Из этого принципа Оуэн сделал два вывода: первый — что нынешние имущие классы не виноваты в своих обычаях и верованиях, поскольку они тоже являются продуктом своего прошлого и настоящего окружения; второй — что реформа должна начинаться с детей, с улучшения и умножения школ. Необходимо приложить все усилия, чтобы воспитать в детях понимание того, что, поскольку ни один человек не виноват в своем характере или в состоянии общества и промышленности, каждый должен быть внимателен ко всем другим: должен охотно сотрудничать и быть неунывающе добрым. Поэтому в то время, когда в Англии было очень мало школ для детей простолюдинов, Оуэн предложил, чтобы «правящая власть всех стран установила национальные планы образования и общего формирования характера своих подданных;… и это без… исключений для сект, партий или стран».32

Дэвид Дейл уже много сделал для образования детей в Нью-Ланарке. Оуэн пошел дальше, основав в одном из своих зданий «Новый институт» (1816) для превращения ангелов и варваров в христиан без теологии. Он просил принимать их «сразу же, почти сразу, как только они смогут ходить»;33 Как и Платон, он опасался, что родители, уже сформировавшиеся или деформированные, передадут своим детям агрессивный и конкурентный дух существующего режима. Он уступал матерям, настаивавшим на том, что дети в раннем возрасте нуждаются в материнской ласке и заботе. Обычно он забирал их в возрасте трех лет и позволял им, если позволяла погода, играть и учиться на свежем воздухе. Девочки, как и мальчики, должны были получить три буквы «Р», а также их обучали домашним искусствам. Мальчиков обучали военным упражнениям, но, как и девочек, их учили петь, танцевать и играть на каком-нибудь инструменте. Все это было подчинено формированию морального облика, с акцентом на вежливость, доброту и сотрудничество. Наказаний не будет.34 В конце каждого учебного дня дети возвращались к родителям. Им не разрешалось работать на фабрике до достижения десятилетнего возраста.

В школе Оуэна, как и на вечерних лекциях для взрослых, не преподавали религию. Как дитя Просвещения, он был убежден, что религия притупляет разум ребенка суевериями; что интеллект — высшая добродетель; что широкое распространение образования — единственное решение социальных проблем; и что прогресс, при условии такой помощи, неизбежен и безграничен.35 На его мельницах и в его школе не было различий по расе или вероисповеданию; «милосердие и доброта не допускают исключений».36 Он верил, что отстаиваемые им методы — это попытка двигаться в направлении этики Христа, и с нетерпением ждал моральной утопии, к которой, как он ожидал, приведут его принципы.

В своем четвертом сочинении (1816), посвященном принцу-регенту, он предложил несколько законодательных мер. Он просил парламент постепенно сократить импорт «спиртных напитков» (алкоголя), повысить налоги на их потребление и, наконец, прекратить лицензирование «джин-шопов» и эль-хаусов, чтобы пьянство стало роскошью богатых дураков. Он рекомендовал распространять и финансировать начальные школы для нравственного совершенствования грядущих поколений. Он ратовал за принятие «фабричного закона», запрещающего наем детей младше десяти лет и ночной труд лиц моложе восемнадцати лет, регулирующего часы и условия труда и обеспечивающего систему регулярной инспекции фабрик. Правительственный Департамент труда должен периодически собирать статистику местных колебаний в предложении и потребности в рабочей силе и использовать эту информацию для борьбы с безработицей.37 Он призвал отменить государственную лотерею как позорную схему, позволяющую «заманивать в ловушку неопытных и грабить невежественных».38

Он был согласен с Мальтусом в том, что Законы о бедных, которые держали безработных и обнищавших людей на уровне, лишь на шаг отступающем от голодной смерти, разлагали получателей помощи и делали их пригодными только для плодородия и преступности. Вместо работных домов, поддерживаемых этой системой, Оуэн предложил (1817), чтобы государство создавало общины, каждая из которых, насчитывающая от пятисот до пятнадцатисот душ, была бы организована на основе самоподдерживающегося разделения труда для производства собственной пищи и одежды и содержания собственной школы.39

Безрезультатно обратившись к парламенту, Оуэн выпустил (1818) обращение «К британским промышленникам».40 в котором описывал успех своей системы в Нью-Ланарке и призывал их отказаться от использования труда детей младше двенадцати лет. Они не могли понять, как это сделать, и возмущались тем, что Оуэн анализировал экономическую депрессию как следствие того, что изобретательская производительность опережает покупательную способность населения. Они отвергли его как атеистического мечтателя, не имеющего реального представления о проблемах, которые приходится решать работодателям, и о человеческих потребностях, которые может удовлетворить только религия.

Наконец Оуэн обратился к самим рабочим и заручился их поддержкой в «Обращении к рабочим классам» (1819). Он порадовал их, восхваляя «ручной труд, правильно направленный», как «источник всех богатств и национального процветания».41 Но он предупредил их, что Англия и ее рабочие классы еще не готовы к социализму; он отказался от намерения предложить британскому правительству дать прямую работу всему рабочему населению.42 Он не одобрял никаких поспешных мер и отвергал революцию как «рассчитанную на то, чтобы породить и вызвать все злые страсти ненависти и мести».43 Однако в своем докладе графству Ланарк (орган землевладельцев) в 1820 году он заявил, что Англии сейчас нужны не постепенные реформы, а коренное преобразование общественного строя.44

Разочаровавшись в Англии, он с надеждой обратился к Соединенным Штатам, где несколько религиозных сект проводили коммунистические эксперименты. В 1814 году группа немецко-американских пиетистов купила тридцать тысяч акров земли вдоль реки Вабаш в юго-западной части территории Индиана и построила там город под названием Хармони. К 1825 году им грозило банкротство. Оуэн спас их и разорился сам, отдав сорок тысяч фунтов за акры и город, который он переименовал в Нью-Хармони. Он пригласил мужчин и женщин доброй воли присоединиться к нему и создать кооперативное сообщество. Он оплатил все расходы, кроме школы, которую финансировал Уильям Маклюр. Тысяча энтузиастов приехала, целый год питалась за счет Оуэна, постепенно примирилась с дисциплинированным трудом и перешла к ссорам о религии и политике. В 1827 году, потеряв большую часть из своих сорока тысяч фунтов,45 Оуэн передал колонию Маклюру и вернулся в Британию.

Он не был закончен. Он возглавил движение за превращение профсоюзов в гильдии, которые могли бы конкурировать с частными предприятиями в производственной сфере. Национальный оперативный союз строителей принимал заказы на строительство. Другие профсоюзы последовали его примеру, и в 1833 году Оуэн организовал их в Большой национальный консолидированный профсоюз, который, как он надеялся, постепенно вытеснит британский капитализм и, наконец, заменит государство. Парламент вмешался, приняв репрессивные законы, которые неукоснительно соблюдались, банки отказывали в кредитах, и в 1834 году Оуэн признал свое поражение.

Его жизнь, столь успешная в промышленности, теперь казалась почти полным крахом. Религиозные разногласия омрачили его брак; его жена была ярой кальвинисткой; когда она узнала, что он агностик, она ежедневно беспокоилась о его неизбежном проклятии. Позже она убедила их сына Роберта принять обращение отца в кальвинизм; в результате религиозная вера сына значительно ослабла.46 После возвращения из Америки Оуэн жил отдельно от жены, хотя и поддерживал с ней дружеские отношения. Он верил в развод, но не стремился к нему; его преданность была поглощена его миссией.

Он активно поддерживал несколько общин, которые пытались следовать его принципам: в Орбистоне в Шотландии, в Ралахине в Ирландии, в Квинвуде в Англии. Первая распалась через два года, вторая — через три, третья — через шесть. Он продолжал распространять свои идеи, выступая с обращениями и написанием статей, и дожил до того времени, когда на Британских островах появилось множество потребительских кооперативов. Он постоянно писал рекомендации по реформам для научных организаций, для правительственных чиновников, для королевы Виктории. Наконец, в 1853 году он обратился к спиритизму, стал прислужником различных медиумов и вел задушевные беседы с Франклином, Джефферсоном, Шекспиром, Шелли, Наполеоном и пророком Даниилом.47 В 1858 году, давно пережив свою эпоху и самого себя, он вернулся в родной Ньютаун и умер там на восемьдесят восьмом году жизни.

Он был хорошим человеком, настолько близким к самоотверженности, насколько это возможно для человека, который полностью уверен в себе. Он не мог полностью преодолеть свое эго; у него была тайная гордость за власть, успех и интеллект; его предприятия были основаны на его личном правлении; но он был прав, полагая, что компетентное сотрудничество требует дисциплины и власти. Лучшее, что может сделать человек, — это расширить свое «я», включив в него своих сородичей, свою страну, свой род, и таким образом найти удовлетворение в расширяющемся благодеянии. Именно это, в конце концов, и сделал Роберт Оуэн, смело расширяя масштабы; и этого достаточно, чтобы причислить его к вдохновляющим пророкам лучшей жизни.

ГЛАВА XVI. Английская жизнь

I. КЛАССЫ

ЦИВИЛИЗАЦИЯ — это люди, которым установлен социальный порядок с помощью правительства, закона, религии, морали, обычаев и образования и оставлена достаточная свобода для изобретений и экспериментов, для развития дружбы, благотворительности и любви, а также для возникновения искусства, литературы, науки и философии. Как эти формы порядка и свободы действовали в Англии 1789–1815 годов и что они породили?

Во-первых, естественное разнообразие людей — их наследственность, возможности и навыки — разделило их на классы, каждый из которых вносил свою лепту в корпоративную жизнь. В Англии не существовало каст, поскольку человек, обладающий выдающимся богатством или выдающимися способностями, мог перейти из одного класса в другой, даже в пэрство; а отношения между пэром и крестьянином часто были дружескими, реже — отношениями между брамином и неприкасаемым. Крепостное право исчезло, хотя лишь небольшое меньшинство крестьян владело землей, которую они обрабатывали. Благородные платили налоги, как и все остальные, и иногда (в отличие от своих французских соотечественников) занимались торговлей или промышленностью. Только старший сын дворянина разделял его дворянство; остальные дети юридически (но не социально) были простолюдинами.

Сохранялось множество неестественных форм неравенства. Концентрация богатства была необычайно высока. Равенство перед законом сводилось на нет дороговизной судебных разбирательств. Обвиняемых лордов могла судить только палата лордов (жюри присяжных); эта «привилегия пэрства» просуществовала до 1841 года. Неосторожные люди без родословной могли быть насильно зачислены на флот. Простолюдины редко занимали высокие посты на флоте или в армии, на гражданской службе, в университетах или в юриспруденции. Правящий класс дворянства и джентри редко позволял малозаметной массе принимать участие в определении кадров и политики правительства.

Пожалуй, классовое сознание было наиболее острым в буржуазии, которая держалась в гордом отстранении от крестьянства и пролетариата и мечтала о пэрствах. Внутри нее существовали завистливые слои: промышленный капиталист смотрел свысока на соседского лавочника;* Великий торговец, который украшал деньги приключениями, держался в стороне от промышленника; а раздутые набобы, озолотившие свои колониальные доходы патриотизмом и религией, образовывали свой собственный класс. Как и во Франции, так и в Англии, никто уже не казался довольным местом, которое ему отвели Провидение, способности или случай; все были заняты подъемом или падением; началось беспокойство современности. Основная борьба шла за то, чтобы капиталист сменил аристократа у руля государства; во Франции на это ушло одно поколение, в Англии — столетия.

Таким образом, до 1832 года дворянство было верховным и улыбалось своим претендентам. В строгом смысле слова оно состояло в 1801 году из 287 «временных» пэров или пэрис и двадцати шести англиканских епископов, которые, как «духовные лорды», имели право заседать в Палате лордов. Временные пэры были ранжированы в порядке убывания: принцы (королевской) крови, герцоги, маркизы, графы, виконты и бароны. Ко всем из них, за исключением принцев и герцогов, можно было правильно применить название «лорд»; их титулы передавались из поколения в поколение старшему сыну. Их богатство основывалось на владении огромными территориями, обрабатываемыми фермерами-арендаторами и наемными рабочими и приносящими такую ренту, как 120 000 фунтов стерлингов в год у герцога Ньюкасла или 12 000 фунтов стерлингов в год у виконта Пальмерстона.2 Объединенные владения герцогов Бедфорда, Норфолка и Девоншира могли бы покрыть среднее графство.3 Ниже этих владык мирской и духовной Англии стояли 540 баронетов и их жен, имевших право на приставку «сэр» или «леди» к своим христианским именам и на передачу этих титулов в своих семьях. Далее шли 350 рыцарей и их жен, имевших право на те же приставки, но не передававших их. Ниже шли около шести тысяч сквайров или «джентри» — землевладельцев, рожденных в старых и принятых семьях и имеющих право носить герб. Все эти группы, стоящие ниже «лордов», составляли низшее дворянство, но в целом они были включены в «аристократию», которая правила Англией.

Похоже, она не считала, что в правлении меньшинства есть что-то плохое. Ее члены со стоическим хладнокровием переносили нищету крестьян, деградацию фабричных рабочих и разорение Ирландии. Бедность, по их мнению, была естественным и необходимым наказанием за некомпетентность или леность, и нельзя позволить слабовольным теоретикам превратить Британию в демократию, покоящуюся на дегенеративной доле. Несмотря на мечтателей-анархистов вроде Уильяма Годвина или Перси Шелли, правительство необходимо; без него народ превращается в толпу, опасную для каждого человека и каждой свободы. Наполеон не был предубежден против Англии, но на острове Святой Елены он сказал: «Было бы европейской катастрофой, если бы английская аристократия исчезла, если бы она была передана лондонской толпе».4 Все правительства принадлежат меньшинству или деспоту, а правящее меньшинство — это либо родовая аристократия, либо богатая плутократия. Демократия, разумеется, является последней, поскольку только богатство может финансировать избирательные кампании или оплачивать расходы по убеждению народа голосовать за кандидата денежного меньшинства. Люди, избранные демократическим путем, по рождению и образованию редко способны успешно справляться с проблемами управления, а тем более с международными отношениями. Родовая аристократия — это школа государственного мастерства. Некоторые из ее выпускников могут стать никчемными пустозвонами, но лишь немногие, спасаясь, приобретают в результате долгого общения с проблемами и персоналом правления способность решать важнейшие дела, не подвергая нацию опасности своими неудачами. Более того, правильно функционирующая аристократия вырабатывает у народа привычку к послушанию и уважение к власти, что является благом для общественного порядка и безопасности.

Такие аргументы, тонко сформулированные и неясно прочувствованные, похоже, убедили большинство английской нации. Но они не убедили поднимающуюся буржуазию, которая возмущалась властью помещичьего богатства над министерствами и парламентом; они были гневно отвергнуты восставшими рабочими; и они были подвергнуты резкому сомнению интеллигенцией, потрясенной наблюдением и решившей раскрыть средства, с помощью которых своекорыстная аристократия управляла Англией.

II. ПРАВИТЕЛЬСТВО

1. Законодательное собрание

Конституция Англии — это совокупность не отмененных постановлений парламента и не отмененных решений судов. Согласно прецедентам, вся полнота власти принадлежит короне (королю или королеве) и парламенту, действующим совместно; обычно, начиная с 1688 года, монарх принимал то, что принимал парламент. Ни один письменный документ не ограничивал право парламента принимать любые законы, которые устраивали обе его палаты. Верхняя палата, Палата лордов, состояла из светских и духовных лордов, заседавших по праву рождения и традиции, не требовавших выборов, имевших право отклонить любую меру, принятую Палатой общин, и выступавших в качестве верховного суда при обжаловании судебных решений, при импичменте правительственных чиновников и во всех делах, возбужденных против ее светских членов по обвинению в крупном преступлении. Это был бастион аристократии, ведущей арьергардные действия против наступающей буржуазии.

Палата общин насчитывала 558 членов: по два от Оксфордского и Кембриджского университетов, один от Тринити-колледжа в Дублине, сорок пять от Шотландии; остальные избирались в сорока графствах («shires») и двадцати боро (townships) избирателями, имевшими ограниченные права, слишком разнообразные, чтобы их здесь указывать.5 Из числа избирателей исключались женщины, нищие, римские католики, квакеры, евреи, агностики и вообще все, кто не мог поклясться в верности власти и доктринам Англиканской церкви. В общей сложности в девятимиллионной Англии насчитывалось 245 000 избирателей, имеющих право голоса. Поскольку голосование было публичным, немногие избиратели осмеливались поддержать любого кандидата, кроме выдвиженца главного землевладельца; многие граждане, имевшие право голоса, не удосуживались голосовать, а некоторые выборы решались по договоренности между лидерами, без какого-либо голосования вообще. Число парламентских представителей, предоставляемых каждому округу, было определено традицией и мало учитывало рост или снижение численности населения округа; некоторые округа с небольшим числом избирателей выбирали одного или нескольких депутатов, в то время как Лондон с шестью тысячами избирателей получил только четырех. Новые промышленные центры были представлены в парламенте слабо, если вообще были представлены: Манчестер, Бирмингем и Шеффилд не имели ни одного депутата, а старое графство Корнуолл — сорока двух. Однако следует добавить, что в местных делах многие города и деревни сохраняли значительное самоуправление; так, лондонский город, благодаря ограничению имущественного ценза, сам выбирал свое правительство и сохранял гордую независимость от парламента.

Примерно половина мест в общинах заполнялась в результате этих полупопулярных выборов; другая половина заполнялась путем бесспорного выдвижения местными или отдаленными владельцами; и эти кандидатуры во многих случаях предлагались районами тому, кто больше заплатит. «Бороги, другими словами, места в Палате общин, покупались и продавались так же открыто, как и любая другая статья торговли; и сам король временами был большим покупателем борогов».6

Избранные члены были свободно разделены между двумя партиями — тори и вигами. Эти партии в значительной степени забыли о проблемах, которые когда-то их разделяли; их лидеры в обоих случаях принадлежали к старым аристократическим семьям; но виги были более склонны, чем тори, прислушиваться к будущим и богатым лордам торговли и промышленности, в то время как тори защищали, а виги оспаривали традиционную «прерогативу» королевской власти. Предметом спора были не принципы, а власть: какая партия должна была сформировать правящее министерство, разделить прибыльные должности и контролировать развивающуюся бюрократическую систему с раздельными гонорарами.

Несмотря на аристократическую основу, британское правительство было значительно более демократичным в законотворчестве, чем большинство континентальных государств; если в них (включая Францию после 1804 года) верховная власть принадлежала императору или королю, то в Британии с 1688 года фактическим правителем был не король, а парламент; в двухпалатном парламенте власть принадлежала в основном общинам через их «власть кошелька»: ни одна трата государственных средств не могла быть произведена без их согласия. Теоретически король мог наложить вето на любую меру, принятую парламентом; на самом деле Георг III никогда не доводил свою прерогативу до такой степени. Однако король мог распустить парламент и «отправиться в деревню» на новые выборы; в этом случае кандидаты, которых он поддерживал и финансировал, имели все шансы получить места, поскольку местный король (после двух чужих Георгов) снова стал воплощением нации, главным объектом патриотической преданности и гордости.

2. Судебная власть

Английская судебная система была столь же бессистемной, хаотичной и некомпетентной, как и законодательная. Прежде всего, она должна была управлять сводом законов, который рос почти ежедневно на протяжении сотен лет, долгое время оставался несистематизированным и был настолько жесток в своей традиционной пенологии, что судьям часто приходилось вносить в него поправки или игнорировать его. В законе было много пережитков феодального происхождения и христианских поправок: обвиняемые лорды все еще требовали, чтобы их судили лорды, а «польза духовенства» все еще (до 1827 года) освобождала англиканских священнослужителей от светских судов. Сотни законов (против публичных азартных игр, ночных увеселений, нелицензированных собраний…) оставались в статутах, хотя и редко исполнялись. В этот период были внесены некоторые улучшения: количество преступлений (около двухсот), за которые в 1800 году полагалась смертная казнь, было многократно сокращено, а правдивый отчет об активах и обязательствах мог предотвратить тюремное заключение за долги. Но закон о банкротстве оставался настолько громоздким, что предприниматели избегали его как дороги к двойному банкротству. Действие закона Habeas Corpus от 1679 года, призванного положить конец необоснованному заключению до суда, так часто приостанавливалось, что он терял свою силу во время таких кризисов, как французские революционные войны. Путаница, противоречия и варварство британского законодательства сохранялись до тех пор, пока Бентам не вскрыл их своими настойчивыми и подробными требованиями реформ.

Поимка преступников дополнительно осложнялась нехваткой полиции в городах и почти полным ее отсутствием в сельской местности; горожане были вынуждены создавать добровольные ассоциации для защиты своей жизни и имущества. Даже будучи арестованным, преступник мог отсрочить или избежать тюремного заключения, наняв адвокатов, чтобы найти или подделать причины для апелляции или лазейки в законе; «адвокаты хвастались, что не было ни одного закона, через который они не могли бы провезти карету и шестерых».7

На низшей ступени юридической профессии находились адвокаты или солиситоры, которые выступали в качестве юридических агентов клиента или исследовали и готовили записки для барристеров, которые были единственными юристами, допущенными к адвокатуре. Из их числа король, обычно по рекомендации лорда-канцлера, выбирал судей.

Один или два раза в год судьи судов общего права объезжали графства, чтобы на месте разбирать гражданские и уголовные дела. Поскольку их пребывание в одном месте было непродолжительным, управление — а в какой-то мере и создание закона в каждом графстве или боро — возлагалось на местных «мировых судей». Их выбирало центральное правительство из числа богатых землевладельцев округа; они не получали жалованья, но предполагалось, что их богатство удержит их от коррупции. Они не были выше классовых предрассудков, и некоторые из них прославились суровыми приговорами радикалам; но в целом они обеспечивали справедливое и компетентное местное управление, почти такое же, как префекты в наполеоновской Франции.

Лучшей чертой английского права было право обвиняемого на суд присяжных. По всей видимости, этот институт франков-каролингов пришел в Англию в примитивной форме вместе с нормандским завоеванием. Численность присяжных была установлена на уровне двенадцати человек только в 1367 году, и лишь примерно в это время стало требоваться единогласное решение. Присяжные выбирались — обычно из среднего класса — из коллегии, состоящей из сорока восьми — семидесяти двух человек, после широкого права отвода со стороны спорящих сторон. Периодически мировым судьям в каждом графстве помогало большое жюри, по рекомендациям которого должен был действовать суд. На судебных заседаниях присяжные выслушивали доказательства, речи адвокатов и подведение судьей итогов; после этого они удалялись в смежную комнату, где, «во избежание невоздержанности и беспричинной задержки», их держали без мяса, питья, огня и свечей (если только не по разрешению судьи) «до единодушного согласия».8

3. Исполнительная власть

Теоретически исполнительная власть принадлежала монарху, фактически же она принадлежала кабинету министров, которые должны были быть членами парламента, отвечать перед ним за свои действия и зависеть от него в получении средств. Теоретически король назначал этих министров, на практике же он должен был выбрать главой кабинета лидера партии, победившей на последних выборах; этот премьер-министр вместе с другими видными деятелями своей партии назначал секретарей различных министерств, которые официально утверждались правителем. В свою первую администрацию (1783–1801) Уильям Питт играл двойную роль — канцлера казначейства и первого лорда казначейства; то есть он контролировал, при условии одобрения парламентом, как сбор, так и выплату национального дохода. В кабинете министров, как и в правительстве в целом, власть кошелька была главным инструментом дисциплины и управления.

Георг III не признавал своего подчинения парламенту. С момента своего восшествия на престол в 1760 году, в возрасте двадцати двух лет, он стремился обеспечить соблюдение королевских прерогатив. Но дорогостоящий крах его лидерства в Войне за независимость Америки и неоднократные приступы безумия (1765, 1788, 1804, 1810–20) ослабили его тело, разум и волю, и после 1788 года он позволил Уильяму Питту управлять страной, за исключением трех оговорок: рабство не должно быть окончательно осуждено, британским католикам не должно быть разрешено голосовать, и не должно быть мира с Францией, пока Людовик XVIII не будет надежно посажен на свой законный трон.

Георг III был хорошим человеком в рамках своего мировоззрения и вероисповедания. Наполеон в неволе назвал его «самым честным человеком в своих владениях».9 Он отличался от своих ганноверских предшественников тем, что соблюдал все заповеди, кроме пятой, и далеко не всегда выполнял левитское предписание «возлюби ближнего своего, как самого себя»; но он любил английский народ. Несмотря на его недостатки и из-за его несчастий, они любили его в ответ — за любовь к его унаследованной религии, за любовь к его жене и дочерям и за то, что он дал нации вдохновляющую картину простой и преданной жизни. Их сердца не выдержали, когда, несмотря на его пример, большинство его сыновей запятнали свои княжеские титулы супружеским беспределом, бессовестными азартными играми, безрассудной экстравагантностью и видимой деградацией тела и характера. Веллингтон назвал их «самыми проклятыми жерновами на шее любого правительства, которые только можно себе представить».10

Самый старший из них — Георг, принц Уэльский — был самым невозможным, хлопотным и очаровательным. Он был красив и знал это. Он получил хорошее образование, свободно говорил на французском, немецком и итальянском языках, хорошо пел, играл на виолончели, писал стихи, следил за современной английской литературой, числил Ричарда Шеридана и Томаса Мура среди своих близких друзей и был умным покровителем искусства. Он устроил в Карлтон-Хаусе княжеское заведение, элегантно обставил его за государственный счет, благосклонно относился к политике и соперничал с жаждой Чарльза Джеймса Фокса и, к ужасу отца, стал кумиром вигов. Ему также нравились молодые денди, которые тратили свое богатство на модную одежду, женщин, лошадей и собак;11 Он сопровождал таких англичан на призовые бои и превосходил всех в расходах и долгах. Парламент неоднократно голосовал за сто тысяч фунтов, чтобы восстановить его платежеспособность,12 ибо никто не мог сказать, когда этот добродушный расточитель, став королем, станет щедрым дарителем выгодных синекур.

В семнадцать лет он признался, что «слишком любит женщин и вино». Среди его первых любовниц была Мэри Робинсон, которая очаровала его своей игрой Пердиты в «Зимней сказке»; в течение трех лет он содержал ее в роскоши. Затем у него завязался более серьезный роман с Марией Анной Фицгерберт, дважды овдовевшей, католичкой, на шесть лет старше его и неуправляемо порядочной; она отказалась стать его любовницей, но согласилась выйти за него замуж. Акт об урегулировании, передавший трон Англии Ганноверскому дому, исключал из числа наследников любого мужа или жену римского католика, а закон 1772 года запрещал любому члену королевской семьи моложе двадцати пяти лет вступать в брак без согласия правителя. Тем не менее, принц женился на миссис Фицгерберт (1785), заплатив молодому англиканскому викарию пятьсот фунтов за проведение незаконной церемонии; незаконность сохраняла за принцем право наследования. Он принял это право в 1788 году, когда его отец впал в безумие; он с нетерпением ждал, когда тот умрет; но отец и сын редко могли договориться.

Однако они договорились, что если король (на самом деле парламент) оплатит новые долги принца (110 000 фунтов стерлингов), то наследник оставит свою морганатическую жену и женится на племяннице своего отца, принцессе Каролине Брауншвейгской. Он нашел ее обескураживающе некрасивой, она нашла его отвратительно толстым; но они поженились 8 апреля 1795 года. Каролина позже утверждала, что он провел брачную ночь в пьяном оцепенении;13 Однако она подарила ему дочь, принцессу Шарлотту, 7 января 1796 года. Вскоре после этого он оставил ее и на некоторое время вернулся к миссис Фицгерберт, которая, по-видимому, была единственной женщиной, которую он когда-либо глубоко любил. (Когда он умер, миниатюра с ее портретом была найдена на его шее в виде кулона.14)

В ноябре 1810 года Георг III, сломленный парламентской оппозицией, стыдом за сына и горем по умершей дочери Амелии, окончательно сошел с ума. В течение девяти лет после этого король Англии был буйным сумасшедшим в смирительной рубашке, которого жалел и любил его народ; а регент, принявший на себя всю королевскую пышность и власть, был вырождающейся развалиной, толстым, пятидесятилетним, добрым, рогоносцем и презираемым.

III. РЕЛИГИЯ

К этому времени правительство и интеллигенция Англии достигли джентльменского соглашения по поводу религии. Деистическая атака на ортодоксальное вероучение утихла, поскольку скептики осознали, что им нечего поставить на его место в качестве помощника для индивидуальной морали и общественного мира. Уильям Годвин, Роберт Оуэн, Джереми Бентам и Джеймс Милль были уцелевшими примерами неверия, но они не вели никакой пропаганды; Том Пейн был исключением. Английская аристократия, которая нашла некоторое очарование в молодом Вольтере, теперь тщательно следила за соблюдением субботы. «Для низших сословий во всех частях Англии было удивительно, — отмечал «Ежегодный реестр» в 1798 году, — видеть по воскресеньям аллеи к церквям, заполненные каретами».15 Джон Стюарт Милль заметил в 1838 году:

В английском сознании, как в умозрительном, так и в практическом плане, существует в высшей степени полезное отвращение ко всем крайностям….. Quieta non movere (не нарушать тишину) была любимой доктриной тех времен;… поэтому, при условии, что церковь не будет слишком шуметь о религии или относиться к ней слишком серьезно, она поддерживалась даже философами как оплот против фанатизма, успокоительное средство для религиозного духа, чтобы он не нарушал гармонию общества или спокойствие государства. Духовенство истеблишмента считало, что заключило на этих условиях выгодную сделку, и очень добросовестно выполняло ее условия.16

Официально «Установленная церковь» называлась «Объединенная церковь Англии и Ирландии». Хотя она приняла Тридцать девять статей кальвинистского вероучения, в ней сохранились многие черты католического ритуала. В ней были архиепископы и епископы, но они обычно женились, и их назначала корона. Местные парсоны, как правило, выбирались местными сквайрами и помогали им поддерживать социальный порядок. Англиканское духовенство признавало короля своим главой и правителем и зависело от государства, которое собирало со всех семей в Англии десятину для поддержки церкви. Берк назвал Британию христианским содружеством, в котором церковь и государство — «одно и то же, являясь разными неотъемлемыми частями одного целого»; а Джон Уилсон Крокер назвал Вестминстерское аббатство «частью британской конституции».17 Эти отношения напоминали отношения между католической церковью и правительством Франции при Людовике XIV, за исключением того, что преследований за ересь почти не было.*

Раскольническим сектам — методистам, пресвитерианам, баптистам, индепендентам, конгрегационалистам, квакерам и унитариям — было разрешено проповедовать свои доктрины при одном условии: они должны были объявить себя христианами.19 Некоторые диссентеры заседали в Палате лордов. Методистские проповедники собирали огромные аудитории своим пугающим красноречием. Угнетенные рабочие городов, потеряв земные надежды, возвращались к своей детской вере, причем с таким пылом, что, когда через Ла-Манш из Франции хлынули революционные идеи, они сопротивлялись всем попыткам заставить их восстать. В 1792 году лидеры уэслианского методизма потребовали от каждого приверженца принести клятву верности и послушания королю.20

Внутри самой Церкви под влиянием методизма возникло «евангелическое движение»: многие молодые священнослужители и миряне решили возродить англиканское вероучение, приняв Евангелие близко к сердцу и посвятив себя простой жизни, благочестию, благотворительности и церковной реформе. Один из них, Уильям Уилберфорс, возглавил английскую кампанию против рабства; другая, Ханна Мор, распространяла свежий христианский пыл своими лекциями, книгами и воскресными школами.

Две религиозные группы оставались вне круга полной веротерпимости: католики и евреи. Английские протестанты не забыли ни Гая Фокса и его попытку взорвать парламент (1605), ни заигрывания королей Стюартов — Карлов I и II, Якова II — с католическими властями, любовницами и идеями; они склонны были смотреть на католика как на человека, присягнувшего на верность иностранному государству (папы были временными государями как правители папских государств), и задавались вопросом, как поведет себя католик в конфликте между римским понтификом и британским королем.

В Англии 1800 года насчитывалось около шестидесяти тысяч католиков. Большинство из них были ирландского происхождения, но некоторые являлись коренными потомками британских католиков времен Реформации. Законы против них к этому времени были значительно смягчены. Различные постановления 1774–1793 годов вернули им право владеть землей, проводить собственные богослужения и передавать свою веру через собственные школы; а специально сформулированная присяга позволила им присягать на верность королю и правительству, не отрекаясь от папы. Однако они не имели права голоса и не могли быть избраны в парламент.

К концу XVIII века движение за полную эмансипацию английских католиков, казалось, было на грани успеха. Видные протестанты — Уэсли, Каннинг, Уилберфорс, лорд Грей — поддерживали его. Французская революция вызвала в Англии реакцию против Вольтера и Просвещения и некоторую симпатию к религии, против которой так выступало революционное правительство. После 1792 года французские эмигранты, в том числе католические священники и монахи, получили теплый прием и финансовую помощь от британского государства; изгнанникам было разрешено основывать монастыри и семинарии. Мысль о том, что такая ослабленная и разоренная церковь может представлять опасность для Англии, теперь казалась абсурдной, а в войне против Франции эта церковь могла стать ценным союзником. В 1800 году Питт представил законопроект об эмансипации католиков в Англии. Тори и англиканская церковь выступили против него, и Георг III решительно встал на их сторону. Питт отозвал свое предложение и ушел в отставку. Эмансипации католиков в Англии пришлось ждать до 1829 года.

Еще более поздней (1858 г.) была отмена гражданских прав для евреев в Англии. В 1800 году их насчитывалось около 26 000: большинство — в Лондоне, некоторые — в провинциальных городах, почти никто — в сельской местности. Долгая война прервала дальнейшую иммиграцию и позволила английским евреям приспособиться к британскому укладу жизни и разрушить некоторые расовые барьеры. Закон по-прежнему не позволял им участвовать в выборах и занимать важные должности, требуя присяги «на веру христианина» и принятия причастия по обрядам официальной церкви. В остальном они были свободны и могли беспрепятственно отправлять религиозные обряды в своих домах и синагогах. Несколько выдающихся евреев приняли христианство: банкир Сэмпсон Гидеон, экономист Давид Рикардо, писатель Исаак Дизраэли. Последний, кроме того, что стал отцом несравненного Бенджамина, опубликовал анонимно и случайно, между 1791 и 1834 годами, «Литературные курьезы», которые до сих пор могут порадовать образованный и обеспеченный ум.

Многолетний опыт евреев в банковском деле и их семейные связи за пределами границ позволили им прийти на помощь британскому правительству в Семилетней войне и долгой дуэли с Францией. Братья Бенджамин и Авраам Голдсмид помогли Питту разорвать кольцо маклеров-вымогателей, монополизировавших операции с казначейскими бумагами. В 1810 году Натан Ротшильд (1777–1836) основал в Лондоне филиал фирмы, которую его отец, Мейер Амшель Ротшильд, основал во Франкфурте-на-Майне. Натан, по-видимому, был самым способным из финансовых гениев, которые отличали семью на протяжении нескольких веков и во многих государствах. Он стал любимым посредником британского правительства в его финансовых отношениях с иностранными державами; именно он или его агенты передавали из Англии в Австрию и Пруссию субсидии, которые позволили им бороться с Наполеоном; он сыграл ведущую роль в промышленной и торговой экспансии Англии после 1815 года.21

IV. ОБРАЗОВАНИЕ

Англия, похоже, решила показать, как государство может обходиться без обучения своих детей в школе. Аристократия не была заинтересована в образовании, кроме как для своих собственных сыновей. Для статус-кво было лучше, чтобы крестьянин и пролетарий, а возможно, и буржуа, не умели читать, особенно теперь, когда Годвин, Оуэн, Коббет, Пейн, Кольридж и Шелли печатали такую чушь об эксплуататорских аристократиях, сельскохозяйственных коммунах, фабричных рабах и необходимости атеизма. «Решительные сторонники старой системы, — писал Годвин в 1793 году, — без всякой презрительной прозорливости выступили против распространения знаний как наиболее тревожного новшества. В их известном наблюдении, что «слуга, которого научили писать и читать, перестает быть пассивной машиной, которая им нужна», содержится зародыш, на основе которого можно легко объяснить всю философию европейского общества».22 Кроме того (утверждал верхний эшелон), низшие классы не смогут с мудростью и осторожностью оценивать понятия, представленные им в лекциях, журналах или книгах; идеи станут взрывчаткой; получив общенациональное образование, «чудовищный полк» мечтательных простаков попытается разрушить необходимые привилегии и полномочия единственных классов, которые могут сохранить социальный порядок и цивилизацию. А производители, которых беспокоили конкуренты, давили инвесторы и искали дешевую рабочую силу, не видели смысла в обучении детей-рабочих правам человека и великолепию утопии. «Эти принципы, — говорил анонимный консерватор, которого цитировал Годвин, — неизбежно забродят в умах вульгарных людей… или попытка привести их в исполнение будет сопровождаться всеми видами бедствий….. Знания и вкус, усовершенствования интеллекта, открытия мудрецов, красоты поэзии и искусства попираются ногами и гаснут в руках варваров».23

В 1806 году Патрик Колхаун, бывший полицейский судья в Лондоне, подсчитал, что два миллиона детей в Англии и Уэльсе не получают образования; в 1810 году Александр Мюррей, филолог, подсчитал, что три четверти сельскохозяйственных рабочих были неграмотными; в 1819 году официальная статистика сообщила о 674 883 детях, посещающих школы в Англии и Уэльсе — пятнадцатая часть населения.24 Когда в 1796 году Питт предложил правительству создать школы для промышленного образования, его мера не прошла голосование; когда в 1806 году Сэмюэл Уитбред предложил законопроект о правительственном учреждении начальной школы в каждом приходе (такая уже существовала в Шотландии), он был принят общинами, но отвергнут лордами на том основании, что он не ставил образование на религиозную основу.

Религиозные группы облагали себя налогами, чтобы обеспечить образование некоторым из своих детей. Общество распространения христианских знаний содержало «благотворительные школы», но общее количество детей в них не превышало 150 000.25 Школы Ханны Мор практически сводились к религиозному обучению. Управление по делам бедных открыло «Промышленные школы» для 21 600 из 194 914 детей, чтобы подготовить их к работе. Одну вещь дети в религиозных школах усвоили хорошо — Библию; она стала их верой, их литературой и их правительством, драгоценным достоянием среди несчастий, несправедливостей и недоумений жизни.

В 1797 году доктор Эндрю Белл, чтобы решить проблему нехватки учителей, создал «мониторную систему», по которой старшие ученики использовались в качестве помощников преподавателей в начальных школах, связанных с англиканским богослужением. Годом позже Джозеф Ланкастер ввел аналогичную систему на принципах, принятых всеми христианами. Церковники отказались работать с этим неденоминационным планом; Ланкастера осудили как деиста, отступника, орудие сатаны, и Кольридж присоединился к осуждению.26 В 1810 году Джеймс Милл, лорд Броам, Фрэнсис Плейс и Сэмюэл Роджерс основали Королевскую ланкастерскую ассоциацию для распространения несектантских школ. Встревоженные прогрессом этого плана, англиканские епископы организовали конкурирующее «Общество образования бедных в соответствии с принципами установленной церкви». Только в 1870 году в Англии была создана национальная система неконфессиональных начальных школ.

Высшее образование для тех, кто мог себе это позволить, обеспечивали домашние наставники, «общественные» школы, преподаватели и два университета. Государственные школы — Итон, Харроу, Рагби, Винчестер, Вестминстер и Чартерхаус — были открыты за плату для сыновей дворян и джентри, а иногда в них поступали и зажиточные буржуа. Курс обучения был в основном классическим — языки и литература Древней Греции и Рима. Попутно добавлялись некоторые науки, но родители хотели, чтобы их сыновей готовили к управлению государством и вежливому общению, и были убеждены, что юноша может лучше подготовиться к этому, изучая греческую и римскую историю, литературу и ораторское искусство, чем физику, химию и английскую поэзию; Мильтон, однако, был принят как переселенец из Рима, который писал на латыни почти так же легко, как на английском.

Дисциплина в публичных школах представляла собой смесь порки и понукания. Крупных нарушителей пороли мастера; порка заключалась в том, что мальчики из низших «форм» или классов оказывали мальчикам из высших классов рутинную работу: выполняли за них поручения, чистили им ботинки, готовили чай, носили их крикетные биты и мячи и молча сносили их издевательства; теория гласила, что человек должен научиться подчиняться, прежде чем он будет способен командовать. (Подобная теория преобладала в армии и на флоте, которые также были организованы на порке, отлучении и молчаливом повиновении; в этом смысле победы при Трафальгаре и Ватерлоо были одержаны не только на «игровых полях Итона и Харроу», но и в залах и комнатах государственных школ). Как только педик попадал в старшие классы, он был готов защищать систему. В этих аристократических яслях была своя демократия: все педики были равны, независимо от богатства или родословной, и все выпускники (если они избегали коммерции) смотрели друг на друга как на равных, а на всех остальных — как на неполноценных, какими бы талантливыми они ни были.

Из таких школ выпускник — обычно в возрасте восемнадцати лет — становился «бакалавром» в Оксфорде или Кембридже. Эти университеты утратили свое превосходство в эпоху позднего Средневековья и Ренессанса; не один Гиббон сожалел о том, что его оксфордские дни были потрачены впустую, в основном на не имеющие отношения к делу занятия (хотя он извлек огромную пользу из латыни и греческого), а студенческие соревнования — на азартные игры, выпивку, гулянки и войну с городом. Для поступления в университет требовалось принять установленную церковь. Обучение проводили доны, каждый из которых брал под опеку одного или нескольких учеников и передавал им свои знания в виде лекций или репетиторства. В учебном плане также преобладала классика, но математика, право, философия и современная история заняли достойное место, а лекции по астрономии, ботанике, физике и химии были доступны — хотя и посещались редко.

Оксфорд был торийским, а Кембридж — вигским. В последнем из них подписка на Тридцать девять статей была отменена как условие поступления, но получить ученую степень могли только члены Англиканской церкви. Кампания против рабства велась там с 1785 года. Наука нашла в Кембридже лучших преподавателей и больше студентов, чем в Оксфорде, но оба университета отставали от немецкого и французского. В Оксфорде преподавали философию по трудам Аристотеля, в Кембридже — по трудам Локка, Хартли и Юма. Кембридж выпускал ученых с мировым именем; Оксфорд стремился скорее подготовить людей к красноречию и стратегии в парламенте, а затем, после испытаний и опыта, при наличии соответствующих связей, к роли в правительстве Великобритании.

V. МОРАЛЬ

1. Мужчина и женщина

Что за нравственная жизнь сложилась из этого сословного правительства, этой меняющейся экономики, этого союза государства и церкви, этого образования, столь ограниченного по содержанию и распространению, этого национального наследия, которое когда-то укреплялось изоляцией, а теперь подвергается сомнению коммуникациями, революцией и войной?

Мужчины и женщины не нравственны от природы, поскольку их социальные инстинкты, благоприятствующие сотрудничеству, не так сильны, как индивидуалистические, служащие самому себе; поэтому те должны быть ослаблены, а другие усилены законом, выражающим волю и власть группы, и моральным кодексом, передаваемым через семью, церковь, школу, общественное мнение, обычаи и табу. Таким образом, в Англии 1789–1815 годов неизбежно было много преступлений, много нечестности и поток добрачных половых связей. Если верить Хогарту и Босуэллу, в Лондоне и фабричных городах было множество борделей и уличных проституток. Аристократия находила проституток дешевле, чем любовниц. Лорд Эгремонт, открыто принимавший Тернера и других художников, «как говорят, имел несколько любовниц, от которых у него было много детей….. Однако эти сплетни лишь усиливали теплоту, которую испытывали к нему друзья».27 О нравах высших слоев общества можно судить по тому, с каким дружелюбием они приспосабливались к нравам принца Уэльского. «Принц рос среди самой развратной аристократии, которую Англия знала со времен Средневековья».28 Можно предположить, что крестьянство соблюдало старый моральный кодекс, поскольку семейная организация сельского хозяйства требовала сильного родительского авторитета и допускала почти неизбежный надзор за молодыми со стороны старых. Однако растущий пролетариат, освобожденный от такого контроля, подражал своим эксплуататорам настолько, насколько это позволяли его доходы. «Низкие зарплаты в нерегулируемых потогонных производствах сделали соблазн сильным».29 У женщин-фабричных работниц был соблазн продавать себя за гроши, добавляемые к их минимальной зарплате.

До 1929 года законный возраст вступления в брак составлял четырнадцать лет для мужчин и двенадцать для женщин. Обычно брак был меркантильным. Мужчина или женщина считались желанными в зависимости от их фактического или потенциального дохода; матери денно и нощно строили интриги (как в романах Джейн Остин), чтобы выдать своих дочерей замуж за деньги. Браки по любви все еще оставались исключительными, хотя литература превозносила их. Законно признавался гражданский брак; для официального брака требовалось духовное лицо. Семьи были большими, поскольку дети были экономическим активом, лишь немного меньшим на фабриках, чем на фермах. Средства контрацепции были примитивными. Темпы роста населения увеличивались, но замедлялись из-за младенческой и старческой смертности, а также недостаточного питания, медицинского обслуживания и общественной санитарии. Прелюбодеяние было широко распространено. Развод мог быть получен мужем или (после 1801 года) женой, но только по акту парламента, который стоил так дорого, что до либерализации закона в 1859 году было выдано всего 317 разводов. До 1859 года движимое имущество женщины становилось собственностью ее мужа при вступлении в брак, и он автоматически приобретал все имущество, перешедшее к ней после брака. Она сохраняла свою собственность на землю, но доход от нее принадлежал ее мужу. Если она умерла после его смерти, все ее имущество переходило к нему.30

Мы слышим о богатых женщинах, но их было мало. По обычаю энтитета отец, у которого не было живого сына, мог — и во многих случаях так и было — завещать свое имущество родственнику мужского пола, оставляя дочерей в зависимости от дружбы или любезности. Это был мужской мир.

2. Мэри Волльстонкрафт

Обычаи приучили большинство британских женщин к такому неравенству, но ветры, дующие из революционной Франции, пробудили в некоторых страдалицах протест. Мэри Воллстонкрафт почувствовала их и возвысила свой голос в одном из самых ярких призывов к освобождению женщин.

Ее отец был лондонцем, решившим заняться фермерством; он потерпел неудачу, потерял состояние и жену, начал пить и оставил трех дочерей зарабатывать на жизнь самостоятельно. Они открыли школу, получили похвалу от Сэмюэля Джонсона и разорились. Мэри стала гувернанткой, но через год была уволена, потому что «дети любили свою гувернантку больше, чем мать».31 Тем временем она написала несколько книг, в том числе в 1792 году, в возрасте тридцати трех лет, — «Обоснование прав женщины» (A Vindication of the Rights of Woman).

Она посвятила его «мсье Талейрану-Перигору, бывшему епископу Осеннему», намекнув, что раз Учредительное собрание провозгласило права мужчины, оно морально обязано издать Декларацию прав женщины. Возможно, чтобы облегчить себе путь, она взяла высокий моральный тон, исповедуя преданность стране, добродетели и Богу. Она мало говорила о женском избирательном праве, поскольку «поскольку вся система представительства в этой стране сейчас является лишь удобной ручкой для деспотизма, им [женщинам] не стоит жаловаться; ведь они так же хорошо представлены, как многочисленный класс трудолюбивых механиков, которые платят за содержание королевской власти, когда едва могут заткнуть рты своим детям хлебом». Тем не менее, «я действительно считаю, что женщины должны иметь представителей [в парламенте], а не быть управляемыми, не имея никакой прямой возможности участвовать в обсуждениях правительства».32 В качестве примера законодательства, основанного на сексуальных мотивах, она привела законы о первородстве и энтитете. А обычай был еще более жестоким, чем закон, поскольку клеймил и наказывал женщину на всю жизнь за одно мгновение отступления от целомудрия, «хотя мужчины сохраняют респектабельность во время потворства пороку».33

Вероятно, некоторых читателей шокировало заявление Марии о праве женщины чувствовать или признавать физическое удовлетворение от соития.34 Но она предупредила представителей обоих полов, что «любовь, рассматриваемая как животный аппетит, не может долго питать себя, не иссякая»;35 Действительно, в этом смысле «она самая скоротечная из всех страстей».36 Любовь как физические отношения должна постепенно заменяться дружбой. Это требует взаимного уважения, а уважение требует, чтобы каждый из супругов находил в другом индивидуальность и развивающийся характер.37 Таким образом, лучшее начало освобождения женщины лежит в признании ее недостатков и осознании того, что ее свобода будет зависеть от ее воспитания в уме и поведении.

Далее в «Виндикации» перечисляются некоторые женские недостатки того времени: жеманная слабость и робость, которая питает и ублажает мужское чувство превосходства; пристрастие к картам, сплетням, астрологии, сентиментальности и литературному мусору; поглощенность нарядами и самолюбованием.

Природа, музыка, поэзия, галантность — все это стремится сделать женщин существами чувств… и эта перенапряженная чувствительность, естественно, расслабляет другие силы разума и не позволяет интеллекту достичь того суверенитета, которого он должен достичь;… ибо упражнение в понимании, по мере того как жизнь продвигается вперед, является единственным методом, указанным природой для успокоения страстей».38

Почти все эти недостатки, по мнению Мэри, объясняются неравенством в воспитании и тем, что мужчинам удалось заставить женщин думать, что (как сказала им одна писательница) «ваша лучшая, ваша самая сладкая империя — это угождать».39

Мария возмущалась этими причудами и искусством и с завистью смотрела на тех француженок, которые настаивали на получении образования и учились писать письма, являющиеся одним из самых прекрасных продуктов французского ума. «Во Франции по понятным причинам наблюдается более широкое распространение знаний, чем в любой другой части европейского мира, и я приписываю это, в некоторой степени, социальному общению, которое издавна существовало между полами».40 За поколение до Бальзака Мэри Воллстонкрафт отмечала, что

Французы, которые в своих представлениях о красоте допускают больше ума, отдают предпочтение женщинам тридцати лет. Они считают, что женщина находится в наиболее совершенном состоянии, когда живость уступает место разуму и той величественной серьезности характера, которая характеризует зрелость…В молодости, до двадцати лет, тело выпирает; до тридцати твердые тела достигают определенной плотности, а гибкие мышцы [лица], становясь с каждым днем все более жесткими, придают лику характер — то есть они прослеживают работу ума железным пером судьбы и говорят нам не только о том, какие силы в нем заложены, но и о том, как они были использованы».41

Мэри считала, что недостатки женщин почти во всем объясняются отказом в возможности получить образование, а также тем, что мужчинам удалось заставить женщину думать о себе как о сексуальной игрушке до брака, а после — как о декоративном украшении, послушной служанке и машине для материнства. Чтобы дать обоим полам равные шансы на развитие ума и тела, мальчики и девочки — вплоть до получения технического призвания — должны получать образование вместе, с одинаковой учебной программой и, по возможности, одинаковыми или равноценными видами спорта. Каждая женщина должна быть достаточно сильной телом и компетентной умом, чтобы в случае необходимости самостоятельно зарабатывать на жизнь,42 Но «все, что направлено на ослабление материнского характера, выводит женщину из ее сферы»;43 рано или поздно биологические функции и физиологические различия скажут свое слово. Уход за матерью полезен для здоровья матери и может сделать семью меньше и крепче.44 Идеалом женской эмансипации должна стать образованная мать в равном союзе с образованным мужчиной.45

Пропустив свою книгу через печать, блестящая молодая писательница пересекла Ла-Манш и отправилась во Францию, очарованная творческими годами Революции, но как раз вовремя, когда начались резня и террор. В Париже она влюбилась в американца, капитана Гилберта Имлея, и согласилась жить с ним в несанкционированном союзе. После того как она забеременела, Имлей стал пропадать на несколько месяцев по делам или по другим причинам. Ее письма умоляли его вернуться46 почти столь же красноречивы и столь же тщетны, как и письма Жюли де Леспинасс поколением раньше. В 1794 году она родила ребенка, но это не удержало отца. Он предложил высылать ей ежегодный фонд на содержание, но она отказалась и вернулась в Англию (1795). Она пыталась утопиться в Темзе, но ее вернули к жизни заботливые рыбаки.

Через год она встретила Уильяма Годвина и стала его гражданской женой; ни один из них не верил в право государства регулировать брак. Однако ради ожидаемого ребенка они решили пройти религиозную церемонию (29 марта 1797 года). Стыдясь своей законности, они скрыли от своих друзей-радикалов тот факт, что больше не живут в грехе. Некоторое время она блистала в кругу бунтарей, собравшихся вокруг издателя Джозефа Джонсона: Годвина, Томаса Холкрофта, Тома Пейна, Уильяма Вордсворта и Уильяма Блейка (который иллюстрировал некоторые из ее произведений). 30 августа 1797 года, испытывая сильные страдания, она родила будущую жену Шелли. Через десять дней она умерла.

3. Социальная мораль

В целом, несмотря на ту стабильную и достойную жизнь, о которой история умалчивает, каждый класс английского населения в этот период разделял общую моральную деградацию. Азартные игры были повсеместными; само правительство (до 1826) приложило к этому руку, организовав национальную лотерею. Пьянство было распространено повсеместно, как спасение от холодных туманов и дождей, изнурительной нищеты, семейных войн, политического напряжения, философского отчаяния; Питт и Фокс, столь непохожие друг на друга, были едины в предпочтении этой анестезии. Тавернам разрешалось оставаться открытыми с вечера субботы до 11 часов утра воскресенья,47 Ведь суббота была днем зарплаты, и нужно было дать время «пабу» получить свою долю от недельного жалованья. Представители среднего класса пили более умеренно; представители высшего класса пили много, но научились нести свой алкоголь стабильно, как протекающую ванну.

Особая снисходительность позволяла политическую коррупцию на всех этапах правления. Во многих случаях, как уже отмечалось, голоса, районы, номинации, должности — в некоторых случаях пэрства — покупались и продавались так же открыто, как акции на бирже. Георг III, чьи добродетели носили домашний характер, не видел ничего предосудительного в том, чтобы выделять деньги на приобретение голосов за или в парламенте, или раздавать должности за политическую поддержку. В 1809 году семьдесят шесть членов парламента имели такие синекуры. «Избранные немногие, связанные отношениями или интересами с богатыми и влиятельными людьми, получали огромные зарплаты за то, что ничего не делали, в то время как людям, которые действительно выполняли работу, во многих случаях платили крайне мало».48 Судьи продавали нижестоящие должности в своей юрисдикции и требовали от их обладателей долю от гонораров, которые общество платило за официальные услуги.

Правительство может быть как жестоким, так и продажным. Мы уже упоминали о суровости его уголовного кодекса. Насильственное принуждение путников к службе на флоте было прелюдией к низкой зарплате, плохому питанию и беспощадной дисциплине.49 Несколько раз экипажи взбунтовались; одна из таких забастовок на месяц блокировала лондонский порт. Тем не менее, английские моряки были лучшими моряками и морскими воинами в истории.

Много усилий было приложено для реформирования морали. В 1787 году Георг III издал указ об осуждении нарушения субботы, богохульства (сквернословия), пьянства, непристойной литературы и безнравственных развлечений; о его результатах ничего не известно. Джереми Бентам со своим «Катехизисом парламентской реформы» (1809) возглавил дюжину способных учеников в разоблачении политической продажности и некомпетентности. Методистские и евангелические проповеди оказали определенное влияние, которое удвоилось, когда Революция вызвала опасения, что нация, настолько морально разбалансированная, сможет успешно бороться с французским вторжением или внутренним бунтом. Общество по борьбе с пороком проводило кампании против дуэлей, борделей и порнографии. Другие реформаторы выступали против детского труда, использования детей в качестве трубочистов, ужасов тюрем и жестокости уголовного кодекса. Волна гуманизма, проистекающая отчасти из религии, отчасти из Просвещения, распространялась на филантропию и благотворительность.

Уильям Уилберфорс был самым неутомимым из английских реформаторов. Он родился в Халле (1759) в семье, богатой землей и торговлей, и учился в Кембридже, будучи товарищем Уильяма Питта, и ему не составило труда избраться в парламент (1774) через год после того, как Питт стал премьер-министром. Почувствовав влияние евангелического движения, он помог основать Общество реформации нравов (1787). Прежде всего он протестовал против того, что нация, официально считающаяся христианской, до сих пор терпит торговлю африканскими рабами.

Англия занимала лидирующее положение в этом бизнесе. В 1790 году британские суда перевезли в Америку 38 000 рабов, французские — 20 000, португальские — 10 000, голландские — 4000, датские — 2000; каждая нация вносила свой посильный вклад в это, вероятно, самое преступное действие в истории. Из Ливерпуля и Бристоля корабли везли спиртное, огнестрельное оружие, хлопчатобумажные изделия и различные безделушки на «Невольничий берег» Африки. Там, часто с помощью туземных вождей, христианские вожди обменивали свой груз на негров, которых затем увозили в Вест-Индию и южные колонии Северной Америки. Пленники были тесно упакованы в корпусах судов, и во многих случаях их заковывали в цепи, чтобы предотвратить восстание или самоубийство. Еды и воды было достаточно, чтобы поддерживать жизнь, вентиляция была плохой, санитария минимальной. Чтобы уменьшить нагрузку во время сильного шторма, больных рабов выбрасывали за борт, а иногда и не больных, ведь каждый раб был застрахован и мог стоить больше мертвым, чем живым. Подсчитано, что из примерно двадцати миллионов негров, перевезенных в британскую Вест-Индию, только двадцать процентов выжили во время плавания.50 На обратном пути корабли везли патоку; в Британии ее перегоняли в ром, который использовался для покупки рабов для следующего рейса.

Квакеры на обоих континентах взяли на себя инициативу по борьбе с торговлей как первым шагом к отмене рабства. К английской кампании присоединились многие писатели: Джон Локк, Александр Поуп, Джеймс Томсон, Ричард Сэвидж, Уильям Каупер и, не в последнюю очередь, миссис Афра Бэн, в романе которой «Орооноко» (1678) дано отвратительное описание вест-индской экономики. В 1772 году квакер Грэнвилл Шарп добился от графа Мэнсфилда, верховного судьи, указа, запрещающего ввоз рабов в Британию; любой раб должен был автоматически стать свободным, как только ступит на британскую землю. В 1786 году другой квакер, Томас Кларксон, опубликовал «Эссе о рабстве и торговле человеческого рода», представив в впечатляющем объеме результаты исследований, длившихся почти всю жизнь. В 1787 году Кларксон, Шарп, Уилберфорс, Джозайя Веджвуд и Захарий Маколей (отец историка) создали Общество за отмену работорговли. В 1789 году Уилберфорс предложил общинам законопроект, призванный положить конец этому злу; за него проголосовали меркантильные фонды. В 1792 году Питт произнес одну из своих величайших речей в защиту аналогичной меры; она тоже провалилась. Уилберфорс повторил попытку в 1798, 1802, 1804, 1805 годах и неоднократно получал отпор. Чарльзу Джеймсу Фоксу в его недолгое министерство (1806–07) оставалось лишь довести дело до победы; парламент уступил и запретил британским купцам участвовать в работорговле. Уилберфорс и поддерживавшие его «святые» знали, что эта победа — лишь начало; они продолжили кампанию за освобождение всех рабов, все еще находившихся на британской земле. Уилберфорс умер в 1833 году; месяцем позже, 28 августа, рабство было отменено на всех территориях, находившихся под властью Великобритании.

VI. РУКОВОДСТВО

Одним из самых поразительных событий 1797 года стало первое появление шелковой шляпы; очевидно, ее надел лондонский галантерейщик, утверждавший врожденное право англичанина быть уникальным. Вокруг него собралась толпа; некоторые женщины, как нам рассказывают, упали в обморок от этого тревожного зрелища. Но нет ничего настолько абсурдного, чтобы кутюрье и галантерейщики не сделали это настоятельной модой; вскоре все мужчины высшего класса Лондона носили на голове печные трубы.

Исчезли шпаги на бедре и парики на голове. Бороды сбривали. Большинство мужчин отращивали волосы до плеч, но некоторые молодые люди выражали свою вызывающую индивидуальность, коротко подстригая волосы.51 Панталоны выигрывали борьбу за мужские ноги; к 1785 году брюки доходили до середины икры, а к 1793 году опустились до щиколоток. Шнурки вытеснили пряжки и начали свое несносное царствование. Пальто были длинными, и теперь обошлись без вышивки, но искусство и доходы были направлены на жилеты.

Как и в современной Франции времен Директории, скрещивание знати и простолюдинов породило денди — «бакса» или «бо». Джордж Брайан «Бо» Брюммель (1778–1840) специализировался на украшении себя и проводил полдня, одеваясь и раздеваясь. В Итоне, где ученики называли его «Бак», он стал интимным другом принца Уэльского, который считал, что одежда — это половина искусства властвовать. Унаследовав тридцать тысяч фунтов, Бруммель нанял отдельных портных для каждой части своего тела и стал арбитром элегантности для лондонских мужчин. Он был добродушен и любезен, а чистота для него была превыше шорт; но азартные игры он любил даже больше, чем наряды, наделал долгов, бежал через Ла-Манш, спасаясь от кредиторов, двадцать лет прожил в мрачной нищете и неряшливой одежде и умер в возрасте шестидесяти двух лет во французском приюте для умалишенных.

Женщины отказывались от обручей, но все равно затягивали корсеты, чтобы сохранить грудь подтянутой и полной. Линия талии была приподнята, а остальное обеспечивало щедрое декольте. В эпоху Регентства (1811–20) мода радикально изменилась: корсеты были отменены, подъюбники остались неиспользованными, а платья стали достаточно прозрачными, чтобы обнажить линии бедер и ног. Байрон считал, что эти откровения притупляют очарование погони, и, совершая редкий экскурс в мораль, жаловался: «Как мать Ева, наши девы могут блуждать без вины, / Ведь они обнажены и не стыдятся».52

Тем не менее, в одежде было больше скромности, чем в еде. Порции были огромными, но не столько из-за обжорства, сколько потому, что климат способствовал отложению жировой ткани для поддержания тепла в организме. Бедняки в основном полагались на хлеб и сыр, эль или чай, но в денежных классах основная трапеза — иногда длившаяся с девяти до полуночи — могла состоять из нескольких блюд: суп, рыба, птица, мясо, оленина, десерт, плюс правильно подобранные вина. После десерта дамы исчезали, чтобы мужчины могли свободно поговорить о политике, лошадях и женщинах. Мадам де Сталь протестовала против того, что эта сексуальная дихотомия устраняет главный стимулятор утонченности манер и удовольствия от общества. Застольные манеры не были такими элегантными, как во Франции.

Манеры в целом были сердечными и грубыми. Речь была пересыпана ругательствами; архиепископ Кентерберийский жаловался: «Поток сквернословия с каждым днем все стремительнее набирает обороты».53 В низших классах часто устраивались потасовки. Бокс был любимым видом спорта, а призовые бои привлекали заядлых покровителей из всех сословий. Вдвойне современное описание дошло до нас от Роберта Саути (1807):

Когда назначается поединок между двумя призовыми бойцами, об этом немедленно сообщается в газетах; время от времени появляется абзац, в котором говорится о тренировках соперников, их физических нагрузках, диете — некоторые из них питаются сырой говядиной в качестве подготовительного средства. В это же время любители и игроки выбирают себе партию, и состояние ставок также публикуется в газетах; нередко все это — согласованная схема, чтобы несколько мошенников могли обмануть множество дураков.54

Огромные толпы — иногда по двадцать тысяч человек — собирались, чтобы принять участие в этом викарном насилии. Лорд Альторп рекомендовал этот вид спорта как очищение агрессивных инстинктов в народе, но менеджеры видели в нем очищение карманных денег.

Более бедные люди искали катарсис, привязывая быка или медведя к столбу и приманивая его палками и собаками — в некоторых случаях на протяжении двух или трех дней, пока в минуту милосердия не предавали жертву смерти или не отправляли на бойню.55 Петушиные бои продолжали использоваться как развлечение, пока не были запрещены в 1822 году. Крикет, в который играли в Англии еще в 1550 году, подчинился официальным правилам в XVIII веке и стал самым захватывающим матчем спортивного года, с крупными ставками и дикими пристрастиями огромных толп. Скачки стали еще одним развлечением для азартных игроков, но в них также присутствовала древняя любовь к лошадям и забота об их разведении и обучении. Охота была вершиной моды в спорте: охотники, едущие в красивых каретах, стремительный полет через поля и посевы, изгороди, заборы и ручьи, на лошадях и за собаками, вдыхающими удовольствие от игры.

У каждого класса были свои светские тусовки, от кофейни, где простые люди пили пиво, курили трубки, читали газеты, говорили о политике и философии, до роскошного Королевского павильона в Брайтоне, где светские люди участвовали в празднествах, «почти таких же веселых зимой, как и летом».56 На домашних посиделках люди играли в карты и другие игры, слушали музыку или танцевали. Вальс был привезен из Германии и получил свое название от walzen — вращаться. Моралисты помогли сделать его популярным, заклеймив его как греховную близость. Кольридж, примерно в 1798 году, убедительно жаловался: «Каждый вечер на балу ко мне пристают с просьбой потанцевать, от чего я очень скромно отказываюсь. Они танцуют самый позорный танец под названием «Вальс». В нем участвуют, наверное, двадцать пар — мужчина и его партнерша обнимают друг друга, руки, талии и колени почти соприкасаются, а затем кружатся по кругу… под развратную музыку».57

Представители высших классов могли устраивать танцы или другие вечеринки в одном из модных клубов — у Алмака, Уайта, Брука; там же они могли играть на большие ставки и обсуждать последние спектакли миссис Сиддонс, забавы принца, романы Джейн Остин, гравюры Блейка, бури Тернера, пейзажи Констебла. Среди вигов вершиной общества был Холланд-хаус, где леди Холланд устраивала званые вечера, на которых можно было встретить таких высокопоставленных лиц, как лорд Броам, Филипп герцог д'Орлеан, Талейран, Меттерних, Граттан, мадам де Сталь, Байрон, Томас Мур или самый благородный виг из всех, Чарльз Джеймс Фокс.58 Ни один салон во Франции не мог соперничать с Холланд-Хаусом в конце восемнадцатого века.

VII. АНГЛИЙСКИЙ ТЕАТР

Добавьте ко всему этому разнообразию жизни английскую страсть к театру, которая бушует и по сей день. Но и тогда, и сейчас драматурги играли незначительную роль, а актеры — пьесу. Неизбежная конкуренция Шекспира, казалось, отбила охоту писать трагедии; после расцвета Шеридана и Голдсмита лучшими новыми комедиями были смертельные попытки, такие как «Дорога к гибели» Томаса Холкрофта (1792) и «Клятвы влюбленных» Элизабет Инчболд (1798), которые цеплялись за хрупкую линию сентиментальности среднего класса, а не за мужественную напряженность смертоносного смеха Джонсона или философского веселья Шекспира. Только актеры все еще были на вершине своей формы.

На первый взгляд кажется, что все они принадлежат к одному семейству, в котором было от Роджера Кембла, умершего в 1802 году, до Генри Кембла, скончавшегося в 1907 году. От Роджера родились Сара Кембл, ставшая миссис Сиддонс; Джон Филип Кембл, который в 1783 году присоединился к труппе Друри-Лейн и стал ее управляющим в 1788 году; и Стивен Кембл, управлявший Эдинбургским театром с 1792 по 1800 год.

Сара родилась в 1755 году в трактире «Плечо барашка» в Бреконе (Уэльс) во время гастролей труппы ее отца. Как только она научилась играть, ей дали роль; к десяти годам она стала опытной актрисой. В суматошной жизни ей удалось получить значительное образование; она стала женщиной зрелого и развитого ума, а также профессионального мастерства и нестареющего обаяния. В восемнадцать лет она вышла замуж за Уильяма Сиддонса, второстепенного члена своей труппы. Два года спустя Гаррик, прослышав о ее успехах в провинции, послал агента посмотреть ее выступления. Получив благоприятный отзыв, Гаррик предложил ей ангажемент в Друри-Лейн, и 29 декабря 1775 года она появилась там в роли Порции. Она выступила не очень удачно, отчасти из-за нервозности, отчасти, возможно, из-за того, что недавно родила. Она была худой, высокой и серьезной, с классическими чертами лица и сдержанностью, а ее голос, привыкший к небольшим театрам, не смог заполнить огромный театр. После неудачного сезона она вернулась к провинциальным выступлениям и в течение семи лет терпеливо трудилась над совершенствованием своего искусства. В 1782 году Шеридан, сменивший Гаррика на посту менеджера, уговорил ее вернуться в Лондон. 10 октября 1782 года она сыграла главную роль в столетней пьесе Томаса Саутерна «Роковой брак»; успех был настолько полным, что с этого вечера она стала лучшей трагиком в истории Великобритании. Двадцать один год она правила в Друри-Лейн, и еще десять лет была бесспорной королевой в Ковент-Гардене. Увидеть ее в роли леди Макбет было кульминационным событием в жизни театрального зрителя. Когда 29 июня 1812 года, в возрасте пятидесяти семи лет, она ушла со сцены, она играла эту роль, и публика была так тронута ее исполнением сцены лунатизма, что предпочла аплодировать ей до конца вечера, нежели позволить пьесе продолжаться.59 После этого в течение девятнадцати лет она жила в тихой отставке, обманывая городских сплетников своей супружеской верностью. Гейнсборо добился триумфа, написав ее картину, которая и по сей день хранится в Национальной портретной галерее.

Ее брат Джон Филип Кембл, родившийся, как и она, в провинциальном трактире, был предназначен родителями для католического священства, возможно, в соответствии с популярной теорией о том, что член семьи в священном сане обретет рай для всей семьи. Его отправили в Дуай для обучения в католическом колледже и семинарии; там он получил хорошее классическое образование и приобрел канцелярскую торжественность, которая впоследствии сохранилась почти во всех его ролях. Но в этой спокойной обстановке захватывающая карьера его отца продолжала тайно увлекать его. В восемнадцать лет (1775) он покинул Дуэ и вернулся в Англию; через год он присоединился к театральной труппе; к 1781 году он играл Гамлета в Дублине. Там к нему на некоторое время присоединилась его сестра Сара, а затем она привела его с собой в Друри-Лейн.60 Его дебют в роли Гамлета (1783) имел лишь умеренный успех; лондонская публика сочла его слишком спокойным на свой вкус, а критики осудили его за то, что он не только сократил, но и изменил шекспировский текст. Однако, когда он вместе с миссис Сиддонс поставил «Макбета» (1785), их спектакль был назван событием в истории английского театра.

В 1788 году Шеридан, тогдашний главный владелец «Друри-Лейн», назначил Кембла управляющим труппой. Он продолжал исполнять ведущие роли, но гей-деспотизм Шеридана и финансовая ненадежность делали чувствительного актера неуютным. В 1803 году он принял руководство театром Ковент-Гарден и купил шестую долю предприятия за 23 000 фунтов стерлингов. В 1808 году здание сгорело. После дорогостоящего безделья Кембл взял на себя управление отстроенным театром; но когда он попытался компенсировать неожиданно высокую стоимость нового строения повышением цены на вход, зрители остановили его очередное представление настойчивыми криками «Старые цены!»; ему не разрешили продолжать, пока он не пообещал восстановить их.61 Герцог Нортумберлендский спас труппу, подарив 10 000 фунтов стерлингов. Кембл продолжал бороться, но ему все чаще бросали вызов более молодые актеры. После последнего триумфа в «Кориолане», когда та же публика, что рукоплескала ему в 1809 году, потрясла театр, он покинул британскую сцену и передал свою корону Эдмунду Кину. Классический стиль актерской игры исчез из Англии вместе с ним, как он исчезал из Франции вместе с его другом Тальмой; и романтическое движение восторжествовало в театре, как оно восторжествовало в живописи, музыке, поэзии и прозе.

Жизнь Кина включала в себя все превратности его напряженной профессии, все ее юмор и трагедии. Он родился в лондонских трущобах в 1787 году в результате ночного свидания Аарона (или Эдмунда) Кина, работника сцены, и Энн Кэри, которая зарабатывала на жизнь на сцене и на улице. Брошенный родителями в раннем детстве, он воспитывался братом отца, Мозесом Кином, популярным артистом, и более формально — любовницей Мозеса, Шарлоттой Тидсвелл, второстепенной актрисой в Друри-Лейн. Она обучала его гистрионскому искусству и трюкам, а Мозес заставлял его изучать шекспировские роли; мальчик научился всему, что могло заинтересовать провинциальную публику, — от акробатики, чревовещания и бокса до Гамлета и Макбета. Но своенравие было у него в крови, и он неоднократно сбегал; в конце концов Шарлотта повязала ему на шею собачий ошейник с надписью «Театр Друри-Лейн». К пятнадцати годам он снял ошейник и отправился в самостоятельную карьеру актера любой роли за пятнадцать шиллингов в неделю.

В течение десяти лет он вел суматошную, изнурительную жизнь бродячего игрока, почти всегда бедного и униженного, но горящего уверенностью, что он может превзойти любого человека на английской сцене. Вскоре, чтобы забыть о своих трудах и мучениях, он пристрастился к алкоголю, который способствовал его мечтам о якобы благородном происхождении и грядущих победах. В 1808 году он женился на Мэри Чемберс, коллеге по труппе; она родила ему двух сыновей и поддерживала его во время всех его загулов с виски и женщинами. Наконец, после долгих лет унизительного чередования шекспировских ролей с пародированием проворного шимпанзе, он получил приглашение на пробное выступление в Друри-Лейн.

Для своего дебюта (26 января 1814 года) он выбрал трудную роль Шейлока. Он выплеснул в этой роли всю обиду, которую накопили в нем жизненные невзгоды. Когда Шейлок с презрением и сарказмом говорит венецианскому купцу-христианину, просящему у него взаймы,

Есть ли у собаки деньги? Возможно ли

Кто может одолжить три тысячи дукатов?

Кин, казалось, забыл, что он не Шейлок, и страсть, жестокость, которые он влил в роль, почти в двух строчках положили конец классической эпохе английского актерства и открыли на лондонских подмостках эру чувств, воображения и романтики. Постепенно публика, немногочисленная и скептически настроенная, была увлечена этим неизвестным актером, который сам увлекся погружением в свою роль. Сцена за сценой росли отклики и аплодисменты, пока к финалу эта полуаудитория не отдалась ему в экстазе. Уильям Хэзлитт, талантливейший критик эпохи, поспешил написать восторженную рецензию. Кин, спеша домой к своей семье, обнимал жену и ребенка, говоря первой: «Теперь, Мэри, ты поедешь в своей карете», а мальчику: «Сын мой, ты поедешь в Итон! «62

На втором представлении Кина в «Венецианском купце» зал был полон. После третьего представления правящий менеджер Сэмюэл Уитбред передал Кину контракт на три года с оплатой восемь фунтов в неделю; Кин подписал, Уитбред взял его и заменил восемь фунтов на двадцать. Пришло время, когда контракт Кина стал стоить пятьдесят фунтов за вечер. Он сыграл почти все знаменитые шекспировские роли — Гамлета, Ричарда III, Ричарда II, Генриха V, Макбета, Отелло, Яго, Ромео. Ему удались все роли, кроме последней: тонкие оттенки аристократического характера Ромео ускользнули от актера, слишком закаленного и озлобленного безжалостным неравенством жизни.

Когда наступала его очередь, молодые актеры с нетерпением ждали его места, он растрачивал заработанные деньги на выпивку, питаясь идолопоклонством завсегдатаев таверн,63 присоединился к тайному движению за «проклятие всех лордов и джентльменов» и был успешно судим за прелюбодеяние с женой городского олдермена (1825).64 Он оплатил обвинение и попытался вернуть себе место в театре; но его разум потерял связь с ролями, которые он играл, и не раз он забывал свои реплики. Публика была столь же безжалостна, как и идолопоклонническая; она выкрикивала оскорбления в его адрес, спрашивала, почему он так беспечно пьет. Он покинул Англию, с триумфом гастролировал по Америке, заработал еще одно состояние, растратил его. Он вернулся в Лондон и согласился сыграть Отелло в «Ковент-Гардене» (1833) в роли Яго своего сына. Публика приветствовала Яго, молча приняла Отелло. Усилия, не подкрепленные аплодисментами, оказались слишком велики для Кина; силы его иссякли, и он был близок к краху. После произнесения реплики «Прощай! Прощай, Отелло», он упал на руки сына и прошептал ему: «Чарльз, я умираю, поговори с ними за меня».65 Его отвезли домой; жена, которую он когда-то бросил, заботливо ухаживала за ним. Через два месяца он умер, 15 мая 1833 года, в возрасте всего сорока шести лет. Жизнь оборвалась в середине жизни величайшего актера, за исключением Гаррика, в истории Англии.

VIII. В СУММЕ

В целом это была энергичная и плодовитая Англия. В ней было много слабых мест, как и в каждой правдивой картине: исчезновение йоменов, порабощение пролетариата, пьянство и азартные игры, разоряющие состояния и разрушающие дома; правительство — откровенно сословная привилегия, а закон, созданный несколькими мужчинами для других мужчин и всех женщин. И все же среди этих недостатков и преступлений развивалась наука, размышляла философия, Констебл открывал английские пейзажи, Тернер приковывал солнце и усмирял бурю, а Вордсворт, Кольридж, Байрон и Шелли дарили Англии пир поэзии, равного которому не было со времен первой Елизаветы. Под всеми этими потрясениями скрывались спасительный порядок и стабильность, которые позволяли множество свобод — больше, чем в любом другом европейском государстве, за исключением Франции, где чрезмерная свобода покончила с собой. Была свобода передвижения и путешествий, за исключением войны, свобода вероисповедания по ту сторону богохульства, свобода прессы по ту сторону измены, свобода мнений по ту сторону пропаганды насильственной революции, которая, согласно всем прецедентам, повлекла бы за собой десятилетие или более беззакония и небезопасности.

Это не было высокообразованное общественное мнение; оно часто выражало мнение миссис Гамп и поддерживало устаревшие табу; но у него хватило смелости освистать деградирующего принца и поаплодировать его жестоко брошенной жене.66 Она также выражала себя в сотне ассоциаций и обществ, посвященных образованию, науке, философии и реформам. По важнейшим вопросам оно выражало себя в общественных собраниях и пользовалось правом подачи петиций, гарантированным английским законодательством; а когда оно слишком сильно ощущало руку олигархического государства, оно переходило к сопротивлению как к последней стойке терпеливых англичан; не раз по сельским и городским улицам проносились здоровые бунты.

Правительство было аристократическим, но, по крайней мере, вежливым; оно передавало манеры, проверяло причуды и поддерживало стандарты вкуса, противостоящие варварству в искусстве и суеверию в вере; оно поддерживало несколько добрых дел и не давало умереть с голоду своим великим поэтам. Там был периодически безумный король, но его когти были обрезаны, он стал беспомощно милым, и он служил символом национального единства, средоточием национального пыла и гордости; казалось, нет смысла убивать миллион человек, чтобы сместить столь полезного церемониймейстера. После поклона или двух поклонов англичанин мог следовать своему настроению, идти своим путем, если он не настаивал на равных правах сапожников и баронетов принимать законы страны. «В Англии, — отмечала мадам де Сталь, — оригинальность дозволяется отдельным людям, настолько хорошо регулируется масса»;67 Именно навязанный порядок позволил расцвести свободе.

Давайте посмотрим, как это сочетание работает в искусстве, науке, философии, литературе и государственном управлении. Только тогда картина английской жизни 1800 года будет, в наших пределах, справедливой и полной.

ГЛАВА XVII. Искусство в Англии

I. ХУДОЖНИКИ

Слова «искусство» и «художник», которые во времена гильдий применялись к любому ремеслу или ремесленнику, изменили свое значение в XVIII веке, когда ремесла и гильдии сменились промышленностью и рабочими; теперь они применялись к практике и практикам музыки, декора, керамики, рисунка, гравюры, живописи, скульптуры и архитектуры. Точно так же слово «гений», которое раньше означало некое врожденное и характерное качество или некий сверхъестественный дух, теперь все чаще обозначало трансцендентные врожденные способности или их обладателей; подобно чуду и божьему промыслу, оно стало удобной заменой естественного и конкретного объяснения необычного человека или события.

Переход к промышленности, торговле и городской жизни привел к дальнейшему упадку аристократического покровительства искусству; однако следует отметить, что состоятельные люди поддерживали Вордсворта и Кольриджа, а лорд Эгремонт открыл Тернеру свое поместье в Петворте как убежище от Лондона. Георг III помог основать (1768) Королевскую академию искусств, подарив пять тысяч фунтов стерлингов и прекрасные покои в Сомерсет-Хаусе. Сорок ее членов не стали автоматически бессмертными, как их французские образцы, но они были возведены в дворянство с титулом (э) сквайра, и хотя их новое достоинство не могло быть передано потомству, оно помогло улучшить социальное положение крупных художников в Британии. Академия организовывала занятия по анатомии, рисунку, живописи, скульптуре и архитектуре. Учреждение, поддерживаемое консервативным монархом, неизбежно становилось цитаделью традиций и респектабельности. Новаторские художники осудили ее, стали настолько многочисленными и завоевали такое признание, что в 1805 году некоторые дворяне и банкиры профинансировали организацию Британского института развития изящных искусств, который проводил периодические выставки, присуждал премии и составлял живую конкуренцию Королевской академии. Направляемое, возмущаемое и подпитываемое этими соперничающими силами, британское искусство создавало превосходные произведения во всех областях.

Нет, музыка была исключением; в этот период она была бедна запоминающимися композициями. Англия остро осознавала этот недостаток и в какой-то мере компенсировала его щедрой оценкой композиторов, приезжавших к ней с континента; так, она оказала теплый прием Гайдну в 1790 и еще раз в 1794 году. Королевское филармоническое общество было основано в 1813 году, пережило промышленную революцию, Французскую революцию, двух Наполеонов и две мировые войны и до сих пор существует как один из элементов постоянства в неисчислимом потоке.

Малые искусства процветали без особых изысков. Они продолжали производить элегантную, но прочную мебель, мощные или причудливые изделия из металла, а также красивую керамику. Бенджамин Смит отлил из железа нарядный канделябр для подарка лондонским властям герцога Веллингтона.1 Джон Флаксман, помимо классических эскизов для керамики Веджвуда, создал знаменитый Трафальгарский кубок в честь победы Нельсона,2 Он был и скульптором, и архитектором массивного памятника Нельсону в соборе Святого Павла.

Скульптура, однако, была почти второстепенным искусством в Англии, возможно, потому, что она поддерживала наготу, несовместимую с национальным климатом и моралью. В 1801 году Томас Брюс, седьмой граф Элгин, будучи британским посланником при Порте, уговорил турецкие власти в Афинах разрешить ему убрать с Акрополя «любые куски камня со старыми надписями или фигурами на них». Поступив как лорд, лорд Элгин снял большой фриз Парфенона и множество мраморных бюстов и перевез их на корабле за кораблем в 1803–12 годах в Англию. Байрон и другие осуждали его как алчного вандала, но он был оправдан комитетом парламента, и «мраморные скульптуры Элгина» были куплены нацией за 35 000 фунтов стерлингов (гораздо меньше, чем Элгин заплатил за них) и переданы на хранение в Британский музей.3

II. АРХИТЕКТУРА

Мраморы поддержали классическую волну против готической ряби в войне архитектурных стилей; тысячи колонн — дорических, ионических или коринфских — выступили против любительских усилий Уолпола и Бекфорда восстановить остроконечные арки и возвышающиеся бойницы, столь дорогие средневековым рыцарям и святым. Даже в светских сооружениях колонны победили; Сомерсет-хаус сэра Уильяма Чемберса (1775 и далее) — это разросшийся Парфенон, а многие загородные дома похожи на греческий перистиль, охраняющий римский дворец; пусть особняк Джеймса Уайетта в Эшридж-парке (1806–13) послужит величественным примером такого рода. В 1792 году будущий сэр Джон Соан, сын каменщика, начал перестраивать Банк Англии за коринфским портиком, сочетая арку Константина с храмом Солнца или Луны.

Готическое возрождение, начало которому положил «Земляничный холм» Горация Уолпола (1748–73), не смогло устоять перед лавиной колонн, куполов и фронтонов. Уильям Бекфорд стал романтическим героем этого средневекового транса. Богатый отец, дважды становившийся мэром Лондона, дал ему больше образования, чем он мог вынести: он получал уроки игры на фортепиано у молодого Моцарта, архитектурное образование у сэра Уильяма Чемберса и историю в рамках Гранд-тура. В Лозанне он приобрел библиотеку Эдварда Гиббона. После нескольких скандалов на почве амбисексуальных отношений он женился на леди Маргарет Гордон, которая умерла при родах. Тем временем он написал «Ватек», самый мощный из восточных романов-мистерий, нахлынувших на романтическую волну; он был опубликован на английском и французском языках (1786–87) и получил высокую оценку Байрона. При содействии Уайетта Бекфорд в 1796 году начал строить готическое аббатство в своем поместье Фонтхилл в Уилтшире, наполнил его произведениями искусства и книгами и прожил там, затворившись, с 1807 по 1822 год. Затем он продал его, и вскоре после этого его крах выявил основные недостатки в его структуре и дизайне. Он умер в Бате в 1844 году в возрасте восьмидесяти пяти лет. Сочувственный портрет Джона Хопнера (ок. 1800 г.) сохраняет поэтический, мистический и гуманный дух.

Джон Нэш облегчил тяжеловесность британской архитектуры, добавив в нее немного веселья в стиле рококо. Получив поддержку Хамфри Рептона в качестве ландшафтного садовника, он проектировал загородные поместья с распределением коттеджей, беседок, молочных ферм, во французском, индийском, китайском стилях. Они радовали скучающих дворян и джентри; Нэш разбогател и завоевал покровительство щедрого принца. В 1811 году ему поручили перестроить милю Риджент-стрит, чтобы она шла от Карлтон-хауса регента по крутому изгибу и выходила в сельскую местность. Нэш разнообразил линии полумесяцами и террасами, разместил открытые пространства с травой и деревьями между группами зданий и использовал ионические колонны, чтобы украсить изгиб аллеи. (Большая часть работ была снесена, чтобы построить больше зданий и высадить меньше травы). Это было блестящее эссе в области градостроительства, но его стоимость потрясла нацию, которая наполовину голодала, чтобы победить Наполеона.

Тем не менее, обрадованный регент поручил Нэшу восстановить Королевский павильон в Брайтоне, который был излюбленным местом отдыха принца и его друзей. Нэш выполнил эту задачу в период с 1815 по 1823 год и обошелся в 160 000 фунтов стерлингов. Он перестроил павильон в индуистско-мавританском стиле, с куполами, похожими на шатры, и фланкирующими минаретами. Банкетный зал был перестроен с выпуклым потолком и китайским декором, включая люстры в виде лотоса и дракона стоимостью 4290 фунтов стерлингов.4 Первое впечатление — причудливое великолепие; окончательный приговор — избыток украшений и затрат.

В 1820 году регентом стал Георг IV. Вскоре он поручил Нэшу перестроить Букингемский дом под королевский дворец. В условиях нищеты и почти банкротства, последовавших за победой над Наполеоном, Нэш трудился и тратил деньги, пока королевский расточитель не умер (1830). Тогда буйный архитектор был вызван новым правительством, чтобы объяснить свои расходы и некоторые предполагаемые дефекты в строительстве. Редко когда Англия была столь великолепна и столь бедна.

III. ОТ КАРИКАТУРЫ ДО КОНСТЕБЛЯ

В течение двадцати лет войны тысячи британских художников боролись за пропитание своих семей и свои мечты. Не самыми скромными из них в плане вознаграждения и славы были карикатуристы, наполнявшие прессу карикатурами на проходящую сцену. Наполеон был благословением для этих озорных гениев, ведь их ежедневные сатиры на «маленького Бони» — или «средиземноморского мулата», как называла его газета Morning Post.5-были уколами в руку для изнуряющих «военных усилий» и уколами в гордость пылающего императора.

Величайшим из этих акупункторов был Томас Роуландсон (1756–1827). Он родился в семье богатого, но спекулятивного торговца, и его талант к рисованию всячески поощрялся. После обучения в Королевской академии он поступил в Школу Королевской академии в Париже, вернулся в Англию и вскоре завоевал признание своими рисунками. Внезапно обнищав из-за разорения отца в азартных играх, он был возрожден французской теткой, которая прислала ему 35 000 фунтов стерлингов. Свободно сатирировать абсурд и лицемерие своего времени, он нарисовал карикатуры на герцогиню, целующую мясника за голос, толстого пастора, получающего свинью в качестве десятины от полуголодного крестьянина, группу морских офицеров, охотящихся за шлюхами на берегу. Он продолжил рисовать обширные и сложные картины — «Сады Воксхолла», «Утехи Бани» и уморительную серию, ставшую знаменитой на всю страну, «Путешествия доктора Синтакса». Его гнев на политиков, ройстеров и болванов привел его к простительным преувеличениям в карикатуре. Многие из его рисунков пришлось очистить от непристойностей; его сатира утратила целительную жалость; его поздние работы дышали презрением к человеческой расе, как будто в ней никогда не было ни любящей матери, ни великодушного человека.

Еще более популярными были карикатуры Джеймса Гиллрея (1757–1815); люди дрались в книжных магазинах, чтобы заполучить первые экземпляры его карикатур.6 Как и Роуландсон, он учился в Королевской академии и стал законченным художником, ярким в воображении, но твердым в линиях. Почти все свое искусство он поставил на службу войне: он изобразил Наполеона пигмеем, а Жозефину — рыбной бабой; он представил Фокса, Шеридана и Хорна Тука (сторонников Французской революции) ожидающими в лондонском клубе победоносного революционного генерала. Перепечатки его сатир — грубых по замыслу, законченных по форме — разошлись по всей Европе и способствовали свержению Наполеона.7 Он умер за семнадцать дней до Ватерлоо.

В том поколении было много хороших граверов, но Уильям Блейк прорезал достаточно глубокие грани, чтобы пережить стирание временем. Он разработал свои собственные методы и даже попытался заменить печать, вытравливая текст и иллюстрации вместе на медных пластинах. Но его перо опередило гравер, и в конце концов он заговорил через поэзию.

Он был бунтарем, потому что возмущался своей бедностью; потому что Академия отказывалась признавать граверов не только художниками, но и ремесленниками, и допускать их работы на свои выставки; и потому что он от всей души отвергал ее предписания придерживаться правил, традиций и приличий искусства. «Вопрос в Англии, — заявил он (ок. 1808 г.), — не в том, есть ли у человека таланты и гений, а в том, пассивен ли он, политичен, добродетелен ли он и послушен ли мнениям дворян в искусстве. Если да, то он — божий человек. Если нет — его надо морить голодом».8 Временами он приближался к этому, поскольку получал лишь гроши за рисунки и гравюры, которые в Лондоне в 1918 году стоили 110 000 долларов.9 Двадцать два листа с иллюстрациями к Книге Иова позволяли ему жить на два фунта в неделю с 1823 по 1825 год; они были проданы Дж. Пьерпонту Моргану (1907) за 5600 фунтов стерлингов; они являются одними из лучших гравюр в истории.

Блейк представлял собой сложное сочетание языческого и пуританского, классического и романтического. Он был очарован статуями Микеланджело и потолком Сикстинской капеллы. Он также ощущал великолепие здорового человеческого тела; он символизировал его в гравюре (1780) под названием «Радостный день» — юноша, одетый в пелену, познающий радость от прилива жизненных сил. Секс играет лишь скромную роль в его творчестве; он активно присутствует в его стихах, но умеренно в его жизни; у него была отзывчивая и любящая жена, которая сделала верность терпимой. Поначалу его рисунки были строго классическими, линия преобладала над цветом, а форма — над фантазией; но с годами, полюбив Ветхий Завет, он позволил своему карандашу блуждать в воображаемых фигур, ошеломляющих одеяниями, и лиц, измученных загадками жизни.10

В последние годы жизни он выгравировал семь листов для издания Данте; на смертном одре (1827) он сделал еще одну гравюру с изображением Бога как «Древнего дня», создающего мир. Именно благодаря своему почти сверхъестественному воображению, а также тонкости линий он стал через поколение после своей смерти провозглашенным родоначальником школы прерафаэлитов. Мы еще встретимся с ним.

Среди живописцев жизненно важным вопросом, иногда касающимся хлеба и масла, был следующий: Насколько они должны соответствовать советам и вкусам Академии? Некоторые из ее профессоров одобряли исторические сюжеты, как раскрывающие известных персонажей в памятных событиях. Другие превозносили портретную живопись за то, что она прощупывает и раскрывает характер, а также за то, что она радует знатных людей, пожелавших сохраниться в масле. Очень немногие из академической братии интересовались жанровыми картинами, от которых пахло простонародьем. Наименьшее одобрение получили пейзажные картины; Констеблю, который потерял к ним сердце, пришлось трудиться в безвестности до пятидесяти трех лет, прежде чем Академия разрешила ему стать полноправным членом.

В 1792 году умер сэр Джошуа Рейнольдс, и Академия выбрала своим президентом американца, проживавшего в Англии. Бенджамин Уэст родился в Спрингфилде, штат Пенсильвания, в 1738 году. В юности он проявил такой художественный талант, что щедрые соседи отправили его учиться в Филадельфию, а затем в Италию. Впитав там классическую традицию в галереях и руинах, он переехал в Лондон (1763), написал несколько прибыльных портретов, порадовал Георга III и перешел к историческим темам. Его «Смерть Вульфа» (1771), отвоевавшего Канаду у Монткальма и Франции, шокировала Академию тем, что на ней изображены современные фигуры в современной одежде; но старейшины признали, что полконтинента стоит того, чтобы поклониться панталонам.

Другой американец, Джон Синглтон Копли, родившийся близ Бостона в 1738 году, прославился своими портретами Джона Хэнкока, Сэмюэля Адамса и семьи Копли. В 1775 году он переехал в Лондон и вскоре достиг своего апогея, написав картину «Смерть Чатема» (1779). Чтобы уйти от неоклассической идеализации исторических фигур, он написал сцену с мужественным реализмом, который — хотя и вызвал беспокойство Академии — произвел революцию в английской живописи.

Обучение в Академии продолжил Иоганн Генрих Фюссли из Цюриха, который в 1764 году, в возрасте двадцати трех лет, стал Генри Фюсели из Лондона. Поощряемый Рейнольдсом, он покинул Англию в 1770 году и восемь лет учился в Италии. Его склонность к гетеродоксальным полетам воображения не была излечена классическими образцами и нормами. Вернувшись в Лондон, он потревожил спящих красавиц картиной «Кошмар» (1781), в которой прекрасной женщине снится, что к ней приближается страшный изверг. (Копия этой картины висит в кабинете Зигмунда Фрейда). Несмотря на себя и свое саркастическое остроумие, Фюзели стал профессором Академии, где его лекции облегчили переход к романтизму и прерафаэлитам.

О том, как трудно зарабатывать на жизнь, рисуя природу, можно проиллюстрировать на сайте на примере карьеры Джона Хоппнера (1758–1810) и Джона Крома (1768–1821). Хоппнер голодал как любитель пейзажей, а затем расцвел как художник портретов, почти соперничая с Лоуренсом по числу натурщиков и гонорарам. Его портреты писали Нельсон, Веллингтон, Вальтер Скотт и многие другие лорды; Сент-Джеймсский дворец богат наследием Хоппнера. — Почти все свои пятьдесят три года Кром оставался в родном Норвиче. Некоторое время он работал художником по вывескам, изучал картины Хоббемы и других голландских мастеров и учился у них наслаждаться простыми сценами обычной жизни. Слишком бедный, чтобы путешествовать, он искал свои сюжеты в сельской глубинке Норвича. Там он нашел перспективу, которую изобразил в своем лучшем пейзаже «Пустошь Маусхолд». Искусство и философия не нуждались в большем.

Сэр Томас Лоуренс (1769–1830) пошел по первобытному пути портретной живописи. Сын трактирщика, он получил мало школьного и художественного образования; должно быть, Академию смущало то, как хорошо он преуспевал без них. У него был почти природный талант быстро схватывать сходство и запечатлевать его — в детстве в Бристоле карандашом, в юности в Бате пастелью; только переехав в Лондон (1786), он стал работать маслом. Возможно, его физическое обаяние и веселое настроение открыли для него сердца и двери. Когда ему еще не исполнилось и двадцати, ему поручили отправиться в Виндзор и изобразить королеву Шарлотту Софию. Ему это удалось настолько дипломатично (ведь она не была красавицей), что в двадцать два года он был избран ассоциированным членом Академии, а в двадцать пять — полноправным. Сто знаменитостей боролись за право быть его кандидатом. Он отверг совет Кромвеля рисовать бородавки и ямочки: в бородавках нет золота. Он улучшал черты своих натурщиков, которые не протестовали; а то, что его дамам не хватало красоты, он компенсировал, одевая их в сплетенные одежды, наделяя их прекрасными руками и чарующими глазами, и ставя их в какую-нибудь драматическую позу. Типичной для его работ является красивая и поразительная фигура принца-регента, которую он сделал в 1815 году. Иногда, как, например, в «Пинки» из Хантингтонской галереи, он добивался приятной причудливости, но нам не хватает в его мужских портретах сильного характера, который Рейнольдс находил или формировал в своих натурщиках. Лоуренс много зарабатывал, щедро дарил и стал кумиром своей эпохи. Когда он умер, знатный кортеж проводил его в собор Святого Павла.

Джон Констебл (1776–1837) настаивал на написании пейзажей и до сорока лет не зарабатывал на невесту. Его отец был мельником из Сассекса, который потакал таланту сына к рисованию и живописи и финансировал два года обучения в Лондоне. Но Джон развивался медленно; к 1797 году он почувствовал, что не заслуживает дальнейшего содержания, и вернулся в Сассекс, чтобы работать на мельнице своего отца. В свободное время он продолжал рисовать. Некоторые из своих работ он отправил в Академию, которая предложила ему поступить в ее школу. Так в 1799 году он вернулся в Лондон, поддерживаемый отцовским пособием и поощряемый Бенджамином Уэстом. В том же году его коллега-художник Ричард Рейнагл написал его привлекательный портрет.

Возможно, он читал стихи Вордсворта о пейзажах вокруг озера Уиндермир, ведь он тоже видел Бога в каждом листочке. В 1806 году он совершил путешествие по Озерному краю, которое позволило ему изучить горы, окутанные туманом, и поля, счастливые под безмятежными дождями. Он вернулся в Лондон, укрепившись в своем намерении посвятить свое искусство природе. О своих пейзажах он говорил, что надеется «придать одному краткому мгновению, выхваченному из мимолетного времени, длительное и трезвое существование».11 Тем временем он получал случайные заказы, которые обеспечивали его едой и жильем. Наконец, в 1811 году он создал свой первый признанный шедевр — «Дедхэм Вейл», панораму Эссекса под полуденным солнцем.

Кажется, в том же году он влюбился в Марию Бикелл, которая приняла его ухаживания, но ее отец запретил ей опускаться до такого низкого дохода, какой получал Констебл. Только через пять лет, когда после смерти отца у него остался гарантированный доход, он решился подать иск. Отец уступил, Констебл увез свою невесту, купленную за деньги, и польстил ей портретом, который сегодня украшает стену галереи Тейт. После этого он написал лучшие пейзажи, которые когда-либо создавало английское искусство — не такие захватывающие, как у Тернера, но передающие, с любовью к деталям, с уважением к каждому листу, мир и зеленое богатство английской сельской местности. В этот счастливый период он представил на суд Академии картины «Флэтфордская мельница» (1817), «Белая лошадь» (1819), «Вьюк сена» (повозка) (1821), «Солсберийский собор» (1823) и «Кукурузное поле» (1826). Каждая из них была шедевром и заслужила похвалу.

В 1824 году он представил «Вьюнок сена» для выставки в Парижском салоне, а в 1825 году «Белая лошадь» была показана в Лилле. Каждая картина получила золотую медаль, а французские критики назвали Констебля мастером. Лондонская Королевская академия, не выдержав, наконец, дала ему полноправное членство (1829).

Эта честь пришла слишком поздно, чтобы много значить для него, поскольку в том же году умерла его жена, от туберкулеза, вероятно, усугубленного лондонской копотью. Констебл продолжал создавать такие впечатляющие пейзажи, как «Ферма Вэлли» и «Мост Ватерлоо», но почти все его поздние работы отражали неизбывную скорбь. Он носил траур до самой своей внезапной смерти.

IV. ТЕРНЕР: 1775–1851

Джозеф Мэллорд Уильям Тернер был так же горд, как и его имя, и никогда не позволял ни враждебному критику, ни разбитой любви нарушить его шествие к неоспоримому мастерству.

Он родился 23 апреля 1775 года, возможно, разделив этот день и месяц с Шекспиром. Его отец был парикмахером, чья лавка в Мейден-Лейн, за Ковент-Гарден, вряд ли подходила для роста художника-пейзажиста. По словам одного из ранних биографов,12 Мейден-лейн представляла собой «тусклое убожество», вымощенное грязью, переполненное шумным транспортом и раздираемое криками торговцев. Напротив парикмахерской находился трактир «Сидровый погребок», чьи посетители пели в пророческой атональности. К этому следует добавить, что сестра Уильяма скоро должна была умереть, а мать сойти с ума. Природа и обстоятельства немного исправили ситуацию, наделив мальчика твердым характером и волей, реалистичным умом и непоколебимой уверенностью в себе, которые, соединившись, на протяжении семидесяти шести лет противостояли кризисам, критикам и микробам.

Его отец увидел в нем признаки таланта, не приспособленного к жизни в Мейден-Лейн. Он отправил Уильяма в возрасте десяти лет жить к дяде и посещать школу в Брентвуде, Мидлсекс. В течение двух лет мальчик создал рисунки, которые его гордый отец развесил в парикмахерской и вокруг нее, а также выставил на продажу. Один из покупателей, священнослужитель, порекомендовал некоторые из них своему другу-академику. Вскоре Уильяма отдали на испытание в Академию; он хорошо справился, в четырнадцать лет его приняли в студенты, а через год разрешили показать акварель на выставке.

В каникулы, в 1789–92 годах, он путешествовал по сельской местности со своим этюдником, заезжая далеко, в Оксфорд, Бристоль, Уэльс; эти его жадные зарисовки земли, солнца и моря до сих пор можно увидеть в Британском музее. В девятнадцать лет он продавал свои рисунки в журналы, в двадцать один начал выставлять свои картины маслом в Академии, в двадцать четыре был избран ассоциированным, а в двадцать семь — действительным членом. Став экономически независимым благодаря продажам, он открыл (1800) просторную студию на Херли-стрит, 64; там же поселился его отец в качестве сопровождающего и делового агента. Эта любовная связь хорошо гармонировала с нежеланием художника жениться. Он не был привлекателен ни физически, ни внешне, и не обладал особым шармом манер. Он был человеком поглощенным. Почти полвека он доминировал в английском искусстве, подавляя конкурентов обилием и блеском своих работ.

Биографы облегчают задачу его понимания, разделяя его на три периода. В первый (1787–1820) он склонялся к историческим сюжетам, но трансформировал их в исследования солнца и моря. В 1799 году он был в числе четырех художников, которые на выставке Академии воспевали разгром Нельсоном наполеоновского флота при Абукире. В 1802 году он совершил свое первое путешествие за границу. Когда пароход приблизился к Кале, волны оказались слишком высокими и сильными, чтобы можно было причалить. Тернеру и некоторым другим пассажирам удалось добраться до берега на гребной лодке. Там он достал свой этюдник и набросал сложную сцену борьбы судна со штормом; год спустя он выставил в Лондоне свое массивное полотно «Пирс Кале», в котором в полной мере проявилась его любовь к темным тучам, сердитому морю и храбрецам. Из Франции он поспешил в Швейцарию, чтобы сделать четыреста рисунков гор, бросающих вызов небу. Его этюдники стали его второй памятью.

Когда он вернулся в Лондон, академические критики жаловались, что он кладет краски слишком густо, бездумно, путано и в комбинациях, нарушающих все здравые прецеденты; что его методы игнорируют нормы, которым учил покойный сэр Джошуа Рейнольдс, — следовать старым мастерам и соблюдать традиционные правила. Тернер чтил память доброго диктатора, но подчинялся велениям собственного характера. Отныне он стал в искусстве самым ярким выразителем бунта романтиков против вековых тем, устаревших правил и подавления эксперимента и воображения обычаями и реальностью. В ответ на критику он выставил в своей мастерской картину «Кораблекрушение» (1804) — безжалостную визуализацию господства природы над человеком. Она получила признание. Годом позже он покорил сердца британцев, прославив победу Нельсона при Трафальгаре. Картина представляла собой путаницу кораблей, стихий и людей, но и битва была такой же. Тем не менее, критики выразили всеобщее недоумение: Тернер был весь в цвете, без линии; даже цвет, казалось, был разбрызган бесформенно, но при этом сам по себе являлся предметом; здания и люди на его полотнах были пятнами неясности, точками, обозначающими ничтожность, как будто художник был одержим беспомощностью человека перед разъяренной природой. Были и приятные исключения, как, например, «Солнце, восходящее сквозь туман» (1807); но в «Ганнибале, переходящем через Альпы» (1812) весь смысл человеческого героизма, казалось, терялся в черно-желтых облаках, клубящихся над корчащимися от страха солдатами. Был ли этот дикий художник врагом рода человеческого?

Тернер продолжал свой путь, орудовал кистью с силой и энергией, видимо, решив смести с земли человека и жизнь, оставив лишь солнце, облака, горы и бушующие моря. Он не был полным мизантропом; он был способен на теплую привязанность и завел тихую дружбу с сэром Томасом Лоуренсом, своей противоположностью в практике и теории. Но он не признавал никакого благородства, кроме гениальности, и не имел особых заблуждений относительно простого человека. Он любил свою работу и уединение, считая, подобно Леонардо, что «если ты совсем один, то будешь самим собой». Он не верил ни в какие сверхъестественные миры. Его богом была природа, и он отдавал ей своеобразное поклонение — не ее мудрости и красоте, как Вордсворт, а ее неумолимости и силе; и он знал, что она поглотит и его, и человека в свое мрачное время. Он не слишком беспокоился о морали. У него была любовница или две, но они держались в рамках приличия. Он сделал несколько обнаженных рисунков эротического характера; они, попав в руки Рёскина, были немедленно уничтожены. Он любил деньги, получал высокие гонорары и оставил после себя целое состояние. Он был необработанным алмазом, солитером.

Средний период его творчества (1820–33) начался с поездки в Италию в поисках солнца. За эти шесть месяцев он сделал пятнадцать сотен рисунков; после возвращения в Англию он превратил некоторые из них в новые эссе по цвету, свету и тени, такие как «Залив Байи» (1823), где даже тени говорят. Снова во Франции (1821) он сделал освещающие акварели Сены. В 1825–26 годах он путешествовал по Бельгии и Голландии и привез домой эскизы, некоторые из которых стали картинами «Кельн» и «Дьепп», хранящимися сейчас в коллекции Фрика в Нью-Йорке. Иногда, в 1830-х годах, он пользовался гостеприимством лорда Эгремонта в Петворте; как обычно, он скрывался со своей работой, но подарил своему хозяину мгновение бессмертия картиной «Озеро на закате».

В последний период (1834–45 гг.) своей плодовитости он все больше и больше отдавался соблазну света; узнаваемые объекты почти исчезли, осталось лишь завороженное изучение цвета, сияния и оттенков. Иногда он позволял объектам играть главную роль, как, например, в картине «Боевой пароход, отбуксированный к последнему причалу» (1839) после многих взрывов в Британии; или гордый локомотив, возвещающий о столетии железных коней, в картине «Дождь, пар и скорость» (1844). Когда в 1834 году сгорели здания парламента, Тернер сидел неподалеку, делая наброски для своей последующей картины этого зрелища. При переходе из Хариджа его корабль столкнулся с безумным ветром и снегом; стареющий художник на четыре часа привязал себя к мачте, чтобы сохранить в памяти детали и ужас этой сцены;13 Позднее он слил все это смятение в ярость белой краски под названием «Метель» (1842). Затем (1843), как последний триумф, он изобразил «Солнце Венеции, уходящее в море».

Последние годы его жизни были омрачены нарастающим осуждением, которое смягчалось хвалебными песнопениями мастера английской прозы. Один критик назвал «Метель» «мыльным раствором и белилами»;14 Другой подвел итог последнему периоду творчества художника как работе «больного глаза и безрассудной руки»; а Панч предложил общее название для любой картины Тернера: «Тайфун, бушующий в симуне над водоворотом Маэлстром, Норвегия, с горящим кораблем, затмением и эффектом лунной радуги».15 После полувекового труда грандиозное и блестящее творение, казалось, было презираемо и отвергнуто безжалостным судом консервативного вкуса.

Затем, в мае 1843 года, Джон Рёскин в возрасте двадцати четырех лет выпустил первый том «Современных художников», настойчивыми и восторженными темами которого были превосходство Уильяма Тернера над всеми другими современными пейзажистами и полная достоверность картин Тернера как отчета о внешнем мире. Тернер не был оскорблен тем, что его превозносят выше Клода Лоррена, который был вдохновением его юности; но, читая дальше, он начал задумываться, не повредит ли ему эта хвалебная речь своей растянутостью и чрезмерностью. Какое-то время так и было; критики хвалили прозу Рёскина, но ставили под сомнение его суждения и советовали придерживаться более взвешенного взгляда. Рёскин не мог сдержаться; он снова и снова, том за томом, возвращался к защите и изложению Тернера, пока не отдал художнику почти треть двух тысяч страниц книги. В конце концов он выиграл свою битву и дожил до того времени, когда его кумир был признан одним из творческих вдохновителей современного искусства.

Тем временем Тернер умер, 19 декабря 1851 года, и был похоронен в соборе Святого Павла. По завещанию он оставил свои творческие останки нации — триста картин, триста акварелей, девятнадцать тысяч рисунков — и оставил свои неизрасходованные доходы, 140 000 фунтов стерлингов, в фонд для нуждающихся художников. (Его оставшиеся в живых родственники добились аннулирования завещания и поделили деньги между собой и своими адвокатами).

Возможно, его величайшим наследием стало живописное открытие света. В том же поколении, которое слышало, как Томас Юнг сформулировал свою волновую теорию света, Тернер распространил по Европе люминесцентные картины и акварели, провозглашающие, что свет — это не только средство, но и объект, и что он заслуживает изображения в своих разнообразных формах, цветах, компонентах и эффектах. Это был импрессионизм до импрессионистов; и, возможно, Мане и Писсарро, посетив Лондон в 1870 году, видели некоторые из впечатляющих иллюминаций Тернера.16 Семь лет спустя Дега, Моне, Писсарро и Ренуар отправили лондонскому арт-дилеру письмо, в котором говорилось, что в своих исследованиях «ускользающих явлений света» они не забывают, что «на этом пути их опередил великий мастер английской школы, прославленный Тернер».1717

ГЛАВА XVIII. Наука в Англии

I. ПУТИ ПРОГРЕССА

Естественно, что Англия, пройдя путь от сельского хозяйства к промышленности, отдавала предпочтение тем наукам, которые открывали практические возможности, оставляя теоретические исследования французам; и следовало ожидать, что ее философы в этот период — Берк, Мальтус, Годвин, Бентам, Пейн — будут людьми мира, сталкиваясь с живыми проблемами морали, религии, населения, революции и правительства и оставляя немецким профессорам воздушные полеты в логику, метафизику и «феноменологию ума».

«Лондонское королевское общество для улучшения естественных знаний», организованное в 1660 году, объявило о своих «планах основать Колледж для содействия физико-математическому экспериментальному обучению». Но это не был колледж в смысле организации преподавателей для среднего образования молодежи; он превратился в ограниченный клуб из пятидесяти пяти ученых джентльменов, периодически собирающихся для консультаций, собирающих библиотеку по науке и философии, предоставляющих специальную аудиторию для выступлений и экспериментов, награждающих медалями за вклад в науку и время от времени публикующих свои «Философские труды». «Философия» все еще включала в себя науки, которые отпочковывались от нее одна за другой по мере того, как они заменяли логику и теорию количественными формулировками и проверяемыми экспериментами. Королевское общество организовывало, как правило, с помощью правительственных субсидий, различные научные мероприятия или экспедиции. В 1780 году правительство выделило ему элегантные покои в Сомерсет-хаусе, где оно находилось до 1857 года, когда переехало в свой нынешний дом в Берлингтон-хаусе на Пикадилли. Его президент с 1778 по 1820 год, сэр Джозеф Бэнкс, потратил большую часть своего состояния на развитие науки и покровительство ученым.

Лишь менее известным, чем Королевское общество, и более предназначенным для образования был Лондонский королевский институт, основанный в 1800 году графом Румфордом «для направления, посредством регулярных курсов философских лекций и экспериментов, применения новых открытий в науке к усовершенствованию искусств и мануфактур». На Альбемарл-стрит был построен просторный зал, где Джон Дальтон и сэр Хамфри Дэви читали лекции по химии, Томас Янг — о природе и распространении света, Кольридж — о литературе, сэр Эдвин Ландсир — об искусстве… Более конкретными были Линнеевское общество, созданное в 1802 году для изучения ботаники, Географическое общество (1807), а вскоре после этого — общества зоологии, садоводства, химии животных и астрономии. Манчестер и Бирмингем, желая применить науку в своей промышленности, основали свои собственные «философские» общества, а Бристоль создал «Пневматический институт» для изучения газов. Для изложения научных знаний широкой аудитории были созданы академии; в одной из них Майкл Фарадей в возрасте двадцати пяти лет (1816 год) прочитал курс лекций, которые в течение полувека стимулировали исследования в области электричества. В целом в области научного образования деловые круги опережали университеты, и многие эпохальные достижения в науке были сделаны независимыми людьми, которые сами себя поддерживали или финансировались друзьями.

Сдав математику французам, британская наука сосредоточилась на астрономии, геологии, географии, физике и химии. Астрономия была взята под королевскую защиту и субсидирование, как жизненно важная для навигации и контроля над морями. Гринвичская обсерватория, оснащенная самым лучшим оборудованием, которое можно было купить на деньги парламента, была общепризнанно лучшей в своем классе. Джеймс Хаттон за два года до своей смерти опубликовал в 1795 году «Теорию Земли», ставшую классикой геологии: В ней общественная жизнь нашей планеты описывалась как единый циклический процесс, в ходе которого дожди размывают поверхность земли, реки поднимаются вместе с размывами или несут их в море, воды и влага земли испаряются в облака, а те конденсируются в дождь… На другом конце этого века (1815 год) Уильям Смит, прозванный «Страта Смит», завоевал славу благодаря пятнадцати огромным листам своей Геологической карты Англии и Уэльса. Они показали, что пласты регулярно наклоняются на восток с небольшим подъемом, пока не заканчиваются на поверхности земли; они также продвинули палеонтологию, определив пласты в соответствии с их органическими отложениями. За раскрытие этих подземных секретов британское правительство в 1831 году назначило ему пожизненное вознаграждение в размере 100 фунтов стерлингов. Он умер в 1839 году.

Британские мореплаватели продолжали объяснять закоулки и изгибы земель и морей. В 1791–94 годах Джордж Ванкувер нанес на карту берега Австралии, Новой Зеландии, Гавайских островов и тихоокеанского северо-запада Америки; там он обогнул очаровательный остров, носящий его имя.

II. ФИЗИКА: РУМФОРД И ЮНГ

Трудно определить национальную принадлежность Бенджамина Томпсона, который родился (1753) и вырос в Америке, был посвящен в рыцари в Англии и стал графом Румфордом в Баварии, а умер во Франции (1814). Во время Войны за независимость Америки он выступил на стороне Великобритании и переехал в Лондон (1776). Будучи отправлен обратно служить британским секретарем в колонии Джорджия, он переключился с политики на науку и провел исследования, которые принесли ему стипендию Королевского общества. В 1784 году, с разрешения британского правительства, он поступил на службу в Баварию к принцу Максимилиану Иосифу. В течение следующих одиннадцати лет, будучи военным и полицейским министром Баварии, он реорганизовал армию, улучшил положение рабочего класса, покончил с бортничеством и находил время для написания статей для «Философских трудов» Королевского общества. Благодарный Максимилиан сделал его (1791) графом Священной Римской империи; для своего титула он взял название родового города своей жены (ныне Конкорд) в штате Массачусетс. В течение года в Великобритании (1795) он работал над улучшением отопления и приготовления пищи для жителей, чтобы уменьшить загрязнение воздуха в быту. После еще одного года работы в Баварии он вернулся в Англию и вместе с сэром Джозефом Бэнксом основал Королевский институт. Он основал и первым получил медаль Румфорда Королевского общества. Он предоставил средства для награждения аналогичной медалью академий наук и искусств в Баварии и Америке, а также для создания профессорской кафедры Румфорда в Гарвардском университете. После смерти жены он переехал в Париж (1802), снял дом в Отей, женился на вдове Лавуазье и остался во Франции, несмотря на возобновление войны с Англией. Деятельный до конца, он трудился в последний год своей жизни, чтобы накормить «супом Румфорда» французское население, близкое к разорению, поскольку Наполеон, забрав всех имеющихся сыновей, шел на верную гибель.

Вклад Румфорда в науку был слишком разнообразным и случайным, чтобы быть впечатляющим, но, взятые в совокупности, они составляли замечательный контрапункт к напряженной административной жизни. Наблюдая за сверлением пушек в Мюнхене, он был поражен теплом, которое производила эта операция. Чтобы измерить его, он заставил массивный металлический цилиндр вращаться, прижимаясь головкой к стальному сверлу, и все это в водонепроницаемом ящике с восемнадцатью и тремя четвертями фунта воды. За два с четвертью часа температура воды поднялась с 60 градусов по Фаренгейту до 212 градусов — точки кипения. «Трудно описать изумление, — вспоминал позже Румфорд, — выраженное на лицах прохожих при виде такого большого количества воды, нагретой и фактически доведенной до кипения без всякого огня».1 Этот эксперимент доказал, что тепло — это не вещество, а способ молекулярного движения, примерно пропорциональный количеству работы, затраченной на его получение. Это мнение существовало уже давно, но прибор Румфорда дал первое экспериментальное доказательство и метод измерения механического эквивалента тепла — т. е. количества работы, необходимого для нагревания одного фунта воды на один градус.

Томас Янг был почти таким же «непостоянным и разнообразным», как Румфорд и Монтень. Он родился (1773) в семье квакеров в Сомерсете, начал с религии, а затем с неизменной преданностью перешел к науке. В возрасте четырех лет, как нас уверяют, он дважды прочитал Библию, а в четырнадцать лет мог писать на четырнадцати языках.2 В двадцать один год он был избран членом Королевского общества; в двадцать шесть лет он был признанным врачом в Лондоне; в двадцать восемь лет он преподавал физику в Королевском институте; а в 1801 году он начал там эксперименты, которые подтвердили и развили концепцию Гюйгенса о свете как колебаниях гипотетического эфира. После долгих дебатов эта точка зрения в целом, но не повсеместно, вытеснила теорию Ньютона о свете как эманации материальных корпускул. Юнг также выдвинул гипотезу, позже развитую Гельмгольцем, о том, что восприятие цвета зависит от наличия в сетчатке трех видов нервных волокон, соответственно реагирующих на красный, фиолетовый и зеленый цвета. Кроме того, он дал первые описания астигматизма, кровяного давления, капиллярного притяжения и приливов, а также принял активное участие (1814) в расшифровке Розеттского камня. Он был, по словам эрудированного историка медицины, «самым высокообразованным врачом своего времени» и, как добавил Гельмгольц, «одним из самых ясновидящих людей, которые когда-либо жили».3

III. ХИМИЯ: ДАЛЬТОН И ДЭВИ

В том же десятилетии, также в Королевском институте, Джон Дальтон произвел революцию в химии своей атомной теорией (1804). Сын квакера-ткача, он родился (1766) в Иглсфилде, недалеко от Кокермута, на северном конце этого туманного великолепного Озерного края, который вскоре приютит Вордсворта, Кольриджа и Саути. Позже, написав от третьего лица, он подвел итог своей ранней карьере, изложив ее в виде скупой хронологии, которая не вполне скрывает горячее честолюбие, прожигающее путь к свершениям:

Автор этого… учился в деревенской школе… до 11 лет, к этому времени он прошел курс мензурирования, геодезии, навигации и т. д.; около 12 лет начал преподавать в деревенской школе;… иногда занимался земледелием в течение года или более; в 15 лет переехал в Кендал в качестве помощника в школе-интернате, пробыл в этом качестве 3 или 4 года, затем перешел в ту же школу в качестве директора и проработал там 8 лет, а в Кендале занимался изучением латыни, греческого, французского и математики с натурфилософией; в 1793 году переехал в Манчестер в качестве преподавателя математики и натурфилософии в Новом колледже.4

Когда позволяли время и средства, он проводил наблюдения и эксперименты, несмотря на дальтонизм и грубые приборы, многие из которых сделал сам. Среди своих многочисленных интересов он находил время вести метеорологические записи с двадцать первого года жизни до дня, предшествовавшего его смерти.5 Его отпуск обычно проходил в поисках фактов в тех же горах, где несколько лет спустя будет бродить Вордсворт; однако пока Вордсворт искал и слушал Бога, Дальтон, например, измерял атмосферные условия на разных высотах — примерно так же, как это делал Паскаль за полтора века до него.

В своих экспериментах он принял теорию Лейциппа (ок. 450 г. до н. э.) и Демокрита (ок. 400 г. до н. э.), что вся материя состоит из неделимых атомов; и исходил из предположения Роберта Бойля (1627–91), что все атомы принадлежат к тем или иным конечным неразложимым элементам — водороду, кислороду, кальцию… В «Новой системе химической философии» (1808) Дальтон утверждал, что вес любого атома элемента по сравнению с любым атомом другого элемента должен быть таким же, как вес массы первого элемента по сравнению с равной массой другого. Приняв массу атома водорода за единицу, Дальтон после многих экспериментов и расчетов расположил каждый из остальных элементов по относительной массе любого из его атомов по отношению к атому водорода; так он составил для тридцати известных ему элементов таблицу их атомных весов. В 1967 году химики признали девяносто шесть элементов. Выводы Дальтона пришлось корректировать в ходе более поздних исследований, но они и его сложный «закон кратных пропорций» во всех комбинациях элементов оказали огромную помощь в развитии науки в XIX веке.

Более разнообразными и захватывающими были жизнь, образование и открытия сэра Хамфри Дэви. Он родился в Пензансе (1778) в обеспеченной семье среднего класса, получил хорошее образование и дополнил его экспедициями, в которых сочетались геология, рыбалка, зарисовки и поэзия. Его веселый нрав снискал ему множество друзей, от Кольриджа, Саути и доктора Питера Роджета — гениального и неутомимого составителя «Тезауруса английских слов и фраз» (1852) — до Наполеона. Другой друг разрешил ему бесплатно пользоваться химической лабораторией, чьи бурлящие реторты очаровали Дэви и заставили посвятить себя делу. Он организовал собственную лабораторию, пробовал различные газы, вдыхая их, уговорил Кольриджа и Соути присоединиться к его отряду ингаляторов и чуть не покончил с собой, вдохнув водяной газ, сильный яд.

В возрасте двадцати двух лет он опубликовал отчет о своих экспериментах под названием Researches Chemical and Philosophical (1800). Приглашенный в Лондон графом Румфордом и Джозефом Бэнксом, он читал лекции и демонстрировал чудеса аккумуляторной батареи («куча» Вольты), принеся новую славу Королевскому институту. Используя батарею из 250 пар металлических пластин в качестве агента электролиза, он разлагал различные вещества на их элементы; так он открыл и выделил натрий и калий; вскоре он выделил барий, бор, стронций, кальций и магний и добавил их к списку элементов. Его достижения утвердили электрохимию как науку, безграничную в своих теоретических и практических возможностях. Весть о его работе дошла до Наполеона, который в 1806 году отправил ему через границы войны премию, присужденную Национальным институтом. Бертолле в 1786 году объяснил Джеймсу Уатту отбеливающую силу хлора; Англия не спешила использовать это предложение; Дэви эффективно возобновил его. В его лице наука и промышленность получили то взаимное стимулирование, которое должно было сыграть ведущую роль в экономическом преобразовании Великобритании.

В 1810 году перед аудиторией Королевского института Дэви провел эксперименты, демонстрирующие способность электрического тока, проходящего от одной угольной нити к другой, производить свет и тепло. Он описал эту операцию:

Когда кусочки древесного угля длиной около дюйма и диаметром в одну шестую дюйма подносили друг к другу (в пределах тридцатой или сороковой части дюйма), возникала яркая искра, и более половины объема угля воспламенялось до белизны; а при удалении острия друг от друга происходил постоянный разряд через нагретый воздух на пространстве не менее четырех дюймов, создавая самую блестящую восходящую дугу света….. Когда в эту арку вводили любое вещество, оно мгновенно воспламенялось; платина плавилась в ней так же легко, как воск в обычной свече; кварц, сапфир, магнезия, известь — все вступало в плавление.6

Потенциальные возможности этого процесса генерации света и тепла не были раскрыты до тех пор, пока не были изобретены более дешевые способы получения электрического тока; но в этом блестящем эксперименте заключалась электрическая доменная печь и превращение ночи в день для половины населения Земли.

В 1813 году в сопровождении своего молодого помощника Майкла Фарадея, вооружившись конспиративной грамотой, выданной Наполеоном, когда почти вся Европа находилась в состоянии войны, Дэви путешествовал по Франции и Италии, посещая лаборатории, проводя эксперименты, исследуя свойства йода и доказывая, что алмаз является разновидностью углерода. Вернувшись в Англию, он изучил причины взрывов в шахтах и изобрел безопасную лампу для шахтеров. В 1818 году принц-регент сделал его баронетом. В 1820 году он сменил Бэнкса на посту президента Королевского общества. В 1827 году, когда его здоровье стало подводить, он оставил науку ради рыбалки и написал книгу о ней, иллюстрированную его собственными рисунками. В 1829 году, частично парализованный, он отправился в Рим, чтобы стать «руиной среди руин».7 Но он умер, не дожив до конца года. Ему был отпущен всего пятьдесят один год, но он вместил в эти полвека множество жизней. Он был хорошим великим человеком и одним из тех искупительных мужчин и женщин, которые должны быть взвешены на весах против нашего невежества и грехов.

IV. БИОЛОГИЯ: ЭРАСМУС ДАРВИН

Биология еще не так хорошо прижилась в Англии, как физика, химия и география; они были сродни и полезны для промышленности и торговли; но биология раскрывала трагизм и великолепие жизни и вызывала беспокойство у религиозных верующих.

Эразм Дарвин, дед Чарльза, уже удостоился нашего почтения,*Но он был искрой в блеске этой эпохи, поскольку в это время были опубликованы его «Ботанический сад» (1792), «Зоономия» (1794–96) и «Храм природы» (1803). Все эти книги были написаны с эволюционной точки зрения. Они соглашались с Ламарком, основывая теорию на надежде, что адаптивные привычки и органы, развитые желанием и усилием, могут, если их укрепить в течение многих поколений, передаться по наследству по нервам и плоти. Гениальный доктор, носивший громкое имя в семье и на корме, пытался примирить эволюцию с религией, предположив, что вся животная жизнь началась с «одной живой нити, которую первое великое дело наделило одушевленностью», оставив ее «совершенствоваться благодаря присущей ей активности и передавать эти усовершенствования из поколения в поколение потомкам, без конца».8

Извечный спор между религией и наукой, хотя и затихший в эту эпоху, перешел в некогда закрытую сферу психологии, когда Хартли и Пристли подготовили физиологическую интерпретацию ассоциации идей, а анатомы постепенно выявляли взаимосвязь между телом и разумом. В 1811 году Чарльз Белл опубликовал книгу «Новая идея анатомии мозга», в которой, казалось, доказывал, что определенные части нервной системы передают ощущения в определенные части мозга, а определенные нервы передают двигательные импульсы в определенные органы реагирования. Явления гипноза, все более многочисленные, казалось, указывали на физиологическую трансформацию ощущений в идеи и действия. Действие опиума и других наркотиков, вызывающих сон, влияющих на сновидения, стимулирующих воображение и ослабляющих волю (как у Кольриджа и де Квинси), еще больше ставило под сомнение свободу воли, сводя ее к алгебраической сумме конкурирующих образов или импульсов. А повышение статуса, научные споры и общественное положение медицинской профессии по сравнению с понижением статуса и снижением жизнеспособности англиканского духовенства, казалось, отражали тайное распространение религиозного безразличия, или сомнения, или неверия.

V. МЕДИЦИНА: ДЖЕННЕР

Медицинское братство вряд ли заслуживало такого названия, ведь оно в полной мере отражало британскую склонность к классовым или сословным различиям. Королевский колледж врачей, гордившийся тем, что был учрежден Генрихом VIII в 1518 году, ограничивал число своих «ассоциированных» членов примерно пятьюдесятью мужчинами, получившими высшее образование в Оксфорде или Кембридже, а число «лиценциатов» — примерно пятьюдесятью другими выдающимися практикующими врачами. Эти сто человек служили своего рода палатой лордов для медиков Англии. Они получали значительные доходы, иногда доходящие до двадцати тысяч фунтов в год. Они не могли стать пэрами, но могли быть посвящены в рыцари и претендовать на баронство. Значительно более низким статусом обладал Королевский колледж хирургов, основанный в 1800 году. Ниже стояли акушеры, мужчины-акушеры, которые специализировались на извлечении эмбрионов из теплого убежища в мир конкуренции. В самом низу лекарей стояли аптекари, которые оказывали почти всю медицинскую помощь в сельской местности.

Ни один из этих «колледжей» не давал медицинского образования, за исключением редких лекций известных врачей. Ни в Оксфорде, ни в Кембридже не было медицинских школ; студенты, желавшие получить университетское образование в области медицины, должны были искать его в Шотландии. В остальном подготовка английских врачей была возложена на частные школы, которые росли по соседству с большими госпиталями, построенными на средства частной филантропии. Сэр Томас Бернард потратил большую часть своего состояния на реформирование знаменитой «Больницы для подкидышей» на севере Лондона и вместе с другими богатыми людьми финансировал в Лондоне и других городах бесплатные клиники для лечения рака, офтальмии и грыжи. Но антисанитария в городах распространяла болезни или порождала новые так быстро, как только медицина могла их вылечить.

В 1806 году в Лондоне произошло необычное событие: целую неделю не было ни одного случая смерти от оспы — гнойной, лихорадочной, поражающей лицо инфекционной болезни, которая когда-то была эпидемией в Англии и в любой момент могла снова перерасти в смертельную чуму.

Скромный английский врач Эдвард Дженнер, увлекавшийся охотой, ботаникой, сочинением стихов и игрой на флейте или скрипке, совершил чудо, которое стало возможным благодаря десятилетию прививок, окончательно преодолевших консерватизм британского общества. Профилактика оспы путем прививки ослабленного вируса от зараженного оспой человека практиковалась еще древними китайцами; леди Мэри Уортли Монтагу нашла эту практику в Константинополе в 1717 году; по возвращении в Англию она рекомендовала эту процедуру и там. Она была опробована на преступниках, а затем на сиротах, причем со значительным успехом. В 1760 году доктора Роберт и Дэниел Саттон сообщили, что в тридцати тысячах случаев прививки оспы у них было двенадцатьсот летальных исходов. Можно ли найти более надежный метод предотвращения оспы?

Дженнера натолкнуло на мысль, что многие доярки в его родном Глостершире заразились коровьей оспой от инфицированных сосков коров, и после этого у этих женщин выработался иммунитет к оспе. Ему пришло в голову, что подобный иммунитет можно создать с помощью прививки вакциной (vacca — по-латыни), изготовленной из вируса коровы, зараженной оспой. В работе, опубликованной в 1798 году, Дженнер рассказал о рискованной процедуре, которая заложила основы экспериментальной медицины и иммунологии.

…Я выбрал здорового мальчика лет восьми для прививки от [коровьей] оспы. Вещество было взято из болячки на руке доярки, которая заразилась от коров своего хозяина, и 14 мая 1796 года оно было введено в руку мальчика….. На седьмой день он пожаловался на недомогание…. а на девятый его слегка знобило, он потерял аппетит и у него немного болела голова….. На следующий день он был совершенно здоров…..

Для того, чтобы выяснить, был ли мальчик, после столь легкого поражения организма вирусом коровьей оспы, защищен от заражения оспой, ему была сделана прививка, 1 июля следующего года, вариолином [variola — латинское название оспы], взятым из пустулы….. Болезни не последовало…. Через несколько месяцев после этого ему снова сделали прививку вариолином, но никакого ощутимого эффекта в конституции не произошло.9

Дженнер описал еще двадцать два случая подобной процедуры с полностью удовлетворительными результатами. Его осуждали за то, что казалось вивисекцией человека, и он пытался искупить вину за использование несовершеннолетнего, давшего согласие, построив для него коттедж и посадив для него розовый сад своими руками.10 В 1802 и 1807 годах парламент выделил Дженнеру 30 000 фунтов стерлингов на усовершенствование и распространение его методов. В течение XIX века оспа почти исчезла в Европе и Америке, а если и появлялась, то только у невакцинированных людей. Вакцинация была применена к другим болезням, и новая наука иммунология вместе с другими достижениями медицины и общественной санитарии дала современным сообществам столько здоровья, сколько позволяют бедность, плодородие невежества, безрассудство аппетита и терпеливая изобретательность болезней.

ГЛАВА XIX. Английская философия

Наука в Британии 1789–1815 годов не оказала большого влияния на философию. «Натурфилософию», то есть физические науки, можно было примирить с либеральной теологией, и даже идею эволюции можно было приручить, истолковав шесть «дней» Творения как эластичные эоны развития. Высшие классы, после того как их флирт с Вольтером и энциклопедистами был прерван революцией, стали относиться к идеям с недоверием, как к инфекционной болезни молодежи; они считали еженедельные богослужения мудрым вложением в социальный порядок и политическую стабильность и жаловались, что премьер-министр Питт не находит времени на посещение церкви. Были и скептически настроенные в частном порядке епископы, но они были известны своим публичным благочестием. Тем не менее, старый конфликт продолжался. В том же 1794 году два противоположных голоса провозгласили его: Томас Пейн в книге «Век разума» и Уильям Пейли в книге «Взгляд на доказательства христианства». Взглянув на обе эти работы, можно понять, каковы были нравы того времени.

I. ТОМ ПЕЙН О ХРИСТИАНСТВЕ

«Том» Пейн, как его называли на двух континентах, был англичанином, родился в семье квакеров в Тетфорде, Норфолк, в 1737 году; по совету Бенджамина Франклина он эмигрировал в Америку в 1774 году и принял активное участие в Американской революции. Генерал Вашингтон признал, что брошюра Пейна «Здравый смысл» (январь 1776 г.) «произвела мощные изменения в умах многих людей».1 Во время Революционной войны, будучи адъютантом генерала Натанаэля Грина, он выпустил серию трактатов «Кризис», чтобы поддержать дух повстанческой армии и граждан; один из них начинался знаменитой строкой — «Это времена, которые испытывают души людей». С 1787 по 1802 год он жил в основном в Европе, работая на благо Французской революции как во Франции, так и в Англии. Мы видели, как он рисковал своей головой, голосуя за смягчение приговора Людовику XVI от смертной казни до ссылки. В декабре того же 1793 года, очевидно, по наущению Робеспьера,2 Конвент постановил изгнать из своего состава всех иностранцев. Их было всего двое: Анахарсис Клутс и Томас Пейн. Ожидая ареста, Пейн поспешно написал первую часть «Века разума». Он отправил рукопись в Америку со следующим посвящением.

Моим согражданам Соединенных Штатов Америки: Я передаю под вашу защиту следующую работу. В нем содержатся мои взгляды на религию. Вы окажете мне честь, если вспомните, что я всегда горячо поддерживал право каждого человека на собственное мнение, каким бы отличным оно ни было от моего. Тот, кто отказывает другому в этом праве, делает себя рабом своего нынешнего мнения, поскольку лишает себя права изменить его.

Самое грозное оружие против ошибок любого рода — это Разум, и я никогда не использовал никакого другого и, надеюсь, никогда не буду использовать.

Ваш близкий друг и согражданин.

ТОС. ПАЙН

Париж, 27 января 1794 года

В самом начале Пейн назвал неожиданную причину, по которой он написал эту книгу: не уничтожить религию, а предотвратить разложение ее иррациональных форм, чтобы не подорвать общественный порядок, «чтобы в общем крушении суеверий, ложных систем правления и ложной теологии мы не потеряли из виду мораль, человечность и истинную теологию». И он добавил, обнадеживая: «Я верю в одного Бога, и больше ни в кого; и я надеюсь на счастье за пределами этой жизни».3

Затем он достал бритву Оккама:

Я не верю в вероучение, исповедуемое ни еврейской, ни римской, ни греческой, ни турецкой, ни протестантской, ни какой-либо другой известной мне церковью. Мой собственный разум — это моя собственная церковь. Все национальные институты церквей… кажутся мне не более чем человеческими изобретениями, созданными для устрашения и порабощения человечества, а также для монополизации власти и прибыли».4

Он восхищался Христом как «добродетельным и приятным человеком», а «мораль, которую он проповедовал и практиковал, была самой благожелательной»; история же о том, что его отцом был бог, была лишь вариацией мифа, распространенного среди язычников.

Почти все необычные люди, жившие в языческой мифологии, считались сыновьями… богов… Общение богов с женщинами было в те времена делом привычным. Их Юпитер, по их рассказам, сожительствовал с сотнями. Поэтому в этой истории не было ничего нового, удивительного или непристойного; она соответствовала мнениям, которые в то время преобладали среди людей, называемых язычниками… и только эти люди поверили ей. Иудеи, строго придерживавшиеся веры в единого Бога и не более, и всегда отвергавшие языческую мифологию, никогда не верили этой истории.5

Таким образом, христианская мифология была всего лишь языческой мифологией в новой форме.

Последовавшая затем троица богов была не чем иным, как сокращением прежней множественности, насчитывавшей около двадцати или тридцати тысяч; статуя Марии сменилась статуей Дианы Эфесской; обожествление героев сменилось канонизацией святых. У мифологов были боги для всего, у христианских мифологов — святые для всего; церковь стала столь же переполнена одними, как пантеон — другими… Христианская теория — не что иное, как идолопоклонство древних мифологов, приспособленное к целям власти и доходов; и разуму и философии остается упразднить этот земноводный обман».6

Затем Пейн направил свой прожектор разума на Книгу Бытия и, не выдержав притч, обрушился на Еву и яблоко. Как и Мильтон, он был очарован Сатаной, первым из всех бунтарей. Это был ангел, который за попытку свергнуть монарха был низвергнут в ад, где должен был страдать без конца. Тем не менее он должен был время от времени спасаться от этого неугасимого огня, ведь он нашел дорогу в Эдемский сад и мог искушать самым греховным образом; он мог обещать Еве знание, а Христу — полмира. Христианская мифология, удивлялся Пейн, оказывает Сатане удивительную честь; она предполагает, что он мог заставить Всевышнего послать своего сына в Иудею и распять, чтобы вернуть ему хотя бы часть планеты, явно влюбленной в Сатану; и несмотря на это распятие, Дьявол все еще сохранял все нехристианские царства и имел миллионы слуг в самом христианстве.

Все это, говорил наш сомневающийся Томас, было предложено нам самым торжественным образом, по слову самого Всевышнего, через ряд амануитетов от Моисея до святого Павла. Пейн отверг ее как сказку, подходящую для детских садов и для взрослых, слишком занятых хлебом и маслом, болезнями и смертностью, чтобы подвергать сомнению векселя, продаваемые им теологами. Более сильным душам он предлагал Бога, не похожего на человека, а задуманного как жизнь вселенной.

Только в Творении могут объединиться все наши представления… о Боге. Творение говорит на универсальном языке;… и это слово Божье открывает человеку все, что необходимо знать о Боге.

Хотим ли мы поразмыслить над его могуществом? Мы видим ее в необъятности Творения. Хотим ли мы созерцать Его мудрость? Мы видим ее в неизменном порядке, которым управляется непостижимое целое. Хотим ли мы созерцать Его щедрость? Мы видим это в изобилии, которым Он наполняет землю. Хотим ли мы созерцать Его милосердие? Мы видим ее в том, что Он не отказывает в этом изобилии даже неблагодарным. Иными словами, хотим ли мы узнать, что такое Бог? Ищите не книгу, называемую Писанием, но Писание, называемое Творением.7

Он находился в тюрьме с 28 декабря 1793 года до падения Робеспьера, 27 июля 1794 года. 4 ноября «Конвент, чтобы исправить, насколько это было в их силах, несправедливость, которую я потерпел, публично и единогласно предложил мне вернуться в Конвент… и я согласился».8 В условиях бурной термидорианской реакции он написал вторую часть «Века разума»; она была посвящена кропотливой критике Библии и мало что добавила к тому, что уже было сделано более учеными — многие из них были написаны священнослужителями. Как в Англии, так и в Америке его заявления о вере в Бога потерялись в его страстном неприятии Библии, дорогой для народа и ценной для правительства, и он оказался без чести как в родной, так и в принявшей его стране. Когда в 1802 году он вернулся в Нью-Йорк (который ранее вознаградил его заслуги перед американской общественностью, подарив ему поместье в 300 акров в Нью-Рошель), его ждал прохладный прием, лишь отчасти компенсированный верной дружбой Джефферсона. Последние семь лет его жизни были омрачены пристрастием к алкоголю. Он умер в Нью-Йорке в 1809 году. Десять лет спустя Уильям Коббетт перевез кости Пейна в Англию. Там его неукротимый дух, благодаря его книгам, сыграл свою роль в длительных кампаниях, которые привели к принятию закона о реформе 1832 года.

Хотя Пейн был скорее деистом, чем атеистом, многие верующие в христианство считали, что его деизм был лишь вежливым прикрытием неверия в личного Бога. Уильям Пейли, ректор Бишоп-Уирмута, так умело защищал свою веру в книге «Взгляд на доказательства христианства» (1794), что прочтение этой книги до 1900 года оставалось обязательным условием для поступления в Кембриджский университет. Еще более известной стала его «Естественная теология» (1802), в которой он пытался доказать существование Высшего разума, накапливая, исходя из самих наук, свидетельства замысла в природе. Если, рассуждал он, человек, никогда не видевший часов, наткнется на них и изучит их механизм, разве он не примет как данность, что их сконструировало некое разумное существо? Но разве в природе нет сотен операций, указывающих на расположение средств для достижения желаемого эффекта?

На одном конце мы видим разумную Силу, организующую планетарные системы;… на другом… обеспечивающую соответствующий механизм для сцепления и расцепления нитей перьев жужжащей птицы….. Каждое организованное природное тело, в тех положениях, которые оно содержит для своего пропитания и распространения, свидетельствует о заботе Творца, явно направленной на эти цели».9

Половина грамотной Англии начала обсуждать книги и часы Пейли; Кольридж, Вордсворт и Хэзлитт говорили о них в оживленных дебатах в Кесвике. Естественная теология» имела долгую жизнь; великий Дарвин сам тщательно изучал ее10 прежде чем сформулировать свою конкурирующую теорию о том, что приспособление органов к желаемым целям произошло благодаря естественному отбору. Спустя столетие после Пэйли Анри Бергсон красноречиво перефразировал «аргумент от замысла» в книге L'Évolution créatrice (1906). Дебаты продолжаются.

II. ГОДВИН О СПРАВЕДЛИВОСТИ

Совершенно забытый сегодня Уильям Годвин (1756–1836) был самым влиятельным английским философом своего поколения. «Ни одно произведение нашего времени, — писал Хэзлитт в 1823 году, — не нанесло такого удара по философскому сознанию этой страны, как знаменитое «Исследование о политической справедливости»».11 «Выбросьте свои книги по химии, — сказал Вордсворт одному молодому студенту, — и читайте «Годвина о необходимости»»;12 А в старости Годвин, когда он уже начал сомневаться в себе, увидел, как его идеи передаются на крыльях песен его зятем Шелли. Возможно, его посадили бы в тюрьму, если бы не высокая цена, которую он назначил за свою книгу.

Его родители были благочестивыми кальвинистами, приверженцами предопределения, которое у Годвина превратилось в детерминизм. Его отец был нонконформистским священником; сам он получил образование для кафедры и служил священником в разных городах. Во время службы в Стоумаркете молодой республиканец познакомил его с французскими философами, которые вскоре расстроили его веру. Атеизм он перенял у д'Гольбаха, хотя в более поздние годы тот милостиво выделил место для Бога в своем переполненном томе. От Гельвеция он перенял веру в образование и разум как прародителей утопии. Вслед за Руссо он признавал врожденную доброту людей, но предпочитал философский анархизм руссоистскому всемогущему государству. Он отказался от христианского служения и стал зарабатывать на хлеб пером и чернилами. Он присоединился к лорду Стэнхоупу и Томасу Холкрофту в клубе «революционеров», но по большей части отдавался упорной учебе и трудной писательской работе; и в 1793 году, в возрасте тридцати семи лет, он выпустил самое радикальное крупное произведение своего времени.

Он назвал ее «Исследование о политической справедливости и ее влиянии на общую добродетель и счастье» (Enquiry Concerning Political Justice and Its Influence on General Virtue and Happiness). Являясь, по всей видимости, книгой о правительстве, она охватывала почти все проблемы философии, от восприятия до государственного управления, останавливаясь лишь на Боге. Он презирал басни о рае и аде как прозрачные приспособления для поощрения послушания и облегчения управления государством.13 Он осуждал священнослужителей, которые клялись в принятии Тридцати девяти статей официальной веры, но в частном порядке отвергали их.14 Он отвергал свободу воли и саму волю, если понимать ее как отдельную способность; она была для него всего лишь абстрактным термином для сознательной реакции на стимулы, ситуации или желания.15 Поскольку поступки определяются наследственностью, индивидуальным опытом и текущими обстоятельствами, мы должны встречать проступки других без гнева и упреков, а также реформировать нашу систему наказаний, чтобы реабилитировать, а не наказывать; однако может возникнуть необходимость использовать похвалу, порицание и наказание в качестве корректирующего воспоминания при будущих искушениях.16

Что мы должны восхвалять, а что порицать? Нравственно хорошие и нравственно плохие? И что такое добро? Вслед за Гельвецием (1758) и Бентамом (1789) Годвин определил добро как то, что способствует индивидуальному или групповому счастью, а счастье он определил как последовательное удовольствие тела, ума или чувств. Эта этическая философия не является гедонистической или чувственной, поскольку интеллектуальные удовольствия она ставит выше чувственных. Она не эгоистична и не эгоистична, поскольку признает, что человек является частью группы, что благо группы является предпосылкой безопасности входящих в нее людей, и что к высшим наслаждениям относятся те, которые человек может получить, способствуя счастью своих собратьев. Наши социальные инстинкты порождают альтруистические поступки, и эти поступки могут доставить нам удовольствие более острое и длительное, чем любое наслаждение чувств или интеллекта.17 Быть добрым — значит быть счастливым; быть недобрым — значит быть несчастным. «Мораль, наука о человеческом счастье, — это «принцип, связывающий индивида с родом, и побуждения, которые призваны убедить нас строить свое поведение на пути, наиболее способствующем всеобщему благу».18

Справедливость, таким образом, — это регулирование поведения, как индивидуального, так и группового, для достижения наибольшего счастья наибольшего числа людей. «Непосредственным объектом правительства является безопасность группы или индивида». Поскольку индивид желает иметь столько свободы, сколько соответствует его безопасности, «наиболее желательным состоянием человечества является то, которое поддерживает общую безопасность при наименьшем посягательстве на индивидуальную независимость».19 Следовательно, нет необходимости в государственных или религиозных санкциях для заключения брака; достаточно взаимного согласия двух взрослых людей жить вместе, а союз должен быть расторгнут по желанию любой из сторон.20 (Эта строка особенно понравилась Шелли).

Годвин не любил правительства. Какими бы ни были их формы и теории, на практике они представляли собой господство большинства над меньшинством. Он отвергал консервативное утверждение, что массы врожденно неполноценны и всегда потенциально убийственны, а потому должны управляться с помощью басни, террора или силы. Как и Оуэн, он считал, что в большинстве случаев неполноценность обусловлена недостаточным образованием, ограниченными возможностями или неблагоприятной экологической обстановкой.21 Он смеялся над равенством перед законом, когда каждый день денежный преступник освобождался от наказания за свое преступление с помощью юридической хитрости или судебной благосклонности22.22 Он не был социалистом; он принимал институт собственности и ее наследование,23 и выступал против правительственного контроля над производством и распределением;24 но он настаивал на том, что частная собственность должна рассматриваться как общественное доверие,25 и предупреждал, что концентрация богатства ведет к революции.26

Однако ему не нравилась революция. «Пока характер человеческого рода не изменится по существу», любое насильственное ниспровержение существующей системы, любая насильственная попытка перераспределения богатства приведет к социальным потрясениям, «более пагубным для общего благосостояния, чем неравенство, которое пытаются устранить».27 «Революция мнений — единственное средство добиться лучшего распределения богатства».28 а для этого потребуется долгий и терпеливый процесс просвещения через школы и литературу.

Тем не менее, требовать общего образования через национальную систему школ было бы ошибкой, так как они стали бы инструментом национального шовинизма, ведущего к войне, и правительственной пропаганды, направленной на привитие слепого повиновения.29 Образование должно быть предоставлено частному предпринимательству, всегда должно говорить правду и приучать ученика к разуму. «Разум не является независимым принципом» или факультетом, «и не имеет тенденции побуждать нас к действию; с практической точки зрения это просто сравнение и уравновешивание различных чувств. Разум… призван регулировать наше поведение в соответствии со сравнительной ценностью, которую он приписывает различным возбуждениям» или импульсам. «Мораль — это не что иное, как расчет последствий».30 включая последствия для группы. «Поэтому именно в совершенствовании разума мы должны искать улучшение нашего социального состояния».31

Путь к утопии через образование долог и труден, но человек уже достиг определенного прогресса на этом пути, и нет видимого предела его дальнейшему продвижению. Цель — человечество, достаточно образованное и дальновидное, чтобы действовать разумно и свободно. Анархизм — это далекий идеал, но для многих последующих поколений он останется идеалом, а природа человека будет требовать определенной формы правления. Мы должны продолжать надеяться, что в наших далеких и очищенных потомках разум перерастет в упорядоченную свободу.

В Годвине, должно быть, бурлил богатый источник интеллектуальной энергии, ведь в 1794 году, всего через год после публикации своего громоздкого «Расследования», он выпустил выдающийся, по мнению многих, роман того времени «Калеб Уильямс», в котором показал «дух и характер правительства, вторгающегося во все слои общества». К этой истории автор добавил свой собственный живой роман: он женился на Мэри Уолстонкрафт (1797), удочерил ее свободолюбивую дочь Фанни Имлэй и год жил с Мэри в стимулирующем общении. «Я почитал ее интеллектуальные способности, — говорил он, — и благородную щедрость ее наклонностей; простой нежности было бы недостаточно для того счастья, которое мы испытали».32 Как мы уже видели, она умерла вскоре после рождения Мэри Годвин Шелли.

В 1801 году он женился на миссис Мэри Джейн Клэрмонт, чья дочь (от первого мужа) стала одной из любовниц Байрона. Годвин и его жена поддерживали свой сложный выводок, публикуя книги, среди которых «Рассказы из Шекспира» (1807) Чарльза и Мэри Лэмб. В ходе реакции, которая вырвала Вордсворта и Кольриджа из его дружбы, Годвин пережил трудные времена, и его тоже постиг естественный консерватизм старости. Шелли, сам оказавшийся в затруднительном положении, помог ему; а в 1833 году, по иронии истории, правительство, которое он терпел как необходимое зло, сделало его «старшиной казначейства» со скромной пенсией, которая кормила его до самой смерти (1836).

III. МАЛЬТУС О НАРОДОНАСЕЛЕНИИ

Книга Годвина «Расследование» спровоцировала выход в свет книги, гораздо более известной, чем его собственная. Этому способствовала необычная реакция сына на либеральную философию отца.

Дэниел Мальтус (умер в 1800 году) был приятным эксцентриком, личным другом Дэвида Юма и Жан-Жака Руссо. Он разделял скептицизм шотландцев и пессимизм швейцарцев в отношении цивилизации. Он лично следил за образованием своего сына до колледжа и верил, что Томас Мальтус (1766–1834) будет законопослушным радикалом, как он сам и Годвин. Томас окончил Кембридж и в 1797 году принял англиканский сан. Когда вышла книга Годвина (1793), отец и сын провели много горячих споров о ее содержании. Томас не разделял энтузиазма отца по поводу этой книги. Он считал, что утопические фантазии торжествующего разума будут постоянно сбиваться простым фактом, столь убедительно изложенным в Книге Екклесиаста, что при увеличении предложения продовольствия его благотворность вскоре аннулируется ростом населения. Поскольку плодородие земли ограничено, а сексуальной мании мужчин нет предела, умножение числа ртов — за счет более ранних браков, безрассудного размножения, снижения младенческой и старческой смертности — должно вскоре поглотить возросшее количество пищи. Отец не согласился с этим выводом, но восхитился силой, с которой он был аргументирован, и попросил сына изложить свои взгляды. Томас так и сделал, и результат был опубликован в 1798 году под названием «Эссе о принципе народонаселения в его влиянии на будущее совершенствование общества» (An Essay on the Principle of Population as It Affects the Future Improvement of Society).

Она началась с обезоруживающего извинения перед двумя писателями, чей оптимизм она оспаривала:

Я не сомневаюсь в таланте таких людей, как Годвин и Кондорсе. Я с большим удовольствием прочитал некоторые из их рассуждений о совершенстве человека и общества. Я был согрет и восхищен чарующей картиной, которую они рисуют. Я горячо желаю таких счастливых улучшений. Но на пути к ним я вижу огромные и, по моему разумению, непреодолимые трудности. Эти трудности я и хочу изложить; заявив в то же время, что, не ликуя по поводу них как повода для триумфа над друзьями нововведений, ничто не доставило бы мне большего удовольствия, чем видеть их полное устранение».33

Мальтус попытался изложить свои доводы в математической форме. Допуская, что запас продовольствия может увеличиваться арифметически каждые двадцать пять лет (от 1 до 2, от 3 до 4, от 5 до 6 и т. д.), население, если его не сдерживать, и допуская наличие четырех выживших детей у каждой пары, будет увеличиваться геометрически каждые двадцать пять лет (от 1 до 2, от 4 до 8, от 16 до 32…). При таком темпе «через два столетия население будет относиться к средствам существования как 25 к 9; через три столетия — как 4096 к 13; а через 2000 лет разница будет неисчислимой».34 Причина, по которой население не росло так быстро, заключается в том, что оно было ограничено как негативными, так и позитивными сдерживающими факторами воспроизводства. Негативные сдерживающие факторы были превентивными: отсрочка вступления в брак из-за бедности или других причин; «порок» (под которым Мальтус подразумевал внебрачные связи), «противоестественные страсти» (гомосексуальность, содомия и т. д.) и различные средства контрацепции в браке и вне его. Когда эти негативные факторы не смогли удержать население в равновесии с запасами продовольствия, природа и история предоставили позитивные сдерживающие факторы, действующие на уже существующих особей: детоубийство, болезни, голод и войны, болезненно уравновешивающие рождаемость и смертность.

Из этого мрачного анализа Мальтус сделал удивительные выводы. Во-первых, бесполезно повышать заработную плату рабочим, так как при повышении зарплаты рабочие будут жениться раньше и рожать больше детей; население будет расти; количество ртов будет увеличиваться быстрее, чем количество пищи, и бедность восстановится. Точно так же бесполезно повышать «тарифы для бедных» (налоги на содержание безработных); это послужит стимулом к безделью и увеличению семей; рты снова будут размножаться быстрее, чем товары; конкуренция между покупателями позволит продавцам повышать цены на свои уменьшающиеся запасы, и вскоре бедные станут такими же бедными, как и раньше.35

Чтобы завершить уничтожение Годвина, Мальтус перешел к рассмотрению «мечты» философского анархизма. Если бы правительство исчезло, «каждый человек был бы вынужден силой охранять свой маленький магазин», как мы закрываем двери и окна, когда закон и порядок не работают. «Эгоизм бы торжествовал…, а содержание было бы вечным».36 При снятии всех ограничений на спаривание и соитие размножение будет развиваться быстрее, чем производство, перенаселение сократит количество товаров, выделяемых каждому человеку, и утопия рухнет в отчаянной конкуренции, спирали цен и зарплат, неизбежном хаосе, распространяющемся несчастье.37 Правительство должно быть восстановлено; частная собственность должна быть защищена, чтобы стимулировать производство и инвестиции; частное насилие должно быть подавлено общественной силой. История вернется к своей традиционной формуле: продукты природы, разделенные природой человека.

В пересмотренной и значительно расширенной форме «Очерка» Мальтус более четко и жестко, чем прежде, изложил превентивные меры, которые могли бы сделать ненужными катастрофические методы лечения, использованные природой и историей. Он предложил прекратить помощь бедным и ограничить вмешательство в свободное предпринимательство; закон спроса и предложения должен действовать в отношениях производителей и потребителей, работодателей и работников. Необходимо препятствовать ранним бракам, чтобы снизить рождаемость. «Наша обязанность — «не вступать в брак до тех пор, пока у нас не будет достаточной перспективы содержать наших детей».38 Прежде всего, мужчины должны научиться нравственной сдержанности до и после брака. «Промежуток между возрастом полового созревания и… браком должен… проходить в строгом целомудрии».39 В браке не должно быть контрацепции ни в каком виде. Если эти или аналогичные предписания не соблюдаются, мы должны смириться с периодическим сокращением перенаселения в результате голода, моровой язвы или войны.

Эссе о народонаселении было воспринято консервативными слоями британского народа как божественное откровение. Парламент и работодатели сочли оправданным сопротивление требованиям либералов вроде Роберта Оуэна о законодательном смягчении «законов» спроса и предложения. Уильям Питт отозвал внесенный им законопроект о расширении помощи бедным.40 Меры, уже принятые правительством против британских радикалов, казались оправданными утверждением Мальтуса, что эти распространители утопий соблазняют простые души трагическими заблуждениями. Британские промышленники укрепились в своем убеждении, что низкая заработная плата способствует дисциплинированному труду и послушанию. Рикардо сделал мальтузианскую теорию основой своей «мрачной науки». (Именно после прочтения Мальтуса Карлайл дал экономике это название). Теперь почти все зло, связанное с промышленной революцией, можно было приписать безрассудной плодовитости бедняков.

Поначалу «Эссе» Мальтуса повергло либералов в ужас и смятение. Годвину потребовалось двадцать лет, чтобы подготовить свой ответ, а затем его книга «О народонаселении, ответ Мальтусу» (1820 г.) стала в основном повторением его надежд и жалобой на то, что Мальтус превратил друзей прогресса в реакционеров на все сто.41 Уильям Хэзлитт был исключением: в эссе о Мальтусе в «Духе времени» (1824) он атаковал безжалостного божества со всей остротой своего интеллекта. Плодовитость растений, по его мнению, может превзойти плодовитость женщин. «Зерно кукурузы будет размножаться и распространять себя гораздо быстрее, чем человеческий род. Бушель пшеницы засеет одно поле; это поле даст семена для 20 других».42 Произойдут «зеленые революции».

Более поздние авторы приводили множество фактов, чтобы успокоить мальтузианские страхи. В Европе, в Китае, в Индии население после Мальтуса увеличилось более чем в два раза; тем не менее их люди питаются лучше, чем раньше. В Соединенных Штатах население удвоилось в несколько раз с 1800 года; тем не менее, несмотря на все меньший процент необходимых для этого людей, сельское хозяйство производит больше продукции, чем когда-либо прежде, и имеет огромные излишки для экспорта. Вопреки мнению Мальтуса, рост заработной платы привел не к увеличению, а к снижению рождаемости. Проблема больше не в дефиците семян или полей, а в нехватке нечеловеческой энергии для работы механизмов сельского хозяйства и промышленности, деревень и городов.

Конечно, настоящим ответом Мальтусу стала контрацепция — ее моральное признание, более широкое распространение, большая эффективность и низкая стоимость. Общая секуляризация мысли разрушила теологические барьеры на пути контроля рождаемости. Промышленная революция превратила детей из экономических активов, которыми они были на ферме, в экономические препятствия, которыми они стали в городах, поскольку детский труд постепенно сокращался, образование становилось дорогим, а городская скученность росла. Распространение интеллекта: мужчины и женщины поняли, что изменившиеся условия больше не требуют больших семей. Даже война теперь требовала технической изобретательности для конкуренции в уничтожении материалов, а не масс молодых людей, задействованных в конкурентных убийствах.

Так что ответом Мальтусу стали не теории Годвина, а «неомальтузианцы» и их пропаганда контроля рождаемости. В 1822 году Фрэнсис Плейс опубликовал «Иллюстрации и доказательства принципа народонаселения». Он принял принцип Мальтуса, согласно которому население имеет тенденцию расти быстрее, чем запасы продовольствия. Сдерживание, соглашался он, необходимо, но не путем откладывания брака; лучше было бы принять контрацепцию как законную и относительно моральную замену слепой плодовитости природы и массового уничтожения войной. (У него самого было пятнадцать детей, из которых пятеро умерли в детстве) Он разбросал по Лондону напечатанные за свой счет листовки, пропагандирующие контроль над рождаемостью, и продолжал свою кампанию до самой смерти в возрасте восьмидесяти трех лет (1854).

Мальтус прожил достаточно долго, чтобы почувствовать силу аргументов Плейса. В 1824 году он опубликовал в Британской энциклопедии статью, в которой пересмотрел свою теорию, отказался от пугающих математических соотношений и сделал новый акцент на перенаселении как факторе борьбы за существование. Много лет спустя Чарльз Дарвин написал в своей «Автобиографии»:

В октябре 1838 года, через пятнадцать месяцев после начала моих систематических исследований, я случайно прочитал для развлечения «Мальтус о народонаселении»; и, будучи хорошо подготовленным к борьбе за существование… из долгого наблюдения за повадками животных и растений, я сразу же понял, что в этих обстоятельствах благоприятные вариации будут иметь тенденцию сохраняться, а неблагоприятные — уничтожаться. Результатом этого будет образование нового вида. Таким образом, у меня наконец-то появилась теория, по которой можно работать.

И вот, после почти целого поколения дальнейших исследований и размышлений, Дарвин опубликовал (1859) «Происхождение видов», самую влиятельную книгу девятнадцатого века. Цепь идей украшает «Великую цепь бытия» и лежит в основе истории цивилизации.

IV. БЕНТАМ О ЗАКОНЕ

Бентам — орешек посложнее, чем Годвин или Мальтус, ведь Годвин предлагал заманчивые идеалы, Мальтус — увлекательные ужасы, а Джереми Бентам (1748–1832) писал об экономике, ростовщичестве, полезности, праве, справедливости и тюрьмах — и ничего из этого не очаровывает; кроме того, сам он был уединенным гигантом, бесконечно ученым, размышляющим о непредсказуемых вещах, мало публикующим, все реформирующим и взывающим о браке двух людоедов — логики и права. И все же его влияние, растущее на протяжении восьмидесяти четырех лет, превзошло свое время и охватило целое столетие.

Он был сыном богатого адвоката, который почти задавил его образованием. Нам рассказывают, что к трем годам он прочитал восьмитомную «Историю Англии» Поля де Рапена и начал изучать латынь. (Эта удушающая педагогика была передана ученику Бентама Джеймсу Миллю, который применил ее к своему сыну Джону). В Вестминстерской школе Джереми преуспел в написании греческой и латинской поэзии. В Оксфорде он специализировался на логике и получил степень в пятнадцать лет. Он продолжил изучать право в Линкольнс-Инн, но хаос в юридических книгах вызвал его негодование, и он решил, во что бы то ни стало, привнести разум и порядок в британскую юриспруденцию и законодательство. В декабре 1763 года, в возрасте пятнадцати лет, он услышал хвалебную речь сэра Уильяма Блэкстоуна об английском праве; его поразило и оттолкнуло это беспрекословное преклонение, которое могло лишь отсрочить правовую реформу. С тех пор почти до самой смерти он думал о том, чтобы привнести в английское право рациональность, последовательность и гуманность. «Есть ли у меня, — спрашивал он себя, — гений к чему-либо? Что я могу создать?… Что из всех земных занятий является самым важным? Законодательство. Есть ли у меня гений к законодательству? Страшно и трепетно я дал себе ответ: «Да»».43 Эта робкая гордость может стать источником достижений.

Он привнес в свою задачу ум реалиста, присягнувшего на верность порядку и разуму. Его возмущали такие гнетущие абстракции, как долг, честь, власть и право; он любил разбивать их на конкретные реалии и рассматривать каждую часть с настойчивым вниманием к фактам. Что такое, например, право? Является ли оно «естественным» — тем, что причитается нам от рождения, как предполагала Декларация прав человека Французской революции, — или это просто индивидуальная свобода, подчиненная общественному благу? Что такое равенство? Существует ли оно вне математической абстракции? Является ли неравенство способностей, имущества и власти неизбежной судьбой каждого живого существа? Что такое «здравый смысл» или «естественное право»? Все эти абстракции, по мнению Бентама, были «бессмыслицей на ходулях».44 которые не дают покоя ни университетам, ни парламентам, ни судам.

Мы можем представить себе, что такой нетерпеливый реалист сделал с теологией, существовавшей в его время и месте. Он не нашел применения традиционному божеству в попытке беспристрастно взглянуть на мир науки, истории, экономики, права и управления.45 Он старался сдерживать свой острый язык в этих вопросах, поскольку считал, что англиканская церковь сравнительно рациональна и может стать благодетельной; но духовенство чувствовало его молчаливую враждебность и осуждало его утилитаризм, вполне справедливо, как «безбожную философию».46

Он начал с того, что попытался опровергнуть мнение Блэкстоуна как энкомиста британской конституции. Это мистическое образование представлялось ему лоскутным и устаревшим продуктом случайных обстоятельств, противоречивых компромиссов, поспешных поправок и мимолетных вдохновений, не связанным никакой логикой и не основанным ни на каких принципах. Поэтому (пока американские колонии игнорировали это джентльменское соглашение) Бентам выпустил, как искру с наковальни, «Фрагмент о правительстве» (1776) — первый удар того «философского радикализма», которому предстояло бороться полвека, прежде чем одержать половину победы в 1832 году.

Двадцативосьмилетний претендент, похвалив Блэкстоуна за то, что он «научил юриспруденцию говорить на языке ученых и джентльменов», упрекнул его в том, что он сводит конституцию к суверенитету короля. Напротив, разумная конституция распределяет полномочия правительства между различными его частями, способствует их сотрудничеству и взаимному сдерживанию. Руководящим принципом законодателей должна быть не воля начальства, а «наибольшее счастье наибольшего числа» тех, для кого они принимают законы; и надлежащей проверкой предлагаемого закона является его полезность для этой цели».47 Здесь, в знаменитом «принципе полезности», заключалась суть правового и этического учения Бентама. Это был замечательный коррелят Декларации независимости, которую Томас Джефферсон опубликовал в том же году; философия и история вкратце соединились, а христианская традиция — Бентам невольно — согрела и благословила этот союз.

Эта небольшая книга была написана в более понятном стиле и в более привлекательном духе, чем более поздние трактаты Бентама. Некоторое время он провел в путешествиях. Из России в 1787 году он отправил в Англию «Защиту ростовщичества» — то есть интереса. Он выступал против теологического осуждения интереса; в экономике, как и в политике, человек должен быть настолько свободен в использовании своих собственных суждений, насколько это позволяет благо общества. Бентам был либералом, но в понимании XVIII века, когда это слово означало защитника свободы; он был согласен с физиократами и Джефферсоном в том, что государство должно свести к минимуму свое вмешательство в индивидуальную свободу. Он был радикалом — до мозга костей; но он не был сторонником национализации промышленности. В 1787 году было не так много промышленных предприятий, которые можно было бы национализировать.

По возвращении из России Бентам подготовил к публикации свой главный труд: Принципы морали и законодательства» (1789; его пресса склонялась к революционным датам). Это трудная книга, сурово подкрепленная сотней определений, но к концу оставляющая непрофессионального читателя в полном замешательстве. Но Бентам решал сложную задачу: заменить теологическую этику естественной; основывать поведение и закон на групповых или национальных потребностях, а не на воле руководителя или класса; освободить закон и поведение от религиозных декретов с одной стороны и революционных мечтаний с другой. Человеку, решающему такие задачи, можно позволить иногда погрешить против морального обязательства писателя быть ясным.

Новой основой как морали, так и права должен был стать принцип полезности — полезность поступка для индивида, обычая для группы, закона для народа, международного соглашения для человечества. Бентам считал само собой разумеющимся, что все организмы стремятся к удовольствию и избегают боли. Удовольствие он определял как любое удовлетворение, боль — как любое неудовлетворение, телесное или душевное. Полезность — это способность приносить удовольствие или избегать боли; счастье — это постоянство и последовательность удовольствий. Полезность не обязательно должна быть исключительно индивидуальной; она может быть, частично или в основном, полезной для семьи, сообщества, государства или человечества. Индивид может (благодаря своим социальным инстинктам) находить удовольствие или избегать боли, подчиняя свое удовлетворение удовлетворению группы, к которой он принадлежит.48 Следовательно, помимо непосредственной цели, конечным объектом и моральным критерием всех действий и законов является степень, в которой они способствуют наибольшему счастью наибольшего числа людей. «Я хотел бы, чтобы самый дорогой мне друг знал, что его интересы, если они вступают в конкуренцию с интересами общества, для меня ничто. Так я служил бы своим друзьям — так они служили бы мне».49

Бентам не претендовал на авторство своей утилитарной формулы. Со свойственной ему откровенностью он заявил, что нашел ее в «Очерке о первых принципах правления» Джозефа Пристли (1768). Он мог бы найти ее в работе Фрэнсиса Хатчесона «Исследование о нравственном добре и зле» (1725), в которой хороший гражданин определяется как тот, кто способствует «наибольшему счастью наибольшего числа людей»;50 или в «Trattato dei delitti e delle pene» Беккариа (1764), который описывает моральный критерий и цель как «la massima felicità divisa nel maggior numero»; или, что наиболее очевидно, в «De l'Esprit» Гельвеция (1758): «Полезность — это принцип всех человеческих добродетелей и основа всего законодательства….. Все законы должны следовать единственному принципу — полезности для общества, то есть для наибольшего числа людей, находящихся под одним правительством».51 Бентам всего лишь придал количественную форму библейскому предписанию «Возлюби ближнего твоего, как самого себя».52

Его достижением стало применение «принципа наибольшего счастья» (его окончательная формула) к законам Англии. Теперь у него был моральный императив ясного значения и тест, по которому можно было судить о предписаниях проповедников, увещеваниях учителей, принципах партий, законах законодателей и эдиктах королей. Закон не должен признавать никаких мистических сущностей вроде «прав», естественных, народных или божественных; никаких откровений от Бога Моисею, Мухаммеду или Христу; никаких наказаний ради мести. Каждое предложение должно отвечать на вопрос «Cui bono?» — «Для чьего блага это будет?» — для одного, или нескольких, или многих, или всех? Закон должен соответствовать неискоренимой природе и ограниченным возможностям людей, а также практическим потребностям общества; он должен быть ясным, допускать практическое исполнение, быстрое разбирательство, оперативное судебное решение, а наказания — исправительными и гуманными. Этим целям Бентам посвятил последние десять глав своей книги и последние годы своей жизни.

В то же время он применял свой испытательный жезл для решения актуальных проблем. Он отстаивал физиократическую доктрину laissez-faire в промышленности и политике. Как правило, человек сам определяет свое счастье и должен быть настолько свободен, насколько это возможно с точки зрения общества, чтобы добиваться его собственным путем; однако общество должно поощрять добровольные ассоциации, члены которых отдадут часть своих свобод ради совместных усилий во имя общего дела. Исходя из тех же принципов, Бентам утверждал, что представительное правление, при всех его недостатках и многочисленной коррупции, является наилучшим.

Книга «Принципы морали и законодательства» получила более широкое признание, чем можно было ожидать, учитывая трудности ее формы и стиля, критический дух и ярко выраженную светскую направленность. За границей его встретили теплее, чем на родине. Франция перевела его и сделала французским гражданином в 1792 году. Политические лидеры и мыслители переписывались с ним из различных столиц и университетов на континенте. В Англии тори осуждали утилитаризм как непатриотичный, нехристианский и материалистический. Некоторые писатели утверждали, что многие поступки — романтическая или родительская любовь, самопожертвование, взаимопомощь — не предполагают сознательного расчета на эгоистическое удовлетворение. Художники возражали против того, чтобы оценивать произведения искусства по их полезности. Но все, кроме чиновников, согласились с тем, что эгоизм — это этика и политика всех правительств, когда маскировка и притворство устранены.

Бентам оправдал свою философию и принес неослабевающую пользу. В книге «Рациональное обоснование судебных доказательств» (1825) и других работах он стремился разъяснить старые законы и современные дела и сумел умерить варварские эксцессы традиционной пенологии. В 1827 году, в возрасте семидесяти девяти лет, он начал работу над кодификацией английского права, но смерть застала его между первым и вторым томами. Он принял участие в создании «Вестминстерского обозрения» (1823) как органа либеральных идей. Он собрал вокруг себя группу учеников, которые распознали теплое сердце, скрывавшееся за грубой внешностью. Пьер-Этьен Дюмон был его апостолом во Франции; Джеймс Милль, сам выдающийся мыслитель, отредактировал рукопись мастера до удобочитаемости; Джон Стюарт Милль поднял дело от исчисления до человечности.

Возглавляемые Бентамом, эти «философские радикалы» выступали за избирательное право для взрослых мужчин, тайное голосование, свободную торговлю, общественную санитарию, улучшение тюрем, очищение судебной системы, наказание палаты лордов и развитие международного права. До 1860-х годов индивидуалистические и ориентированные на свободу элементы философии Бентама подчеркивались его последователями; затем социализм, таящийся в «наибольшем счастье наибольшего числа», повернул течение реформ в сторону использования правительства в качестве проводника общественной воли в борьбе с общественными недугами.

Умирая, Бентам ломал голову над тем, как сделать свой труп полезным для наибольшего числа людей. Он распорядился, чтобы его препарировали в присутствии друзей. Так и было сделано. Затем череп заполнили и залили воском, скелет одели в мрачную и привычную одежду Бентама и установили вертикально в стеклянной витрине в Университетском колледже Кембриджа, где он находится и по сей день.

ГЛАВА XX. Литература переходного периода

I. ПРЕССА

Если Франция в эту эпоху занимала политическую сцену, то в литературе лидировала Англия. Что, кроме прозы Шатобриана, может сравниться во Франции с Вордсвортом, Кольриджем, Байроном и Шелли, не считая Китса (1795–1821), чьи шедевры ускользают от нашего внимания. После эпохи Елизаветы I это был самый яркий расцвет в четырех веках английской поэзии.

Даже переписка могла стать литературой, ведь письма Байрона и Кольриджа кажутся нам более современными, чем их стихи. В те времена, когда, как правило, получатель оплачивал почтовые расходы, он требовал содержания или стиля для своей марки; но получить письмо от таких жизнерадостных духов могло быть паспортом в жизнь после смерти.

Газеты, однако, не были литературой. Обычно каждая из них представляла собой лист, сложенный в четыре страницы; первая и четвертая из них были заняты рекламой, вторая отводилась политике, включая краткое изложение вчерашних парламентских дел. В Лондоне выходило несколько ежедневных газет: прежде всего «Таймс», основанная в 1788 году и имевшая около пяти тысяч покупателей; «Курьер» с десятью тысячами; «Морнинг пост», орган вигов, в котором публиковались «лидеры» Кольриджа; и «Экзаминер», голос либералов вроде Ли Ханта. В центрах графств и районов была своя газета, иногда две — одна для инсайдеров, другая для аутсайдеров. Существовало несколько еженедельников, самым популярным из которых был «Политический реестр» Уильяма Коббета. Было также несколько периодических изданий с политическими, социальными и литературными комментариями. Самым влиятельным из них был ежеквартальный журнал «Эдинбургское обозрение», основанный в 1802 году Фрэнсисом Джеффри, Генри Броумом и Сиднеем Смитом.*для защиты прогрессивных идей; и «Квартальное обозрение», основанное в 1807 году Джоном Мюрреем, Робертом Саути и Вальтером Скоттом для отстаивания интересов тори.

Власть прессы стала заметным элементом британской сцены. Она больше не была средством распространения литературы, как в неторопливые дни Аддисона и Стила; она стала выходом для рекламодателей и органом политических групп. Поскольку рекламодатели платили в зависимости от тиража, редакторам и издателям приходилось считаться с общественным мнением, часто в ущерб партии власти; так, пресса высмеивала расточительных сыновей короля, несмотря на все усилия правительства оградить их. Постепенно, по мере продвижения девятнадцатого века, пресса становилась инструментом, а в конце концов и неотъемлемой составляющей растущей демократии.

II. КНИГИ

Книги множились по мере роста среднего класса и читающей публики. Издательское дело стало достаточно прибыльным, чтобы стать самостоятельным бизнесом, отдельным от книготорговли. Издатели конкурировали за авторов, платили им больше, чествовали их на литературных салонах. Так, Джозеф Джонсон одаривал и издавал Годвина, Пейна и Блейка; Арчибальд Констебл делил свои долги с Вальтером Скоттом; Томас Нортон Лонгман брал Вордсворта; Джозеф Коттл из Бристоля содержал Кольриджа и Соути; а Джон Мюррей из Лондона держал на поводке странствующего Байрона. Тем временем старая фирма Лонгманс потратила триста тысяч фунтов на издание нового издания (1819) Циклопедии Чемберса в тридцати девяти томах; а Британская энциклопедия за этот короткий период выпустила три новых издания — третье, в восемнадцати томах, в 1788–97 годах, четвертое в двадцати томах в 1810 году, пятое в двадцати пяти томах в 1815 году.

Вместо роялти издатели платили единовременные суммы за рукописи и что-то добавляли, если печатались и продавались последующие издания; тем не менее очень немногие авторы жили своим пером — Томас Мур безбедно, Саути и Хэзлитт неуверенно, Скотт — то богатея, то разоряясь. Издатели сменили патрициев в качестве покровителей литературы, но некоторые состоятельные люди все еще протягивали руку помощи; так, Веджвуды субсидировали Кольриджа, а Рейсли Калверт завещал девятьсот фунтов Вордсворту. Правительство время от времени посылало гонорары благонамеренным авторам и содержало поэта-лауреата за сто фунтов; за это он должен был сочинить в тот же день поэму в честь победы вооруженных сил или королевского рождения, брака или смерти.

Рост читающей публики сдерживался высокими ценами на книги, но этому способствовали книжные клубы и библиотеки. Лучшими из них были «Атенеум» и «Лицей» в Ливерпуле, одна из которых насчитывала восемь тысяч томов, а другая — одиннадцать тысяч. Подписчики платили ежегодный взнос, от одной до двух с половиной гиней, за право брать любую книгу, стоящую на полках. В каждом городе была своя библиотека. По мере распространения чтения от аристократии к простолюдинам терялся вкус и стандарты. Переход от классических традиций к романтическим настроениям подпитывался этой распространяющейся аудиторией, а также растущей эмансипацией юношеской любви от родительского контроля и имущественных уз; а одна любовная интрига могла сделать сотню сюжетов. Слезливые темы Ричардсона отвоевывали позиции у похотливых любовников Филдинга и мужественных авантюристов Смоллетта.

Среди романистов преобладали женщины, за исключением Мэтью «Монаха» Льюиса и его палаты ужасов «Амброзио, или Монах» (1795). Следующей после него в школе ужасов и тайн была миссис Энн Рэдклифф с ее чередой успехов: Сицилийский роман (1790), Лесной роман (1791) и Тайны Удольфо (1794). Обычно английская публика называла такие книги романами (от французского слова roman, означающего рассказ) и сохраняла термин novel для расширенных повествований о естественных происшествиях в обычной жизни, как у Филдинга и Джейн Остин; романы Скотта «Уэверли» соединяют эти определения. В романтической беллетристике естественно преуспели женщины-авторы. Фрэнсис (Фанни) Берни, которая в двадцать шесть лет произвела фурор своей «Эвелиной» (1778), в дальнейшем блистала «Сесилией» (1782), «Камиллой» (1796) и «Странником» (1814); а после ее смерти (1840) ее «Дневник» (1842) очаровал еще одно поколение.

Еще более известной была Мария Эджворт, чьи романы «Замок Ракрент» (1800) и «Посторонний» (1812?) в вымышленной, но реалистичной форме дали такие мощные описания эксплуатации ирландцев английскими помещиками, что сама Англия была вынуждена бороться с этим злом. Только одна женщина-писательница ее поколения превзошла ее, и эта женщина превзошла также и мужчин.

III. ДЖЕЙН ОСТИН: 1775–1817 ГГ

Все ее приключения происходили по доверенности, через ее перо, и даже в этом она не нуждалась, поскольку находила достаточно увлекательного в обычной жизни таких же благовоспитанных, но образованных и чувствительных женщин, как она сама. Ее отец был настоятелем Стивентонского прихода в Гемпшире. Она родилась в пасторате и прожила там до двадцати шести лет. В 1809 году ее брат Эдвард предоставил матери и сестрам дом в Чаутоне. Там она прожила до последнего года жизни, разнообразя свой простой распорядок визитами к братьям и пребыванием в Лондоне. В мае 1817 года она отправилась в Винчестер на лечение и там, 18 июля, умерла, не выходя замуж, в возрасте сорока одного года.

Она наполняла свою жизнь напряжением и смыслом благодаря сестринской любви, согревающей ее письма, тонкому и слегка сардоническому юмору, который улавливал нелепости и скрытые тревоги жизни и изображал их без горечи, а также наслаждалась сельскими пейзажами и легким темпом провинциальных дней. Ей было достаточно Лондона, чтобы невзлюбить его; она не давала себе труда представить его как нечто среднее между мрачной нищетой и благовоспитанным упадком; это было место, куда приезжали скучающие деревенские девушки, чтобы соблазниться. Она считала, что лучшая английская жизнь — у низшей аристократии, живущей в сельской местности; в их домах семейная дисциплина и хранимые традиции порождали стабильность и спокойное довольство. В этих мирных уголках редко можно было услышать о Французской революции, а Наполеон был слишком далекой приманкой, чтобы отвлечься от более насущных дел — найти подходящего партнера для танцев или для жизни. Религия занимала свое место в этих домах, но не теряла его, а избавлялась от своих ужасов благодаря тайной утонченности, которая вполне могла бы процветать в пасторате. Промышленная революция еще не проникла в сельскую местность, чтобы ожесточить классы и испортить обстановку и воздух. Мы слышим подлинный голос Джейн Остин в ее сочувствии Фанни Прайс, которая вынуждена была провести несколько нежеланных месяцев в Лондоне:

Фанни было грустно лишиться всех удовольствий весны….. Она и не подозревала раньше, как восхищали ее зарождение и развитие растительности. С каким оживлением, как телесным, так и душевным, она следила наступлением этого времени года, которое, несмотря на свою капризность, не может быть нелюбимым, наблюдая его растущую красоту от самых ранних цветов в самых теплых уголках сада ее тети до раскрывающихся листьев на плантациях ее дяди и великолепия его лесов.1

Именно такая обстановка — уютный дом, благоухающий сад, вечерняя прогулка с сестрами, ободряющее слово отца, который хвалил и продавал ее рукописи, — придает романам Джейн Остин свежий воздух покоя, здоровья и доброжелательности, а ее неторопливым читателям — спокойное удовлетворение, которое вряд ли можно найти в каких-либо других романах. Она поняла, что сам по себе день — уже благословение.

Так она написала шесть своих романов и терпеливо ждала неторопливую публику. В 1795 году, в возрасте двадцати лет, она написала первую форму романа «Чувство и чувствительность», но он не удовлетворил ее, и она отложила его в сторону. Следующие два года она трудилась над «Гордостью и предубеждением», пересматривала и пересматривала ее, отправила издателю, который вернул ее как не сулящую прибыли. В 1798–99 гг. она дописала «Нортенгерское аббатство»; Ричард Кросби купил его, но оставил лежать неопубликованным. Затем наступил бесплодный период, нарушенный сменой места жительства и, возможно, унынием. В феврале 1811 года она начала работу над «Мэнсфилд-парком», а в ноябре «Чувство и чувствительность», переписанное заново, вышло в печать. Затем, в последние пять лет, она собрала богатый урожай: Гордость и предубеждение нашла издателя в 1813 году, Мэнсфилд-парк — в 1814-м, Эмма — в 1816-м; а в 1817 году, уже после ее смерти, появилось Нортенгерское аббатство, а вскоре — и Убеждение.

С самого начала «Гордость и предубеждение» представляет пять сестер, готовых и стремящихся к браку. Миссис Беннет — взбалмошная, крикливая особа, чья утренняя молитва и ежечасные размышления направлены на поиск мужей для своего выводка. Мистер Беннет научился уходить от своей словоохотливой жены в библиотеку, где слова не шумят, и совсем забросил проблему обеспечения пятерых приданым в виде земли или фунтов. Свой дом он держит только до своей смерти, после чего он переходит по наследству к преподобному мистеру Коллинзу, еще неженатому пастору соседнего городка. Если бы одна из этих пяти сестер смогла заполучить этого доминика!

Самая старшая и прекрасная, Джейн, нацелилась на богатого и красивого мистера Бингли, но он, похоже, предпочел другую кандидатуру, и Джейн с трудом скрывает свое огорчение. Следующая по возрасту Элизабет гордится не лицом или формой, а независимым, самостоятельным характером; она думает сама за себя и не поддается на уговоры; она много читает и может справиться с любым мужчиной в дуэли ума или остроумия, не будучи агрессивно интеллектуальной; автор откровенно восхищается ею. Третья сестра, Мэри, с нетерпением ждет, когда ее предшественницы освободят ей дорогу. Лидия, самая младшая, недоумевает, почему девушка должна ждать волшебной формулы замужества, прежде чем ей будет позволено исследовать тайны секса.

В доме становится светлее от известия, что мистер Коллинз собирается нанести ему визит. Это человек, с гордостью сознающий свою святость, но внимательно следящий за сословными различиями и материальными интересами; в его лице автор представляет безжалостную картину кастового рабства, в которое впало низшее англиканское духовенство; сатира кажется крайней, но она чиста и тщательна, как гильотина.

Приезжает молодой преподобный, видит, что прекрасная Джейн не пострадала, и предлагает свою руку Элизабет, которая деморализует семью, отказывая ему, не желая быть заключенной в его совершенствах. Мэри, чувствуя, что третьей из пяти сестер первой найти себе мужа — это уже слишком, обращает свой взор, улыбку и нежное внимание на судьбоносного наследника имущества и очаровывает его, чтобы он попросил ее руки у мистера и миссис Беннет.

Казалось бы, все хорошо, но Лидия, опасаясь старческой невинности, сбегает незамужней с лихим мистером Уикхемом. Ее грех запятнал всю семью, ее сторонятся почти все соседи. Преподобный мистер Коллинз обращается к мистеру Беннету с упреком: «Смерть вашей дочери была бы благословением по сравнению с этим….. Кто станет связывать себя с такой семьей?»2 Элизабет спасает всех, соблазнив гордой недоступностью предвзятого мистера Дарси; он кладет к ее ногам свои миллионы, заставляет Уикхема очистить Лидию браком, и, по мановению волшебной руки писательницы, как dea ex machina, все проблемы решены; даже мистер Бингли обнаруживает, что всегда любил Джейн.

Мэнсфилд-парк» построен лучше: окончательная развязка предвидится с самого начала и шаг за шагом подготавливается почти каждым происшествием. Персонажи — не марионетки в сюжете, а души, прокладывающие свой жизненный путь и должным образом иллюстрирующие замечание Гераклита (которым должна руководствоваться вся художественная литература), что «характер человека — это его судьба». Парк — прекрасное владение сэра Томаса Бертрама, который является гораздо более заботливым отцом, чем мистер Беннет. Однако и он совершает удивительные ошибки: поглощенный погоней за богатством и почестями, он позволяет старшему сыну распадаться морально и физически, а дочери — продлить их каникулы в лондонском обществе, где все деревенские нравы становятся предметом юмора, а не жизненным устоем. К его чести, он принимает в свою семью скромную и чувствительную Фанни Прайс, обедневшую племянницу своей жены. Его утешительная гордость — младший сын Эдмунд, который предан церкви и описан как все, чем должен быть будущий священнослужитель; он является апологией мистера Коллинза. Эдмунду требуется несколько сотен страниц, чтобы понять, что его привязанность к Фанни больше, чем братская любовь; но в своем неспешном течении их растущая привязанность — приятная романтика в классической сказке.

Ведь даже в своих исследованиях любви Джейн Остин была и остается классиком — с непреходящим совершенством и трезвым умом. В эпоху удольфийских тайн и вальпольских замков она оставалась реалистичным и рациональным наблюдателем своего времени. Ее стиль так же целомудрен, как у Драйдена, ее благочестие так же безэмоционально, как у Поупа. Ее кругозор узок, но глубок. Она понимает, что основной аспект жизни — это призыв индивида на службу расе; что кризисы правительства, конфликты власти, даже крики о социальной справедливости не столь фундаментальны, как повторяющиеся, неосознанные усилия молодости созреть, быть использованным и потребленным. Она спокойно принимает оба аспекта — женский и мужской — человеческой тайны; ее недуги не поддаются лечению, ее цель непостижима. Она никогда не повышает голос, но мы охотно следуем за ней, насколько позволяют пороги жизни; и мы можем быть захвачены ее спокойствием. Сегодня в Англии нет ни одной деревни, где бы не было ее поклонников.

IV. УИЛЬЯМ БЛЕЙК: 1757–1827

Уильям Блейк родился за восемнадцать лет до нее и умер через десять лет после нее; он жил тайнами, отвергал науку, сомневался в Боге, поклонялся Христу, переделывал Библию, подражал пророкам и призывал к утопии земных святых.

Он был сыном лондонского швейцара. В возрасте четырех лет он испугался, увидев, что Бог смотрит на него через окно. Чуть позже он увидел ангелов, порхающих на дереве, и пророка Иезекииля, бродящего по полю.3 Возможно, из-за того, что его воображение беззаконно смешивалось с ощущениями, его не отдавали в школу до десяти лет, а затем в школу рисования в Стрэнде. В пятнадцать лет он поступил в семилетнее ученичество к граверу Джеймсу Бейсиру. Он много читал, в том числе такие романтические произведения, как «Реликвии древнеанглийской поэзии» Перси и «Оссиан» Макферсона. Он сам писал стихи и иллюстрировал их. В двадцать два года его приняли в Королевскую академию в качестве ученика гравюры, но он восстал против классических предписаний Рейнольдса; позже он сокрушался, что «потратил силы» своей «молодости и гения под инкубом сэра Джошуа и его банды хитрых наемных убийц».4 Несмотря на это, он развил свой собственный образный стиль рисования и смог обеспечить себя акварелями и гравюрами.

Он не был сильно сексуальным; однажды он выразил надежду, что «секс исчезнет и перестанет существовать».5 Тем не менее в возрасте двадцати пяти лет он женился на Катрин Буше. Он часто донимал ее своими истериками и изнурял своими видениями; но она признала его гений и преданно заботилась о нем до конца его жизни. У него не было своих детей, но он любил играть со своими друзьями. В 1783 году Джон Флаксман и преподобный А. С. Мэтьюз оплатили частное издание ранних стихов Блейка; эти «Поэтические наброски», переизданные в 1868 году, способствовали запоздалому росту его славы. Некоторые из них, как, например, безрифменная рапсодия «К вечерней звезде», подняли оригинальную ноту в английской поэзии.6

Как и любая чувствующая душа, он возмущался концентрированным богатством и гнойной бедностью Англии. Он присоединился к Тому Пейну, Годвину, Мэри Уолстонкрафт и другим радикалам, группировавшимся вокруг издателя Джозефа Джонсона; вместе они пили крепкое вино французского Просвещения и пели о справедливости и равенстве. Его внешность соответствовала духу, не терпящему никакого навязанного порядка. Он был невысок и широк, с «благородным лицом, полным экспрессии и оживления». Его волосы были желто-коричневого цвета и завиты с особой пышностью; его локоны, вместо того чтобы падать вниз, возвышались, как вьющееся пламя, и выглядели на расстоянии как лучи, которые, с его огненными глазами и широким лбом, его достойной и веселой физиономией, должны были сделать его внешность действительно привлекательной».7

В 1784 году он открыл типографию на Брод-стрит. В качестве помощника он взял своего молодого брата Роберта. Это были счастливые отношения, поскольку каждый из них был предан другому; но Роберт заболел, и его смерть в 1787 году усилила мрачные настроения Уильяма и мистический элемент в его мыслях. Он был убежден, что видел, как душа Роберта в момент смерти поднималась сквозь потолок, «хлопая в ладоши от радости».8 Призраку Роберта он приписывал метод гравировки текста и иллюстраций на одной пластине. Почти все книги Блейка были оформлены таким образом и продавались по цене от нескольких шиллингов до десяти гиней. Таким образом, при жизни Блейка его аудитория была весьма ограничена.

В 1789 году он выпустил свой первый шедевр, девятнадцать маленьких «Песен невинности». По-видимому, под невинностью он подразумевал предпубертатный период, когда в самые приятные легенды о Христе с радостью верили, скрашивая и направляя рост; однако Блейку было тридцать два года, когда появились эти стихи, и мы чувствуем в них, что опыт уже оплакивает смерть невинности. Мы должны вспомнить его знаменитые строки, чтобы сопоставить их со строками, обращенными к тигру пятью годами позже.

Маленький ягненок, кто создал тебя?

Знаешь ли ты, кто создал тебя?

Дал тебе жизнь и просил тебя питаться

У ручья и над медом;

Дал тебе одежду наслаждения,

Мягкая одежда, шерстяная, яркая;

Маленький ягненок, кто создал тебя?

Знаешь ли ты, кто создал тебя?

Маленький ягненок, я расскажу тебе,

Маленький ягненок, я расскажу тебе;

Он зовется именем твоим

Ибо он называет себя Агнцем;

Он кроток и смирен;

Он стал маленьким ребенком;

Я — дитя, а ты — ягненок,

Мы называемся Его именем.

Маленький ягненок, благослови тебя Господь.

Маленький ягненок, благослови тебя Господь.

Возможно, еще более прекрасным является следующее стихотворение, «Маленький черный мальчик», в котором негритянский ребенок задается вопросом, почему Бог потемнел его кожу, и мечтает о том времени, когда черный и белый ребенок будут играть вместе, без тени цвета, пересекающей их игры. А двумя стихотворениями позже «Трубочист» представляет себе ангела, спускающегося вниз, чтобы освободить всех трубочистов от слоя сажи, в котором они работают и спят. «Святой четверг» заканчивается предупреждением: «Тогда лелейте жалость, чтобы не прогнать ангела от своей двери».

Прошло пять лет: годы, когда Французская революция взорвалась, ярко пылала идеализмом (1791), а затем превратилась в резню и террор (1792–94). В 1789 году, согласно одному из отчетов, Блейк публично надел красную шапочку революции и присоединился к Пейну в нападках на Установленную церковь. Возбужденный до смятения, он вырвался из балладной формы в «пророчества», перекликающиеся с Иеремией и Осией, зловещие воззвания к грешному миру. Их не рекомендуется читать тем, кто возмущается безвестностью, но мы мимоходом отметим, что в «Браке рая и ада» (сатира на Сведенборга) Блейк приравнивает эти царства к невинности и опыту. Некоторые из «Притч из ада» наводят на мысль о временном вегетарианско-витмановско-фрейдистско-ницшеанском радикализме:

Вся полезная пища добывается без сети или ловушки….

Самый возвышенный поступок — поставить другого перед собой…..

Гордость павлина — слава Божья…. Женская нагота — дело рук Божьих….

Скорее убьют младенца в колыбели, чем выхаживать неисполненные желания….

Бог действует и существует только в существующих существах или людях…..

Все божества обитают в человеческой груди….

Поклонение Богу — это почитание Его даров в других людях… и любовь к самому великому человеку. Те, кто завидует или клевещет на великих людей, ненавидят Бога, ибо нет иного Бога.

В «Песнях опыта» (1794) поэт противопоставил своим «Песням невинности» оды сомнения и осуждения.

Тигр, Тигр, горит ярко

В ночных лесах,

Какая бессмертная рука или глаз

Может ли обрамлять твою страшную симметрию?…

И какое плечо, и какое искусство,

Сможет ли он скрутить жилы твоего сердца?

И когда сердце твое начало биться,

Что за ужасные руки и что за ужасные ноги?…

Когда звезды бросили свои копья.

И оросили небеса своими слезами,

Улыбался ли он, глядя на свою работу?

Разве тот, кто создал Агнца, создал тебя?

Если в «Песни невинности» «Маленький мальчик, потерявшийся», спасен Богом и возвращен ликующим в свой дом, то в соответствующей «Песне опыта» рассказывается о мальчике, сожженном священниками за признание, что у него нет религиозной веры. В «Невинности» «Святой четверг» описывает собор Святого Павла как переполненный счастливыми детьми, поющими гимны; «Святой четверг» в «Опыте» спрашивает:

Разве это святое — видеть

В богатой и плодородной земле,

Младенцы, превращенные в страдалиц,

Накормлен холодными и нетерпеливыми руками?

Этот трепетный крик — песня?

Может ли это быть песней радости?

И так много детей бедных?

Это страна бедности.

Против такого зла революция уже не казалась действенным лекарством, ибо «железная рука сокрушила голову тирана, и он стал тираном вместо нее».9 Разочаровавшись в насильственном бунте, Блейк искал утешения в своей остаточной религиозной вере. Теперь он не доверял науке как служанке материализма, инструменту умных против невинных, силы против простоты. «Искусство — древо жизни, наука — древо смерти; Бог — Иисус».10

После 1818 года Блейк писал мало стихов, не находил читателей и поддерживал себя искусством. Временами, когда ему было за шестьдесят, он был настолько беден, что вынужден был гравировать рекламу для гончарных изделий Веджвуда. В 1819 году он нашел спасительного покровителя в лице Джона Линнелла, который заказал ему иллюстрации к Книге Иова и «Божественной комедии» Данте. Он работал над этой последней задачей, когда его настигла смерть (1827). На его могиле не было камня, но спустя целое столетие на этом месте была установлена табличка, а в 1957 году в Вестминстерском аббатстве был установлен бронзовый бюст работы сэра Джейкоба Эпштейна.

После его смерти переход к романтизму был завершен. Он начался робко, в самый расцвет классицизма, с «Времен года» Томсона (1730), «Оды» Коллинза (1747), «Клариссы Харлоу» Ричардсона (1747), «Элегии» Грея (1751), «Жюли, или Новая Элоиза» Руссо (1761), Макферсон «Фингал» (1762), Уолпол «Замок Отранто» (1764), Перси «Реликвии древней английской поэзии» (1768), шотландские и немецкие баллады, замечательные подделки Чаттертона (1769), «Вертер» Гете (1774). По правде говоря, романтики были в каждом веке, в каждом доме, в каждой девушке и юноше; классицизм — это шаткая структура правил и ограничений, наложенных на импульсы и страсти, бурлящие в крови, как жидкий огонь.

Затем наступила Французская революция, и даже ее крах принес освобождение. Старые формы закона и порядка потеряли престиж и силу; чувства, воображение, стремления, старые порывы к насилию в слове и деле получили свободу; молодежь разжигала костры поэзии и искусства под каждым литературным правилом, каждым моральным запретом, каждым стесняющим вероисповеданием, каждым закостеневшим государством. В 1798 году Вордсворт и Кольридж объединились в написании стихов и предисловий к «Лирическим балладам»; Бернс и Скотт воспевали любовь, бунт и войну в Шотландии; наполеоновские армии разрушали шибболеты быстрее, чем революция успевала распространить свою мечту. Повсюду литература становилась голосом восставшей свободы. Никогда еще будущее не казалось таким открытым, надежда такой безграничной, а мир таким молодым.

ГЛАВА XXI. Озерные поэты 1770–1850

I. AMBIENCE

Мы объединили Вордсворта, Кольриджа и Саути в одну неловкую и параллельную главу не потому, что они создали школу — они ее не создали; и не потому, что в их характерах и произведениях проявился какой-то общий дух. Волшебный стих Кольриджа был окутан тайной, чужими душами и секретами, в то время как прозаическая поэзия Вордсворта удовлетворенно рассказывала о простых мужчинах, женщинах, детях и вещах. Кольридж жил и умер романтиком — существом чувств, капризов, надежд и страхов; Вордсворт, за исключением романтической интермедии во Франции и бунтарского заявления в 1798 году, был классиком, как Краббе, и консервативно спокойным. Что касается Саути, то его поэзия была романтичной, пока платила; его проза была сдержанной и достойной Драйдена; его зрелая политика придерживалась статус-кво; а его жизнь, состоявшая из стабильного брака и щедрой дружбы, надежно уравновешивала эмоциональные, философские, финансовые и географические скитания поэта, с которым он когда-то мечтал об общинной утопии на берегах Саскуэханны.

Эти люди составляли школу только в том смысле, что много лет прожили в Озерном крае на северо-западе Англии — туманном, дождливом, мистическом скоплении гор с облаками и серебристых «меров», которое делает территорию от Кендала через Уиндермир, Амблсайд, Райдал-Уотер, Грасмир, Дервентуотер и Кесвик до Кокермута одним из самых красивых регионов нашей планеты. Здесь нет величественных башен — самая высокая гора достигает всего трех тысяч футов; здесь нет благоприятных условий для отдыхающих — дожди идут почти ежедневно; но туманы дружелюбно обнимают горы, солнце выходит почти каждый день, и привычные жители переносят странствия погоды из-за спокойствия деревень, вечнозеленой листвы, обилия цветов, радующихся росе, и духа безумного Кольриджа и стойкого Вордсворта, который эхом разносится по холмам. Там, в Кокермуте, Вордсворт родился, а в Грасмире умер; там, в Кесвике, Кольридж жил с перерывами, а Саути — сорок лет; там, в разные периоды, останавливались де Квинси, Арнольд из Регби, Рёскин; туда, на короткое время, приезжали Скотт и Шелли, Карлайл и Китс, чтобы попробовать Эдем и вспомнить его лауреатов.

II. ВОРДСВОРТ: 1770–97

Его мать, урожденная Энн Куксон, была дочерью драпировщика льна в Пенрите. Его отец, Джон Вордсворт, был юристом и преуспевал в качестве делового агента сэра Джеймса Лоутера. В своем уютном доме в Кокермуте Джон и Энн воспитали пятерых детей: Ричарда, который стал адвокатом и управлял финансами поэта; Уильяма и Дороти, которые являются нашей главной темой; Джона, который ушел в море и погиб во время кораблекрушения; и Кристофера, который стал ученым и дослужился до магистра Тринити-колледжа в Кембридже. По забытым ныне причинам Уильям был крещен только после рождения Дороти через год после него, в 1771 году; брат и сестра были крещены в один и тот же день, как бы в подтверждение и благословение их любви, длившейся всю жизнь.

Дороти, как никто из его братьев, стала другом детства Уильяма. Она разделяла его увлечение разнообразной природой, которая окружала их. Он был зорким и чутким, она — еще более чуткой, быстро улавливая формы и цвета растительности, настроения и выдохи деревьев, ленивые блуждания облаков, луну, благосклонно проливающую серебро на озера. «Она дала мне глаза, она дала мне уши», — говорил поэт о своей сестре. Она укротила его охотничьи порывы преследовать и убивать; она настояла на том, чтобы он никогда не причинил вреда ни одному живому существу.1

Когда ей было семь лет, они пережили тяжелое горе — смерть матери. Их отец, ошеломленный, отказался брать другую жену; он похоронил себя в работе, а детей отправил жить к родственникам. Дороти уехала к тетке в Галифакс в Йоркшире, а Уильям теперь мог видеться только во время каникул. В 1779 году его отправили в хорошую школу в Хоксхеде, недалеко от озера Уиндермир; там он изучал греческую и латинскую классику и начал, по его словам, «плести стихи».

Но леса и воды окрестностей, похоже, сыграли в формировании его стиля и характера большую роль, чем книги. Он не был необщительным; вместе с другими мальчишками он участвовал в играх молодежи и иногда присоединялся к шумным вечерам в местном трактире; но часто он уходил один в холмы или вдоль берегов Эстуэйт-Уотер или озера Уиндермир. Время от времени, не обращая внимания на погоду и дружелюбно относясь к ее формам, он забредал слишком далеко, чтобы чувствовать себя в безопасности, и знал, какие страхи могут одолевать юношей, вторгающихся в унаследованные места «низшей» жизни; но постепенно он начинал чувствовать скрытый дух в росте растений, игре и борьбе животных, гордости гор, улыбках и хмурости калейдоскопического неба. Все эти голоса полей, лесов, вершин и облаков, казалось, говорили с ним на своем языке, слишком тайном и тонком для слов, но он чувствовал, что невероятное многообразие вещей вокруг него — не беспомощный механизм материи, а каркас Бога, более великого и близкого, чем далекое, молчаливое, бесформенное божество из его молитв. В нем развилось настроение мрачного внутреннего, а также исходящего обожания.

В 1783 году отец внезапно умер. Его беспорядочное имущество оказалось втянуто в столь затяжные и дорогостоящие судебные разбирательства, а 4700 фунтов стерлингов, причитавшиеся ему от сэра Джеймса Лоутера, так долго удерживались, что имеющегося завещания, составлявшего шесть сотен на каждого из детей, оказалось недостаточно для обеспечения их дальнейшего образования.2 Тем не менее брат Ричард нашел средства, чтобы провести Уильяма через Хоксхед.

В октябре 1787 года Вордсворт «поднялся» в Кембридж и поступил в колледж Святого Иоанна. Один из его дядей уговорил директора дать юноше стипендию в надежде, что тот подготовится к принятию священного сана в англиканской церкви и таким образом перестанет быть финансовым бременем для своих родственников. Вместо того чтобы пройти курсы, ведущие к служению, он читал для собственного удовольствия, специализируясь на Чосере, Спенсере, Шекспире и Мильтоне, и протестовал против обязательного посещения часовни дважды в день; очевидно, чтение вытравило из него часть унаследованной веры. Должно быть, многое осталось, поскольку Вольтер показался ему скучным.

В июле 1790 года он уговорил валлийского однокурсника Роберта Джонса объединить сбережения до двадцати фунтов и отправиться с ним в пешее путешествие по континенту. Они добрались до озера Комо, свернули на восток, в Швейцарию, у них не хватило средств, и они поспешили вернуться в Англию и Кембридж, чтобы успеть утихомирить гнев своих финансистов. Вордсворт компенсировал годичное пренебрежение Дороти, проведя с ней рождественские каникулы в ректории Форнсетт близ Норвича. «Мы гуляли каждое утро около двух часов, — писала она Джейн Поллард, — и каждый вечер выходили в сад в четыре… чтобы шагать взад-вперед до шести….. Ах, Джейн! Я никогда не думала о холоде, когда он был со мной».3 Она надеялась, что он станет священнослужителем, а ей разрешат содержать дом для него.

Когда он окончил Кембридж (январь 1791 г.), то разочаровал многие надежды, отправившись в Лондон, «где в течение четырех месяцев он жил в безвестности, которая остается почти полной».4 В мае он отправился с Джонсом в пеший поход по Уэльсу; они поднялись на гору Сноудон (1350 футов), чтобы увидеть восход солнца. 27 ноября, в одиночестве, он снова перебрался во Францию.

Революция тогда находилась в своей лучшей фазе: была сформулирована либеральная конституция, миру была провозглашена Декларация прав человека; как мог чувствительный юноша, еще только начинающий изучать философию, противостоять этому призыву к всеобщей справедливости и братству? Бедному ученому, познавшему обиду от титулованных владык (сэр Джеймс Лоутер), было слишком тяжело осуждать тех французов, которые, как он выразился в своей автобиографической «Прелюдии»,

поднес что-то к глазам.

Республика, в которой все стояли до сих пор

На равных; что мы все братья

В честь, как в одной общине,

Ученые и джентльмены; где, кроме того,

Отличия открыто лежали для всех, кто приходил,

А богатство и титулы были в меньшем почете.

Чем таланты, достоинства и процветающая промышленность.5

Прибыв во Францию, он был воодушевлен пылом нации, спонтанно поднявшейся за оружие, чтобы ответить на угрозу герцога Брауншвейгского подавить Революцию и, если Париж окажет сопротивление, сжечь его дотла. Он подружился с офицером революционной армии Мишелем де Бопюи, который «по рождению стоял в одном ряду с самыми знатными», но теперь чувствовал себя обязанным защищать Францию от захватчиков. Эта бесклассовая преданность заставила Вордсворта задуматься о том, как он сам может быть полезен в этом деле. Но он чувствовал себя слишком слабым, чтобы носить оружие, и слишком плохо знал французский, чтобы служить на гражданских или политических должностях. Он поселился в Орлеане, чтобы изучать этот язык, такой завораживающий в женских устах и такой обманчивый в правописании.

Он нашел его самым очаровательным, но во многом лишним, в Аннет Валлон, сердечной, теплокровной девушке, которая дала ему не только наставления, но и себя. Взамен он не мог дать ей ничего, кроме своего юношеского семени. Ему был двадцать один год, ей — двадцать пять. Когда результат объявили, Аннет решила, что заслуживает обручального кольца, а Уильям задумался: сможет ли он, знающий больше латыни, чем французского, выжить в качестве мужа во Франции; или она, язычница-католичка, сможет выжить в пуританской Англии?

29 октября 1792 года он оставил ее в Орлеане и переехал в Париж. Перед расставанием он подписал бумагу, уполномочивающую некоего М. Дюфура представлять его в качестве отсутствующего отца на крестинах будущего ребенка Аннет.6 Ребенок родился 15 декабря и был назван Каролиной.

К тому времени Вордсворт, оказавшись в Париже, погрузился в атмосферу революции. Он посещал собрания Якобинского клуба, бывал в Законодательном собрании, дружил с жирондистами. Его охватила лихорадка дня, он чувствовал себя в центре событий, потрясающих мир, формирующих историю:

В тот рассвет я был счастлив, что жив;

Но быть молодым — это рай!7

Затем он получил письмо от брата Ричарда, в котором тот отказывался от дальнейших средств и настаивал на немедленном возвращении. Поскольку Революция не предлагала поддержать его, он отправился в Лондон и попытался оттаять замерзшие артерии семейных финансов. Брат Ричард оставался суровым и любящим. Дядя Уильям Куксон, настоятель Форнсета и хозяин Дороти, закрыл свой кошелек и двери перед молодым человеком, чье образование было оплачено как прелюдия к священнослужению, но который теперь, казалось, превратился в беспутного якобинца.

Уильям был сильно уязвлен; он принял поэзию как профессию и считал себя вправе, как посвященный поклонник Музы, рассчитывать на братскую и благосклонную поддержку. Вызывающе, он связался с радикалами, которые часто посещали книжную лавку Джонсона, и продолжал публично поддерживать Революцию. В последних пятидесяти строках «Описательных очерков», которые он написал и опубликовал в 1793 году, он восхваляет Революцию как освобождение не только одной нации, но потенциально всего человечества; а в частном порядке, как он посмертно признался, он радовался французским победам даже тогда, «когда англичане тысячами были повержены, оставшись без славы на поле боя».8 1 февраля 1793 года Франция объявила войну Англии; в марте Вордсворт получил письмо от Аннет, в котором она умоляла его вернуться к ней, но Ла-Манш был закрыт для гражданских путешествий. Он не забыл ее, мысли о ней жгли его совесть; мы увидим его девять лет спустя, пытающегося хоть как-то загладить свою вину. За эти годы Аннет стала ярой роялисткой, а Уильям постепенно открывал для себя достоинства британской конституции.

Его вера в Революцию ослабла, когда Террор гильотинировал жирондистов, которыми он восхищался (1794). В это время на него произвело большое впечатление произведение Годвина «Рассуждение о политической справедливости»; оно способствовало его радикализму, но предостерегало от революций, поскольку питалось революционерами. В 1795 году он познакомился с самим Годвином и был очарован; семь раз за этот год он приглашал знаменитого философа к себе домой. Даже став ярым консерватором, он оставался другом Годвина до самой смерти (1836).

Дополнительным стимулом к трезвости стало то, что в 1795 году Рейсли Калверт завещал Вордсворту девятьсот фунтов. Безрассудно поэт одолжил триста из этого наследства своему печально известному импровизированному другу Бэзилу Монтагу, а двести — близкому другу Монтагу Чарльзу Дугласу, причем в обоих случаях под закладные с надеждой выплатить десять процентов. Вордсворт полагал, что процентов в пятьдесят фунтов в год (они выплачивались крайне нерегулярно) и оставшихся четырехсот не хватит, даже с учетом аннуитета Дороти в двадцать фунтов, чтобы финансировать мечту его сестры о коттедже, где они могли бы жить в скромном кондоминиуме поэзии и любви. Но как раз в это время другой друг, Джон Пинни из Бристоля, предложил им, с мебелью и бесплатно, свой Рэйдаун Лодж в Дорсете. Так, 26 сентября 1795 года Вордсворт и Дороти поселились там, и оставались там до июня 1797 года, в неожиданном комфорте и блаженстве.

Сейчас ему двадцать пять лет, он среднего роста, худой и слегка сутулый; его тонкие небрежные волосы спадают за воротник и на уши; темные и мрачные глаза смотрят вниз, на пытливый и слегка агрессивный нос; брюки из пасторальной клетчатой ткани, пальто — свободный коричневый фрак, черный платок служит галстуком. Хрупкий телом, сильный энергией, духом и волей, он мог обойти самых выносливых из своих гостей и своими руками и топором поддерживать огонь в кострах с помощью нарубленных или собранных дров. Он был чувствителен, как поэт, нервен, как женщина; страдал от головных болей, особенно когда сочинял. Он часто бывал угрюм, склонен к ипохондрии, легко доходил до слез; однажды ему пришло в голову покончить с собой9-но это всеобщая бравада. Он был жадным, гордым, эгоцентричным, уверенным в своей исключительной чувствительности, понимании и (простите за неосторожно упавшее семя) нравственном совершенстве. Но он был скромен перед Природой, считая себя ее слугой и ее голосом в назидание человечеству.

Дороти была его противоположностью: маленькая и хрупкая, заработавшая свой загар многими прогулками под солнцем; самоотверженно служившая брату — или эгоистично наслаждавшаяся этим — никогда не сомневаясь в его гениальности, поддерживая чистоту и тепло в их доме, ухаживая за ним во время болезней, выискивая тончайшие красоты и чудеса в природе с помощью того, что он называл «огнями твоих диких глаз».10 и записывала эти наблюдения в свои дневники, чтобы запомнить их и использовать ему. Она дарила ему уши и руки, а также глаза; она никогда (заметно) не уставала слушать, как он читает свои стихи, или переписывать их. Он любил ее в ответ, глубоко, но без запретной страсти, как самую дорогую и наименее требовательную из своих аколитов, как драгоценную нежную боковую веточку самого себя.

Чтобы превратить свой дом в семью и добавить 50 фунтов к годовому доходу, они взяли под свою опеку трехлетнего Бэзила, сына Бэзила Монтагу; и они радовались, видя, как их юный подопечный «превратился из дрожащего, полуголодного растения в буйного, цветущего, бесстрашного мальчика».11 Весной 1797 года подруга Дороти Мэри Хатчинсон приехала из Пенрита, чтобы погостить у них до 5 июня. А 6 июня, в ответ на приглашение, посланное ему Вордсвортом, юноша двадцати пяти лет, беременный поэзией, перепрыгнул через ворота, пронесся по полю и прочно вошел в жизнь Уильяма и Дороти Вордсвортов. Это был Кольридж.

III. КОЛРИДЖ: 1772–94

Он — самый интересный из нашего конгломерата, самый разнообразный в своих талантах, очарованиях, недугах, идеях и недостатках. В любви и морали, в литературе и философии он прошел через все диапазоны от идеализма до катастрофы. Он плагиатил у стольких авторов, скольких вдохновлял. Ни одна отдельная глава не может сделать его справедливым.

Сэмюэл Тейлор Кольридж родился 21 октября 1772 года, десятый и последний ребенок Джона Кольриджа, школьного учителя, а затем викария в Оттери Сент-Мэри в Девоншире, продвинутого математика, исследователя классических и восточных языков, автора «Критической латинской грамматики». «С. Т. К.», как позже подпишется сын, спотыкался под этим ученым наследием и облегчал его, бросая греческие или латинские теги почти в каждом абзаце.

С третьего по седьмой год обучения, вспоминал он позже,

Я стал капризным и робким, а также рассказчиком; школьники отгоняли меня от игр и постоянно мучили, и поэтому я не получал никакого удовольствия от мальчишеских игр, но беспрестанно читал….. В шесть лет я прочел Белисария, Робинзона Крузо… и «Арабские ночи». Меня преследовали призраки;… я стал мечтателем и приобрел нерасположение ко всякой телесной деятельности; я был вздорным, неумеренно страстным…. ленивым…, ненавидимым мальчиками; — поскольку я умел читать и колдовать, и имел… память и понимание, доведенные почти до неестественной спелости, мне льстили и удивлялись все старухи. И вот я стал очень тщеславным…. и до восьми лет я был персонажем. Чувствительность, воображение, тщеславие, лень и чувство глубокого и горького презрения ко всем, кто попадал в орбиту моего понимания, уже тогда были на высоте.12

Смерть отца (1779), которого он страстно любил, стала для Сэмюэля тяжелым ударом. Через два года его отправили для продолжения образования в госпиталь Христа, который содержал благотворительную школу в Лондоне. Питание было скудным, дисциплина — суровой; впоследствии он рассказывал о позорных наказаниях, которые вдвойне тяготили мальчика, чувствовавшего, что он забыт своей семьей. Они хотели, чтобы он стал священнослужителем, а он мечтал стать сапожником. В 1830 году (к тому времени его память стала особенно ненадежной) он рассказал о своей единственной «справедливой» порке:

Когда мне было около тринадцати лет, я пошел к сапожнику и попросил его взять меня в ученики. Он, будучи честным человеком, сразу же привел меня к Боуйеру [директору школы], который пришел в ярость, сбил меня с ног и… спросил, почему я сделал себя таким дураком? На что я ответил, что у меня было большое желание быть сапожником и что мне ненавистна мысль быть священнослужителем. «Почему?» — спросил он, — «Потому что, по правде говоря, сэр, — сказал я, — я неверный». За это, без лишних слов, Боуйер выпорол меня.13

Очевидно, он сорвал какой-то запретный плод, возможно, из библиотеки на Кинг-стрит. Там, как он позже утверждал в своей монументальной манере,

Я прочел [все книги каталога], фолианты и все остальное, независимо от того, понимал я их или нет…. рискуя всеми силами, я удрал, чтобы получить два тома, которые мне полагались ежедневно. Представьте себе, каково мне было в четырнадцать лет; я был в непрерывной лихорадке. Все мое существо заключалось в том, чтобы, закрыв глаза на все предметы настоящего смысла, забиться в солнечный уголок и читать, читать, читать».14

Здесь, конечно, не обошлось без тщетного расширения. В любом случае, он так хорошо учился в школе при госпитале Христа, что его семья добилась того, что его приняли в качестве «сизаря» (на стипендию для работы и учебы) в колледж Иисуса в Кембридже (1791). Там он пытался изучать высшую математику и сложнейший греческий язык. «Я читаю Пиндара и сочиняю греческие стихи, как сумасшедший пес….. В часы досуга я перевожу Анакреона….. Я учусь играть на скрипке».15

Как всегда у Кольриджа, мы должны допустить гиперболу. В любом случае он пренебрегал своим здоровьем и в 1793 году заболел ревматической лихорадкой. Он нашел облегчение от боли, приняв опиум. В то время это было обычное обезболивающее, но Кольридж впал в привычку его употреблять. Его темп учебы замедлился, и он позволил себе больше интересоваться текущими делами. Однако он превысил пособие, которое ему присылала семья, влез в долги, его донимали кредиторы, и в отчаянной попытке спастись от них он внезапно покинул Кембридж и (в декабре 1793 года) поступил на службу в армию, которая формировалась для борьбы с Францией. Его брат Джордж выкупил освобождение Сэмюэля за сорок гиней и уговорил его вернуться в Кембридж. Ему удалось закончить обучение в 1794 году, но без степени. Это его почти не беспокоило, ведь тем временем он открыл для себя утопию.

Он был готов к этому, потеряв религиозную веру; рай и утопия — это компенсационные ведра в колодце надежды. Французская революция всколыхнула его, как всколыхнула почти всех грамотных и немолодых людей в Англии. Весной 1794 года его друг Роберт Аллен из Оксфорда сообщил, что некоторые студенты жаждут реформировать британские институты и порядки. Один из студентов, сообщал Аллен, был особенно блестящим и написал стихи, прославляющие социальный бунт. Может ли Кольридж приехать в Оксфорд и встретиться с этими молодыми людьми? В июне 1794 года Кольридж приехал.

IV. САУТИ: 1774–1803 ГГ

Из озерной плеяды Роберт Саути был худшим поэтом и лучшим человеком. Он родился в Бристоле, сын суконщика; но из этой меркантильной среды его богатая тетя, Элизабет Тайлер, часто одалживала его для того, чтобы отшлифовать в благородном обществе Бата. В четырнадцать лет его отправили в престижную Вестминстерскую школу в Лондоне, где он, несомненно тайком, читал Вольтера, Руссо, Гиббона и «Вертера» Гете, а также написал несколько эпических стихотворений и бунтарскую прозу. Его нападки на телесные наказания в школьном журнале под названием «Флагеллант» привели в ярость директора, который почувствовал, что его обезоружили. Роберта исключили из школы как раз в тот момент, когда приближался выпускной, но каким-то образом он был принят в Баллиол-колледж в Оксфорде в декабре 1792 года. Там он продолжил свои тайные операции — написал эпопею «Жанна д'Арк», в которой восхвалял Французскую революцию. Он работал над стихотворной драмой об Уоте Тайлере, английском революционере 1381 года, когда приехал Кольридж.

Старший застал младшего в коричневом кабинете: Робеспьер отправил на гильотину самых похотливых лидеров революции — Дантона и Десмулена; неужели «Права человека» заканчиваются конкурентным убийством? Кольридж утешил его: Европа, объяснял он, была упадочной, измученной историей; но каждую неделю или около того из родного Бристоля Саути отплывал корабль в Америку, просторную, плодородную и республиканскую. Почему бы Кольриджу и Саути не организовать группу крепких английских парней и девушек, крепко поженить их, переехать с ними в Пенсильванию и основать общинную колонию на прекрасных берегах незагрязненного потока Саскуэханны? Все, что было необходимо, — это чтобы каждый мужчина внес 125 фунтов стерлингов в общий фонд. Каждая пара должна была иметь равный голос в управлении колонией, поэтому Кольридж назвал ее «пантисократией».

Чтобы покрыть свою долю расходов, два отца-основателя написали драму в стихах «Падение Робеспьера»; она была опубликована, но не продалась. Саути продал «Жанну д'Арк» Коттлу из Бристоля за пятьдесят гиней. Безграмотные выпускники читали лекции в Бристоле и заработали достаточно, чтобы поднять Саути до уровня предложения; Эдит Фрикер приняла его, и они поженились (14 ноября 1795 года). Сестра Эдит, Мэри, уже приняла Роберта Ловелла и пантисократию. Теперь, говорил Саути, было крайне желательно, чтобы Кольридж полюбил и женился на третьей сестре, Саре.

Когда Элизабет Тайлер отреклась от него как от потерявшего дворянство из-за его низкого брака и подрывных идей, Саути принял приглашение посетить Лиссабон в качестве компаньона дяди, который был капелланом при британском посольстве. Поездка расширила границы молодого прорицателя; он путешествовал как по Испании, так и по Португалии; вернувшись в Англию (май 1796 года), он обнаружил, что любит ее, а пантисократия угасла вместе с его молодостью. Он изучал право, нашел работу журналиста и время, чтобы написать еще больше незапоминающихся эпосов и несколько знаменитых баллад, таких как «Битва при Бленхейме». В 1803 году, вооружившись дружеской рентой в 160 фунтов стерлингов, он поселился в Грета-холле в Кесвике, вряд ли подозревая, что останется там до конца жизни.

V. КОЛРИДЖ: 1794–97

Он представлял собой нечто среднее между живыми нервами и нерешительной волей. Он любил Мэри Эванс из Лондона, но боялся поддерживать ее в привычном стиле; ей нравился его богатый и пылкий дух, но она не верила в его способность зарабатывать. Она отвернулась, и он смирился с Сарой Фрикер, которая, простая и без гроша в кармане, могла вести дом и рожать детей, но не могла вдохновлять на оды.

Чтобы финансировать свою будущую женитьбу и томительную мечту, он прочитал еще несколько лекций в Бристоле, взимая по шиллингу за каждый вход (с января по июнь 1795 года). Эти Conciones ad Populum были безрассудно радикальными: они осуждали установленную церковь как служанку богатых и не знающих иного Господа, кроме хозяина поместья. Они осуждали войну с Францией как попытку подавить Революцию и повернуть ход истории вспять. Они оправдывали Террор как ответ на «войну Питта» и осуждали «Кляп-билли» как попытку правительства заглушить общественную волю. Они собрали небольшую, но восторженную аудиторию, а на вырученные деньги Кольридж повел Сару Фрикер к алтарю (4 октября 1795 года).

Той же осенью он впервые встретил Вордсворта. Уильям был всего на два года старше Сэмюэля, но он пережил Революцию, видел утопию во плоти. Он разделял страх младшего перед реставрацией Бурбонов, но не мог заинтересоваться Пенсильванией; поле битвы идей находилось в Европе; а что касается великолепия Саскуэханны, то почему бы не удовлетвориться славой английских озер? Кольридж был убежден лишь наполовину, но он записал в свои скрижали, что будет наблюдать, как растет этот Уильям, и, возможно, научится у него, как преодолевать жизненные пороги.

Он заполнил множество скрижалей сведениями, почерпнутыми из книг и душ, с которыми он встречался. Он читал много, жадно и в дюжине областей — о людях, животных, растениях, науках, религиях, философиях, нациях, литературе, искусствах. Его ум был одним из самых голодных, самых впитывающих и самых внимательных из всех, о которых мы имеем хоть какие-то сведения. Его память стала хранилищем, из которого он до конца жизни черпал образы, идеи, фразы, аргументы, даже параграфы. Слишком часто он не упоминал или приятно забывал об источнике своего улова и небрежно смешивал свои собственные понятия с заимствованными. В конце концов вес его запасов и их неуправляемое разнообразие оказались слишком велики для ума, приверженного к свободе и отстраненного от порядка. Кладовая едва не рухнула под его грузом.

Возможно, чтобы разгрузить память или накормить жену, ему пришла в голову идея печатать и продавать журнал, почти полностью написанный им самим. Он собрал своих знакомых и слушателей лекций в качестве потенциальных подписчиков и набросал «Проспект»: Чтобы все познали Истину, и чтобы Истина сделала нас свободными». В пятницу 5-го дня февраля 1796 года будет опубликован № 1 (цена четыре пенса) сборника, который будет выходить каждый восьмой день под названием «Сторож» С. Т. Кольриджа, автора «Обращений к народу»».16 Здесь, в печати, как и в своих лекциях, он выступал как радикал, сжигающий мосты, против войны, рабства, сковывания прессы и особенно против налогов с продаж, как жестоко падающих на простых людей.17 Но он не рекомендовал всеобщее избирательное право для взрослых, мужчин или женщин. «Мы должны смело заявлять о политической истине только тем, чей разум способен рассуждать; и никогда — толпе, которая, будучи невежественной и нуждающейся, неизбежно должна действовать под влиянием воспаленных страстей».18 — Колериджу стало невыносимо заполнять тридцать две страницы каждые восемь дней своим собственным пером; все чаще они зависели от чужих, не всегда признаваемых источников. Некоторые бдительные читатели протестовали. Тиражи падали, долги росли. После десяти номеров «Сторож» умер.

1 сентября 1796 года у Кольриджа родился первенец. Он назвал его Дэвидом Хартли, в честь английского протагониста ассоциативной психологии. У него было восхитительное лицо, но еще один рот, который нужно было кормить. Тем временем он сам ощущал недуги сердца и легких и все больше полагался на опиум, чтобы облегчить боль. Он был уже на исходе, когда дружелюбный либерал Томас Пул предложил ему за символическую арендную плату в семь фунтов в год небольшой дом рядом со своим собственным в Незер-Стоуи, недалеко от Бриджуотера. 31 декабря 1796 года Кольридж, Сара и Дэвид переехали в дом. Сара навела уют и чистоту. «С. Т. К.» работал в прилегающем саду, помогал ухаживать за домашней птицей и свиньями Пула и писал запоминающиеся, не подлежащие обсуждению стихи.

Примерно в это время, согласно всегда богатой и украшенной памяти, «Кубла Хан» был задуман, а по большей части и написан, в чудесном сне:

Летом 1797 года автор, будучи нездоровым, удалился в одинокий фермерский дом между Порлоком и Линтоном. Вследствие легкого недомогания ему было прописано успокоительное, от действия которого он заснул в кресле в тот момент, когда читал… в «Паломничестве» Перчаса: «Здесь хан Кубла велел построить дворец и разбить при нем величественный сад. И таким образом десять миль плодородной земли были обнесены стеной». Автор около трех часов пребывал в глубоком сне, по крайней мере, внешних чувств, и в это время у него была самая яркая уверенность, что он не мог сочинить менее двух-трех сотен строк… без всякого ощущения или сознания усилия. Проснувшись, он, как ему показалось, отчетливо вспомнил все, что произошло, и, взяв перо, чернила и бумагу, мгновенно и жадно записал строки, которые здесь сохранились.

Это знаменитое предисловие было истолковано как басня, с помощью которой Кольридж обманул себя или других, заставив принять непорочное зачатие и краткое продолжение «Кубла Хана». Однако нередки случаи, когда автор, изготовив фразы в течение дня, продолжает делать это во сне; но почти всегда эти драгоценности тонут в бессознательном состоянии, когда спящий просыпается. Возможно, в данном случае опиум вызвал не только сон, но и иллюзию, что сочинение было частью сна. В любом случае, Кольридж, с присущим ему мастерством рифмы и аллитерации, превратил прозу Перчаса в один из самых соблазнительных торсов на английском языке.

Возможно, более важным событием, чем «Кубла», в 1797 году для Кольриджа стало приглашение навестить Вордсвортов в Рэйдауне. Он извинился перед Сарой и Дэвидом и отправился пешком, пройдя почти все оставшиеся мили. Он увидел свою цель 6 июня и с волнением побежал через поле к двери своего брата-поэта. Когда Уильям и Дороти открыли ему дверь и свои сердца, в жизни этих троих началась новая эпоха и началось одно из самых плодотворных литературных содружеств.

VI. ТРОЙКА: 1797–98

В то время Кольридж находился на пике своего обаяния. Все его тело, несмотря на тайные боли и яды, чутко реагировало на живые интересы его ума. Его красивое лицо с чувственным ртом, точеным носом, серыми глазами, искрящимися от желания и любопытства, небрежные черные волосы, вьющиеся вокруг шеи и ушей, сразу же сделали его привлекательным, особенно для Дороти. Ей не потребовалось много времени, чтобы влюбиться в него в своей застенчивой манере, всегда сохраняя Уильяма непоколебимым на его пьедестале. Колеридж был ошеломлен ее миниатюрностью, но в то же время был привлечен ее тихой симпатией; это была подруга, которая приняла бы его со всеми его недостатками, не обращая внимания на его непостоянство, чтобы увидеть его теплое чувство, его странные необычные причуды, его пошатнувшуюся и сбитую с толку веру, испуганное недомогание поэта, потерянного среди фабрик и войн. Однако в данный момент он почти не видел эту робкую девочку, которую одолевал ее брат.

Он понял, что в этом человеке со спокойным, серьезным лицом, высоким лбом и задумчивыми глазами живет настоящий поэт, чуткий к каждой вибрации вещей и душ, избегающий экономического водоворота, спокойно делающий своей жизненной задачей поиск подходящих слов для своих прозрений и мечтаний. Кольридж, который в то время, когда в нем уже рос «Древний Маринер», был более великим поэтом из них двоих, чувствовал в этом человеке самоотверженность, завидовал его свободе полностью отдаться поэзии и, возможно, задавался вопросом, не лучше ли сестра, чем жена. «Я чувствую себя маленьким человеком рядом с ним, — писал он вскоре после его приезда, — и все же я не считаю себя меньшим человеком, чем считал раньше. Уильям — очень великий человек, единственный человек, которому во все времена и во всех проявлениях совершенства я чувствую себя ниже».19

Так начались три недели взаимной стимуляции. Каждый читал друг другу свои стихи. Вордсворт больше читал, Кольридж больше говорил. «Его беседа, — писала Дороти, — кипела душой, умом и духом. Он так благожелателен, так добродушен и весел. Его взгляд… говорит о каждом чувстве его оживленного ума».20

Обычно такой триединый роман остывает через три недели, но тут Кольридж, не желая, чтобы он закончился, умолял Уильяма и Дороти поехать с ним в Незер-Стоуи, чтобы хоть как-то вернуть им гостеприимство. Они поехали с ним, рассчитывая вскоре вернуться в Рэйдаун; но друг Пул, узнав, что срок их аренды скоро истечет и не может быть продлен, нашел для них красивый коттедж с мебелью за 23 фунта в год в Алфоксдене, в четырех милях от Кольриджа; и там Уильям и Дороти находили утешение и вдохновение в течение следующих пятнадцати месяцев.

В этот счастливый период поэтический эллипс часто перемещался между одним ядром и другим: то вдвоем, то с Кольриджем и Дороти, то втроем. Происходил тройной обмен чувствами, наблюдениями и идеями: Вордсворт поощрял Кольриджа позволить воображению быть его проводником; Кольридж расширил знакомство Вордсворта с философами и бросил ему вызов взяться за эпос. Годы спустя в «Прелюдии» Вордсворт напомнил своему странствующему другу о «бодром настроении, / Которое было нашим ежедневным уделом, когда мы впервые / Вместе предались дикой Поэзии».21 Дороти была их связующим звеном и катализатором; она согревала их своими похвалами и жадным вниманием, бросала им вызов остротой и глубиной своего восприятия и объединяла их как их духовная невеста. По словам Кольриджа, они были тремя личностями в одной душе.22

Вордсворт и Кольридж наверняка заглянули в дневник, который Дороти начала вести в Алфоксдене 20 января 1798 года. Их наверняка поразила строчка на второй странице: «Жужжание насекомых, этот бесшумный шум, который живет в летнем воздухе». Но Сару Кольридж скорее поразили бы записи с 3 по 12 февраля:

3 февраля: Прогулка с Кольриджем по холмам….

4 февраля: Прошел большую часть пути до Стоуи с Кольриджем….

5 февраля: Прогулка в Стоуи с Кольриджем….

11 февраля: Прогулялся с Кольриджем недалеко от Стоуи.

12 февраля: Прогулялся один до Стоуи. Вернулся вечером с Кольриджем.23

Сара не была в восторге от этого амбулаторного романа: он казался сексуально невинным, но чем он закончится?

VII. ЛИРИЧЕСКИЕ БАЛЛАДЫ: 1798

Еще один стимул пришел к Кольриджу в январе 1798 года: Джозайя и Томас Веджвуд — сыновья и наследники Джозайи Веджвуда (1730–95), прославившего свою керамику на всю Европу, — предложили почти без гроша в кармане поэту аннуитет в сто пятьдесят фунтов (3750) при условии, что он полностью посвятит себя поэзии и философии. Кольридж приветствовал этот дар в письме от 17 января и в экстазе творчества приступил к завершению «Rime of the Ancient Mariner».

Вооружившись этим доказательством своей силы, он предложил Вордсворту объединить новые стихи в совместные тома, которые принесут им достаточно денег, чтобы финансировать поездку в Германию. Он надеялся, что год в Германии научит его достаточному знанию языка и культуры, чтобы он мог читать в оригинале и с пониманием те шедевры, которые, от Канта до Гете, обеспечили Германии неоспоримое лидерство в европейской философии и позволили ей, по крайней мере, соперничать с Англией и Францией в литературе. Вордсворт не был в восторге от Германии, но Франция и Северная Италия были под контролем революции; он присоединился к плану Кольриджа.

В апреле 1798 года они пригласили издателя Коттла приехать из Бристоля, чтобы послушать их последние стихи. Тот приехал, послушал и выложил тридцать фунтов за авторские права. Он хотел опубликовать и имена авторов, но Кольридж отказался. «Имя Вордсворта, — сказал он Коттлу, — ничто, а мое воняет».24

Восемнадцать лет спустя Кольридж объяснил теорию, лежащую в основе сотрудничества:

Было решено, что мои усилия должны быть направлены на людей и персонажей сверхъестественных или, по крайней мере, романтических;… Мистер Вордсворт, с другой стороны, должен был предложить себе в качестве цели придать очарование новизны повседневным вещам и возбудить чувство, аналогичное сверхъестественному, пробудив внимание ума от вялости обычая и направив его на прелесть и чудеса мира перед нами….. С этой целью я написал «Древнего Маринера» и готовил, среди прочих произведений, «Темную леди» и «Кристабель», в которых я должен был более полно реализовать свой идеал.25

Вероятно, теория сформировалась уже после того, как стихи были написаны. Так и с объяснением Вордсворта, приложенным к первому изданию:

Большинство следующих стихотворений следует рассматривать как эксперименты. Они написаны главным образом для того, чтобы выяснить, насколько разговорный язык средних и низших слоев общества приспособлен для целей поэтического наслаждения. Читатели, привыкшие к вульгарности и бессодержательной фразеологии многих современных писателей, если они дочитают эту книгу до конца, возможно, часто будут вынуждены бороться с чувством странности и неловкости; они будут озираться в поисках поэзии, и у них возникнет желание поинтересоваться, с помощью какой вежливости эти попытки могут быть допущены к этому названию. Желательно, чтобы такие читатели… не допускали, чтобы одинокое слово «Поэзия», слово с весьма спорным значением, стояло на пути их удовлетворения…..

Читатели, обладающие высокой рассудительностью, могут не одобрить стиль, в котором выполнены многие из этих произведений….. Им покажется, что, желая избежать распространенных в то время недостатков, автор иногда опускался слишком низко, и что многие выражения слишком привычны и не имеют достаточного достоинства. Можно предположить, что чем больше читатель знаком с нашими старшими писателями, тем меньше у него будет поводов для подобных жалоб».26

Проза мешала их поэзии: владелец дома в Алфоксдене уведомил Вордсвортов, что их аренда не может быть продлена после 30 июня 1798 года. 25 июня Уильям и Дороти отправились в Бристоль на переговоры с Коттлом. 10 июля они переправились на пароме через реку Северн и прошли десять миль по Уэльсу до Тинтернского аббатства. Возле этой «очень красивой руины» и на обратном пути в Бристоль Вордсворт написал первый набросок стихотворения, которое было добавлено в качестве заключительной части «Лирических баллад».

Маленькая книжка была опубликована 4 октября 1798 года, через девятнадцать дней после отъезда негласных авторов в Германию. Название было подходящим: Основной вклад Кольриджа был прямым потомком старых английских баллад — рассказов в песенных стихах; а большая часть вклада Вордсворта была простой лирикой простой жизни на почти моносиллабическом языке английского крестьянства. Книга открывалась «Восстанием древнего Маринера»; оно занимало пятнадцать из 117 страниц; это была самая длинная запись и, возможно, самая лучшая, хотя Англия осознавала это лишь постепенно, а Вордсворт — никогда.

У «Rime» действительно много недостатков, но мы не должны подчеркивать среди них абсурдность этой истории; Кольридж попал в царство тайн и воображения, где могло произойти все, что угодно, и могучие события могли вытекать из пустяковых происшествий. Ему приходилось полагаться на воображение, ведь он никогда не был в море,27 и ему приходилось заимствовать из книг о путешествиях морские термины и настроения. Тем не менее он уловил мистическую ауру старых легенд, маршевый ритм старых баллад; и старый моряк увлекает нас за собой почти до самого конца. Это, конечно, одна из величайших лирических песен на английском языке.

В основном, Вордсворт приводил примеры того, как он находил мудрость в простых душах. Некоторые из этих стихотворений, например «Мальчик-идиот» и «Саймон Ли», были уморительно сатиричны рецензентами; но кто из нас не сочувствовал терпеливой любви матери к своему безобидному слабоумному ребенку? (Одна из строк этого понимающего стихотворения повествует о «зеленой траве — вы почти слышите, как она растет»;28 это было вырвано у Дороти?) Затем, задержавшись на сельских типах, Вордсворт завершает книгу медитативными «Строками, сочиненными в нескольких милях над Тинтернским аббатством». Здесь он дал высшее выражение своему чувству, что природа и Бог (Deus sive Natura Спинозы) едины, выступая не только через чудеса роста, но и через те потрясающие и (на человеческий короткий взгляд) кажущиеся разрушительными силы, которым Тернер в то время поклонялся в красках. К его блужданиям по лесам и полям, гребле по спокойным озерам и карабканьям по массивным скалам, к тысяче криков и шепотов тысячи форм жизни, даже якобы неживого мира…

Возможно, именно им я обязан… этим благословенным настроением,

В котором груз тайны,

В котором тяжелый и изнуряющий груз

Из всего этого непонятного мира,

Облегчается…

В то время как с глазами, ставшими спокойными от силы

Гармония и глубокая сила радости,

Мы видим жизнь вещей.29

И тогда он поднялся до своего самого лучшего исповедания веры:

Я научился

Смотреть на природу не как в час

Бездумная юность, но часто слышу

Тихая, печальная музыка человечества,

Не резкий и не раздражающий, но достаточно мощный.

Наказывать и усмирять. И я чувствовал.

Присутствие, которое тревожит меня радостью.

Возвышенные мысли: чувство возвышенного

О чем-то гораздо более глубоком,

Чье жилище — свет заходящих солнц,

И круглый океан, и живой воздух,

И в голубом небе, и в сознании человека;

Движение и дух, который побуждает

Все мыслящие вещи, все объекты всех мыслей,

И проходит через все. Поэтому я все еще

Любитель лугов и лесов,

И горы, и… узнавание,

В природе и на языке чувств,

Проводник, хранитель моего сердца и души.

Из всех моих моральных качеств.30

Дороти тоже пришла к этому целительному, объединяющему вероучению и нашла его не противоречащим ее христианской вере. В конце своего гимна Вордсворт добавил пайон ей, как своей сестре-душе, и попросил ее держаться до конца

Наша бодрая вера в то, что все, что мы видим.

Она полна благословений. Поэтому пусть луна

Светит тебе в твоем одиночестве;

И пусть туманные горные ветры будут свободны.

Чтобы дуть на тебя;… и в последующие годы,

Когда эти дикие экстазы достигнут зрелости

В трезвое удовольствие, когда твой разум

Станет особняком для всех прекрасных форм,

Память о тебе будет как обитель.

Для всех сладких звуков и гармоний…31

Лирические баллады» не были приняты благосклонно. «Они никому не нравятся», — сообщала миссис Кольридж — жена, простительно завидовавшая Музе своего мужа. Рецензенты были так заняты разоблачением неплотных соединений в «Маринере» и неплотных чувств в частушках Вордсворта, что, похоже, никто из них не признал «Маринера» будущим местом во всех антологиях, хотя некоторые заметили благочестивый пантеизм «Тинтернского аббатства». Маленькая книжка была продана тиражом в пятьсот экземпляров за два года, и Кольридж приписывает часть этих продаж моряку, который, судя по «Rime», решил, что книга является сборником флотских песен. Вордсворт приписал запоздание с продажей включению «Древнего Маринера».

В 1799 году, пока Кольридж находился в Германии, Вордсворт подготовил второе издание «Баллады». 24 июня он написал Коттлу: «Из того, что я понял, следует, что «Ancyent Marinere» в целом повредила тому. [Возможно, это и так.]… Если бы томик дошел до второго издания, я бы вставил вместо него несколько мелочей, которые скорее отвечали бы общему вкусу».32 Книга «Маринер» была включена во второе издание с (обезоруживающей?) запиской Вордсворта, в которой он признавал ее недостатки, но указывал на ее достоинства.

Это издание (январь 1801 года) содержало новую поэму Вордсворта «Майкл» — неторопливо рассказанную в стихах историю о восьмидесятичетырехлетнем пастухе, верном в труде, твердом в морали, любимом в своей деревне, и о его сыне, который переехал в город и стал беспутным дегенератом. В новом предисловии Вордсворт подробно и в знаменитых ныне предложениях изложил свою теорию поэзии: Любой предмет или идея могут породить поэзию, если они пронизаны чувством и несут в себе значимость; и любой стиль или язык может быть поэтическим, если он передает такое чувство и значимость. «Поэзия — это спонтанный перелив сильных чувств; она берет свое начало от эмоций, вспоминаемых в спокойствии»;33 Сам художник должен контролировать свои эмоции, прежде чем придать им форму. Но такие эмоции не ограничиваются грамотными или элитой; они могут проявляться как у неграмотного крестьянина, так и у ученого или лорда; и, возможно, в большей чистоте и ясности в более простой душе. Выражение также не нуждается в особом поэтическом словаре или стиле; лучший стиль — самый простой, лучшие слова — наименее обесцвеченные претенциозностью или напыщенностью. В идеале поэт должен говорить на языке простого человека; но даже заученные слова могут быть поэтическими, если они передают чувство и моральную силу.

Ведь в конечном итоге в любом искусстве важна нравственная составляющая. Что толку в нашем мастерстве владения звуком или формой, если мы не стремимся быстрее принять проясняющую, исцеляющую или облагораживающую мысль? «Великий поэт должен в определенной степени исправлять чувства людей…. делать их более здравыми, чистыми и постоянными, короче говоря, более созвучными природе — то есть вечной природе и великому духу вещей. Он должен иногда путешествовать перед людьми, а также поблизости от них».34 Идеальный поэт, или художник, или скульптор — это философ, облекающий мудрость в искусство, раскрывающий смысл через форму.

Это предисловие сыграло свою роль в истории, поскольку помогло покончить с вычурным языком, сословными предрассудками, классическими ссылками и мифологическими излишествами, которыми часто пестрели поэзия и ораторское искусство эпохи английского Августа. Она провозглашала права чувства и — в самом неромантическом стиле — давала еще один прием романтике. Сам Вордсворт был классического склада и настроения, наделенный мыслями и правилами; он обеспечил спокойствие воспоминаний, а Кольридж привнес эмоции и воображение. Это было прекрасное сотрудничество.

VIII. СТРАНСТВУЮЩИЕ УЧЕНЫЕ: 1798–99 ГГ

Не дождавшись публикации своей книги и получив дополнительный подарок Кольриджу от Джозайи Веджвуда и аванс Вордсворту от его брата Ричарда, два поэта и Дороти отплыли 15 сентября 1798 года из Ярмута в Гамбург. Там, после невпечатляющего визита к стареющему поэту Клопштоку, они расстались: Кольридж отправился учиться в Геттингенский университет, а Вордсворт и Дороти отправились в «вольный имперский город» Гослар, расположенный у северного подножия гор Гарц. Там, вопреки плану, но обездвиженные холодом, Вордсворты пробыли четыре месяца. Они топтали улицы, кормили печку, писали и переписывали стихи. Согреваясь воспоминаниями, Вордсворт написал первую книгу «Прелюдии», своей автобиографической эпопеи. Затем, внезапно осознав, как сильно они любят Англию, они отправились пешком холодным 23 февраля 1799 года, чтобы попрощаться с Кольриджем в Геттингене, а затем поспешить обратно через бурное Северное море в Ярмут и далее в Сокберн на Тисе, где Мэри Хатчинсон спокойно ждала Уильяма, чтобы жениться на ней.

Тем временем в Геттингене Кольридж делал все возможное, чтобы стать немцем. Он выучил язык и увлекся немецкой философией. Не найдя объяснения разума в психологии материализма, он отказался от механистического ассоцианизма Хартли и принял идеализм Канта и теологию Шеллинга, который представлял природу и разум как два аспекта Бога. Он слышал или читал лекции Августа Вильгельма фон Шлегеля о Шекспире и почерпнул из них множество идей для своих собственных поздних лекций о елизаветинской драме. Опьяненный идеями и абстракциями, он утратил свою былую склонность к чувствам и образам и забросил поэзию ради философии. «Поэт во мне умер, — писал он, — я забыл, как делать рифму».35 Он стал носителем немецкой философии в Англии.

В июле 1799 года он покинул Германию и вернулся в Незер-Стоуи. Но годичное отсутствие жены притупило остроту мужских чувств; Сара Кольридж больше не была романтиком, а муж и жена были омрачены недавней смертью их второго ребенка, Беркли. В октябре, беспокойный, он отправился на север, чтобы повидать Вордсворта в Сокберне. Во время этого визита он слишком долго держал руку Сары Хатчинсон, сестры Мэри; какое-то мистическое течение перешло от женщины к мужчине, и Кольридж погрузился в свою третью несчастную любовную связь. Эта Сара, помня о своих обязательствах перед другой, дарила ему привязанность, но не более. После двух лет тщетных ухаживаний он смирился с поражением и написал трогательную оду «Уныние», ставшую едва ли не последней вспышкой его поэзии.

Вместе с Вордсвортом он совершил пеший тур по Озерному краю, каждый из которых искал свой дом. В Кесвике он думал, что нашел его, но предложение о работе в «Морнинг Пост» заставило его уехать в Лондон. Тем временем Вордсворт снял коттедж в тринадцати милях к югу, в Грасмире. Он вернулся в Сокберн и заручился согласием Дороти на переезд; 17 декабря 1799 года брат и сестра начали свой долгий путь, в основном пешком, из Сокберна в Грасмир, преодолев много миль по огрубевшим за зиму и изрытым колеями дорогам. 21 декабря они разбили свой очаг в местечке, которое Вордсворт назвал «Таунс-Энд» и которое позже получило название «Голубиный коттедж». Там они прожили самые трудные и самые счастливые годы своей жизни.

IX. ИДИЛЛИЯ В ГРАСМИРЕ: 1800–03

С 14 мая 1800 года по 16 января 1803 года Дороти вела свой «Грасмирский дневник». Через эти 150 страниц мы можем увидеть и почувствовать повседневную жизнь брата и сестры, а позже, ненадолго, брата, сестры и жены. Климат Грасмира не способствовал здоровью: дождь или снег шел почти каждый день, а зимние холода — даже со снегом — могли вновь наступить в июне или июле.36 Солнечные дни превращались в экстаз, а редкое появление луны — в преображающее откровение. Коттедж отапливался углем в камине и печке, но иногда, как заметила Дороти, «я не могла уснуть от холода». Они стоически переносили непогоду, благодарные за весну и обычную мягкость дождя; «дождь шел очень мягко и сладко» неоднократно встречается в дневнике. «Иногда Грасмир выглядел так красиво, что мое сердце почти растаяло».37

Они много гуляли, вместе или порознь: то на милю в Амблсайд за почтой, то на полдня в Кесвик после того, как там поселился Кольридж. Вордсворт, казалось, был доволен своей сестрой-невестой, называя ее

Дорогой спутник моей одинокой прогулки,

Моя надежда, моя радость, моя сестра, мой друг,

Или что-то еще более дорогое, если разум знает.

Дороже мысли, или В сердце любви,

Есть более дорогое имя.

И уже в 1802 году (в год своей женитьбы) он называл ее «моя любовь».38 Она довольствовалась тем, что называла его «милый брат».39

Теперь ее доход составлял сорок фунтов, а его — семьдесят; это (в добавление к некоторым поступлениям от его публикаций) составляло около ста сорока фунтов (3500?) их годового дохода. У них была одна или две служанки, поскольку бедность была настолько общей, что многие женщины, оставшиеся без супруга, были готовы работать за ночлег и питание. Поэт и сестра одевались просто: Дороти в одежде, обычно сделанной ею самой, вплоть до обуви;40 Уильям — в крестьянском одеянии или в бросовой одежде, которую ему присылали друзья.41 Но они держали огород и иногда ловили рыбу в озере. Более того, в дневнике записано: «Я пекла пироги и пирожки».42 «хлеб и пироги».43 «пироги и торты».44 Уильям был избалован.

Но он тоже работал. Часть каждого обычного дня он сочинял, обычно во время своих уединенных прогулок, после которых возвращался, чтобы продиктовать Дороти строки. Кроме того, он рубил дрова, копал и сажал в саду, а «Уильям расчистил дорожку к необходимому».45-то есть через снег к туалету на улице. Добавим, что Дороти варила эль,46 и «мы одолжили несколько бутылок для розлива рома».47 Несмотря на овощи, Уильям страдал от геморроя,48 и (после 1805 года) от ослабленного зрения и бессонницы; много вечеров Дороти приходилось читать ему, чтобы он заснул.49

В те теократические дни неожиданно вмешались деньги и брак. 24 мая 1802 года сэр Джеймс Лоутер, граф Лонсдейл, умер, оставив свое имущество и титул своему племяннику, сэру Уильяму Лоутеру, который договорился о выплате денег, причитавшихся сэру Джеймсу, наследникам Джона Вордсворта-старшего. По всей видимости, четыре тысячи фунтов были разделены между детьми. Хотя доли Уильяма и Дороти были выплачены только в 1803 году, Уильям счел, что его разумные ожидания оправдались, и он наконец предложил свою руку Мэри Хатчинсон.

Но воспоминания об Аннет Валлон мучили его совесть. Не стоит ли ему выяснить с ней отношения, прежде чем просить Мэри взять его с собой? 9 июля 1802 года он и Дороти покинули Грасмир, отправившись на карете и пешком в нынешний дом Мэри в Гэллоу-Хилл. 26 июля они выехали из Гэллоу-Хилла на карете в Лондон. Там, потрясенный величием города, видневшегося ранним утром с Вестминстерского моста, Вордсворт написал один из своих многочисленных памятных сонетов — «Нет на земле ничего прекрасней».50 Они отправились в Дувр, переправились на пакетботе через Ла-Манш и 31 июля обнаружили Аннет и ее девятилетнюю дочь Кэролайн, ожидавших их в Кале.

Мы не знаем, к какому соглашению они пришли; известно лишь, что четырнадцать лет спустя, когда Каролина вышла замуж, Вордсворт, в то время процветавший, назначил ей ренту в тридцать фунтов (750?). Четверо оставались в Кале в течение четырех недель, гуляя по берегу моря в полном согласии. Вордсворт написал еще один превосходный сонет — «Вечер чудесный, тихий и свободный, / Святое время тихое, как монахиня, / Дышит обожанием», — закончив его благословением для Кэролайн. 29 августа Вордсворт и Дороти отправились в Дувр и Лондон. Судя по всему, он не торопился, поскольку брат и сестра вернулись в Гэллоу-Хилл только 24 сентября.

4 октября 1802 года Уильям и Мэри поженились. Никаких подарков невеста не получила, поскольку ее родственники не одобряли брак Мэри с «бродягой».51 Дороти, которая совсем недавно писала об Уильяме в своем дневнике как о «моем возлюбленном», не могла позволить себе присутствовать на церемонии. «Ее чувства были почти неконтролируемы».52 Она поднялась наверх и лежала «почти в беспамятстве», пока Сара Хатчинсон не сообщила ей, что «они возвращаются» из церкви. «Это, — писала она в дневнике в тот день, — заставило меня встать с постели, где я лежала, и я двигалась, сама не зная как…. быстрее, чем могли нести меня мои силы, пока не встретила моего возлюбленного Уильяма и не упала на его грудь. Он и Джон Хатчинсон привели меня в дом, и там я осталась, чтобы поприветствовать мою дорогую Мэри».

В тот же день в фаэтоне поэт, его жена и сестра отправились в долгую поездку в Грасмир. Дороти постепенно приспособилась к ménage à trois и вскоре научилась любить Мэри как сестру и наперсницу. Кроме того, Мэри приносила в дом свой собственный доход в двадцать фунтов в год. Когда Лоутеры наконец получили деньги, они подняли семью до уровня буржуазного комфорта. Уильям стал ярым патриотом и записался в грасмирские волонтеры для внутренней обороны Англии от Наполеона.

К грасмирской идиллии относятся лучшие стихи Вордсворта («К бабочке»); мощный сонет к Мильтону; ода «Решимость и независимость», воспевающая его собственную меланхолию; и (между 1803 и 1806 годами) самое знаменитое из всех его сочинений — «Представления о бессмертии из воспоминаний о раннем детстве». Редко какая философская фантазия была выражена так красиво.

Она начинается с мрачной ноты о его слабеющем зрении: «Повернуть я могу куда угодно, / Ночью или днем, / То, что я видел, я теперь не могу больше видеть». Он делает это символом того, что наши идеалистические представления исчезают вместе с юностью — «Where is it now, the glory and the dream?» — и задается вопросом, не являются ли беспомощные чудеса, которыми мы становимся при рождении, выходцами из небесного дома, память о котором освещает наше детство и угасает по мере взросления:

Наше рождение — лишь сон и забвение;

Душа, которая восходит вместе с нами, звезда нашей жизни,

В другом месте он был настроен по-другому,

И приходит издалека;

Не в полном забвении,

И не в полной наготе,

Но мы идем за облаками славы.

От Бога, который является нашим домом;

Небеса лежат вокруг нас в младенчестве!

Тени тюремной камеры начинают смыкаться.

На растущего мальчика,

Но он видит свет и то, откуда он исходит,

Он видит это в своей радости;…

В конце концов человек замечает, что она исчезает,

И исчезают в свете обычного дня.

Поэтому поэт приветствует ребенка как

Ты лучший философ, который все еще хранит

Наследие твое….

Ты, над кем бессмертие твое

Отродья, подобные Дню…

Но даже у нас, взрослых, есть смутное осознание того, что горизонт потерян.

Пустые опасения существа

Перемещение в неосознанных мирах…

Наши души видят это бессмертное море.

Что привело нас сюда,

Могут в одно мгновение отправиться туда,

Посмотрите, как дети играют на берегу,

И слышите, как могучие воды катятся все дальше и дальше.

Это теология антропологии: ребенок, все еще животное, радуется своим животным движениям, конечностям и свободе; возмущается любым одеянием, запретом и ограничением; внутренне тоскует по свободе животной жизни и движения в поле или лесу, в море или воздухе, и медленно, с негодованием теряет эти свободы по мере того, как ребенок становится взрослым, а молодежь подчиняется цивилизации. Но Вордсворт не желал ничего подобного; он вспоминал Пифагора и надеялся найти в нем некий мост к своему детскому кредо. Стареющий человек ищет лоно своих чувств, как и своей жизни.

X. ЛЮБОВЬ, ТРУД И ОПИУМ: 1800–10 ГГ

В апреле 1800 года, завершив работу в «Морнинг Пост», Кольридж приехал в Грасмир, чтобы провести три недели в гостях у Вордсвортов. Дороти сказала ему, что нашла для него и его семьи приятное пристанище в большом доме под названием Грета-Холл, расположенном в трех милях от Кесвика. Кольридж отправился туда, увидел дом в летнем великолепии, обнаружил в одной из комнат библиотеку из пятисот томов, многие из которых служили для его мельницы, и с энтузиазмом подписал договор об аренде. В августе 1800 года он перевез свою жену Сару и сына Хартли из Незер-Стоуи в новый дом. Там 14 сентября Сара родила еще одного мальчика, которого они назвали Дервент в честь близлежащего озера и ручья. Вскоре зима показала им их ошибку: холод и дожди усугубили склонность Кольриджа к астме и ревматической лихорадке, а географическая разлука с родными усилила меланхолию его жены, так часто остававшейся в одиночестве из-за душевных и физических скитаний мужа.

Часто он оставлял ее, чтобы пройти три плюс тринадцать миль до Кесвика и Грасмира, чтобы насладиться беседой Вордсворта и ласковым вниманием Дороти; и лишь реже Вордсворт и Дороти шли на север, чтобы скрасить день Кольриджа. В ноябре 1800 года Сара Хатчинсон спустилась с Гэллоу Хилл и провела несколько месяцев с Мэри, Уильямом и Дороти в коттедже Дав; там Кольридж возобновил свои поиски. С непреднамеренной жестокой простотой он признался жене в любви ко второй Саре и попросил разрешения любить их обеих. День за днем она уходила от него в материнские заботы, а он — в задумчивость и книги.

Он попытался завершить балладу «Кристабель», начатую им в 1797 году; но не нашел в себе «прекрасного неистовства» и оставил повесть незаконченной. Скотт и Байрон хвалили ее в рукописном виде и, возможно, взяли из нее некоторые намеки на тему, метр и настроение; наконец (1816), по настоянию Байрона, Мюррей напечатал ее. Это призрачный реликт исчезнувшего очарования.

После года, проведенного в Грета-Холле, Кольридж, здоровье и средства которого были исчерпаны, почувствовал, что не сможет пережить еще одну зиму на Озерах. Он с радостью принял приглашение поступить на работу в редакцию газеты Morning Post в качестве автора редакционной статьи. 6 октября 1801 года он отправился в Грасмир, чтобы попрощаться; 9-го Дороти и Мэри пошли с ним в Грета-Холл; 10-го он уехал в Лондон, а Мэри и Дороти вернулись в Грасмир пешком. Дороти записала в своем дневнике: «У К. был прекрасный день для поездки. Каждый вид и каждый звук напоминал мне о нем, милом, дорогом парне… Я была в меланхолии и не могла говорить, но в конце концов облегчила свое сердце рыданиями — нервными рыданиями, говорит Уильям. Это не так. О, как много, много причин у меня для беспокойства за него».53

Приехав в Лондон, Кольридж усердно писал «Лидеров», в которых его растущий консерватизм прекрасно сочетался с политикой «Пост», главного органа полулиберальных вигов — против министерства, но за собственность. Он осуждал рабство и «гнилые районы» (которые регулярно направляли тори в парламент), осуждал правительство за то, что оно отвергло предложение Наполеона о мире (1800), и чуть не погубил Питта, безжалостно проанализировав премьер-министра как государственного деятеля и как человека. Тем не менее он защищал частную собственность как необходимую основу прогрессивного, но упорядоченного общества и утверждал, что наилучшим является то правительство, которое делает «власть каждого человека пропорциональной его собственности».54 Он писал энергично и эффективно; тираж «Пост» значительно вырос за время его пребывания здесь.55 Но этот год суматошной работы привел к ухудшению его здоровья. Когда он вернулся в Грета-Холл (1802), он был физически и морально истощен — тело болело, муж отчужден, любовница отвергнута, воля — раб опиума.

Он начал принимать препарат еще в 1791 году, в возрасте девятнадцати лет.56 Он использовал его, чтобы успокоить нервы, уменьшить боль, вызвать сон, замедлить — или скрыть от себя — ухудшение работы сердца и легких, возможно, чтобы смириться с поражением. А когда неуловимый сон наконец наступал, он становился хозяином пугающих снов, на которые он намекнул в «Болях сна» (1803):

толпа дьяволов

О формах и мыслях, которые мучили меня…

Желание и отвращение странным образом смешались,

На диких или ненавистных предметах, закрепленных;

Фантастические страсти, безумная драка!

Стыд и ужас над всеми.57

В его записных книжках рассказывается о воображаемом народе на Луне, «точно таком же, как люди этого мира, во всем, кроме того, что они едят с заднего сиденья, а кал у них во рту;… они мало целуются».58 Как и большинство из нас, он видел страшные сны, но в его случае настолько яркие, что иногда своими криками он будил всех домашних.59

Возможно, его недуги и лекарства, хотя иногда путали его мысли и ослабляли волю, открывали ему области и просторы восприятия и воображения, закрытые для нормальных умов. Как бы то ни было, его диапазон знаний был непревзойденным для его поколения, оставив Вордсворта в этом отношении далеко позади. Он смирялся перед Вордсвортом, но Вордсворт редко мог говорить о чем-то, кроме своих стихов, в то время как разговор Кольриджа, даже в его упадке, имел диапазон, живость и интерес, которые впечатлили Карлайла и даже могли заставить замолчать мадам де Сталь. В Вордсворте его восхищала концентрация цели и твердость воли старца; Кольридж все больше и больше подменял желание волей, а воображение — реальностью.

Он удивлялся своей скромности, но при этом был крайне застенчив, считал себя (впрочем, как и Вордсворт, и мы сами) самым интересным из всех субъектов и был тайно и агрессивно горд. Он обращал внимание на свою честность, строгий моральный кодекс, безразличие к деньгам и славе, но жаждал почестей, с удовольствием занимался плагиатом,60 одалживал деньги по забывчивости, бросал жену и детей и позволял друзьям содержать их. Возможно, опиум ослабил его сексуальные способности и позволил ему перепутать фантазию с исполнением.

В апреле 1804 года, желая уменьшить астму и ревматическую лихорадку с помощью средиземноморского воздуха и солнца, он принял от Вордсворта заем в сто фунтов,61 и отплыл на Мальту, в то время важнейший, но спорный бастион британской власти. Он взял с собой унцию неочищенного опиума и девять унций лауданума. Во время плавания, 13 мая, он записал в своем блокноте отчаянную молитву:

О Боже! Дай мне силы души, чтобы пройти одно тщательное испытание — если я высажусь на Мальте / несмотря на все ужасы, чтобы пережить один месяц нестимулированной природы….. Я любящий и добросердечный человек и не могу безнаказанно делать зло, но О! Я очень, очень слаб — с самого младенчества был таким — и существую только сейчас! Пощади меня, помилуй меня, Отец и Бог!62

Почти год он, казалось, восстанавливал самообладание. В июле его назначили личным секретарем сэра Александра Болла, губернатора Мальты, а в январе 1805 года перевели на более ответственную должность общественного секретаря. Он много работал, проявляя удивительные способности к суждению и применению. Затем, после года службы, он был настолько истощен, что впал наркотическую зависимость. Он покинул Мальту, путешествовал по Сицилии и Италии и вернулся в Англию (1806). К тому времени он уже больше, чем когда-либо, зависел от опиума, сдерживая его усыпляющее действие бренди.

26 октября 1806 года он встретился с Вордсвортами в трактире в Кендале. «Никогда, — писала Дороти под этой датой, — я не испытывала такого потрясения, как при первом взгляде на него»; настолько сильного, что «его глаза потерялись» в его опухшем лице, и лишь на мгновение мелькнуло прежнее «божественное выражение его лица».63 Он отправился в Кесвик и попросил жену о разводе. Она отказалась. Он покинул ее, взяв с собой сына Дервента, шести лет от роду. Он перевел на жену свою ренту от Веджвуда,64 Но Джосайя Веджвуд отказался от своей доли в 1813 году. Саути, обосновавшийся в Грета-холле с 1803 года, взял на себя заботу о своей невестке. Пережить кризис Кольриджу помог подарок в сто фунтов, анонимно присланный его товарищем по увлечению Де Квинси, а также лекции, которые он читал в Королевском институте в 1808, 1809 и 1810 годах.

В том же году закончилась великая дружба. Ее основой было взаимное вдохновение к поэзии; оно прекратилось, когда поэтическая купель иссякла в Кольридже после 1800 года из-за физического ослабления, усыпляющих опиатов, супружеского отчуждения и увлечения философией. Вордсворт поощрял обмен музами, внушая Кольриджу, что его гений предпочитает прозу. Кольридж был оскорблен, узнав, что все трое Вордсвортов предостерегали Сару Хатчинсон от поощрения его ухаживаний. Расхождения превратились в пропасть, когда в письме от 31 мая 1809 года Вордсворт предостерег Пула от слишком активного участия в новом журнале Кольриджа (1809–10), «The Friend». «Как один из самых близких и дорогих друзей Кольриджа, — писал Вордсворт:

Я сообщаю вам свое взвешенное мнение, сформированное на основе доказательств, которые укреплялись годами, что Кольридж не хочет и не может совершить ничего полезного ни для себя, ни для своей семьи, ни для человечества. Ни его таланты, ни его гений, какими бы могучими они ни были, ни его обширная информация не принесут ему никакой пользы; все они расстроены из-за нарушения его интеллектуальной и моральной конституции. Фактически у него нет ни волевой силы разума, ни способности действовать под влиянием долга или моральных обязательств.65

Это безжалостно и экстремально, но Вордсворт уже говорил об этом Кольриджу в письме за несколько недель до этого.66 Дело усугубилось, когда, по словам Кольриджа, Бэзил Монтагу сказал ему, что Вордсворт посоветовал ему не пускать Кольриджа к себе, поскольку Кольридж, сильно выпивая и делая другие вещи, стал «помехой» в Грасмире.67 Позднее (1812) Вордсворт заверил Кольриджа, что Монтагу неправильно его процитировал. Кольридж сделал вид, что принял объяснение, но порванные струны восстановить не удалось, и историческая дружба умерла.

XI. КОЛРИДЖ-ФИЛОСОФ: 1808–17 ГГ

Возможно, мы преувеличили крах Кольриджа; мы должны отметить, что между 1808 и 1815 годами он читал лекции — в Бристоле и в Королевском институте в Лондоне, — которые несколько страдали от путаницы мыслей и выражений, но впечатлили таких слушателей, как Чарльз Лэмб, лорд Байрон, Сэмюэл Роджерс, Томас Мур и Ли Хант; как будто в силу какого-то спонтанного esprit de corps, эти и другие писатели пришли на помощь своему искалеченному товарищу. Генри Крэбб Робинсон, среди друзей которого была дюжина английских и немецких знаменитостей, назвал третью из лондонских лекций «превосходной и очень немецкой». «В четвертой, — сообщал он, — способ рассмотрения предмета был очень немецким и слишком абстрактным для его аудитории, которая была невелика».68 Накопление фактов, идей и предрассудков у Кольриджа было слишком обильным, чтобы позволить ему придерживаться заявленной темы; он блуждал дико, но вдохновенно. Чарльз Лэмб, охарактеризовавший его в знаменитой фразе как «архангела, немного пострадавшего», сказал69 пришел к выводу, что «достаточно быть в пределах дуновения и ветра его гения, чтобы мы не могли спокойно владеть своими душами».70

В 1815–17 годах, когда Кольридж снова был близок к срыву, он излил свои стареющие выводы в печать. В «Теории жизни» (1815) он продемонстрировал удивительные познания в науке, особенно в химии, которую он знал благодаря дружбе с Хамфри Дэви; но он отверг все попытки объяснить разум в физико-химических терминах. Он назвал «абсурдным представление [Эразма] Дарвина о том, что человек развился из состояния оранга-аутанга».71

В книге «Руководство государственного деятеля» (1816) он предложил Библию в качестве «лучшего руководства для политического мышления и предвидения».

Историк обнаруживает, что великие события, даже самые важные изменения в торговых отношениях мира…. имели свое начало не в комбинациях государственных деятелей, не в практической проницательности деловых людей, а в закромах незаинтересованных теоретиков, в видениях гениев-затворников….. Все эпохальные революции христианского мира, революции религии, а вместе с ними и гражданских, социальных и бытовых обычаев соответствующих народов, совпадали с подъемом и падением метафизических систем.72

(Возможно, он думал о результатах размышлений Христа, Коперника, Гутенберга, Ньютона, Вольтера, Руссо). После честного изложения факторов, приведших к Французской революции, Кольридж пришел к выводу, что голос народа — это не голос Бога; что народ мыслит страстными абсолютами, и ему нельзя доверять власть;73 и что лучший путь к реформам лежит через совесть и действия образованного и собственнического меньшинства.74 Как правило, лучшим руководством к правильным действиям, как в политике, так и в других сферах, является Библия, поскольку в ней содержатся все важные истины истории и философии. «От трудящихся классов не требуется большего, чем это», и «возможно, в целом нежелательно….. Но вы…. как люди, принадлежащие к высшим слоям общества», должны также знать историю, философию и теологию. Противоядием от ложной государственности является история, как «сопоставление настоящего с прошлым и привычка вдумчиво сопоставлять события нашего века с событиями прошлого».75

В «Светской проповеди» (1817) продолжено обращение к «высшему и среднему классу» как лучшим проводникам разумных реформ и защитникам от «софистов и поджигателей революционной школы».76 Но в книге признавались и некоторые современные беды: безрассудное раздувание национального долга, крестьянство, погружающееся в нищету, труд детей на фабриках. Кольридж отмечал «глупость, самонадеянность и экстравагантность, которые последовали за нашим недавним беспрецедентным процветанием; слепые практики и ослепляющие страсти спекуляций в коммерческом мире, с косяком показных глупостей и чувственных пороков». Он оплакивал подверженность новой деловой экономики периодическим подъемам и депрессиям, что приводило к краху и всеобщим страданиям.77

Он рекомендовал провести несколько базовых реформ. «Наши производители должны согласиться на регулирование».78 особенно в отношении детского труда. Государство должно признать своими «позитивными целями»: 1. Сделать средства существования более легкими для каждого человека. 2. Обеспечить каждому из своих членов надежду на улучшение своего положения и положения своих детей. 3. Развитие тех способностей, которые необходимы для его человечности, т. е. для его рационального и нравственного бытия».79 Он призывал к организации лидеров всех профессий для изучения социальной проблемы с точки зрения философии и выработки рекомендаций для общества; и эта «национальная церковь должна финансироваться государством».80

В конце своей «Светской проповеди» Кольридж признал, что никакая чисто мирская или светская мудрость не может решить проблемы человечества; только сверхъестественная религия и Богом данный моральный кодекс могут обуздать присущую людям склонность.81 Зло настолько врождено в нас, что «один только человеческий разум…» «недостаточен для того, чтобы восстановить здоровье воли».82 Он призывал к смиренному возвращению к религии и к полной вере в Христа как Бога, умершего для искупления человечества.83

В 1815–16 годах Кольридж написал или продиктовал некоторые «Очерки моей литературной жизни и мнений» для использования в предполагаемой автобиографии. Этот том так и не был завершен, и Кольридж опубликовал наброски в 1817 году под названием «Литературная биография» (Biographia Literaria), которая сегодня является наиболее доступным источником информации о мыслях Кольриджа в области философии и литературы. Она удивительно последовательна и ясна, если учесть, что большая ее часть была написана во время отчаяния из-за пристрастия к опиуму, накапливающихся долгов и неспособности обеспечить образование сыновей.

Он начал с отказа от ассоциативной психологии, которая когда-то его увлекала; он отверг представление о том, что все мысли — это механический продукт ощущений; они, по его мнению, дают нам лишь сырье, которое «я» — помнящая, сравнивающая, продолжающая жить личность — перерабатывает в творческое воображение, целенаправленное мышление и сознательное действие. Весь наш опыт, осознанный или нет, записывается в памяти, которая становится хранилищем, из которого разум — осознанно или нет — черпает материал для интерпретации настоящего опыта и освещения текущего выбора. Здесь, конечно, Кольридж следовал за Кантом. Десять месяцев, проведенные в Германии, превратили его не только из поэта в философа, но и из детерминиста-спинозиста в кантианца со свободной волей. Здесь он полностью признал свой долг. «Труды прославленного мудреца из Кенигсберга… более, чем любая другая работа, одновременно оживили и дисциплинировали мое понимание».84

От Канта Кольридж перешел к фихтевскому возвеличиванию самости как единственной непосредственно познаваемой реальности, через гегелевское противопоставление и объединение природы и самости, к шеллинговскому подчинению природы и разума как двух сторон одной реальности, в которой, однако, природа действует бессознательно, тогда как разум может действовать сознательно и достигает своего высшего выражения в сознательных творениях гения. Кольридж свободно заимствовал у Шеллинга и часто пренебрегал упоминанием своих источников;85 Но он признавал свои общие долги и добавлял: «Для меня будет счастьем и честью, если мне удастся сделать саму систему [Шеллинга] понятной для моих соотечественников».86

Последние одиннадцать глав «Биографии» представляют собой философскую дискуссию о литературе как продукте воображения. Он различал фантазию и воображение: фантазия — это воображение, как, например, воображение русалки; Воображение (Колридж писал с большой буквы) — это сознательное объединение частей в новое целое, как в сюжете романа, организации книги, создании произведения искусства или формировании науки в систему философии. Эта концепция стала инструментом для понимания и критики любого стихотворения, книги, картины, симфонии, статуи, здания: насколько продукт обладает или не обладает структурой — сплетением соответствующих частей в последовательное и значимое целое? На этих страницах Кольридж предложил философскую основу для романтического движения в литературе и искусстве.

Свою сложную «Биографию» он завершил острой критикой философии Вордсворта и его поэтической практики. Правда ли, что высшая философия жизни может быть найдена в образах и мыслях самых простых людей? Является ли язык таких людей лучшим средством поэзии? Нет ли принципиальной разницы между поэзией и прозой? По всем этим вопросам поэт и критик расходились вежливо, но остро и эффективно. Затем он завершил свое выступление исцеляющим поклоном мудрецу из Грасмира как величайшему поэту со времен Мильтона.87

XII. ВОРДСВОРТ: КУЛЬМИНАЦИЯ, 1804–14

После нескольких незначительных скитаний семья Вордсворта переехала (1808) из коттеджа Дав в более просторный дом в близлежащем Аллан-Бэнке. Там поэт расцвел как садовод-пейзажист, окружив дом растениями и цветами, которые резвились под грасмирскими дождями. В 1813 году семья окончательно переехала в скромное поместье Райдал Маунт в Амблсайде, в миле к югу от Грасмира. Теперь они жили в достатке, у них было несколько слуг и несколько титулованных друзей. В этом же году лорд Лонсдейл добился назначения Вордсворта распространителем марок графства Уэстморленд; эта должность, сохранявшаяся до 1842 года, приносила поэту дополнительно двести фунтов в год. Освободившись от экономических забот, он стал больше времени проводить в своем саду, превратив его в райский уголок из рододендры и других цветущих растений, которым он является и по сей день. Из его окна на втором этаже открывался вдохновляющий вид на Rydal Water (т. е. озеро) в двух милях от дома.

Тем временем (1805) он закончил «Прелюдию», начатую в 1798 году; «каждый день, — заметила Дороти, — он приносит нам с утренней прогулки по большой порции».88 Она и Сара Хатчинсон были заняты диктовкой; Вордсворт научился думать чистым стихом. Он озаглавил неторопливую эпопею «Рост ума поэта»; она задумывалась как ментальная автобиография и как прелюдия к «Экскурсии», в которой подробно излагалась философия, достигнутая в ходе этого роста. Он придал записям дополнительную интимность, неоднократно обращаясь в своих воспоминаниях к Кольриджу. Он извинился за поверхностный эгоизм поэмы; по его признанию, это «невиданное дело, чтобы человек так много говорил о себе».89 Возможно, по этой причине он не публиковал ее в течение всей своей жизни.

Это вполне терпимо, если принимать его в небольших дозах. Наиболее приятны сцены его детства (книги I и II), его уединенные лесные прогулки, когда ему казалось, что в разговоре животных, шелесте деревьев, даже в резонансе скал и холмов он слышит голос скрытого и многоликого бога. И вот, когда он сидел

В одиночестве на выступе,

С первыми лучами рассвета…

Часто в эти моменты наступает такое святое спокойствие

И душу мою охватит, и глаза телесные

Были полностью забыты; и то, что я видел

Это было похоже на что-то в себе, на сон,

Перспектива в голове….

Я, в данный момент,

Я видел, как благословения расстилались вокруг меня, словно море…

с непередаваемым блаженством

Я чувствовал, как распространяются чувства

Над всем, что движется, и над всем, что кажется неподвижным,

Над всем этим, затерянным за пределами мысли.

А человеческое знание, человеческий глаз

Невидимый, но живущий в сердце;

Над всем, что прыгает и бегает, кричит и поет,

Или бьется в прохладном воздухе; над всем, что скользит

Под волной, да, в самой волне,

И могучая глубина вод. Не удивляйтесь

Если транспорт высок, то и радость моя велика,

Общение в этом роде через землю и небеса

С каждой формой творения, как она выглядела

На пути к несозданному…

(Возможно, здесь есть недостаток или регресс: последняя строка предполагает разделение реальности между творением и его создателем; мы предполагали, что в пантеистическом видении Вордсворта Бог и природа, как и у Спинозы, едины).

В Кембридже (III) он иногда участвовал в студенческих забавах и гуляньях, но ему мешала безрассудная и недисциплинированная поверхностность студенческой жизни; он получал больше удовольствия от английской классики или от катания на лодке по реке Кэм. В каникулы (IV) он возвращался в свои ранние места, ел за семейным столом, ложился в свою привычную постель.

На том скромном ложе, откуда я слышал ветер.

Рев и сильный дождь; где я так часто

Летними ночами не спал, наблюдая за тем.

Луна в блеске среди листьев

Из высокого ясеня, который стоял рядом с нашим домиком;

Он смотрел на нее неподвижными глазами, пока она ходила туда-сюда.

На темной вершине размашистого дерева

Она раскачивалась от каждого порыва ветра.

В Кокермуте он мог гулять со своей старой собакой, которая позволяла ему сочинять стихи вслух и поэтому не считала его «помешанным на мозгах».

Ах! Нужно ли говорить, дорогой друг, что до краев

Мое сердце было полно; я не давал никаких обетов, но клятвы

И были созданы для меня…. чтобы я был…

Преданный дух,

жизнь ради поэзии.

Приятной была и та крадущаяся поездка через Ла-Манш (VI), чтобы ощутить счастливое безумие Франции в революции, возвышенность Альп, а затем, вернувшись, увидеть «чудовищный муравейник» под названием Лондон, где старик Берк в парламенте твердит о достоинствах традиции и «с презрением взрывает выскочку Теорию»; посмотреть на толпы, резвящиеся в Воксхолле или поклоняющиеся в St. Paul's; увидеть или услышать движущиеся толпы, разнообразие рас, лиц, одежд и речи, шум транспорта, улыбки проституток, крики торговцев, призывы цветочниц, хмельную серенаду уличного певца, художника, пишущего мелом картины на камнях, «античная пара обезьян на спине верблюда» — все это поэт ощущал так же остро, как и лес, но он не любил их и бежал (VIII) в более спокойные места, где любовь к всепоглощающей природе могла научить его понимать и прощать.

Затем снова во Францию (IX), где старый деспотизм и древние страдания, казалось, оправдывали и облагораживали восстание, и даже британец мог присоединиться к его дикому экстазу (XI).

Не одни только благоприятные места, но и вся земля.

Красота носила в себе обещание…

Какой только темперамент не просыпался при виде этой перспективы.

За счастье, о котором не задумывались?

От этого высокого восторга Франция опустилась до преступлений, а Вордсворт — до прозы:

Но теперь, в свою очередь, стали угнетателями,

Французы изменили войне в целях самообороны

Для одного из завоевателей, теряющего из виду все

За что они боролись…

Медленно, нерешительно поэт завершает свою «Прелюдию» (XIV), призывая своего друга вернуться (с Мальты) и присоединиться к усилиям, чтобы вернуть человечество от войны и революции к любви к природе и человечеству. Он был недоволен своей поэмой,90 зная, что вокруг оазисов раскинулись просторные пустыни. По его собственному признанию, он не видел особой разницы между прозой и поэзией и слишком часто смешивал их в ровном, унылом марше своего чистого стиха. Он считал «эмоции, запомнившиеся в спокойствии» сущностью поэзии, но эмоции, успокоенные четырнадцатью кантами, превращаются в непреодолимую колыбельную. Как правило, характер эпоса — это рассказ о великом или благородном действии, а мысль — слишком личное явление, чтобы быть эпическим произведением. Но даже в этом случае «Прелюдия» оставляет у решительного читателя ощущение здорового принятия пережитой реальности. Вордсворт, иногда такой детский, как детский стишок, очищает нас свежестью лесов и полей и призывает нас, подобно невозмутимым холмам, молча переносить бурю и терпеть.

Перед отъездом в Германию в 1798 году Вордсворт начал работу над «Отшельником» (The Recluse), исходя из теории, что только человек, познавший жизнь и затем отстранившийся от нее, может судить о ней справедливо. Кольридж убеждал его развить это в полное и окончательное изложение своей философии. В частности, Кольридж предложил: «Я хотел бы, чтобы вы написали поэму в чистых стихах, адресованную тем, кто вследствие полного провала Французской революции оставил все надежды на улучшение положения человечества и погрузился в почти эпикурейский эгоизм».91 Они согласились, что вершиной литературы станет счастливый брак философии и поэзии.

Поразмыслив, Вордсворт почувствовал, что не готов принять этот вызов. Он значительно продвинулся в работе над «Прелюдией», которая должна была стать историей его умственного развития; как он мог, не завершив ее, написать изложение своих взглядов? Он отложил «Отшельника» в сторону и продолжил «Прелюдию» до ее очевидного конца. Затем он обнаружил, что его энергия и уверенность в себе иссякают, а уход из жизни некогда энергичного Кольриджа лишил его живого вдохновения, которое когда-то подстегивало его. В этом состоянии истощенной бодрости и благополучной легкости он написал «Экскурсию».

Начинается она хорошо, с описания — видимо, взятого из заброшенной «Реклюзы» — разрушенного коттеджа, где живет «Странник». Эта реплика Вордсворта приводит экскурсанта к Одиночке, который рассказывает, как он потерял религиозную веру, пресытился цивилизацией и удалился в покой гор. Странник предлагает религию как единственное лекарство от отчаяния; знание — это хорошо, но оно увеличивает нашу силу, а не счастье. Затем он переходит к пастору, который утверждает, что простая вера и семейное единство его крестьянской паствы мудрее, чем попытки философа заменить мудрость веков паутиной интеллектуальных споров. Странник осуждает искусственную жизнь города и зло промышленной революции; он выступает за всеобщее образование и пророчит его «славные последствия». Однако последнее слово остается за Пастором, и он возносит хвалу личному Богу.

The Excursion, being a Portion of the Recluse, a Poem, была опубликована на сайте в 1814 году по цене две гинеи за экземпляр. (Предполагаемое предисловие, «Прелюдия», было напечатано только в 1850 г.) Вордсворт попросил своих соседей, Кларксонов, помочь продать книгу среди их друзей-квакеров, «состоятельных и любящих поучительные книги»; он подарил экземпляр романисту Чарльзу Ллойду с условием, что его нельзя будет одолжить тому, кто может позволить себе купить его; и он отказался одолжить его богатой вдове, которая считала две гинеи довольно высокой ценой за «часть произведения».92 Через восемь месяцев после публикации было продано всего триста экземпляров.

Рецензии были неоднозначными. Лорд Джеффри в ноябрьском номере «Эдинбургского обозрения» за 1814 год осудил поэму со зловещим началом: «Этого никогда не будет». Хэзлитт, похвалив «восхитительные отрывки, как естественных описаний, так и вдохновенных размышлений», нашел поэму в целом «длинной и затянутой», повторяющей «одни и те же выводы, пока они не становятся плоскими и бессодержательными».93 А Кольридж, призывавший к созданию шедевра, увидел в «Экскурсии» «многословие, повторы, и вихревое движение мысли, вместо ее поступательного движения».94 Но в более позднем «Застольном разговоре» Кольридж оценил книги I и II («Пустынный коттедж») как «одну из самых прекрасных поэм на языке».95 Шелли не понравилась «Экскурсия», поскольку она знаменует собой отказ Вордсворта от натуралистического пантеизма в пользу более ортодоксальной концепции Бога; но Китс нашел в поэме много вдохновения и поставил Вордсворта, в целом, выше Байрона.96 Время согласилось с Китсом.

XIII. МУДРЕЦ ИЗ ХАЙГЕЙТА: 1816–34 ГГ

В апреле 1816 года Кольридж, близкий к физическому и психическому краху в возрасте сорока трех лет, был принят в качестве пациента доктором Джеймсом Гиллманом из Хайгейта, Лондон. В то время Кольридж употреблял по пинте лауданума в день. Саути в это время описывал его как «половину величины дома»; его каркас был рыхлым и согнутым; лицо бледным, круглым и дряблым; дыхание коротким; руки так тряслись, что он с трудом подносил стакан к губам.97 У него было несколько верных друзей, таких как Лэмб, де Квинси и Крэбб Робинсон, но он редко видел жену и детей, жил в основном на пенсию или подарки и терял последние силы. Возможно, молодой врач слышал, что Байрон и Вальтер Скотт считали этого сломленного человека величайшим литератором Англии;98 В любом случае он видел, что спасти Кольриджа можно только постоянным и профессиональным наблюдением и уходом. С согласия жены доктор Гиллман взял Кольриджа к себе домой, кормил его, лечил, утешал и лечил, и содержал до самой смерти.

Восстановление разума Кольриджа было поразительным. Доктор настолько изумился объему знаний своего пациента, богатству его идей и блеску его разговора, что открыл свои двери для растущего круга старых и молодых людей, с которыми «поврежденный архангел» говорил наугад, редко с полной ясностью или логической последовательностью, но с неизменным остроумием, изюминкой и эффектом. Фрагменты этих бесед, сохраненные как «Застольная беседа», до сих пор не теряют своей актуальности: «Каждый человек рождается аристотеликом или платоником».

«Либо у нас есть бессмертная душа, либо нет. Если у нас ее нет, мы — звери; может быть, самые первые и самые мудрые из зверей, но все же настоящие звери».99

Его не устраивало быть одним из первых и мудрейших зверей. Приближаясь к смерти, он искал утешения в религии и, словно для того, чтобы убедиться в правильности своей сделки, принял ее в самой ортодоксальной форме — Англиканской церкви, как столп английской стабильности и нравственности; и с надеждой пожелал ей вечной жизни: Esto perpetua! В его эссе «О конституции церкви и государства» (1830) они представлены как две взаимонеобходимые формы национального единства, каждая из которых защищает и помогает другой.100 Он (как и Вордсворт) выступал против политической эмансипации британских католиков на том основании, что рост «папизма» поставит под угрозу государство, вызвав конфликт лояльности между патриотизмом и религией.

Он в полной мере воспользовался консерватизмом, свойственным старости. В 1818 году он поддержал Роберта Оуэна и сэра Роберта Пиля в их кампании за ограничение детского труда, а в 1831 году выступил против законопроекта о реформе, который должен был сломить власть тори в парламенте. Он выступал против отмены вест-индского рабства.101 Тот, кто больше, чем большинство философов, изучал и поддерживал науку, отверг идею эволюции, предпочитая «историю, которую я нахожу в моей Библии».102 В конце концов его емкий и далеко идущий интеллект уступил недугам тела и воли, и он впал в робкий страх перед каждым новшеством в политике или верованиях.

Ему не хватало устойчивого терпения, чтобы достичь конструктивного единства в своих работах. В «Литературной биографии» (1817) он объявил о своем намерении написать opus magnum — «Логософию», которая стала бы суммой, вершиной и примирением науки, философии и религии; но все, что плоть и душа позволили ему внести в это предприятие, представляло собой мешанину фрагментов, вымученных, хаотичных и неясных. К такому проходу пришел ум, который де Квинси назвал «самым емким…. тонким и всеобъемлющим… который еще существовал среди людей».103

В июле 1834 года Кольридж начал свое прощание с жизнью. «Я умираю, но без надежды на скорое освобождение….. Хукер желал дожить до окончания своей «Церковной политии», — так и я, признаюсь, хотел бы, чтобы жизнь и силы были пощажены мне для завершения моей «Философии». Ибо, как слышит меня Бог, изначальным, постоянным и поддерживающим желанием и замыслом моего сердца было возвеличить славу Его имени; и, что то же самое, другими словами, способствовать улучшению человечества. Но visum aliter Deo [Бог видел иное], и да будет воля Его».104 Кольридж умер 25 июля 1834 года в возрасте шестидесяти двух лет. Вордсворт был потрясен кончиной «самого замечательного человека, которого он когда-либо знал»; а Лэмб, лучший друг из всех, сказал: «Его великий и дорогой дух преследует меня».105

XIV. НА ПЕРЕКРЕСТКЕ

Чарльз Лэмб (1775–1834) был одним из тех увлеченных людей, чьи основные публикации относятся к периоду после 1815 года, но которые в наш период тесно вошли в жизнь поэтов Озера. Лэмб был самым близким из лондонских друзей Кольриджа. Они были знакомы еще школьниками в больнице Христа. Неизлечимое заикание Лэмба не позволило ему добиться успехов в учебе. Он бросил школу в четырнадцать лет, чтобы содержать себя; в семнадцать он стал бухгалтером в Ост-Индском доме и оставался там до выхода на пенсию в возрасте пятидесяти лет.

В его роду были безумцы; сам он провел шесть недель в психушке (1795–96), а в 1796 году его сестра Мэри Энн (1764–1847) в приступе безумия убила их мать. В течение нескольких периодов Мэри находилась в заточении, но в основном Лэмб, отказавшись от брака, заставлял ее жить с ним до самой смерти. Она достаточно оправилась, чтобы вместе с ним написать «Рассказы из Шекспира» (1807). Его собственным уникальным произведением стали «Очерки Элиа» (1820–25), чей гениальный стиль, скромность и искусство выявили одного из самых симпатичных персонажей того не слишком милостивого века.

В июне 1797 года, все еще потрясенный трагедией предыдущего года, он принял приглашение Кольриджа навестить его в Незер-Стоуи. Будучи заикой, он едва осмеливался говорить, оказавшись перед двумя поэтами — Вордсвортом и Кольриджем, — которые соперничали в буйстве. Пять лет спустя он вместе с сестрой посетил семью Кольриджа в Грета-Холле. «Он принял нас со всем радушием мира».106 Хотя сам он до конца оставался скептиком, Лэмб никогда не позволял теологическим отклонениям Кольриджа помешать его привязанности и восхищению, которые выдерживали любые уговоры.

В Национальной портретной галерее хранится нежный портрет Лэмба, написанный его другом Уильямом Хэзлиттом (1778–1830), самым живым и резким литературным критиком того времени. Хэзлитт посетил Кольриджа в 1798 году и еще раз, в Грета-холле, в 1803 году. Во второй раз к ним присоединился Вордсворт, и все трое принялись выяснять, существует ли Бог. Уильям Пейли, как мы уже видели, недавно отстаивал утвердительную точку зрения с помощью аргумента от замысла; Хэзлитт ему противостоял; Вордсворт занял среднюю позицию, утверждая Бога не как внешнего по отношению к вселенной и управляющего ею извне, а как присущего ей, как ее жизнь и разум. Во время этого визита Хэзлитт навлёк на себя гнев соседей, совратив школьницу. Опасаясь ареста или еще чего-нибудь похуже, он бежал в Грасмир, где Вордсворт предоставил ему ночлег, а на следующее утро выделил средства на оплату проезда до Лондона.

Когда Кольридж и Вордсворт выступили против революции и осудили Наполеона в пылких стихах, Хэзлитт назвал их отступниками и написал четырехтомную «Жизнь Наполеона Буонапарте» (1828–30) с точки зрения Наполеона. Тем временем он успел заявить о себе как критик своими лекциями (1820) о елизаветинской драме и портретами современников в «Духе эпохи» (1825); Вордсворту не понравилась его сатирическая атака на «крестьянскую школу» в литературе.107

Стареющему поэту больше нравился Томас де Куинси (1785–1859), который вызывал у него непрерывное восхищение. Томас был гением в своем роде, которому в 1821 году предстояло встревожить Британию «Исповедью английского опиумщика» (Confessions of an English Opium Eater). Начинавший как вундеркинд, в пятнадцать лет легко говоривший на классическом греческом, сбежавший из школы и Оксфорда, как слишком медленного для его темпа, он, должно быть, удивил себя своим восторгом от непритязательной простоты «Лирических баллад». В мае 1803 года он написал Вордсворту такое письмо, которое могло бы вскружить голову поэту-одиночке:

У меня нет другого мотива просить вашей дружбы, кроме того, что (как мне кажется) должен иметь со мной каждый человек, прочитавший и прочувствовавший «Лирические баллады». Вся совокупность удовольствий, полученных мною от восьми или девяти других поэтов, которых мне удалось найти с начала существования мира, бесконечно уступает тому, что дали мне эти два очаровательных тома в отдельности, — тому, что ваше имя навсегда связано со мной, с прекрасными сценами природы….. На что я могу претендовать в таком обществе, как ваше, сияющем (как и оно) гением, столь диким и столь великолепным?

Он добавил, что Вордсворту не найти человека, «более готового… пожертвовать даже своей жизнью, если это будет способствовать вашим интересам и счастью».

Ответ Вордсворта был образцом доброжелательного наставления. «Моя дружба, — писал он, — не в моей власти; это дар, который никто не может сделать….. Крепкая и здоровая дружба — это порождение времени и обстоятельств; она распускается, как полевой цветок, когда они благоприятствуют, а когда их нет, напрасно ее искать». Он пытался удержать юношу от постоянной переписки: «Я самый ленивый и бессильный писатель в мире». Но добавил: «Я действительно буду очень рад видеть вас в Грасмире».108

Несмотря на свою пылкость, де Квинси не мог принять приглашение три года. Затем, достигнув вида на коттедж Вордсворта, он потерял мужество и, подобно сказочному пилигриму, приближающемуся к Риму, повернул назад как недостойный. Но в конце 1807 года в Бристоле Кольридж принял его предложение проводить миссис Кольридж и ее детей в Кесвик. По дороге она остановилась с ним в коттедже Дав, и теперь, наконец, де Квинси увидел Вордсворта «в чистом виде», как Браунинг вскоре увидел Шелли. «Как вспышка молнии, передо мной возникла фигура высокого мужчины, который протянул руку и приветствовал меня самыми сердечными словами».109

XV. САУТИ: 1803–43

Тем временем в Грета-Холле и Лондоне Саути своим трудолюбивым, но не вдохновенным пером содержал жену Эдит, пятерых дочерей (родившихся между 1804 и 1812 годами) и горячо любимого сына, который умер в 1816 году в возрасте десяти лет. После отъезда Кольриджа на Мальту Саути взял на себя ответственность за миссис Кольридж и ее детей. Даже Вордсворт иногда опирался на него: когда брат Уильяма Джон погиб в море (1805), новость повергла семью Грасмира в такое горе, что Вордсворт отправил послание Саути, умоляя его приехать и помочь утешить Дороти и Мэри. Он приехал, и «он был так нежен и добр, — писала Дороти, — что я сразу полюбила его; он плакал вместе с нами в нашем горе, и за это, я думаю, я всегда буду любить его».110

Тщеславие на некоторое время ввело его в заблуждение; он сочинял эпос за эпосом, каждый из которых был неудачным; время само по себе было эпосом. Он перешел на прозу и добился большего. В 1807 году он опубликовал «Письма из Англии»: By Don Manuel Alvarez Espriella» и вложил в уста этого воображаемого испанца резкое осуждение детского труда и других условий на британских фабриках.

Например,

Я осмелился поинтересоваться нравами людей, которых воспитывали таким чудовищным образом, и обнаружил, что… что вследствие того, что они были собраны вместе в таком количестве представителей обоих полов, совершенно не обученных общим принципам религии и морали, они были настолько развратны и распутны, насколько неизбежно должны быть распутны люди под влиянием подобных обстоятельств; мужчины пьянствовали, женщины распутничали; И хотя приход не должен был содержать их как детей, он должен был обеспечивать их в случае болезней, вызванных их образом жизни, или в случае преждевременной инвалидности или старости.111

Вывод аристократа об английской экономике: «В торговле, даже в большей степени, чем на войне, и люди, и звери рассматриваются в основном как машины и приносятся в жертву с еще меньшим состраданием».112

Саути вскоре обнаружил, что не сможет жить своим пером, а тем более содержать иждивенцев, особенно во время войны, если не займет более консервативную позицию. Перемены сгладились благодаря правительственной пенсии в сто шестьдесят фунтов в год (1807) и приглашению регулярно публиковать статьи в «Tory Quarterly Review». В 1813 году он повысил свой статус и как автор, и как патриот, выпустив «Жизнь Нельсона» — ясное и яркое повествование, основанное на кропотливом исследовании и написанное в стиле XVIII века, настолько простом, четком и плавном, что оно увлекает читателя за собой, несмотря на навязчивую естественную предвзятость писателя в пользу своего героя и его страны. Увлечение Нельсона Эммой Гамильтон сократилось с десятилетия до абзаца.

Байрон, Шелли и Хэзлитт скорбели, когда Саути, приняв звание лауреата премии Англии, казалось, понизил престиж поэзии. Это звание упало в престиже, когда Питт (1790) отдал его Генри Паю, малоизвестному мировому судье. После смерти Пая (1813) правительство предложило этот пост Вальтеру Скотту, который отказался от него и рекомендовал Саути как достойного труженика. Саути принял предложение и был вознагражден увеличением пенсии до трехсот фунтов в год. Вордсворт, который должен был получить это назначение, с удовлетворением отметил: «У Саути есть маленький мир, зависящий от его промышленности».113

Байрон, который впоследствии осудил Саути на злословие и забвение, хорошо отозвался о нем после встречи с ним в Холланд-Хаусе в сентябре 1813 года: «Самый красивый бард, которого я видел за последнее время».114 И Томасу Муру: «Чтобы иметь голову и плечи этого поэта, я бы почти написал его сапфики. На него, безусловно, приятно смотреть, это человек таланта….. Его манеры мягкие…. Его проза безупречна».115 Но явное стремление Саути угодить обладателям богатства или власти привело Байрона к открытой войне против него в 1818 году. Самый неприятный удар был нанесен, когда группа бунтарей завладела рукописью радикальной драмы Соути «Уот Тайлер» (которую он написал в 1794 году и оставил ненапечатанной) и с радостью опубликовала ее в 1817 году.

Саути удалился в Грета-Холл, к своей библиотеке и жене. Она не раз была близка к помешательству; в 1834 году ее рассудок сдал, и в 1837 году она умерла. Сам Саути отказался от борьбы в 1843 году; и тогда, по почти всеобщему согласию и вопреки его собственным протестам, Вордсворт стал поэтом-лауреатом.

XVI. ЭПИЛОГ ВОРДСВОРТА: 1815–50 ГГ

Поэзия принадлежит молодости, и Вордсворт, прожив восемьдесят лет, умер как поэт около 1807 года, когда в возрасте тридцати семи лет он написал «Белую лань из Райлстоуна». К тому времени Вальтер Скотт опубликовал «Повесть о последнем менестреле» (1805); Вордсворт позавидовал его плавному стилю и использовал метр для своей собственной «повести» — повествовательной баллады о религиозных войнах на севере Англии в двенадцатый год правления Елизаветы I. Почти вся семья — отец и восемь сыновей — была стерта с лица земли в одной кампании. Эмили, оставшаяся в живых сестра, проводит остаток жизни в трауре; ежедневно к ней приходит белая лань, чтобы утешить ее, и сопровождает ее в субботних визитах к могиле младшего брата на церковном дворе Болтона. После смерти Эмили лань продолжает в одиночестве совершать еженедельные поездки из Райлстоуна в Болтон, тихо лежит возле могилы до окончания субботней службы в церкви, а затем спокойно возвращается через леса и ручьи в свои райлстоунские владения. Это красивая легенда, изящно и мелодично рассказанная.

Это был последний триумф творчества Вордсворта. Кроме нескольких сонетов, которые он издавал при малейшей провокации, он больше ничего не сделал для поэзии. В свои пятьдесят он выглядел мудрецом, высокий и статный, закутанный в теплые одежды от неисчислимого холода, волосы откинуты и небрежно спутаны, голова склонена, глаза серьезны в созерцании, как у того, кто, увидев, как Шелли и Байрон прошли путь от младенчества через экстаз к смерти, теперь спокойно ждал своей очереди, уверенный, что оставит после себя памятник более долговечный, чем страстные утопии или сардонические рифмы.

У него были и недостатки, и достоинства, ведь для того, чтобы проповедовать человечеству, нужен большой эгоизм. «Мильтон — его величайший кумир, — писал Хэзлитт, — и он иногда осмеливался сравнивать себя с ним».116 Он принимал похвалу как неизбежность, а критику возмущался как неблагодарность. Он любил декламировать свои стихи, как лукаво заметил Эмерсон, посетивший его в 1833 году; но в предисловии 1815 года он сказал, что его стихи предназначены для чтения вслух; и на самом деле в них есть как музыка, так и смысл, а лирик заслуживает лиры.

Конечно, с возрастом он становился консервативным; это было привилегией — возможно, обязанностью лет; и если Байрон и Шелли не признали этого, то, возможно, потому, что умерли в dementia praecox юности. Деградация Французской революции от конституции до распада дала Вордсворту повод для осторожности; а жестокость промышленной революции, казалось, оправдывала его чувство, что с заменой крепких йоменов фабричными «руками» из Англии ушло нечто целостное и прекрасное. В 1805 году и позже, путем дарения или покупки, он стал владельцем нескольких скромных владений; как землевладелец, он с готовностью симпатизировал «земельному интересу» как цементу экономического порядка и социальной стабильности. Поэтому он выступал против движения за реформы как плана промышленников снизить стоимость кукурузы, а значит, и труда, путем отмены «кукурузных законов», препятствовавших, с помощью высоких тарифных пошлин, импорту иностранного зерна.

Он, который на протяжении многих лет был поклонником Годвина, теперь отверг свободный индивидуализм Годвина на том основании, что люди могут выжить только в общине, поддерживаемой общим уважением к традициям, собственности и закону. После 1815 года он поддержал правительство во всех его репрессивных мерах, и его заклеймили как отступника от дела свободы. Он оставался при своем мнении и поставил окончательный диагноз эпохе: «Мир сходит с ума от мысли, что от его зол можно избавиться с помощью политических изменений, политических средств, политических нострумов, в то время как великое зло — цивилизация, рабство, несчастье — лежит глубоко в сердце, и ничто, кроме добродетели и религии, не может его устранить».117

Поэтому он обратился к английскому народу с призывом поддержать Англиканскую церковь. Часть английской истории он изложил в сорока семи «Церковных сонетах» (1821), которые надоели нам своими забытыми героями и порой удивляют своим совершенством. По словам Генри Крабба Робинсона, «Вордсворт говорил, что, если понадобится, он прольет свою кровь, чтобы защитить установленную церковь. Его не смутил и смех, поднятый на него за то, что он раньше признался, что не знает, когда был в церкви в своей стране».118

Мы не видим, чтобы он искал утешения в религии, когда мир любви вокруг него начал рушиться. В 1829 году Дороти перенесла тяжелый приступ каменной болезни, который навсегда ослабил ее здоровье и дух. Дальнейшие приступы повредили ее нервную систему; после 1835 года она потеряла возможность пользоваться ногами, а ее память отказала, за исключением событий далекого прошлого и стихов брата, которые она все еще могла декламировать. Следующие двадцать лет она оставалась в семье беспомощной и тихо помешанной, молча сидела в кресле у камина и терпеливо ждала смерти. В 1835 году Сара Хатчинсон умерла, и Вордсворт остался с женой Мэри заботиться о сестре и своих детях. В 1837 году ему еще хватило стойкости, чтобы вместе с вездесущим Робинсоном совершить шестимесячное путешествие по Франции и Италии. В Париже он снова встретил Аннет Валлон и свою дочь Каролину, теперь уже надежно обвенчанную.

Он умер 23 апреля 1850 года и был похоронен среди своих соседей на церковном дворе в Грасмире. Дороти прожила еще пять лет, за ней терпеливо ухаживала Мэри, которая уже почти ослепла. Сама Мэри умерла в 1859 году, в возрасте восьмидесяти девяти лет, после долгих лет добросовестного выполнения своих обязанностей. Должно быть, в Вордсворте было что-то большее, чем его поэзия, чтобы завоевать прочную любовь таких женщин. Их и таких, как они, в миллионах домов, следует помнить как часть картины Англии.

ГЛАВА XXII. Поэты-бунтари 1788–1824 гг.*

I. ПОТУСКНЕВШАЯ СЕРИЯ: 1066–1809 ГГ

Чтобы понять Байрона, мы должны знать историю и характер его предков, чья кровь текла в его жилах как лихорадка. Часть этой крови, как и его фамилия, возможно, пришла из Франции, где история помнит несколько Биронов; сам Байрон с гордостью упоминает в «Дон Жуане» (Канто x, строка 36) предполагаемого прародителя, Радульфуса де Буруна, как пришедшего в Англию вместе с Вильгельмом Завоевателем. В двенадцатом веке Буруны стали Байронами. Некий сэр Джон Байрон так хорошо служил Генриху VIII, что после роспуска монастырей король передал ему за символическую сумму аббатство (основанное около 1170 года) и земли «позднего монастыря и приорства Ньюстед… в нашем графстве Ноттингем».1 После этого несколько баронств Байронов сыграли незначительные роли в английской истории: поддерживали королей Стюартов, последовали за Карлом II в изгнание, лишились аббатства Ньюстед и вернули его себе при Реставрации.

Двоюродный дед поэта Уильям, пятый лорд Байрон (1722–98), красивый и безрассудный, служил на флоте; заслужил прозвище «Злой лорд», живя в аббатстве как грабитель; растратил большую часть своего состояния; убил своего родственника Уильяма Чаворта на импровизированной дуэли в затемненной комнате таверны; был отправлен в Тауэр по обвинению в убийстве; был судим Палатой лордов (1765), объявлен «не виновным в убийстве, но виновным в непредумышленном убийстве»; удалился в аббатство и прожил там в мрачном уединении до самой смерти.

Его брат Джон Байрон (1723–86) стал мичманом, потерпел кораблекрушение и опубликовал «Повествование», из которого его внук взял яркую сцену кораблекрушения в «Дон Жуане». Командуя кораблем «Дельфин», Джон обогнул земной шар. В конце концов он удалился в дом на западе Англии, где его прозвали «Любителем мореплавания», поскольку в каждом порту у него была жена или любовница.

Его старший сын, капитан Джон Байрон (1756–91), отец поэта, в свои тридцать пять лет натворил столько бед, что его прозвали «Безумным Джеком». После службы в американских колониях он провел некоторое время в Лондоне, заставляя своих любовниц оплачивать его долги. В 1778 году он сбежал с маркизой Кармартен; ее муж маркиз развелся с ней, капитан Байрон женился на ней и пользовался ее доходами. Она родила ему троих детей, из которых одна, Августа Ли, стала сводной сестрой поэта и иногда его любовницей.

В 1784 году бывшая леди Кармартен умерла. Через год щеголеватый вдовец женился на шотландке двадцати лет и 23 000 фунтов стерлингов — Кэтрин Гордон из Гайта, простой, но яростной и гордой, с родословной, восходящей к Якову I Шотландскому. Когда она родила поэта, то передала ему еще одну линию выдающейся и суматошной наследственности: Французское происхождение, бурный характер, склонность к грабежам, убийствам и вражде. Сама мать была мешаниной дикой любви и ненависти. Их она тратила то на мужа, который промотал ее состояние, а затем бросил ее; то на единственного сына, которого она баловала лаской, поносила дисциплиной и отстраняла такими эпитетами, как «хромое отродье». Чайльд Гарольд (то есть Байрон) сказал: «Знал бы я, какой плод произрастет из такого семени».2

Джордж Гордон Байрон родился в Лондоне 22 января 1788 года. Его правая нога при рождении была деформирована из-за поворота подошвы внутрь и напряжения пятки вверх. Деформацию можно было бы устранить ежедневными манипуляциями со стопой, но у матери не хватило ни терпения, ни смелости для процедуры, которая показалась бы ребенку намеренно жестокой, да и врачи не были склонны рекомендовать ее. К восьми годам неправильная форма стопы настолько улучшилась, что мальчик мог носить обычную обувь поверх внутреннего ботинка, предназначенного для балансировки и уменьшения искривления. В повседневной жизни и в спорте он стал ловко держаться на ногах, но не мог пересечь гостиную без болезненного осознания своей хромоты. В юности он вспыхивал при любом упоминании о своем недостатке. Это обостряло его чувствительность и вспыльчивость; но, возможно, это же подстегивало его к победам в плавании, ухаживаниях и поэзии, которые могли бы отвлечь внимание от его уродства.

В 1789 году мать вместе с ребенком переехала в Абердин. Через год ее муж бежал во Францию, где и умер в 1791 году, беспутный и нищий. Оставшись с небольшим состоянием, миссис Байрон сделала все возможное, чтобы дать своему сыну образование, подобающее лорду. Она с нежностью описывала его, когда ему было шесть лет, как «прекрасного мальчика, который ходит и бегает так же хорошо, как любой другой ребенок».33 В семь лет он поступил в Абердинскую грамматическую школу, где получил хорошую подготовку по латыни. Благодаря дальнейшему образованию и путешествиям по Греции, Малой Азии и Италии он настолько хорошо знал латинскую и греческую литературу, что только искушенный знаток классической древности может понять цитаты и исторические аллюзии, проступающие сквозь игривость Дон Жуана. Байрон любил историю, очищенную от национализма и мифологии, как единственную истину о человеке; Шелли игнорировал ее, будучи приверженцем идеала, которому история неудобна.

В 1798 году двоюродный дед Байрона, «Злой лорд», умер в Ньюстеде, оставив десятилетнему мальчику свой баронский титул, аббатство, 3200 акров земли и долгов. Они были настолько велики, что доходов хватило только на то, чтобы вдова смогла переехать из Абердина в аббатство и жить там в комфорте среднего класса. Она отправила своего мальчика в школу в Далвиче, а в 1801 году — в знаменитую «общественную» школу в Харроу, в одиннадцати милях от Лондона. Там он сопротивлялся услугам «педерастов», которых обычно требовали от младших старшие ученики; а когда он сам, как человек высшего класса, использовал «педерастию», это было с совершенно революционной вежливостью. Он был беспокойным учеником, нарушал дисциплину, устраивал шалости и пренебрегал порученными занятиями; но он много читал, часто хорошие книги, и дошел до Бэкона, Локка, Юма и Беркли. По-видимому, он утратил религиозную веру, поскольку один из студентов назвал его «проклятым атеистом».4

В семнадцать лет он поступил в Тринити-колледж в Кембридже. Там он снял дорогие апартаменты, а его соседями по комнате стали слуги, собака и медведь. Он покровительствовал местным проституткам и лекарям, а иногда искал более достойной службы в Лондоне. На каникулах в Брайтоне (1808) он взял с собой девушку, переодетую мальчиком; но, с должным беспристрастием, в Кембридже у него развилась, по его словам, «бурная, хотя и чистая, любовь и страсть» к красивому юноше.5 Кроме того, благодаря своей буйности, щедрости и обаянию он завязал несколько прочных дружеских отношений; лучше всего с Джоном Кэм Хобхаусом, который, будучи почти на два года старше его, внес в часто беззаконную жизнь Байрона немного здравого смысла и осторожности. Молодой поэт, казалось, стремился погубить себя нравственной свободой, которая не хотела ждать, пока разум заменит запреты утраченной религиозной веры.

В июне 1807 года, в возрасте девятнадцати лет, он опубликовал томик стихов «Часы безделья» Джорджа Гордона, лорда Байрона, минора. Он отправился в Лондон, чтобы получить благоприятные отзывы о книге. Эдинбургское обозрение за январь 1808 года приветствовало его саркастическими комментариями о названии как позе и о подписи как оправдании; почему бы подростку не подождать приличное время для достижения некоторой степени зрелости?

Он достиг совершеннолетия 22 января 1809 года. Он расплатился с самыми насущными долгами, а еще больше наделал, играя в азартные игры. Он занял место в Палате лордов и страдал от молчания, рекомендованного новичкам; но уже через три дня он обрушился на критиков своей книги в «Английских бардах и шотландских обозревателях», умной и язвительной сатире, подражающей и почти соперничающей с «Дунсиадой» Поупа. Он высмеивал сентиментальное движение романтиков (лидером и богом которого он вскоре стал) и призывал вернуться к мужественной силе и классическому стилю Англии эпохи Августа:

Вы должны верить в Мильтона, Драйдена, Поупа;

Вы не должны выставлять Вордсворта, Кольриджа, Саути….

От Горация мы узнаем, что «Гомер иногда спит»;

Мы чувствуем, что без него Вордсворт иногда просыпается.6

Затем, получив степень магистра в Кембридже, подружившись с драчунами, попрактиковавшись в фехтовании и пройдя дополнительный курс обучения ночной жизни Лондона, 2 июля 1809 года он отплыл вместе с Хобхаусом в Лиссабон и другие восточные города.

II. БОЛЬШОЕ ТУРНЕ: БАЙРОН, 1809–11 ГГ

Она не была традиционно величественной: Англия находилась в состоянии войны, а Наполеон контролировал Францию, Бельгию, Голландию, Германию и Италию; поэтому большую часть своего двухлетнего путешествия Байрон провел в Албании, Греции и Турции, что существенно повлияло на его политику, взгляды на женщин и брак, а также на его смерть. Он оставил после себя 13 000 фунтов стерлингов долгов и взял с собой четырех слуг. Он нашел Лиссабон обедневшим до неузнаваемости в результате Пенинсульской войны; все местные жители казались враждебными, и Байрон повсюду носил с собой два пистолета. На лошадях он отправился в Севилью и Кадис, затем на британском фрегате в Гибралтар (где он отпустил всех своих слуг, кроме привычного камердинера Уильяма Флетчера) и далее на Мальту. Там (1–18 сентября 1809 года) он влюбился в миссис Спенсер Смит, да так сильно, что один британский капитан заметил его опрометчивость. Байрон послал ему вызов, добавив при этом: «Поскольку судно, на которое я собираюсь сесть, должно отплыть при первой перемене ветра, чем скорее мы устроим наше дело, тем лучше. Завтра в шесть будет самый подходящий час». Капитан послал свои сожаления.

19 сентября Байрон и Хобхаус покинули Мальту на бриге «Спайдер». Неделя плавания привела их в Патры. Там они ненадолго сошли на берег, чтобы ступить на греческую землю; но в тот же вечер они снова сели на «Паук» и, миновав Миссолонги и Итаку Пенелопы, высадились в Превезе, недалеко от Актиума, столь рокового для Антония и Клеопатры. Затем они двинулись на север верхом через Эпир и Албанию, из столицы которой грозный турок Али-паша управлял Албанией и Эпиром с помощью меча и стиля. Он оказал Байрону все почести, приличествующие британскому лорду, ибо (как он сказал поэту) по его маленьким рукам и ушам он знал, что тот происходит из аристократического рода.

23 октября Байрон и компания повернули назад, а 27-го достигли Янины, столицы Эпира. Там он начал записывать свои впечатления от путешествия в автобиографическом «Паломничестве Чайльд Гарольда». 3 ноября отряд отправился на юг через современную Этолию, сопровождаемый (по приказу паши) отрядом албанских наемников, каждый из которых отличался мастерством в убийствах и грабежах. Они полюбили своего нового хозяина, отчасти потому, что он казался бесстрашным перед смертью. Когда Байрон заболел лихорадкой, они пригрозили врачу убить его, если пациент умрет; врач сбежал, а Байрон выздоровел. 21 ноября партия отправилась на корабле из Миссолонги в Патры; затем, с новой охраной, они проехали верхом через Пелопоннес и Аттику, увидели Дельфы и Фивы и въехали в Афины на Рождество 1809 года.

Должно быть, для двух паломников это был день, в котором смешались радость и уныние. Свидетельства древнего величия и современного упадка, смиренное принятие турецкого владычества некогда гордым народом, ныне потерявшим силу и утонченность и довольствующимся делами и сплетнями дня, позабавили Хобхауса, но опечалили Байрона, воплотившего в себе дух независимости и гордости расы. Поэт заставил Чайльд Гарольда взывать к бунту и задумался о том, как он может помочь этим наследникам величия стать свободными.

Во всяком случае, их женщины были прекрасны, с темными, воспаленными глазами и уступчивой грацией. Байрона и Хобхауса приютила и обслуживала вдова Макри, у которой было три дочери, все до пятнадцати лет. Юный руэ научился испытывать к ним привязанность, радуясь их невинности. Очевидно, именно двенадцатилетняя Тереза научила его мелодичному приветствию Zoé mou sas agapo- «Жизнь моей жизни, я люблю тебя». На основе этой нежной фразы он написал свою знаменитую песню: «Афинская дева, прежде чем мы расстанемся, / Верни, верни мне мое сердце!».

19 января 1810 года Байрон и Хобхауз со слугой и проводником, а также двумя людьми для ухода за лошадьми отправились в путь, чтобы посетить одну из самых вдохновляющих достопримечательностей Греции. Путешествие заняло четыре дня, но цель оправдала средства: они увидели уцелевшие колонны храма Посейдона, воздвигнутого в героическом прошлом на мысе Колонна (Sunium Promontorium), чтобы сообщить мореплавателям, что они заглянули в Грецию. Именно вспоминая это разбитое вдребезги совершенство и кажущееся гладким Эгейское море далеко внизу, Байрон написал «Остров Греция», позднее вставленный в третье канто «Дон Жуана». От Суниума был всего один день пути до Марафона, где поэта охватили чувства, которые вскоре вылились в знаменитые строки:

Горы смотрят на Марафон,

И Марафон смотрит на море;

И размышлял там целый час в одиночестве,

Я мечтал о том, что Греция еще может быть свободной;

За то, что стоял на могиле персов

Я не мог считать себя рабом.

5 марта Байрон и Хобхауз покинули Афины и на английском судне «Пиладес» отправились в Смирну. Вынужденный ждать там целый месяц, поэт закончил 11-ю канту «Чайльд Гарольда». Трехдневная поездка в Эфес открыла руины города, пережившего три зенита — греческий, христианский и магометанский. «Разложение трех религий, — заметил Хобхауз, — предстает перед одним взором».7

11 апреля они отправились на фрегате Salsette в Константинополь. Противоположные ветры и дипломатические препятствия заставили судно на две недели встать на якорь у азиатской стороны Дарданелл. Байрон и Хобхауз бродили по равнине Троада, надеясь, что она покрывает гомеровский Илиум, но Шлиман еще не родился. 15 апреля Байрон и английский морской офицер, лейтенант Уильям Экенхед, переправились через Геллеспонт на европейскую сторону, а затем попытались плыть обратно; но сила течения и холод воды оказались слишком сильными для них. 3 мая они повторили попытку, переправившись из Сестоса в европейской части Турции в Абидос в Малой Азии; Экенхед совершил этот подвиг за шестьдесят пять минут, Байрон — за семьдесят. В этом месте ширина канала составляет одну милю, но течение заставило новых леандров проплыть более четырех миль.8

Туристы достигли Константинополя 12 мая, полюбовались мечетями и покинули его 14 июля. 17 числа их судно бросило якорь в гавани Зеи на острове Кеос, где они расстались; Хобхауз продолжил путь в Лондон, Байрон и Флетчер пересели на корабль, направлявшийся в Патры. Снова по суше они добрались до Афин. Там Байрон возобновил свои долгие исследования женских различий; он хвастался своими завоеваниями, заразился гонореей и выбрал меланхолию в качестве профессии. 26 ноября он написал Хобхаузу: «Теперь я повидал мир….. Я испытал всевозможные удовольствия;… мне больше не на что надеяться, и я могу начать обдумывать наиболее приемлемый способ уйти из него….. Хотел бы я найти немного болиголова Сократа».9 В январе 1811 года он снял для себя и нескольких слуг комнату в монастыре капуцинов у подножия Акрополя и мечтал о монастырском покое.

22 апреля он в последний раз покинул Афины, пробыл месяц на Мальте и отправился в Англию. Он добрался до нее 14 июля, через два года и двенадцать дней после отъезда. Занимаясь возобновлением контактов в Лондоне, он получил известие, что его мать умерла в возрасте сорока шести лет. Он поспешил в Ньюстедское аббатство и провел ночь, сидя в темноте рядом с ее трупом. Когда служанка попросила его удалиться в свою комнату, он отказался, сказав: «У меня был только один друг на свете, и ее больше нет!» То же самое он сказал в эпитафии своему ньюфаундлендскому псу Боцвейну, который умер в ноябре 1808 года и был похоронен в склепе в саду аббатства:

Чтобы отметить останки друга, устанавливают эти камни;

У меня никогда не было только одного, и вот он лежит здесь.

В августе 1811 года Байрон составил завещание, в котором передал аббатство своему кузену Джорджу Байрону, указал подарки для слуг и оставил распоряжения относительно своего погребения: «Я желаю, чтобы мое тело было погребено в склепе в саду Ньюстеда без каких-либо церемоний или погребальных служб, и чтобы на могильной плите не было написано никаких надписей, кроме моего имени и возраста; и я желаю, чтобы мой верный пес не был удален из упомянутого склепа».10 Устроив свою смерть, он отправился покорять Лондон.

III. ЛОНДОНСКИЙ ЛЕВ: БАЙРОН, 1811–14 ГГ

Он легко заводил друзей, поскольку был привлекателен внешне и манерами, увлекателен в беседе, широко осведомлен в литературе и истории и более верен своим друзьям, чем любовницам. Он снял комнату на Сент-Джеймс-стрит, 8, где принимал Томаса Мура, Томаса Кэмпбелла, Сэмюэла Роджерса, Хобхауса…; а они, в свою очередь, принимали его. Через Роджерса и Мура он вошел в знаменитый кружок в Холланд-Хаусе. Там он познакомился с Ричардом Бринсли Шериданом, который терял политическое влияние, но не утратил разговорного чутья. «Когда он говорил, — вспоминал Байрон, — мы слушали его, не зевая, с шести до часу ночи….. Бедняга! Он напивался очень основательно и очень быстро. Иногда мне выпадало доставлять его домой».11

Воодушевленный этими вигами, Байрон взялся за дело «луддитов», ломавших рамы в Ноттингемшире, своем собственном графстве. 20 февраля 1812 года палата общин приняла законопроект, согласно которому любой пойманный нарушитель рамок приговаривался к смерти. Мера перешла в Палату лордов, и 27 февраля Байрон поднялся, чтобы выступить против нее. Он заранее написал свое выступление на отличном английском языке и начал его в тоне скромности, ожидаемой от девичьей речи. Он признал, что некоторые рабочие были виновны в насилии, повлекшем за собой значительные материальные потери, и что разбитые машины в конечном счете могли бы стать благом для национальной экономики; но между тем они выгнали с работы сотни мужчин, которые временем и трудом приобрели навыки, внезапно ставшие бесполезными для содержания их семей; теперь они были сведены к нищете и благотворительности, и об их отчаянии и горечи можно было судить по их жестокости. По мере того как он продолжал, молодой оратор терял осторожность и поддержку, нападая на войну как на источник беспрецедентного несчастья среди английских рабочих. Лорды нахмурились и приняли законопроект. 21 апреля Байрон произнес вторую речь, осудив британское правление в Ирландии и призвав к эмансипации католиков по всей Британской империи; лорды похвалили его красноречие, отвергли его мольбы и записали его в политические невинности, бесполезные для его партии. Он отказался от политики и решил отстаивать свою правоту с помощью поэзии.

Через двенадцать дней после его девичьей речи первые два канта «Паломничества Чайльд Гарольда» были предложены публике. Их почти беспрецедентный успех — первое издание (пятьсот экземпляров) было распродано за три дня — вселил в автора уверенность, что он нашел средство более прочное, чем судебная речь. Теперь он с восторгом заявлял: «Однажды утром я проснулся и обнаружил, что стал знаменитым».12 Даже его старые враги из «Эдинбургского обозрения» хвалили его, и в знак благодарности он послал Джеффри извинения за то, что тот поносил его в «Английских бардах и шотландских обозревателях».

Теперь перед ним открывались почти все двери; почти каждая именитая хозяйка приглашала его; дюжина женщин, умилившись его красивым лицом, порхала вокруг него, надеясь завлечь молодого льва в свои разнообразные чары. Их не отталкивала его репутация сексуального прожорливого мужчины, а его титул лорда позволял считать его ценным призом для тех, кто не знал его долгов. Он наслаждался их вниманием, с готовностью возбуждаясь от их таинственного излучения. «Есть, — говорил он, — что-то очень смягчающее для меня в присутствии женщины — какое-то странное влияние, даже если человек не влюблен в нее, — которое я не могу объяснить, не имея очень высокого мнения об этом поле».13 Несмотря на весь свой скептический ум, он снова и снова поддавался магниту, которым каждая здоровая женщина является для любого здорового мужчины.

Одной из первых его завоевательниц была леди Кэролайн Лэмб (1785–1828). Дочь третьего графа Бессборо, она в двадцать лет вышла замуж за Уильяма Лэмба, второго сына лорда и леди Мельбурн. Прочитав «Паломничество Чайльд Гарольда», она решила встретиться с автором; но когда ее представили ему, она испугалась и быстро отвернулась от него как от «опасного знакомого». Отказ стимулировал его; когда они встретились снова, «он попросил разрешения увидеться со мной». Он пришел. Она была старше его на три года и уже матерью; но она была приятна и благоухала, к тому же она была наследницей большого состояния. Он приходил снова, почти каждый день. Ее муж, занятый своими делами, принимал его как британский эквивалент итальянского cavaliere servente. Он нравился ей все больше и больше; она приходила в его комнаты, открыто или переодевшись пажом; она писала ему страстные любовные письма. Некоторое время его температура росла вместе с ее темпераментом, пока он не предложил ей сбежать;14 Но когда ее мать и муж увезли ее в Ирландию (сентябрь 1812 года), он с готовностью смирился и вскоре был втянут в связь с леди Оксфорд.

На фоне таких экзальтаций Байрон сохранял некоторую стабильность, быстро написав беглым стихом серию восточных историй о приключениях, насилии и любви. Они не претендовали на величие; это были романтические фантазии, повторяющие путешествия поэта по Албании, Эпиру и Греции; они не требовали особых раздумий от автора и никаких от читателя, и продавались очень хорошо. Сначала вышла «Гиаура» в марте 1813 года; вскоре, в декабре, «Абидосская невеста», шесть тысяч экземпляров которой были раскуплены за месяц; еще лучше — «Корсар» (январь 1814 года), который потряс все прецеденты, продав десять тысяч экземпляров в день публикации; затем «Лара» (1815) и «Осада Коринфа» (1816). Издатель собрал свои гинеи и предложил долю Байрону, который, гордый как лорд, отказался брать плату за свои стихи.

Даже сочиняя эти истории о лихих разбойниках, автор уставал от своей беззаконной жизни. Он не мог продолжать баловаться, пока не истощит свое здоровье, прием и средства. Они с Хобхаузом поклялись избегать брака как тюрьмы для духа и плоти; теперь он размышлял, не является ли брак необходимым причалом для желаний, которые, вырвавшись на свободу, могут погубить не только человека, но и само общество. Он чувствовал, что его могут убедить отказаться от свободы ради стабильности и спокойствия или ради более надежного заработка, чем тот, который могло обеспечить его разрушающееся аббатство.

Аннабелла Милбэнк, казалось, отвечала всем его требованиям. Она обладала красотой и образованностью и была единственным ребенком в семье с солидным состоянием. Когда он впервые встретил ее 25 марта 1812 года в доме ее тети, леди Мельбурн, он был приятно поражен: «Черты ее лица были мелкими и женственными, хотя и не правильными. У нее была самая прекрасная кожа, какую только можно себе представить. Ее фигура была идеальной для ее роста, и в ней была простота, уединенная скромность… которая меня очень заинтересовала».15 Он не заговорил с ней, так как каждый ждал, что инициативу проявит другой. Но она тоже была заинтересована, так как в своем дневнике и письмах уделила некоторое время анализу его характера: «Язвительность духа… инакомыслие, жестокость его презрения….. Искренний и независимый…. Говорят, что он неверный, и я считаю это вероятным, исходя из общего характера его ума. Его поэма [Чайльд Гарольд] достаточно доказывает, что он способен на благородные чувства, но он удручает своей собственной добротой».16 Это была проницательная фраза; возможно, ей пришла в голову мысль о том, как интересно, хотя и опасно, было бы попытаться спасти этого чувствительного человека от его чувств, высвободить его застенчивые добродетели и, кстати, отбить молодого льва Лондона у всех тех женщин, которые были очарованы его скандальной репутацией.

Прошли месяцы, в течение которых леди Кэролайн Лэмб держала сцену. Затем это пламя было охлаждено Ирландским каналом; и 13 сентября 1812 года Байрон написал леди Мельбурн странное письмо, открывшее роковое направление в его жизни: «Я был, есть и буду, боюсь, привязан к… одной, которой я никогда не говорил много, но никогда не терял из виду;… на которой я хотел бы жениться, если бы не вмешался этот роман [с Лэмбом]….. Женщина, которую я имею в виду, — мисс Милбэнк….. Я никогда не видел женщины, которой бы я так дорожил».17 Леди Мельбурн, обрадованная, рассказала племяннице о признании Байрона и попросила рассмотреть возможность предложения. 12 октября мисс Милбэнк прислала ответ, достойный Талейрана:

Полагая, что он никогда не станет объектом той сильной привязанности, которая сделает меня счастливой в домашней жизни, я должна обидеть его любой мерой, которая хотя бы косвенно могла подтвердить его нынешние впечатления. Исходя из моего ограниченного наблюдения за его поведением, я склонен верить вашим убедительным свидетельствам в его пользу, и я охотно приписываю это скорее недостатку моих собственных чувств, чем его характеру, что я не склонен ответить на его привязанность». После этого заявления, которое я делаю с искренней печалью от мысли, что оно причиняет боль, я должен оставить наше дальнейшее общение на его усмотрение. У меня не может быть никаких причин для отказа от знакомства, которое делает мне честь и способно доставить столько разумного удовольствия, кроме страха невольно обмануть его».18

Байрон, не испытывавший никакой особой тяги к этой ученой и добросовестной даме, воспринял отказ дружелюбно и с легкостью нашел утешение в объятиях графини Оксфордской, затем леди Фрэнсис Уэбстер, а параллельно — своей сводной сестры Августы Ли. Она родилась в 1783 году и была старше своего сводного брата на пять лет. К этому времени (1813 год) она уже шесть лет была замужем за своим первым кузеном, полковником Джорджем Ли, и имела троих детей. В это время она приехала в Лондон из своего дома в Сикс-Майл-Боттом, Кембриджшир, чтобы попросить у Байрона финансовой помощи в трудностях, вызванных проигрышами и длительными отлучками ее мужа на ипподромах. Байрон не мог дать ей много, поскольку его доход был нестабильным, но он развлекал ее дружеской беседой и узнал, что она женщина.

Ей было тридцать лет, она не совсем та femme de trente ans, которую восхвалял Бальзак, поскольку ей не хватало интеллектуального уровня и живости; но она была ласковой, уступчивой, возможно, немного потрясенной славой брата и склонной давать ему все, что только можно. Длительная разлука с ним, дополненная пренебрежением мужа, оставила ее эмоционально свободной. Байрон, опрометчиво отбрасывавший все моральные табу, которые не выдерживали проверки его юным разумом, задавался вопросом, почему бы ему не спариться с сестрой, как это делали фараоны. Более поздние события указывают на то, что сейчас или вскоре у него были сексуальные отношения с Августой.19 В августе 1813 года он задумал взять ее с собой в средиземноморское путешествие.20 Этот план провалился, но в январе он отвез ее в Ньюстедское аббатство. Когда 15 апреля 1814 года Августа родила дочь, Байрон написал леди Мельбурн, что «если это обезьяна, то это, должно быть, моя вина»; сама малышка, Медора Ли, стала считать себя его дочерью.21 В мае он послал Августе три тысячи фунтов стерлингов, чтобы расплатиться с долгами ее мужа. В июле он был с ней в Гастингсе. В августе он отвез ее в свое аббатство.

В то время как он все больше и больше сближался со своей сводной сестрой, мисс Милбэнк присылала ему письма, растущая сердечность которых побудила его сделать запись в дневнике под 1 декабря 1813 года:

Вчера очень милое письмо от Аннабеллы, на которое я ответил. Какая странная ситуация и дружба у нас! Без единой искры любви с обеих сторон….. Она очень превосходная женщина, и очень мало избалованная, что странно для наследницы — девушки двадцати лет — пэрэссы, которая должна быть в своем праве — единственного ребенка, и саванта, которая всегда шла своим путем. Она поэтесса, математик, метафизик, но при этом очень добрая, щедрая и нежная, без особых претензий. Любой другой вскружил бы голову ее приобретениями, а десятая часть ее достоинств22

Словно прочитав это удивительное признание, в 1814 году ее письма становились все более нежными: она уверяла его, что у нее нет сердца, просила прислать его фотографию и подписывалась «С любовью». Тая в ее эпистолярном тепле, он написал ей 10 августа: «Я любил, люблю и буду любить тебя». Она ответила, что не годится для брака, поскольку поглощена философией, поэзией и историей.23 В ответ на этот вызов 9 сентября он отправил ей второе предложение, довольно беспристрастное, как в шахматной партии. Если она снова откажется, он планировал уехать с Хобхаузом в Италию. Она согласилась.

К своей судьбе он относился попеременно: страх, что он теряет свободу, к которой привык в дружбе, сексе и идеях; надежда, что брак спасет его от запутанной паутины опасных и унизительных союзов. Он объяснял своим друзьям: «Я, конечно, должен исправиться, исправиться основательно….. Она такой хороший человек». А своей невесте: «Я хочу быть хорошим….. Я буду таким, каким ты захочешь меня сделать».24 Она благочестиво приняла свою задачу. Эмили Милнер она писала, примерно 4 октября 1814 года:

Истинный характер лорда Байрона следует искать не в большом мире, а у самых близких ему людей — у несчастных, которых он утешал, у бедных, которых он благословлял, у иждивенцев, для которых он был лучшим из хозяев. Боюсь, что за его уныние я слишком ответственен за последние два года. У меня есть спокойствие и глубокая уверенность — уверенность в Боге и человеке.25

Когда пришло время Байрону отправиться к семье Аннабеллы в Сихем (близ Дарема) и взять ее в жены, его мужество угасло. По дороге он задержался в доме Августы и написал невесте письмо, в котором отказался от помолвки. Августа убедила его уничтожить письмо,26 и принять брак как спасительную связь. 29 октября он отправился в Сихэм вместе с Хобхаусом, который отметил в своем дневнике: «Никогда еще влюбленный не торопился». Жених нашел семью невесты радушной, надел свои лучшие манеры, чтобы угодить им, и 2 января 1815 года повел ее к алтарю.

IV. ИСПЫТАНИЕ БРАКОМ: БАЙРОН, 1815–16 ГГ

После церемонии они поехали в хмурый зимний день, чтобы провести медовый месяц в Халнаби-Холл, в пригороде Дарема. Ему было уже почти двадцать семь, ей — двадцать три. За плечами у него было восемь с лишним лет безответственного и почти беспорядочного секса, и он редко связывал соитие с любовью. Согласно сообщению Мура о фрагменте, который он увидел в мемуарах Байрона (сожженных в 1824 году), муж не стал дожидаться ночи, чтобы окутать их консумацию; он «имел леди Байрон на диване перед ужином в день их свадьбы».27 После ужина, если мы можем доверять его воспоминаниям, он спросил ее, намерена ли она спать с ним в одной постели, и добавил: «Я ненавижу спать с любой женщиной, но вы можете, если захотите».28 Он согласился, но позже рассказал Хобхаусу, что в ту первую ночь «его охватил внезапный приступ меланхолии, и он покинул свою постель». На следующий день (утверждала жена) «он встретил меня с отвращением и произнес слова убийственной иронии: «Теперь уже слишком поздно; дело сделано, и его не исправить». «29 Ему передали письмо от Августы Ли; он прочитал Аннабелле его надпись: «Дорогая, первая и лучшая из людей».30 По воспоминаниям жены, он жаловался, «что если бы я вышла за него замуж двумя годами раньше, то избавила бы его от того, чего он никогда не сможет себе простить. Он сказал, что может рассказать мне, но это был секрет другого человека…. Я спросила… знает ли [Августа] об этом. Он выглядел испуганным».31 Однако Аннабелла, похоже, не подозревала Августу в это время.

После трех недель, проведенных в Халнаби-Холл, молодожены вернулись в Сихем, чтобы погостить у семьи Милбэнк. Байрон освоился и стал нравиться всем, включая жену. Через шесть недель он начал тосковать по оживленному Лондону и голосам друзей. Аннабелла согласилась. В Лондоне они поселились в роскошных комнатах на Пикадилли-террас, 13. На следующий день после их приезда пришел Хобхауз, и Байрон вновь обрел хорошее настроение. «В течение десяти дней, — вспоминала его жена, — он был добрее, чем я когда-либо видела его».32 Возможно, в знак благодарности или опасаясь одиночества, она пригласила Августу провести с ними некоторое время. Августа приехала в апреле 1815 года и оставалась до июня. 20 июня Джордж Тикнор, американский историк испанской литературы, посетил новую семью и дал вполне благоприятный отчет о поведении Байрона. По этому случаю в дом вошел дядя Аннабеллы с радостным известием, что Наполеон только что потерпел поражение при Ватерлоо. «Я чертовски сожалею об этом», — сказал Байрон.

Он возобновил написание стихов. В апреле 1815 года он вместе с двумя еврейскими композиторами выпустил «Еврейские мелодии», для которых они написали музыку, а он — слова. Несмотря на цену в гинею, совместная работа вскоре разошлась тиражом в десять тысяч экземпляров. Мюррей выпустил издание одних только стихов, и оно тоже нашло широкий сбыт. В октябре Байрон закончил «Осаду Коринфа»; леди Байрон сделала для печатника честную копию. «Аннабелла, — рассказывал Байрон леди Блессингтон, — обладала таким самообладанием, равного которому я никогда не видел….. Это произвело на меня обратный эффект».33

У него было некоторое оправдание раздражительности. Предполагая продать Ньюстедское аббатство, он снял дорогое жилье для себя и жены и щедро обставил его; но продажа сорвалась, и Байрон оказался буквально в осаде. В ноябре 1815 года в квартиру вошел судебный пристав, наложил аресты на мебель и пригрозил, что будет ночевать там, пока Байрон не заплатит по счетам. Богатые родители Аннабеллы, по мнению Байрона, должны были вносить более щедрый вклад в расходы нового брачного союза.

Его переживания придавали даже приступам нежности горечь и мрачность. «Если бы какая-нибудь женщина могла сделать брак для меня невыносимым, — говорил он жене, — ты бы сделала это». Но затем: «Я верю, что ты будешь любить меня до тех пор, пока я тебя не побью». Когда она выразила надежду и веру в то, что он научится любить ее, он повторил: «Теперь уже слишком поздно. Если бы ты взяла меня два года назад… Но это моя судьба — губить всех, к кому я приближаюсь».34 Получив место в правлении театра «Друри-Лейн», он вместе с Шериданом и другими много пил и затащил одну из актрис в постель.35 Аннабелла обратилась к Августе с просьбой снова приехать и помочь ей справиться с ним; Августа приехала (15 ноября 1815 года), упрекнула брата и оказалась вместе с Аннабеллой жертвой его гнева. «Августа прониклась жалостью к своей невестке».36

На протяжении почти всех этих трудных месяцев леди Байрон вынашивала его ребенка. 10 декабря 1815 года она родила дочь, которую назвали Августой Адой — впоследствии просто Адой. Байрон обрадовался, полюбил младенца и, мимоходом, мать. «Моя жена, — писал он Хобхаузу в том же месяце, — само совершенство — лучшее из всех дышащих существ. Но учтите, что я говорю — не женитесь».37 Вскоре после рождения Ады его ярость вернулась. В одной из истерик он бросил в камин драгоценные часы, которые носил с детства, а затем разбил их кочергой.38 3 января 1816 года, согласно рассказу Аннабеллы отцу, Байрон пришел к ней в комнату и с «немалой жестокостью» рассказал о своих похождениях с театральными женщинами. 8 января она обратилась к доктору Мэтью Бейли, чтобы узнать, насколько Байрон вменяем; тот пришел, посмотрел на поэта в клетке, но отказался дать заключение.

По всей видимости, Байрон согласился, чтобы Аннабелла вместе с ребенком отправилась погостить к своей матери, леди Милбэнк, урожденной Ноэль, в поместье Ноэль в Киркби, Лестершир. Рано утром 15 января она уехала с Адой, когда Байрон еще спал. В Вобурне она остановилась, чтобы послать ему странную записку с увещеваниями, но с приглашением:

ДАРЭСТ Б.: Ребенок вполне здоров и лучше всех путешествует. Надеюсь, вы хорошо себя чувствуете и помните мои молитвы и наставления. Не предавайся отвратительному ремеслу стихосложения, не употребляй бренди, не делай ничего и никого, что не является законным и правильным. Хотя я и ослушалась, написав тебе, позволь мне услышать о твоем послушании в Киркби. С любовью к вам Ада и я.

PIP39

Из Киркби она снова написала ему письмо, с юмором и нежностью, сообщив, что ее родители с нетерпением ждут встречи с ним. В тот же день она написала Августе (которая все еще была с Байроном) письмо с рекомендацией леди Милбэнк разбавить лауданум (опиум) Байрона на три четверти водой.

Постепенно, а затем и полностью, Аннабелла рассказала родителям, как, по ее мнению, Байрон с ней обращался. Потрясенные, они настаивали на ее полном разрыве с мужем. Леди Милбэнк поспешила в Лондон, чтобы проконсультироваться с медицинским экспертом, наблюдавшим за поведением Байрона; если ей удастся установить, что Байрон невменяем, брак может быть аннулирован без согласия Байрона. Эксперт сообщил, что не видел признаков безумия у поэта, но слышал о некоторых невротических вспышках, например, когда Байрона охватил судорожный припадок во время его энтузиазма по поводу актерской игры Эдмунда Кина. Аннабелла послала матери предостережение не впутывать в это дело Августу Ли, поскольку Августа была для меня «самым верным другом». Я очень боюсь, что многие могут счесть ее причиной разлуки, и это было бы жестокой несправедливостью».40

2 февраля 1816 года отец Аннабеллы, сэр Ральф Милбэнк, направил Байрону предложение о мирном расставании. Поэт вежливо ответил, что не видит причин, по которым жена, еще недавно посылавшая ему слова любви, должна была так резко изменить свое мнение. Он написал Аннабелле, спрашивая, добровольно ли она согласилась на поступок отца. Его письмо повергло ее в «страдание и муки», но родители не позволили ей ответить. Августа добавила свой призыв пересмотреть решение, на что Аннабелла ответила: «Я лишь напомню лорду Байрону о его явном непреодолимом отвращении к супружеской жизни, а также о желании и решимости, которые он выражал с самого ее начала, освободиться от этого рабства, считая его совершенно невыносимым».41

12 февраля Хобхауз отправился на встречу с Байроном. По дороге он услышал некоторые сплетни, циркулировавшие в лондонских светских и литературных кругах и намекавшие на то, что Байрон был жесток и неверен своей жене. Некоторые записи из дневника Хобхауса за этот день:

Видел миссис Л[иг] и Джорджа Б[ирона], кузена поэта, и узнал от них то, что, боюсь, является истинной правдой, что Б. был виновен в очень большой тирании, жестокости, обидах, пренебрежении и даже в настоящих преступлениях, например, сказал жене, что живет с другой женщиной… запирал двери, показывал пистолеты… во всем, в чем она [леди Байрон], кажется, считает его виновным, но они оправдывают его — как? говоря, что он безумен….. В то время как я слушал эти вещи, миссис Л. вышла и принесла весть о том, что ее брат горько плачет в своей спальне — бедный, бедный парень…..

Теперь я счел своим долгом сказать Байрону, что изменил свое мнение….. Когда я рассказал ему, что слышал на улицах в тот день, он был поражен — он слышал, что его обвиняют в жестокости, пьянстве и неверности. Я заставил его признать многое из того, что мне сказали утром, он был страшно взволнован — сказал, что разорен и вышибет себе мозги….. Иногда говорит: «И все же она любила меня когда-то», а в другое время — что рад избавиться от такой женщины — сказал, что если я уеду за границу, то он сразу же расстанется.42

Примерно в это время Байрон получил счет на две тысячи фунтов за карету, которую он купил для себя и своей жены. Он не мог погасить долг, и у него оставалось всего сто пятьдесят; тем не менее, со свойственной ему безрассудной щедростью, около 16 февраля 1816 года он послал Кольриджу сто фунтов.

22 февраля Аннабелла приехала в Лондон и рассказала доктору Стивену Лашингтону о том, что, по его мнению, разрыв отношений необходим. На той же неделе общественные сплетни упомянули миссис Ли и обвинили Байрона в содомии. Он понимал, что любой дальнейший отказ от спокойного расставания повлечет за собой судебный процесс, в результате которого Августа будет безвозвратно погублена. 9 марта он дал свое согласие и предложил отказаться от всех прав на состояние жены, которое приносило супругам тысячу фунтов в год; она согласилась, чтобы половина этой суммы выплачивалась ему ежегодно. Она пообещала публично возобновить дружбу с Августой и сдержала это обещание. Она не стала добиваться развода.

Вскоре после разлуки он сочинил стихотворение — «Прощай, и если навсегда, / Все равно прощай» — и послал его ей. Группа его друзей — Хобхауз, Скроп Дэвис, Ли Хант, Сэмюэл Роджерс, лорд Холланд, Бенджамин Констант — пришли к нему в комнату, чтобы заставить его забыть о крахе брака. В одиночестве и без приглашения падчерица Годвина Клэр Клэрмонт принесла ему весть о восхищении от поэта-соперника Перси Шелли и предложила свою персону в качестве бальзама на его раны. Он принял ее предложение, открыв долгую череду новых огорчений. 25 апреля 1816 года с тремя слугами и личным врачом он отплыл в Остенде, чтобы никогда больше не увидеть Англию.

V. ЮНОСТЬ ШЕЛЛИ: 1792–1811 ГГ

Перси похвалил своего деда, сэра Байше Шелли, за то, что тот «очень хорошо вел себя с тремя женами»; более того, «он законченный атеист и строит все свои надежды на уничтожении».43 Свое необычное «христианское» имя сэр Бисс взял из девичьей фамилии своей бабушки. У него была длинная родословная, которую он (как и Байрон) прослеживал до Нормандского завоевания; в этой выдающейся линии один Шелли был повешен за поддержку Ричарда II, другой — за заговор с целью убийства Елизаветы I. Сэр Байше сбежал со своей второй женой, похоронил ее и сбежал с третьей, которая происходила от сэра Филипа Сидни. Ее состояние приумножило состояние мужа и помогло ему получить баронетство в 1806 году. Он дожил до восьмидесяти трех лет, что очень раздражало его детей. Старшим из них был Тимоти Шелли, который прошел через Оксфорд и попал в парламент, где голосовал за умеренно либеральную линию вигов. В 1791 году он женился на Элизабет Пилфолд, женщине большой красоты, вспыльчивого характера и некоторого агностицизма,44 Все это проявилось в ее старшем сыне.

Перси Биш Шелли родился 4 августа 1792 года в семейном поместье, известном как Филд Плейс, — просторном доме и усадьбе неподалеку от Хоршема в Сассексе. Позже родились четыре сестры, а еще позже — брат. Перси воспитывался в тесном общении со своими сестрами; возможно, он перенял от них некоторые привычки нежности, возбудимости и воображения; к старшей из них он питал сильную привязанность.

В Итоне он испытывал муки оскорбленной гордости из-за пижонства. Он избегал большинства видов спорта, кроме гребли; к несчастью, он так и не научился плавать. Он быстро освоил латынь и превратил хулиганов в друзей, помогая им с уроками. Среди его внеклассного чтения было много таинственных и страшных историй, но также он наслаждался материализмом «De rerum natura» Лукреция, научностью «Естественной истории» Плиния, оптимизмом «Эскиза таблицы прогресса человеческого разума» Кондорсе и философским анархизмом «Исследования о политической справедливости» Годвина. Эта книга, писал он позже, «открыла мой ум для свежих и более широких взглядов; она существенно повлияла на мой характер; я стал после ее прочтения более мудрым и лучшим человеком. Я понял, что у меня есть обязанности, которые я должен выполнять».45

Во время каникул он в шестнадцатилетнем возрасте влюбился в кузину Гарриет Гроув, которая часто посещала Филд-Плейс. Между ними завязалась переписка, пыл которой в 1809 году привел их к взаимным обещаниям вечной верности. Но он признался ей в своих сомнениях относительно Бога; она показала его агностическое письмо своему отцу, который посоветовал ей отпустить Перси в плавание. Когда в январе 1811 года Харриет отдалась Уильяму Хейлеру, Шелли написал своему другу Томасу Джефферсону Хоггу письмо, достойное самых диких героев Байрона: «Она больше не моя, она отвращается от меня как деист, как то, чем она была раньше. О! Христианство, когда я прощаю это последнее, самое жестокое из твоих гонений, пусть Бог (если он есть) взорвет меня!..Разве самоубийство — это плохо? Прошлой ночью я спала с заряженным пистолетом и ядом, но не умерла».46

Тем временем (1810) он перешел из Итона в Университетский колледж Оксфорда. Он избегал его, за исключением пары ознакомительных ночей,47 сексуального разгула, который казался большинству студентов необходимым курсом к мужественности. Время от времени он слушал лекции донов, которые на шаг опережали его в латыни и греческом; вскоре он уже сочинял латинские стихи и никогда не забывал Эсхила. Его покои были захламлены разбросанными книгами и рукописями, а также абракадаброй любительской науки; во время одного эксперимента он чуть не взорвал свою комнату. Он верил, что наука переделает мир и человека. Он не интересовался историей, поверив на слово Вольтеру и Гиббону, что это в основном запись преступлений и глупостей человечества; тем не менее он с увлечением читал этих двух скептиков. Ему казалось, что у Лукреция и философов он нашел ответ на загадку Вселенной: это хореография атомов, следующих необходимым законам. Затем он открыл для себя Спинозу и истолковал его как монистического дуалиста, который рассматривал материю и разум как два аспекта одной божественной субстанции — нечто вроде разума во всей материи и нечто вроде материи, одевающей весь разум.

Он страстно любил читать. Его одноклассник Хогг описывал его как «имеющего книгу в руках в любое время; читающего… за столом, в постели, и особенно во время прогулки… не только в Оксфорде… на Хай-стрит, но и на самых людных улицах Лондона….. Я никогда не видел глаз, которые поглощали бы страницы с большей жадностью».48 Еда казалась ему пустой тратой времени, если она не сопровождалась чтением; и лучше всего была самая простая пища, хотя бы потому, что она меньше всего отвлекала от переваривания идей. Он еще не был вегетарианцем, но хлеб в одном кармане и изюм в другом казались ему вполне сбалансированной пищей. Однако он был сладкоежкой, смаковал мед на пряниках и любил украшать питьевую воду вином.49

В дни учебы в Оксфорде он предстает перед нами как высокий, стройный, сутулый комок нервов, теорий и аргументов; небрежно одетый и причесанный; без воротника рубашки и с распахнутым горлом; лицо почти по-женски светлое; глаза блестящие, но беспокойные; манеры неловкие, но учтивые. У него был организм поэта, чувствительный всеми нервными окончаниями, горячий от несдерживаемых чувств, восприимчивый к хаосу идей, но аллергичный к истории. У него был моральный кодекс поэта, естественно, подчеркивающий свободу личности и подозрительный к социальным ограничениям. Замечательными, по словам Хогга, были ночи в комнате Шелли, когда они читали друг другу стихи и философию, разрушали законы и вероучения, обменивались уверениями до двух часов ночи и сходились в одном — что Бога нет.

На эту тему молодые бунтари придумали коллаборацию, которую озаглавили «Необходимость атеизма». В то время этот термин был запрещен в вежливом обществе; джентльмены-скептики называли себя деистами и уважительно говорили о Боге как о непознаваемом духе, присущем природе как ее жизнь и разум. Сам Шелли впоследствии придет к такому мнению; но в смелой и нерасчетливой юности авторы предпочитали называть себя атеистами — как вызов табу и призыв к вниманию. Аргумент эссе заключался в том, что ни наши органы чувств, ни разум, ни история не раскрывают Бога. Органы чувств обнаруживают лишь материю, движущуюся по закону. Разум отвергает идею творца, создавшего вселенную из ничего. История не дает ни одного примера божественного действия или появления на земле божественной личности. Авторы не подписали свои имена, но на титульном листе приписали: «По недостатку доказательств, Атеист».

В газете «Oxford University and City Herald» за 9 февраля 1811 года была опубликована реклама памфлета. Она появилась 13 февраля, и Шелли сразу же разместил ее копии в витрине или на прилавке оксфордской книжной лавки. Преподобный Джон Уокер, член Нью-колледжа, увидел эту выставку и призвал книготорговца уничтожить все имеющиеся у него экземпляры; так и было сделано. Тем временем Шелли разослал копии многим епископам и нескольким университетским сановникам.50 Один из них принес памфлет магистру и стипендиатам Университетского колледжа. Те призвали Шелли предстать перед ними 25 марта. Он пришел, ему показали памфлет и спросили, является ли он его автором. Он отказался отвечать и выступил с призывом к свободе мысли и прессы. Ему было велено покинуть Оксфорд к следующему утру. Услышав об этом, Хогг признал себя соавтором и попросил о равном наказании; оно было удовлетворено. После обеда в колледже появилось объявление о том, что Шелли и Хогг исключаются «за непорядочность, выразившуюся в отказе отвечать на некоторые поставленные перед ними вопросы». В частном порядке хозяин отправил Шелли сообщение, что если ему будет трудно уехать в столь короткий срок, то просьба об отсрочке на несколько дней будет удовлетворена. Послание было проигнорировано. 26 марта Шелли и Хогг гордо выехали на верхней площадке вагона в Лондон.

VI. ПОБЕГ I: ШЕЛЛИ, 1811–12 ГГ

Они сняли комнату на Поланд-стрит, 15. Отец Шелли, приехавший в город на сессию парламента, пришел к ним и призвал отказаться от своих взглядов. Найдя Шелли непоколебимым, он велел ему отбросить Хогга как дурное влияние, вернуться в семейный дом и остаться там «под началом такого джентльмена, которого я назначу, и выполнять его указания и распоряжения». Шелли отказался. Отец уехал в гневе и отчаянии. Он признавал способности Шелли и надеялся, что тот займет почетное место в парламенте. Хогг уехал в Йорк изучать право. Вскоре средства Шелли закончились. Его сестры, которые в то время учились в школе миссис Феннинг в лондонском районе Клэпхэм, присылали ему свои карманные деньги. В мае его отец сдался и согласился выделять ему 200 фунтов стерлингов в год.

Среди сокурсниц его сестер в Клэпхэме была шестнадцатилетняя Гарриет Уэстбрук, дочь преуспевающего владельца таверны на Гросвенор-сквер. Когда она познакомилась с Перси, то была потрясена его родословной, беглостью языка, широтой его исследований и увлекательной девиантностью его взглядов. Вскоре она согласилась с тем, что Бог мертв, а законы — ненужная помеха. Она с нежным трепетом читала тексты мятежников, которые он ей одалживал, и переведенную классику, открывающую удивительную цивилизацию, которая никогда не слышала о Христе. Она пригласила его к себе домой. «Большую часть времени я провожу у мисс Уэстбрук», — писал Шелли Хоггу в мае 1811 года. Она читает «Философский словарь» Вольтера».51 Когда ее школьные товарищи узнали, что ее странная подруга — атеистка, они объявили ей бойкот, как уже пахнущей адом. Когда ее поймали с письмом от него, она была исключена.

В начале августа Шелли сообщила Хоггу: «Ее отец преследует ее самым ужасным образом, пытаясь заставить ее ходить в школу. Она спросила моего совета; ответ был — сопротивление, в то самое время, когда я тщетно пытался переубедить мистера Уэстбрука! И в результате моего совета она бросилась под мою защиту».52 Позже он вспоминал о результате: «Она явно привязалась ко мне и боялась, что я не отвечу на ее привязанность….. Невозможно было удержаться от того, чтобы не затронуть ее; я пообещал соединить свою судьбу с ее судьбой».53 По-видимому, он предложил союз свободной любви, она отказалась; он предложил брак, она согласилась. Ее отец не дал согласия. 25 августа пара сбежала, доехала на карете до Эдинбурга и там обвенчалась по обрядам шотландской церкви (28 августа 1811 года). Ее отец смирился со свершившимся фактом и назначил ей ренту в двести фунтов. Ее старшая сестра Элиза переехала жить к ней в Йорк и (Шелли признавался, что плохо разбирается в практических делах) взяла на себя управление средствами новой семьи. «Элиза, — сообщал он, — хранит наш общий запас денег, для надежности, в какой-нибудь дырке или уголке своего платья», и «раздает их по мере надобности».54 Шелли был не совсем доволен тем, что Элиза властвует над ним, но утешался покорностью Гарриет. «Моя жена, — писал он позже Годвину, — партнер моих мыслей и чувств».55

Гарриет и Элиза с Хоггом остались в Йорке, а Шелли отправился в Лондон, чтобы успокоить отца. Мистер Шелли прекратил выплачивать ему пособие, узнав о побеге; теперь он возобновил его, но запретил сыну когда-либо появляться в семейном доме. Вернувшись в Йорк, Шелли обнаружил, что его близкий друг Хогг пытался соблазнить Гарриет. Она ничего не сказала об этом мужу, но Хогг признался, был прощен и уехал. В ноябре троица отправилась в Кесвик, где Шелли познакомился с Саути. «Вот, — писал Саути (4 января 1812 года), — человек, который действует на меня так, как действовал бы мой собственный призрак. Он такой же, каким был я в 1794 году….. Я сказал ему, что вся разница между нами в том, что ему девятнадцать, а мне тридцать семь».56 Шелли нашел Саути приветливым и щедрым и с удовольствием читал стихи старшего. Через несколько дней он написал: «Я уже не думаю о Саути так высоко, как раньше. Надо признаться, что когда видишь его в кругу семьи… он предстает в самом приятном свете….. Как он испорчен миром, загрязнен обычаями; у меня разрывается сердце, когда я думаю, каким он мог бы быть».57

Он нашел успокоение в чтении «Политической справедливости» Годвина. Когда он узнал, что этот некогда знаменитый философ теперь живет в бедности и безвестности, он написал ему письмо с выражением поклонения:

Я занесла ваше имя в список почетных погибших. Я сожалел, что слава вашего существа покинула эту землю. Это не так. Вы все еще живы и, как я твердо уверен, заботитесь о благополучии человечества. Я только вступил на сцену человеческой деятельности, но мои чувства и мои рассуждения соответствуют вашим….. Я молод; я горячо люблю философию и истину….. Когда я приеду в Лондон, я разыщу вас. Я убежден, что мог бы предстать перед вами в таких выражениях, чтобы не показаться недостойным вашей дружбы….

До свидания. Я буду с нетерпением ждать вашего ответа.58

Ответ Годвина утерян, но мы можем судить о его характере по его письму от марта 1812 года: «Насколько я могу проникнуть в ваш характер, он представляется мне необыкновенным собранием прекрасных качеств, не лишенных, однако, существенных недостатков. Недостатки эти проистекают и всегда проистекали главным образом из того, что вы еще очень молоды и что в некоторых существенных отношениях вы недостаточно осознаете, что вы таковы». Он посоветовал Шелли не публиковать все излияния, а если он что-то опубликует, то не ставить под этим свое имя. «Жизнь человека, который так поступает [публикует и подписывает], будет состоять из сплошных опровержений».59

Шелли уже практиковал сдержанность, храня в рукописи или в некоторых частных печатных копиях свое первое важное сочинение — «Королева Мэб». «Оно было написано мной в восемнадцать лет — смею сказать, в достаточно буйном духе, — но… не предназначалось для публикации».60 В 1810 году он все еще был увлечен французскими философами; он предпослал поэме гневный девиз Вольтера «Écrasez l'infâme!» и позаимствовал многие идеи из книги Вольнея «Руины, или Размышления о революции империй» (1791).

В начале поэмы дева Ианта спит. Во сне к ней спускается с неба королева фей Маб, уносит ее к звездам и просит с этой точки зрения рассмотреть прошлое, настоящее и будущее земли. Перед ней проходит череда империй — Египет, Пальмира, Иудея, Греция, Рим… Переходя в настоящее, королева представляет себе короля (очевидно, принца-регента), который «раб даже самых низменных аппетитов»;61 Она удивляется, что ни один из несчастных, которые голодают, пока он пирует, «не поднимает руку, чтобы свергнуть его с трона»; и она добавляет ставший знаменитым приговор:

Мужчина

Добродетельная душа не приказывает и не повинуется.

Власть, подобная опустошающей язве,

Загрязняет все, к чему прикасается.62

Королева также не любит торговлю и Адама Смита: «гармония и счастье человека уступают богатству наций»; «все продается, даже любовь».63 Она изображает сожжение атеиста; это пугает Ианту; королева успокаивает ее, заверяя: «Бога нет».64 Входит Ахасер, бродячий еврей, и ругает Бога Бытия за то, что Он наказывает миллиарды мужчин, женщин и детей на протяжении тысячелетий за непонятный грех одной женщины.65 (Байрон, возможно, нашел здесь предложения для своего «Каина»; Шелли послал ему частную печатную копию). Наконец королева рисует радужное будущее: любовь, не связанная законом, тюрьмы пустые и ненужные, проституция исчезла, смерть без боли. Затем она велит Янте вернуться на землю, проповедовать Евангелие всеобщей любви и неустрашимо верить в ее победу. Янта просыпается. — Это сильное стихотворение, несмотря на его юношеские мысли и иногда напыщенный стиль; в любом случае, это замечательное произведение для восемнадцатилетнего юноши. Когда в 1821 году без согласия поэта была опубликована «Королева Мэб», радикалы Англии приняли ее как свою заветную мечту. В течение двадцати лет пиратскими фирмами было выпущено четырнадцать изданий.66

После пребывания (февраль-март 1812 года) в Ирландии, где он с героической беспристрастностью работал как на католические, так и на пролетарские цели, Шелли и Гарриет отправились в Уэльс. Угнетенные тамошней нищетой, они отправились в Лондон, чтобы собрать средства для валлийских благотворительных организаций. Он воспользовался этой возможностью, чтобы засвидетельствовать свое почтение Годвину, который был так доволен им, что обе семьи часто принимали друг друга. После коротких ответных визитов в Ирландию и Уэльс молодая пара поселилась в Лондоне. Там, 24 марта 1814 года, чтобы застраховать законность сына и наследника, Шелли и Гарриет вновь обвенчались, теперь уже по обряду Англиканской церкви. За некоторое время до этого, в день ее рождения, он обратился к ней со стихотворным повторением своих клятв:

Гарриет! Пусть смерть расторгнет все смертельные узы;

Но наш не будет смертным!..

Добродетель и любовь! Несгибаемая стойкость,

Свобода, преданность и чистота!

Эту жизнь мой дух посвящает Тебе.67

VII. ПОБЕГ II: ШЕЛЛИ, 1812–16 ГГ

Во время всех своих странствий Шелли, кажется, никогда не думал о том, чтобы зарабатывать себе на жизнь. Возможно, он разделял мнение Вордсворта о том, что преданный поэт должен быть освобожден от трудов и забот, которые могут заглушить поэзию, живущую в его крови. Он не видел противоречия между своей пропагандой равных прав в республике и попытками получить свою долю богатства, завещанного дедом отцу. Он пополнял отцовскую ренту, продавая «пост-обиды» ростовщикам; так, в 1813 году он заложил две тысячи фунтов из ожидаемого наследства в обмен на шестьсот в руки.

Возможно, ростовщиков воодушевляли его хрупкое телосложение и постоянные болезни. Постоянные боли в левом боку (по словам его второй жены) «довели его нервы до такой степени чувствительности, что его взгляды на жизнь стали отличаться от взглядов человека, наслаждающегося здоровыми ощущениями». Совершенно мягкий и терпеливый в обращении, он страдал от сильной раздражительности, или, скорее, возбуждения, и его стойкость почти всегда была на пределе».68

Он решил, что сможет облегчить свои боли с помощью вегетарианской диеты. Эту надежду подтвердили эксперименты, описанные в книге Джона Ньютона «Возвращение к природе, или Защита вегетарианского режима» (1811). К 1812 году он и Гарриет стали убежденными вегетарианцами. К 1813 году он с таким энтузиазмом относился к тому, что она называла «пифагорейской системой».69 что вставил в свои заметки к «Королеве Маб» обращение ко всем и каждому:

Всем, что свято в наших надеждах на род человеческий, я призываю тех, кто любит счастье и истину, дать честное испытание растительной системе!.. Нет ни одной болезни, телесной или душевной, которую не смягчило бы безошибочно принятие растительной диеты и чистой воды, где бы ни был опробован эксперимент. Слабость постепенно превращается в силу, болезнь — в здоровье».70

В книге Vindication of Natural Diet (1813) он объяснил злые побуждения человека и большинство войн мясной диетой и призвал вернуться от торговли и промышленности к сельскому хозяйству:

При естественной системе питания нам не потребуются ни специи из Индии, ни вина из Португалии, Испании, Франции или Мадейры….. Дух нации, которая должна взять на себя инициативу в этой великой реформы, незаметно станет сельскохозяйственной; торговля, со всеми ее пороками, эгоизм, и коррупция, постепенно снизится; более естественные привычки будут производить более мягкие нравы.71

Странное стечение обстоятельств привело его вегетарианство к разрыву первого брака. Благодаря своему восхищению Джоном Ньютоном он познакомился с невесткой Ньютона, миссис Джон Бойнтон, вегетарианкой, республиканкой, очаровательной, несмотря на седые волосы, и способной вести образованную беседу на двух языках. В июне 1813 года Гарриет родила прелестную дочь, которую Шелли назвал Иантой; тем же летом он вместе с ними и сестрой Элизой переехал в Брэкнелл, приятное местечко в тридцати милях от Лондона. Вскоре после этого миссис Бойнтон сняла там дом и собрала вокруг себя кружок французских эмигрантов и английских радикалов, чьи взгляды на правительство и диету пришлись Шелли по душе. Все чаще он оставлял Гарриет и Ианту с Элизой и уезжал, чтобы насладиться обществом миссис Бойнтон, ее друзей и замужней дочери.

На его отношения с женой упало несколько теней. Похоже, он чувствовал определенную задержку в ее интеллектуальном развитии: она была все больше поглощена своим ребенком и не обращала внимания на политику, но при этом у нее появилась любовь к светским удовольствиям и изысканной одежде; отчасти ради нее он купил дорогую карету. В этот критический момент (26 мая 1813 года) он получил от отца уведомление, что если он не откажется от своего атеизма и не извинится перед хозяином своего колледжа в Оксфорде, то он лишит его наследства и прекратит всякую финансовую помощь. Рассчитывая на значительное наследство по достижении совершеннолетия (4 августа 1813 года), Шелли наделал долгов, которые заложили его будущее. Гарриет и Элиза запаниковали и, очевидно, задумались, не стоит ли Париж мессы. Шелли отказался отречься и продолжал посещать званые вечера миссис Бойнтон. Годвин прислал сообщение, что ему грозит арест со стороны кредиторов, и намекнул, что будет рад помощи. В июне 1814 года Гарриет вместе с ребенком переехала в Бат, очевидно, рассчитывая, что муж вскоре присоединится к ней. Шелли отправился в Лондон, снял комнату на Флит-стрит, пытался собрать деньги для Годвина и почти ежедневно обедал в доме философа на Скиннер-стрит. Там он познакомился с Мэри Годвин.

Она была тем самым ребенком, при рождении которого семнадцать лет назад погибла одаренная, но несчастная защитница прав женщины. Свежая юность Мэри, ее живой ум, бледное и задумчивое лицо, ее неприкрытое восхищение Шелли были слишком велики для поэта, которому еще не исполнился двадцать один год. И снова жалость смешалась с желанием. Он часто слышал о Мэри Уолстонкрафт и ее замечательной книге; здесь была ее дочь, которая, несчастная под властью суровой мачехи, часто уходила посидеть в одиночестве у могилы матери. Шелли чувствовал, что она, с ее двойным наследием чувствительности и интеллекта, была более тонкого ума и духа, чем Гарриет. Через неделю его охватила такая страсть, какой он, кажется, еще никогда не испытывал. 6 июля он попросил у Годвина руки его дочери. Изумленный философ осудил своего аколита как «развратника», запретил ему появляться в доме и отдал Мэри под опеку мачехи.72

Вскоре после этого Томас Лав Пикок нашел поэта почти в бреду в его комнате на Флит-стрит. «Ничто из того, что я когда-либо читал, ни в рассказах, ни в истории, не могло бы представить более яркий образ внезапной, бурной, непреодолимой… страсти, чем та, под воздействием которой я застал его, когда по его просьбе я приехал из деревни, чтобы зайти к нему….. Его глаза налились кровью, волосы и одежда были в беспорядке. Он взял бутылку лауданума и сказал: «Я никогда не расстаюсь с этим».73

Несмотря на все препятствия, Шелли договорился о встрече с Мэри на могиле ее матери. Он подавил ее сопротивление, рассказав, что Харриет изменила ему с неким мистером Райаном.74 Некоторое время он продолжал отрицать законность ребенка, которого носила Харриет (позже он заявил, что это его собственный ребенок). Она отвергла его обвинение, и друзья Шелли — Пикок, Хогг, Трелони и его издатель Хукхэм — поддержали ее; позже Годвин отверг это обвинение.75

Шелли написал Гарриет (все еще в Бате) и попросил ее приехать в Лондон. Она приехала (14 июля 1814 года) и была принята в доме своего отца. Поэт навестил ее там и нашел тревожно больной. Он умолял ее дать ему разлуку, но она отказалась. Вернувшись в свою комнату, он написал ей суматошное письмо, в котором предполагал некое соглашение:

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ:

Как бы я ни был измотан нашей беседой и уверен, что увижу вас завтра, в 12 часов, я не могу удержаться от письма к вам.

Ваши заверения делают меня спокойнее и счастливее….

За это, дорогая Гарриет, я благодарю тебя от всей души. Это, пожалуй, самое большое из многих благословений, которые я получил и еще получу от ваших рук. Я ненавидел сам свет дня и смотрел на свое существование с глубоким и непередаваемым отвращением. Я жил надеждой на утешение и счастье от вас и не обманулся.

Я повторяю (поверьте, я искренен), что моя привязанность к вам не ослабевает: Мне кажется, что она приобрела еще более глубокий и прочный характер, что теперь она меньше, чем когда-либо, подвержена колебаниям фантазии или каприза. Наша связь не была страстью и порывом. В основе ее лежала дружба, и на этой основе она расширялась и укреплялась. Мне не в укор, что вы никогда не наполняли мое сердце всепоглощающей страстью…..

Разве я не больше, чем друг? О, гораздо больше, чем братом, отцом вашего ребенка, столь дорогого нам обоим….

Если вы захотите оформить кредит у банкиров до того, как я вас увижу, Хукхэм даст вам чеки.

Прощай. Привезите мою милую крошку. Я должна любить ее ради тебя.

С глубочайшей любовью ваш,

P. Б. ШЕЛЛИ.76

Гарриет рассказала о себе в письме от 20 ноября 1814 года, адресованном Кэтрин Ньюджент:

…Мэри была полна решимости соблазнить его….. Она распаляла его воображение, рассказывая о своей матери и каждый день ходя с ним на ее могилу, пока наконец не сказала ему, что умирает от любви к нему….. Почему [спрашивала Мэри] мы не можем жить вместе? Я как его сестра, она как его жена? Он имел глупость поверить, что это возможно, и послал за мной, проживавшей тогда в Бате. Вы можете предположить, как я воспринял это известие. Я пролежал две недели. Я ничего не мог сделать для себя. Он умолял меня жить….. И вот я здесь, мой дорогой друг, жду, когда в этот ужасный мир придет еще один младенец. В следующем месяце я буду заключена в тюрьму. Его не будет рядом со мной.

H. SHELLEY.77

Годвин сообщил некоторые подробности в письме Джону Тейлору от 27 августа 1814 года:

Я был в высшей степени уверен в нем [Шелли]; я знал его восприимчивым к самым благородным чувствам; он был женатым человеком, который счастливо жил со своей женой в течение трех лет….. В воскресенье, 26 июня, он сопровождал Мэри и ее сестру Джейн Клэрмонт к могиле матери Мэри….. Там, похоже, ему пришла в голову нечестивая мысль соблазнить ее, изобразить из себя предателя и бросить жену….. В среду, 6 июля… он имел безумие открыть мне свои планы и просить моего согласия. Я стал его убеждать… и с таким эффектом, что на время он пообещал отказаться от своей развратной любви….. Они оба обманули меня. В ночь на 27-е Мэри и ее сестра Джейн сбежали из моего дома, а на следующее утро я нашел письмо, в котором сообщалось, что они сделали.78

Джейн Клэрмонт была сводной сестрой Мэри, будучи дочерью второй миссис Годвин от предыдущего мужа. Первоначально она носила имя Клара Мэри Джейн, но предпочитала, чтобы ее называли Кларой, и стала Клэр или Клэр. Она родилась 27 апреля 1798 года, сейчас ей было шестнадцать лет, и она вполне осознанно нубильной. Талантливая и щедрая, чувствительная и гордая, она переживала под властью беспокойной и раздражительной матери и отчима, слишком обремененного и разорившегося, чтобы питать к ней любовь. Она обратилась к Мэри и Шелли с просьбой взять ее с собой. Они так и сделали, и 28 июля 1814 года все трое бежали из Лондона в Дувр, а оттуда во Францию.

20 августа паломники добрались до Люцерна. Там Шелли не нашел ни послания для себя, ни денег из Лондона. В его кошельке было всего двадцать восемь фунтов. С грустью он сказал своим товарищам, что должен вернуться в Англию и уладить свои финансовые дела. На лодках и каретах они поспешили на север и 13 сентября 1814 года снова оказались в Лондоне. Следующие двадцать месяцев он провел, скрываясь от кредиторов и собирая новые займы, чтобы прокормить себя, Мэри, Клэр и Годвина, который по-прежнему отказывался видеться с ним, но приветствовал денежные переводы. Тем временем Гарриет родила второго ребенка, Чарльза, Мэри — первого, Уильяма, а Клэр прыгнула в постель Байрона. Наконец умер дед поэта, оставив отцу Шелли, теперь уже сэру Тимоти Шелли, имущество стоимостью восемьдесят тысяч фунтов. Теперь Шелли был законным наследником, но не был признан отцом. Он предложил отказаться от своих прав в обмен на пожизненную ренту в тысячу фунтов; это было согласовано, и Шелли пообещал две сотни в год Гарриет. 4 мая 1816 года он, Мэри, Уильям и Клэр снова отправились в Дувр и Францию. За девять дней до них Байрон «отбросил пыль Англии от своих ног».

VIII. ШВЕЙЦАРСКИЙ ПРАЗДНИК: БАЙРОН И ШЕЛЛИ, 1816 ГОД

Оба поэта независимо друг от друга выбрали Швейцарию своим пристанищем, а Женеву — центром своих действий. Группа Шелли прибыла 15 мая и разместилась в пригородном Сешероне. Байрон и его свита сели в Остенде в роскошную карету, которую он приказал построить за пятьсот фунтов по образцу той, что использовал Наполеон и захватил при Генаппе в качестве трофея при Ватерлоо; в ней была кровать, библиотека и все удобства для обеда. Байрон специально осмотрел землю и остатки битвы; и, вероятно, в Брюсселе в тот же вечер сочинил строфы с 21 по 28, которые станут особенно памятными в Канто III «Паломничества Чайльд Гарольда».

Поздно вечером 25 мая он зарегистрировался в отеле Hotel d'Angleterre, расположенном в миле к северу от центра Женевы. В регистрационной книге ему потребовалось указать свой возраст, и он написал «100». Клер Клермон, которая с нетерпением проверяла прибывших, обнаружила это и послала ему записку, в которой сожалела о его возрасте и предлагала встретиться. 27 мая он столкнулся с Шелли, Мэри и Клэр на лодочной пристани; это была первая встреча поэтов. Байрон прочитал «Королеву Мэб», похвалил ее поэзию, но вежливо умолчал о политике; слишком многого следовало ожидать от двадцатичетырехлетнего юноши, чтобы он понял достоинства аристократии, хотя они могли бы согласиться с удобством наследования. Шелли до самого конца считал Байрона своим превосходством в поэзии.

4 июля он арендовал дом в Монталегре, в двух милях от Женевы, на южном берегу Женевского озера. 7 июля Байрон снял виллу Диодати, в десяти минутах ходьбы от Шелли. Они вместе арендовали небольшую парусную лодку, и обе семьи часто вместе плавали по озеру или проводили вечера за беседами на вилле Диодати. Там, 14 июня, Байрон предложил каждому написать историю о призраке. Они попытались; все признались в неудаче, кроме Мэри, которая в возрасте девятнадцати лет создала один из самых известных романов девятнадцатого века — «Франкенштейн, или Современный Прометей»; он был опубликован в 1818 году с предисловием Шелли. Помимо многих других примечательных особенностей, в нем были поставлены две проблемы, которые до сих пор представляют большой интерес: Может ли наука создать жизнь? И может ли она удержать свои силы от порождения зла, равно как и добра?

Байрон также предложил им с Шелли обогнуть озеро на своей скромной лодке, останавливаясь в исторических местах, особенно в тех, которые стали известны благодаря «Жюли, или Новой Элоизе» Руссо. Шелли согласился, хотя все еще не научился плавать. Они отправились в путь с двумя лодочниками 22 июня и за два дня добрались до Мейери (в Савойе). Там они остановились на том месте, где в романе Сен-Пре, изгнанный из Жюли, якобы написал на скалах ее имя. Возобновив плавание, поэты столкнулись с внезапным штормом; волны то и дело набегали на нос лодки, угрожая ее опрокинуть. Байрон позже вспоминал об этой сцене: «Я снял с себя пальто, заставил его снять свое и взяться за весло, сказав ему, что думаю… что смогу спасти его, если он не будет сопротивляться, когда я возьмусь за него….. Он с величайшим хладнокровием ответил, что у него и в мыслях нет спасаться, что у меня достаточно дел, чтобы спастись самому, и попросил не беспокоить меня».79

Шторм утих, поэты высадились и отдохнули, а на следующее утро посетили Шильон и замок, где Франсуа де Бонневар был заключен в тюрьму (1530–36) герцогом Лозаннским. В Кларенсе — Шелли держал в руках роман Руссо в качестве путеводителя — поэты прошли по земле, запомнившейся им как святилище французского романтизма. 27 июня они причалили в Уши, порту Лозанны; этой ночью Байрон написал «Шильонского узника» и набросал строфы о Руссо в «Чайльд Гарольде». 28 июня поэты посетили лозаннский дом, в котором Гиббон писал «Упадок и падение Римской империи». 1 июля странники вернулись в Монтальер и Диодати. В течение следующих двух недель Байрон писал третье канто «Паломничества Чайльд Гарольда», а Клер Клермон переписывала его для него, осознавая теперь один из немногих счастливых моментов в своей жизни.

Ее судьба была такова, что она принесла с собой несчастье. Ее открытая преданность Байрону породила швейцарские сплетни: мол, оба поэта живут в беспорядочных связях с двумя сестрами. Некоторые мнительные души называли Байрона и Шелли воплощенными дьяволами; а одна английская леди, путешествовавшая по Швейцарии, упала в обморок, когда Байрон появился в салоне мадам де Сталь в Коппете.80 Возможно, сплетники разделяли решимость Байрона прекратить отношения с Клэр. Он попросил Шелли больше не разрешать ей приезжать на виллу Диодати. Клэр, уже на третьем месяце беременности ребенком от Байрона, умоляла разрешить ей еще один визит, но ее отговорили.

24 июля Шелли взял Клэр и Мэри с собой в поездку в Шамони в Савойе. В тот день они потерпели неудачу, а на следующий день преуспели в попытке добраться до Мер-де-Глас. Возвращаясь в Швейцарию, они остановились в монастыре Шартрез в Монтенверсе. Под своей подписью в гостевой книге — раздраженный благочестивыми записями перед своей собственной — он написал по-гречески: «Eimi philanthropos demokratikos t'atheos te» (Я — человеколюбец, демократ и атеист).81 Когда Байрон вскоре после этого остановился на том же месте, он вычеркнул слово «атеос», опасаясь, что оно будет использовано против Шелли в Англии. Так и случилось.82

29 августа Шелли, Мэри и Клэр уехали в Англию. Байрон передал Шелли рукопись «Шильонского узника» и III и IV канты «Чайльд Гарольда» для передачи издателю Джону Мюррею. Сам Шелли, занятый Мэри и Клэр, привез только «Гимн интеллектуальной красоте» и оду «Гора Блан: Lines Written in the Vale of Chamouni [Chamonix]». Эта ода почти так же запутана, как и ледяные ручейки, которые вьются по горным склонам к Мер-де-Глас. Впечатления Шелли были столь многочисленны и разнообразны, что он не мог дать им четкого выражения; и хотя какое-то время он думал о возвышающейся массе как о голосе вордсвортовского Бога Природы, он вернулся к ощущению холодной безбрежности, презрительно молчащей перед всеми человеческими суждениями.

В «Гимне интеллектуальной красоте» также прослеживается влияние Вордсворта, но «предчувствия бессмертия» Шелли вскоре исчезают. Он задается вопросом, почему существует как тьма, так и свет, как зло, так и добро. Он мечтает о том, что человек еще может быть спасен благодаря углублению и расширению эстетического чувства, стремлению к прекрасному в мыслях и делах, а также в плоти и форме:

Я поклялся, что посвящу свои силы

Тебе и тебе — разве я не сдержал клятву?…

…никогда радость не украшала мое чело

Не связывая себя надеждой, что ты освободишь

Вырвать этот мир из мрачного рабства,

Это ты — ужасная прелесть,

Дай то, что не могут выразить эти слова.83

В конце концов попытки Вордсворта, Байрона и Шелли найти доброжелательного друга в природе потерпели крах перед ее спокойным нейтралитетом. Вордсворт капитулировал перед Англиканской церковью, Байрон и Шелли — перед отчаянием.

IX. УПАДОК В ВЕНЕЦИИ: БАЙРОН, 1816–18 ГГ

В сентябре 1816 года Хобхауз приехал из Англии и вместе с Байроном совершил обширное путешествие по Швейцарским Альпам. В октябре они пересекли их в Италии. Их хорошо приняли в Милане; образованные итальянцы почитали Байрона как величайшего из ныне живущих поэтов Англии и ценили его явное неприятие австрийского правления в Ломбардии. Он занял ложу в Ла Скала. Стендаль видел его там и описывал его с восторгом: «Я был поражен его глазами….. Я никогда в жизни не видел ничего более прекрасного и более выразительного. Даже сегодня, если мне приходит в голову мысль о том, какое выражение должен придать гению великий художник, передо мной сразу же возникает эта возвышенная голова….. Я никогда не забуду божественное выражение его лица; это был безмятежный воздух силы и гения».84

Поэт и его друг добрались до Венеции 16 ноября 1816 года. Хобхауз оставил его для спешного осмотра достопримечательностей, а сам вскоре отправился в Рим; Байрон снял жилье в боковой улочке у площади Сан-Марко и сделал любовницей жену своего хозяина, Марианну Сегати. Тем не менее он нашел время закончить «Манфреда» и (в сентябре 1818 года) начать «Дон Жуана», в котором он перешел от мрачной, романтической, самовлюбленной задумчивости к веселой, юмористической, реалистической сатире.

Манфред, конечно же, снова Байрон, теперь замаскированный под меланхоличного мизантропа в готическом замке. Чувствуя «сильное проклятие на своей душе» и размышляя о своих грехах, он вызывает ведьм из их альпийских логовищ и просит у них один дар — забвение. Они отвечают, что забвение приходит только со смертью. Он поднимается на Юнгфрау и видит в поваленном молнией сосновом дереве символ самого себя — «попорченный ствол на проклятой скале, которая лишь дает ощущение распада». Он ищет смерти, пытаясь прыгнуть со скалы; охотник останавливает его, приводит в горный домик, предлагает согревающее вино и спрашивает о причине его отчаяния. Манфред, приняв вино за кровь, отвечает словами, которые можно принять за признание в кровосмешении:

Я говорю, это кровь! Чистый теплый поток

Которая текла в жилах моих отцов и наших.

Когда мы были в юности и у нас было сердце,

И любили друг друга так, как не следует любить;

И это было пролито, но все еще поднимается,

Раскрасьте облака, которые закрыли меня от небес.

Он завидует свободной и здоровой жизни охотника.

Опасность, достойная, но без вины виноватая; надежды

Бодрая старость и тихая могила,

С крестом и гирляндой на зеленом дерне,

И любовь внуков твоих для эпитафии;

Я вижу это, а потом заглядываю внутрь.

Это неважно — моя душа уже была опалена.

Он дает охотнику золото и уходит. Используя свою несанкционированную науку, он вызывает Астарту, в которой видит фигуру своей запретной любви. Его обращение к ней с просьбой простить его — «Астарта, возлюбленная моя, говори со мной!» — один из высоких полетов байронической страсти и чувств. Как и главные преступники в стране Луггнаггов, где живет Гулливер, он приговорен к бессмертию и считает это величайшим из возможных наказаний; он умоляет ее, используя ее мистическую силу, даровать ему смерть. Она уступает ему: «Манфртд, завтра закончится твоя земная жизнь». Присутствующая ведьма аплодирует его мужеству: «Он овладел собой и подчинил свою пытку своей воле. Если бы он был одним из нас, он был бы ужасным духом». Мильтоновский Сатана, возможно, оставил здесь один из многих отголосков в произведениях Байрона. — На слова аббата, который на следующий вечер пытается вернуть его к Христу, Манфред отвечает, что уже слишком поздно, и добавляет:

Есть приказ

Из смертных на земле, которые становятся

Старые в молодости и умирающие до наступления среднего возраста,

Без жестокости военной смерти.

И когда Манфред уходит на свое последнее свидание, аббат скорбит:

Это должно было быть благородное создание; он

В ней есть вся энергия, которая могла бы сделать

Хорошая рама из великолепных элементов,

Если бы они были разумно смешаны.

Словно бросая миру вызов, что самые мрачные подозрения в его адрес теперь признаны, Байрон отправил «Манфреда» в Англию, и Мюррей опубликовал его 16 июня 1817 года. Неделю спустя рецензия в одной из лондонских газет призвала покончить со всякой симпатией к Байрону, который «окрасил Манфреда в свои личные черты….. Манфред изгнал себя из общества, и что должно стать основанием для нашего сострадания к изгнаннику? Просто совершение одного из самых отвратительных преступлений. Он совершил инцест!»85

17 апреля 1817 года Байрон покинул Венецию, чтобы провести месяц с Хобхаузом в Риме. Нога помешала ему осмотреть музеи, но он увидел массивные реликвии классического Рима и посетил Помпеи; «Я стою руиной среди руин», — сказал Чайльд Гарольд.86 К 28 мая он вернулся в Венецию.

В декабре ему удалось после долгих испытаний продать аббатство Ньюстед и его земли за 94 500 фунтов стерлингов; он поручил своему лондонскому банкиру Дугласу Киннэрду оплатить все долги поэта и ежегодно высылать ему 3300 фунтов стерлингов из доходов от остатка имущества; в дополнение к этому он теперь был согласен получать оплату за свои стихи. Разбогатев, он купил роскошный дворец Мочениго на Большом канале. Населил его четырнадцатью слугами, двумя обезьянами, двумя мастифами и новой хозяйкой — Маргаритой Когни, гордой женой местного банкира. Он не был моногиничен: он хвастался тем, что в Венеции у него было двести женщин.87 20 января 1817 года он сообщил Киннэрду, что «по вечерам я иногда выхожу в свет и постоянно предаюсь соитию»; а 9 мая 1818 года он написал банкиру: «У меня целый мир блудниц».88 К середине лета он далеко ушел от божественности, описанной Стендалем за два года до этого; он располнел, его волосы поседели, и он выглядел старше своих тридцати лет. Шелли был потрясен, увидев его таким, когда они встретились снова.

X. ШЕЛЛИ ПАТЕР ФАМИЛИАС: 1816–18

8 сентября 1816 года Шелли, Мэри, их ребенок Уильям, его швейцарская няня Элиза Фогги и Клер Клермонт добрались до Англии. Все, кроме Шелли, отправились в Бат; он поспешил в Лондон, ожидая найти там пятьсот фунтов от своего отца. Но их не оказалось, и ему пришлось нарушить обещание отдать триста фунтов своему отчаявшемуся отцу-влюбленному. Годвин пришел в ярость; Шелли сбежал к своему беззаконному приятелю в Бат.

Там 26 сентября и 3 октября Мэри получила нежные письма от своей сводной сестры Фанни Годвин. Фанни родилась во Франции в 1794 году и была «родной» дочерью капитана Имлея и Мэри Уолстонкрафт. Она была удочерена Годвином после его женитьбы на ее матери. Несмотря на его доброту, она была несчастна под невольным присмотром его второй жены, миссис Клэрмонт. Ее письма свидетельствуют о нежной душе, мужественно переносящей несчастья, никого не винящей и робко стремящейся угодить. Мэри относилась к ней по-сестрински, но после того как Мэри и Клэр уехали с Шелли, у Фанни не осталось защиты от мачехи. Когда беглецы вернулись в Англию, их пошатнувшееся финансовое положение не способствовало пополнению их семьи Фанни. 12 октября Шелли принес Мэри и Клэр известие о том, что Фанни уехала в Суонси, уединилась в гостиничном номере и покончила с собой, приняв опиум.

Фурии не сжалились над Шелли. По возвращении в Англию он осведомился о своей жене, с которой все еще был связан законными узами. Он узнал, что она живет с отцом и регулярно получает четыреста фунтов в год. В ноябре он попытался навестить ее, но ему сказали, что она исчезла. 12 декабря 1816 года газета «Таймс» сообщила, что ее тело было найдено за два дня до этого на озере Серпентайн в Гайд-парке.

Стремясь получить опеку над своим потомством от Гарриет — дочерью Иантой и сыном Чарльзом — Шелли поспешил узаконить браком свой союз с Мэри (30 декабря 1816 года). В течение трех месяцев его претензии на детей тянулись в Канцлерском суде. Мэри заверила его, что будет «очень счастлива принять эти дорогие сокровища» — детей Гарриет — под свою опеку. Но отец и сестра Гарриет оспорили притязания Шелли на том основании, что он был ярым атеистом и неверующим в законный брак, бросил свою жену и сбежал с незамужней женщиной; такой человек, по их мнению, вряд ли сможет воспитать детей в духе, пригодном для жизни в Англии. Суд отклонил аргумент из области теологии, но признал другие и вынес решение против Шелли (март, 1817). Однако его выбор приемных родителей был одобрен судом, и он согласился вносить сто двадцать фунтов в год на их содержание.

Пока ее муж вел судебные тяжбы в Лондоне, Мэри присматривала за Клэр Клермонт, которая, будучи всего лишь девятнадцатилетней, родила (12 января 1817 года) дочь, которую в итоге назвали Аллегра. Письма Клэр к Байрону, написанные после отъезда из Швейцарии, остались без ответа, хотя письма Шелли были; мысль о том, что Байрон никогда не признает ребенка, приводила мать в отчаяние. Шелли обратился к Байрону за инструкциями, подчеркнув красоту Аллегры. Байрон согласился принять ребенка и заботиться о нем, если ее привезут к нему. Мэри усложнила ситуацию (сентябрь 1817 года), родив второго ребенка, которого окрестили Кларой Эвериной. Мать и ребенок болели, и вскоре все взрослые согласились, что семье нужны тепло, небо и фрукты Италии. 11 марта 1818 года они переправились во Францию и начали долгий путь в каретах до Милана.

После этого Шелли послал Байрону приглашение навестить Аллегру. Опасаясь, что это может привести к возобновлению связи с Клэр, Байрон отказался; вместо этого он предложил, чтобы ее няня отвезла ребенка в Венецию, и если план усыновления окажется удовлетворительным, мать сможет время от времени навещать Аллегру. Клэр неохотно согласилась. Байрон нашел девочку такой милой и очаровательной, что взял ее к себе во дворец; но Аллегра была так напугана его животными и наложницами, что Байрон вскоре заплатил Ричарду Хоппнеру, британскому консулу, и его жене, чтобы они взяли ребенка в свой дом.

Услышав об этом, Шелли и Клэр (оставив Мэри с детьми в Лукке) отправились в Венецию и нашли Аллегру в достаточно хорошем состоянии. Байрон радушно принял Шелли, прокатил его на гондоле до Лидо и пригласил его с семьей, Клэр и Аллегрой, оставаться сколько угодно на вилле Байрона, I Cappuccini, в Эсте. Мария приехала из Лукки с детьми, но Клара Эверина заболела по дороге и умерла в Венеции (24 сентября 1818 года). 29 октября, после месячного пребывания в I Cappuccini, они попрощались с Аллегрой и отправились на юг, в Рим.

XI. ШЕЛЛИ: ЗЕНИТ, 1819–21

Между приездом в Рим (1819) и воссоединением с Байроном в Пизе (1821) великими событиями в жизни Шелли стали его стихи. Вспышки высокого мастерства были и раньше, как, например, в «Королеве Маб», а затем в «Озимандиасе» (1817) — сонете компактной мысли и поразительной силы. В «Строках, написанных на Эуганских холмах» (1818) нет такой концентрации мысли и чеканности формы, а «Строки, написанные в унынии под Неаполем» (1818) слишком жалки, чтобы вызывать соболезнования; человек не должен носить свои обиды на рукаве. Но вот за три года появились «Прометей, не связанный», «Ода западному ветру», «К жаворонку», «Облако», «Эпипсихидион» и «Адонаис». Мы проходим мимо «Ченчи» (1819), в которой Шелли с некоторым успехом пытался соперничать с Джоном Уэбстером и другими елизаветинско-якобинскими драматургами в мрачной и кровавой истории кровосмешения и убийства.

Роман «Прометей, связанный», согласно предисловию автора, был написан в 1820 году в Риме, в банях Каракаллы. Он бросил вызов елизаветинцам, написав «Ченчи»; теперь он рискнул заглянуть в самую глубь своих амбиций, бросив вызов грекам. В «Прометее связанном» Эсхил показал «Предсказателя» как мятежного титана, прикованного к скале на Кавказе за то, что он открыл человечеству слишком много от древа познания. В утраченной части трилогии, по преданию, Зевс смирился и освободил Прометея от скалы и от орла, который по божественному повелению постоянно клевал печень героя, как сомнение — уверенность бунтаря. В «лирической драме» Шелли (как он ее называл) Зевс предстает в образе дряхлого старого бурбона, жестоко ответственного за несчастья человечества и неправильное поведение земли; Прометей поносит его со всей пылкостью оксфордского студента, созывающего епископов на отпевание бога. Затем титан сожалеет интенсивности своего проклятия: «Я не желаю, чтобы ни одно живое существо страдало от боли».89 Он возвращается к избранной им задаче — нести мудрость и любовь всему человечеству. Дух Земли, ликуя, приветствует его: «Ты больше, чем Бог, будучи мудрым и добрым».90

На протяжении всего первого акта речи терпимы, а лирика сопутствующих духов гремит стихиями, сверкает амброзийными метафорами и скачет на мелодичных рифмах. Но речи, теологические или атеологические, не являются молнией поэзии; оды становятся одиозными, а лирика теряет свою привлекательность, когда обрушивается на читателя сбивающим с толку изобилием; бесконечная красота становится скукой. Слишком многое в поэзии Шелли — это эмоции, запомнившиеся без успокоения. По мере продвижения мы чувствуем в этих стихах какую-то слабость, слишком много чувств на слишком мало поступков; слишком много настроений и линий сердец и цветов («Я как капля росы, которая умирает», — говорит Дух Земли91). Это стиль, который может украсить лирику, но замедляет драму, которая, по своему названию, должна двигаться вместе с действием; «лирическая драма» — это противоречие в терминах.

Напротив, «Ода западному ветру» (1819) будоражит нас на протяжении всего произведения, ведь ее мощное вдохновение сжато до семидесяти строк. Здесь богатство рифм Шелли не успевает приедаться; эмоции не распыляются, а сосредоточены на одной идее — что за зимой нашего недовольства может, как мы надеемся, последовать весна роста. Эта проверенная временем метафора неоднократно встречается у Шелли; она поддерживала его, когда мир его надежд и мечтаний, казалось, рушился перед наступлением опыта. Он молился, чтобы его идеи, как опавшие листья на ветру, сохранились и распространились через «воздушные заклинания его стихов». Они были таковы.

Эта ода, затрагивающая вершины поэзии, была «задумана и написана» (рассказывает Шелли) «в лесу, окаймляющем Арно близ Флоренции, и в день, когда бурный ветер… собирал пары, проливающиеся осенними дождями».92 Почему он покинул Рим? Отчасти потому, что ему нужно было либо уединиться, либо смириться с близостью британских туристов, которые считали его не великим поэтом, а прелюбодейным атеистом. Еще острее они с Мэри переживали смерть своего ребенка Уильяма (7 июня 1819 года), прожившего всего четыре года. Ни один из родителей так и не смог полностью оправиться от потери обоих детей в течение девяти месяцев. Среди каштановых волос Шелли появились седые, хотя ему было всего двадцать семь.

Похоронив Уильяма на английском кладбище в Риме, семья переехала на север, в Ливорно, англицкий Ливорно. Бродя по тамошнему саду, Шелли, как и любой поэт, почувствовал себя уязвленным при виде испуганного полета птиц при его приближении. Одна из них особенно очаровала его своим пением, когда парила. Вернувшись в свою комнату, он сочинил первую форму стихотворения «К жаворонку» с его навевающими задумчивость гекзаметрами. Эти воздушные строфы не обижают своими рифмами, ведь каждая строка согрета чувством и тверда мыслью.

2 октября 1819 года Шелли переехали во Флоренцию, где Мэри родила третьего ребенка, которого вскоре назвали Перси. Во Флоренции Клер Клермонт нашла работу гувернантки и наконец освободила Шелли от своей опеки. 29 октября 1820 года он перевез свою семью в отель Tre Palazzi в Пизе, где с ним произошло, пожалуй, самое странное приключение из всех.

Несмотря на постоянные болезни, он не утратил чувствительности к сексуальному притяжению, и когда ему попалась женщина не только красивая, но и несчастная, двойное влечение захлестнуло его. Эмилия Вивиани была девушкой из высокой семьи, которую против ее воли поместили в монастырь близ Пизы, чтобы сохранить ее девственность, пока ей не подыщут достойного мужа. Шелли, Мэри, а иногда и Клэр ходили к ней, и все были очарованы ее классическими чертами, скромными манерами и доверительной простотой. Поэт идеализировал ее, сделал объектом своих сновидений и изложил некоторые из них в сборнике Epipsychidion («К душе неповторимой»?), который был опубликован под псевдонимом в 1821 году. Несколько удивительных строк:

Я никогда не думал перед смертью увидеть

Таким образом, видение молодости стало совершенным. Эмили,

Я люблю тебя, хотя мир и не знает имени.

Спрячет эту любовь от неоцененного стыда.

Если бы мы были близнецами от одной матери!

Или, что имя, которое мое сердце дало другому.

Это может быть сестринская связь для нее и для тебя,

Слияние двух лучей одной вечности!

Однако одно было законным, а другое — истинным,

Эти имена, хотя и дорогие, не могли рисовать, как положено,

Как же я не укрываюсь от тебя. Ах, я!

Я не твоя: Я — часть тебя.

И так от экстаза к экстазу:

Супруга, сестра! Ангел! Пилот судьбы

Чей путь был так беззвезден! О, слишком поздно

Любимый! О слишком быстро обожаемый мной!

Ведь на полях бессмертия

Мой дух должен был сначала поклониться Тебе,

Божественное присутствие в божественном месте.

Очевидно, что юноша двадцати восьми лет находился в состоянии, благоприятствующем идеализации; наши законы и мораль не могут полностью регулировать наши железы, и если кто-то является гением или поэтом, он должен найти выход и облегчение в действии или искусстве. В данном случае недуг был излечен или искуплен стихотворением, колеблющимся между абсурдом и совершенством:

День настал, и ты полетишь со мной….

В гавани сейчас плавает корабль,

Ветер веет над горами.

чтобы отвезти их на остров в голубом Эгейском море;

Это остров между небом, воздухом, землей и морем,

Прижавшись друг к другу, в ясном спокойствии…

Этот остров и дом принадлежат мне, и я поклялся

Ты — повелительница одиночества.

Там она станет его любовью, а он — ее:

Наши дыхания смешаются, наши груди соединятся,

И наши вены бьются вместе, и наши губы

Красноречивее слов, затмить

Душа, которая горит между ними, и колодцы

Которые кипят в глубине нашего существа,

Фонтаны нашей глубочайшей жизни должны быть

Запутавшись в золотой чистоте Страсти…

Я задыхаюсь, я тону, я дрожу, я умираю!93

Может ли это быть «простым Шелли»? Бедная Мэри, предоставленная своему ребенку Перси и собственным мечтам, некоторое время не замечала этих излияний. Тем временем видение угасло, Эмилия вышла замуж и (по словам Мэри) вела с мужем «дьявольскую жизнь»;94 Шелли раскаялся в своем мелодичном грехе, а Мэри с материнским пониманием выхаживала его опустошенность.

Он пробудился к лучшей поэзии, когда узнал о смерти Китса (23 февраля 1821 года). Возможно, Эндимион ему не очень понравился, но «дикая критика», с которой «Квартальное обозрение» встретило главное произведение Китса, настолько возмутила его, что он призвал их общую Музу вдохнуть в него подходящую треноду. 11 июня он написал своему лондонскому издателю: ««Адонаис» закончена, и вы скоро ее получите. Она мало приспособлена для популярности, но, возможно, является наименее несовершенной из моих композиций».95 В качестве формы он выбрал трудную спенсеровскую строфу, которую Байрон недавно использовал в «Паломничестве Чайльд Гарольда», и работал над реквиемом со всей тщательностью скульптора, высекающего памятник другу; но требования жесткой формы придали некоторым из пятидесяти пяти строф искусственность, которую менее торопливое искусство могло бы скрыть. Тема слишком поспешно предполагает, что Китса убила рецензия, а скорбящий просит, чтобы «проклятие Каина озарило голову того, кто пронзил твою невинную грудь»;96 Но вскрытие Китса показало, что он умер от острого туберкулеза.

В последних строфах Шелли приветствует собственную смерть как благословенное воссоединение с неумирающими мертвецами:

Единый остается, многие меняются и проходят;

Небесный свет вечно сияет, земные тени улетают;

Жизнь, как купол из разноцветного стекла,

Запятнать белое сияние Вечности,

Пока смерть не растопчет его в прах,

Если ты хочешь быть с тем, к чему стремишься!..

Зачем мешкать, зачем отступать, зачем сжиматься, мое Сердце?

Надежды твои угасли; от всех вещей здесь

Они ушли; теперь ты должен уйти!..

Это Адонаис зовет! О, поспешите туда,

Больше не позволяйте жизни разделять то, что смерть может соединить вместе….

Я несусь в темноте, в страхе, вдалеке;

В то же время, проникая сквозь завесу небес,

Душа Адонаиса, подобная звезде,

Маяки из обители, где пребывают Вечные.97

Китс мог бы ответить на это своими незабываемыми строками:

Сейчас, как никогда, кажется, что он богат, чтобы умереть,

Остановиться в полночь без боли,

Пока ты изливаешь свою душу за границей

В таком экстазе!98

XII. ЛЮБОВЬ И РЕВОЛЮЦИЯ: БАЙРОН, 1818–21 ГГ

Шелли сохранил разнообразные воспоминания о Байроне во время их последней встречи — его прекрасные манеры, откровенный разговор, щедрые порывы и его очевидное довольство унизительной распущенностью спутниц и куртизанок. «Итальянки, с которыми он общается, пожалуй, самые презренные из всех, что существуют под луной. Байрон знаком с самым низким сортом этих женщин, с теми, кого его гондольеры подбирают на улицах. Он позволяет отцам и матерям торговаться с ним за своих дочерей….. Но то, что он великий поэт, я думаю, доказывает его обращение к океану».99 Байрон прекрасно осознавал, что отказывается от английских нравов и вкусов; английский кодекс объявил его вне закона, и он отвергнет его в ответ. И все же в 1819 году он сказал другу: «Мне была противна и надоела жизнь, которую я вел в Венеции, и я был рад отвернуться от нее».100 Ему это удалось, благодаря помощи, терпению и преданности Терезы Гуиччоли.

Они впервые встретились во время ее визита из Равенны в Венецию в апреле 1819 года. Ей было девятнадцать лет, она была миниатюрна, красива, тщеславна, получила образование в монастыре, была сердечна и страстна. Ее муж, пятидесятивосьмилетний граф Алессандро Гиччоли, состоял в двух предыдущих браках и часто был погружен в дела. Именно для таких ситуаций существующий моральный кодекс итальянцев высшего класса позволял женщине иметь cavaliere servente — слугу-джентльмена, который всегда был готов восхититься, развлечь или проводить ее, а в награду поцеловать ей руку или что-то большее, если они были осторожны, а муж был занят или устал. Опасность дуэли была невелика, но иногда муж ценил помощь и на время отлучался. Так что графиня не стеснялась привлекать внимание к красивому лицу англичанина, его интригующему разговору и очаровательной хромоте. Или, по ее более поздним словам:

Его благородный и изысканно красивый облик, тон его голоса, манеры, тысяча очарований, окружавших его, делали его настолько непохожим и настолько превосходящим всех, кого я до сих пор видел, что невозможно, чтобы он не произвел на меня глубочайшего впечатления. С того вечера и в течение всего моего последующего пребывания в Венеции мы встречались каждый день.101

Эти дни безрассудного счастья закончились, когда граф увез Терезу обратно в Равенну. Байрон послал ей несколько векселей, как и 22 апреля 1819 года: «Уверяю вас, что вы будете моей последней страстью. До того как я узнал вас, я испытывал интерес ко многим женщинам, но никогда — только к одной. Теперь я люблю вас; для меня нет другой женщины в мире». Насколько нам известно, он сдержал это обещание.

1 июня в своей «тяжелой наполеоновской карете» он отправился из Венеции в Равенну в качестве туриста, ищущего останки Данте. Тереза приветствовала его; граф был любезен; Байрон написал другу: «Здесь много занимаются любовью и мало убивают».102 Ему разрешили отвезти Терезу в Ла Мира (семь миль к югу от Венеции), где у него была вилла; там любовные отношения развивались без помех даже из-за геморроя Терезы.103 Аллегра присоединилась к ним и сделала вечеринку респектабельной. Заглянул Том Мур, получивший от Байрона рукопись «Моей жизни и приключений», которая должна была вызвать такой переполох после смерти автора.

Из Ла Мира Байрон увез Терезу в Венецию, где она жила с ним в его палаццо Мочениго. Там отец вернул ее и, запретив Байрону следовать за ним, увез обратно в Равенну. По прибытии Тереза так убедительно заболела, что граф поспешил послать за ее любовником. Байрон приехал (24 декабря 1819 года) и, после некоторых скитаний, поселился в качестве платного жильца на третьем этаже графского дворца. Он привел с собой в новые покои двух кошек, шесть собак, барсука, сокола, прирученную ворону, обезьяну и лису. Среди этой жизни с разнообразными посвящениями он написал еще «Дон Жуана», несколько риторических и несценичных пьес о венецианских дожах, более презентабельную драму о Сарданапале, а в июле 1821 года — «Каина: A Mystery, которая завершила мерзость его имени в Англии.

В начальной сцене показано, как Адам и Ева, Каин и его сестра-жена Ада, Авель и его сестра-жена Зила готовятся принести жертвы и помолиться Иегове. Каин задает своим родителям вопросы, которые озадачивали Байрона в школьные годы: Зачем Бог придумал смерть? Если Ева съела от древа познания, то почему Бог посадил это запретное дерево на таком видном месте в Эдемском саду и почему стремление к познанию должно считаться грехом? Почему в наказание за скромный поступок Евы Вседержитель определил труд как удел и смерть как судьбу всего живого? Что такое смерть? (Каин остается в мятежной задумчивости, пока остальные занимаются своими делами. Появляется Люцифер (Светоносец), занимает сцену, как у Мильтона, и гордо называет себя одним из тех.

Души, осмелившиеся взглянуть в глаза всемогущему тирану.

Его вечное лицо, и скажи ему, что

Его зло не является добром.

Ада возвращается и умоляет Каина присоединиться к своим родственникам в поле; он пренебрег своей долей дневной работы; она сделала это за него и теперь приглашает его на час любви и отдыха. Люцифер насмехается над ней, описывая любовь как приманку для размножения, и предсказывает века труда, раздоров, страданий и смерти, ожидающие толпы людей, которые будут вести свое существование от ее чрева….. Каин и Авель готовят свои жертвенники; Авель приносит в жертву первого из своего стада; Каин предлагает плоды, но вместо молитвы снова спрашивает, почему Всемогущий допустил зло. Жертвенный агнец Авеля сгорает в ярком пламени, возносящемся к небу; алтарь Каина низвергается разъяренным ветром, который разбрасывает его плоды в пыль. Разъяренный, он пытается разрушить жертвенник Авеля. Авель сопротивляется, Каин наносит ему удар, и Авель умирает. Адам упрекает Еву как первоисточник греха; Ева проклинает Каина; Ада взывает к нему: «Не проклинай его, мать, ибо он мой брат / И мой суженый». Адам велит Каину покинуть их и никогда не возвращаться; Ада сопровождает Каина в изгнании. Поскольку Авель умер бездетным, все человечество (заключает Байрон) — потомство Каина и несет на себе его отпечаток в тайных инстинктах, находящих выход в насилии, убийстве и войне.

Временами «Каин» кажется сочинением наперекор школьнику-атеисту, не читавшему Экклезиаста; и все же временами драма поднимается до почти мильтоновской мощи. Вальтер Скотт, которому была посвящена «Мистерия», высоко оценил ее; как и Гете, на мгновение утративший свою олимпийскую перспективу, сказал: «Ее красота такова, какой мы не увидим во второй раз в мире».104 В Англии ее публикация была встречена яростью критики и ужасом: казалось, здесь появился еще один Каин, но еще более страшный убийца, убивший веру, которая поддерживала тысячу поколений. Мюррей предупредил Байрона, что тот стремительно теряет читателей своих произведений.

Портрет верной Ады Каина — еще одно доказательство нежных элементов в характере Байрона; но его отношение к Аллегре и ее матери свидетельствует о более жестком характере. Некогда счастливое дитя, которому теперь исполнилось четыре года, было опечалено расстоянием, разделявшим ее с обоими родителями; она чувствовала, что Хопперы устали от нее. Байрон послал за ней, чтобы она приехала в Равенну; но вряд ли он мог просить ее жить с ним и его зверинцем во дворце человека, которому становилось все более неудобно с его рогами. После долгих раздумий он определил ее в монастырь в Баньякавалло, в двенадцати милях от Равенны (1 марта 1821 года). Там, как он полагал, у нее будет общение, она не будет мешать ему и получит некоторое образование. То, что оно будет католическим, его не беспокоило; напротив, он считал, что для девочки будет трагедией вырасти без религии в Италии, где каждая женщина даже в своих любовных похождениях была благочестивой католичкой. В конце концов, если нужно быть христианином, лучше пойти до конца, принять апостольский символ веры, мессу и святых и стать католиком. «Это мое желание, — писал он 3 апреля 1821 года, — чтобы Аллегра была римской католичкой, которую я считаю лучшей религией».105 Когда Аллегра будет готова к замужеству, он оформит на нее состояние в четыре тысячи фунтов, и она без труда найдет себе мужа.

Это устраивало Байрона, но когда весть об этом дошла до Клэр Клермонт, она горячо запротестовала и умоляла Шелли вернуть ей ребенка. Шелли взял на себя обязательство отправиться в Равенну и узнать, как обстоят дела у Аллегры. Он прибыл туда 6 августа 1821 года и был радушно принят Байроном. В ответ он написал жене: «Лорд Байрон очень здоров и был рад меня видеть. Он… полностью восстановил свое здоровье и ведет жизнь, совершенно противоположную той, которую он вел в Венеции».106 Байрон сказал ему, что политические условия скоро вынудят его переехать во Флоренцию или Пизу; он возьмет с собой Аллегру, и она будет рядом с матерью. Шелли удовлетворился этим и переключил свое внимание на более важные дела.

Он с ужасом узнал, что няня Аллегры Элиза (которую он уволил со службы в 1821 году) рассказала Хопперам, что у него были тайные сексуальные отношения с матерью Аллегры; что Клэр во Флоренции родила ему ребенка, которого он сразу же поместил в приют для подкидышей; более того, Шелли и Клэр обращались с Мэри постыдно, вплоть до того, что он ее избивал. Изумленный поэт сразу же написал Мэри (7 августа), попросив ее написать Хоппнерам письмо с опровержением этих россказней; Мэри так и сделала, но отправила свое письмо Шелли на одобрение; он показал его Байрону и, видимо, рассчитывал, что тот передаст его Хоппнерам. Шелли был разочарован, узнав, что Байрон знал об этих слухах и, видимо, поверил им. Знаменитая дружба начала остывать, и остыла еще больше, когда Байрон переехал из Равенны в Пизу, оставив Аллегру в ее монастыре.

Эта перемена стала результатом смешения любви и революции. В июле 1820 года отец Терезы, граф Руджеро Гамба, добился от папской курии решения о раздельном проживании с мужем, с регулярной выплатой алиментов от него, при условии, что она будет жить со своими родителями. Она переехала, и Байрон, все еще живший во дворце Гиччоли, стал частым гостем в доме Гамбы. Он был в восторге, узнав, что Гамба и его сын Пьетро были лидерами «Карбонариев», тайной организации, замышлявшей свержение австрийского правления в Северной Италии, папского правления в Средней Италии и правления Бурбонов в Неаполе над «Королевством двух Сицилий» — то есть Южной Италией и Сицилией. Байрон в «Пророчестве Данте» (1819) уже обращался к итальянскому народу с призывом подняться и освободиться от власти Габсбургов и Бурбонов. К 1820 году австрийские шпионы подозревали его в том, что он оплачивал поставки оружия карбонариям, а роялистский плакат, установленный в Равенне, призывал к его убийству.107 24 февраля 1821 года восстание карбонариев провалилось; его лидеры бежали из тех частей Италии, которые находились под австрийским, папским или бурбонским владычеством. Граф Гамба с сыном отправились в Пизу; по совету Байрона Тереза вскоре последовала за ними, и 1 ноября 1821 года Байрон прибыл туда и поселился в Каса Ланфранки на Арно, где Шелли уже снял для него комнаты. Теперь предстояло последнее испытание их дружбы.

XIII. КОНТРАСТЫ

К этому времени оба поэта достигли полноты своего развития. Старшему еще предстояло написать несколько кантов «Дон Жуана»; они настолько горьки в своей враждебности к Англии, что даже галльский вкус может счесть их неумеренными. Видение суда» (октябрь, 1821) также беспощадно сатирично, но предыдущее произведение Саути «Видение суда» (апрель, 1821) вызвало ответную реакцию, когда он назвал Байрона лидером «сатанинской» школы в английской поэзии; Байрон разделался с ним с пылом и мастерством. В этих последних сочинениях он отошел от романтической меланхолии Чайльд Гарольда, в которой он жалел себя, и перешел к более классической позе, когда разум и юмор осуждают всех, но умеренность все еще ускользала от него. Его письма, особенно письма к Мюррею, свидетельствуют о более зрелом настроении, поскольку в них его едкое остроумие сменяется критическим самоанализом, как будто он обнаружил, что скромность открывает дверь к мудрости.

Он скромно относился к своей поэзии. «Я ни в коем случае не ставлю поэзию или поэтов высоко в шкале интеллекта. Это может выглядеть как жеманство, но это мое настоящее мнение….. Я предпочитаю таланты действия — на войне, в сенате или даже в науке — всем рассуждениям этих простых мечтателей».108 Он хвалил Шелли как человека, но считал большую часть его стихов детскими фантазиями. Он хотел, чтобы его ценили как человека, а не как поэта. Он болезненно относился к своей внешности. Он предпочитал ездить верхом, а не ходить пешком, потому что его правая нога отвлекала внимание от красивого лица. В диетическом плане его жизнь представляла собой чередование переедания до ожирения и диеты до истощения; так, в 1806 году при росте пять футов восемь с половиной дюймов он весил 194 фунта, к 1812 году — 137, а к 1818 году — 202. Он гордился своими сексуальными достижениями и посылал математические отчеты о них своим друзьям. Он был человеком эмоциональным, часто терял самообладание или самоконтроль. Его интеллект был блестящим, но неустойчивым; «когда Байрон размышляет, — говорил Гете, — он становится ребенком».109

В религии он начинал как кальвинист; в «Чайльд Гарольде» он со старопротестантской энергией говорит о папстве как о «вавилонской блуднице».110 В двадцатилетнем возрасте он читал философию, любил Спинозу, предпочитал Юма и заявлял: «Я ничего не отрицаю, но во всем сомневаюсь».111 В 1811 году он написал другу-прозелиту: «Я не буду иметь ничего общего с вашим бессмертием»; десять лет спустя он написал: «В бессмертии души, как мне кажется, не может быть никаких сомнений».112 В Италии он сроднился с климатом и людьми и стал думать по-католически; когда звучал Ангелус, он жаждал разделить мир, который, казалось, на мгновение оседал на всех родных душах; «Я часто жалел, что не родился католиком».113 Ближе к концу жизни (1823) он, как и в детстве, говорил о предопределении и Боге.114

Утратив в подростковом возрасте религиозные убеждения и не найдя нравственной опоры в литературе или философии, он не имел точки опоры, с которой можно было бы противостоять будоражившим его ощущениям, эмоциям или желаниям. Его свободный и подвижный интеллект находил убедительные причины для уступки, или же его темперамент не давал разуму времени проявить мудрость социальных ограничений. Очевидно, он обуздал свои гомосексуальные наклонности и удовлетворил их теплыми и верными дружескими отношениями; но он поддался чарам своей сестры; а в «Чайльд Гарольде» он смело рассказал о своей любви к

одна мягкая грудка

Который был связан с ним более прочными узами.

Чем церковь связана с ним.115

Осуждая английское общество за превышение допустимых поблажек или неумение их изящно прикрыть, он объявил войну британскому «лицемерию» и «ханжеству». Он сатирически описывал высшие классы, «состоящие из двух могущественных племен — скуки и скучающих». Он осуждал эксплуатацию труда владельцами фабрик, а иногда призывал к революции:

«Боже, храни короля!» и короли,

Ведь если он этого не сделает, я сомневаюсь, что люди будут жить дольше.

Мне кажется, я слышу птичку, которая поет,

Люди постепенно станут сильнее…

и толпа

Наконец-то всем надоело подражать Job….

Я бы с радостью сказал: «Проклятье».

Если бы я не понял, что революция

Только он один может спасти землю от адского загрязнения.116

Однако, поразмыслив, он не почувствовал влечения к демократии. Он не доверял толпе и боялся, что революция приведет к диктатуре, худшей, чем диктатура короля или парламента. Он видел некоторые достоинства в правлении сословной аристократии и жаждал аристократии очищенной, разумной, обученной и компетентной. Сам он никогда не забывал, что был лордом; он быстро пресекал любые предположения об эгалитарной фамильярности; он знал, что в социальных отношениях дистанция придает очарование взгляду.

Его взгляд на Наполеона менялся по мере развития событий. Пока Бонапарт не короновал себя императором, не вооружился и не окружил себя титулами, Байрон видел в нем отличный компромисс между королями и толпой. Даже с баулами и сомнительными вторжениями в Испанию и Россию Байрон молился за победу Наполеона над континентальными монархиями. Он ругал побежденного императора за то, что тот не покончил с собой вместо того, чтобы отречься от престола; но когда Наполеон вернулся с Эльбы, поэт снова молился за его победу над союзниками. Шесть лет спустя, узнав о смерти Наполеона, он оплакивал его: «Его свержение было для меня ударом по голове. С тех пор мы — рабы глупцов».117

Он представлял собой непонятную смесь недостатков и достоинств. В гневе он мог быть грубым и жестоким; обычно он был вежлив, внимателен и щедр. Он безрассудно одаривал нуждающихся друзей; Роберту Далласу он передал авторские права на тысячу фунтов стерлингов; еще одна тысяча позволила Фрэнсису Ходжсону избежать банкротства. Тереза Гуиччоли, которая видела его почти ежедневно на протяжении четырех лет, на протяжении девятисот страниц описывала его как настоящего ангела.118 Он, в гораздо большей степени, чем Кольридж, был «поврежденным архангелом», носящим в своей плоти недостатки своего наследия, иллюстрируя и искупая их смелостью поведения, обилием стихов и силой бунтарской мысли, которые ошеломили старика Гете, назвавшего его «величайшим [литературным] гением нашего века».119

По сравнению с ним Шелли был «неэффективным ангелом» из исторической фразы. Не совсем неэффективным; кто скажет, что листья, разбросанные заклинанием его стихов, не заложили некоторые из семян, которые выросли в религиозную терпимость, освобождение женщины, победы науки в технике и философии, расширение избирательного права и реформу парламента, которые сделали девятнадцатый год «чудесным веком»?

И он был вполне человеческим ангелом. У него было тело, и он уступал его требованиям по крайней мере в течение двух побегов, не говоря уже об Эмилии Вивиани. Он был худым, страдающим от недугов и постоянных болей в спине. Конечно, он был исключительно чувствителен — даже более, чем Байрон, — к внешним и внутренним раздражителям. Вспомним его письмо к Клер Клермон (16 января 1821 года): «Вы спрашиваете меня, где я нахожу свои удовольствия. Ветер, свет, воздух, запах цветка вызывают у меня бурные эмоции».120

Как и все мы, он особенно любил себя. Он признавался Годвину (28 января 1812 года): «Мой эгоизм кажется неисчерпаемым».121 Взяв Мэри Годвин и попросив свою жену Гарриет стать сестрой, он удовлетворял свои желания, как любой другой смертный, и раскрыл больше себя, объяснив, что Гарриет меньше, чем Мэри, соответствует его философии и идеалам. Он был скромен в отношении своей поэзии, оценивая ее ниже поэзии Байрона. В дружбе он был верен и внимателен до конца. Байрон, сообщая Мюррею о смерти Шелли, писал: «Вы все жестоко ошибались насчет Шелли, который был, без исключения, лучшим и наименее эгоистичным человеком, которого я когда-либо знал. Я никогда не знал ни одного, кто не был бы зверем по сравнению с ним».122 Хогг сообщал, что поэт был непостоянен, забывал о назначенных встречах и обещаниях и легко погружался в медитацию, не обращая внимания на время и место.123 В целом его считали непрактичным, но его нелегко было обмануть в денежных делах, и он не отказался от своих наследственных прав без долгой борьбы.

Он был слишком вспыльчив, чтобы быть вполне рациональным мыслителем, и слишком лишен чувства юмора, чтобы подвергать сомнению свои собственные идеи. Его постоянной приманкой было воображение; реальность казалась ему настолько унылой и грубой по сравнению с мыслимыми улучшениями, что он был склонен укрываться от действительности в Елисейских полях своих бодрствующих снов. Он предлагал покончить с королями, адвокатами и священниками, обратить к вегетарианству мир, все еще находящийся на стадии охоты, и освободить любовь полов от всех пут закона. Он не видел препятствий для всего этого ни в природе человека, ни в его биологическом прошлом. «Шелли верил, — рассказывала его любящая вдова, — что человечеству стоит только захотеть, чтобы не было зла, и его не будет….. Это мнение он поддерживал… с горячим энтузиазмом».124 Он почти не обращал внимания на историю, разве что идеализировал греков, да и там он игнорировал рабов.

Мы склонны преувеличивать простоту Шелли, потому что забываем, что смерть так и не позволила ему повзрослеть. Из-за своего преждевременного конца Байрон и Шелли дошли до нас как поэты-романтики, как сами боги романтического движения в Англии; если бы они дожили до шестидесяти лет, то, вероятно, стали бы консервативными гражданами и, возможно, заняли бы более скромное место в истории, чем заслужили своей ранней романтической смертью.

Действительно, к двадцати восьми годам Шелли уже охладел к респектабельной умеренности. В 1820 году он написал содержательное эссе под названием «Философский взгляд на реформы», которое было опубликовано годом позже. «Поэты и философы, — объявил он, — являются непризнанными законодателями мира»:125 Поэты — потому что они являются голосами воображения, которое, среди множества абсурдов, рождает новые идеи, которые со временем побуждают людей к экспериментам и прогрессу; философы — потому что они привносят в социальные проблемы привычку спокойного разума и перспективу лет. Как Байрон и все гуманные люди того времени, Шелли был возмущен положением фабричных рабочих в Англии и холодными рецептами Мальтуса по контролю над населением, но оставляя заработную плату в зависимости от закона спроса и предложения, то есть от количества безработных, конкурирующих за свободные рабочие места.126 Он осуждал и протестантизм, и католицизм за то, что они не смогли применить дух Христа в отношениях между богатыми и бедными.127 Он предложил ликвидировать путем обложения богатых национальный долг, ежегодные процентные платежи по которому требовали больших налогов с населения.128 Он указал, что рост населения в период с 1689 по 1819 год привел к изменению пропорции избирателей к не избирателям, в результате чего выборы в Парламент достались еще меньшему меньшинству, что практически лишило народ права голоса.129 Он прощал земельную аристократию, как укоренившуюся в законе и времени, и (возможно, с оглядкой на будущих Шелли) одобрял умеренную передачу богатства; но он презирал растущую плутократию промышленников, купцов и финансистов.130 Он отвергал макиавеллиевское освобождение правительств от морали: «Политика разумна только тогда, когда она ведется на принципах морали. По сути, они и есть мораль наций».131 Он призывал к «республике, управляемой одним собранием», но, как и его наставник Годвин, советовал воздержаться от насильственной революции.132 Он защищал Французскую революцию, хвалил Наполеона-консула, отвергал Наполеона-императора, сожалел о поражении французов при Ватерлоо.

Книга Шелли «Защита поэзии», написанная в 1821 году, нашла издателя только в 1840-м. Здесь поэт-изгнанник, опустив философов, превозносит поэтов как «верховных законодателей мира».133 Это утешительное мнение он высказал в предисловии к «Прометею без узды»: «Великие писатели нашего века, как мы имеем основания предполагать, являются спутниками и предвестниками каких-то невообразимых перемен в нашем общественном состоянии или в мнениях, которые его скрепляют. Облако разума разряжает свои накопленные молнии, и равновесие между институтами и мнениями сейчас восстанавливается или вот-вот будет восстановлено».134 Теперь он добавил: «Наш век будет памятным в интеллектуальных достижениях, и мы живем среди таких философов [Кант, Фихте, Гегель, Шеллинг и Годвин] и поэтов [Гете, Шиллер, Вордсворт, Кольридж, Байрон, Шелли], которые превосходят всех, кто появился со времен последней национальной борьбы за гражданскую и религиозную свободу» (1642).135

Напротив, Шелли недооценивал роль, которую наука начинала играть в перестройке идей и институтов. Он предостерегал от того, чтобы научный прогресс, который лишь совершенствует наши инструменты, опережал развитие литературы и философии, которые рассматривают наши цели;136 Так, «беспрепятственное использование расчетливой способности» привело к обогащению немногих умных людей и к концентрации богатства и власти.137

Недовольство Шелли финансами своего второго тестя перекинулось на философию Годвина. Заново открыв для себя Платона (он перевел «Симпозиум» и «Иону»), он перешел от натуралистического к духовному толкованию природы и жизни. Теперь он сомневался во всемогуществе разума и утратил энтузиазм к атеизму. Ближе к тридцати годам он перестал нападать на сверхъестественную религию; теперь он, как и молодой Вордсворт, считал, что природа — это внешняя форма всепроникающей внутренней души. Возможно, существует даже своего рода бессмертие: жизненная сила в человеке переходит после его смерти в другую форму, но никогда не умирает.138

XIV. ПИЗАНСКОЕ КАНТО: 1821–22 ГГ

Когда Байрон добрался до Пизы, он уже почти изжил свою сексуальную историю, за исключением идеализирующих воспоминаний, как в эпизодах с Хайди в «Дон Жуане». В Пизе Тереза Гуиччоли жила с Байроном, но в уменьшающейся близости; большую часть времени он проводил со своими друзьями и друзьями Шелли. Для них он устраивал еженедельные обеды, на которых свободно обсуждались вопросы. Шелли посещал их, вежливо, но твердо отстаивал свою точку зрения в спорах, но ускользал до того, как начиналась сильная пьянка. Тереза пыталась наполнить свою спокойную жизнь содержанием, подружившись с Мэри Шелли и читая историю, чтобы не отставать от интеллектуальных интересов Мэри. Байрон не одобрял занятия Терезы, предпочитая женщин, чей интеллект был скромно подчинен их очарованию.

Он почти забыл Аллегру. Ее мать умоляла Мэри Шелли приехать во Флоренцию, чтобы присоединиться к ней в плане поездки в Равенну, похитить девочку и привезти ее в более здоровый климат и к более широкой жизни. Шелли отказалась это сделать. Затем пришло известие, что 20 апреля 1822 года пятилетняя Аллегра умерла от малярии в своем монастыре. Это событие стало причиной охлаждения дружбы Шелли с Байроном. Ранее этой весной он писал Ли Ханту: «Особые склонности характера лорда Байрона делают близкую и исключительную близость с ним, в которой я нахожусь… непереносимой для меня. В этом, мой лучший друг, я признаюсь и признаюсь тебе».139

Он пытался скрыть свой дискомфорт, поскольку уговорил Байрона пригласить Ханта приехать в Пизу и редактировать новый журнал «Либерал», который Байрон и Шелли планировали запустить в противовес консервативному «Квартальному обозрению». Байрон выслал разорившемуся Ханту двести пятьдесят фунтов; Хант с семьей отплыл из Лондона, надеясь добраться до Ливорно 1 июля 1822 года. Шелли обещал встретиться с ним.

Внешне первые шесть месяцев того рокового года были приятным временем для двух поэтов. Они почти ежедневно ездили вместе верхом и состязались в меткости в пистолетном клубе; Шелли почти сравнялся с Байроном в точности прицеливания. «Мое здоровье, — писал он Пикоку, — лучше; мои заботы легче; и хотя ничто не может излечить от чахотки мой кошелек, он все же тянется как бы к жизни в смерти, очень похожий на своего хозяина, и кажется, подобно кошельку Фортуната, всегда пустым, но никогда полностью не истощенным».140 В январе умерла теща Байрона, оставив ему (несмотря на разрыв с женой) недвижимость, которая приносила ему дополнительно три тысячи фунтов в год. Раскрасневшись, он приказал построить для себя в Ливорно шикарную яхту, назначил шкипером Джона Трелони, назвал ее «Боливар» в честь южноамериканского революционера и пригласил Шелли и его новых друзей Эдварда Уильямса и Томаса Медвина присоединиться к нему и Гамбасам в яхтенной прогулке предстоящим летом. Шелли и Уильямс совместно заказали небольшую парусную лодку длиной восемьдесят четыре фута и шириной восемь фунтов, которая была построена для них за восемьдесят фунтов. Трелони назвал ее «Дон Жуан», а Мэри переименовала в «Ариэль».141

Предвкушая лето, проведенное на лодках, Байрон снял виллу «Дюпюи» недалеко от Ливорно. Шелли и Уильямс арендовали для своих семей дом Casa Magni, расположенный недалеко от Леричи, на берегу залива Специя, примерно в сорока милях к северу от Ливорно. 26 апреля 1822 года Шелли и Уильямс перевезли свои апартаменты в Casa Magni и стали ожидать доставки яхты.

XV. ИММОЛАЦИЯ: ШЕЛЛИ, 1822

Только какой-нибудь поэтический транс мог выбрать для отдыха такое одинокое место или такую дикую природу. Casa Magni был достаточно большим для двух семей, но он был без мебели и приближался к распаду. С трех сторон его окружал лес, а спереди — море, волны которого иногда докатывались до двери. «Шторма и шквалы встретили наше первое прибытие, — вспоминала позже Мэри Шелли, — а туземцы были еще более дикими, чем само место. Если бы мы потерпели крушение на каком-нибудь острове Южных морей, мы вряд ли смогли бы почувствовать себя дальше от цивилизации и комфорта».142

12 мая «Ариэль» прибыл из Генуи. Уильямс, служивший в военно-морском флоте, и Шелли, все еще не умевшая плавать, были в восторге от яхты и провели много дней и вечеров, плавая вдоль побережья. Шелли редко бывал так счастлив и так хорошо себя чувствовал. Иногда к ним присоединялись женщины, но Мэри снова была беременна, часто болела и была несчастна, потому что муж не позволял ей видеть пронзительные письма отца.143

В доме или на корабле Шелли написал свою последнюю поэму, «Триумф жизни», которая оборвалась на 544 строке в результате его последнего путешествия. В ней нет триумфа, ибо она описывает процессию различных человеческих типов, все неудачники и разложившиеся, спешащие к смерти. В строке 82 тень Руссо поднимается, чтобы объяснить глупость цивилизации; он показывает знаменитых деятелей истории — Платона, Цезаря, Константина, Вольтера, Наполеона — пойманных в той же безумной погоне за богатством или властью; и рекомендует, как единственное спасение, возвращение к простой и естественной жизни.

Еще не достигнув тридцати лет, Шелли после мысли о самоубийстве 18 июня 1822 года написал Трелони:

Если вам встретятся ученые, способные приготовить пруссиковую кислоту или эфирное масло горького миндаля, я буду считать большой любезностью, если вы достанете для меня небольшое количество….. Я готов заплатить любую цену за это лекарство….. Мне нет нужды говорить вам, что в настоящее время у меня нет намерения покончить с собой, но, признаюсь, для меня было бы утешением иметь в своем распоряжении этот золотой ключ от палаты вечного покоя.144

Возможно, чтобы помочь своей больной жене, Шелли пригласил Клэр Клермонт приехать из Флоренции и провести лето в Casa Magni. Она приехала в начале июня, чтобы помочь Мэри пережить почти смертельный выкидыш. 22 июня Шелли, близкий к нервному срыву, пережил кошмар, настолько страшный, что с криком выбежал из своей комнаты к Мэри.

1 июля до них дошли новости о том, что Ли Хант с семьей добрался до Генуи и готовится покинуть ее на местном транспортном судне, чтобы присоединиться к Байрону в Ливорно. Шелли, желая поприветствовать своего верного друга, облегчить прием Байрона и укрепить угасающий интерес своего партнера к их новому журналу, решил сразу же отплыть на «Ариэле» вместе с Уильямсом в Ливорно. Мэри предчувствовала беду. «Я перезванивала Шелли два или три раза….. Я горько плакала, когда он уезжал».145

Ариэль» покинул Каса-Маньи в полдень 1 июля и благополучно добрался до Ливорно в девять вечера того же дня. Шелли радостно встретил Ханта, но был подавлен, узнав, что тосканские власти приказали Гамбам немедленно покинуть их территорию, а Байрон, решив последовать за Терезой, собирался вскоре покинуть Ливорно, чтобы присоединиться к ней в Генуе. Тем не менее Байрон согласился выполнить свое соглашение с Хантом, и Ханты заняли комнаты в Casa Lanfranchi в Пизе. Шелли проводил их до Пизы, посмотрел, как они устроились, и 7 июля поехал обратно в Ливорно.

Утро понедельника, 8 июля, он провел за покупками для семьи в Casa Magni. Уильямс убеждал его поторопиться, чтобы поймать благоприятный ветер, дувший тогда в сторону Леричи. Капитан «Боливара» Робертс предсказал шторм на вторую половину дня и посоветовал задержаться на день; Уильямс потребовал немедленного отплытия; Шелли согласился, и около половины первого того же дня «Ариэль» отплыл из Ливорно с Шелли, Уильямсом и молодым матросом Чарльзом Вивианом.

Около шести тридцати вечера на залив Специя обрушился сильный шторм с громом, ветром и дождем, и сотни судов поспешили войти в гавань. В Каса-Магни шторм был настолько сильным, что три женщины, с тревогой ожидавшие там, утешали себя мыслью, что оба мужа переждали бурю в Ливорно. Затем прошли вторник, среда и четверг. «Реальные страдания этих минут, — писала позже Мэри, — превосходят все вымыслы, которые когда-либо представляло самое пылкое воображение. Наше уединение, дикий характер жителей соседней деревни, непосредственная близость к неспокойному морю — все это навевало странный ужас на наши неопределенные дни».146 В пятницу пришло письмо от Ханта к Шелли, в котором были строки, повергшие в ужас ожидающих женщин: «Пожалуйста, расскажите нам, как вы добрались домой, ведь говорят, что после отплытия в понедельник у вас была плохая погода, и мы очень волнуемся». Джейн Уильямс и Мэри весь день ехали в Пизу. К полуночи они добрались до Каза Ланфранки, нашли там Байрона и Ханта и получили заверения, что Шелли и Уильямс покинули Ливорно в понедельник. Они ехали всю ночь и добрались до Ливорно в два часа ночи в субботу, 13 июля. Там Трелони и Робертс попытались успокоить их тем, что «Ариэль» может быть отнесен на Корсику или Эльбу. Байрон поручил Робертсу с помощью «Боливара» прочесать море и берег между Ливорно и Леричи. Трелони сопровождал Мэри и Джейн в тщетных поисках вдоль побережья в поисках признаков или известий о пропавших мужчинах. Он пробыл со скорбящими женщинами в Каса-Магни до 18 июля, а затем уехал, чтобы навести справки. 19 июля он вернулся к ним и как можно мягче сообщил, что трупы их мужей были найдены выброшенными на берег близ Виареджо 17 или 18 июля. (Примерно 30 июля в четырех милях к северу было найдено изуродованное тело Чарльза Вивиана, которое было похоронено на берегу). Он отвез Мэри и Джейн в Пизу, где Байрон предложил им комнаты в Casa Lanfranchi, но они поселились неподалеку. Мэри написала подруге: «Лорд Байрон очень добр ко мне и часто навещает нас вместе с Гиччоли».147

Тела уже были погребены туземцами в песках. Тосканские законы запрещали эксгумировать или перезахоранивать захороненные трупы, но Трелони знал, что миссис Шелли хотела, чтобы останки Шелли были захоронены рядом с останками их сына Уильяма в Риме. Он убедил тосканские власти разрешить эксгумацию при условии, что останки будут сожжены на берегу. Тела были изуродованы или съедены почти до неузнаваемости, но в одном пиджаке в одном кармане был найден томик Софокла, а в другом — томик Китса.148

15 августа Байрон, Хант и Трелони, а также чиновник карантина и английский офицер, капитан Шенли, стояли в стороне, пока отряд солдат сжигал останки Уильямса. На следующий день в местечке напротив Эльбы останки Шелли были эксгумированы и сожжены в присутствии Байрона, Ханта, Трелони и нескольких жителей соседней деревни. В пламя Трелони бросил ладан, вино и масло и произнес заклинания, приписывающие пепел «природе, которой он поклонялся».149 Байрон, не выдержав зрелища до конца, поплыл к Боливару. Через три часа почти все тело, за исключением сердца, исчезло. Трелони, ценой обожженной руки, выхватил сердце из огня. Гроб с прахом отвезли в Рим и похоронили на новом кладбище рядом со старым протестантским кладбищем, где покоились останки ребенка Уильяма. Сердце Шелли Трелони отдал Ханту, а тот — Мэри. После ее смерти в 1851 году пепел сердца был найден в ее экземпляре «Адонаиса».

XVI. ПРЕОБРАЖЕНИЕ: БАЙРОН, 1822–24 ГГ

В сентябре 1822 года Байрон и Гамбы переехали из Пизы в Альбаро, пригород Генуи. Несколько переездов телом, умом и настроением, которые он совершил после отъезда из Англии, утомили его, и он начал уставать даже от неустанной любви Терезы. Его острый взгляд и сардонический дух сняли покровы жизни и, по-видимому, не оставили никакой реальности, которая могла бы возбудить в нем идеализм или преданность. Он был самым известным из ныне живущих поэтов, но он не гордился своей поэзией; лихорадочные жалобы Чайльд Гарольда казались теперь нечеловеческими, а умный цинизм Дон Жуана оставлял автора и читателя голыми в разочарованном мире. «Мужчина, — чувствовал он теперь, — должен делать для человечества нечто большее, чем писать стихи».150 В Генуе он попросил своего врача сказать ему, «какой яд самый лучший и самый быстрый?».151

Греция предложила ему искупительную смерть. Она подчинилась туркам в 1465 году и погрузилась в дремоту под чужим господством. Байрон в «Чайльд Гарольде» (Канто 11, строки 73–84) призывал ее к восстанию: «Наследственные кабалы! Не знаете ль вы, / Кто, став свободным, сам должен нанести удар?» Греция восстала в 1821 году, но она была без оружия, без денег, без единства; она взывала о помощи к народам, которым передала свое богатое наследство. В Лондон был послан комитет для поиска средств; комитет отправил представителей в Геную с вызовом Байрону использовать часть своего богатства для содействия революции, которую он пытался вдохновить. 7 апреля 1823 года он заявил эмиссарам, что находится на службе у Временного правительства Греции.

Он преобразился. Теперь он был весь в действии. Цинизм уступил место самоотверженности, поэзия была отброшена, романтика перешла от рифмы к резолюции. Отложив немного средств для гуннов и, прежде всего, для Терезы, он посвятил остаток своего состояния греческой революции. Он поручил своим агентам в Лондоне продать все свое имущество в Англии, которое могло принести деньги, и прислать ему вырученные деньги. Он продал «Боливар» за половину его стоимости и нанял английское судно «Геркулес», чтобы доставить его, Пьетро Гамбу и Трелони в Грецию с пушками и боеприпасами, а также с медикаментами для тысячи человек на два года. Тереза Гуиччоли изо всех сил старалась удержать его при себе; он сопротивлялся ей с нежностью и утешался тем, что она и ее родители получили разрешение вернуться в свой дом в Равенне. Он сказал леди Блессингтон: «У меня предчувствие, что я умру в Греции. Я надеюсь, что это будет в бою, потому что это было бы хорошим завершением очень тяжелого существования».152

16 июля 1823 года «Геркулес» вышел из Генуи в Грецию. После изнурительных задержек он бросил якорь (3 августа) в Аргостолионе, порту Цефалонии, крупнейшего из Ионических островов. До Греции было еще пятьдесят миль, но Байрону пришлось провести там несколько месяцев; он надеялся присоединиться в Миссолонги к наиболее вдохновляющим греческим лидерам, но Марко Боццарис был убит в бою, Миссолонги находился в руках турок, а турецкие военные корабли контролировали все западные подступы к греческому материку. В начале декабря принц Александрос Маврокордатос отвоевал Миссолонги, а 29-го числа Байрон покинул Цефалонию. Полковник Лестер Стэнхоуп, агент греческого комитета, который собирал в Англии средства для помощи революции, писал из Миссолонги: «Все с нетерпением ждут прибытия лорда Байрона, как ждут прихода Мессии».153 После нескольких приключений и задержек юный спаситель достиг Миссолонги 4 января 1824 года и получил радостный прием от принца и людей, благоухающих золотом.

Маврокордатос поручил ему оплатить, снабдить и возглавить отряд из шестисот сулиотов — белликозных варваров, частично греков, частично албанцев. Его не вдохновил их внешний вид, и он знал, что греческие революционеры разделены на враждующие фракции под руководством лидеров скорее политических, чем военных. Тем не менее он был рад, что ему отвели активную роль, и не замедлил оказать помощь: одному только Маврокордатосу он выдавал около двух тысяч фунтов в неделю, чтобы поддерживать миссолонгийцев в тонусе и в тонусе. Тем временем он жил на вилле к северу от города и недалеко от берега, «на грани», по словам Трелони, «самого ужасного болота, которое я когда-либо видел». Сулиоты оказались беспорядочными и мятежными, больше желая получить его деньги, чем руководство; надежда молодого Лохинвара на военные действия должна была подождать, пока порядок и мораль не будут восстановлены. Трелони, никогда не умевший ждать, отправился искать приключений в другом месте. Только Пьетро Гамба оставался рядом с Байроном, с тревогой наблюдая за ним, видя, как тот теряет силы под воздействием жары, забот и малярийного воздуха.

15 февраля, посещая полковника Стэнхоупа, Байрон внезапно побледнел и упал на землю в конвульсиях, потеряв сознание и пуская пену изо рта. Придя в себя, он был доставлен на свою виллу. Вокруг него собрались врачи и поставили пиявки, чтобы пустить ему кровь. Когда их сняли, кровотечение не удалось быстро остановить, и Байрон потерял сознание от потери крови. 18 февраля его сулиоты снова взбунтовались, угрожая вторгнуться на его виллу и убить всех имеющихся там иностранцев. Он поднялся с постели и успокоил их, но его надежда повести их против турок при Лепанто угасла, а вместе с ней и мечта о плодотворной и героической смерти. Его утешило письмо от Августы Ли, в котором была приложена фотография его дочери Ады и описание привычек и темперамента ребенка, сделанное Аннабеллой. Его глаза на мгновение загорелись счастьем. Все нормальное было ему недоступно.

9 апреля он отправился на прогулку с Пьетро. На обратном пути они попали под проливной дождь, и вечером Байрона бил озноб и лихорадка. 11 апреля лихорадка усилилась, он лег в постель, почувствовал, что силы его иссякают, и понял, что умирает. Иногда, в последние десять дней, он думал о религии, но, «по правде говоря, — заметил он, — мне одинаково трудно понять, во что верить в этом мире, а во что нет. Существует так много правдоподобных причин, побуждающих меня умереть фанатиком, как и тех, что заставляют меня до сих пор жить вольнодумцем».154 Доктор Юлиус Миллинген, его главный врач, записал:

С бесконечным сожалением я должен констатировать, что, хотя я редко покидал подушку лорда Байрона во время последней части его болезни, я не слышал от него ни одного, даже самого незначительного, упоминания о религии. В какой-то момент я услышал, как он сказал: «Мне просить о пощаде?». После долгой паузы он добавил: «Давайте, давайте; никакой слабости! Давайте будем мужчиной до конца».

Тот же врач цитирует его слова: «Пусть мое тело не отправляют в Англию. Пусть мои кости лежат здесь. Положите меня в первом углу без помпезности и глупостей».155

15 апреля, после очередного приступа судорог, он позволил врачам снова взять у него кровь. Они взяли два фунта крови, а через два часа — еще один. Он умер 19 апреля 1824 года. Необычайно некомпетентное вскрытие показало уремию — ядовитое накопление в крови элементов, которые должны были выводиться с мочой. Признаков сифилиса не было, но было много свидетельств того, что причиной смерти стали многократные кровотечения и сильные слабительные средства. Мозг был одним из самых больших из когда-либо зафиксированных — 710 граммов, что превышает максимальную норму для нормальных мужчин.156 Возможно, годы сексуальных излишеств и чередование периодов обильного питания и безрассудных голоданий ослабили ресурсы организма против напряжения, тревоги и миазмов воздуха.

Весть о смерти достигла Лондона только 14 мая. Хобхауз принес ее Августе Ли; они вместе расстались. Затем Хобхаус обратился к проблеме тайных мемуаров Байрона. Мур продал их за две тысячи гиней Мюррею, который поддался искушению отправить их в печать, несмотря на предупреждение своего главного советника Уильяма Гиффорда, что (по словам Хобхауса) они «годятся только для борделя и обрекут лорда Байрона на вечную бесчестность, если будут опубликованы».157 Мюррей и Хобхауз предложили уничтожить рукопись; Мур протестовал, но согласился, чтобы миссис Ли приняла решение; она попросила сжечь ее, что и было сделано. Мур вернул Мюррею две тысячи гиней.

Старый слуга Байрона, Флетчер, утверждал, что его хозяин незадолго до смерти выразил желание быть похороненным в Англии. Греческие власти и население протестовали, но им пришлось довольствоваться тем, что часть внутренностей была удалена перед бальзамированием. Тело, законсервированное в 180 галлонах спирта, достигло Лондона 29 июня. Власти Вестминстерского аббатства обратились с просьбой разрешить похоронить труп в Уголке поэтов; в разрешении было отказано. 9–10 июля публике разрешили посмотреть на останки; пришло много людей, но очень мало известных; однако некоторые высокопоставленные лица позволили своим пустым каретам принять участие в процессии, которая 12–15 июля везла труп из Лондона в Ноттингем. Из окна Клэр Клэрмонт и Мэри Шелли видели, как проехали похороны. Вдалеке проехала открытая карета с Кэролайн Лэмб; ее муж, ехавший впереди, узнал имя умершей, но только через несколько дней сообщил его жене. 16 июля поэт был похоронен в склепе своих предков, рядом с матерью, в приходской церкви Хакнелл-Торкарда, деревни неподалеку от Ньюстедского аббатства.

XVII. УЦЕЛЕВШИЕ

Из тех, кто сыграл роль в драме Байрона, большинство дожили до следующей эпохи истории. Раньше всех ушел Пьетро Гамба; сопроводив тело своего героя в Лондон, он вернулся в Грецию, остался верен революции и умер там от лихорадки в 1827 году. — Леди Кэролайн Лэмб «сильно заболела», когда муж сообщил ей, что труп Байрона прошел мимо нее; она сатирически отозвалась о нем в романе «Гленарвон» (1816), но теперь говорит: «Я очень сожалею, что когда-либо сказала хоть одно недоброе слово в его адрес».158 Она пережила его менее чем на четыре года. — Августа Ли унаследовала по завещанию Байрона почти все (около ста тысяч фунтов), что осталось от его состояния; потратила большую часть, оплачивая игорные долги мужа и сыновей, и умерла в нищете в 1852 году.159 Леди Байрон до конца сохранила некоторую нежность к человеку, чьи унаследованные дьяволы прокляли ее брак; «Пока я жива, — писала она, — моей главной трудностью, вероятно, будет не вспоминать его слишком добрым».160 «Можно ли мне не верить, когда после всего, что я рассказала, я говорю, что в его груди постоянно жило высшее лучшее существо… которому он постоянно бросал вызов, но никогда не мог уничтожить?»161 Их дочь Ада, на развитие которой Байрон возлагал такие надежды, вышла замуж за второго графа Лавлейса, проиграла состояние, играя на лошадях, была спасена от финансового краха матерью, потеряла надежду и здоровье и умерла, как и ее отец, в возрасте тридцати шести лет (1852); леди Байрон, пытавшаяся заполнить свою одинокую жизнь социальными услугами, умерла в 1860 году.

Джон Кэм Хобхауз вошел в парламент как радикал, дослужился до военного секретаря (1832–33), стал бароном и умер в 1869 году в возрасте восьмидесяти трех лет. Тереза Гиччоли после смерти Байрона вернулась к мужу, но вскоре подала прошение и получила второе раздельное проживание. У нее были короткие романы с хромым другом Байрона Генри Фоксом и с поклонником Байрона французским поэтом Ламартином. Переходя с легкой грацией от одного поклонника к другому, в сорок семь лет она вышла замуж за богатого и приятного маркиза де Буасси, который (согласно несколько предвзятому английскому мнению) гордо представил ее как «мою жену, бывшую любовницу Байрона». После смерти маркиза она занялась спиритизмом, общалась с духами Байрона и своего покойного мужа и сообщила, что «сейчас они вместе и являются лучшими друзьями».162 Она умерла в 1873 году в возрасте семидесяти двух лет, написав несколько книг, в которых изобразила Байрона как почти безупречного гения и джентльмена. — Клэр Клермон умерла в 1879 году в возрасте восьмидесяти одного года, до конца сохранив мнение о Байроне как о «самом смелом соединении тщеславия, глупости и всех жалких слабостей, которые когда-либо встречались в одном человеческом существе».163

Мэри Шелли, несмотря на некоторую обиду, сохранила более благосклонное отношение к «Альбе» (так его окружение прозвало Байрона); узнав о его смерти, она написала: «Альбе — дорогой, капризный, очаровательный Альбе — покинул этот пустынный мир! Дай Бог, чтобы я умерла молодой!»164 Большую часть оставшихся двадцати семи лет она провела, редактируя работы мужа с любовью и заботой, а также с собственным тихим красноречием.

Ли Хант, осмелившийся похвалить поэзию Шелли, когда почти все критики осуждали ее как капризы незавершенной юности, остался верен своему юношескому радикализму, написал враждебные воспоминания о Байроне и продержался до 1859 года. Томас Джефферсон Хогг, пережив различные увлечения, женился на вдове Уильямса Джейн и прожил с ней последние тридцать пять лет своей жизни. Самым примечательным из этих эпигонов был Эдвард Джон Трелони, который появился в жизни Шелли в Пизе, когда обоим шел тридцатый год. Шелли был близок к концу, Трелони оставалось жить еще пятьдесят девять лет. Но уже сейчас этот «рыцарь-изгнанник… смуглый, красивый и усатый» (как описал его Хант), пережил столько приключений, в стольких странах, что его воспоминания никогда не надоедали новым друзьям. Хотя Байрон сделал его хозяином лошади и Боливара, именно Шелли, этого «мягкотелого безбородого мальчика», этот человек действия научился любить больше всего. Увидев Байрона благополучно прибывшим, но обездвиженным в Миссолонги, он отправился искать свою судьбу, рассчитывая умереть за дело Греции. Увидев освобожденную Грецию, он возобновил свои скитания, дожил до 1881 года и был похоронен в могиле, купленной им в 1822 году, рядом с прахом Шелли на английском кладбище в Риме.

ГЛАВА XXIII. Соседи Англии 1789–1815

I. ШОТЛАНДЦЫ

Они находились под властью Великобритании с момента заключения унии 1707 года, пользовались свободой передвижения и торговли внутри острова, но так и не примирились с управлением далекого парламента, в Палате общин которого 1 800 000 жителей Шотландии были представлены сорока пятью делегатами против 513, представлявших 10 164 000 жителей Англии и Уэльса. Пятнадцать шотландских депутатов назначались самовластными и коррумпированными городскими советами, членов которых выбирали 1220 избирателей во всех районах. Остальные тридцать избирались сельскими графствами на основе избирательного права, ограниченного влиятельными землевладельцами; так, графство Бьюти с 14 000 жителей имело двадцать одного избирателя, а все графства вместе — 2405.1 Большинство успешных кандидатов были выбраны крупными дворянами из старых и обширных поместий. Феодализм был отменен во всей Шотландии в 1748 году, но бедность осталась, поскольку жадность и неравенство заложены в структуру человека. В целом Шотландия, как и Англия, приняла эту форму представительного правления как лучшее, что можно было установить среди людей, привязанных к традициям и слишком измученных повседневными нуждами, чтобы приобрести знания и опыт, необходимые для разумного голосования по национальным вопросам.

Религия была сильнее государства. Суббота была днем мрачного поклонения и воспоминаний о грехе; священнослужители проповедовали грехопадение Адама, личного дьявола и мстительного Бога, а прихожане были более закаленными в доктринах и нравах, чем их пасторы. Дэвид Динс в романе «Сердце Мидлотиана» уверен, что девушка, которая пойдет на танцы, попадет в ад.2

Тем не менее Шотландия во многом опережала Англию. У нее была национальная система действительно государственных школ: каждый приход был обязан содержать школу, где мальчиков и девочек вместе обучали чтению и арифметике. За это обучение родители платили по два шиллинга в четверть года за ученика; еще за два шиллинга ученик получал возможность изучать латынь. За детей нищих платил приход, а когда приход был слишком обширным, чтобы собрать детей вместе, странствующий школьный учитель поочередно проводил занятия в каждом участке. Учителя строго подчинялись приходскому духовенству, и от них ожидали помощи в передаче ужасающего богословия; ведь старейшины пришли к выводу, что кальвинизм — это экономичный способ установить шерифа в каждой душе. Немалое число неустрашимых духом людей выжило, чтобы породить шотландское Просвещение в поколении, предшествовавшем Французской революции, и продолжить его, несколько усмирив, в эпоху Наполеона.

Шотландия гордилась своими университетами в Сент-Эндрюсе (основан в 1410 году), Глазго (1451), Абердине (1494) и Эдинбурге (1583). Они считали себя во многих отношениях выше Оксфорда и Кембриджа, и некоторые современные ученые признают это утверждение;3 В области медицинского образования Эдинбургский университет был признанным лидером.4 Эдинбургское обозрение», основанное в 1802 году, по общему мнению, было самым ярким периодическим изданием в Великобритании, а смелый либеральный адвокат Томас Эрскин (1750–1823) затмил почти всех других защитников в лондонской адвокатуре. Однако следует признать, что когда дело доходило до подавления свободы мысли — особенно когда это было выгодно революционной Франции, — ни один английский юрист не мог соперничать с шотландцами. В остальном интеллектуальный климат в Эдинбурге и Глазго по-прежнему благоприятствовал свободе, которая защищала Дэвида Юма, Уильяма Робертсона, Джеймса Босуэлла, Роберта Бернса и Адама Смита. Нам рассказывают, что на лекциях Дугалда Стюарта по философии не только студенты, но и вся интеллигенция Эдинбурга делала заметки.

Сегодня Стюарт почти забыт за пределами Шотландии, но одним из самых памятных монументов в Эдинбурге является небольшой классический храм, возведенный в его память. Вслед за Томасом Ридом он подверг скептические выводы Юма и механистическую психологию Дэвида Хартли проверке «здравым смыслом».5 Он отвергал метафизику как тщетную попытку разума постичь природу разума. (Вместо метафизики Стюарт предложил индуктивную психологию, которая практиковала бы терпеливое и точное наблюдение за психическими процессами, не претендуя на объяснение самого разума. Стюарт был остроумным и стильным человеком, который дал острые описания остроумия, причудливых снов и поэтического таланта. (Его страна до сих пор остается источником любовных песен, и некоторые из самых нежных мелодий, согревающих нашу юность, доносятся с берегов и косых берегов Шотландии).

Джеймс Милл, хоть и перегрузил сына образованием, был человеком доброй воли и просторного ума. Сын сапожника, он с отличием изучал греческий язык в Эдинбургском университете. Окончив университет, он переехал в Лондон, вел опасную журналистскую жизнь, женился и родил сына, которого назвал в честь своего друга по партии Джона Стюарта. В период с 1806 по 1818 год он написал «Историю Британской Индии», которая содержала настолько убедительную документальную критику неправильного правления, что способствовала проведению крупных реформ в управлении Индией.

В это время (1808) он познакомился с Джереми Бентамом и с энтузиазмом принял предложение утилитаристов, согласно которому этические и политические обычаи и концепции должны оцениваться по их способности содействовать счастью человечества. Переполненный энергией и идеями, Милль стал апостолом Бентама в Британии. Для четвертого (1810), пятого (1815) и шестого (1820) изданий Британской энциклопедии (шотландского предприятия) он написал статьи о правительстве, юриспруденции, тюремной реформе, образовании и свободе прессы, которые, будучи переизданными, получили широкое распространение и влияние. Эти эссе, а также его вклад в «Вестминстерское обозрение» стали силой в движении, которое привело к принятию Акта о реформе 1832 года. Под его руководством британские радикалы перешли от тотальной революции к прогрессивным реформам через правительство, основанное на расширении избирательного права и утилитарной философии. В книге «Элементы политической экономии» (1821) Милль предостерегал от того, чтобы население росло быстрее, чем капитал, и предлагал облагать налогом «нетрудовой прирост» — нетрудовой рост стоимости земли. В «Анализе явлений человеческого разума» (1829) он попытался объяснить все умственные операции через ассоциацию идей. А в 1835 году, за год до смерти, он опубликовал «Фрагмент о Макинтоше».

Сэр Джеймс Макинтош продолжил шотландское образование в Англии. Овладев инструментами мышления в университетах Абердина и Эдинбурга, он переехал в Лондон (1788). Вскоре его взволновала новость о том, что народное восстание захватило Бастилию; в 1790 году он возмутился враждебными «Размышлениями о французской революции» Эдмунда Берка, а в 1791 году ответил на эту историческую диатрибу «Виндикацией галльской демократии». Двадцатишестилетний философ увидел на ранних стадиях катаклизма благородный голос и плоды гуманитарной философии; в то время как монархии, которым угрожала опасность, не были, как предполагал Берк, проверенной мудростью традиции и опыта, а хаотичными остатками бессистемных институтов, непредвиденных событий и лоскутного ремонта.

Все правительства, существующие сейчас в мире (за исключением Соединенных Штатов Америки), были сформированы по счастливой случайности….. Конечно, не следовало предполагать, что эти удачные правительства должны были превзойти произведения интеллекта….. Настало время, чтобы люди научились терпеть ничего древнего, чего бы не уважал разум, и не уклоняться от новизны, к которой может привести разум. Настало время, чтобы человеческие силы… ознаменовали начало новой эры в истории рождением искусства улучшения правительства и увеличения гражданского счастья человека».6

По мере того как Революция превращалась из идеалов философов в хаотическую тиранию запуганных людей, Макинтош пересматривал свои теоремы и приспосабливался к воздействию социальных сил. В его лекциях «Законы природы и народов» (1799) в форме, которая понравилась бы Берку, рассказывается о том, как социальная организация может порождать в процессе развития индивида привычки действия и суждения совести, которые приобретают вид врожденных; таким образом, взрослый человек, пройдя через цивилизацию, становится продуктом не только природы, но и воспитания. — В последние годы жизни Макинтош написал, основываясь на оригинальных исследованиях и документах, «Историю революции в Англии» (1832).

По этим примерам можно судить, что на рубеже XVIII и XIX веков шотландская цивилизация не останавливалась на достигнутом. Сельское хозяйство процветало, особенно в низинах. Там же работали текстильные фабрики, а Роберт Оуэн открывал новые перспективы человеческого сотрудничества. Глазго гордился своими учеными, а Эдинбург пульсировал юристами, врачами и священнослужителями, которые были в тренде своего времени. В искусстве сэр Генри Рэберн писал портреты, которые сделали его Рейнольдсом Шотландии. В литературе Босуэлл опубликовал (1791) этот неиссякаемый источник восторга, «Жизнь Сэмюэла Джонсона»; а в Абботсфорде на Твиде, выступая посредником между древними врагами, распевая мелодичные песни и сочиняя всемирно известные романы, чтобы оплатить долги, лишь отчасти принадлежащие ему самому, жил лучший шотландец и джентльмен из всех.

Вальтер Скотт по своему темпераменту вполне мог стать лидером романтического расцвета британской литературы, ведь ему нравилось считать себя потомком шотландских пограничных вождей, чьи междоусобицы и войны служили возбуждающим материалом для баллад, которыми его кормили в детстве. Однако его ближайшими предками были эдинбургский солиситор и дочь профессора медицины Эдинбургского университета. Он родился там в 1771 году, один из двенадцати детей, шестеро из которых, по обычаю того времени, умерли в младенчестве. На восемнадцатом месяце жизни он заболел полиомиелитом, в результате чего навсегда остался хромым на правую ногу. Возможно, родственная немощь Байрона помогла Скотту сохранить нерушимую дружбу с младшим поэтом, несмотря на все расхождения в нравах и убеждениях.

После учебы в Старом колледже Эдинбурга Скотт начал пятилетнее обучение юриспруденции под руководством своего отца, а в 1792 году был принят в адвокатуру Шотландии. Брак с Шарлоттой Шарпантье (1797) и наследство, полученное от отца (1799), обеспечили ему неплохой доход. Он был общителен и симпатичен, приобрел много влиятельных друзей, благодаря которым в 1806 году был назначен клерком сессии в Эдинбурге. Должностные льготы и некоторые завещания родственников позволили ему пренебречь юридической практикой, а вскоре и вовсе отказаться от нее, чтобы потакать своим литературным пристрастиям.

Случайная встреча с Робертом Бернсом, увлечение «Реликвиями древнеанглийской поэзии» Томаса Перси и знакомство с лирикой, особенно с «Ленорой» Готфрида Бюргера, освежили его юношеский интерес к старым британским балладам. В 1802–03 годах он выпустил в трех томах «Менестрели шотландского пограничья». Вдохновленный этими оживленными рассказами, он попробовал свои силы в этой форме и в 1805 году выпустил «Повесть о последнем менестреле». Его продажа стала вехой в летописи британской поэзии. Когда в 1807 году он отправился в Лондон, то оказался властелином салонов. Он решил сделать литературу своей профессией и почти своим бизнесом и начал рискованно вкладывать свое время и деньги в сочинение, печать и издание.

В рифмованных октосиллабических двустишиях «Кристабель» Кольриджа он нашел легкую среду для своих стремительных романтических повествований о любви и войне, о тайнах и сверхъестественном, о шотландских легендах и истории. Он использовал это новое поле в своих романах «Мармион» (1808), «Леди озера» (1810), «Рокби» (1813) и «Владычица островов» (1815). Он не претендовал на звание великого поэта; он писал, чтобы развлечь публику, а не для развлечения муз, которые, в конце концов, устали от эпосов и гекзаметров. Его читатели следовали за ним, затаив дыхание, от рыцаря к прекрасной даме и к героическому поединку; и они с изюминкой распевали такие перемежающиеся песни, как «О, молодой Лохинвар вышел запада, / Через весь широкий Бордер его конь был лучшим».7 Затем, в 1813 году, Байрон выпустил «Гиаура» и «Абидосскую невесту», а в 1814 году — «Корсара» и «Лару». Скотт увидел, что его аудитория покидает границу ради восточных тайн и отчаянных мизантропов; он понял, что молодой лорд из Ньюстедского аббатства может перехитрить и обогнать лэрда из Абботсфорда; и в 1814 году, написав «Уэверли», он перешел от поэзии к прозе и добыл новую руду.

Это было очень кстати. В 1802 году он дал деньги Джеймсу Баллантайну, печатнику из Келсо, чтобы тот перевез свой пресс в Эдинбург; в 1805 году он стал частным партнером в типографии и издательской фирме Джеймса и Джона Баллантайнов; и отныне он договорился, что его сочинения, кем бы они ни издавались, будут печататься в типографии Баллантайна. На свои доходы и прибыль Скотт купил в 1811 году поместье Абботсфорд (близ Мелроуза), расширил его 110 акров до 1200 и заменил старый фермерский дом замком, дорого обставленным и прекрасно украшенным; это одна из достопримечательностей Шотландии. Но в 1813 году фирма Баллантайна обанкротилась, отчасти из-за того, что издавала в убыток различные проекты под редакцией Скотта. Он решил восстановить платежеспособность Баллантайнов с помощью займов у своих богатых друзей и доходов от своих произведений. К 1817 году фирма стала платежеспособной, и Скотт погрузился в одну из самых знаменитых серий романов в истории литературы.

Уэверли» был опубликован анонимно в 1814 году и заработал около двух тысяч фунтов стерлингов, большая часть которых вскоре была потрачена на Абботсфорд. Скотт скрывал свое авторство, считая, что клерку заседаний неприлично писать беллетристику на продажу. В прозе его перо двигалось почти так же быстро, как и в стихах. За шесть недель он написал «Гая Маннеринга» (1815); в 1816 году — «Антиквара»; в 1816–19 годах (под общим названием «Рассказы моего хозяина») он представил увлекательную панораму шотландских сцен — «Старый смертный», «Сердце Мидлотиана», «Ламмермурская невеста» и «Легенда о Монтрозе»; на одной из них Доницетти сделал еще одно состояние. Скотт много путешествовал по Шотландии, Англии и соседним островам; он называл себя скорее антикваром, чем романистом, и ему удавалось придать своим историям местный колорит и диалектический привкус, что приводило в восторг его шотландских почитателей. В романах «Айвенго», «Монастырь» и «Аббат», вышедших в 1820 году, средневековая Англия представлена не так реалистично, как в шотландских рассказах. В 1825 году Скотт отважился на средневековый Восток и в «Талисмане» дал столь лестное представление о Саладине, что благочестивые шотландцы начали сомневаться в ортодоксальности автора. Когда Джордж Элиот спросили, что первым пошатнуло ее христианскую веру, она ответила: «Вальтер Скотт».8

Те из нас, кто в юности наслаждался «Романами Уэверли», сейчас слишком увлеклись современным ритмом жизни, чтобы наслаждаться ими сегодня; но даже поспешное погружение в один из них — скажем, в «Сердце Мидлотиана» — возрождает в нас чувство, что человек, который мог создавать такие книги каждый год в течение десятилетия, должен был быть одним из чудес своего времени. Мы видим его в роли феодального барона в Абботсфорде (он был посвящен в рыцари в 1820 году), но при этом встречающего всех людей с добротой и простотой; самого знаменитого автора эпохи — известного от Эдинбурга до Санкт-Петербурга (где его почитал Пушкин), но при этом от души смеющегося, когда слышит сравнение себя с Шекспиром. Его стихи и романы стали мощным фактором романтического движения, хотя сам он не питал романтических иллюзий. Он разделял возрождение интереса к средневековым устоям, но при этом умолял шотландцев отбросить идеализацию своего жестокого феодального прошлого и приспособиться к Союзу, который постепенно сливал два народа в один. В старости его согревал торийский патриотизм, не признающий недостатков британской конституции.

Тем временем его печатники Баллантайны и издатель Арчибальд Констебл приближались к банкротству. В 1826 году они передали свои оставшиеся активы в суд, и сэр Уолтер, как партнер, стал отвечать за долги Баллантайнов. Теперь, наконец, Европа узнала, что автор романов Уэверли был лордом Абботсфорда. Суд разрешил ему сохранить дом и несколько акров земли, а также официальное жалованье клерка сессии, но все остальное имущество было конфисковано. Он все еще мог жить безбедно и продолжал писать роман за романом в надежде, что его доходы смогут аннулировать его долги. В 1827 году он отправил в печать трудоемкую «Жизнь Наполеона», которую один остроумец назвал «богохульством в десяти томах». Она лишила корсиканца почти всех добродетелей, но порадовала британскую душу и позволила умеренно сократить долги автора.

Качество оставшихся работ отражает его поспешность и беспокойство. В 1830–31 годах он перенес несколько инсультов. Он поправился, и правительство выделило фрегат, чтобы отправить его в круиз под средиземноморским солнцем; но новые инсульты вывели его из строя, и его поспешили вернуть, чтобы он мог умереть в своем любимом Абботсфорде (1832). Другой издатель, Роберт Каделл, взял на себя его оставшиеся долги (7000 фунтов стерлингов) и авторские права и сделал на этом целое состояние, ведь романы Вальтера Скотта оставались популярными до конца века. Вордсворт считал его «величайшим духом своего поколения».9

II. ИРЛАНДЦЫ

В Ирландии в 1800 году проживало около 4 550 000 человек, из которых 3 150 000 были римскими католиками, 500 000 — епископальными протестантами, а 900 000 (в основном в Ольстере) принадлежали к диссидентским протестантским сектам. В 1793 году католики получили право голоса, после чего они могли занимать большинство государственных должностей, но им по-прежнему не разрешалось занимать высшие посты, участвовать в судебных заседаниях и заседать в ирландском парламенте; фактически католикам было позволено выбирать среди протестантских кандидатов для управления католической Ирландией. Король или его министры назначали протестантского лорда-лейтенанта, или вице-короля, главным управляющим Ирландии и позволяли ему управлять бюрократией и в значительной степени ирландским парламентом с помощью подкупа и распределения или продажи покровительства.10

До 1793 года вся земля в Ирландии принадлежала британским или ирландским протестантам. После 1793 года небольшому числу католиков было разрешено покупать землю; остальные были фермерами-арендаторами, обрабатывающими небольшие участки, или рабочими на фермах или фабриках. Ренты и десятины взимались с суровой регулярностью, в результате чего большинство ирландских фермеров жили в безнадежной нищете. Они были слишком бедны и лишены стимулов, чтобы покупать новую технику, которая приумножала сельскую продукцию в Британии; ирландское сельское хозяйство оставалось статичным. «Крупнейшими землевладельцами были абсентеисты, живущие в Англии, которые черпали из Ирландии все, что только могли, не питая ее потенциала».11 В фабричных районах Дублина бедность была еще хуже, чем на земле. Ирландская промышленность была задушена высокими пошлинами, препятствовавшими импорту хлопка-сырца, и торговыми правилами, которые в значительной степени не позволяли ирландским товарам, за исключением льна, конкурировать с британскими товарами в пределах империи.12 Шелли, видя состояние дублинских фабричных рабочих в 1812 году, писал: «До сих пор я не представлял себе глубины человеческих страданий».13

Ирландские католики, как и все население страны, платили десятину на содержание основанной протестантской церкви в Ирландии; кроме того, они содержали за счет добровольных пожертвований свое католическое духовенство, лишенное прежнего богатства. Римская церковь, естественно, поддержала движение за независимость Ирландии и, соответственно, завоевала любящую преданность католического населения. Здесь социальный бунтарь обычно был религиозным консерватором, а либералы вроде Томаса Мура, хотя и дружили со скептиками вроде Байрона, никогда открыто не отступали от католической ортодоксии.

Именно протестант во второй половине XVIII века возглавил восстание против эксплуатации Ирландии. Генри Граттан (1746–1820) принадлежал к школе двух других ирландцев — Берка и Шеридана; он верил в силу разума, выраженного красноречием. С помощью этого оружия он добился некоторых ограниченных, но значительных побед: отмены Акта об испытаниях, который требовал подчинения Англиканской церкви в качестве предварительного условия для членства в парламенте; снятия более удушающих ограничений на ирландскую торговлю; и признания того, что (как он деликатно выразился) только король Англии с согласия парламента Ирландии может принимать законы для Ирландии — то есть акты ирландского парламента больше не должны получать одобрение парламента Великобритании. Однако, когда Граттан попытался добиться для католиков Ирландии полного права голоса в ирландском парламенте, ему это не удалось; Ирландия осталась католической страной, управляемой протестантским правительством.

Теобальд Вулф Тоун (1763–98) принял бой. Выпускник, как и Граттан, Тринити-колледжа в Дублине, он отправился в Лондон изучать право. Вернувшись, он помог организовать Общество объединенных ирландцев (1791), целью которого было сотрудничество протестантов и католиков в проведении социальных и политических реформ. Продвигаясь вперед со страстью и энергией, Тоун организовал католический съезд, программа действий которого напугала ирландский парламент, заставив его принять Акт о помощи 1793 года, распространяющий право голоса на католиков.

Тоне не был удовлетворен. В 1794 году он вступил в переговоры с Уильямом Джексоном, который тайно представлял Комитет общественной безопасности, правивший тогда Францией, находившейся в состоянии войны с Великобританией. Джексон был обнаружен и арестован; Тоне бежал в Соединенные Штаты, а затем во Францию. Там он убедил члена Комитета Лазаря Карно санкционировать французское вторжение в Ирландию. Генерал Лазар Хош принял командование, назначил Тоне генерал-адъютантом и 15 декабря 1796 года отплыл в Ирландию с сорока шестью кораблями и четырнадцатью тысячами человек. Экспедиция попала в шторм у английского побережья и была почти полностью разбита. Тоне выжил и сопровождал меньший экспедиционный отряд, направленный на помощь Ирландии. Он был захвачен англичанами. Тоун был приговорен к повешению, но избежал петли, перерезав себе горло в тюрьме (ноябрь 1798 года).

Тем временем недовольство ирландцев английским правлением переросло в широкомасштабное восстание. Питт, премьер-министр Великобритании, решил утихомирить движение путем примирения. Он позволил герцогу Портленду, министру внутренних дел (включая ирландские дела), назначить лорд-лейтенантом Уильяма Вентворта, второго графа Фицуильяма, который откровенно признался в своих симпатиях к ирландцам. После трех месяцев службы (январь-март 1795 года), в течение которых он сделал больше уступок католикам, чем Питт считал разумным, его отозвали, и ирландское сопротивление переросло в открытую войну. На какое-то время ирландские протестанты присоединились к католикам в нападении на иностранное правление; но в Ольстере, где протестанты составляли большинство, они вскоре перешли от сотрудничества к оппозиции, опасаясь, что успех восстания приведет к тому, что Ольстер окажется под властью католиков. В сентябре 1795 года протестанты Ольстера сформировали Оранжевое общество и вместе с «Мальчиками Пип-оф-Дэй» стали сжигать или разрушать католические дома и часовни; сотни католиков бежали из Ольстера, опасаясь расправы. Все больше протестантов отделялось от Объединенных ирландцев. Оставшиеся католики взялись за оружие, захватили контроль над несколькими графствами и двинулись на правительственные цитадели в Дублине. Граттан в ирландском парламенте думал установить мир, предложив предоставить католикам право голоса в парламенте; это предложение было отвергнуто подавляющим большинством голосов, поскольку оно предполагало (теперь католики имели право голоса) скорейшее превращение ирландского парламента в католическую власть. Британский генерал запросил и получил подкрепление и объявил военное положение; на несколько недель некогда веселая столица превратилась в ад ненависти и убийств. Подсчет трупов дал победу правительству; к осени 1798 года восстание было подавлено.

Питт понимал, что подавление — не выход, а тлеющее недовольство в Ирландии стало представлять жизненную опасность для Британии. К 1800 году Англия уже семь лет воевала с Францией, наживаясь на хаосе, порожденном во Франции революцией. Однако теперь Наполеон наводил порядок во Франции и укреплял мощь ее армий; он строил флот, который вскоре должен был бросить вызов британскому контролю над морями. Недовольная Ирландия, постоянно находящаяся на грани восстания, ежедневно приглашала Наполеона провести свои войска через Ла-Манш и — католики с католиками — превратить большую часть Ирландии во враждебную силу на фланге Британии. Питт считал, что необходимо найти способ привести ирландский народ к безопасному союзу с Великобританией под властью одного парламента и короля. Если это удастся сделать, Питт предложил предоставить полное избирательное право — право голоса и право занимать должности — всем взрослым мужчинам-католикам не только в Ирландии, но и во всей Англии, Шотландии и Уэльсе; допустить католиков в один объединенный парламент в Лондоне; и обеспечить правительственные зарплаты раскольническим священникам и католическим священникам наравне с духовенством официальной церкви.14 При таком раскладе религия могла стать не революционным ферментом, а силой национального единства и общественного содержания.

Этот государственный план, на год опередивший наполеоновский конкордат с католической церковью, встретил разнообразную оппозицию. Ирландские католики подозревали, что это маскировка для дальнейшего господства Англии над Ирландией; ирландские протестанты протестовали, что это подвергнет их правлению — возможно, мести и экспроприации со стороны победивших ирландских католиков; ирландский парламент не желал умирать. Питт надеялся, что в долгосрочной перспективе союз с Англией, предполагающий свободную торговлю со всеми частями империи, в конечном итоге принесет пользу ирландской экономике и объединит ирландцев, как объединили шотландцев. Католическое большинство в Ирландии можно было бы усмирить и контролировать с помощью огромного протестантского большинства в Британии. При помощи щедрого использования денег, синекур и пэров,15 и при поддержке ирландских купцов, ирландский парламент убедили проголосовать за собственную смерть (1 августа 1800 года). Отныне, до 1921 года, Ирландия должна была находиться под управлением британского парламента, в котором ее представляли четыре духовных и двадцать восемь мирских пэров в Палате лордов и сто членов в Общине.

Очевидный успех Питта был омрачен его неспособностью склонить короля к своему замыслу. Когда он предложил выполнить свое подразумеваемое обещание о полной политической эмансипации католиков в новом «Соединенном королевстве Великобритании и Ирландии», Георг III отказался, сославшись на то, что его коронационная клятва обязывает его защищать официальную церковь Англии. Когда Питт надавил на него, король дал понять, что впал в безумие. Питт уступил и, чувствуя себя скомпрометированным, подал в отставку с поста короля (3 февраля 1801 года). Эмансипация католиков была отложена на потом, и ей пришлось ждать до 1829 года.

Большинство ирландских лидеров пришли к выводу, что их обманули и что Питт никогда не собирался выполнять свое обещание. Сопротивление Союзу как фактической аннексии переросло в насилие. В 1803 году Роберт Эммет возглавил безуспешное восстание, которое сделало его одной из самых любимых фигур в ирландской истории и песнях. Он родился в Дублине (1778) как младший сын врача лорда-лейтенанта. Будучи студентом Тринити-колледжа, он уже близился к получению диплома с отличием, когда вычеркнул свое имя из списка студентов в знак протеста против официального дознания их политических взглядов. Он вступил в организацию «Объединенные ирландцы», где его старший брат Томас был секретарем верховного совета. Томас советовал воздержаться от революционного насилия, но Роберт отправился во Францию, нашел доступ к Наполеону и умолял о еще одной попытке французского вторжения в Ирландию. Не сумев убедить Наполеона, Эммет вернулся в Дублин, собрал оружие и союзников и спланировал нападение на Дублинский замок. Узнав, что правительство раскрыло его заговор и приказало арестовать, он сформировал импровизированный отряд из 160 человек и двинулся к замку. По пути они столкнулись с лордом Килварденом, главным судьей Ирландии; возбужденная и неуправляемая толпа убила его и его племянника на месте. Понимая, что теперь его усилия не увенчаются успехом, Эммет бежал и некоторое время скрывался в горах Уиклоу. Рискуя быть обнаруженным, он приблизился к дому своей невесты, Сары Курран, дочери Джона Филпота Куррана, протестантского защитника католиков. Роберта обнаружили, схватили, судили за измену и приговорили к смерти. Его речь перед присяжными — одна из классических речей ирландского красноречия:

У меня есть только одна просьба, которую я хочу высказать, покидая этот мир: милосердие его молчания. Пусть никто не напишет мне эпитафию; ибо, поскольку ни один человек, знающий мои мотивы, не осмелится сейчас их оправдать, пусть не поносят их ни предрассудки, ни невежество. Пусть они и я покоимся в безвестности и мире, и моя могила останется без надписей, а память — в забвении, пока другие времена и другие люди не смогут отдать справедливость моему характеру. Когда моя страна займет свое место среди народов земли, тогда, и не раньше, пусть будет написана моя эпитафия».16

ГЛАВА XXIV. Питт, Нельсон и Наполеон 1789–1812

I. ПИТТ И РЕВОЛЮЦИЯ

В 1783 году Уильям Питт II занял пост канцлера казначейства и первого лорда казначейства. Тот, кто собирал и распределял деньги королевства, должен был быть лордом островов и меценатом коалиций.

Он пользовался практически всеми преимуществами, доступными британцу. Он происходил из знатной семьи и впитал в себя мировую политику, высокие финансы и хорошие манеры из разговоров и окружения своего блестящего отца, графа Чатема. Он получил самое лучшее частное образование, причем большую его часть непосредственно от отца. В двадцать один год он вошел в парламент, а в двадцать четыре возглавил Англию. Он подавлял оппозицию своей гордой сдержанностью, интеллектуальным оснащением, логикой, а не страстью своих ораторских выступлений, твердостью и проницательностью взгляда, знанием и умением управлять государственными финансами. Он читал и восхищался «Богатством народов» Адама Смита; он принял философию Смита о свободном предпринимательстве и свободной торговле. Он, аристократ, поддержал притязания поднимающейся торговой и промышленной буржуазии на более полное представительство в парламенте и политике; с помощью их текучих богатств он сражался с Наполеоном, в то время как аристократия с ее богатствами в неподвижных землях помогала советами, дипломатией и протоколом. Он создал амортизационный фонд для выплаты национального долга и преуспел в сокращении этого долга, пока война не забрала каждый шиллинг, который можно было вытянуть из нации. Он мужественно, но тщетно пытался ликвидировать «гнилые районы», хотя сам использовал их во время своего возвышения. Он поддержал меру, которая передала судье народному жюри решение по делам о клевете — то есть защитил прессу в ее разоблачении должностных проступков. Он поддержал Уилберфорса в долгой кампании против торговли рабами. Наполеон победил его и сломил его дух, но именно Британия, которую он реорганизовал, финансировал и вдохновлял, победила Наполеона.

Британский король представлял собой почти такую же проблему, как и французский консул. Георг III следовал советам Питта почти во всем, кроме эмансипации католиков; но стареющий монарх в любой момент мог впасть в безумие, как это случилось в 1788–89 годах; и когда наступали такие срывы, принц Уэльский всегда оказывался рядом с троном — принц, который был кумиром вигов и другом Чарльза Джеймса Фокса, соглашавшегося с Питтом только в том, что любил вино по эту сторону паралича. Некоторое время Георгу III полагалось умереть (1787); он выздоровел, но оставался слабым и нерешительным, и в целом впоследствии подчинился, удивляясь, правлению Питта.

Когда молодой государственный деятель принял бразды правления, Англия только начинала оправляться от разрушительной войны со своими американскими колониями. Британия казалась разоренной в военном отношении перед лицом разорившейся, но победившей Франции, процветающей и просвещенной Испании под руководством Карла III, а также России, расширяющей свои границы под руководством Екатерины II, организующей огромные армии, поглощающей половину Польши и замышляющей разделить европейскую Турцию между собой и австрийским Иосифом II. Теперь безопасность Англии зависела от двух условий: ее контроля над морями и баланса политических сил в континентальной Европе. Если одна из сторон этого баланса становилась верховной, она могла диктовать Англии, просто закрыв континентальные рынки для британских товаров. Смерть Иосифа II (1790) ослабила восточную угрозу; Екатерина колебалась, и Питт уже собирался перейти от внешних дел к внутренним, когда Французская революция объявила, что она пришла, чтобы дать конституцию монархиям или уничтожить их. День за днем поразительные новости пересекали Ла-Манш: Бастилия была взята штурмом городской толпой; феодальные права были сданы; церковное имущество было конфисковано нечестивым государством; орда женщин пошла на Версаль и заставила Людовика XVI и Марию Антуанетту приехать и жить в Париже под народным надзором.

Поначалу Питт не был так обеспокоен, как его друзья из высшего класса. В конце концов, в Англии уже была конституция, которую восхваляли и которой завидовали многие знаменитые французы. Небольшой переполох во Франции был бы оценен по достоинству: Англия могла спокойно работать над своими внутренними проблемами, пока Франция разлаживала, а затем восстанавливала свою политическую жизнь.1 Пока аристократы трепетали, английские литераторы ликовали — Годвин, Вордсворт, Кольридж, Саути, Каупер, Бернс. 4 ноября 1789 года «Общество празднования революции» (1688 года) было настолько взволновано унитарианским проповедником Ричардом Прайсом, что направило поздравительный адрес Национальному собранию в Париже, выразив надежду, что «славный пример, поданный во Франции», может побудить другие нации отстаивать «неотъемлемые права человечества».2 Послание было подписано от имени Общества его президентом, третьим графом Стэнхоупом, шурином Уильяма Питта. Обращение Прайса, распространенное в виде памфлета по всей Англии, почти призывало к революции:

Воодушевляйтесь, все друзья свободы и писатели, защищающие ее! Наступили благоприятные времена. Ваши труды не пропали даром. Вот королевства, наставляемые вами, пробуждаются ото сна, разрывают свои оковы и требуют справедливости от своих угнетателей! Вот свет, который вы зажгли — после освобождения Америки — отразился на Францию, а там разгорелся в пламя, которое повергло деспотизм в прах, согрело и осветило Европу!

Трепещите, все угнетатели мира! Внимайте, все сторонники рабских правительств и рабских иерархий!.. Вы не можете теперь держать мир во тьме….. Восстановите человечество в его правах и согласитесь на исправление злоупотреблений, прежде чем они и вы будете уничтожены вместе.3

Это было выше сил Эдмунда Берка. Он уже не был тем пламенным оратором, который отстаивал в парламенте интересы американских колоний; ему было уже шестьдесят, он заложил большое поместье и вернулся к религии своей юности. 9 февраля 1790 года в Палате общин он начал дебаты, которые положили конец его старой дружбе с Чарльзом Джеймсом Фоксом:

Наша нынешняя опасность… от анархии: опасность того, что восхищение успешным мошенничеством и насилием приведет нас к подражанию излишествам неразумной, беспринципной, запрещающей, конфискационной, грабительской, свирепой, кровавой и тиранической демократии. Со стороны религии опасность исходит уже не от нетерпимости, а от атеизма — грязного, противоестественного порока, врага всех достоинств и утешений человечества, — который, похоже, во Франции уже давно воплотился во фракцию, аккредитованную и почти открыто заявленную.4

В ноябре 1790 года Берк опубликовал свои «Размышления о Французской революции». Он придал им форму письма к «джентльмену в Париже» — письма объемом 365 страниц. Он осуждал доктора Прайса и Общество празднования революции: священнослужители, по его мнению, должны заниматься своим делом — проповедовать христианские добродетели, а не политические реформы; добродетели доходят до самой сути дела — злых наклонностей человеческой природы; реформы меняют лишь поверхностные формы зла, поскольку не вносят изменений в природу человека. Всеобщее избирательное право — это обман и заблуждение; подсчет носов не повлияет на распределение и принятие решений о власти. Социальный порядок необходим для безопасности личности, но он не может сохраниться, если каждый человек волен нарушать любой закон, который ему не нравится. Аристократия желательна, поскольку позволяет править нацией обученным и избранным умам. Монархия хороша тем, что обеспечивает психологическое единство и историческую преемственность, полезные в трудном примирении порядка со свободой.

Через два месяца после этого исторического взрыва Берк опубликовал «Письмо к члену Национального собрания Франции». В нем — и более подробно в «Письме благородному лорду» (1796) — он предложил философскую основу консерватизма. Ни один человек, каким бы блестящим и хорошо информированным он ни был, не может за одну жизнь приобрести знания и мудрость, которые позволили бы ему судить о тех сложных, тонких и устойчивых традициях, которые воплощают в себе опыт и суждения сообщества, нации или расы после тысяч экспериментов в великой лаборатории, называемой историей. Цивилизация была бы невозможна, «если бы выполнение всех моральных обязанностей и основы общества зависели от того, чтобы их причины были ясны и наглядны для каждого человека».5 Поэтому религия с большим трудом может быть объяснена юноше, который приобрел немного знаний и радуется своему освобожденному разуму; только после того, как он познает человеческую природу и увидит силу первобытных инстинктов, он сможет оценить заслуги религии в том, чтобы помочь обществу контролировать врожденный индивидуализм людей. «Если мы обнажим нашу наготу [освободим наши инстинкты], отбросив христианскую религию, которая была… одним из великих источников цивилизации среди нас…. мы опасаемся… что на ее место может прийти какое-нибудь неотесанное, пагубное и унизительное суеверие».6 Точно так же трудно объяснить молодому человеку, только что обретшему разум и завидующему благам ближнего, что человек, обладающий исключительными способностями, не станет проходить длительное и дорогостоящее обучение, чтобы приобрести общественно полезный навык, и не станет заниматься им, если ему не будет позволено оставлять часть своего заработка в дар своим детям. Кроме того, человеческое общество — это не просто объединение людей в пространстве, это еще и череда людей во времени — умерших, живых или еще не родившихся, в преемственности плоти и крови поколений. Эта преемственность заложена в нас глубже, чем наша ассоциация на данном участке земли; она может сохраняться во время миграций через границы. Как объяснить это мальчишкам, пылающим индивидуальными амбициями и гордостью, безрассудно готовым разорвать семейные узы или моральные связи?

Дирг Берка по умирающему миру был с благодарностью и восторгом встречен консервативными лидерами Британии, а опытные люди приняли эти три публикации как выдающийся вклад в социальную и политическую философию. В более поздние годы Кольридж восторгался ими, как когда-то радовался Революции. «Я не могу представить себе, — писал он в 1820 году, — время или состояние вещей, при котором труды Берка не будут иметь наивысшей ценности….. Нет ни одного слова, которое я бы добавил или отменил».7

Среди многих британцев двое выступили в защиту Революции: Сэр Джеймс Макинтош с «Vindiciae Gallicae» и Томас Пейн с «Правами человека» — оба в 1791 году. Революции тогда было всего два года, но она уже сделала свое основное дело — дала Франции либеральную конституцию, покончила с феодальными привилегиями, установила свободу слова, печати и собраний и присвоила богатства церкви, чтобы спасти обанкротившееся государство; разрушительные эксцессы революции еще не наступили. В этих условиях Макинтош мог бы ответить Берку, что революция была законным протестом против несправедливого и некомпетентного правительства. Пейн мог возразить, что никакая традиция не должна отрицать все попытки реформ, и что права, провозглашенные Революцией, являются надлежащей хартией современного государства.

Но Пейн пошел гораздо дальше. Он требовал заменить монархию и аристократию республикой; ввести крутой подоходный налог, который перераспределит сконцентрированное богатство и с его помощью уничтожит безработицу и бедность, обеспечит образование для каждого ребенка и пенсию для стариков. И он вновь изложил права человека в терминах Руссо:

1. Люди рождаются и всегда остаются свободными и равными в отношении своих прав. Гражданские различия, следовательно, могут быть основаны только на общественной пользе.

2. Цель всех политических объединений — сохранение естественных и неотчуждаемых прав человека; эти права — свобода, собственность, безопасность и сопротивление угнетению.

3. Нация по сути является источником всего суверенитета; ни один человек, ни одна группа людей не может иметь права на какую-либо власть, которая явно не исходит от нее.8

Книга «Права человека» была продана тиражом в пятьдесят тысяч экземпляров за несколько недель; это может свидетельствовать о силе радикального движения в Англии в 1791 году. Процветали более или менее радикальные общества: Общество конституционной информации, Лондонское корреспондентское общество, Шотландские друзья народа, Общество празднования революции. Некоторые из них посылали комплименты в адрес Французской революции; два из них способствовали широкому распространению книги Пейна.

Питт наблюдал и был встревожен. В частном порядке книга Пейна произвела на него впечатление: «Пейн не дурак, — сказал он своей племяннице, — возможно, он прав; но если бы я делал то, что он хочет, то завтра у меня на руках были бы тысячи бандитов, а Лондон был бы сожжен».9 Он отдал приказ об аресте Пейна; Пейн бежал во Францию; его судили в отсутствие, и он был объявлен виновным в государственной измене (декабрь 1792 года).

У англичан было много причин не следовать за Францией в революцию. У них был свой 1789 год в 1642 году. У них был интеллектуальный бунт до французов: деистская эрозия ортодоксальной веры предшествовала французскому Просвещению и была поглощена британской невозмутимостью к тому времени, когда Вольтер добрался до Англии в 1726 году. Методистское движение отвлекло часть недовольства на благочестие. Англиканская церковь была сравнительно либеральной и не приобрела достаточного богатства, чтобы вызывать зависть и враждебность мирян. Феодализм исчез, феодальных повинностей не существовало, значительная часть крестьянства владела землей, которую обрабатывала. Средний класс уже вошел в парламент и обрел эффективный голос в национальной политике; премьер-министр часто поддерживал его требования. Рабочие плохо относились к работодателям и законодателям, и некоторые из них бунтовали, но армия могла рассчитывать на их подавление, а судебные органы — на то, что их лидеров повесят. Когда Англия и Франция вступили в войну, патриотизм перевел классовую ненависть в националистический пыл. Революция переросла в реформу и продлилась весь девятнадцатый век.

Тем временем Французская революция перешла от законодательства к сентябрьской резне; ее армия разбила пруссаков и австрийцев при Вальми (20 сентября 1792 года); революционная лихорадка охватила Рейнскую Германию. Жители Майнца и Дармштадта, сбросив феодальную власть и создав народное правительство, опасаясь вторжения и наказания со стороны монархических войск, отправили во Францию эмиссаров с просьбой о защите. После некоторых дебатов французское правительство издало (19 ноября 1792 года) самый революционный из всех своих декретов:

Национальный конвент заявляет от имени французской нации, что он будет оказывать братство и помощь всем народам, желающим восстановить свою свободу, и поручает исполнительной власти отдать генералам приказы, необходимые для оказания помощи этим народам и для защиты граждан, которые пострадали или могут пострадать за дело свободы.10

Это безрассудно щедрое заявление взволновало все европейские монархии. Правительство Великобритании было еще больше встревожено продвижением французских войск в Бельгию и требованиями Франции к Голландии открыть реку Шельду для любой торговли. Эта судоходная река длиной 270 миль берет начало в восточной Франции, пробирается через Бельгию (проходя недалеко от Антверпена) в Голландию, где разделяется на два устья и впадает в Северное море. Голландия, по решению Вестфальского мира (1648), закрыла оба эстуария для торговли, кроме как по собственному выбору, что благоприятствовало Великобритании и исключало Бельгию; поэтому Антверпен пришел в упадок, а Амстердам процветал. 27 ноября 1792 года французское правительство уведомило Англию о своем намерении силой открыть выходы из Шельды. Питт ответил, что по договору 1788 года Великобритания обязана защищать Голландию от любого иностранного нападения. Кроме того, поскольку Рейн также впадает в Северное море через голландские устья, контроль Голландии Францией означал бы контроль Франции над устьями Рейна, а значит, и над британской торговлей, достигающей центральной Германии по Рейну. 31 декабря 1792 года британское правительство уведомило Францию о том, что

Англия никогда не согласится с тем, чтобы Франция присвоила себе право аннулировать по своему желанию — под предлогом мнимого естественного права, единственным судьей которого она себя выставляет, — политическую систему Европы, установленную торжественными договорами и гарантированную согласием всех держав. Это правительство, придерживаясь максим, которых оно придерживается уже более века, также никогда не будет равнодушно смотреть на то, чтобы Франция прямо или косвенно стала государем Низких стран или общим арбитром прав и вольностей Европы.11

21 января 1793 года французское правительство обезглавило Людовика XVI. Весть об этом достигла Лондона 23-го числа, шокировав Георга III, а вскоре после этого и большую часть британского народа. 24 января британское правительство приказало французскому министру, маркизу Франсуа-Бернару де Шовелену, покинуть королевство. 1 февраля Франция объявила войну и Англии, и Голландии.

Георг III приветствовал войну, считая, что она объединит нацию. Питт сожалел об этом, но отдавал этому все свои силы. Он начал переговоры, которые привели к созданию Первой коалиции (1793): Великобритания, Португалия, Испания, Сардиния, Неаполь, Австрия, Пруссия и Россия. Он обложил высокими налогами все сословия и группы населения королевства и отправил союзникам многочисленные субсидии. Он ужесточил законы против любой пропаганды в защиту Франции или Революции. Он приостановил свободу прессы и (1794) закон о Habeas Corpus, который обеспечивал право каждого арестованного на досрочный суд или скорейшее освобождение; подозреваемые в политических преступлениях теперь могли содержаться под стражей без суда. (После антивоенной демонстрации, во время которой в короля бросили камень, был принят Закон о подрывных собраниях (1796 г.), запрещавший собрания более пятидесяти человек, кроме как по правительственной лицензии и под контролем. Критики британской конституции подлежали семилетней ссылке в австралийский Ботани-Бей. Видные радикалы — филолог Джон Хоум Тук, друг раннего Кольриджа Джон Телволл и сапожник Томас Харди, основатель Лондонского корреспондентского общества — предстали перед судом по обвинению в государственной измене (май 1794 года), их защищал Томас Эрскин, и они были оправданы.

Эти судебные процессы показали панику, охватившую высшие классы Британии, когда они оказались перед лицом еще одной революции так скоро после дорогостоящего восстания американских колоний. Тысячелетний мир королей и аристократии, казалось, рушился, осажденный крестьянами, сжигавшими феодальные замки и титулы, городскими толпами, заключившими в тюрьму королевскую семью и отрубившими сотни дворянских голов. Все это, по мнению многих британцев, было результатом деятельности атеистических французских «философов» и их английских подражателей Годвина и Пейна. В любой момент безбожные французские войска могут захватить Голландию и Рейнланд; через год или два они могут попытаться вторгнуться в Англию. Как могла Британия, имея всего 15 миллионов человек и не имея постоянной армии, победить в войне Францию с 28 миллионами человек и армией, уже гордившейся победами?

Питт знал все это, но он мыслил скорее деньгами, чем людьми; людей можно было купить за деньги, если не в Англии, то в Австрии, Пруссии, России; а у Англии были деньги, поступавшие каждый день от торговли, промышленности, земли, колоний, займов, налогов на все предметы потребления, на все виды доходов. Эти доходы могли снарядить небольшую армию для защиты от невероятного вторжения; они могли поддерживать гудение британских фабрик, патриотическую прессу и карикатуристов на пике формы; они могли оплачивать новые армии, предоставляемые союзниками, у которых не хватает денег и много людей. А главное, они могли строить и укомплектовывать корабли, достаточно многочисленные и вооруженные, чтобы контролировать океаны, блокировать каждый французский порт, захватывать любое французское судно в море, присоединять к Британской империи любую французскую колонию. Каждый месяц этот флот пополнялся крепкими кораблями и дисциплинированными, ни с чем не сравнимыми моряками. И у него был один из величайших адмиралов в истории.

II. НЕЛЬСОН: 1758–1804

Изначально Нельсоны были Нильсенами, выходцами из восточно-английского племени викингов; возможно, корабли были у Горацио в крови. Он родился 29 сентября 1758 года в Бернэм-Торпе, графство Норфолк, которое соседствует с морем. Его отец был настоятелем прихода. Его мать состояла в родстве с Робертом Уолполом, премьер-министром. Ее брат, капитан Морис Саклинг, в 1770 году был назначен на корабль H.M.S. Raisonnable в ожидании войны с Испанией. Двенадцатилетний Горацио выпросил и получил разрешение служить под его началом; с тех пор школой мальчика стало море.

Он не был физически силен, часто болел, но был полон решимости использовать любую возможность для обучения, развития и почета. Он служил на различных судах, выполняя разнообразные задания, неоднократно рискуя жизнью; шаг за шагом продвигался по службе и в двадцать лет стал капитаном фрегата «Хинчинбрук». Он был столь же тщеславен, сколь и компетентен, и никогда не сомневался, что когда-нибудь достигнет вершины должности и славы. Он с такой же медлительностью подчинялся начальству, с какой оно вознаграждало его заслуги; но он отдал за Британию руку, глаз, жизнь, и может предаваться гордости, столь же возвышенной, как и его памятник.

Чувствительный к любому взгляду и прикосновению, он с готовностью отдавался красоте, грации и нежности женщин. В Квебеке в 1782 году, будучи капитаном корабля «Альбемарль», он был на грани того, чтобы покинуть свой пост ценой своей карьеры, чтобы вернуться в город с предложением жениться на женщине, которая накануне подарила ему свое тепло; решительный друг преградил ему путь и призвал вернуться к своему долгу и судьбе.12 В 1787 году, будучи капитаном крейсера «Бореас», он забрел на Антигуа в Вест-Индии и женился на миссис Фрэнсис Нисбет, симпатичной молодой вдове с богатым дядей. Он привез ее в Англию, обустроил небольшое, но уютное поместье и провел с ней счастливое междоусобие. Когда война с Францией стала вероятной, его назначили капитаном (1793) корабля «Агамемнон» — одного из самых высококлассных кораблей флота — с указанием присоединиться к флоту лорда Худа в Средиземном море и, кстати, передать записку сэру Уильяму Гамильтону, британскому министру при Неаполитанском дворе. Он доставил послание и встретился с леди Гамильтон.

Эми Лайон, родившаяся в 1761 году в семье валлийского кузнеца, в юности зарабатывала на хлеб своим телом и к девятнадцати годам родила двух незаконнорожденных детей. В том же году она стала любовницей достопочтенного Чарльза Гревилла, второго сына графа Уорика. Он переименовал ее в Эмму Харт и обучил дамскому искусству — пению, танцам, игре на клавесине, изящному входу в комнату, обмену любезностями и разливанию чая. Когда он переделал все, кроме ее души, он отвез ее к Джорджу Ромни, который написал тридцать ее портретов. Когда Гревилл нашел возможность жениться на наследнице, ему пришлось искать другое пристанище для своей прекрасной дамы, которая теперь научилась его любить. К счастью, его дядя сэр Уильям Гамильтон, бездетный вдовец, находился тогда в Англии. Он был богат, являлся приемным братом Георга III, членом Королевского общества, выдающимся коллекционером Геркуланы и классического искусства. Эмма пришлась ему по вкусу, и он согласился забрать ее из рук племянника. Вернувшись в Неаполь, он послал Эмме приглашение приехать в Неаполь вместе с матерью и там завершить свое музыкальное образование. Она приняла приглашение с условием, что Чарльз Гревилл вскоре последует за ней. Но он не приехал.

Сэр Уильям предоставил ей и ее матери четыре комнаты в Британском легате. Он утешал ее роскошью и тактичным восхищением; он организовал ее обучение музыке и итальянскому языку; он безропотно платил ее миллинерам. Она писала Гревиллу ласковые письма, умоляя его приехать; он просил ее «обязать сэра Уильяма»; его письма становились все реже, короче и прекращались. Она стала любовницей сэра Уильяма, ибо любовь для нее была лишь соседством с роскошью. В остальном она вела себя скромно и сдержанно, занималась благотворительностью, стала любимицей монахинь, короля и королевы. Она писала свои портреты Рафаэлю Менгсу, Анжелике Кауфман, мадам Виже-Лебрен. Довольный ею, сэр Уильям сделал ее своей женой (1791). Когда Франция объявила войну Англии, она стала активной и страстной патриоткой и приложила все усилия, чтобы Неаполь остался в коалиции с Англией.

Летом 1794 года Нельсон получил приказ осадить Кальви, морской порт на Корсике, который в то время удерживали французы. Он захватил крепость, но во время боя вражеский выстрел, попавший рядом с ним, забрызгал песком его правый глаз. Рана зажила без обезображивания, но глаз навсегда остался слепым.

Эта победа мало что значила в перспективе событий, поскольку их ход в последующие два года был решительно направлен против Англии. Наполеон вошел в Италию, рассеял сардинскую и австрийскую армии и вынудил правительства Сардинии, Австрии и Неаполя выйти из Первой коалиции и принять условия мира с Францией. В октябре 1796 года Испания, возмущенная действиями Великобритании в Вест-Индии, объявила войну Англии. Поскольку испанский флот был готов присоединиться к французскому в Средиземном море, это море стало небезопасным для англичан. 14 февраля 1797 года британский отряд из пятнадцати кораблей под командованием адмирала сэра Джона Джервиса, в то время командующего Средиземноморским флотом, столкнулся с испанской армадой из двадцати семи судов примерно в тридцати милях от мыса Сент-Винсент, крайнего юго-западного побережья Португалии. Нельсон, командуя H.M.S. Captain, приказал этому и другим кораблям атаковать тыловое охранение вражеской флотилии, а сам во главе своих людей взял на абордаж и захватил «Сан-Хосеф», а затем «Сан-Николас». Испанские корабли, плохо вооруженные и плохо управляемые, с необученными людьми у орудий, сдавались один за другим, обеспечив англичанам столь полную победу, что Джервис стал графом Сент-Винсентом, а Нельсон был произведен в рыцари Бани. Британский флот снова стал хозяином Средиземноморья.

В июле 1797 года Нельсон — теперь уже контр-адмирал — был послан захватить Санта-Крус, расположенный на одном из Канарских островов. Этот город был сильно укреплен испанцами как стратегически важный для защиты их торговли с Америкой. Он оказал неожиданно сильное сопротивление, чему способствовал бурный прибой, сделавший британские десантные суда почти неуправляемыми; некоторые из них разбились о камни, другие были выведены из строя испанскими пушками; атака провалилась. Сам Нельсон был ранен в правый локоть; руку некомпетентно ампутировали, и Нельсон был отправлен домой восстанавливать силы под присмотром жены.

Его мучила мысль о том, что Адмиралтейство внесет его — с одной рукой и одним глазом — в список постоянных инвалидов. Он умолял о новом поручении. В апреле 1798 года его назначили контр-адмиралом на H.M.S. Vanguard с приказом присоединиться к флоту лорда Сент-Винсента у Гибралтара. 2 мая он получил под командование три линейных корабля и пять фрегатов, с указанием наблюдать за окрестностями Тулона, где Наполеон готовил таинственную экспедицию под прикрытием фортов гавани. 20 мая эскадра Нельсона была так сильно повреждена штормом, что вынуждена была отойти в Гибралтар для ремонта. Когда корабли вернулись на вахту, Нельсон узнал, что французская флотилия под покровом темноты покинула Тулон и отплыла на восток, цель неизвестна. Он пустился в погоню, потратил много времени на поиски ложных следов, у него закончились припасы, и он остановился в Палермо, чтобы пополнить запасы провизии и восстановить свой флот. Это удалось сделать благодаря заступничеству леди Гамильтон перед неаполитанским правительством, которое, будучи в то время в мире с Францией, не решалось допустить нарушения своего нейтралитета.

Его корабли снова в полном порядке, Нельсон повел их на поиски наполеоновского флота. Наконец он нашел его в Абукире, недалеко от Александрии. Теперь он снова рисковал всем. В ночь на 31 июля 1798 года он приказал своим офицерам привести все корабли в готовность к бою на рассвете. «Завтра к этому времени, — сказал он, — я получу пэрство или Вестминстерское аббатство» — могилу героя.13 В бою он, как обычно, проявил себя. Осколок пули попал ему в лоб; в ожидании смерти его спустили на палубу, но рана оказалась поверхностной, и вскоре Нельсон с перевязанной головой снова оказался на палубе и оставался там до полной победы англичан.

Задержав опасного «Маленького капрала», Питт смог сформировать Вторую коалицию с Россией, Турцией, Австрией, Португалией и Неаполем. Неаполитанская королева Мария Каролина, сестра гильотинированной Марии Антуанетты, счастливая видеть свое хаотичное королевство вновь вовлеченным в борьбу на стороне династии Габсбургов и католической церкви, вместе со своим беззаботным королем Фердинандом IV подготовила королевский прием для победоносного, но поврежденного флота Нельсона, который бросил якорь в гавани Неаполя 22 сентября 1798 года. Леди Гамильтон, увидев раненого адмирала, бросилась вперед, чтобы поприветствовать его, и упала в обморок на его руках.14 Она и ее муж отнесли его в свое легатство, Палаццо Сасса, и сделали все для его комфорта. Эмма не пыталась скрыть своего увлечения, и изголодавшийся герой согрелся под ее улыбками и заботой. Ему было сорок, ей — тридцать семь; она уже не была восхитительна, но была рядом и питала британца обожанием, которое стало для него, наряду с битвой, вином жизни. Сэр Уильям, которому сейчас было пятьдесят восемь, испытывавший нехватку средств и поглощенный искусством и политикой, принял ситуацию философски и, возможно, почувствовал облегчение. К весне 1799 года Нельсон оплачивал значительную часть расходов Эммы. Британское адмиралтейство, наградив его высочайшими почестями и солидными суммами и предоставив ему должный отдых, просило его отправиться на помощь другим адмиралам; он оправдывался тем, что для него важнее было остаться и защитить Неаполь от распространяющейся революции.

В конце 1799 года Гамильтона на посту британского министра в Неаполе сменил Артур Паджет. 24 апреля 1800 года сэр Уильям и Эмма выехали из Неаполя в Ливорно, где к ним присоединился Нельсон; затем они отправились по суше к Ла-Маншу, а через Ла-Манш — в Англию. Весь Лондон чествовал его, но общественное мнение осуждало его постоянную привязанность к чужой жене. Миссис Нельсон пришла вернуть мужа и потребовала, чтобы он расстался с Эммой; когда он отказался, она ушла от него. 30 января 1801 года Эмма в поместье сэра Уильяма родила дочь, которую назвала Горацией Нельсон Томпсон, предположительно, в результате «прикосновения Нельсона». В том же месяце Нельсон, ставший к тому времени вице-адмиралом, отправился на свое очередное задание — захватить или уничтожить датский флот; мы еще увидим его там. По возвращении и во время Амьенского мира он жил в своем поместье Мертон в Суррее, а Гамильтоны были его гостями. 6 апреля 1803 года сэр Уильям умер на руках у своей жены, держа руку Нельсона. После этого, получив наследство в размере восьмисот фунтов в год, она жила с Нельсоном в Мертоне до самой его великой победы и смерти.

III. ТРАФАЛЬГАР: 1805 ГОД

Когда Питт сложил с себя полномочия первого министра (3 февраля 1801 года), он с готовностью поддержал назначение своего друга Генри Аддингтона своим преемником. Аддингтон разделял неприязнь Питта к войне. Он отмечал ее непопулярность в стране, особенно среди экспортеров; он видел, как легко Австрия распустила Вторую коалицию после поражения при Маренго; он не видел смысла тратить субсидии на таких слабовольных союзников; он решил закончить войну так скоро, как это позволит сохранение лица. 27 марта 1802 года его агенты подписали с Наполеоном Амьенский мир. В течение четырнадцати месяцев пушки молчали, но расширение власти Наполеона в Италии и Швейцарии и отказ Англии покинуть Мальту положили конец этому светлому промежутку, и 20 мая 1803 года военные действия возобновились. Аддингтон поручил Нельсону командование и подготовку флота, задача которого была проста: обнаружить главную французскую армаду и уничтожить ее до последнего корабля. Тем временем Наполеон заполнял людьми и материальной частью огромные лагеря, гавани и арсеналы в Булони, Кале, Дюнкерке и Остенде, а также строил сотни судов, предназначенных для переправы его легионов через Ла-Манш для завоевания Англии. Аддингтон изо всех сил старался ответить на этот вызов, но он скорее колебался, чем командовал, а организация обороны страны погрузилась в хаос. Когда число сторонников его партии сократилось с 270 до 107, он дал понять, что готов уйти в отставку; и 10 мая 1804 года Питт начал свое второе министерство.

Он сразу же приступил к формированию Третьей коалиции (1805) с Россией, Австрией и Швецией и предоставил им субсидии, частично собранные за счет увеличения налогов на двадцать пять процентов. В ответ Наполеон приказал армии Ла-Манша совершить поход через Францию и преподать Австрии еще один урок, а своему вице-адмиралу Пьеру де Вильневу отправил инструкции подготовить лучшие корабли французского флота к встрече с Нельсоном в бою за прекращение британского контроля над морями.

На флагманском корабле Нельсона «Победа» было 703 человека, в среднем двадцати двух лет; некоторым было двенадцать или тринадцать, нескольким — десять. Около половины из них были захвачены бандами пресса; многие были каторжниками, приговоренными к морской службе в качестве наказания за преступления. Их жалованье было минимальным, но они, в соответствии со своим положением и поведением, делились деньгами, вырученными за захваченные суда или магазины. Отпуска на берег были редкими из-за страха дезертирства; чтобы удовлетворить потребности мужчин, на борт доставляли груз проституток; в Бресте однажды утром на борту было 309 женщин при 307 мужчинах.15 Благодаря жесткой дисциплине новобранцы вскоре научились приспосабливаться к своему положению и, как правило, гордиться своей работой и храбростью. Нельсон, как нам говорят, был популярен среди своих людей, потому что он никогда не наказывал, кроме как по очевидной необходимости и с видимым сожалением; потому что он знал морское дело и редко ошибался в тактике или командовании; потому что он сам стоял перед пушками противника; и потому что он заставлял своих людей верить, что они никогда не подведут его или Англию и никогда не будут побеждены. Это и было тем «нельсоновским штрихом», который заставил этих осужденных людей полюбить его.16

8 июля 1803 года он присоединился к своим одиннадцати кораблям в Средиземном море у Тулона, в просторной гавани которого Вильнев и его флот находили защиту у орудий фортов. Французский адмирал недавно получил новые приказы от Наполеона: бежать из Тулона, форсировать Гибралтар, плыть в Вест-Индию, присоединиться там к другой французской эскадре и атаковать британские войска, где бы они ни встретились. Пока корабли Нельсона набирали воду в сардинском порту, Вильнев бежал из Тулона (30 марта 1805 года) и полным ходом направился в Америку. Нельсон запоздало преследовал его и 4 июня достиг Барбадоса. Услышав об этом, Вильнев отправился обратно через Атлантику, и заключил союз в Корунне с испанской эскадрой из четырнадцати кораблей под командованием адмирала Федерико де Гравины.

Пересмотренный приказ Наполеона предписывал ему плыть на север, присоединиться к другим французским силам в Бресте и попытаться установить контроль над Ла-Маншем до того, как Нельсон сможет подойти из Вест-Индии. Но корабли Вильнева после Карибского круиза были не в состоянии принять бой. 13 августа он повел свой увеличенный флот на юг, в хорошо оборудованную и укрепленную гавань Кадиса, и начал там восстановление своих кораблей и людей. В конце августа британская эскадра под командованием вице-адмирала Катберта Коллингвуда взяла на себя задачу следить за Вильневом. Нельсон, завершив свою комедию переходов, решил, что ему и его людям тоже нужен ремонт и отдых, и ему было позволено провести несколько недель со своей любовницей в Мертоне. 28 сентября он со своими кораблями присоединился к Коллингвуду у Кадиса и с нетерпением ждал, когда французы выйдут на бой.

Наполеон снова изменил свои инструкции: Вильнев должен был покинуть Кадис, попытаться ускользнуть от британского флота и отправиться сотрудничать с Жозефом Бонапартом в деле установления французского контроля над Неаполем. 19 и 20 октября неохотно согласившийся адмирал вывел свои тридцать три корабля из Кадиса и направился к Гибралтару. 20-го числа Нельсон увидел их и сразу же приказал своим двадцати семи кораблям подготовить палубы к бою. Этой ночью он начал, а на следующее утро закончил письмо леди Гамильтон:

Моя дорогая, любимая Эмма, дорогой друг моей груди, поступил сигнал, что объединенный флот противника выходит из порта. У нас очень слабый ветер, так что у меня нет надежды увидеть их раньше завтрашнего дня. Пусть Бог битв увенчает мои старания успехом, во всяком случае, я позабочусь о том, чтобы мое имя всегда было самым дорогим для вас и Горации, которых я люблю так же сильно, как свою собственную жизнь….. Пусть Бог Всемогущий даст нам успех над этими людьми и позволит нам обрести мир.17

А в своем дневнике в день битвы он написал:

…Пусть Великий Бог… дарует моей стране и Европе в целом великую и славную Победу, и пусть ни один проступок не омрачит ее; и пусть гуманность после победы будет преобладающей чертой британского флота. Что касается меня самого…. я посвящаю свою жизнь Тому, Кто меня создал; и пусть Его благословение озарит мои усилия по верному служению моей стране. Ему я поручаю себя и справедливое дело, которое мне доверено защищать. Аминь. Аминь. Аминь.18

Соперничающие армады встретились 21 октября 1805 года у мыса Трафальгар, на побережье Испании, недалеко от Кадиса. Вильнев со своего флагманского корабля Bucentaure подал сигнал своим кораблям выстроиться в одну линию с севера на юг, левыми бортами к наступающему противнику; корабли, плохо управляемые, едва успели завершить этот маневр, как оказались мишенью для британских сил, наступающих на северо-восток в двойной линии. В 11:35 Нельсон со своего флагманского корабля Victory передал по всему флоту знаменитый сигнал «Англия ожидает, что каждый человек выполнит свой долг». В 11:50 адмирал Коллингвуд, командовавший пятнадцатью кораблями, возглавил атаку, приказав своему флагманскому кораблю Royal Sovereign проплыть прямо через промежуток между первым и вторым военными кораблями адмирала Гравины, Santa Ana и Fougueux. Благодаря этому его люди получили возможность обстреливать оба испанских корабля с широких сторон, которые не могли вести ответный огонь — линкоры в то время проектировались с небольшим количеством или полным отсутствием орудий на носу и корме. У британских артиллеристов было дополнительное преимущество: они могли зажигать пушки с помощью флинтлоков (пистолетных замков с кремнем в затворе для высекания искры); этот способ был вдвое быстрее, чем французский способ зажигания пушек с помощью медленно действующих спичек, и стрельба могла быть лучше синхронизирована с креном корабля.19 Остальная часть эскадры Коллингвуда последовала его примеру, пробив линию противника, затем отклонилась и сосредоточила свою атаку на кораблях Гравины, где боевой дух был низким. На северном конце боевой линии французы храбро встретили ярость атаки Нельсона; некоторые из них, умирая, кричали «Vive l'Empereur!»; тем не менее, как и при Абукире, превосходство в подготовке и мастерстве британских экипажей, в мореходстве и артиллерии, принесло победу.

Но вопрос был решен, когда снайпер на топмачте «Редутабля» произвел смертельный выстрел в Нельсона. Адмирал не только, как обычно, выставил себя напоказ, но и удвоил свою опасность, отказавшись снять с груди почетные знаки, пожалованные ему Англией. Шар пробил ему грудь и раздробил позвоночник. Его верный помощник, капитан Томас Мастерман Харди, снес его в трюм, где доктор Битти подтвердил убеждение Нельсона, что ему осталось жить всего несколько часов. Он оставался в сознании еще четыре часа, достаточно долго, чтобы узнать, что его флот одержал полную победу, что девятнадцать кораблей противника сдались, и ни одного британского. Почти последними его словами были: «Позаботься о моей дорогой леди Гамильтон, Харди; позаботься о бедной леди Гамильтон». Затем: «Поцелуй меня, Харди. Теперь я удовлетворен. Слава Богу, я выполнил свой долг».20

Все корабли Нельсона, стоявшие на якоре по его предсмертному приказу, выдержали шторм, который он предвидел, и вовремя добрались до Англии, чтобы их экипажи смогли принять участие в национальном праздновании победы. Труп героя, погруженный в бренди, чтобы задержать разложение, был доставлен в бочке в Англию, где ему были устроены самые пышные похороны на памяти живых. Капитан Харди доставил леди Гамильтон прощальное письмо ее погибшего любовника. Она бережно хранила его как единственное утешение. В конце письма она написала:

О несчастная, несчастная Эмма,

О славный и счастливый Нельсон.

По завещанию все его имущество и государственные награды отходили жене, за исключением дома в Мертоне, который остался за Эммой Гамильтон. Беспокоясь о том, чтобы это — и аннуитет от мужа — не обеспечило ей комфорт, он написал кодицил к своему завещанию в день битвы: «Я оставляю Эмму леди Гамильтон в наследство моему королю и стране, чтобы они предоставили ей достаточное обеспечение для поддержания ее положения в жизни»; а в предсмертные часы, как сообщает доктор Скотт, он просил, чтобы его страна позаботилась также о «моей дочери Горации».21 Король и страна проигнорировали эти просьбы. Эмма была арестована за долги в 1813 году, вскоре освобождена и бежала во Францию, спасаясь от кредиторов. Она умерла в нищете в Кале 20 января 1815 года.

Адмирал Гравина, оказав достойное сопротивление, бежал со своим флагманским кораблем в Испанию, но был так тяжело ранен, что умер через несколько месяцев. Вильнев не руководил мудро, но сражался храбро, подвергая себя такому же безрассудству, как и Нельсон; он сдал свой корабль только после того, как почти все его люди погибли. Его отвезли в Англию, освободили и отправили во Францию. Не желая встречаться с Наполеоном, он покончил с собой в гостинице в Ренне 22 апреля 1806 года. В своем последнем письме он извинялся перед женой за то, что бросил ее, и благодарил судьбу за то, что не оставил ни одного ребенка, «который был бы обременен моим именем».22

Трафальгар стал одним из «решающих сражений» истории. Она на целое столетие определила господство Британии на морях. Она положила конец шансам Наполеона освободить Францию от кордона, который британский флот установил вдоль ее берегов. Она заставила его отказаться от мысли о вторжении в Англию. Это означало, что ему придется вести сухопутные сражения, которые будут обходиться все дороже и все чаще. Он думал отменить Трафальгар своей грандиозной победой при Аустерлице (2 декабря 1805 года); но это привело к Йене, Эйлау, Фридланду, Ваграму, Бородину, Лейпцигу, Ватерлоо. Морская мощь должна была победить.

Несмотря на это, Питт, переживший сотню кризисов, чтобы порадоваться Трафальгару, был согласен с Наполеоном, считая, что Аустерлиц сравнялся с победой Нельсона и отменил ее. Измученный чередой кризисов как во внутренних, так и во внешних делах, он удалился из Лондона, чтобы отдохнуть в Бате. Там он получил известие о том, что Австрия, стержень его коалиции, снова потерпела крах. Это потрясение стало завершающим штрихом к физическим недугам, усугубленным и удвоенным бренди. 9 января 1806 года он был доставлен в свой дом в Путни. В этом доме 23 января 1806 года он умер в возрасте сорока семи лет, пробыв премьер-министром Великобритании почти всю свою взрослую жизнь. За эти девятнадцать лет он помог своей стране достичь промышленного, торгового и морского превосходства и мастерски реформировал ее финансовую систему; но ему не удалось ни подавить и обуздать Французскую революцию, ни сдержать опасное расширение власти Наполеона в Европе. Континентальный баланс сил, столь ценный для Англии, исчезал, а с таким трудом завоеванные внутренние свободы слова, собраний и прессы были утрачены на время войны, которая длилась уже двенадцать лет и не предвещала конца.

IV. ВРЕМЯ АНГЛИЙСКИХ МАРКОВ: 1l806–12 гг.

Объем нашей работы не позволит нам подробно описать четыре министерства, сменившие Питта. За исключением года Фокса, их энергия была направлена на решение личных и партийных проблем, а не на государственную деятельность и политику, и в целом, в международном масштабе, они были больше похожи друг на друга и приводили к одному и тому же результату: спуску от процветания к нищете и от предприимчивости к промедлению.

Непродолжительное «Министерство всех талантов» (1806–07 гг.) было скрашено усилиями Чарльза Джеймса Фокса, занимавшего пост секретаря по иностранным делам, по заключению мира с Францией. Его неустойчивая карьера была отмечена терпеливым либерализмом и способностью принять Французскую революцию и даже Наполеона в качестве терпимых эксцентриков истории. К сожалению, он пришел к власти, когда его телесные и душевные силы пострадали от безрассудного наслаждения едой и напитками. Он сделал красивый шаг к переговорам, отправив Талейрану (16 февраля 1806 года) сообщение о том, что в Министерство иностранных дел явился британский патриот с планом убийства Наполеона, и добавив заверения, что за этим затейником внимательно следят. Император оценил этот жест, но он был так воодушевлен своим триумфом над Австрией, а Британия так возвышена победой Нельсона при Трафальгаре, что ни тот, ни другой не пошли бы на уступки, необходимые для подготовки к миру. Фокс добился большего успеха, предложив парламенту прекратить торговлю рабами; после усилий целого поколения Уилберфорса и сотни других людей эта мера стала законом (март 1807 года). К тому времени Фокс умер (13 сентября 1806 года) в возрасте пятидесяти семи лет, и британская политика погрузилась в беговую дорожку инерции надежд.

Однако это вряд ли можно назвать справедливым словом для доминирующих фигур в министерстве (1807–09 гг.) Уильяма Кавендиша Бентинка, герцога Портлендского. Джордж Каннинг, секретарь по иностранным делам, отправил флот для бомбардировки Копенгагена (1807); а Роберт Стюарт, виконт Каслриг, военный секретарь, отправил катастрофическую экспедицию в Вальхерен в попытке захватить Антверпен (1809). Эти два секретаря, равные по способностям и страсти, ссорились из-за предприятий друг друга и дрались на дуэли, которая поцарапала Каннинга. Вдвойне омраченное внутренней комедией и внешней трагедией, министерство Портленда ушло в отставку.

Спенсер Персеваль, будучи министром (1809–12 гг.), имел двойное несчастье: он видел, как Британия достигла своего надира в XIX веке, и был убит за свои страдания. К осени 1810 года наполеоновская континентальная блокада нанесла такой урон британской промышленности и торговле, что тысячи британцев остались без работы, а миллионы оказались на грани нищеты. Беспорядки дошли до революционного насилия; в 1811 году ткачи-луддиты начали громить станки. В 1810 году британский экспорт в Северную Европу составил 7 700 000 фунтов стерлингов, в 1811 году — 1 500 000 фунтов стерлингов.23 В 1811 году Англия ввязалась во вторую войну с Америкой; в связи с этим ее экспорт в Соединенные Штаты сократился с 11 300 000 фунтов стерлингов в 1810 году до 1 870 000 фунтов стерлингов в 1811 году. Тем временем налоги росли для каждого британца, пока к 1814 году их бремя не стало угрожать крахом финансовой системы Британии и кредиту ее валюты за рубежом. Голодные британцы взывали к снижению импортных пошлин на иностранное зерно; сельскохозяйственные британцы противились такому шагу, чтобы не снижать цены на свою продукцию; Наполеон облегчил кризис для Англии (1810–11), продав экспортные лицензии французским производителям зерна; ему нужны были деньги для его кампаний. Когда Великая армия отправилась в Россию в 1812 году, Англия знала, что победа Наполеона будет означать более жесткое закрытие всех континентальных портов от британских товаров и более полный контроль Наполеона над континентальными поставками в Британию. Вся Англия наблюдала и волновалась.

Кроме Георга III. От осознания этих событий его избавил последний приступ глухоты, слепоты и безумия. Смерть его самой любимой дочери Амелии (ноябрь 1810 года) стала последним ударом, разорвавшим все связи между его разумом и реальностью; теперь он имел привилегию жить в собственном мире, в котором не было ни мятежных колоний, ни министерских лисиц, ни нелюдимых, убийственных Наполеонов. Должно быть, он находил какое-то удовлетворение в этом состоянии, потому что в остальном его здоровье улучшилось; он прожил еще десять лет, говоря бодро, без уз и бремени логики или грамматики, среди всех удобств и услуг, и в послевоенной депрессии, которая была хуже, чем в 1810–12 годах. Его популярность росла вместе с его болезнью. Его голодающие люди жалели его и задавались вопросом, как в старых мифах, не был ли он тронут и взят Богом.

11 мая 1812 года в кулуарах Палаты общин премьер-министр Персеваль был застрелен разорившимся брокером Джоном Беллингемом, который считал, что его коммерческие предприятия были разрушены политикой правительства. В июне под руководством графа Ливерпуля был сформирован новый кабинет, который, благодаря чудесам такта и обстоятельств, просуществовал до 1827 года. В том же июне Соединенные Штаты объявили войну Англии, а 500 000 человек Наполеона перешли Неман и вступили в Россию.

КНИГА IV. КОРОЛИ, КОТОРЫМ БРОШЕН ВЫЗОВ 1789–1812

ГЛАВА XXV. Иберия*

I. ПОРТУГАЛИЯ: 1789–1808 ГГ

Новости Французской революции пришли в Португалию, которая пыталась вернуться к спокойному порядку Средневековья после бурной и скандальной попытки маркиза де Помбала сравнять ее в культуре и праве с Францией Людовика XV и Испанией Карла III. Пиренеи препятствовали движению идей между Францией и Апеннинским полуостровом; движению идей из Испании мешало постоянное стремление Испании поглотить свое братское государство; и в обеих странах агенты инквизиции, словно львы у дворцовых ворот, отражали любое слово или мысль, которые могли бы поставить под сомнение древнее вероучение.

В самом низу социальной шкалы стояли другие хранители прошлого: простые, в большинстве своем неграмотные простолюдины — крестьяне, ремесленники, торговцы, солдаты, — которые были привязаны к своей переданной вере, утешались ее легендами, благоговели перед ее чудесами, трепетали перед ее ритуалами. На вершине были феодальные бароны, образцы манер и владельцы земли; робкая, слабоумная королева Мария Франциска и ее сын Джон, регент (1799), а затем (1816–26) король; все они надежно защищали церковь как незаменимую опору частной морали, социального порядка и абсолютной, божественно-правильной монархии.

Среди этих разнообразных дозорных скрывалось небольшое меньшинство — студенты, масоны, ученые, поэты, бизнесмены, несколько чиновников, даже дворянин или два дворянина, — которые были раздражены деспотизмом прошлого, тайно флиртовали с философией и мечтали о представительном правительстве, свободной торговле, свободных собраниях, свободной прессе, свободе мысли и стимулирующем участии в международном разуме.

Для робкого меньшинства, потрясенных простолюдинов, ошеломленных сановников и инквизиторов новость о Французской революции, пусть и притупленная задержкой, стала волнующим или ужасающим откровением. Некоторые безрассудные духи открыто ликовали; масонские ложи в Португалии праздновали это событие; португальский посол в Париже, который, возможно, читал Руссо или слышал Мирабо, аплодировал Национальному собранию Франции; португальский министр иностранных дел разрешил официальной газете приветствовать падение Бастилии; копии Революционной конституции 1791 года продавались французскими книготорговцами в Португалии.1

Но когда Людовик XVI был свергнут в результате восстания в Париже (1792), королева Мария почувствовала, что ее трон дрожит, и передала управление страной своему сыну. Будущий Иоанн VI с яростью обрушился на либералов Португалии и призвал своего интенданта полиции арестовать, или выслать, или держать под неусыпным наблюдением каждого масона, каждого важного иностранца, каждого писателя, выступающего за политические реформы. Франсишку да Силва, лидер либералов, был заключен в тюрьму; либеральные дворяне были изгнаны от двора; Мануэл ду Бокаж (1765–1805), ведущий португальский поэт эпохи, написавший мощный сонет против деспотизма, был заключен в тюрьму в 1797 году и поддерживал себя в тюрьме переводами Овидия и Вергилия.2 В 1793 году, разгневанное казнью Людовика XVI, португальское правительство вслед за Испанией начало священную войну против Франции и отправило эскадру на соединение с британским флотом в Средиземноморье. Вскоре Испания заключила сепаратный мир (1795); Португалия потребовала аналогичных условий, но Франция отказалась, утверждая, что Португалия фактически является колонией и союзником Англии. Ссора кипела до тех пор, пока Наполеон, завоевав пол-Европы, не обратился к маленькому государству, которое отказывалось присоединиться к его континентальной блокаде Британии.

За военно-политическим положением Португалии скрывалась неустойчивая структура ее экономической жизни. Как и в случае с Испанией, богатство страны зависело от импорта драгоценных металлов из колоний; это золото и серебро, а не отечественная продукция, шло на оплату импортных товаров, позолоту трона, обогащение богачей, покупку предметов роскоши и рабов. Не было среднего класса, который бы осваивал природные ресурсы с помощью прогрессивного сельского хозяйства и технологичной промышленности. Когда господство на морях перешло к Англии, поставки золота стали зависеть от того, удастся ли уклониться от британского флота или договориться с английским правительством. Испания предпочла воевать и почти исчерпала свои ресурсы, чтобы построить флот, превосходный во всем, кроме мореходства и морального духа. Когда этот флот, неохотно объединившись с французским, потерпел поражение при Трафальгаре, Испания стала зависеть от Франции; а Португалия, чтобы избежать поглощения Францией и Испанией, стала зависеть от Англии. Предприимчивые англичане занимали важные посты в Португалии, открывали там фабрики или управляли ими. Британские товары доминировали в импортной торговле Португалии, а англичане согласились пить портвейн из португальского города Опорто («порт»).

Ситуация раздражала и искушала Наполеона. Она противоречила его плану по заключению мира с Англией путем исключения ее товаров с континентальных рынков; она давала ему повод для завоевания Португалии; завоеванная Португалия могла вместе с Францией заключить Испанию в рамки французской политики; а подвластная Испания могла обеспечить еще один трон для другого Бонапарта. Итак, как мы уже видели, Наполеон убедил испанское правительство присоединиться к Франции и вторгнуться в Португалию; португальская королевская семья бежала на английском судне в Бразилию; и 30 ноября 1807 года Жюно во главе франко-испанской армии, почти не встретив сопротивления, вошел в Лиссабон. Либеральные лидеры в Португалии перешли на сторону нового правительства, надеясь, что Наполеон аннексирует их страну и даст ей представительные учреждения.3 Жюно подтрунивал над этими людьми, тайно смеялся над ними, объявил (1 февраля 1808 года), «что дом Браганса перестал царствовать», и все больше и больше вел себя как король.

II. ИСПАНИЯ: 1808

Испания все еще пребывала в Средневековье, и ей это нравилось. Это была страна, одурманенная Богом, толпившаяся в своих мрачных соборах, совершавшая благочестивые паломничества к святыням, множившая монахов, утешавшаяся индульгенциями и отпущениями грехов, боявшаяся и почитавшая инквизицию, преклонявшая колени, когда освященную Святыню несли в величественных процессиях по улицам, лелеявшая прежде всего веру, которая приводила Бога в каждый дом, дисциплинировала детей, охраняла девственность и предлагала рай в конце тягостного испытания, называемого жизнью. Поколение спустя Джордж Борроу обнаружил, что «невежество масс настолько велико», по крайней мере в Леоне, «что печатные амулеты против Сатаны и его воинства, а также против всякого рода несчастий, открыто продаются в магазинах и пользуются большим спросом».44 Наполеон, все еще сын Просвещения, подписывая конкордаты с церковью, пришел к выводу, что «испанские крестьяне имеют еще меньшую долю в цивилизации Европы, чем русские» 5.5 Но испанский крестьянин, по свидетельству Байрона, мог быть «гордым, как самый благородный герцог».6

Образование было почти уделом буржуазии и дворянства; грамотность была отличительной чертой; даже идальго редко читали книги. Правящий класс с недоверием относился к печати;7 и в любом случае широкая грамотность не была нужна в существующей экономике Испании. Некоторые торговые города, такие как Кадис и Севилья, были довольно процветающими, а Байрон в 1809 году считал Кадис «самым красивым городом в Европе».8 Процветали некоторые промышленные центры; Толедо по-прежнему славился своими мечами.9 Но страна была настолько гористой, что только треть почвы можно было обрабатывать с выгодой; а дорог и каналов было так мало, они были такими сложными и нечищеными, так загромождены провинциальными или феодальными пошлинами, что кукурузу можно было дешевле импортировать, чем производить внутри страны.10 Крестьяне, удрученные тяжелой почвой, предпочитали гордый досуг ненадежным плодам обработки земли, а горожане находили больше удовольствия в контрабанде, чем в плохо оплачиваемом труде. Над всей экономической картиной возвышалось бремя налогов, растущих быстрее, чем доходы, и требуемых растущим чиновничеством, всепроникающей полицией и деградирующим правительством.

Несмотря на эти трудности, высокий дух нации сохранился, поддерживаемый традициями Фердинанда и Изабеллы и Филиппа II, Веласкеса и Мурильо, распространением и потенциальным богатством испанской империи в Северной и Южной Америке и на Дальнем Востоке. Испанское искусство пользовалось репутацией, соперничающей с итальянским и голландским. Теперь нация собрала свои сокровища живописи и скульптуры в Музее Прадо, построенном в Мадриде (1785–1819) Хуаном де Вильянуэвой и его преемниками и помощниками. Среди его величайшей славы — пугающие шедевры величайшего художника той эпохи Франсиско Хосе де Гойя-и-Лусьентеса (1746–1828).*Висенте Лопес-и-Портанья передал нам его в бескомпромиссном портрете, полностью соответствующем мощному и мрачному духу, который показывал войну во всей ее кровавой дикости, любил свою страну и презирал ее короля.

Испанская литература — пока гражданская и внешняя война не поглотила нацию — процветала под двойным импульсом католической учености и французского Просвещения. Священник-иезуит Хуан Франсиско де Масдеу издал частями с 1783 по 1805 год «Критическую историю Испании и испанской культуры», которая достигла целостной истории, вплетя историю культуры в общую летопись цивилизации.11 Хуан Антонио Льоренте, который был генеральным секретарем испанской инквизиции с 1789 по 1801 год, получил от Жозефа Бонапарта (1809) поручение написать историю этого института; он счел более безопасным сделать это в Париже, причем на французском языке (1817–18). Расцвет прозы и поэзии, украсивший век Карла III, еще не совсем угас после его смерти: Гаспар Мельчор де Ховельянос (1744–1811) продолжал быть выразителем либерализма в образовании и правительстве; Леандро Фернандес де Моратин (1760–1828) по-прежнему доминировал на сцене с комедиями, которые принесли ему титул испанского Мольера. Во время Освободительной войны (1808–14) Мануэль Хосе Кинтана и священник Хуан Никасио Гальего изливали страстные стихи, чтобы стимулировать восстание против французов.

Пока эта борьба не разорвала их на части, большинство ведущих писателей были убеждены во французских идеях интеллектуальной и политической свободы; они и масоны были афранчесадос — французами; они сожалели о монархическом выхолащивании провинциальных кортесов, которые когда-то поддерживали жизнь Испании во всех ее частях; они приветствовали Французскую революцию и приветствовали Наполеона как вызов Испании освободиться от феодальной аристократии, средневековой церкви и некомпетентного правительства. Пусть искусный испанский историк пропоет мощный дирдж умирающей династии:

В 1808 году, когда монархия Бурбонов шла к своей гибели, политическое и социальное положение Испании можно было охарактеризовать следующим образом: Аристократия, особенно придворная, потерявшая уважение к королям; гнилая политика, управляемая личной враждой и взаимными страхами; абсолютное отсутствие патриотизма среди высших классов, подчинивших все остальное страстям и жадности; бредовые надежды масс, сосредоточенные на принце-Фердинанде, который уже показал себя лживым и мстительным; и, наконец, глубокое влияние в интеллектуальных кругах идей энциклопедистов и Французской революции.12

В одной из предыдущих глав было описано крушение испанской монархии с точки зрения Наполеона: Карл IV (1788–1808 гг.) позволил своей жене Марии Луизе и ее любовнику Годою вывести правительство из-под его контроля; принц Фердинанд, законный наследник, вынудил отца отречься от престола; Годоисты боролись с Фернандистами; в Мадриде и его окрестностях царил хаос. Наполеон увидел в этой неразберихе возможность подчинить весь полуостров французскому правлению и обеспечить безопасность в рамках континентальной блокады. Он отправил Мюрата и вторую французскую армию в Испанию с инструкциями по поддержанию порядка. Мюрат вошел в Мадрид (23 марта 1808 года) и подавил народное восстание в исторический день Дос де Майо — Второго мая. Тем временем Наполеон пригласил Карла IV и Фердинанда встретиться с ним в Байонне, во Франции, недалеко от испанской границы. Он запугал принца, чтобы тот вернул трон своему отцу, а затем убедил отца отречься от престола в пользу наполеоновского ставленника при условии, что католицизм будет признан и защищен как национальная религия. Наполеон велел своему брату Жозефу приехать и стать королем Испании. Жозеф, не желая того, приехал и получил от Наполеона новую конституцию для Испании, которая давала многое из того, на что надеялись испанские либералы, но требовала от них заключить мир с наказанной церковью. Жозеф с грустью отправился выполнять свои новые обязанности, а Наполеон вернулся в Париж, довольный тем, что поглотил Испанию. Он рассчитывал на то, что испанские массы и Веллингтон обойдутся без него.

III. АРТУР УЭЛЛСЛИ: 1769–1807 ГГ

До 1809 года он не был Веллингтоном; до 1798 года он был Уэсли, хотя и был далек от методизма. Он родился в Дублине 1 мая 1769 года (за 105 дней до Наполеона), будучи пятым сыном Гаррета Уэсли, первого графа Морнингтона, английского владельца поместья к северу от ирландской столицы. В возрасте двенадцати лет он был отправлен в Итон, но после «трех бесславных лет» был отозван домой.13 Нет никаких указаний на то, что в спорте он преуспел больше, чем в учебе, и впоследствии он отказался от авторства ставшего анонимным замечания о том, что «битва при Ватерлоо была выиграна на игровых полях Итона».14 С репетиторами он занимался лучше, но все равно его мать скорбела: «Клянусь Богом, я не знаю, что мне делать с моим неуклюжим сыном Артуром».15 Поэтому его отдали в армию и в возрасте семнадцати лет отправили в Королевскую академию эквитации в Анже, где благородные сыновья обучались математике, гуманитарным наукам и многим полезным для офицеров приемам верховой езды и фехтования.

Когда он получил свои шпоры, то благодаря семейному влиянию или простой покупке был назначен адъютантом лорда-лейтенанта Ирландии и получил место в ирландской Палате общин как представитель округа Трим. В 1799 году он получил звание подполковника и во главе трех полков участвовал во вторжении герцога Йоркского во Фландрию. Он вернулся из этой неудачной авантюры с таким отвращением к войне, грязи и некомпетентности титула, что подумывал оставить армию ради гражданской жизни. Он предпочел скрипку казарме, страдал от череды болезней и произвел впечатление на своего брата Морнингтона как человек с настолько низкими способностями, что от него мало что можно было ожидать.16 На портрете Джона Хоппнера, написанном в возрасте двадцати шести лет, он выглядит поэтом, таким же красивым, как Байрон. Как и Байрон, он сделал предложение знатной даме, получил отказ и стал невоздержанно пробовать поверхности. В 1796 году он отправился в Индию в чине полковника под началом своего брата Ричарда, который, теперь уже маркиз Уэлсли, стал губернатором Мадраса, затем Бенгалии и присоединил к Британской империи несколько индийских княжеств. Артур Уэлсли (так теперь называл себя будущий герцог) одержал несколько выгодных побед в этих кампаниях и был посвящен в рыцари в 1804 году. Вернувшись в Англию, он получил место в британском парламенте, снова сделал предложение Кэти Пакенхем, был принят (1806) и жил с ней несчастливо, пока они не научились жить в основном раздельно. Она подарила ему двух сыновей.

Он продолжал подниматься с должности на должность, теперь уже не столько путем покупки, сколько зарабатывая репутацию тщательного анализа и компетентного исполнения. Уильям Питт, уже находясь при смерти, отметил его как человека, который «определяет все трудности до того, как берется за какую-либо службу, но ни одной — после того, как берется за нее».17 В 1807 году он стал главным секретарем по делам Ирландии в министерстве герцога Портленда; в 1808 году он был произведен в генерал-лейтенанты; в июле ему было поручено возглавить 13 500 солдат и изгнать Жюно и французов из Португалии.

1 августа он высадил своих людей в бухте Мондего, в ста милях к северу от Лиссабона. Там он получил около 5000 португальских союзников и письмо из военного министерства, в котором ему обещали в ближайшее время прислать еще 15 000 человек, но добавляли, что сэр Хью Далримпл, пятидесяти восьми лет, будет сопровождать эти подкрепления и примет на себя верховное командование всей экспедицией. Уэлсли уже разработал план своей кампании, и ему не нравилось подчинение. Он решил не дожидаться этих 15 000 человек, а отправиться на север со своими 18 500 и вступить в битву, которая решила бы судьбу Жюно и его самого. Жюно, который позволил своей армии деградировать, наслаждаясь всеми удовольствиями столицы, повел свои 13 000 человек навстречу вызову и потерпел дорогостоящее поражение при Вимейро, недалеко от Лиссабона (21 августа 1808 года). Далримпл прибыл после сражения, принял командование, остановил преследование и договорился с Жюно о Конвенции Цинтры (3 сентября), по которой Жюно сдал все города и крепости, занятые французами в Португалии, но получил согласие на беспрепятственный выход своих уцелевших сил; британцы согласились предоставить транспорт для тех, кто пожелает вернуться во Францию. Уэлсли подписал документ, считая, что освобождение Португалии в результате одного сражения оправдывает некоторые проявления британской вежливости.

Это была конвенция, которую Вордсворт и Байрон, соглашаясь сейчас и редко впоследствии, осуждали как невероятную глупость; освобожденные французы, если они смогут ходить, вскоре будут призваны снова воевать с Британией или ее союзниками. Уэлсли был вызван в Лондон, чтобы предстать перед следственным судом. Он не очень-то жалел, что поехал; ему не нравилась перспектива служить под началом Далримпла; и, как это ни покажется невероятным, он ненавидел войну. «Поверьте мне на слово, — говорил он после многих побед, — если бы вы видели хотя бы один день войны, вы бы молили Всемогущего Бога, чтобы никогда больше не видеть ни одного ее часа».18 Похоже, он убедил следственный суд в том, что Конвенция Цинтры, отказавшись от дальнейшего сопротивления, спасла тысячи жизней британцев и союзников. Затем он удалился в Ирландию и стал ждать лучшей возможности послужить своей стране и своему доброму имени.

IV. ПЕНИНСУЛЬСКАЯ ВОЙНА: III (1808-I2)

У Жозефа Бонапарта, короля Испании, было множество проблем. Он старался завоевать более широкое признание, чем то, которое ему оказывали либералы. Они выступали за конфискационные меры против богатой церкви, но Жозеф, которому уже мешала его репутация агностика, знал, что каждый шаг против духовенства еще больше подогреет сопротивление его чужеземному правлению. Разбитые Наполеоном испанские армии вновь сформировались в разрозненные дивизии, недисциплинированные, но полные энтузиазма; партизанская война крестьянства против узурпаторов продолжалась между посевной и жатвой ежегодно; французская армия в Испании была вынуждена разделиться на отдельные силы под командованием ревнивых генералов в хаосе кампаний, которые не поддавались усилиям Наполеона координировать их из Парижа. Наполеон узнал, сказал Карл Маркс, что «если испанское государство было мертво, то испанское общество было полно жизни, и каждая его часть была переполнена силой сопротивления….. Центр испанского сопротивления был нигде и везде».19 После разгрома крупной французской армии под Байленом большая часть испанской аристократии присоединилась к революции, переключив народную враждебность с себя на захватчиков. Активная поддержка восстания духовенством помогла отвратить движение от либеральных идей; напротив, успех Освободительной войны укрепил церковь и инквизицию.20 Некоторые либеральные элементы сохранились в провинциальных хунтах; они посылали делегатов на национальный кортес в Кадисе, где была написана новая конституция. Пиренейский полуостров был оживлен восстаниями, надеждами и благочестием, в то время как Жозеф стремился в Неаполь, Наполеон сражался с Австрией, а Уэлсли-Уэллингтон — человек вполне современный — готовился вновь прибыть из Англии и помочь в восстановлении средневековой Испании.

Сэр Джон Мур перед своей смертью в Корунне (16 января 1809 года) советовал британскому правительству не предпринимать дальнейших попыток контролировать Португалию. Французы, считал он, рано или поздно выполнят приказ Наполеона сделать Португалию вассалом Франции; и как Англия сможет найти транспорт и достаточное количество солдат, чтобы противостоять 100 000 французских войск, находившихся в то время в Испании? Но сэр Артур Уэлсли, неугомонный в Ирландии, заявил военному министерству, что если оно предоставит ему безраздельное командование двадцатью-тридцатью тысячами британских войск и туземные подкрепления, то он возьмет на себя обязательство удержать Португалию против любой французской армии численностью не более 100 000 человек.21 Правительство поверило ему на слово, и 22 апреля 1809 года он достиг Лиссабона с 25 000 британцев, которых позже назвал «отбросами земли…. стаей негодяев…. толпой, которая вербуется только для того, чтобы пить, и которой можно управлять только с помощью кнута»;22 Но они могли с жадностью сражаться, когда перед ними вставал выбор: убить или быть убитым.

Предвидя их прибытие, маршал Сульт направил 23 000 французов — несомненно, самих бедных дьяволов, более знакомых с тавернами, чем с салонами, — вниз по побережью к Опорто; в то время как с запада другая французская армия под командованием маршала Клода Виктора продвигалась вдоль Тежу. Уэлсли, тщательно изучивший наполеоновские кампании, решил атаковать Сульта до того, как оба маршала смогут объединить свои силы для нападения на удерживаемый британцами Лиссабон. Добавив к своим 25 000 человек около 15 000 португальцев под командованием Уильяма Карра Бересфорда (в будущем виконта Бересфорда), он привел их к точке на реке Дору напротив Опорто. 12 мая 1809 года он переправился через реку и атаковал ничего не подозревающую армию Сульта в тылу в сражении, которое заставило французов беспорядочно отступить, потеряв 6000 человек и всю артиллерию. Уэлсли не стал их преследовать, так как должен был спешить на юг, чтобы остановить Виктора; но Виктор, узнав о катастрофе Сульта, повернул назад к Талавере, где получил от Жозефа подкрепление, увеличившее его армию до 46 000 человек. Против них Уэлсли имел 23 000 англичан и 36 000 испанцев. Враждебные массы встретились при Талавере 28 июля 1809 года; испанские войска вскоре наелись и бежали с поля боя; тем не менее Уэлсли отбивал повторные атаки французов, пока Виктор не отступил с потерями в 7000 человек и семнадцатью орудиями. Британцы понесли 5000 потерь, но удержали поле боя. Британское правительство высоко оценило мужественное руководство Уэлсли и сделало его виконтом Веллингтоном.

Тем не менее его поддержка в военном министерстве слабела. Победа Наполеона при Ваграме (1809) и его брак с дочерью австрийского императора (март 1810) положили конец австрийской верности Англии; Россия все еще оставалась союзницей Франции; и еще 138 000 французских солдат теперь были готовы к службе в Испании. Маршал Андре Массена с 65 000 человек планировал вывести их из Испании для окончательного завоевания Португалии. Британское правительство сообщило Веллингтону, что если французы снова вторгнутся в Испанию, он будет оправдан, если выведет свою армию в Англию.23

Это был решающий момент в карьере Веллингтона. Отступление, каким бы оно ни было, запятнало бы его репутацию, если только какая-нибудь крупная будущая победа, на которую не стоит рассчитывать, не придаст блеска даже его поражениям. Он решил рискнуть своими людьми, своей карьерой и жизнью, чтобы еще раз бросить кости. Тем временем он приказал своим людям построить линию укреплений в двадцати пяти милях к северу от базы в Лиссабоне, от реки Тежу через Торрес-Ведрас до моря.

Массена начал свою кампанию с захвата испанского опорного пункта Сьюдад-Родриго, а затем с 60 000 человек переправился в Португалию. Веллингтон, командуя 52 000 союзников (британцев, испанцев и португальцев), встретил его при Буссако (к северу от Коимбры) 27 сентября 1810 года. В этом сражении он потерял 1250 человек убитыми и ранеными, а Массена — 4600. Тем не менее Веллингтон, чувствуя, что не может рассчитывать, как Массена, на подкрепление, отступил к укреплениям Торрес-Ведрас, приказал проводить политику «выжженной земли» при отступлении своей армии и ждал, пока армия Массены проголодается и исчезнет. Так и произошло. 5 марта 1811 года Массена повел своих голодающих людей обратно в Испанию и передал командование Огюсту Мармону.

После зимы, проведенной в отдыхе и обучении своих людей, Веллингтон взял инициативу в свои руки, совершил марш в Испанию и с 50 000 солдат атаковал 48 000 солдат Мармона под Саламанкой 22 июля 1812 года. Здесь оптовая казнь стоила французам 14 000 жертв, союзникам — 4700; Мармон сдался. 21 июля король Жозеф с 15 000 солдат выехал из Мадрида на помощь Мармону; по дороге он узнал о поражении Мармона. Не решаясь вернуться в столицу, он повел свою армию в Валенсию, чтобы присоединиться к более крупным французским войскам под командованием маршала Суше. За ним в хаотичной спешке последовали его двор и чиновники, а также около 10 000 афранчесадо. 12 августа Веллингтон вошел в Мадрид и был восторженно встречен населением, которое оставалось невосприимчивым к французскому обаянию и наполеоновской конституции. «Я нахожусь среди людей, обезумевших от радости», — писал Веллингтон своему другу. «Дай Бог, чтобы моя удача продолжалась, и чтобы я стал орудием обеспечения их независимости».24

Бог колебался. Мармон реорганизовал свою армию за укреплениями Бургоса; Веллингтон осадил его там; Жозеф выступил из Валенсии с 90 000 человек навстречу союзникам; Веллингтон отступил (18 октября 1812 года) через Саламанку в Сьюдад-Родриго, потеряв по дороге 6000 человек. Жозеф вновь вступил в Мадрид, к вящему неудовольствию населения и восторгу среднего класса. Тем временем Наполеон дрожал в Москве, а Испания, как и вся Европа, ждала результатов его авантюры за континент.

V. РЕЗУЛЬТАТЫ

Даже в этой точке покоя Пенинсульской войны были достигнуты определенные результаты. В географическом плане главным результатом стало то, что южноамериканские колонии Испании и Португалии освободились от ослабевшей родины и начали свою собственную пышную и уникальную карьеру. Вся Испания к югу от Тежу была очищена от французских войск. В военном отношении Веллингтон доказал, что Франция не сможет захватить Португалию и, вероятно, не сможет удержать Испанию, не рискуя потерять все свои завоевания к востоку от Рейна. В социальном плане народное сопротивление, пусть и хаотичное, принесло победу крестьянству и церкви. В политическом плане провинциальные хунты вернули себе часть былой власти на местах; каждая из них создала собственную армию, чеканила монету, проводила собственную политику — в некоторых случаях даже подписала сепаратный мир с Британией. И что особенно важно, хунты направили делегатов в национальный Кортес с поручением разработать новую конституцию для новой Испании.

Этот верховный кортес, спасаясь от французских войск, собрался сначала на острове Леон в 1810 году; когда французы отступили, он переехал в Кадис; и там 19 марта 1812 года он провозгласил горделиво-либеральную конституцию. Поскольку большинство делегатов были добрыми католиками, статья XII провозглашала, что «религией испанской нации является и будет вечно оставаться католическая, апостольская и римская, единственная истинная религия. Нация защищает ее мудрыми и справедливыми законами и запрещает исповедовать любую другую [религию]»; однако конституция упраздняла Трибунал инквизиции, и ограничивала число религиозных общин. Почти во всех остальных вопросах кортесы признали лидерство 184 делегатов от среднего класса. Большинство из них называли себя «либералами» — первое известное использование этого термина в качестве политического обозначения. Под их руководством Конституция 1812 года сравнялась с Конституцией 1791 года в революционной Франции.

Она принимала испанскую монархию и признавала отсутствующего Фердинанда VII законным королем; однако суверенитет возлагался не на короля, а на нацию, действующую через избранных ею делегатов. Король должен был быть конституционным правителем, подчиняться законам, вносить в них дополнения и заключать договоры только совместно с национальным кортесом, который должен был быть единой палатой. Новые кортесы должны были избираться каждые два года взрослыми мужчинами нации в три этапа: приходской, окружной и провинциальный. Законы должны были быть едиными на всей территории Испании; все граждане должны были быть равны перед законом; судебная власть должна была быть независимой как от кортесов, так и от короля. Конституция требовала отмены пыток, рабства, феодальных судов и сеньориальных прав. Пресса должна была быть свободной, за исключением вопросов религии. Необработанные общинные земли должны были быть розданы бедным.

В сложившихся обстоятельствах — с учетом религиозных традиций Испании — это была смелая и прогрессивная конституция. Теперь, казалось, Испания вступит в девятнадцатый век.

ГЛАВА XXVI. Италия и ее завоеватели 1789–1813

I. КАРТА 1789 ГОДА

В этот период Италия была не нацией, а полем битвы. Разделенная на ревниво обособленные регионы и диалекты, страна была слишком раздроблена, чтобы сплотиться против иностранного нападения, и (к северу от Неаполя) слишком благословенна солнцем и плодородной, хорошо поливаемой почвой — благодатными ручьями, стекающими с Альп или Апеннин, — чтобы неоднократно бить в плечо за разницу между местными и иностранными сборщиками налогов.

Большая часть Италии перешла под власть или влияние австрийской династии Габсбургов в результате Утрехтского договора (1713), по которому Милан, Мантуя, Неаполь, Сардиния и зависимые от них территории были переданы императору Карлу VI. В северо-западном углу полуострова Савойя и Пьемонт находились под властью сардинских королей. В 1734 году «Королевство двух Сицилий» с центрами в Неаполе и Палермо перешло от Габсбургов к Бурбонам благодаря умелому воину и правителю, ставшему Карлом III Испанским. Перед отъездом в Испанию он завещал неаполитанское королевство своему сыну Фердинанду IV, который женился на эрцгерцогине Марии Каролине, и ее господство над мужем привело к тому, что все Неаполитанское королевство оказалось под австрийским влиянием. После смерти императрицы Марии Терезии (1780) ее сыновья управляли Ломбардией, Тосканой и Моденой, ее дочери были замужем за правителями Неаполя и Пармы, а Савойя, Пьемонт и Сардиния оказались под австрийским протекторатом. Единственными независимыми областями Италии оставались Венеция, Лукка, Сан-Марино и Генуя. В этом разделе Италии между австрийскими Габсбургами на севере и испанскими Бурбонами на юге папские государства оставались папскими только потому, что соперничающие династии, охваченные собственническим пылом, сдерживались взаимной ревностью и тем католическим благочестием, которое только и делало Италию единой.

Австрийское правление в Северной Италии было превосходным по меркам того времени. В Ломбардии феодальные и церковные собственники были обложены налогом, а их привилегии значительно сокращены; сто монастырей были закрыты, а их доходы направлены на образование или благотворительность; под научным руководством Чезаре Беккариа «Dei delitti e delle pene» (1764) была реформирована судебная процедура, отменены пытки, а уголовное право стало более гуманным. В Тоскане в период с 1765 по 1790 год великий герцог Леопольд подарил бывшей территории Медичи «возможно, лучшее правительство в Европе».1 Флоренция, его столица, оставалась цитаделью цивилизации во время всех колебаний власти и идей.

Венеция, богатая, продажная и красивая, в 1789 году явно приближалась к своему концу как суверенное государство. Ее восточная империя уже давно была потеряна для турок, но ее власть все еще признавалась между Альпами и Падуей, между Триестом и Брешией. Формально являясь республикой, но фактически представляя собой замкнутую аристократию, ее правительство стало вялым, деспотичным и некомпетентным. У него были лучшие шпионы в христианстве, но не было армии. Она превратилась в игровую площадку Европы, предаваясь удовольствиям и доверяя своим куртизанкам, которые должны были поддерживать любезность ее врагов. Зажатая между Австрией на севере и австрийской Ломбардией на западе, она явно была обречена на поглощение Австрией, как только Франция перестанет ее защищать.

К югу от Тосканы и реки По папские государства начинались с Романьи и ее «легатов» — Феррары, Болоньи и Равенны, каждый из которых управлялся папским легатом; затем на юг — с «маршей», или пограничных земель у Адриатики — Римини, Анконы и Урбино; затем через Апеннины через умбрийские Перуджу и Сполето и через латийские Орвието и Витербо в Рим. Вся эта историческая область находилась под властью пап, согласно «пожертвованиям», сделанным церкви Пипином, королем франков, в 754 году и Карлом Великим в 774 году. После решающей победы на Трентском соборе (1545–63) папы расширили свою власть над епископами, как современные короли над феодалами; власть центростремительна.

Но вскоре после этого папство пришло в медленный упадок, поскольку прогресс науки и проникновение философии привели к тому, что у церкви опасно уменьшилась поддержка во влиятельных слоях Западной Европы, и она стала встречать открытую оппозицию не только со стороны протестантских правителей, но и со стороны католических государей, таких как Иосиф II Австрийский и Фердинанд IV Неаполитанский. Даже в церковных государствах растущее меньшинство тайных скептиков ослабляло власть духовенства над народом. Курия, или папский двор (писал Иосиф II в 1768 году), «стала почти предметом презрения. Внутри ее народ пребывает в глубочайшем несчастье, полностью подавлен, а ее внутренние финансы находятся в полном беспорядке и дискредитации». Возможно, неверующий Иосиф был предвзят, но венецианский посол в 1783 году сообщал, что «внутренние дела Папского государства находятся в величайшем беспорядке; оно находится в прогрессирующем упадке, а правительство с каждым днем теряет силу и авторитет».2 Несмотря на бедность и малярийную инфекцию летнего воздуха, жители Рима делали жизнь сносной, пользуясь церковными поблажками, которые давались их вечным развлечениям и карнавальным играм; и само духовенство расслаблялось под итальянским солнцем.

Оба папы в этот критический период были благочестивыми и благородными людьми. Пий VI (р. 1775–99), несмотря на свой трудный поход в Вену, не смог привести Иосифа II Австрийского к повиновению; и вся его культура и мягкость не спасли его от потери Авиньона Францией и смерти в плену у Директории. Пий VII (р. 1800–23) сделал все возможное для восстановления католицизма во Франции, перенес долгое заключение при Наполеоне и дожил до смиренного триумфа над павшим императором (1814).

К югу от папских государств испанские Бурбоны разбогатели благодаря процветанию Гаэты, Капуи, Казерты, Неаполя, Капри и Сорренто. Но на этом итальянское процветание прекратилось. Такие города, как Пескара, Аквила, Фоджия, Бари, Бриндизи, Таранто и Кротоне, помнили Милона, Цезаря, Фридриха II (императора Священной Римской империи, «stupor mundi») и даже Пифагора; но они были сожжены неумеренным солнцем, разорены налогами и утешались только своим вероисповеданием. Затем сборщик налогов переходил из Реджо-Калабрии в Мессину на Сицилии («от Сциллы до Харибды»); и там города тоже скрашивали свою бедность воспоминаниями о финикийцах, греках, карфагенянах, римлянах, вандалах, мусульманах, норманнах, испанцах, пока сборщики налогов не останавливались в Палермо и не удовлетворяли нужды и роскошь королей и королев, купеческих князей, разбойников и святых. Таким было красочное королевство, которое восьмилетний Фердинанд IV унаследовал в 1759 году. Он вырос красивым атлетом, предпочитавшим удовольствия и спорт тяготам власти, и в основном оставил управление государством своей жене Марии Каролине.

Под руководством своего премьер-министра и фаворита, сэра Джона Актона, Мария изменила неаполитанскую политику с происпанской на проавстрийскую, а в 1791 году — на проанглийскую. Тем временем феодальные бароны взыскивали все положенное с истощенного крестьянства; коррупция царила в суде, бюрократии и судебной системе; налоги были высоки и падали в основном на низшие классы; городское население было варваризировано бедностью, привыкло к беспорядкам и преступлениям и сдерживалось многочисленной полицией и обскурантистским духовенством, искусным в чудесах. (Как обычно, церковь была снисходительна к плотским грехам; в конце концов, это была единственная роскошь, которую позволяли себе бедняки; а в карнавальные времена на шестую заповедь смотрели как на неоправданное навязывание человеческой природе.

Тем не менее королева завидовала Екатерине II, у которой было так много философов. Поэтому она покровительствовала художникам, ученым и профессорам мудрости; и хотя она, вероятно, не знала об этом, в Неаполе было «больше образованных мужчин и женщин современных идей, чем в любом другом городе Италии».3 Многие из этих людей с тихой надеждой следили за пришедшими из Парижа новостями о штурме и взятии Бастилии.

II. ИТАЛИЯ И ФРАНЦУЗСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

Впечатляющая россыпь либералов подготовила образованные классы Италии к некоторым фундаментальным преобразованиям во Франции. Беккариа и Парини в Милане, Тануччи, Дженовези и Филанджиери в Неаполе, Караччоли в Сицилии уже трудились, в прозе и поэзии, в законодательстве и философии, над некоторыми из мер, которые теперь принимались французским Национальным собранием, очевидно, приверженным разуму и умеренности. В Тоскане сам великий герцог Леопольд приветствовал революцию как обещание ценных реформ во всех странах Европы.4

Когда Наполеон, сын и полководец революции, ворвался в Италию (1796), как дикий западный ветер, и вытеснил сардинскую и австрийскую армии из Пьемонта и Ломбардии, почти все население приветствовало его как итальянца, ведущего французские войска на освобождение Италии. Некоторое время, несмотря на локальные мятежи в Павии, Генуе и Вероне, он мог распоряжаться итальянскими государствами и княжествами так, словно они попали к нему в руки в качестве безусловного дара. Так, в июле и августе 1797 года он объединил Милан, Модену, Реджо-Эмилию, Болонью и кусочек Швейцарии в единое целое под названием Цизальпинская республика и дал ей конституцию, подобную той, что была в революционной Франции.

Либерализм его раннего правления в Северной Италии на время утихомирил местные мечты о свободе. Туземные вожди, размягченные синекурами и сановниками, поняли, что на континенте, разделенном волками, тот или иной волк должен быть принят в качестве защитника; и лучше тот, который говорит на прекрасном итальянском языке и облегчает налогообложение и набеги с помощью просвещенных законов. Но прогрессирующее законодательство Революции против католической церкви во Франции сдержало эту итальянскую симпатию; их религия оказалась для итальянского населения более ценной, чем политическая свобода, преследующая священников и пахнущая сентябрьской резней.

В Риме 13 января 1792 года на дипломатического агента Франции напала толпа и так жестоко с ним расправилась, что он умер на следующий день. Это вызвало новый кризис для папы Пия VI, который уже пострадал от эдикта о веротерпимости (1781) Иосифа II в Австрии. Теперь ему пришлось столкнуться с экспроприацией церковной собственности во Франции в результате революции и с Гражданской конституцией духовенства (12 июля 1790 года). Воспитанный в полной ортодоксальности и доверительном уважении к традициям, Пий осудил Революцию и поддержал королей в их попытках подавить ее. По Толентинскому миру (19 февраля 1797 года) он был вынужден, благодаря победам и угрозам Наполеона, уступить Франции папские анклавы Авиньон и Венассин, а новой Цизальпинской республике — города-государства Феррару, Болонью и Равенну.

В декабре 1797 года римская толпа убила французского генерала Леонарда Дюфо. Генерал Луи Бертье, сменивший Наполеона (в то время находившегося в Египте) на посту командующего Итальянской армией, воспользовался возможностью вторгнуться в Рим и установить Римскую республику под властью Франции. Пий VI протестовал, был арестован, сопротивлялся, его перевозили с места на место, пока он не умер в Валансе, в плену у Директории, 29 августа 1799 года. Невинные в истории наблюдатели задавались вопросом, не пришел ли конец папству.5

Ситуация предоставляла Фердинанду IV Неаполитанскому тройную возможность: испытать новую армию, которую организовал для него сэр Джон Актон, показать себя верным сыном Церкви и отхватить кусок папской территории в качестве гонорара. Адмирал Нельсон, который в то время находился в Неаполе в плену у Эммы Гамильтон, согласился помочь, высадив военно-морской десант в Ливорно. Король передал командование своей армией австрийскому генералу Карлу Маку, и отправился с ней на легкое завоевание Рима (29 ноября 1798 года). Оставшиеся там французские полки решили, что им не по зубам вся неаполитанская армия, и с готовностью эвакуировались из города.

Пока разрозненные кардиналы выбирали нового папу в Венеции, войска Фердинанда знакомились с искусством и красавицами Рима. Тем временем блестящий генерал Жан-Этьен Шампионне пришел с севера со свежей французской армией, одержал победу над беспорядочными войсками Мака при Чивита-Кастеллана (15 декабря 1798 года), преследовал их до самого Неаполя, взял этот город на радость интеллигенции и установил там Парфенопейскую республику (23 января 1799 года). Фердинанд и его королева, сэр Уильям Гамильтон и его «Бовари», бежали в Палермо на флагманском корабле Нельсона «Авангард».

Новая республика просуществовала менее пяти месяцев. Шампионне и многие его люди были вызваны на север для отражения австрийцев; он погиб во время этой кампании (1800). Кардинал Фабрицио Руффо при содействии английского капитана Эдварда Фута организовал новую армию для Фердинанда и отвоевал Неаполь с помощью населения, которое смотрело на французский гарнизон как на проклятых атеистов. Французы с помощью неаполитанского адмирала Франческо Караччоло укрылись в двух фортах гавани. Кардинал Руффо и капитан Фут предложили им беспрепятственно отправиться во Францию, если они сдадутся. Они согласились, но прежде чем договор был выполнен, из Палермо прибыл Нельсон и его флот с королевской партией; Нельсон принял командование и, несмотря на протесты кардинала, направил свои пушки на форты.6 Французы безоговорочно капитулировали. Караччоло был пойман при попытке уплыть; его поспешно судили военным судом на корабле Нельсона и повесили на ярусе его флагманского корабля «Ла Минерва» (29 июня 1799 года). Король и королева, вернувшись к власти, заключили в тюрьму сотни либералов, а их лидеров предали смерти.

III. ИТАЛИЯ ПОД НАПОЛЕОНОМ: 1800–12 гг.

В течение девяти месяцев после возвращения из Египта Наполеон посвятил себя примирению французской нации с его определением политической свободы как периодических плебисцитов, предсказуемо одобряющих просвещенный деспотизм. Франция устала от демократической свободы как раз тогда, когда итальянские либералы, изнывавшие под восстановленной австрийской властью, жаждали ее. Когда же этот блестящий итальянец, ставший французом, снова приедет в Италию, вышвырнет австрийцев и даст Италии итальянское правительство?

Хитрый консул не торопился, ведь тщательная подготовка была первым принципом его стратегии. Когда он наконец пришел, то совершил рывок, более блестящий, чем натиск 1796 года: поднялся и скатился в Альпы, разделил австрийцев на две части, взял их главную армию в тыл, зажал ее, держал ее и ее старого командующего в плену, пока австрийский волк не сдал галльскому лису все свои итальянские владения к западу от Венеции (1801). Наполеон жонглировал своими выигрышами, создавая нечто похожее на ту конфигурацию, которую он создал в 1797 году. Цизальпинская республика с центром вокруг Милана и Лигурийская республика в Генуе получили относительную независимость, а итальянские губернаторы находились под протекторатом Франции. Папские государства пока оставались нетронутыми. С церковью готовились конкордаты, а Наполеон перестал быть магометанином. По договору от 18 марта 1801 года Фердинанд IV Неаполитанский согласился закрыть неаполитанские порты для британского судоходства; Нельсон не мог помочь, так как был занят атакой на Копенгаген (2 апреля 1801 года). Итальянцы чувствовали за этими событиями руку Италии и радовались.

Затем рука сомкнулась в захвате власти. В январе 1802 года делегация из 454 человек от Цизальпинской республики собралась в Лионе, приняла новую конституцию, разработанную Наполеоном, и приняла вдохновенное предложение Талейрана избрать Наполеона президентом новой Итальянской республики. После того, как он стал императором французов (1804), титул президента Италии казался несоответственно скромным; поэтому 26 мая 1805 года Наполеон получил в Милане старую и почитаемую Железную корону лангобардских королей и стал сувереном (Северной) Италии. Он ввел Кодекс Наполеона, уравнял возможности в сфере образования, выделив богатым провинциям помощь для более бедных, и пообещал, что «мой народ Италии… будет облагаться наименьшими налогами среди всех народов Европы». Уезжая, он оставил с ними в качестве вице-короля и залога заботы своего любимого пасынка Эжена де Богарне.

В течение следующих восьми лет новое королевство (в основном Ломбардия) наслаждалось всеобщим процветанием и активной политической жизнью, которая надолго останется в памяти итальянцев. Правительство не претендовало на демократию; Наполеон не верил в способность населения, как там, так и в других местах, мудро выбирать своих лидеров и политику. Вместо этого он посоветовал Эжену собрать вокруг себя самых опытных и компетентных администраторов. Они служили ему с энтузиазмом и мастерством. Они организовали компетентную бюрократию; начали масштабные общественные работы — дороги, каналы, парки, жилье, школы; реформировали санитарные службы, тюрьмы и уголовный кодекс; распространили грамотность и способствовали развитию музыки и искусства. Налоги выросли с 82 миллионов франков в 1805 году до 144 миллионов в 1812 году, но частично это отражало инфляцию валюты для финансирования войны, а частично было перераспределением концентрированного богатства на благо общества.

Тем временем император продолжал наполеонизацию Италии. В сентябре 1802 года он присоединил Пьемонт к Франции. В июне 1805 года он очаровал правительство Генуи, попросив его включить Лигурийскую республику в состав Французской империи. В сентябре 1805 года он поглотил герцогства Парма, Пьяченца и Гвасталла. В декабре 1805 года, почти уничтожив австрийскую армию при Аустерлице, он убедил императора Франциска II передать Венецию новому королевству Эжена. Венеция была так благодарна за это частичное искупление позорного обмена Наполеона на нее в 1797 году, что, когда он посетил город в 1807 году, она истощила себя в празднествах.7 В мае 1808 года он принял великое герцогство Тосканское, где австрийская администрация проявила себя с наилучшей стороны. Его сестра Элиза так хорошо управляла Луккой, что Наполеон перевел ее в Тоскану, где под ее мудрым и примирительным правлением Флоренция стала раем литературы и искусства, напоминающим о временах Медичи.

30 марта 1806 года Наполеон провозгласил своего брата Жозефа королем Неаполя и отправил его с французскими войсками изгонять неуправляемого Фердинанда IV и его требовательную королеву. Император, по-видимому, оставил самые сложные поручения для любезного Жозефа и оценивал его работу, мало учитывая связанные с этим трудности. Иосиф был культурным человеком, которому нравилось общество образованных мужчин и женщин, чье образование не испортило их очарования.8 С таким modus vivendi, считал Бонапарт, человек никогда не сможет успешно управлять королевством. Зачем же тогда назначать его? Потому что у завоевателя было больше королевств, чем братьев, и он считал, что не может доверять никому, кроме своих близких родственников.

Неаполитанский король был с готовностью принят лидерами среднего класса, не знавшими покоя в условиях феодализма; но население отвергло его как узурпатора и неверного, и Иосифу пришлось прибегнуть к суровым мерам, чтобы подавить их сопротивление. Королева увезла на Сицилию все средства государственного банка; британский флот блокировал порт и мешал морской торговле; а французские войска, победоносные, но плохо оплачиваемые, были опасно непокорны. Жозеф обратился к брату за ходовой валютой; Наполеон приказал ему заставить Неаполь заплатить за свое освобождение. Жозеф договорился с голландскими банкирами о займе и ввел налог на все доходы, дворянские или плебейские, церковные или мирские. Он привез из Парижа графа Пьера-Луи Родерера, одного из любимых экономистов Наполеона, чтобы тот занялся фискальной системой, и вскоре финансы государства были приведены в порядок. Другие опытные администраторы учредили бесплатную школу в каждой коммуне королевства и колледж в каждой провинции. Феодализм был отменен; церковные земли были национализированы и проданы крестьянству и растущему среднему классу. Законы были унифицированы в соответствии с вариантом Кодекса Наполеона. Судебная система была очищена, процедура ускорена, тюрьмы и уголовный кодекс реформированы.9

Жозеф был близок к успеху и общественному одобрению, когда его неожиданно призвали к трону и заданию еще более сложному и опасному — стать королем Испании (10 июня 1808 года). Вместо него Наполеон, не имея братьев, поставил королем Неаполя Иоахима Мюрата, который был его шурином по браку с Каролиной Бонапарт.

Мюрата помнят в основном за его эффектные костюмы и бесстрашную инициативу в бою; давайте почитаем его за восстановление неаполитанского правительства. Он был человеком, обладавшим всеми крестьянскими добродетелями, кроме терпения, более приспособленным для выполнения тяжелых задач, чем для хитроумной дипломатии или дальновидного государственного управления; любящим мужем между штормами и верным своему властному шурину, пока тот не считал его сумасшедшим. Мы можем понять его жалобы на то, что континентальная блокада, которой требовал Наполеон, разрушала экономическую жизнь Неаполя. Тем не менее, возможно, благодаря своему нетерпению, он и его помощники многого добились за четыре года правления. Они завершили реформу налогообложения, учредили национальный банк, погасили государственный долг (в основном за счет продажи церковной собственности), отменили пошлины за проезд по внутренним дорогам и профинансировали значительные общественные работы. В общей сложности администрации Жозефа и Мюрата, длившиеся менее восьми лет, настолько кардинально изменили политическую, экономическую и социальную жизнь Неаполя, что когда Фердинанд IV был восстановлен на троне в 1815 году, он принял почти все реформы, проведенные французами.

Дороже этих достижений сердцу Иоахима была организованная и обученная им шестидесятитысячная армия, с которой он надеялся объединить Италию и стать ее первым королем. От этой мечты и от солнца Италии он был императивно призван в 1812 году, чтобы присоединиться к своему шурину в завоевании России.

IV. ИМПЕРАТОР И ПАПА

Наполеону казалось, что он сделал значительные шаги в превращении Италии из географического выражения в нацию, организовав Цизальпинскую республику на севере и Неаполитанское королевство на юге. Но австрийцы во время его отсутствия в Египте положили конец Римской республике, созданной французами всего за год до этого; папство вернуло себе свою историческую столицу и большую часть папских государств; а 13 марта 1800 года конклав кардиналов избрал нового понтифика, Пия VII, на которого почти все католики возлагали надежды по защите «временной власти» — территориальных владений пап.

Наполеон нашел Пия достаточно разумным, чтобы договориться о конкордатах в Париже и Риме и благословить его принятие императорских полномочий. Но эти папские государства (хотя, как утверждалось, они не были переданы Церкви по предполагаемому «пожертвованию Константина»*) были переданы папе Стефану II в 754 году королем франков Пипином Коротким. Карл Великий в 774 году подтвердил это «пожертвование Пипина», но «вмешался в управление папскими государствами» и «считал себя главой христианства, к которому папа должен был прислушиваться даже в богословских вопросах».10 Наполеон развивал схожие идеи. Он хотел противопоставить блокаде Франции Англией континентальную блокаду против ввоза британских товаров, но папская курия, или административный суд пап, настаивала на том, чтобы порты папских государств были открыты для любой торговли. Более того, эти государства служили разделительным барьером между севером и югом Италии. Теперь стремление объединить Италию под своей властью стало главной страстью Наполеона; «это, — говорил он Жозефу, — главная и постоянная цель моей политики».11 В соответствии с этой политикой французские войска заняли Анкону (1797), стратегический порт на Адриатике, где проходила главная дорога между севером и югом Италии. Теперь, 13 ноября 1805 года, когда Наполеон готовился к сражению с Австрией и Россией, Пий VII, пораженный нехарактерной для него дерзостью своей курии, направил Наполеону поразительный вызов: «Мы обязаны потребовать от Вашего Величества эвакуации Анконы; и если мы получим отказ, мы не понимаем, как мы можем примирить его с сохранением дружеских отношений с министром Вашего Величества».12 Горячо возмущенный сроками этого ультиматума, который он получил в Вене накануне Аустерлица, Наполеон ответил Папе контрвызовом: «Ваше Святейшество — государь Рима, но я — его император».13 Заговорив как Карл Великий, он пошел вперед как Цезарь и разгромил австрийцев и русских под Аустерлицем.

Год спустя (12 ноября 1806 года), уничтожив прусскую армию под Йеной, Наполеон направил из Берлина Папе требование изгнать англичан из Рима, а папские государства присоединить к «Итальянской конфедерации», поскольку, по его словам, он не может допустить, чтобы «между его королевством Италия и его королевством Неаполь» существовали «порты и крепости, которые в случае войны могут быть заняты англичанами и поставить под угрозу безопасность его государств и его народов».14 Пию было дано время до февраля 1807 года, чтобы подчиниться; он отказался и позволил британскому министру остаться в Риме. После триумфального возвращения из Тильзита Наполеон снова потребовал выслать английских агентов из Рима; Пий снова отказался. 30 августа Наполеон пригрозил захватить Папские марши. Испугавшись, Пий согласился закрыть свои порты для англичан. Теперь Наполеон потребовал, чтобы папа объединился с ним против врагов Франции. Пий отказался. 10 января 1808 года Наполеон приказал генералу Миоллису (в то время возглавлявшему французскую дивизию во Флоренции) идти на Рим.

С этого дня события перешли в еще один исторический конфликт между Церковью и государством. 2 февраля Миоллис со своими войсками занял Чивитавеккью; на следующий день они вошли в Рим и окружили Квиринал — холм, на котором находились папский дворец и офисы курии. С этого времени по март 1814 года Пий VII находился в плену у Франции. 2 апреля 1808 года Наполеон приказал присоединить Папские области к Итальянскому королевству. Теперь между Неаполитанским королевством и Итальянским королевством — между Иосифом и Эженом — был открыт коридор.

Прошел год, в течение которого Наполеон был занят Испанией. 17 мая 1809 года из вновь завоеванной Вены Наполеон провозгласил поглощение папских государств Французской империей и конец временной власти пап. 10 июня папа римский отлучил Наполеона от церкви. 6 июля генерал Раде ввел часть французских войск в аудиенц-зал Папы и поставил его перед выбором: отречение от престола или изгнание. Пий взял только свой бревиарий и распятие и последовал за своими похитителями в ожидавшую его карету, которая повезла его вдоль итальянского побережья мимо Генуи в Савону. Там его держали в вежливом заточении, пока Наполеон — после публикации о предполагаемом заговоре с целью похищения понтифика в Англию — не перевел его в Фонтенбло (июнь 1812 года). 13 февраля 1813 года Пий подписал новое соглашение с Наполеоном; 24 марта он отозвал свою подпись. В своей дворцовой тюрьме он жил просто, вплоть до починки собственных рубашек.15 Он оставался там во время всех событий 1812 и 1813 годов, пока 21 января 1814 года Наполеон, которому самому грозило тюремное заключение, не приказал вернуть его в Савону. В апреле союзники, взяв Париж и Наполеона, отправили Папе известие о том, что он свободен. 24 мая Пий VII, измученный физическими и душевными страданиями, вновь вступил в Рим. Почти все население встретило его с пылом и восторгом; молодые римляне соревновались за привилегию сменить лошадей и дотащить его карету до Квиринала.16

За время своего недолгого управления Папскими государствами французские администраторы Наполеона, которым помогали местные либералы, преобразовали экономическую и политическую сцену с, возможно, болезненной энергией и скоростью. С феодализмом и инквизицией было покончено. Более пятисот религиозных домов были закрыты, что дало неуютную свободу 5852 монахам и монахиням. Коррумпированные чиновники были уволены, была введена государственная бухгалтерия. Дороги были отремонтированы и приведены в порядок; разбойничьи нападения были почти прекращены. Улицы были очищены и освещены; четверть Понтийских болот была осушена и возделана. Была провозглашена религиозная свобода; евреи свободно покинули свои гетто; процветали масонские ложи. Множились больницы, улучшались тюрьмы, строились и работали школы, был открыт новый университет в Перудже. Продолжались раскопки классических останков, и Канова возглавил музей, в котором хранились находки. Но налоги собирались с неслыханной настойчивостью, а мужчин призывали в национальную армию. Купцы жаловались на ограничения, наложенные на торговлю с Англией. Большинство населения не одобряло внезапную трансформацию традиционных институтов и скандальное отношение к Папе, которого начали любить даже атеисты. «Население с сожалением вспоминало мягкое и ленивое правление Папы».17

В целом, заключение Наполеоном Пия VII в тюрьму было удивительной ошибкой для столь проницательного правителя. Конкордаты и коронация принесли консулу и императору полезное примирение с католиками всей Европы и даже формальное признание его правления почти всеми королями Европы; но его дальнейшее обращение с папой оттолкнуло почти всех католиков и многих протестантов. Папство укрепилось благодаря попытке Наполеона сделать его своим политическим инструментом; французская католическая церковь, которая до его времени была «галликанской», то есть антипапской, теперь отдавала свое почтение и лояльность папству. Иезуиты, изгнанные политически запуганным Папой, были восстановлены во всем христианстве мягким, но решительным Пием VII в 1814 году. Временная власть папства была возобновлена в том же году, а его духовное могущество усилилось благодаря спокойному сопротивлению заключенного в тюрьму Папы. Сам Наполеон в период между отречениями от престола признал свое неверное отношение к Пию VII. «Я всегда считал Папу человеком с очень слабым характером… Я относился к нему сурово. Я был неправ. Я был слеп».18 С другой стороны, Пий никогда не недооценивал Наполеона, во многом восхищался им и проявил к нему определенную нежность, когда его бывший тюремщик стал в свою очередь узником. Когда мать Наполеона пожаловалась Папе, что англичане плохо обращаются с ее сыном на острове Святой Елены, Пий попросил кардинала Консальви заступиться за его павшего врага.19 Папа пережил императора на два года. Он умер в 1823 году, бормоча в бреду: «Савона, Фонтенбло».20

V. ПОЗАДИ СРАЖЕНИЙ

Битвы — это технический фейерверк исторической драмы; за ними стоят любовь и ненависть мужчин и женщин, тяжкий труд и азарт экономической жизни, поражения и триумфы науки, литературы и искусства, отчаянная тоска религиозной веры.

Возможно, итальянец и был торопливым любовником, но он ревностно следил за продолжением рода и так замусорил золотой полуостров своими подобиями, что одной из функций сражений стало уменьшение тянущейся толпы. Церковь поощряла бездетность больше, чем прелюбодеяние, ибо так она могла обезоружить несогласных размножением. Она улыбалась Эросу и не накладывала пуританского покрова на карнавальные экстазы. Девушки почти всегда были девственны, потому что замуж выходили рано, и добрачный контроль был строгим; но после замужества — поскольку это обычно был союз имущества — женщина могла взять себе кавалера или даже любовника и оставаться респектабельной; если же она заводила двух или трех любовников, ее считали «немного дикой». Это, однако, свидетельство Байрона,21 которому нравилось считать каждую женщину доступной. Возможно, он хотел сказать только о Венеции, где Венера казалась особенно уютной, но Стендаль в своем «Шартрезе де Парме» дал похожую картину Милана.

Несмотря на столь легкие нравы, жизнь миланцев в 1805 году показалась госпоже де Ремюзат скучной, она оплакивала «абсолютное отсутствие семейной жизни — мужья чуждаются своих жен, оставляя их на попечение кавалера-сервента»;22 А госпожа де Сталь, блиставшая в бисексуальных дискуссиях, была недовольна тем, что считала поверхностностью разговоров, в которых доминировали мужчины; «итальянцы, — думала она, — страдают от усталости думать».23 Итальянцы могли бы напомнить ей, что Церковь не одобряет внятного мышления; и подавляющее большинство из них соглашалось с Папой, что религия с устоявшимся вероучением и трансальпийскими доходами была благотворным институтом в Италии. Тем не менее, среди образованного меньшинства было много тихих свободных мыслей,24 и много политической ереси. Альфьери мог рапсодировать о Французской революции, пока она не конфисковала его имущество, а сотни итальянцев аплодировали при известии о падении Бастилии. В Италии существовали бисексуальные общества вежливого обучения, такие как Академия дельи Аркадия; а некогда знаменитое собрание ученых мужчин и женщин, Академия делла Круска, была воссоздана в 1812 году. В 1800 году женщина, Клотильда Тамброни, преподавала греческий язык в Болонском университете.

Там и в других итальянских университетах процветали наука и медицина. В 1791 году в Болонском университете Луиджи Гальвани (1737–98) показал, что если мышцу лапки лягушки соединить с куском железа, а ее нерв — с куском меди, то возникнет электрический ток, который заставит мышцу сокращаться. В 1795 году в университете Павии Алессандро Вольта (1745–1827) изобрел «вольтову сваю», или аккумуляторную батарею, которая настолько поразила Европу, что в 1801 году его вызвали в Париж для демонстрации в институте; а 7 ноября перед аудиторией, включавшей Наполеона, он прочитал доклад «О тождестве электрического флюида с гальваническим флюидом». В 1807 году Луиджи Роландо опубликовал свои эпохальные исследования по анатомии мозга. «Бездумная» Италия учинила в Европе революцию, более великую, чем французская.

Итальянский театр зачах, потому что итальянцы считали столь естественным превращать речь в песню, а драму — в оперу. Народ стекался на простые пьесы в стиле commedia dell' arte; более зрелые люди шли на такие драмы, как те, в которых Витторио Альфьери (1749–1803) провозглашал свою ненависть к тирании и стремление к освобождению Италии от иностранного владычества. Почти все его пьесы были написаны до Французской революции;25 Но его страстный трактат «Делла Тиранниде», написанный в 1777 году, опубликованный в Бадене в 1787 году и, наконец, в Италии в 1800 году, стал одним из классиков итальянской философии и прозы. Наконец, в «Мизогалло» (1799), ближе к концу своей беспокойной жизни, он обратился к итальянскому народу с призывом подняться, сбросить чужеземное правление и стать единой нацией. Здесь Рисорджименто Мадзини и Гарибальди обрело свой первый ясный голос.

Экстравертная пылкость, мелодичный язык и музыкальный склад итальянцев располагали к поэзии. В этот короткий век — даже если отбросить Альфьери в прошлое, а Леопарди в будущее — на Парнас взошла сотня поэтов. Самым счастливым из них был Винченцо Монти (1754–1828), у которого нашлось доброе слово для каждой многообещающей темы. В «Бассевиллиане» (1793) он защищал религию от французской революции и получил признание при папском дворе; в «Бардо делла Сельва Нера» (1806) он прославлял освобождение Италии Наполеоном и был назначен завоевателем профессором в университете Павии; после падения Наполеона он обнаруживал и провозглашал недостатки французов и достоинства австрийцев. Во всех этих скачках он продолжал восхвалять La bellezza dell' universo. Он превзошел эти полеты в своем переводе «Илиады» (1810); он не знал греческого языка, а просто стихосложил прозаическую версию, так что Фосколо назвал его gran traduttor dei traduttore d'Omero.

Уго Фосколо (1778–1827) был большим поэтом и более печальным человеком. Будучи поэтом, он был скорее чувственной страстью, чем упорядоченной мыслью; он потакал своим желаниям, переходил от одного романа к другому, от одной страны или Евангелия к другой, и заканчивал с тоской по старым мечтам. Но на всех этапах своего творчества он был терпеливым мастером, искал совершенную форму для своих стихов, даже если отбрасывал, как искусные украшения, не только рифму, но и ритм, и стремился к совершенству в языке-музыке, который был полностью его собственным.

Он родился между двух миров — на ионическом острове Занте между Грецией и Италией, от итальянского семени в греческой утробе. После пятнадцати лет жизни на Занте он переехал в Венецию, попробовал ее хрупкие красоты, влюбился в ее декадентское очарование и научился ненавидеть соседскую хватку Австрии. Он радовался, когда Наполеон, как поток, шел из Ниццы в Мантую; он приветствовал героя Арколе как освободителя Буонапарте; Но когда беспринципный спаситель сдал Венецию Австрии, он ополчился на него в романтическом романе «Последние письма Лакопо Ортиса» (1798) — последних письмах венецианского Вертера, который в письмах к другу рассказывает о двойной потере своей inamorata соперником, а любимой Венеции — тевтонским людоедом.

Когда австрийцы отправились отвоевывать север Италии, Фосколо вступил во французскую армию, храбро сражался под Болоньей, Флоренцией, Миланом и дослужился до капитана в войсках, которые Наполеон готовил к вторжению в Англию. Когда эта мечта угасла, Фосколо отказался от штыка в пользу пера, вернулся в Италию и опубликовал там свое лучшее произведение, «I sepolcri» (1807). В этих классически отполированных, романтически эмоциональных трехстах страницах он защищал надписи на могилах как вдохновляющую память о великих людях; он воздавал должное церкви Санта-Кроче во Флоренции за то, что она бережно хранит останки Макиавелли, Микеланджело и Галилея; Он спрашивает, как народ, породивший за многие века столько героев мысли и действия, столько шедевров философии, поэзии и искусства, может довольствоваться чужими мастерами; и возвеличивает наследие великих людей как их подлинное бессмертие, как душу и духовную жизнь нации и расы.

Когда в 1814–15 годах австрийцы вновь стали хозяевами Северной Италии, Фосколо отправился в Швейцарию, а затем в Англию. Он давал уроки и писал статьи и умер в большой бедности в 1827 году. В 1871 году его останки были привезены из Англии во Флоренцию и похоронены в Санта-Кроче, в Италии, наконец-то ставшей свободной.

«В Италии, — говорил Байрон (который, тем не менее, любил ее), — человек должен быть cicisbeo [служивым кавалером], или певцом в дуэтах, или знатоком опер, или никем».26 Итальянская опера, созданная, прежде всего, в Венеции и Неаполе, все еще доминировала на европейских сценах, после короткого вызова со стороны Глюка и Моцарта; вскоре (1815) увлекательные мелодии и бурные арии Россини захватили сцену даже в Вене. После парижской схватки с Глюком Пиччини вернулся в Неаполь и был посажен под домашний арест за симпатии к Французской революции; после завоевания Италии Наполеоном он был снова приглашен во Францию (1798), но умер там два года спустя. Паизиелло как композитор и дирижер блистал в Петербурге, в Вене, в Париже и в Неаполе при Фердинанде IV, затем при Иосифе, затем при Мюрате. Доменико Чимароза сменил Антонио Сальери на посту капельмейстера в Вене и поставил там самую знаменитую из своих опер, «Секущий брак» (1792). В 1793 году он был вызван Фердинандом в Неаполь в качестве капельмейстера; когда французы заняли Неаполь, он принял их с радостью; когда Фердинанд был восстановлен, он приговорил композитора к смерти, но его убедили заменить это ссылкой. Чимароза отправился в Петербург, но по дороге умер в Венеции (1801). Тем временем Муцио Клементи сочинял и исполнял фортепианную музыку в разных столицах и готовил некогда знаменитый Gradus ad Parnassum (1817) для обучения молодых пианистов повсюду.

Никколо Паганини (1782–1840) начал в Женеве в 1797 году свою долгую карьеру скрипача-концертмейстера. Любя свою скрипку более страстно и преданно, чем любую из многочисленных женщин, которые пульсировали под его музыку, он развил возможности инструмента до небывалых сложностей композиции и исполнения. Он сочинил двадцать четыре каприччи, которые поражают причудливостью развития. Элиза Бонапарт Баччоки назначила его музыкальным директором в Пьомбино (1805), но это не смогло надолго оторвать его от гастролей, где его концерты непременно приносили ему большую аудиторию и приятное богатство. В 1833 году он поселился в Париже. Он дал двадцать тысяч франков Берлиозу, который боролся с бедностью, и поощрял его сочинять «Гарольда» в Италии. Напряженная работа и игра Паганини довели его до изнеможения. Он решил уехать из столицы, где бушевали гении и бурлила революция. Он умер в Ницце в 1840 году, оставив после себя, помимо каприччи, восемь концертов и множество сонат, чтобы бросить вызов скрипичным виртуозам наступающего века. Скрипичное искусство только сейчас оправляется от его античных выходок.

VI. АНТОНИО КАНОВА: 1757–1822

Италия в эпоху Наполеона была слишком поглощена войной и политикой, слишком бедна общественным духом и частной филантропией, чтобы породить такое искусство, и особенно такую архитектуру, которая возвышала Италию, когда вся Европа посылала «пенсы Петра» римским папам, а Флоренция, Венеция и Милан, а также Рим и Неаполь были богаты и самоуправляемы. Были возведены выдающиеся сооружения: Арко делла Паче в Милане (1806–33) Луиджи Каньолы; Театр ла Фениче в Венеции Антонио Сельвы (1792); Палаццо Браски в Риме Козимо Морелли (1795) с величественной лестницей; внушительный фасад (1810–12) Театра Сан-Карло в Неаполе Антонио Никколини. Не было запоминающейся живописи, но итальянские скульпторы были вдохновлены раскопками в Геркулануме, чтобы отказаться от эксцентричности барокко и буйства рококо, и искать изящество, спокойствие и простые линии классической скульптуры. Один из этих скульпторов оставил нам работы, которые до сих пор останавливают взгляд, искушают прикосновение и живут в памяти.

Антонио Канова родился в Поссаньо, у подножия Венецианских Альп. И его отец, и его дед были скульпторами, специализируясь на алтарях и религиозных памятниках. После смерти отца (1760) дед взял Антонио в свой дом, а затем и в свою мастерскую. Желание мальчика работать и стремление учиться привлекли внимание Джованни Фальера, патриция из Арсоло. Фальер выделил средства на обучение Антонио в Венеции и был вознагражден первой заметной постановкой юноши — «Орфеем и Эвридикой».27 В 1779 году с одобрения Фальера он отправился в Рим. Там он изучал остатки античного искусства. Все больше и больше его покоряла интерпретация Винкельманом греческой скульптуры как направленной на отображение идеальной красоты через совершенные формы и линии. Он посвятил себя возрождению классического стиля.

Его друзья в Венеции убедили правительство присылать ему аннуитет в размере трехсот дукатов в течение следующих трех лет. Это не испортило его и не остановило. Он откровенно подражал классическим образцам, а иногда, казалось, и равнялся на них; так, его «Персей» и «Пугилист», выполненные в 1800 году, были единственными современными работами, которые сочли достойными стоять в Бельведере Ватикана рядом со всемирно известными произведениями классической древности.28 Его «Тесей, убивающий кентавра» (1805) — колоссальная мраморная группа, находящаяся сейчас в некогда императорских садах Вены, — легко могла бы быть принята за античный шедевр, если бы не преувеличение мускулов и ярости. Канова проявил себя с наилучшей стороны в более мягких настроениях, соответствующих его характеру, как, например, в «Гебе» из Национальной галереи в Берлине; здесь дочь Зевса и Геры — богиня юности, пойманная в подвижной грации раздачи вина богам.

В этом плодотворном 1805 году Канова начал работу над самой известной из своих статуй — Венерой Жертвенной из галереи Боргезе в Риме. Он уговорил Полину Боргезе, сестру Наполеона, позировать для этой чувственной фигуры. Ей было тогда двадцать пять лет, она была в самом совершенстве своих форм; но нам говорят, что29 что художник использовал в качестве модели только ее лицо; для драпировки и конечностей он опирался на свое воображение, свои мечты и воспоминания. Он закончил работу за два года, а затем выставил ее на суд публики и своих коллег. Они восхищались ее гордой красотой и прекрасной отделкой; перед ними была не просто имитация античного шедевра, а живая женщина своего времени, и, по мнению ее брата, самая прекрасная. Канова сделал ее подарком поколениям.

В 1802 году Наполеон попросил Канову приехать из Рима в Париж. Папа Пий VII, только что подписавший конкордат с консулом, посоветовал Канове ехать, хотя бы в качестве еще одного итальянского завоевателя Франции. Из нескольких портретных бюстов Наполеона, выполненных скульптором, самый приятный находится в скромном музее Наполеона на Кап д'Антиб; там молодой воин — настоящий Аристотель медитации. Неоправданно более известна статуя в полный рост, которую Канова сделал в гипсе, а затем вырезал в одном блоке из каррарского мрамора по возвращении в Рим. Она была отправлена в Париж в 1811 году и установлена в Лувре; но Наполеон возражал против нее, якобы потому, что маленькая крылатая Победа, помещенная в его правую руку, казалось, улетала от него. Фигурку убрали с глаз долой. В 1816 году британское правительство купило ее и подарило Веллингтону. Теперь она стоит на высоте одиннадцати футов у подножия лестницы в лондонском дворце Веллингтона, Эпсли-хаус. В 1810 году Канова снова приехал в Париж, чтобы сделать сидящую статую Марии Луизы. Результат оказался не слишком привлекательным, но Наполеон дал отъезжающему художнику средства на ремонт Флорентийского собора и на финансирование Академии Святого Луки (для художников) в Риме. После падения Наполеона Канова возглавил комиссию, назначенную Папой Римским для возвращения первоначальным владельцам произведений искусства, которые были отправлены в Париж французскими генералами.

Он стоял в первых рядах итальянских скульпторов своего времени, и в Европе его превзошел только ныне почтенный Гудон (1741–1828). Байрон, который больше чувствовал себя в Италии, чем во Франции, считал, что «у Европы — у всего мира — есть только один Канова».30 и «Как великий в прошлом, Канова — сегодня».31 Возможно, отчасти его признание было связано с неоклассической волной, которая привела его, как и Давида — обоим помог Наполеон, — к признанному лидерству в своем искусстве. Но Европа не могла долго довольствоваться подражанием или дублированием античного искусства; вскоре романтическое движение подчинило линию и форму цвету и чувству, и слава Кановы угасла.

Не лишним будет добавить, что Канова был хорошим человеком, известным своей скромностью, благочестием и милосердием, и умел ценить своих конкурентов. Он много работал и страдал от малярийного воздуха Рима, а также от резьбы массивных памятников. Летом 1821 года он покинул Рим и отправился на поиски чистого воздуха и более спокойной жизни в родной Поссаньо. Там, 13 октября 1822 года, он умер в возрасте шестидесяти четырех лет, оплакиваемый всей грамотной Италией.

VII. VALE ITERUM ITALIA

Какова алгебраическая сумма добра и зла, совершенных Францией в Италии в эту эпоху? Народу, одурманенному иностранным владычеством, она принесла возбуждающий крик и пример нации, восставшей в гневе и добившейся свободы своей собственной волей и делом. Она привнесла новый, вызывающий дух в отношения граждан и государства. Он принес суровый, но конструктивный и определенный Кодекс Наполеона, способствующий порядку, единству и юридическому равенству в народе, давно разделенном на классы и аллергию к закону. Наполеон и его трудолюбивые администраторы улучшили и очистили процессы управления, ускорили исполнение, умножили общественные работы, украсили города, открыли бульвары и парки, расчистили дороги, болота и каналы, создали школы, покончили с инквизицией, поощряли сельское хозяйство и промышленность, науку, литературу и искусство. Религия народа была защищена новым режимом, но лишилась права подавлять инакомыслие и была вынуждена участвовать в расходах государства. И наоборот, именно скептик Наполеон выделил средства на достройку Миланского собора. Вся процедура судопроизводства была ускорена и реформирована; пытки были объявлены вне закона, латынь больше не требовалась в судах. В этот период (1789–1813) Жозеф и Мюрат в Неаполе, Эжен в Милане были благословением для своих королевств и были бы любимы, будь они итальянцами.

Другая сторона картины — воинская повинность, налогообложение и искусное воровство. Наполеон положил конец разбойничьим нападениям, но он присваивал произведения искусства с такой благодарностью, какую, возможно, перестали получать в насыщенной шедеврами Италии. По мнению Наполеона, воинская повинность была наиболее рациональным и справедливым методом защиты новых наций от внутренних беспорядков и иностранного владычества. «Итальянцы, — говорил он, — должны помнить, что оружие — главная опора государства. Настало время, чтобы молодежь, живущая в праздности в больших городах, перестала бояться усталости и опасностей войны». Возможно, призыв в армию был бы воспринят как необходимое зло, если бы итальянские призывники не обнаружили, что от них ждут, что они пойдут куда угодно, чтобы защитить интересы Наполеона или Франции; так, шесть тысяч из них были переброшены к Ла-Маншу в 1803 году, чтобы присоединиться к проблематичному вторжению в Англию; восемьдесят тысяч из них32 были вырваны из родного солнечного света, чтобы попробовать равнины, снега и казаков России.

Итальянцы не были согласны и с патриотизмом налогообложения. И здесь труд Италии шел не только на защиту, управление и украшение Италии, но и на то, чтобы помочь Наполеону покрыть расходы его расширяющейся и шаткой империи. Эжен должен был завоевать любовь своих подданных, пока он набивал их карманы; налоги в его маленьком королевстве выросли с 82 миллионов франков в 1805 году до 144 миллионов в 1812 году. Итальянцы добавляли, что такие налоги было бы легче переносить, если бы императорская континентальная блокада не лишила итальянскую промышленность английского рынка, а экспортные и импортные пошлины в пользу Франции наносили ущерб итальянской торговле с Францией и Германией.

Итак, еще до возвращения австрийцев итальянцы устали от протектората Наполеона. Они чувствовали, что не только теряют великое искусство, но и лишаются богатств, которые они создавали, чтобы Франция могла вторгнуться в Англию и завоевать Россию. Это была не та мечта, о которой мечтали их поэты. Они признавали, что папские функционеры допустили высокую степень коррупции в управлении папскими государствами, но им не нравилось ни грубое обращение французских офицеров с Пием VII, ни его долгое заключение в тюрьму по приказу Наполеона. В конце концов они потеряли любовь даже к любвеобильному Эжену, поскольку именно его руками были навязаны многие из самых нежелательных эдиктов Наполеона; а когда после Лейпцига Наполеону грозило полное поражение (1813), они отказались поддержать усилия Эжена по отправке ему помощи. Попытка освободить Италию с помощью чужого оружия и правления провалилась; освобождение ожидало развития национального единства с помощью родной литературы, государственного управления и оружия.

Сам Наполеон, среди своих многочисленных просчетов, предвидел эти трудности. В 1805 году — в год своей коронации в качестве короля Италии — он сказал Буррьену:

Союз Италии с Францией может быть только временным, но он необходим для того, чтобы приучить народы [государства] Италии жить по общим законам. Генуэзцы, пьемонтцы, венецианцы, миланцы, жители Тосканы, римляне, неаполитанцы ненавидят друг друга….. И все же Рим, судя по воспоминаниям, связанным с ним, является естественной столицей Италии. Чтобы сделать его таковым, необходимо, однако, чтобы власть папы была ограничена пределами чисто духовными. Сейчас я не могу об этом думать, но поразмыслю об этом в будущем….. Все эти маленькие государства незаметно привыкнут к одним и тем же законам; и когда нравы будут ассимилированы, а вражда погашена, тогда возникнет Италия, и я дам ей независимость. Но для этого у меня должно быть двадцать лет, а кто может рассчитывать на будущее?33

Мы не всегда можем доверять Буррьену, но Лас Кейс цитирует Наполеона, который говорил то же самое на острове Святой Елены: «Я поселил в сердцах итальянцев принципы, которые никогда не удастся выкорчевать. Рано или поздно это возрождение будет завершено».34 Так оно и было.

ГЛАВА XXVII. Австрия 1780–1812

I. ПРОСВЕЩЕННЫЕ ДЕСПОТЫ: 1780–92 ГГ

В 1789 году Австрия была одним из крупнейших государств Европы, гордилась своей историей, культурой и могуществом, а ее империя была гораздо шире, чем ее название. Это название, от Auster — «южный ветер», справедливо передавало ощущение народа, по-тевтонски сурового, но добродушного и с хорошим настроением, с радостью разделяющего радость жизни и музыкальное безумие Италии. Это был кельтский народ, когда незадолго до Христа его завоевали римляне, и, похоже, за два тысячелетия он сохранил кельтскую живость и остроумие. В Виндобоне (ставшей Веной, а затем Веном) римляне построили форпост своей цивилизации против вторгшихся варваров; здесь Марк Аврелий, между золотыми мыслями, сдерживал маркоманнов около 170 года н. э.; здесь Карл Великий установил Восточную марку, или восточную границу, своего королевства; здесь в 955 году Оттон Великий основал свой Остеррайх, или Восточное королевство, против мадьяр; и здесь в 1278 году Рудольф Габсбургский установил власть династии, которая продолжалась до 1918 года. В 1618–48 годах дул сильный католический южный ветер, который вел старую веру против новой в тридцатилетней войне; и эта вера укрепилась, когда в 1683 году Вена во второй раз стала оплотом христианства, отбросив турок. Тем временем монархия Габсбургов распространила власть Австрии на соседние герцогства Штирия, Каринтия, Карниола и Тироль, на Богемию (Чехословакию), Трансильванию (Румынию), Венгрию, польскую Галицию, Ломбардию и Испанские Нидерланды (Бельгию). Таким было разрозненное царство, которое Европа знала как Австрийскую империю, когда в 1797 году Наполеон впервые постучался в ворота Вены.

Династия Габсбургов достигла своего последнего пика в правление Марии Терезии (р. 1740–80), этого своенравного и удивительного матриарха, соперничавшего с Екатериной II и Фридрихом Великим среди монархов своего времени. Она потеряла Силезию из-за макиавеллистской хватки Фридриха, но затем вместе со своим народом и союзниками сражалась с ним до изнеможения. Выжив в этом конфликте, она успела посадить на трон пятерых из своих шестнадцати детей: Иосифа в Вене, Леопольда в Тоскане, Марию Амалию в Парме, Марию Каролину в Неаполе, Марию Антуанетту во Франции. Она неохотно передала свое королевство старшему сыну, поскольку не доверяла его агностицизму и реформам и предвидела, что ее народ, нерушимо влюбленный в нее, будет несчастен при любом нарушении их традиционных верований и уклада.

Ее суждение кажется оправданным из-за проблем, которые сбили с толку Жозефа, делившего с ней трон с 1765 по 1780 год, а затем занимавшего его еще десять лет. Он шокировал аристократию, освободив крепостных, и шокировал сильно католическое население, заигрывая с Вольтером, разрешая протестантские богослужения и преследуя Пия VI. В последние дни жизни, лишенный поддержки бюрократии, он вынужден был признать, что крестьяне, внезапно оторвавшись от своих феодалов, превратили свою свободу в беспорядок; что он нарушил экономику; что он подтолкнул высшие классы в Венгрии и Австрийских Нидерландах к восстанию, угрожая самому существованию империи. Его цели были благожелательными, но его методы заключались в том, чтобы править с помощью бесчисленных указов, которые диктовали цель, не подготавливая средства. Фридрих Великий сказал о нем: «Он неизменно делает второй шаг, прежде чем сделать первый».1 Он умер (20 февраля 1790 года), сожалея о своей поспешности и оплакивая народный консерватизм, который слишком любил привычку, чтобы вынести реформы.

Его брат Леопольд разделял его цели, но избегал его поспешности. Хотя ему было всего восемнадцать лет, когда он стал великим герцогом Тосканы (1765), он умерил свою власть осторожностью, собрал вокруг себя зрелых итальянцев (например, Чезаре Беккариа), знакомых с людьми, потребностями и возможностями герцогства, и с их помощью создал в своем историческом королевстве правительство, которому завидовала вся Европа. Когда смерть брата вознесла его на императорский пост, у него было двадцать пять лет опыта. Он смягчил некоторые реформы Иосифа, отменил другие, но полностью признал обязанность «просвещенного деспота» повышать образовательные и экономические возможности своего народа. Он отозвал австрийскую армию из непродуманного нападения Иосифа на Турцию и, используя ее, убедил Бельгию вернуться в австрийское подданство. Он умиротворил венгерских дворян, признав национальную власть их парламента и конституции. Он умиротворил богемцев, вернув в Прагу корону древних королей Богемии и приняв коронацию в соборе Святого Вита. Он знал, что в управлении государством содержание может быть отменено, если сохраняется форма.

В то же время он противостоял попыткам французских эмигрантов и европейских королей втянуть его в войну с революционной Францией. Он сочувствовал судьбе своей младшей сестры Марии-Антуанетты, но боялся, что война с Францией будет означать потерю все еще не примирившейся Бельгии. Тем не менее, когда бегство Людовика XVI и Марии-Антуанетты было остановлено в Варенне, и они были возвращены в Париж, чтобы жить в ежедневной опасности для своей жизни, Леопольд предложил своим коллегам-монархам предпринять совместные действия для контроля над революцией. Фридрих Вильгельм II Прусский встретился с Леопольдом в Пилнице и подписал с ним декларацию (27 августа 1791 года), угрожающую вмешательством во дела Франции. Людовик XVI сделал это неудобным, приняв революционную конституцию (13 сентября). Но беспорядки продолжались и нарастали, снова подвергая опасности короля и королеву; Леопольд приказал мобилизовать австрийскую армию; французское собрание потребовало объяснений; Леопольд умер (1 марта 1792 года) до того, как пришло сообщение. Его сын и преемник, император Франциск II, в возрасте двадцати четырех лет, отверг ультиматум, и 20 апреля Франция объявила войну.

II. ФРАНЦИСК II

Эта история была рассказана с французского угла; как же австрийцы смотрели на нее и чувствовали ее? Они слышали, как их эрцгерцогиня, чья красота приводила Эдмунда Берка в восторг от красноречия, была презираема парижанами как «Автришка», как толпа заточила ее в Тюильри, а затем Ассамблея низложила ее и посадила в тюрьму. Они слышали о сентябрьской резне и о том, как отрубленная голова принцессы де Ламбалль была выставлена на пике на глазах у королевы, которая ее любила. Они слышали, как она, беловолосая, едет в плену в тумбриле сквозь издевающуюся толпу на смерть под гильотиной. Больше ничего не требовалось, чтобы народ Австрии сплотился вокруг молодого императора, который должен был повести его на войну против французских убийц. Не имело значения, что он был среднего ума, неуклюжим, хотя и доброжелательным деспотом, выбирал некомпетентных генералов, проигрывал битву за битвой, сдавал часть за частью тело Австрии и оставлял свою столицу на милость и в пользование завоевателя. Эти поражения заставляли австрийцев любить Франциска еще больше; он казался им назначенным правителем по божественному праву, папскому посвящению и неоспоримой легитимности королевского происхождения; он защищал их, как мог, от варваров-убийц, а затем от корсиканского дьявола. Его отказ от всех либеральных мер, оставленных дядей и отцом, восстановление феодальных повинностей и корве, отказ от любого перехода от самодержавия к конституционному правлению — все это казалось забытым, когда после Аустерлица и Прессбурга он вернулся в свою столицу избитым и разоренным. Народ встретил его с дикой преданностью.2 Во всех многолюдных событиях следующих восьми лет они видели лишь триумф нечестивцев и скандальное унижение Богом данного правителя, который, как и полагается Богу, в свое время будет отомщен врагам Австрии и вернет себе принадлежащие ему по праву рождения владения и власть.

III. МЕТЕРНИК

Человек, который привел его к этому свершению, родился в Кобленце на Рейне 15 мая 1773 года и был окрещен Клеменсом Венцелем Лотаром фон Меттернихом. Он был старшим сыном принца Франца Георга Карла фон Меттерниха, представителя Австрии при дворах князей-архиепископов-выборщиков Трира, Майнца и Кельна. Первые два имени мальчик получил от первого из этих церковных правителей, и он никогда не забывал о своих религиозных связях и верности на протяжении всей своей вольтеровской юности и макиавеллистского служения. Ему также дали имя Лотар, чтобы напомнить Европе, что предок с таким именем правил Триром в семнадцатом веке. Иногда он добавлял «Виннебург-Бейльштайн», чтобы указать на владения, принадлежавшие семье на протяжении восьми веков, и семьдесят пять квадратных миль которых давали почву для благородного предлога von. Очевидно, он не был создан для того, чтобы любить или направлять революции.

Образование, соответствующее его статусу, он получил от наставника, который приобщил его к французскому Просвещению,3 а затем в Страсбургском университете. Когда это учебное заведение содрогнулось от падения Бастилии, Клеменса перевели в Майнцский университет, где он изучал право как науку о собственности и прецедентах. В 1794 году французы захватили Кобленц, ставший ульем жужжащих эмигрантов, и почти все поместья Меттернихов были «национализированы». Семья нашла убежище и комфорт в Вене. Высокий, атлетически сложенный, элегантный, Клеменс добился расположения Элеоноры фон Кауниц, богатой внучки государственного деятеля, который выдал Австрию Габсбургов за Францию Бурбонов. Почти унаследовав от своей невесты дипломатическое искусство нелицемерной любезности и умения с достоинством присваивать, он вскоре оказался пригоден к интригам и добыче.

В 1801 году, в возрасте двадцати восьми лет, он был назначен министром при саксонском дворе. Там он познакомился с Фридрихом фон Гентцем, который стал его наставником и рупором на следующие тридцать лет, вооружив его самыми убедительными аргументами в пользу status quo ante revolution. Верный нравам Древнего режима, он завел любовницу, Катарину Багратион, восемнадцатилетнюю дочь русского генерала, с которой мы еще встретимся. В 1802 году она родила Клеменсу дочь, которую жена признала своей.4 Впечатленная его успехами, Вена назначила его (1803) членом австрийского посольства в Берлине. За три года пребывания в Пруссии он познакомился с царем Александром I и завязал с ним дружбу, которая продолжалась до тех пор, пока они не свергли Наполеона. Однако это не входило в планы Бонапарта, когда после Аустерлица он попросил австрийское правительство прислать ему «каунита» в качестве посла во Францию. Граф Филипп фон Штадион, возглавлявший в то время министерство иностранных дел, прислал ему Меттерниха. Тридцатитрехлетний кауниц-юнкер прибыл в Париж 2 августа 1806 года.

Так началась девятилетняя битва умов между дипломатией и войной, в которой дипломат победил благодаря сотрудничеству с генералом. Чтобы отдохнуть от встреч с проницательными глазами Наполеона и найти его прославленную жену интеллектуально не стимулирующей и физически toujours la même, Меттерних развлекался с мадам Лор Жюно, женой тогдашнего губернатора Парижа. Но он не забывал, что от него ждали, что он будет прощупывать ум Наполеона, узнавать его цели и изучать все возможности направить их на пользу Австрии. Каждый из них восхищался другим. Наполеон, — писал Меттерних Гентцу в 1806 году, — «единственный человек в Европе, который желает и действует».5; и Наполеон нашел в Меттернихе интеллект, столь же проницательный, как и его собственный.6 Тем временем австриец многому научился, изучая Талейрана.

Около трех лет он провел в качестве посла в Париже. Он со скрытым удовлетворением наблюдал за тем, как Grande Armée попала в ловушку в Испании. Он пытался и не смог скрыть от Наполеона перевооружение Австрии для очередной попытки свергнуть его с престола. Он покинул Париж 25 мая 1809 года, присоединился к Франциску II на фронте, и стал свидетелем поражения австрийцев при Ваграме. Стадион, которому помешала его военная авантюра, отказался от руководства политикой. Франциск предложил этот пост Меттерниху, и 8 октября 1809 года Меттерних в возрасте тридцати шести лет начал свою тридцатидевятилетнюю карьеру в качестве министра императорского двора и иностранных дел.

В январе 1810 года генерал Жюно обнаружил в столе своей жены несколько любовных писем от Меттерниха. Он едва не задушил ее и поклялся, что вызовет на дуэль в Майнце самого назойливого министра. Наполеон положил конец этой перепалке, отправив генерала и его жену в Испанию. Эта история, очевидно, не повредила ни репутации Меттерниха, ни его браку, ни его положению в австрийском правительстве. Он участвовал в организации брака Наполеона с австрийской эрцгерцогиней Марией Луизой. Он был рад услышать, что это внезапное сближение между Францией и Австрией разозлило Россию. Он наблюдал, как растет напряжение между этими противоборствующими ядрами европейской силы. Он надеялся и планировал, что ослабление обеих империй позволит Австрии вернуть утраченные земли и то высокое место, которое она занимала в противоборстве держав.

IV. VIENNA

За стенами войны жил мирный и приветливый народ Вены — достаточно терпимая смесь немцев, венгров, чехов, словаков, хорватов, моравцев, французов, итальянцев, поляков и русских — 190 000 душ. Подавляющее большинство жителей были католиками и, когда могли, поклонялись святому покровителю города в церкви Святого Стефана. Улицы в основном были узкими, но встречались и просторные, хорошо вымощенные бульвары. Скопление величественных зданий сосредоточено в дворце Шёнбрунн, где размещались император, его семья и главные офисы правительства. По краю города протекал «голубой» Дунай, неся торговлю и развлечения в приятной путанице. Склонившийся к реке парк под названием Пратер (луг) давал возможность и стар и млад совершать прогулки в каретах и на свежем воздухе. А сразу за городскими воротами Винервальд, или Венский лес, приглашал на прогулку тех счастливчиков, которые любили деревья и свидания, запах листвы, песни и болтовню крылатых жителей.

В целом венцы были послушным и воспитанным народом, совсем не похожим на парижан, которые, с революцией или без нее, жили в возбуждении, возмущались браком, ненавидели своих дворян, подозревали своего короля и сомневались в Боге. Здесь тоже были дворяне, но они танцевали и музицировали в своих дворцах, уважали пешеходов, не предавались снобизму и галантно, но безрезультатно умирали перед деловитыми наполеоновскими воинами. Классовое сознание было наиболее острым в высшем среднем классе, который делал состояния, снабжая армию, или давая взаймы аристократам, обедневшим из-за феодализма, лишенного стимулов, или государству, постоянно ведущему и проигрывающему войны.

Начинал формироваться пролетариат. К 1810 году в Вене и ее окрестностях насчитывалось более сотни фабрик, на которых работало в общей сложности около 27 000 мужчин и женщин, почти все они получали зарплату, которой хватало на жизнь и размножение.7 Уже в 1811 году появились жалобы на то, что нефтеперерабатывающие и химические заводы загрязняют воздух.8 Развивалась торговля, чему способствовал выход к Адриатическому морю в Триесте и Дунай, который соединял сто городов, а также Будапешт и выходил к Черному морю. После 1806 года попытка Наполеона исключить британские товары с континента и французский контроль над Италией помешали австрийской торговле и промышленности, а сотни семей остались без работы и нищеты.

Финансами в основном управляли евреи, которые, будучи отстраненными от сельского хозяйства и большинства отраслей промышленности, стали экспертами в обращении с деньгами. Некоторые еврейские банкиры в Австрии соперничали с Эстерхази в великолепии своих заведений; некоторые стали заветными друзьями императоров; некоторых почитали как спасителей государства. Иосиф II облагодетельствовал некоторых еврейских банкиров в знак признательности за их патриотизм. Император особенно любил посещать дом финансиста Натана фон Арнштейна, где он мог обсуждать литературу и музыку с хорошенькой женой банкира. Это была разносторонняя и культурная Фанни Итциг, содержавшая один из самых любимых салонов в Вене.9

Правительство управлялось дворянством со средней компетентностью и незначительной честностью. Джереми Бентам в письме от 7 июля 1817 года оплакивал эту «полную моральную гниль австрийского государства» и отчаивался найти «благородного человека». Ни один простолюдин не мог подняться до командного поста в вооруженных силах или правительстве; следовательно, у солдат и бюрократов было мало стимулов идти на риск ради продвижения по службе. Ряды армии пополнялись беспечными добровольцами, или призывом по лотерее, или набором нищих, радикалов или преступников;10 Неудивительно, что австрийские армии периодически разбивались французскими легионами, в которых любой рядовой мог дослужиться до командира и даже стать членом наполеоновской герцогской свиты.

Социальный порядок поддерживался армией, полицией и религиозной верой. Габсбурги отвергли Реформацию, остались верны католической церкви и полагались на ее хорошо обученное духовенство, которое должно было укомплектовывать школы, цензурировать прессу и воспитывать каждого христианского ребенка в вероучении, освящавшем наследственную монархию как божественное право и утешавшем бедность и горе утешениями и обещаниями веры. Великие фанзы, такие как Штефанскирхе и Карлскирхе, предлагали торжественный ритуал с песнями, кадилом и коллективной молитвой, возвышенный мессами, которые охотно исполняли протестанты вроде Баха и скептики вроде Бетховена. Религиозные шествия периодически привносили на улицы драматизм, обновляя общественную память о мучениках и святых и отмечая милосердное заступничество венской королевы, Девы-Матери. Если не считать дисциплинарного страха перед адом и некоторых неприятных картин мучений святых, это была настолько утешительная религия, какую когда-либо предлагали человечеству.

Образование, начальное и среднее, было передано церкви. В Венском, Ингольштадтском и Инсбрукском университетах служили ученые иезуиты. Пресса строго контролировалась; всех вольтерьянцев останавливали на границах страны или у городских ворот. Вольнодумцы были редкостью. Некоторые масонские ложи пережили попытку Марии Терезии уничтожить их; но они ограничивались умеренным антиклерикализмом, который мог допустить даже добрый католик, и программой социальных реформ, которую мог одобрить император. Так, Моцарт, убежденный католик, стал масоном, а Иосиф II вступил в тайный орден, одобрил принципы реформ и принял некоторые из них в качестве законов. Более радикальное тайное общество, Иллюминаты, которое Адам Вейсхаупт, бывший иезуит, основал в Ингольштадте в 1776 году, выжило, но в сравнительном упадке. Леопольд II повторил запрет своей матери на все тайные общества.

Церковь прекрасно справилась с задачей воспитания в людях патриотизма, милосердия, социального порядка и сексуальной сдержанности. Мадам де Сталь сообщала в 1804 году: «Вы никогда не встречали нищего….. Благотворительные учреждения регулируются с большим порядком и либеральностью. Все носит отпечаток родительского, мудрого и религиозного правительства».11 Сексуальная мораль была довольно твердой среди простолюдинов и гораздо более распущенной в высших классах, где мужчины заводили любовниц, а жены — любовников. Бетховен, рассказывает Тайер, протестовал против «нередкой в Вене его времени практики жить с незамужней женщиной в качестве жены».12 Но единство семьи было обычным делом, и родительский авторитет сохранялся. Нравы были умиротворенными, и революционные настроения в них почти не приветствовались. Бетховен писал 2 августа 1794 года: «Я убежден, что пока у австрийца есть его темное пиво и сосиски, он не будет бунтовать».13

Типичный венский житель предпочитал, чтобы его развлекали, а не перевоспитывали. Он охотно отдавал свои крейцеры или гроши за простые развлечения, например, за наблюдение за Никлосом Рогером, «несгораемым испанцем», который утверждал, что не поддается огню.14 Если он мог выделить немного больше, то мог сыграть в бильярд или боулинг. Вена и ее окрестности изобиловали кафе — так их называли из-за кофе, который теперь соперничал с пивом в качестве любимого напитка. Это были клубы бедняков; венцы более высокого статуса ходили в Bierhallen, где были сады и прекрасные комнаты; обеспеченные люди могли проиграть свои деньги в игорных залах или пойти на бал-маскарад — возможно, в Redoutensaal, где сотни пар могли танцевать одновременно. Еще до времен Иоганна Штрауса (1804–49) мужчины и женщины Вены жили танцами. Сдержанный и величественный менуэт уступал место вальсу; теперь мужчина мог наслаждаться электрическим контактом со своей отрезанной половиной и увлекать ее в волнующий вихрь, давший танцу название. Церковь протестовала и прощала.

V. ИСКУССТВО

Театр в Вене процветал во всех степенях — от двухкопеечных скетчей на импровизированных сценах до классических драм в роскошных помещениях и убранстве. Старейшим регулярным театром был Кернтнертор, построенный муниципалитетом в 1708 году; здесь актер-драматург Йозеф Антон Страницкий (ум. 1726), опираясь на итальянского Арлекино (Арлекина), создал и развил персонаж Гансвурста, или Джона Болони, уморительного шута, в котором немцы, северные и южные, сатирически изображали свои собственные любимые нелепости. В 1776 году Иосиф II спонсировал и финансировал Бургтеатр, классический фасад которого обещал лучшие старинные и современные пьесы. Самым роскошным из всех был Театр-ан-дер-Вен (на реке Вена), построенный в 1793 году Иоганном Эмануэлем Шиканедером, который написал либретто к «Волшебной флейте» Моцарта (1791) и исполнил роль Папагено. Он оснастил свой театр всеми механическими приспособлениями, известными перестановщикам сцены того времени, поражал зрителей драматическими зрелищами, превосходящими реальность, и завоевал для своего театра честь представить премьеру «Фиделио» Бетховена.

Только одно искусство теперь соперничало с драмой в Вене. Это была не архитектура, поскольку к 1789 году в Австрии закончился золотой век барокко. Это была не литература, поскольку церковь слишком сильно давила на крылья гения, а век Грильпарцера (1791–1872) еще не наступил. В Вене, по словам госпожи де Сталь, «люди мало читают»;15 Как и в некоторых городах сегодня, ежедневная газета удовлетворяет их литературные потребности; и «Венская газета» и «Венский цайтшрифт» были превосходны.

Конечно, высшим искусством Вены была музыка. В Австрии и Германии — как и подобает народу, почитавшему дом как источник и цитадель цивилизации, — музыка была скорее домашним и любительским искусством, чем публичным выступлением профессионалов. Почти в каждой образованной семье были музыкальные инструменты, а некоторые могли предложить квартет. Время от времени устраивались концерты для подписчиков, но концерты, открытые для широкой публики за входную плату, были редкостью. Несмотря на это, Вена была переполнена музыкантами, которые своим количеством уморили друг друга.

Как они выживали? В основном, принимая приглашения выступать в частных домах или посвящая свои сочинения — с предварительной оплатой или без нее — богатым вельможам, священнослужителям или бизнесменам. Любовь к музыке, занятия ею и меценатство были традицией габсбургских правителей на протяжении двух столетий; в этот период ее активно продолжали Иосиф II, Леопольд II и младший сын Леопольда, эрцгерцог Рудольф (1788–1831), который был одновременно учеником и покровителем Бетховена. В семье Эстерхази сменялось несколько поколений, поддерживавших музыку; мы видели, как принц Миклош Йожеф Эстерхази (1714–90) в течение тридцати лет поддерживал Гайдна, дирижируя оркестром в замке Эстерхази, «венгерском Версале». Его внук князь Миклош Николаус Эстерхази (1765–1833) поручил Бетховену сочинять музыку для семейного оркестра. Князь Карл Лихновский (1753–1814) стал близким другом и покровителем Бетховена и на некоторое время предоставил ему жилье в своем дворце. Князь Йозеф Фран Лобковиц, представитель старинного богемского рода, разделил с эрцгерцогом Рудольфом и графом Кинским честь субсидировать Бетховена до самой его смерти. К ним следует добавить барона Готфрида ван Свитена (1734–1803), который помогал музыкантам не столько деньгами, сколько своей энергией и умением добиваться ангажементов и покровителей; он открыл Лондон для Гайдна и получил на посвящение Первой симфонии Бетховена; он основал в Вене Музыкальное общество — двадцать пять дворян, обязавшихся помогать преодолевать разрыв между композиторами, издателями музыки и слушателями. Отчасти именно благодаря таким людям самый неприятный композитор в истории выжил и стал неоспоримым музыкальным мэтром XIX века.

ГЛАВА XXVIII. Бетховен 1770–1827

I. МОЛОДЕЖЬ В БОННЕ: 1770–92 ГГ

Он родился 16 декабря 1770 года. Бонн был резиденцией князя-архиепископа курфюрста Кельнского, одного из тех Рейнских княжеств, которыми до «секуляризации» Наполеоном управляли католические архиепископы, отличавшиеся светскостью и склонностью поддерживать благовоспитанных художников. Значительная часть 9560 жителей Бонна зависела от избирательного истеблишмента. Дед Бетховена был басом в хоре курфюрста; его отец, Иоганн ван Бетховен, был там же тенором. Семья, происходившая из голландского рода, была родом из деревни под Лувеном. Голландское «ван» означало место происхождения и не указывало, подобно немецкому «фон» или французскому «де», на титулованное и знатное дворянство. Дед и отец были склонны к чрезмерному употреблению алкоголя, и что-то от этого передалось композитору.

В 1767 году Иоганн ван Бетховен женился на молодой вдове Марии Магдалене Кеверих Лайм, дочери повара из Эренсбрайтштайна. Она стала матерью, горячо любимой своим знаменитым сыном за мягкое сердце и непринужденность. Она подарила мужу семерых детей, четверо из которых умерли в младенчестве. В живых остались братья Людвиг, Каспар Карл (1774–1815) и Николаус Иоганн (1776–1848).

Оклад отца в триста флоринов как «тенориста избирательного суда» был, по-видимому, единственным его доходом. Семья жила в бедном квартале Бонна, и окружение и ассоциации юного Бетховена не способствовали становлению его как джентльмена; он до конца оставался грубым бунтарем. Надеясь увеличить доход семьи за счет развития сына-вундеркинда, отец Бетховена побуждал или заставлял четырехлетнего мальчика заниматься на клавире или скрипке по многу часов в день, а иногда и ночью. По-видимому, у мальчика не было спонтанной тяги к музыке,1 и (по свидетельству очевидцев) его приходилось побуждать к этому суровой дисциплиной, которая иногда доводила его до слез. Пытки увенчались успехом, и мальчик полюбил искусство, стоившее ему стольких мучительных часов. В возрасте восьми лет, вместе с другим учеником, он был показан в публичном концерте 26 марта 1778 года, финансовые результаты которого не зафиксированы. В любом случае, отцу было рекомендовано найти учителя, который смог бы ввести Людвига в высшие тонкости музыки.

Кроме этого, он не получил почти никакого формального образования. Мы слышали, что он посещал школу, где выучил достаточно латыни, чтобы солить некоторые свои письма юмористическими латинскими изобретениями. Он выучил достаточно французского (который в то время был эсперанто), чтобы писать на нем внятно. Он так и не научился правильно писать ни на одном языке и редко ставил знаки препинания. Но он прочитал несколько хороших книг, от романов Скотта до персидской поэзии, и переписывал в свои блокноты крупицы мудрости из прочитанного. Его единственным видом спорта были пальцы. Он любил импровизировать, и в этой игре с ним мог сравниться только Абт Фоглер.

В 1784 году младший сын Марии Терезии, Максимилиан Франциск, был назначен курфюрстом Кельна и поселился в Бонне. Он был добродушным человеком, увлекался едой и музыкой; он стал «самым толстым человеком в Европе».2 но при этом собрал оркестр из тридцати одного инструмента. Четырнадцатилетний Бетховен играл в этом оркестре на альте, а также числился «заместителем придворного органиста» с жалованьем 150 гульденов (750?) в год.3 В отчете курфюрсту в 1785 году он был охарактеризован как «способный… хорошего, спокойного поведения и бедный».4

Несмотря на некоторые свидетельства сексуальных авантюр,*хорошее поведение и растущая компетентность юноши привели к тому, что он получил от курфюрста (1787) разрешение и средства на поездку в Вену для обучения музыкальной композиции. Вскоре после приезда он был принят Моцартом, который услышал его игру и похвалил его с разочаровывающей сдержанностью, очевидно, решив, что пьеса была давно отрепетирована. Заподозрив это, Бетховен попросил Моцарта дать ему на фортепиано тему для вариаций. Моцарт был поражен изобретательностью и уверенностью штрихов юноши и сказал своим друзьям: «Не спускайте с него глаз; когда-нибудь он даст миру повод для разговоров»;6 Но эта история слишком знакома. Моцарт, по-видимому, давал мальчику уроки, но смерть отца Моцарта, Леопольда (28 мая 1787 года), и известие о том, что мать Бетховена умирает, прервали эти отношения. Людвиг поспешил вернуться в Бонн и был у постели матери, когда она умерла (17 июля).

Отец, чей теноровый голос давно угас, написал курфюрсту письмо, в котором описал свою крайнюю нищету и попросил о помощи. Ответ не сохранился, но на помощь пришел другой певец из хора. В 1788 году Людвиг сам пополнил семейный бюджет, давая уроки игры на фортепиано Элеоноре фон Бройнинг и ее брату Лоренцу. Их овдовевшая, богатая и культурная мать приняла молодого учителя на равных со своими детьми, а завязавшаяся дружба помогла в какой-то мере сгладить острые углы в характере Бетховена.

Помогла и доброта графа Фердинанда фон Вальдштейна (1762–1823), который сам был хорошим музыкантом и близким другом курфюрста. Узнав о бедности Бетховена, он время от времени посылал ему денежные подарки, притворяясь, что они от курфюрста. Позже Бетховен посвятил ему фортепианную сонату (Opus 53 до мажор), которая носит его имя.

Людвиг сейчас как никогда нуждался в помощи, ведь его отчаявшийся отец пристрастился к алкоголю, и его с трудом удалось спасти от ареста как нарушителя общественного порядка. В 1789 году Бетховен, которому еще не было девятнадцати, взял на себя ответственность за младших братьев и стал законным главой семьи. Указом курфюрста (от 20 ноября) было предписано отказаться от услуг Иоганна ван Бетховена и выплачивать половину его годового жалованья в двести рейхсталеров ему, а вторую половину — старшему сыну. Бетховен продолжал получать небольшое жалованье в качестве главного пианиста и второго органиста в оркестре курфюрста.

В 1790 году Франц Йозеф Гайдн, окрыленный триумфом в Лондоне, заехал в Бонн по пути домой в Вену. Бетховен представил ему недавно написанную кантату; Гайдн похвалил ее. Вероятно, слух об этом дошел до курфюрста; он благосклонно отнесся к предложению разрешить юноше отправиться в Вену для обучения у Гайдна и в течение нескольких месяцев продолжать получать жалованье как музыкант в штате курфюрста. Вероятно, граф фон Вальдштейн и добился этого благодеяния для своего юного друга. Он написал в альбоме Людвига прощальную записку: «Дорогой Бетховен, ты едешь в Вену, исполняя свое давнее желание. Гений Моцарта [который умер 5 декабря 1791 года] все еще плачет и оплакивает смерть своего любимца….. Трудитесь усердно и примите дух Моцарта из рук Гайдна. Ваш верный друг Вальдштейн».

Бетховен покинул Бонн с отцом, семьей и друзьями примерно 1 ноября 1792 года. Вскоре после этого войска французской революции заняли Бонн, и курфюрст бежал в Майнц. Больше Бетховен никогда не видел Бонна.

II. ПРОГРЕСС И ТРАГЕДИЯ: 1792–1802 ГГ

Приехав в Вену, он обнаружил, что город полон музыкантов, борющихся за покровителей, слушателей и издателей, с опаской поглядывающих на каждого новичка и не находящих обезоруживающей красоты в юноше из Бонна. Он был невысокого роста, коренастый, со смуглым лицом (Антон Эстерхази называл его «мавром»), с пятнами, передние верхние зубы перекрывали нижние, нос широкий и плоский, глаза глубоко посаженные и вызывающие, голова «как пуля», носил парик и фургон. Он не был создан для популярности ни у публики, ни у конкурентов, но редко оставался без друга-спасителя.

Вскоре пришло известие о смерти его отца (18 декабря 1792 года). Возникли некоторые затруднения по поводу доли Бетховена в небольшом отцовском пособии, и он обратился к курфюрсту с просьбой о его сохранении; курфюрст в ответ удвоил его и добавил: «Кроме того, он должен получать три меры зерна… на образование своих братьев» (Карла и Иоганна, которые переехали в Вену).7 Бетховен, благодарный, принял несколько хороших решений. В альбоме одного из друзей 22 мая 1793 года он написал, используя слова шиллеровского «Дон Карлоса»: «Я не злой, горячая кровь — моя вина, мое преступление в том, что я молод…..

Пусть бурные эмоции и выдают мое сердце, но сердце мое доброе». Он решил «творить добро везде, где это возможно, любить свободу превыше всего, никогда не отрекаться от истины, даже перед троном».8

Свои расходы он сводил к стоическому минимуму: за декабрь 1792 года четырнадцать флоринов (35?) за аренду; шесть флоринов за аренду фортепиано; «еда, каждый раз 12 крейцеров» (шесть центов); «еда с вином, 6½ флоринов» ( 16.25??). В другом меморандуме «Гайдн» в разное время стоил два гроша (несколько центов); очевидно, Гайдн мало просил за свои уроки. Некоторое время ученик смиренно принимал исправления. Но по мере того, как занятия продолжались, Гайдн обнаружил, что не может смириться с отступлениями Бетховена от ортодоксальных правил композиции. В конце 1793 года Бетховен оставил своего стареющего учителя и три раза в неделю стал заниматься контрапунктом с человеком, более известным как учитель, чем как композитор, Иоганном Георгом Альбрехтсбергером. Параллельно, три раза в неделю, он занимался скрипкой с Игнацем Шуппанцигом. В 1795 году, взяв у Альбрехтсбергера все, что считал нужным, он обратился к Антонио Сальери, тогдашнему директору Венской оперы, за обучением композиции для голоса. Сальери ничего не брал с бедных учеников; Бетховен представил себя в качестве такового и был принят. Все четверо этих учителей нашли его трудным учеником, бурлящим собственными идеями и возмущенным формализмом предложенной ему музыкальной теории. Можно представить, какой трепет вызывали у «папы Гайдна» (дожившего до 1809 года) неровности и созвучия бетховенских композиций.

Несмотря на отклонения от проторенных дорог, а возможно, и благодаря им, выступления Бетховена к 1794 году завоевали ему репутацию самого интересного пианиста Вены. Пианофорте выиграло свою борьбу с клавесином; Иоганн Кристиан Бах в 1768 году начал исполнять на нем соло в Англии; Моцарт принял его, Гайдн последовал его примеру в 1780 году, Муцио Клементи сочинял концерты, явно предназначенные для фортепиано и его новой гибкости между piano и forte, между staccato и sostenuto. Бетховен в полной мере использовал возможности фортепиано и свои собственные, особенно в своих импровизациях, где отсутствие печатной нотации не мешало его стилю. Фердинанд Рис, ученик Гайдна и Бетховена, позже заявлял: «Ни один артист, которого я когда-либо слышал, не приблизился к той высоте, которой Бетховен достиг в этой области игры. Богатство идей, которые навязывались ему, капризы, которым он предавался, разнообразие обработки, трудности — все это было неисчерпаемо».9

Именно как пианиста его впервые оценили музыкальные меценаты. На вечернем концерте в доме барона ван Свитена после завершения программы хозяин (биограф Шиндлера) «задержал Бетховена и уговорил его добавить несколько фуг Баха в качестве вечернего благословения».10 Князь Карл Лихновский, ведущий музыкант-любитель Вены, настолько полюбил Бетховена, что регулярно приглашал его на свои пятничные мюзиклы, а некоторое время принимал в качестве домашнего гостя; Бетховен, однако, не мог приспособиться к часам приема пищи князя и предпочитал жить в соседней гостинице. Самым восторженным из титулованных покровителей композитора был князь Лобковиц, прекрасный скрипач, тративший почти все свои доходы на музыку и музыкантов; в течение многих лет он помогал Бетховену, несмотря на ссоры, и с душой воспринимал настойчивое требование Бетховена быть равным ему в обществе. Дамы этих услужливых вельмож наслаждались его гордой независимостью, брали у него уроки и ругали его, а также позволяли бедному холостяку заниматься с ними любовью в письмах.11 Они и их лорды принимали его посвящения и умеренно вознаграждали его.

До сих пор его слава была только как пианиста, и в этом качестве она достигла Праги и Берлина, которые он посетил в качестве виртуоза в 1796 году. Но тем временем он сочинял. 21 октября 1795 года он опубликовал в качестве своего опуса I Три больших трио, о которых Иоганн Крамер, сыграв их, сказал: «Вот человек, который должен утешить нас в связи с потерей Моцарта».12 Воодушевленный такой похвалой, Бетховен записал в своей записной книжке: «Мужество! Несмотря на все телесные слабости, мой дух будет править….. Этот год должен определить полного человека. Ничто не должно остаться недоделанным».13

В 1797 году в жизни Бетховена впервые появился невидимый Наполеон. Молодой генерал, вытеснив австрийцев из Ломбардии, провел свою армию через Альпы и приблизился к Вене. Удивленная столица, как могла, оборонялась с помощью пушек и гимнов; теперь Гайдн написал национальный гимн Австрии — «Gott erhalte Franz den Kaiser, unsern guten Kaiser Franz», а Бетховен создал музыку для другой военной песни — «Ein grosses deutsches Volk sind wir». Эти зажигательные композиции впоследствии стоили многих полков, но они не тронули Наполеона, который потребовал унизительного мира.

Через год в Вену в качестве нового французского посла прибыл генерал Бернадотт, который шокировал горожан, подняв со своего балкона трехцветный флаг Французской революции. Бетховен, откровенно высказывавший республиканские идеи, открыто заявил о своем восхищении Бонапартом, и его часто можно было видеть на приемах посла.14 По всей видимости, именно Бернадотт предложил Бетховену идею создания композиции в честь Наполеона.15

Стремясь заручиться более близкими услугами, Людвиг в 1799 году посвятил опус 13, «Большую патетическую сонату», князю Лихновскому в благодарность за полученные или ожидаемые милости. В ответ (1800) князь предоставил в распоряжение Бетховена шестьсот гульденов, «пока я не получу подходящего назначения».16 Эта соната начиналась просто, как бы в смиренном наследовании Моцарту; затем она переходила к сложной замысловатости, которая позже покажется простой рядом с почти агрессивной сложностью и мощью сонат «Хаммерклавир» или «Аппассионаты». По-прежнему легкими для глаз и рук были Первая симфония (1800) и «Лунная соната» до-диез минор (1801). Бетховен не дал последнему произведению своего знаменитого названия, а назвал его «Соната квази-фантазия». Очевидно, он не собирался делать из нее любовную песню. Правда, он посвятил ее графине Джулии Гиччарди, которая была одной из неприкасаемых богинь его грез, но написана она была для другого случая, совершенно не связанного с этим божеством.17

К 1802 году относится один из самых странных и самых притягательных документов в истории музыки. Это тайное «Хайлигенштадтское завещание», которое не было замечено другими, пока не было найдено в бумагах Бетховена после его смерти, можно понять только через откровенную конфронтацию с его характером. В юности в нем было много приятных качеств — бодрость духа, запас юмора, преданность учебе, готовность помочь; и многие боннские друзья — его учитель Христиан Готтлоб Нефе, его ученица Элеонора фон Бройнинг, его покровитель граф фон Вальдштейн — оставались преданными ему, несмотря на растущее ожесточение против жизни. Однако в Вене он отдалял от себя одного друга за другим, пока не остался практически один. Когда они узнали, что он умирает, то вернулись и сделали все возможное, чтобы облегчить его страдания.

Раннее окружение оставило на нем глубокий шрам; он никогда не мог забыть и простить утомительную, беспокойную бедность и унижение, которое испытал, видя, как его отец предается неудачам и пьянству. Сам он, по мере того как годы печалили его, все больше и больше поддавался амнезии вина.18 В Вене его рост (пять футов пять дюймов) располагал к остроумию, а лицо не отличалось богатством; волосы густые, всклокоченные, щетинистые; густая борода доходила до впалых глаз, и иногда ему позволяли отрастить ее до полудюйма, прежде чем сбрить.19 «О Боже!» — восклицал он в 1819 году, — «какое это несчастье для человека, когда у него такое роковое лицо, как у меня!»20

Эти физические недостатки, вероятно, послужили толчком к достижениям, но после первых нескольких лет жизни в Вене они отбили охоту заботиться о своем платье, теле, комнатах и манерах. «Я неопрятный человек», — писал он (22 апреля 1801 года); «возможно, единственный оттенок гениальности, которым я обладаю, заключается в том, что мои вещи не всегда находятся в очень хорошем порядке». Он зарабатывал достаточно, чтобы держать слуг, но вскоре ссорился с ними и редко задерживал их надолго. С людьми низкого происхождения он был груб, с высокородными — иногда учтив, часто горд, даже высокомерен. Он был безжалостен в оценке своих соперников и был вознагражден их почти единодушной неприязнью. Он был суров с учениками, но некоторых из них обучал безвозмездно.21

Он был мизантропом, осуждал всех людей по существу, но с любовью прощал своего беспокойного племянника Карла и любил всех хорошеньких учениц. Он дарил природе ту беспрекословную привязанность, которую не мог дать человечеству. Он часто впадал в меланхолию, но почти так же часто испытывал приступы буйного веселья, с вином или без него. У него часто было неосмотрительное чувство юмора (например, письма 14, 22, 25, 3022), каламбурил при каждом удобном случае и придумывал иногда обидные прозвища для своих друзей. Смеяться он умел охотнее, чем улыбаться.

На протяжении всех тревожных лет он пытался скрыть от мира недуг, омрачавший его жизнь. В письме от 29 июня 1801 года он рассказал о нем другу своей юности Францу Вегелеру:

В течение последних трех лет мой слух становится все слабее и слабее. Предполагается, что причиной этой неприятности стало состояние моего живота, которое… было плачевным еще до моего отъезда из Бонна, но стало еще хуже в Вене, где я постоянно страдал от поноса и, как следствие, от необычайной немощи….. Таково было мое состояние до осени прошлого года, и иногда я впадал в отчаяние.

Должен признаться, что я веду жалкую жизнь. Уже почти два года я перестал посещать светские мероприятия, просто потому, что не нахожу в себе сил говорить людям: Я глухой. Если бы у меня была другая профессия, я бы смог справиться со своим недугом, но в моей профессии это ужасное бедствие. Одному Небу известно, что со мной будет дальше. Уже сейчас я проклинаю своего Создателя и свое существование… Я прошу вас никому не говорить о моем состоянии, даже Лорхен [Элеоноре фон Бройнинг].

Видимо, надеясь извлечь пользу из серных ванн, Бетховен провел часть 1802 года в Хайлигенштадте, небольшой деревушке недалеко от Геттингена. Бродя по близлежащему лесу, он увидел на небольшом расстоянии пастуха, играющего на трубе. Не услышав ни звука, он понял, что теперь до него дойдут только более громкие звуки оркестра. Он уже начал не только дирижировать, но и исполнять и сочинять, и последствия неслышимой трубы этого крестьянина повергли его в отчаяние. Он удалился в свою комнату и 6 октября 1802 года написал то, что известно как «Хайлигенштадтский завет», духовное завещание и апологию собственной жизни. Хотя он написал его под заголовком «Для моих братьев Карла и Бетховена», он тщательно скрывал этот документ от всех глаз, кроме своих собственных. Здесь приводится его расшифровка в основных строках:

О люди, которые думают и говорят, что я недоброжелателен, упрям или человеконенавистник, как сильно вы меня обманываете, вы, не знающие тайной причины того, что я таким кажусь. С детства мои сердце и разум были расположены к нежному чувству доброй воли, я даже всегда стремился совершать великие дела, но подумайте, что вот уже 6 лет я нахожусь в безнадежном положении, усугубляемом бессмысленными врачами… и наконец вынужден смириться с перспективой длительной болезни… Рожденный с пылким и живым темпераментом, даже восприимчивый к развлечениям общества, я рано был вынужден замкнуться в себе, жить в одиночестве, когда временами я пытался забыть обо всем этом, о, как сурово я был отбит вдвойне печальным опытом моего плохого слуха, и все же я не мог сказать людям: говорите громче, кричите, ибо я глух. Ах, как я мог признать немощь в том единственном чувстве, которое должно было быть во мне совершеннее, чем в других… О, я не могу этого сделать, поэтому простите меня, когда вы видите, что я отстраняюсь, когда я с удовольствием общался бы с вами….. Какое унижение, когда кто-то стоял рядом со мной и слышал вдали флейту, а я ничего не слышал…. Такие случаи доводили меня до грани отчаяния; но еще немного, и я бы положил конец своей жизни — только искусство удерживало меня, ах, казалось невозможным покинуть мир, пока я не произвел все, что считал нужным произвести…О Божественный, Ты смотришь в мою душу, и Ты знаешь ее, Ты знаешь, что в ней живет любовь к человеку и желание творить добро. О люди, когда когда-нибудь вы прочтете эти слова, подумайте, что вы сделали мне плохого….. Вы, братья мои Карл и — как только я умру, если доктор Шмид еще жив, попросите его от моего имени описать мой недуг и приложить этот документ к истории моей болезни, чтобы, насколько это возможно, хотя бы мир мог примириться со мной после моей смерти. Одновременно я объявляю вас двоих наследниками моего небольшого состояния…Я желаю, чтобы ваша жизнь была лучше и свободнее от забот, чем у меня, рекомендуйте добродетель вашим детям, она одна может дать счастье, а не деньги, я говорю по опыту, именно добродетель поддерживала меня в моем несчастье, ей, как и моему искусству, я обязан тем, что не покончил жизнь самоубийством — прощайте и любите друг друга… с радостью я спешу навстречу смерти.

На полях он написал: «Будет прочитано и исполнено после моей смерти».23

Это не была предсмертная записка; она была одновременно безнадежной и решительной. Бетховен предлагал принять и преодолеть свои трудности и донести до других ушей, кроме своих собственных, всю музыку, которая молчала в нем. Почти сразу же, еще в Хайлигенштадте в ноябре 1802 года, он написал Вторую симфонию в D, в которой нет ни ноты жалобы или скорби. Всего через год после своего крика из глубины души он написал Третью симфонию, «Эроику», и вступил с ней во второй и самый творческий период.

III. ГЕРОИЧЕСКИЕ ГОДЫ: 1803–09

Эрудированные музыковеды, за которыми тянется шлейф этих нерешительных страниц, делят творческий путь Бетховена на три периода: 1792–1802; 1803–16; 1817–24. В первый период он старательно работал в простом и спокойном стиле Моцарта и Гайдна. Во второй период он предъявлял к исполнителям более высокие требования к темпу, ловкости и силе; исследовал контрасты настроения от нежности до силы; дал волю своей изобретательности в вариациях и склонности к импровизации, но подчинил их логике соподчинения и развития; изменил пол сонаты и симфонии от женской сентиментальности и деликатности к мужской напористости и воле. Как бы сигнализируя о переменах, Бетховен заменил менуэт в третьей части на скерцо, резвящееся с нотами, смеющееся в лицо судьбе. Теперь он нашел в музыке ответ на несчастье: он мог погрузиться в создание музыки, которая сделает смерть его тела мимолетным происшествием в продленной жизни. «Когда я играю и сочиняю, мой недуг… мешает мне меньше всего».24 Он больше не мог слышать свои мелодии физическим слухом, но он мог слышать их глазами, с помощью тайной способности музыканта переносить воображаемые тона в пятна и линии чернил, а затем слышать их, без звука, с печатных страниц.

Почти все произведения этого периода стали классикой, сменяя друг друга в оркестровом репертуаре. Крейцерова соната», опус 47, написанная в 1803 году для скрипача Джорджа Бриджтауэра, была посвящена Родольфу Крейцеру, преподавателю скрипки в Парижской музыкальной консерватории; Бетховен познакомился с ним в Вене в 1798 году. Крейцер счел пьесу чуждой своему стилю и настроению и, похоже, никогда не играл ее публично.

Лучшей из своих симфоний Бетховен считал «Эроику»,25 созданная в 1803–04 годах. Полмира знает историю о ее первоначальном посвящении Наполеону. Несмотря на титулованных друзей и благоразумные посвящения, Бетховен до конца жизни оставался убежденным республиканцем; он приветствовал захват и воссоздание Бонапартом французского правительства в 1799–1800 годах как шаг к ответственному правлению. Однако в 1802 году он выразил сожаление по поводу того, что Наполеон подписал конкордат с церковью. «Теперь, — писал он, — все возвращается на старые рельсы».26 Что касается посвящения, то пусть об этом расскажет очевидец Фердинанд Рис:

В этой симфонии Бетховен мысленно представил Бонапарта, но таким, каким он был в бытность Первым консулом. В то время Бетховен очень ценил его и сравнивал с величайшими римскими консулами. Я, а также несколько его близких друзей видели экземпляр партитуры [Эроики], лежавший на его столе, с надписью «Буонапарте» в самом верху титульного листа, а в самом низу — «Луиджи ван Бетховен», но больше ни слова…Я первым принес ему известие о том, что Бонапарт провозгласил себя императором, после чего он пришел в ярость и воскликнул: «Неужели он тоже не более чем обыкновенный человек? Теперь он попирает все права человека и потакает только своему честолюбию. Он возвысит себя над всеми, станет тираном». Бетховен подошел к столу, взял титульный лист за верхнюю часть, разорвал его на две части и бросил на пол. Первая страница была переписана, и только после этого симфония получила название «Sinfonia eroica».27

Когда симфония была опубликована (1805), она носила название Sinfonia eroica per festeggiare il sovvenira d' un gran uomo- «Героическая симфония в честь памяти великого человека».28

Первое публичное исполнение состоялось 7 апреля 1805 года в Театре-ан-дер-Вин. Бетховен дирижировал, несмотря на свой дефектный слух. Его стиль дирижирования соответствовал его характеру — возбудимый, требовательный, «самый экстравагантный». При пианиссимо он приседал, чтобы быть скрытым пультом, а затем, по мере нарастания крещендо, постепенно поднимался, все время отбивая такт, пока на фортиссимо не взмывал в воздух, раскинув руки, словно желая парить в облаках».29 Симфония была раскритикована за «странные модуляции и бурные переходы…. нежелательную оригинальность» и чрезмерную длину; критик посоветовал Бетховену вернуться к более раннему и простому стилю.30 Бетхоен поморщился, поворчал и продолжил работу.

Став еще одним заложником фортуны, он попробовал свои силы в опере; 20 ноября 1805 года он дирижировал премьерой «Леоноры». Но 13 ноября наполеоновские войска заняли Вену; император Франциск и ведущие вельможи бежали; горожане не были настроены на оперу; спектакль был оглушительно провален, несмотря на аплодисменты французских офицеров в скудной аудитории. Бетховену сказали, что его опера слишком длинная и неуклюже аранжирована. Он сократил и пересмотрел ее, и 29 марта 1806 года предложил ее во второй раз; она снова провалилась. Восемь лет спустя, когда город бурлил по случаю Венского конгресса, опера, переименованная в «Фиделио», прошла третью пробу и добилась умеренного успеха. Композиторская манера Бетховена была ориентирована на инструменты с большим диапазоном и гибкостью, чем человеческий голос; певцы, как бы ни стремились преодолеть новые барьеры, просто не могли спеть некоторые парящие пассажи, и в конце концов они взбунтовались. Опера периодически ставится и сегодня, несясь на крыльях славы композитора и с правками, которые он уже не может пересматривать.

От этого трудного и не приносящего удовлетворения опыта он переходил к одному шедевру за другим. В 1805 году он представил Концерт для фортепиано с оркестром соль минор, № 4, опус 58, уступающий лишь пятому по популярности среди виртуозов. 1806 год он отметил сонатой фа минор, опус 57, которую позже окрестили «Аппассионатой», и добавил три квартета, опус 59, посвященные графу Андреасу Разумовскому, русскому послу в Вене. В марте 1807 года друзья Бетховена, вероятно, чтобы утешить его за провал оперы, организовали для него благотворительный концерт; на нем он исполнил первую, вторую, и третью симфонии («Эроика»), а также новую симфонию № 4 си-бемоль, опус 60. Нам не сообщают, как публика перенесла такое изобилие.

В 1806 году князь Миклош Николаус Эстерхази поручил Бетховену сочинить мессу ко дню именин его жены. Бетховен отправился в замок Эстерхази в Айзенштадте (Венгрия) и 13 сентября 1807 года представил там свою Мессу in C, опус 86. После выступления князь спросил его: «Но, мой дорогой Бетховен, что это вы опять сделали?». Бетховен расценил этот вопрос как выражение недовольства и покинул замок до истечения срока действия приглашения.

В 1808 году он создал две симфонии, известные сегодня во всем мире: Пятая симфония до минор и Шестая, или Пасторальная, симфония фа. Похоже, что они сочинялись одновременно в течение нескольких лет, чередуя настроения между задумчивостью Пятой и весельем Шестой; вполне уместно, что их премьера состоялась 22 декабря 1808 года. Частые повторения ослабили их очарование даже для старых любителей музыки; нас больше не трогает «Судьба, стучащаяся в дверь» или пение птиц на деревьях; но, возможно, угасание нашего очарования связано с отсутствием музыкального образования, которое могло бы научить нас с благодарностью и удовольствием следить за логикой тематических контрастов и развития, сотрудничеством контрапунктов, игривым соперничеством различных инструментов, диалогом духовых и струнных, настроением каждой части, структурой и направлением целого. Умы по-разному приспособлены — одни к чувствам, другие к идеям; Гегелю, наверное, было так же трудно понять Бетховена, как и Бетховену — или кому бы то ни было — понять Гегеля.

В 1808–09 годах он написал Концерт для фортепиано с оркестром № 5 ми-бемоль, опус 73, известный как «Император». Из всех его произведений это самое любимое, самое непреходяще прекрасное, то, от которого мы никогда не устаем; как бы часто мы его ни слышали, мы бываем тронуты до глубины души его искрящейся живостью, его задорной изобретательностью, его неиссякаемыми фонтанами чувств и восторга. В этом концерте человек, триумфально восставший из очевидной катастрофы, написал оду радости, гораздо более убедительную, чем стенторный хор Девятой симфонии.

Возможно, счастье «Императорского концерта» и Пасторальной симфонии стало отражением растущего благосостояния Бетховена. В 1804 году его пригласил в качестве учителя фортепиано эрцгерцог Рудольф, младший сын императора Франциска; так началась дружба, которая часто помогала все более сдержанному республиканцу. В 1808 году он получил лестное предложение от Жерома Бонапарта, короля Вестфалии, приехать и поработать капельмейстером в королевском хоре и оркестре в Касселе. Бетховен согласился занять эту должность за шестьсот золотых дукатов в год; видимо, он еще верил в свои умирающие уши. Когда распространился слух о том, что он ведет переговоры с Касселем, его друзья стали протестовать против того, что они называли нелояльностью к Вене; он ответил, что работал там шестнадцать лет, не получая надежной должности. 26 февраля 1809 года эрцгерцог прислал ему официальное соглашение, по которому в обмен на то, что Бетховен останется в Вене, ему гарантировалась ежегодная сумма в 4000 флоринов, из которых Рудольф выплачивал 1500, князь Лобковиц — 700, а граф Кинский — 1800; кроме того, Бетховен мог оставлять себе все, что зарабатывал. Он согласился и остался. В том же 1809 году умер папа Гайдн, и Бетховен унаследовал его корону.

IV. ЛЮБОВНИК

Добившись экономической стабильности, он вернулся к поискам жены, которые длились всю жизнь. Он был очень сексуальным человеком. Предположительно, он находил для этого самые разные способы,31 но он давно чувствовал потребность в постоянном общении. В Бонне, по словам его друга Вегелера, он был «всегда любвеобилен». В 1801 году он упоминал Вегелеру «дорогую милую девушку, которая любит меня и которую люблю я». Обычно предполагается, что это была его семнадцатилетняя ученица графиня Джулия Гиччарди; однако она вышла замуж за графа Галленберга. В 1805 году Бетховен возлагает свои надежды на овдовевшую графиню Жозефину фон Дейм, которой он посылает страстное признание:

Здесь я даю вам торжественное обещание, что через некоторое время предстану перед вами более достойным себя и вас… О, если бы вы только придали этому значение… Я хочу обрести свое счастье благодаря вашей любви. О, возлюбленная Жозефина, меня влечет к вам не желание другого пола, а только вы, вся ваша сущность, со всеми вашими индивидуальными качествами — это заставляет меня уважать вас — это связывает все мои чувства — всю мою эмоциональную силу — с вами…. Ты заставляешь меня надеяться, что твое сердце еще долго будет биться для меня — Мое может перестать биться для тебя только тогда, когда оно больше не бьется.32

Видимо, дама обратилась к другим перспективам. Два года спустя Бетховен все еще просил допустить его к ней; она не ответила.

В марте 1807 года он так набожно ухаживал за мадам Марией Биго, что ее муж запротестовал. Бетховен отправил «Дорогой Марии, дорогой Биго» письмо с извинениями, заявив: «Один из моих главных принципов — никогда не вступать с женой другого мужчины ни в какие другие отношения, кроме дружеских».33

14 марта 1809 года, рассчитывая оказаться во Фрайбурге, он написал барону фон Глейхенштейну:

Теперь вы можете помочь мне в поисках жены. В самом деле, вы могли бы найти в Ф… какую-нибудь красивую девушку, которая, возможно, время от времени давала бы вздохнуть моим гармониям… Если вы найдете такую, пожалуйста, заранее установите связь. — Но она должна быть красивой, ибо я не могу любить ничего некрасивого — иначе мне пришлось бы любить самого себя.34

Но, возможно, это была одна из шуток Бетховена.

Более серьезным был его роман с Терезой Мальфатти. Она была еще одной из его учениц, дочерью известного врача. В письме к ней от 8 мая 1810 года есть нотки признания в любви. 2 мая Бетховен обратился к Вегелеру, находившемуся в то время в Кобленце, с настоятельной просьбой съездить в Бонн, найти и прислать ему свидетельство о крещении композитора, поскольку «про меня говорили, что я старше, чем я есть». Вегелер выполнил просьбу. Бетховен ничего не подтвердил, и в июле Стефан фон Бройнинг написал Вегелеру: «Я полагаю, что его брачный проект провалился, и по этой причине он больше не испытывает живого желания благодарить вас за хлопоты». До сорока лет он настаивал на том, что родился в 1772 году. В свидетельстве о крещении его год рождения указан как 1770.

После его смерти в запертом ящике были найдены три письма, которые являются одними из самых нежных и пылких любовных писем в истории. Они никогда не были отправлены. Поскольку в них нет ни имени, ни года, ни адреса, они остаются загадкой, породившей собственную литературу. Первое письмо, датированное «6 июля, утром», рассказывает о суматошной трехдневной поездке Бетховена из Вены к женщине в неустановленном месте в Венгрии. Некоторые фразы:

Мой ангел, мое все, мое самое-самое…. Может ли наша любовь длиться иначе, как через жертвы, иначе, как не требуя всего, — можешь ли ты изменить это, что ты не полностью моя, я не полностью твой. О, Боже! Взгляни на красоты природы и утешь себя тем, что должно быть — любовь требует всего…. Мы скоро обязательно увидим друг друга…. Мое сердце переполнено множеством слов, которые я хочу сказать тебе — ах, бывают моменты, когда я чувствую, что речь — это ничто, в конце концов — не унывай — оставайся моим истинным, моим единственным сокровищем, моим всем, поскольку я — твоя….

Ваш верный

ЛУДВИГ

Второе, гораздо более короткое письмо датировано «Вечером, понедельник, 6 июля» и заканчивается так:

О Боже! Так близко и так далеко! Разве наша любовь не является поистине небесным сооружением, прочным, как небесный свод.

Третье письмо:

Доброе утро, 7 июля

Хотя я все еще лежу в постели, мои мысли устремляются к тебе, Meine unsterbliche Geliebte [моя бессмертная возлюбленная], то радостно, то печально, в ожидании, услышит ли нас судьба или нет. Я могу жить только целиком с тобой или не жить вовсе — да, я решительно настроен так долго скитаться вдали от тебя, пока не смогу прилететь в твои объятия и сказать, что я действительно дома, отправить мою душу, окутанную тобой, в страну духов….. О Боже, почему так необходимо расставаться с тем, кого так любишь, и все же моя жизнь в В[енне] — это теперь жалкая жизнь — твоя любовь делает меня одновременно самым счастливым и самым несчастным из людей — в моем возрасте мне нужна стабильная, спокойная жизнь… Будьте спокойны, только спокойное осмысление нашего существования может достичь нашей цели — жить вместе — будьте спокойны — любите меня — сегодня — вчера — какие слезные тоски по вам — моя жизнь — мое все — прощайте — о, продолжайте любить меня — никогда не ошибайтесь в самом верном сердце вашей возлюбленной Л.

Вечно твой, вечно мой, вечно друг для друга.35

Кем она была? Никто не знает. Мнения экспертов разделились, в основном между графиней Гиччарди-Галленберг и графиней Терезой фон Брунсвиг; ничто иное, как графиня, не годится. Судя по всему, дама была замужем; если так, то Бетховен, добиваясь ее расположения, забывал о прекрасном принципе, который он исповедовал по отношению к фанатикам. Однако письма не были отправлены, вреда не причинили, а музыка, возможно, от этого только выиграла.

V. БЕТХОВЕН И ГЕТЕ: 1809–12 ГГ

В 1809 году Австрия снова была в состоянии войны с Францией. В мае французские пушки обрушились на Вену; придворные и дворяне бежали; Бетховен искал убежища в подвале. Город сдался, победители обложили простолюдинов десятой годового дохода, зажиточных — третьей. Бетховен заплатил, но, находясь на безопасном расстоянии, потряс кулаком над патрулирующим галлом и воскликнул: «Если бы я, генерал, знал о стратегии столько же, сколько я, композитор, знаю о контрапункте, я бы дал тебе занятие! «36

В остальном период с 1809 по 1815 год показывает Бетховена в относительно хорошем расположении духа. В эти годы он часто бывал в доме Франца Брентано, преуспевающего купца и мецената, который иногда помогал Людвигу с кредитом. Жена Франца, Антония, временами оставалась в своей комнате из-за болезни; не раз во время таких приступов Бетховен тихо входил, играл на фортепиано, а затем уходил, не сказав ни слова, поговорив с ней на своем языке. В один из таких случаев он был удивлен, когда во время игры ему на плечи легли руки. Повернувшись, он увидел молодую женщину (тогда ей было двадцать пять лет), хорошенькую, глаза ее светились от удовольствия, когда он играл — даже когда он пел под собственную музыку знаменитый стих Гете об Италии «Kennst du das Land». Это была Элизабет — «Беттина» — Брентано, сестра Франца и Клеменса Брентано, с которым мы еще познакомимся как со знаменитым немецким писателем. Впоследствии она сама выпустила ряд успешных книг, в которых автобиография и художественная литература смешались в неразрывной смеси. Она — наш единственный авторитет для только что рассказанной истории, а также для более позднего эпизода, когда на вечеринке в доме Франца она услышала, как Бетховен рассуждает не только глубокомысленно, но и с порядком и элегантностью, которые обычно ему не приписывают, хотя иногда они встречаются в его письмах. 28 мая 1810 года она восторженно писала о нем Гете, которого знала не только по соседским отношениям с его семьей во Франкфурте, но и по посещению его в Веймаре. Некоторые выдержки из этого знаменитого письма:

Когда я увидел того, о ком сейчас буду говорить с вами, я забыл весь мир…Именно Бетховен, о котором я хочу рассказать вам, заставил меня забыть весь мир и вас….. Он идет далеко впереди культуры человечества. Догоним ли мы его когда-нибудь? Сомневаюсь, но дайте ему дожить до того времени, когда… загадка, лежащая в его душе, будет полностью раскрыта…. тогда, несомненно, он отдаст ключ к своему небесному знанию в наши руки….

Он сам говорил: «Когда я открываю глаза, я должен вздохнуть, потому что то, что я вижу, противоречит моей религии, и я должен презирать мир, который не знает, что музыка — это более высокое откровение, чем мудрость и философия, вино, которое вдохновляет человека на новые генеративные процессы, а я — Бахус, который выжимает это славное вино для человечества и делает его духовно пьяным….. Я не боюсь за свою музыку — она не может встретить злую судьбу. Те, кто понимает ее, должны быть освобождены ею от всех страданий, которые другие тащат за собой…..

«Музыка — это посредник между интеллектуальной и чувственной жизнью. Я хотел бы поговорить об этом с Гете — поймет ли он меня?… Поговорите с Гете обо мне;… попросите его послушать мои симфонии, и он скажет, что я прав, говоря, что музыка — это единственный бесплотный вход в высший мир знаний».

Беттина передала Гете эти восторги Бетховена и добавила: «Порадуйте меня скорым ответом, который покажет Бетховену, что вы его цените». Гете ответил 6 июня 1810 года:

Твое письмо, горячо любимое дитя, пришло ко мне в счастливое время. Ты очень старалась изобразить мне великую и прекрасную природу в ее достижениях и стремлениях…Я не испытываю никакого желания противоречить тому, что я могу понять из твоего торопливого взрыва; напротив, я предпочел бы в настоящее время признать согласие между моей природой и той, которая узнаваема в этих многообразных высказываниях. Обычный человеческий ум, возможно, найдет в них противоречия; но перед тем, что произносит человек, одержимый таким демоном, обычный обыватель должен стоять в благоговении….. Передайте Бетховену мой самый сердечный привет и скажите, что я охотно пойду на жертвы, чтобы иметь с ним знакомство….. Возможно, вам удастся убедить его совершить путешествие в Карлсбад, куда я езжу почти каждый год и где у меня было бы больше всего свободного времени, чтобы послушать его и поучиться у него.37

Бетховену не удалось попасть в Карлсбад, но два величайших художника своего времени встретились в Теплице (водопой в Богемии) в июле 1812 года. Гете посетил там жилище Бетховена и в письме к жене высказал свое первое впечатление: «Более эгоцентричного, энергичного, искреннего художника я никогда не видел. Я прекрасно понимаю, насколько необычным должно быть его отношение к миру».38 21 и 23 июля он провел вечера с Бетховеном, который, по его словам, «играл восхитительно». Известна история о том, как во время одной из их совместных прогулок,

Навстречу им вышел весь двор, императрица [Австрийская] и герцоги. Бетховен сказал: «Держите меня за руку, они должны освободить место для нас, а не мы для них». Гете был другого мнения, и ситуация стала для него неловкой; он отпустил руку Бетховена и встал сбоку, сняв шляпу, а Бетховен со сложенной рукой прошел прямо через герцогов и лишь слегка наклонил шляпу, пока герцоги отходили в сторону, чтобы освободить ему место, и все приветствовали его; на другой стороне он остановился и подождал Гете, который позволил компании пройти мимо него, где он стоял со склоненной головой. «Что ж, — сказал Бетховен, — я ждал вас, потому что чту и уважаю вас, как вы того заслуживаете, но вы оказали этим людям слишком много чести».39

Так рассказывал Бетховен, по словам Беттины, которая добавляет: «После этого Бетховен прибежал к нам и все рассказал». Мы не располагаем рассказом Гете. Возможно, нам следует скептически отнестись и к истории, которую часто и непоследовательно рассказывают о том, что, когда Гете выразил досаду на то, что их разговор прервали приветствия прохожих, Бетховен ответил ему: «Пусть они не беспокоят ваше превосходительство; возможно, эти приветствия предназначены мне».40

Как бы сомнительно они ни звучали, обе истории гармонируют с подлинными высказываниями, в которых два гения подводили итоги своих встреч. 9 августа Бетховен написал своим лейпцигским издателям, Брейткопфу и Хертелю: «Гёте слишком любит атмосферу двора, больше, чем это подобает поэту». 2 сентября Гете написал Карлу Цельтеру:

Я познакомился с Бетховеном в Теплице. Его талант поразил меня. К сожалению, он — совершенно невоздержанная личность, не совсем ошибающаяся в том, что считает мир отвратительным, но не делающая его более приятным ни для себя, ни для других своим отношением. С другой стороны, его можно оправдать и пожалеть, поскольку его слух покидает его, что, возможно, портит музыкальную часть его натуры меньше, чем социальную. Он лаконичен и станет вдвойне лаконичнее из-за этого недостатка.41

VI. ПОСЛЕДНИЕ ПОБЕДЫ: 1811–24

Где бы он ни был, он сочинял. В 1811 году он придал окончательную форму опусу 97 си-бемоль, трио для фортепиано, скрипки и виолончели, и посвятил его эрцгерцогу Рудольфу — отсюда и название. Это одно из самых ярких, ясных и чистых его произведений, менее запутанных изобилием, почти статное в своей органической форме. В апреле 1814 года он в последний раз выступил за фортепиано в представлении этой классической пьесы. Он был уже настолько глух, что утратил способность правильно регулировать давление рук и педалей в соответствии с музыкальным замыслом; некоторые фортиссими заглушали струнные, а некоторые пианиссими были неслышны.

В мае 1812 года, когда Наполеон собирал полмиллиона человек для гибели в России, Бетховен выпустил Седьмую симфонию, которая, исполняясь реже, кажется сейчас лучше, чем Пятая или Шестая. Здесь и мрачная скорбь по утраченному величию и разбитым надеждам, и нежность по угасающей, но заветной любви, и стремление к пониманию и миру. Как похоронный марш был невольной «увертюрой 1812 года» к наполеоновской катастрофе в Москве, так и премьера симфонии, состоявшаяся 8 декабря 1813 года, совпала с крушением наполеоновской власти в Германии и Испании. Восторженный прием этой симфонии на некоторое время обрадовал стареющего пессимиста, который продолжал создавать шедевры, которые для него должны были стать, подобно частушкам на греческой урне Китса, «частушками без тона».

Восьмая симфония, написанная в октябре 1812 года и впервые исполненная 27 февраля 1814 года, была принята не так хорошо; мастер расслабился и решил быть игривым; она не вполне соответствовала настроению нации, ежедневно наблюдающей за своей судьбой в зависимости от военных удач. Но теперь мы можем наслаждаться веселым, резвящимся скерцандо, чья настойчивая пунктуация, очевидно, высмеивает недавнее изобретение — метроном.

Самым успешным из сочинений Бетховена стала «Шляхта Виттории», предложенная в Вене 8 декабря 1813 года в честь битвы, в которой Веллингтон окончательно уничтожил французскую власть в Испании. Эта новость принесла запоздалое удовлетворение австрийской столице, которая неоднократно подвергалась унижениям со стороны казавшегося непобедимым корсиканца. Теперь Бетховен впервые стал по-настоящему знаменит в своем городе. Музыка, как нам говорят, вряд ли заслуживала своего триумфа; die Schlacht war schlecht. Ее тема и успех сделали Бетховена популярным среди высокопоставленных лиц, которые в 1814 году присутствовали на Венском конгрессе. Композитор простительно воспользовался случаем, чтобы организовать благотворительный концерт для себя; императорский двор, сияющий победой, предложил ему воспользоваться своим просторным Redoutensaal; Бетховен разослал личные приглашения знатным особам конгресса; шесть тысяч человек присутствовали на концерте; Бетховену удалось скрыть значительную сумму, чтобы обеспечить свое будущее и будущее своего племянника.

11 ноября 1815 года умер его брат Карл, завещав Людвигу небольшую сумму и назначив его вместе с вдовой опекуном восьмилетнего сына Карла. С 1815 по 1826 год Бетховен вел в письмах и судах ожесточенную борьбу с вдовой Терезией за контроль над движениями, воспитанием и душой Карла. Терезия принесла Карлу-старшему приданое и дом, но впала в прелюбодеяние; она призналась в этом мужу, и тот простил ее. Бетховен же так и не простил ее и считал, что она не может руководить развитием Карла. Мы не будем описывать эту ссору в ее изнурительной длине и гнусных подробностях. В 1826 году Карл, разрываясь между матерью и дядей, попытался покончить с собой. Бетховен наконец признал несостоятельность своей любовной строгости. Карл выздоровел, поступил на службу в армию и достаточно хорошо заботился о себе.

С 1817 года Бетховен вступил в завершающий период своей творческой жизни. Долгое время бывший революционером в частной политике, он теперь вел открытую войну против классических норм, приветствовал романтическое движение в музыке и придал сонате и симфонии более свободную структуру, подчинившую старые правила необузданной свободе эмоционального и личного выражения. Нечто от того дикого духа, который говорил во Франции через Руссо и Революцию, в Германии через Sturm und Drang, в «Вертерах Лейдена» молодого Гете и в «Раввине» молодого Шиллера, затем в стихах Тика и Новалиса, в прозе Шлегелей, в философии Фихте и Шеллинга — что-то из всего этого дошло до Бетховена и нашло богатую почву в его естественной эмоциональности и индивидуалистической гордости. Старая система законов, условностей и ограничений рухнула в искусстве, как и в политике, оставив решительному индивидууму свободу выражать и воплощать свои чувства и желания в радостном разрыве старых правил, уз и форм. Бетховен высмеивал массы как ослов, дворян как самозванцев, их условности и любезности как не имеющие отношения к художественному творчеству; он отказывался быть заключенным в формы, созданные мертвыми, даже такими мелодичными мертвецами, как Бах и Гендель, Гайдн, Моцарт и Глюк. Он совершил свою собственную революцию, даже свой собственный террор, и сделал свою «Оду к радости» декларацией независимости даже в ожидании смерти.

Три сонаты «Хаммерклавир» стали мостом между вторым периодом и третьим. Даже их название было бунтом. Некоторые рассерженные тевтоны, уставшие от итальянского господства в языке и доходах музыки, предложили использовать немецкие, а не итальянские слова для обозначения нот и инструментов. Так, величественное фортепиано должно было отказаться от итальянского слова, означающего «низкий и сильный», и называться Hammerklavier, поскольку тональность создавалась маленькими молоточками, ударяющими по струнам. Бетховен с готовностью принял эту идею и 13 января 1817 года написал Зигмунду Штайнеру, производителю музыкальных инструментов: «Вместо Pianoforte — Hammerklavier, что решает этот вопрос раз и навсегда».42

Самая замечательная из Хаммерклавирных сонат — вторая, опус 106 си-бемоль, написанная в 1818–19 годах как «Гросс-соната для Хаммерклавира». Бетховен сказал Черни, что она останется его величайшим произведением для фортепиано, и это суждение подтверждают пианисты всех последующих поколений. Кажется, что она выражает мрачную покорность старости, болезни и мрачному одиночеству, и все же это триумф искусства над отчаянием.

Именно отбросив это уныние, Бетховен написал Девятую симфонию. Он начал работу над ней в 1818 году, одновременно с торжественной мессой, которая должна была исполняться на церемонии возведения эрцгерцога Рудольфа в сан архиепископа Ольмютца. Месса была закончена первой, в 1823 году, на три года позже, чем планировалось.

Стремясь пополнить небольшой клад, накопленный им в качестве убежища от старости и завещания племяннику Карлу, Бетховен задумал продавать подписку на предварительные экземпляры своей мессы. Он разослал соответствующие приглашения государям Европы, попросив у каждого из них по пятьдесят дукатов золотом.43 Согласия поступали медленно, но к 1825 году их было уже десять: от правителей России, Пруссии, Франции, Саксонии, Тосканы, князей Голицына и Радзивиллов, а также от франкфуртского общества «Цецилия».

Считается, что Missa solemnis оправдала его долгую беременность и странную торговлю готовой формой. В ней нет и следа от случайных богохульств, прервавших его унаследованную католическую веру. Каждый момент литургии интерпретируется с помощью созвучной музыки, и сквозь все это слышна отчаянная вера умирающего, записанная им в рукописной партитуре в самом начале Credo: «Бог превыше всего — Бог никогда не покидал меня».44 Музыка слишком сильна, чтобы быть выражением христианского смирения; но самоотверженная концентрация на каждой части и фразе, а также устойчивое величие целого делают Missa solemnis подходящим и окончательным приношением великого ущербного духа непостижимому Богу.

В феврале 1824 года он закончил Девятую симфонию. Здесь его борьба за выражение своей окончательной философии — радостного принятия человеком своей судьбы — прорвала все путы классического порядка, и стремительный монарх позволил гордости своей власти увлечь его к массовым ликованиям, которые принесли старого бога порядка в жертву молодому богу свободы. В изобилии разбитых алтарей темы, которые должны были бы стать опорой здания, исчезли из поля зрения всех, кроме эзотериков; фразы казались излишне настойчивыми и повторяющимися; случайный момент нежности или спокойствия был перегружен внезапным фортиссимо, брошенным, словно в ярости, на безумный и безответный мир. Не так, отвечает великий ученый, в этом кажущемся богатстве есть «чрезвычайная простота формы, скрывающаяся за проработкой деталей, которая поначалу может показаться обескураживающей, пока мы не поймем, что это чистое развитие, до логических выводов, некоторых идей, таких же простых и естественных, как сама форма».45

Возможно, мастер сознательно отказался от классических попыток придать смертной красоте или завуалированному значению устойчивую форму. Он признал свою капитуляцию и резвился в неконтролируемом богатстве своего воображения и щедрых ресурсах своего искусства. В конце концов, он вернул себе некий отблеск юношеской непокорности и закрепил в музыке ту шиллеровскую оду, которая была посвящена не просто радости, а радостной войне против деспотизма и бесчеловечности.

Мужественное отношение к королям,

Хотя это стоило нам богатства и крови!

Короны не дают ничего, кроме благородных заслуг;

Смерть всему отродью Лжеца!

Завершив работу над своими шедеврами, Бетховен жаждал возможности представить их публике. Но Россини так покорил Австрию в 1823 году, а венские слушатели были так очарованы итальянской мелодией, что ни один местный импресарио не решился рискнуть состоянием на двух столь сложных композициях, как Торжественная мисса и Хоровая симфония. Берлинский продюсер предложил представить их; Бетховен уже собирался согласиться, когда группа любителей музыки во главе с семьей Лихновских, встревоженная мыслью о том, что выдающийся венский композитор будет вынужден ехать в конкурирующую столицу для премьеры своих последних и самых престижных произведений, согласилась взять на себя финансирование их постановки в театре Кернтнертор. После упорных переговоров со всеми сторонами концерт состоялся 7 мая 1824 года, при переполненном зале и со стоической программой: увертюра («Освящение дома»), четыре части Missa solemnis и Девятая симфония со строптивым немецким хором в качестве венца. Певцы, не сумев дотянуться до положенных высоких нот, опустили их.46 Мессу приняли торжественно, симфонию — с восторженными аплодисментами. Бетховен, стоявший на помосте спиной к публике, не слышал аплодисментов, и ему пришлось повернуться, чтобы увидеть их.47

VII. COMOEDIA FINITA: 1824–27

Он поссорился с Шиндлером и другими друзьями из-за небольшой доли (420 флоринов), которую они дали ему из 2200, полученных на концерте; он обвинил их в обмане; они оставили его в одиночестве, за исключением редкого присутствия его племянника, чья попытка самоубийства (1826) переполнила чашу горя вдохновенного медведя. Именно в эти годы он написал последние пять из своих шестнадцати квартетов.

Толчком к этим трудам послужило предложение князя Николая Голицына в 1823 году заплатить «любую требуемую сумму» за один, два или три квартета, которые будут посвящены ему. Бетховен согласился, заплатив по пятьдесят дукатов за каждый. Эти три квартета (опусы 127, 130 и 132), а также опусы 131 и 135 составляют квартеты-терминаторы, таинственная необычность которых обеспечила им славу. Опус 130 был исполнен в 1826 году в частном порядке, к вящему удовольствию слушателей, но исполнители сочли четвертую часть непосильной для себя; Бетховен написал более простой финал. Отвергнутая часть теперь предлагается как «Гросс фуга», опус 133, которую один бетховенский ученый смело интерпретирует как выражение последней философии композитора: Жизнь и реальность состоят из неразделимых противоположностей — добра и зла, радости и печали, здоровья и болезни, рождения и смерти; и мудрость приспособится к ним как к неизбежной сущности жизни. Самый высоко оцененный из пяти квартетов, который Бетховен считал своим величайшим квартетом, — опус 131 до-диез минор, законченный 7 августа 1826 года; здесь, как нам говорят, «мистическое видение выдержано наиболее совершенно».48 Недавно я вновь услышал это произведение, и оно показалось мне долгим странным воплем, жалобным стоном смертельно раненного животного. Последняя из пяти, опус 135, излагает девиз своей заключительной части: Muss es sein? (Должно ли это быть?), и дает ответ: Es muss sein.

2 декабря 1826 года, мучимый раздирающим кашлем, Бетховен попросил позвать врача. Два его прежних врача отказались прийти.49 Третий, доктор Ваврух, пришел и поставил диагноз «пневмония». Бетховен лег в постель. Его брат Иоганн пришел присмотреть за ним. Племянник Карл, с благословения Бетховена, уехал по призыву армии. 11 января к доктору Вавруху присоединился доктор Мальфатти. Он прописал замороженный пунш, чтобы помочь пациенту уснуть; Бетховену понравился содержащийся в нем ликер, и он «злоупотребил рецептом».50 Развились водянка и желтуха; моча собиралась в теле Бетховена вместо того, чтобы выводиться; дважды его простукивали, чтобы выпустить жидкость; он сравнивал себя с гейзером.

Решив не использовать акции банка на общую сумму десять тысяч флоринов, которые он припрятал для Карла, и столкнувшись с быстро растущими расходами, Бетховен 6 марта 1827 года написал сэру Джорджу Смарту из Лондона:

Что со мной будет дальше? На что мне жить, пока я не восстановлю утраченные силы и не смогу снова зарабатывать на жизнь своим пером?…Я умоляю вас приложить все свое влияние, чтобы побудить Филармоническое общество выполнить свое прежнее решение дать концерт в мою пользу. Мои силы не позволяют мне больше ничего говорить».51

Общество прислало ему сто фунтов стерлингов в качестве аванса в счет доходов от предполагаемого концерта.

К 16 марта врачи пришли к выводу, что жить Бетховену осталось недолго. Они вместе с братом Иоганном спросили его согласия на вызов священника. «Я желаю этого», — ответил он. Его случайные схватки с Богом были забыты; его письмо от 14 марта показывает, что он готов принять все, что «Бог в Своей божественной мудрости» может предписать.52 23 марта он принял последнее причастие, очевидно, в покорном настроении; его брат позже сообщил, что умирающий сказал ему: «Я благодарю тебя за эту последнюю службу».53 Вскоре после церемонии Бетховен сказал Шиндлеру: «Comoedia finita est», имея в виду, очевидно, не религиозную службу, а саму жизнь;54 Эта фраза использовалась в классическом римском театре для объявления об окончании спектакля.

Он умер 26 марта 1827 года после трех месяцев мучений. За несколько мгновений до смерти комнату озарила вспышка молнии, за которой последовал резкий раскат грома. Пробудившись, Бетховен поднял правую руку и потряс сжатым кулаком, очевидно, в знак протеста против грозы. Вскоре после этого его агония закончилась. Мы никогда не узнаем, что означал этот последний жест.

Вскрытие показало комплекс внутренних расстройств, омрачивших его жизнь и нрав. Печень была сжата и поражена болезнью. Артерии ушей были забиты жировыми частицами, а слуховые нервы дегенерировали. «Боли в голове, несварение желудка, колики и желтуха, на которые он часто жаловался, а также глубокая депрессия, дающая ключ к стольким его письмам, естественным образом вытекали из хронического воспаления печени и нарушений пищеварения, которые оно порождало».55 Вероятно, его любовь к прогулкам и свежему воздуху смягчала эти недуги и дарила ему большинство безболезненных часов в жизни.

На его похоронах присутствовало тридцать тысяч человек. Пианист Гуммель и скрипач Крейцер были в числе провожающих; Шуберт, Черни и Грильпарцер — в числе факелоносцев. На надгробии было написано только имя Бетховена и даты его рождения и смерти.

ГЛАВА XXIX. Германия и Наполеон 1786–1811

I. СВЯЩЕННАЯ РИМСКАЯ ИМПЕРИЯ: 1800 ГОД

По мнению прусского патриота и великого историка Генриха фон Трейчке, «никогда со времен Лютера Германия не занимала столь блестящего положения в европейском мире, как сейчас [1800 год], когда величайшие герои и поэты своего века принадлежат к нашей нации».1 Мы можем поставить Фридриха-победителя ниже Наполеона-победителя, но, несомненно, свет Гете и Шиллера сиял непревзойденно в поэзии и прозе от Эдинбурга до Рима; а немецкие философы, от Канта через Фихте, Шеллинга и Гегеля до Шопенгауэра, поразили европейский ум от Лондона до Санкт-Петербурга. Это был второй Ренессанс Германии.

Как и Италия в XVI веке, Германия не была нацией, если под ней понимать народ, живущий под единым правительством и по единым законам. Германия 1800 года представляла собой рыхлое объединение примерно 250 «государств», каждое из которых имело свои законы и налоги, многие — свою армию, монету, религию, обычаи и одежду, а некоторые говорили на диалекте, непонятном для половины немецкого мира. Однако письменный язык у них был один и тот же, что давало их авторам треть континента для потенциальной аудитории.

Отметим мимоходом, что относительная независимость отдельных государств, как в Италии эпохи Возрождения, позволяла нестереотипное разнообразие, стимулирующее соперничество, свободу характера, экспериментов и мысли, которые в централизованной столице большого государства могли бы быть подавлены весом компактной массы. Разве старые города Германии, все еще столь привлекательные и уникальные, не потеряли бы жизненную силу и характер, если бы они были подчинены Берлину в политическом и культурном плане, как города Франции были или есть подчинены Парижу? А если бы все эти части Германии образовали единую нацию, разве этот богатый материалами и людьми центр Европы не захватил бы Европу с неодолимой силой?

Только в одном случае немецкие государства были ограничены в своей независимости: они приняли членство в «Священной Римской империи», которая началась в 800 году с папской коронации Карла Великого — известного немцам как их собственный франкский Карл Гроссе. В 1800 году эта империя включала в себя ослепительное разнообразие немецких государств. Выделялись девять «избирательных государств», которые выбирали императора: Австрия, Пруссия, Бавария, Саксония, Брауншвейг-Люнебург, Кельн, Майнц, Ганновер и Трир (Тревес). Далее были двадцать семь «духовных земель», управляемых католическими прелатами, как бы напоминая епископальное управление городами в умирающей Римской империи Запада за тысячелетие до этого: Зальцбургское архиепископство (в котором пировал Моцарт), епископства Мюнстера, Льежа, Вюрцбурга, Бамберга, Оснабрюка, Падерборна, Аугсбурга, Хильдесхайма, Фульды, Шпейера, Регенсбурга (Ратисбона), Констанца, Вормса, Любека… Светские князья управляли тридцатью семью землями, включая Гессен-Кассель, Гессен-Дармштадт, Гольштейн, Вюртемберг (со Штутгартом), Саксен-Веймар (с Гете), Саксен-Гота (с «просвещенным деспотом» герцогом Эрнестом II), Брауншвейг-(Брауншвейг-) Вольфенбюттель, Баден (с Баден-Баденом, Карлсруэ)… Пятьдесят городов были рейхштадтами, самоуправляемыми свободными «городами империи»: Гамбург, Кельн, Франкфурт-на-Майне, Бремен, Вормс, Шпейер, Нюрнберг, Ульм… Из этих и других частей Германии прибывали курфюрсты, «императорские рыцари» и другие представители в рейхстаг, или императорский сейм, который собирался в Регенсбурге по созыву императора. В 1792 году курфюрсты выбрали Франциска II Австрийского главой Священной Римской империи и короновали его на пышной церемонии, на которую во Франкфурт-на-Майне съехались знатные люди со всех концов Германии. Он оказался последним из длинного ряда.

К 1800 году этот некогда впечатляющий и в целом благотворный институт почти полностью утратил свою эффективность и полезность. Это был пережиток феодализма; каждый сегмент управлялся манориальным лордом, подчинявшимся центральной власти; эта центральная власть была ослаблена ростом населения, богатства, светскости и военной силы государств-членов. Религиозное единство «святой» империи было разрушено Реформацией, Тридцатилетней войной и Семилетней войной 1756–63 годов; северная Германия в 1800 году была протестантской, южная — католической; западная Германия утратила некоторую набожность в связи с французским Просвещением и Aufklärung времен Лессинга. Национализм, большой или малый, рос по мере упадка религии, ибо некое вероучение — политическое или социальное — должно удерживать общество вместе против центробежного эгоизма составляющих его душ.

Поляризация Германии между протестантским севером, возглавляемым Пруссией, и католическим югом, возглавляемым Австрией, привела к плачевным результатам, когда эти два очага не смогли объединиться против Наполеона ни при Аустерлице в 1805 году, ни при Йене в 1806 году. Задолго до этих ударов Австрия сама стала игнорировать императорский сейм, и другие государства последовали ее примеру.2 В 1788 году только четырнадцать князей из ста, имеющих право голоса, только восемь из пятидесяти, имеющих право голоса, подчинились вызову на императорский сейм;3 Решения были невозможны. По Кампоформийскому (1797) и Люневильскому (1801) договорам Наполеон вынудил Австрию признать французское правление на левом, или западном, берегу Рейна; таким образом, богатая часть Священной Римской империи — включая города Шпейер, Мангейм, Вормс, Майнц, Бинген, Трир, Кобленц, Аахен, Бонн и Кельн — перешла под власть Франции. К 1801 году все согласились с тем, что Священная Римская империя, как говорил Вольтер, не является ни Священной, ни Римской, ни империей; что ни одно государство не признает ни ее власти, ни власти папы; что необходимо придумать, принять или навязать какую-то новую форму порядка и сотрудничества среди хаоса. Наполеон принял вызов.

II. КОНФЕДЕРАЦИЯ НА РЕЙНЕ: 1806 ГОД

Великая река была галереей живописных чудес и исторических воспоминаний, иногда закрепленных архитектурными памятниками. Но она также была живым благословением для экономики, орошая чуткую почву, связывая каждый город с дюжиной других, соперничающих с ним по культуре и торгующих его товарами. Феодализм здесь утратил свое применение и клыки, так как коммерция и промышленность заселили берега реки. Но внутри этого процветания гноились четыре проблемы: эпикурейская вялость правителей, коррупция в бюрократии, разрушительная концентрация богатства и военная раздробленность, приглашающая завоевателей.

Путь к новой организации Рейнских государств был открыт обещанием Франции и Австрии возместить новые владения тем немецким знатным особам, которые лишились своих земель в результате признания Австрией французского суверенитета над левым берегом Рейна. Требования лишенцев о реабилитации привели к созыву Францией и Австрией Растатского конгресса (16 декабря 1797 года). На нем некоторые непочтительные князья предложили «секуляризировать» церковные княжества, то есть, говоря простым языком, передать их от правящих епископов в руки жалующихся мирян. Не сумев прийти к согласию, конгресс передал этот вопрос на рассмотрение следующего сейма Священной Римской империи. Вопрос оставался в подвешенном состоянии до тех пор, пока Наполеон не вернулся из Египта, не захватил власть во Франции, не разбил Австрию при Маренго и не заключил соглашение с Австрией, Пруссией и Россией, по которому 25 февраля 1803 года депутация императорского сейма издала декрет под названием Reichsdeputationshauptschluss, окончательно перекроив карту и управление западной Германией. Почти все правящие епископы были лишены власти. Пруссия спокойно приняла сокращение епископальной власти; Австрия могла бы скорбеть, но она была бессильна.

Новые правители понимали, что Австрия не только не захочет, но и не сможет предоставить им военную защиту; не могли они (в основном католики) рассчитывать и на защиту со стороны протестантской Пруссии. Одно за другим переделанные государства обращались к Наполеону, который был верховным в военном отношении и официально католиком. В Мюнхене 30 декабря 1805 года Карл Теодор фон Дальберг, архиепископ-избиратель Майнца, встретив Наполеона, только что одержавшего победу при Аустерлице, предложил ему принять руководство реорганизованными княжествами. Занятому императору потребовалось полгода, чтобы принять решение. Он понимал, что для французской нации взять под протекторат треть Германии — значит навлечь на себя враждебность остальных, а также вновь обострить враждебность Англии и России. 12 июля 1806 года Бавария, Вюртемберг, Баден, Гессен-Дармштадт, Нассау, Берг и многие другие государства объединились в «Рейнский бунд», или Рейнскую конфедерацию; 1 августа Наполеон согласился взять ее под свой протекторат. Сохранив независимость во внутренних делах, основные составляющие конфедерации согласились подчинить свою внешнюю политику его суждению и предоставить под его командование значительные военные силы.4 Они уведомили Франциска II и императорский сейм о том, что больше не являются членами рейха. 6 августа Франциск официально объявил о распаде Священной Римской империи и отказался от императорского титула, оставшись императором Австрии. Слава Габсбургов померкла, и новый Карл Великий, правивший из Франции, взял на себя власть над западной Германией.

Конфедерация давала жизненно важные преимущества и требовала фатальной отдачи. Она принесла Кодекс Наполеона (с отменой феодальных повинностей и церковной десятины), свободу вероисповедания, равенство перед законом, французскую систему управления префектурами, централизованную, но компетентную, и подготовленную судебную власть, которую не так-то просто подкупить. Основной недостаток этой структуры заключался в том, что она опиралась на иностранную власть и могла существовать лишь до тех пор, пока эта иностранная защита перевешивала внутренние издержки. Когда Наполеон взял немецких сыновей для борьбы с австрийцами в 1809 году, протекторат был напряжен; когда он взял тысячи немецких сыновей для борьбы с Россией в 1812 году и потребовал значительной финансовой поддержки для своей кампании, протекторат казался бременем в брутто, превышающим его преимущества в розницу; когда немцы Конфедерации были призваны для борьбы с прусскими немцами в 1813 году, Конфедерация только ожидала значительного французского регресса, чтобы обрушить всю хрупкую структуру на голову измученного корсиканца.

Тем временем Наполеон с триумфом обеспечил двойную безопасность новой границы Франции. Территория к западу от Рейна была включена в состав Франции, а богатые земли на восточной стороне, доходящие до Эльбы, теперь были союзниками Франции и зависели от нее. И хотя Конфедерация распалась после поражения Наполеона под Лейпцигом в 1813 году, она оставила память о себе для Бисмарка, так же как объединение Италии Наполеоном стало источником вдохновения для Мадзини, Гарибальди и Кавура.

III. НЕМЕЦКИЕ ПРОВИНЦИИ НАПОЛЕОНА

К северу от Кельна находились две области, которые, хотя и вошли в Рейнбунд, в результате военных действий полностью принадлежали Наполеону и управлялись им или его родственниками: великое герцогство Бергское — его шурином Иоахимом Мюратом, и королевство Вестфалия — его братом Жеромом. Когда Мюрат получил должность в Неаполе (1808), Наполеон управлял герцогством через комиссаров. Год за годом он вводил французские методы управления, налогообложения и законодательства. С феодализмом, уже пережиточным, было покончено, промышленность и торговля развивались, пока регион не стал процветающим центром горного дела и металлургии.

Вестфалия была более разнообразной и огромной. На западе ее находилось герцогство Клевское (место происхождения четвертой жены Генриха VIII); далее она простиралась на восток через Мюнстер, Хильдесхайм, Брунсвик и Вольфенбюттель до Магдебурга; через Падерборн до Касселя (столицы) и через реки Рур, Эмс и Липпе до Заале и Эльбы.

Жерому Бонапарту, ставшему королем в 1807 году, было тогда двадцать три года, и его больше интересовали удовольствия, чем власть. Наполеон, надеясь, что обязанности помогут ему повзрослеть и остепениться, посылал ему письма с прекрасными советами, реалистичными и в то же время гуманными, но в ответ получал финансовые поборы, и Жерому было трудно удовлетворить требования брата к доходам и его собственное стремление к пышному двору и стилю. Тем не менее, он эффективно сотрудничал в проведении реформ, которые Наполеон обычно привозил с собой в творческий период своих завоеваний. Одна из максим Бонапарта гласила: «Люди бессильны определить будущее; только институты определяют судьбы наций».5 Поэтому он дал Вестфалии свод законов, эффективное и сравнительно честное управление, свободу вероисповедания, компетентную судебную систему, систему присяжных, равенство перед законом, единое налогообложение и систему периодического аудита всех правительственных операций. Национальная ассамблея должна была избираться на основе ограниченного избирательного права; пятнадцать из ста делегатов должны были быть выбраны из числа купцов и промышленников, пятнадцать — из числа ученых и других людей, заслуживших признание. Собрание не обладало правом законодательной инициативы, но могло критиковать меры, представленные ему Государственным советом, и его советы часто принимались.

Экономические реформы были основополагающими. С феодализмом было покончено. Свободное предпринимательство должно было открыть все поля для любых амбиций. Дороги и водные пути должны были поддерживаться и улучшаться; внутренние пошлины были отменены; вес и меры были унифицированы по всему королевству. Декрет от 24 марта 1809 года возложил на каждую коммуну ответственность за бедняков, обязав ее предоставлять им работу или средства к существованию.6 Налогоплательщики жаловались.

В культурном отношении Вестфалия была самым прогрессивным из немецких государств. Она питала интеллектуальную жизнь с тех пор и до этого — монастырская библиотека Фульды питала Ренессанс классическими рукописями; в Хильдесхайме был Лейбниц, в Вольфенбюттеле — Лессинг. Теперь у короля Жерома был библиотекарь Якоб Гримм, с которым мы познакомимся как с основателем тевтонской филологии. В 1807 году по приглашению Наполеона Иоганнес фон Мюллер, ведущий историк эпохи, оставил пост королевского историографа в Берлине и приехал в Вестфалию в качестве государственного секретаря и (1808–09) генерального директора по народному образованию. В Вестфалии тогда было пять университетов, которые при Жероме были реорганизованы в три: Геттингенский, Галле и Марбургский. Два из них были известны во всей Европе; мы видели, как Кольридж отправился прямо из Незер-Стоуи в Геттинген и через год вернулся в Англию, одурманенный немецкими идеями.

В противовес этим благам накладывались два зла: налогообложение и воинская повинность. Наполеон требовал от каждой из своих зависимых территорий существенных отчислений на содержание правительства, на содержание своего ежедневно пышного двора и на расходы своих армий. Его аргумент был прост: если Австрия или какая-нибудь другая реакционная держава победит или иным образом сместит его, то все блага, которые он принес с собой, будут отняты. По этой же причине государства, находящиеся под его защитой, должны разделить с Францией обязанность предоставлять крепких сыновей для военной подготовки и, если потребуется, жертвовать жизнью. До 1813 года подданные Жерома стойко переносили эту тяготу; в конце концов, в наполеоновских армиях кавалерство было неизвестно, продвижение по службе осуществлялось по заслугам, любой солдат мог стать офицером, даже маршалом. Но к 1813 году Вестфалия отправила 8000 молодых людей на службу Наполеону в Испанию и 16 000 — в Россию; из Испании вернулось только 800 человек, из России — 2000.

К северо-востоку от Вестфалии находилось курфюршество Ганновер. В 1714 году его курфюрстом стал английский король Георг I, и Ганновер превратился в английскую зависимость. Нынешним курфюрстом был Георг III, который из патриотизма не желал выходить за пределы Британии; поэтому он оставил крупных землевладельцев Ганновера управлять провинцией «в интересах самой исключительной аристократии Германии». Все ценные должности… были монополизированы дворянами…. которые заботились о том, чтобы ни одно из тягот налогообложения не падало на них самих» и чтобы «мещане и крестьяне вносили наибольший вклад». Феодализм сохранился, смягченный почти семейными отношениями между господином и человеком. Местное самоуправление было честным до невозможности.7

В 1803 году, после возобновления войны с Англией, Наполеон приказал своим войскам и администраторам взять под контроль Ганновер, охранять его от возможной высадки британских войск и запретить ввоз всех британских товаров. Французы не встретили особого сопротивления. В 1807 году Наполеон, занятый более важными делами, присоединил Ганновер к Вестфалии и оставил его на усмотрение короля Жерома. Ганноверцы молились о возвращении Англии.

В отличие от Ганновера, ганзейские города — Гамбург, Бремен, Любек — были прибежищем процветания и гордости. Сама Лига уже давно прекратила свое существование, но из-за упадка Антверпена и Амстердама под французским контролем большая часть их торговли перешла к Гамбургу. Расположенный в устье Эльбы, этот город, население которого в 1800 году составляло 115 000 человек, был создан для морской торговли и быстрой перевалки импортных товаров. Им управляли ведущие купцы и финансисты, но с той степенью мастерства и справедливости, которая делала их монополию терпимой. Наполеон стремился подчинить эти меркантильные города своей власти, привлечь их к эмбарго на британский импорт и помочь им с помощью их займов финансировать его войны. Он послал Бурриена и других, чтобы остановить поток британских товаров в Гамбург; алчный экс-секретарь разбогател, подмигивая обоими глазами. Наконец Наполеон подчинил великий город своей власти (1810) и так измучил горожан, что они создали тайные общества для его убийства и ежедневно строили планы его падения.

IV. САКСОНИЯ

К востоку от Вестфалии и к югу от Пруссии находилось немецкое государство, известное своим гражданам как Заксен, а французам — как Сакс, которое когда-то простиралось от Богемии до Балтики, оставило свое имя на различных землях Британии, недавно было опустошено Семилетней войной, а теперь довольствовалось процветающим курфюршеством, раскинувшимся справа и слева от Эльбы от лютеровского Виттенберга до Дрездена, Парижа Германии.

Во время долгого правления Фридриха Августа III как курфюрста (1768–1806) и как короля Фридриха Августа I (1806–27) страна, благословленная Эльбой как своей питательной матерью, вскоре восстановила свое процветание. Дрезден снова радовал своей архитектурой в стиле рококо, просторными улицами и красивыми мостами, Сикстинской Мадонной и мейсенской керамикой. Молодой правитель, хотя и не был выдающимся государственным деятелем, управлял своим королевством разумно, бережно расходовал доходы, выплатил государственный долг и создал во Фрайберге знаменитую горную школу. Соперник Дрездена, Лейпциг, возобновил свою ежегодную книжную ярмарку, где издатели со всей Европы предлагали свои новинки, а процветающая литература Германии возглавляла интеллектуальный парад.

Фридрих Август «Справедливый» присоединился к Пруссии и Австрии в попытке дисциплинировать Французскую революцию и разделил неудачу при Вальми в 1792 году. Его сильно расстроила казнь кузена Людовика XVI, но он охотно присоединился к заключению мира с Францией в 1795 году. Когда к власти пришел Наполеон, Фридрих поддерживал с ним хорошие отношения, и Наполеон уважал его как просвещенного деспота, которого любил его народ. Однако когда в 1806 году наполеоновская армия подошла к Йене, Фридрих оказался между молотом и наковальней: Наполеон предупредил его, чтобы он не пропускал прусские войска через Саксонию; Пруссия настаивала и вторглась; курфюрст уступил и позволил своей маленькой армии присоединиться к пруссакам. Наполеон, одержав победу, отнесся к Фридриху Августу со сравнительной снисходительностью: потребовал репарации в 25 миллионов франков, заставил его изменить свой титул на короля Саксонии, сделал его главой великого герцогства Варшавского и вынудил Пруссию уступить Саксонии «Котбусский круг» на западном берегу реки Шпрее. Таким образом, Пруссия оказалась зажата между Польшей на севере и востоке, Вестфалией на западе и Саксонией на юге — и все это было отдано на откуп Наполеону. Казалось, это лишь вопрос времени, когда Пруссии придется последовать за остальной Германией в вассальную зависимость от Франции Бонапарта.

V. ПРУССИЯ: НАСЛЕДИЕ ФРЕДЕРИКА, 1786–87 ГГ

После смерти Фридриха II Великого королевство Пруссия состояло из курфюршества Бранденбург, герцогств Силезия и Дальняя Померания, провинций Восточная Пруссия с Кенигсбергом, Фридландом и Мемелем и Западная Пруссия, отобранных у Польши в 1772 году, а также различных анклавов на западе Германии, включая Восточную Фрисландию, Мюнстер и Эссен. После смерти Фридриха Пруссия присоединила Торн и Данциг в ходе второго раздела Польши (1792); Варшаву и сердце Польши в ходе третьего раздела (1795); Ансбах, Байройт и Мансфельд в 1791 году; Невшатель в Швейцарии в 1797 году. Пруссия, казалось, была полна решимости поглотить всю северную Германию, когда Наполеон освободил ее от этой задачи.

Человеком, сделавшим возможным это расширение прусского могущества, был отец Фридриха Великого. Фридрих Вильгельм I не только приучил своего сына и свой народ молча переносить страдания, но и оставил ему лучшую армию в христианстве, а также нацию, жестко организованную, со всеобщим образованием, всеобщим налогообложением и всеобщей военной службой; Пруссия превратилась в лакомство, пригодное для военного короля. Вся Европа, вся Германия, вся Пруссия трепетала при виде этого пожирающего людей монарха с его властными юнкерскими офицерами, его шестифутовыми гренадерами. «Не становись высоким, — предостерегала мать своего сына, — иначе тебя заберут вербовщики».8

К этой армии и государству Фридрих Великий (р. 1740–86) добавил личный гений, отточенный Вольтером, и стоицизм, укоренившийся в его генах. Он возвел Пруссию из маленького королевства, соперничавшего с Саксонией и Баварией, в державу, равную Австрии в германском мире и стоявшую сильнейшим барьером на пути упорного натиска плодородных славян, стремившихся вновь выйти на свою старую границу на Эльбе. Внутри страны он создал судебную систему, известную своей неподкупностью, и корпус администраторов, которые постепенно заменили дворянство в качестве официальной власти государства. Он установил свободу слова, печати и вероисповедания, и под его покровительством «немецкая школьная система вытеснила глубокую духовную дремоту священнического образования».9 Он был единственным человеком своего времени, который смог перехитрить Вольтера и научить Наполеона. «Великий Фридрих, — говорил Наполеон в 1797 году, — это герой, с которым я люблю советоваться во всем, в войне и в управлении; я изучал его принципы посреди лагерей, а его знакомые письма служат для меня уроками философии».10

В его достижениях были некоторые пробелы. В своих походах он не нашел времени, чтобы довести прусский феодализм до более гуманного уровня, которого он достиг в Рейнских землях; а его войны привели его народ в состояние бедности и истощения, что отчасти стало причиной упадка Пруссии после его смерти. Фридрих Вильгельм II (р. 1786–97), вопреки вкусам своего бездетного дяди, больше любил женщин и искусство, чем правительство и войну. К первой жене он добавил любовницу, родившую ему пятерых детей; в 1769 году он развелся с женой и женился на Фридерике Луизе Гессен-Дармштадтской, родившей ему семерых детей; во время этого брака он убедил своих придворных проповедников разрешить ему заключить морганатический союз с Юлией фон Восс (1787), которая умерла через два года, а затем с графиней Софи Дёнхофф (1790), родившей ему сына. Он находил время для игры на виолончели, для визитов Моцарта и Бетховена, для создания музыкальной академии и национального театра. Он финансировал и обнародовал (1794) новый свод законов, содержащий множество либеральных элементов. Взяв курс на религию, он разрешил своему фавориту, реформированному рационалисту11 Иоганну фон Вёльнеру издать (1788) Религиоведческий кодекс, положивший конец религиозной терпимости и установивший цензуру, которая изгнала из Берлина многих писателей.

Его внешняя политика признает оборону. Он отказался продолжать агрессивную позицию своего предшественника; в нарушение столетних прецедентов он стремился к дружбе с Австрией как к важному шагу на пути к единству и безопасности Германии. Он не любил Французскую революцию, довольствуясь монархией (как и его народ), и послал часть войск для участия в поражении при Вальми (1792); но он был рад вернуть их выживших домой, чтобы помочь ему во Втором разделе Польши. В 1795 году он подписал Базельский мир с Францией, что позволило ему взять Варшаву в ходе Третьего раздела.

Несмотря на свои приобретения, он позволил своей стране упасть в богатстве и могуществе. Уже в 1789 году Мирабо, после долгого пребывания в Берлине, пророчески писал: «Прусская монархия так устроена, что ей не справиться ни с каким бедствием».12 Армия ослабла в дисциплине и стала наглой от гордыни; бюрократия погрязла в коррупции и интригах; финансы государства находились в беспорядке и были близки к банкротству.13 «Только язвительная демонстрация войны могла показать этому ослепленному поколению внутреннее разложение, которое… парализовало всю деятельность магией древней славы».14

VI. КРАХ ПРУССИИ: 1797–1807 ГГ

Так король-любовник умер, и забота о больном государстве перешла к его сыну Фридриху Вильгельму III, который нес это бремя через Наполеона и Меттерниха до 1840 года. Все удивлялись, как он мог продержаться так долго, будучи слабым по воле и благодушным по чувствам. Он обладал всеми добродетелями, которые должен развивать или исповедовать хороший гражданин: сотрудничество, справедливость, доброта, скромность, супружеская верность и любовь к миру. Он освободил крепостных крестьян в королевских владениях. В 1793 году он женился на Луизе (Луизе) Мекленбург-Стрелицкой, семнадцатилетней, красивой, страстно патриотичной и вскоре ставшей кумиром нации; она оставалась главным источником счастья, в которое он, казалось, приглашал каждое несчастье.

Новый век приносил ему один кризис за другим. В 1803 году французы захватили Ганновер, нейтралитет которого был гарантирован Пруссией; молодые офицеры прусской армии требовали если не войны, то хотя бы разрыва с Францией; Фридрих Вильгельм держался спокойно. Французские войска закрыли устья Везера и Эльбы, нанеся ущерб прусской торговле; Фредерик советовал терпеть. Королева Луиза ратовала за войну; одетая в мундир полка, носившего ее имя, она проехала верхом и вдохнула огонь в непобедимую армию; принц Луи Фердинанд, кузен короля, жаждал шанса показать себя; стареющий герцог Брауншвейгский предложил возглавить прусскую армию; генерал Блюхер, будущий герой Ватерлоо, поддержал его; Фридрих Вильгельм спокойно выдержал их. В 1805 году Австрия, бросив вызов Наполеону, обратилась за помощью к Пруссии; король был не готов.

Но когда французы, направляясь к Аустерлицу, прошли через прусский Байройт, терпение Фридриха Вильгельма иссякло. Он пригласил Александра на конференцию в Потсдам; там они поклялись у гробницы Фридриха Великого вместе противостоять Наполеону и идти на помощь Австрии. Войска Александра двинулись на юг и потерпели поражение. К моменту мобилизации армии Пруссии битва была закончена, и Александр бежал в Россию. Наполеон заключил с Фридрихом Вильгельмом мягкий, но компромиссный мир (15 декабря 1805 года; 15 февраля 1806 года): Пруссия должна была уступить Франции Невшатель, Клев и Ансбах, а взамен получить Ганновер. Жаждая получить этот давно желанный приз, Фридрих Вильгельм согласился закрыть все прусские порты для британских товаров и подписал оборонительно-наступательный союз с Францией. Англия объявила Пруссии войну.

Наполеон, бросив вызов Немезиде, приступил к созданию Рейнской конфедерации, которая окружила некоторые прусские провинции на западе Германии. Услышав, что Наполеон тайно предлагает Англии Ганновер, Фридрих Вильгельм заключил тайный союз с Россией (июль 1806 года) для защиты от Франции. 1 августа Наполеон взял под свой протекторат всю западную Германию. 9 августа Фридрих Вильгельм мобилизовал часть своей армии; 4 сентября он вновь открыл прусские порты для английских товаров; 13 сентября он приказал своим войскам войти в Саксонию. Вместе с саксонскими войсками его генералы под командованием герцога Брауншвейгского собрали 200 000 человек. Взбешенный нарушением двух договоров и союза, Наполеон приказал своим армиям, уже размещенным в Германии, сблизиться с фронтом и флангом союзников. Он сам поспешил на фронт и руководил уничтожением пруссаков и саксонцев при Йене и Ауэрштедте в один и тот же день, 14 октября 1806 года.

Эта история была рассказана с точки зрения Франции. Со стороны Пруссии это была одна из самых мрачных трагедий в ее истории. Фридрих Вильгельм со своим правительством и семьей бежал в Восточную Пруссию и пытался управлять из Мемеля. Наполеон из королевских покоев в Берлине отдавал приказы на весь континент и провозгласил Континентальную блокаду. Его войска вытеснили пруссаков из Польши, разбили русских под Фридландом и проводили Наполеона в Тильзит, где он заключил мир с Александром. Там Фридрих Вильгельм узнал окончательные условия, на которых Пруссии будет позволено существовать. Она должна уступить Франции все прусские земли к западу от Эльбы и вернуть Польше все нажитое Пруссией в ходе трех разделов. Она должна принять и оплатить оккупацию Пруссии французскими солдатами до тех пор, пока не будет выплачено 160 миллионов франков в качестве военной репарации. По этому договору, подписанному 9 июля 1807 года, Пруссия потеряла сорок девять процентов своей прежней территории и 5 250 000 человек из 9 750 000 прежнего населения. В 1806–08 годах расходы на содержание оккупационных войск и выплаты по репарациям составили весь доход Пруссии.15 Были и такие немцы, которые, глядя на разоренное государство, предсказывали, что оно никогда больше не сыграет важной роли в истории Германии.

VII. ВОЗРОЖДЕНИЕ ПРУССИИ: 1807–12 ГГ

В немецком характере есть жесткое ядро, закрепленное веками тяжелого выживания между чужими и воинственными народами, которое способно гордо переносить поражение и выжидать ответной реакции. И тогда были такие люди, как Штейн и Харденберг, Шарнхорст и Гнейзенау, которые ни дня не пропускали без мысли о том, как можно выкупить Пруссию. Эти миллионы крепостных, безнадежно прозябающих под древними кабалами, — какую энергию они могли бы влить в прусскую экономику, если бы их освободили от унизительного бремени и приняли в свободное предпринимательство на земле или в городах? А эти города, ныне бездеятельные под коммерцией, где вельможи управляют нацией из далекой центральной столицы, — какие бодрящие инициативы они могли бы развить в промышленности, бизнесе и финансах под влиянием стимулов и экспериментов свободы? Революционная Франция освободила своих крепостных и процветала, но держала города под политической опекой Парижа; почему бы не пойти на поводу у завоевателя и не освободить города так же, как и крепостных?

Так думал фрайхерр Генрих Фридрих Карл фон унд цум Штайн, «из и у Скалы», родового города его семьи на реке Лан, впадавшей в Рейн выше Кобленца. Он был не бароном, а фрайхерром, свободным человеком, принадлежавшим к рейхсритершафту, или императорскому рыцарству, и обязавшимся защищать свои владения и королевство. Он родился (26 октября 1757 года) не «в Скале», а в соседнем Нассау, сын камергера курфюрста Майнца. В шестнадцать лет он поступил в школу права и политики при Геттингенском университете. Там он читал Монтескье, вслед за ним восхищался британской конституцией и решил стать великим. Он проходил юридическую практику в судах Священной Римской империи в Ветцларе и в Имперском суде в Регенсбурге.

В 1780 году он поступил на прусскую гражданскую службу и занимался управлением вестфальскими мануфактурами и рудниками. К 1796 году он занял видное место в экономической администрации всех прусских провинций вдоль Рейна. Его работоспособность и успех его предложений привели к тому, что в 1804 году он был вызван в Берлин на должность государственного министра торговли. Через месяц ему было поручено помогать в министерстве финансов. Когда в столицу пришло известие о том, что Наполеон разбил прусскую армию под Йеной, Штейну удалось вывезти в Мемель содержимое прусской казны; на эти средства Фридрих Вильгельм III смог финансировать свое правительство в изгнании. Возможно, волнения и бедствия войны обострили нрав короля и его министров; 3 января 1807 года Фридрих Вильгельм III уволил Штейна как «несговорчивого, дерзкого, упрямого и непокорного чиновника, который, гордясь своим гением и талантами…. действует по страсти, из личной ненависти и злобы».16 Штейн вернулся в свой дом в Нассау. Шесть месяцев спустя, услышав, что Наполеон рекомендовал Штейна в качестве администратора, король предложил Штейну министерство внутренних дел.

Это был именно тот пост, с которого вспыльчивый фрайхерр мог лучше всего продвигать реформы, способные высвободить энергию прусского народа. К 4 октября 1807 года он был на своем новом посту; к 9 октября он подготовил для короля прокламацию, о которой давно мечтали миллионы крестьян и сотни прусских либералов. Статья I была внешне скромной, провозглашая право «каждого жителя наших государств» покупать и владеть землей; но до сих пор в этом праве было отказано крестьянам. Статья II позволяла любому пруссаку заниматься любой законной отраслью промышленности или бизнеса; таким образом, как и при Наполеоне, карьера была открыта для талантов с любой родословной, а сословные барьеры были устранены из экономики. Статья X запрещала дальнейшее закабаление; а статья XII провозглашала, что «с Мартинмаса прекращается всякое холопство во всех наших государствах….. Там будут только свободные люди».17 Многие дворяне сопротивлялись эдикту, и он был полностью введен в действие только в 1811 году.

Штейн и его либеральные единомышленники трудились до 1808 года, чтобы освободить города Пруссии от власти феодальных баронов, или отставных армейских офицеров, или налоговых комиссаров с почти неограниченными полномочиями. 19 ноября 1808 года король, снова готовый к реформам, издал «Муниципальный ордонанс», согласно которому города должны были управляться местным собранием, выбирающим своих чиновников, за исключением того, что в крупных городах бургомистр должен был назначаться королем из трех человек, выбранных собранием. Так началась здоровая местная политическая жизнь, которая переросла в выдающийся уровень муниципального управления Германии.

Штейн не один занимался перестройкой Пруссии. Герхард фон Шарнхорст (1755–1813), граф Август Нейтхард фон Гнейзенау (1760–1831) и принц Карл фон Харденберг (1750–1822) вместе трудились над восстановлением прусской армии, используя различные приспособления, чтобы обойти ограничения Наполеона. Ход этой операции был таков, что 15 августа 1808 года Штейн написал прусскому офицеру письмо, которое попало в руки французов и было напечатано в «Moniteur» за 8 сентября. Часть письма гласила:

С каждым днем в Германии растет отчаяние; мы должны питать его и работать над людьми. Я очень хотел бы, чтобы мы могли установить связи с Гессеном и Вестфалией и подготовиться к определенным событиям; чтобы мы стремились поддерживать отношения с людьми энергичными и доброй воли и чтобы мы могли ввести таких людей в контакт с другими….. Дела Испании оставляют живое впечатление; они доказывают то, о чем мы давно должны были догадаться. Было бы полезно благоразумно распространять эти вести. Мы считаем, что война между Францией и Австрией неизбежна. Этот конфликт решит судьбу Европы.18

Наполеон, собиравшийся отправиться в масштабную кампанию в Испанию, приказал Фридриху Вильгельму уволить Штейна. Король, все еще находившийся в Мемеле, медлил с выполнением приказа, пока его не предупредили, что французы продолжат оккупацию прусской территории, пока он не подчинится. 24 ноября 1808 года Штейн был снова уволен, а 16 декабря Наполеон из Мадрида издал декрет, объявляющий его вне закона, конфискующий все его товары и приказывающий арестовывать его, где бы он ни находился на территории, контролируемой французами. Штейн бежал в Богемию.

Его проигрыш Пруссии был компенсирован назначением (1810) Харденберга государственным канцлером — фактически премьер-министром. Он и раньше входил в состав правительства, реорганизовал министерство финансов, вел переговоры о мире 1795 года, разделил ответственность за катастрофу 1806 года и был уволен по настоянию Наполеона (1807). Теперь, в возрасте шестидесяти лет, пока Наполеон был дружелюбно поглощен своей новой императрицей, Харденберг продвигал короля к конституционной монархии, убеждая его созвать сначала Собрание нотаблей (1811), а затем (1812) Представительное собрание нации с консультативными полномочиями в качестве сдерживающего и поддерживающего короля органа. Поклонник французских философов, Харденберг секуляризировал церковную собственность, настаивал на гражданском равенстве евреев (11 марта 1812 года), ввел налог на имущество для дворян и налог на прибыль для предпринимателей, покончил с препятствующими монополиями гильдий и установил свободу предпринимательства и торговли.

Быстрое восстановление Пруссии в период с 1807 по 1812 год выявило сберегательный фонд силы в немецком характере. Под враждебным взглядом Франции и при одном из самых слабых королей Пруссии такие люди, как Штейн и Харденберг, ни один из которых не был дворянином, взялись за восстановление побежденной, оккупированной и разорившейся нации и за шесть лет подняли ее до силы и гордости, которые сделали ее в 1813 году естественным лидером в Освободительной войне. К этой работе подключились все сословия: дворяне встали во главе армии, крестьяне приняли воинскую повинность, купцы отдали государству большую часть своих доходов, литераторы и ученые провозгласили по всей Германии призыв к свободе прессы, мысли и вероисповедания; и в 1807 году в Берлине, который охраняли французские войска, Фихте произнес знаменитые «Обращения к немецкому народу», в которых призвал дисциплинированное меньшинство повести прусский народ к нравственному очищению и национальному обновлению. В июне 1808 года в Кенигсберге несколько университетских профессоров организовали «Моральный и научный союз», который стал известен как Тугенбунд, или «Лига добродетели», призванный освободить Пруссию.

Тем временем Штейн скитался в изгнании и нищете, ежедневно подвергаясь опасности быть схваченным или расстрелянным. В мае 1812 года Александр I пригласил его присоединиться к императорскому двору в Петербурге. Он отправился туда и вместе с хозяином ждал приезда Наполеона.

ГЛАВА XXX. Немецкий народ 1789–1812

I. ЭКОНОМИКА

Немцы 1800 года были классово сознательным народом, принимавшим классовое деление как систему социального порядка и экономической организации; и редко кто получал дворянский титул иначе, чем по рождению. «В Германии, — отмечала мадам де Сталь, — каждый сохраняет свой ранг, свое место в обществе, как если бы это была его штатная должность».1 В меньшей степени это проявлялось вдоль Рейна и среди выпускников университетов, но в целом немцы были более терпеливым народом, чем французы. Только в 1848 году они достигли своего 1789 года.

Влияние Французской революции было захватывающим в литературе и слабым в промышленности. Германия обладала богатыми природными ресурсами, но сохранение феодализма и власти феодальных баронов в центральных и восточных землях замедлило рост предпринимательского и промышленного класса, который мог бы быть стимулирован свободной и бесклассовой экономикой, чтобы применить в промышленности уголь и металлы, в изобилии лежащие в земле. Торговле помогали великолепные реки — Рейн, Везер, Эльба, Заале, Майн, Шпрее, Одер; но из-за раздробленности государств дороги были короткими, немногочисленными и бедными, а на них водились разбойники и феодальные поборы. Торговле мешали правила гильдий, высокие налоги и географическое разнообразие мер, весов, монет и законов.

Немецкая промышленность до 1807 года вынуждена была выдерживать конкуренцию с британскими товарами, произведенными на новейших станках; Англия пользовалась приоритетом в промышленной революции на протяжении нескольких поколений и запрещала экспорт своих новых технологий и квалифицированных специалистов.2 Двуликий бог войны, породивший промышленность, чтобы кормить, одевать и убивать людей, питал национальные экономики; а после 1806 года Континентальная блокада, более или менее исключавшая британские товары, помогла развиться промышленности на материке. Горное дело и металлургия развивались в западной Германии, особенно в Дюссельдорфе и Эссене. В Эссене в 1810 году Фридрих Крупп (1787–1826) основал комплекс металлургических заводов, которые вооружали Германию в течение столетия.

Несмотря на такие показатели, на предпринимателя благородные и король смотрели свысока, как на потенциального спекулянта, и ни одному купцу или фабриканту не разрешалось жениться на дворянке или покупать феодальное поместье. Финансистам — гугенотам, евреям или другим — разрешалось давать кредиты дворянам или королевским особам, но когда (1810) они предложили Пруссии подражать Англии и Франции и учредить национальный банк, выпустить государственные ценные бумаги под низкий процент и таким образом позволить государственному долгу финансировать государство, король согласился с дворянами, что такая процедура поставит королевство на милость банкиров. Пруссия отвергла контроль над государством со стороны управляющих капиталом и предпочла, чтобы им руководили военная каста и юнкерская аристократия.

II. ВЕРУЮЩИЕ И СОМНЕВАЮЩИЕСЯ

Германия все еще была разделена по религиозному признаку, как во время Тридцатилетней войны; и во многом войны Фридриха Великого с Австрией и Францией были повторением той затянувшейся трагедии. Если бы Фридрих проиграл, протестантизм мог бы исчезнуть из Пруссии, как он исчез из Богемии Гуса после 1620 года.

По мере того как протестантское духовенство захватывало собственность католических епископов на протестантском севере, они становились зависимыми от военной защиты протестантских князей и признавали их главами протестантской церкви в своих королевствах; так агностик Фридрих стал главой прусской церкви. В католических государствах — Австрии, Богемии и почти во всей Рейнской конфедерации — епископы, если не сами были правителями, нуждались в подобной защите и подчинялись гражданской власти; многие из них мало обращали внимания на папские постановления, но большинство регулярно читали со своих кафедр декреты гражданских властей, которые их защищали; так, в немецких государствах Наполеона епископы — протестанты или католики — читали со своих кафедр его административные распоряжения и его военные бюллетени.3

Это подчинение Церкви имело различные — почти противоречивые — последствия: Пиетизм и рационализм. Во многих немецких семьях существовали традиции благочестия, более сильные, чем политика, и более глубокие, чем ритуал; они находили больше вдохновения в семейных молитвах, чем в красноречии с кафедры или в профессиональной теологии. Все больше и больше они пренебрегали церквями и посвящали себя эзотерическим группам, частным и интенсивным. Еще более пылкой была гордая группа мистиков, которые бережно хранили традиции провидцев, таких как Якоб Бёме, и утверждали или стремились увидеть Бога лицом к лицу, а также испытать озарения, которые разрешали самые глубокие и горькие жизненные проблемы. Особенно впечатляющими, хотя бы потому, что они с молчаливым героизмом вынесли столетия гонений, были незамутненные, необетанные монахи и монахини Моравского братства, которые, изгнанные из католической Богемии, распространились по протестантской Германии и оказали глубокое влияние на ее религиозную жизнь. Мадам де Сталь встречалась с некоторыми из них, и на нее произвели впечатление их добрачное целомудрие, разделение имущества и эпитафия, выбранная для каждого из их умерших: «Он родился в такой-то день, и в такой-то день он вернулся в свою родную страну».4 Баронесса Жюли (Барбара Юлиана) фон Крюденер (1764–1824), любимая мистик мадам де Сталь, была приверженкой их вероучения и проповедовала его так очаровательно, что королева Луиза Прусская и, на некоторое время, царь Александр Российский попали под ее влияние, запретив делить имущество.

Антиподом мистиков были скептики, вдыхавшие ветры французского Просвещения. Лессинг дал волю немецкому Aufklärung, эксгумировав и частично опубликовав «Фрагменты неангелов» (1774–78), в которых Герман Рейтмарус выразил свои сомнения в историчности Евангелий. Конечно, скептики были в каждом поколении, но большинство из них находили молчание золотым, а инфекция контролировалась адским огнем и полицией. Но теперь она проникла в масонские и росикрусианские ложи, в университеты и даже в монастыри. В 1781 году «Критика чистого разума» Канта повергла образованную Германию в смятение, объяснив трудности рациональной теологии. На протяжении целого поколения после него немецкая философия пыталась опровергнуть или скрыть сомнения Канта, а некоторые тонкие паутины, такие как Фридрих Шлейермахер, достигли международной известности. По словам Мирабо (который трижды посетил Германию в 1786–1788 годах), почти все прусское протестантское духовенство к тому времени втайне отреклось от своей ортодоксальности и стало считать Иисуса милым мистиком, возвещающим о приближении конца света. В 1800 году один торопливый наблюдатель сообщил, что религия в Германии мертва и что «быть христианином больше не модно».55 Георг Лихтенберг (1742–99) предсказывал, что «настанет день, когда всякая вера в Бога будет похожа на веру в ясельных призраков».6

Такие сообщения были эмоционально преувеличены. Религиозные сомнения затронули нескольких профессоров и второкурсников, но они почти не коснулись немецких масс. Христианское вероучение продолжало взывать к чувству зависимости человека от сверхчувственных сил и к склонности даже образованных людей просить о сверхъестественной помощи. Протестантские общины согревали свои сердца могучими гимнами. Католическая церковь продолжала давать приют чуду, мифу, тайне, музыке и искусству, а также последний порт для духа, измученного годами интеллектуального плавания среди бурь и мелей философии и секса; так эрудированные ученые, такие как Фридрих фон Шлегель, блестящие еврейки, такие как дочери Моисея Мендельсона, искали, наконец, тепло матери-церкви. Вера всегда восстанавливается, а сомнения остаются.

III. НЕМЕЦКИЕ ЕВРЕИ

Вера должна была ослабеть, потому что веротерпимость росла. По мере того как росло знание, оно проникало за ограды, в которых вероучения сохраняли свою невинность. Образованному христианину стало невозможно ненавидеть современного еврея за политическое распятие восемнадцативековой давности; возможно, он читал в Евангелии от Матфея (xxi, 8), как толпа евреев усыпала пальмовыми листьями путь любимого проповедника, когда он въезжал в Иерусалим за несколько дней до смерти. В любом случае евреи в Австрии были освобождены Иосифом II, в Рейнской области — революцией или Наполеоном, а в Пруссии — Харденбергом. Они с радостью выходили из гетто, принимали одежду, язык и привычки своего времени и места, становились способными работниками, лояльными гражданами, преданными учеными, творческими деятелями. Антисемитизм оставался среди неграмотных, но среди грамотных он потерял свой религиозный ореол и должен был питаться экономическим и интеллектуальным соперничеством, а также устоями гетто, сохранившимися среди борющейся бедноты.

В гётевском Франкфурте вражда между христианами и евреями была особенно сильна и сохранялась дольше, потому что правящая буржуазия ощущала на себе мощную еврейскую конкуренцию в торговле и финансах. Среди них спокойно жил Мейер Амшель Ротшильд (1743–1812), который основал величайший в истории банкирский дом, предоставляя кредиты таким обнищавшим князьям, как ландграфы Гессен-Кассельские, или служа одним из агентов Англии в субсидировании королей, бросивших вызов в борьбе с Наполеоном. Тем не менее именно Наполеон в 1810 году настоял на применении к евреям Франкфурта полной свободы, гарантированной Кодексом Наполеона.7

Маркус Герц (1747–1803) стал олицетворением расцвета еврейских финансов, направленных на развитие и покровительство наукам и искусствам. Он родился в Берлине, но в 1762 году переехал в Кенигсберг, где Кант и другие либералы убедили университет принять евреев. Герц поступил в университет как студент-медик, но лекции Канта он посещал почти так же часто, как и курсы по медицине, а его страстный интерес к философии сделал его любимым учеником Канта.8 Окончив медицинский факультет, он вернулся в Берлин и вскоре завоевал репутацию не только как врач, но и благодаря своим лекциям по философии. Его лекции и демонстрации по физике привлекали видную аудиторию, включая будущего короля Фридриха Вильгельма III.

Его жизнь была одновременно и яркой, и печальной благодаря браку с Генриеттой де Лемос, одной из самых красивых женщин своего времени. Она превратила его дом в салон, соперничающий с лучшими салонами Парижа. Она оказывала гостеприимство и другим еврейским красавицам, включая дочь Моисея Мендельсона Брендель — впоследствии Доротею — и Рахель Левин, будущую жену дипломата-автора Варнхагена фон Энзе. Вокруг этих трех граций собиралась как христианская, так и еврейская знать, и христиане были в восторге, обнаружив, что они обладают не только умом, но и телом, и к тому же весьма авантюрны. Мирабо посещал эти собрания, чтобы обсудить политику с Маркусом, а чаще — поразмышлять на более тонкие темы с Генриеттой. Она наслаждалась восхищением христианских знатных особ и вступала в «двусмысленные отношения» то с просветителем Вильгельмом фон Гумбольдтом, то с философским проповедником Фридрихом Шлейермахером. Тем временем она побудила Доротею, которая вышла замуж за Симона Вейта и родила ему двоих детей, оставить мужа и дом и жить с Фридрихом фон Шлегелем, сначала как его любовница, а затем как жена.

Таким образом, свободное смешение иудеев и христиан имело двойной эффект растворения: оно ослабило веру христиан, когда они обнаружили, что Христос и его двенадцать апостолов задумывали их религию как реформированный иудаизм, верный Храму и Моисееву кодексу; и оно ослабило веру иудеев, которые увидели, что верность иудаизму может стать серьезным препятствием в погоне за приятелями и местом. В обоих лагерях упадок религиозной веры подрывал моральный кодекс.

IV. МОРАЛЬ

Кодекс покоился на вере в бога доброго и ужасного, поощряющего каждое смиренное обращение, следящего за каждым поступком и мыслью каждой души, ничего не забывающего и никогда не отказывающегося от права и власти судить, карать и прощать, бога любви и мести, хозяина, в его средневековой форме, рая и ада. Это мрачное и, возможно, необходимое вероучение все еще сохранялось в массах и помогало духовенству, юнкерам, генералам и patres familias управлять своими стадами, крестьянами, войсками и домами. Периодические войны, торговая конкуренция и необходимость семейной дисциплины требовали формирования у молодежи привычки к послушанию и прилежанию, у девушки — обворожительной скромности и домашнего искусства, у жены — терпеливой самоотдачи, у мужа и отца — сурового умения командовать.

Обычный немецкий мужчина был в основном добродушным, по крайней мере в таверне; но перед женой, детьми, конкурентами и сотрудниками он считал нужным держаться торжественно. Он много работал и требовал того же от тех, кто находился в его подчинении. Он почитал традиции как источник мудрости и опору авторитета; старые обычаи позволяли ему решать повседневные задачи и поддерживать контакты с экономией и удобством. Он считал свою религию священным наследием и был благодарен за то, что она помогла ему воспитать в детях вежливость, систему и уравновешенность. Он отвергал революцию, которая погубила Францию, и «Бурю и натиск» немецкой молодежи как безрассудное разрушение устоявшихся отношений, жизненно важных для порядка и здравомыслия в доме и государстве. Он держал в подчинении жену и детей, но умел быть гуманным и любящим в своей домашней манере, и трудился безропотно, чтобы удовлетворить их телесные и душевные потребности.

Его жена приняла ситуацию без особого сопротивления, поскольку согласилась с тем, что большая семья в небезопасной стране, окруженной потенциальными врагами, требует суровой и твердой руки. В доме, подчиняясь мужу и закону, она была признана авторитетом и почти всегда была вознаграждена любовью своих детей на всю жизнь. Она довольствовалась ролью «оправданной матери детей».9 которая посвятила себя завоеванию земли и продолжению рода.

Но были и другие голоса. В 1774 году Теодор фон Хиппель, опередив Мэри Уолстонкрафт на восемнадцать лет, опубликовал «О браке» — мужскую защиту женского освобождения. Он возражал против клятвы невесты в повиновении; брак должен быть партнерством, а не подчинением. Он требовал полной эмансипации женщин — не только права голоса, но и права занимать должности, даже самые высокие; он отметил несколько великих женщин-правительниц эпохи — Кристину Шведскую, Екатерину Российскую, Марию Терезу Австрийскую. Если полная эмансипация не будет принята в качестве закона, «Права человека» должны быть более честно названы «Правами мужчин».10

Германия его не послушала, но под влиянием Французской революции и распространения радикальной литературы в Германии в конце XVIII — начале XIX веков появился такой шквал эмансипированных женщин, с которым по количеству может сравниться только наше время, по блеску — только Франция XVIII века, а по дьявольскому разврату — никто не превзошел. Романтическое движение в литературе, вторя средневековым трубадурам, идеализировало женщину уже не как мать, подобную Деметре, и не как девственницу, подобную Марии, а как пьянящий букет физической красоты и интеллектуальной живости, с оттенком скандала для завершения приманки. Мы уже отметили Генриетту Герц и Доротею Мендельсон; добавьте сюда Каролину Михаэлис (дочь геттингенского востоковеда), которая, будучи вдовой революционера, вышла замуж за Августа фон Шлегеля, развелась с ним и вышла замуж за философа Шеллинга. Добавьте Терезу Форстер, которая соперничала с мужем в республиканском пылу, оставила его, чтобы жить с саксонским дипломатом, и написала политический роман «Семья Зельдорф», который произвел фурор в Рейнской области; «по интеллектуальной силе, — писал Вильгельм фон Гумбольдт, — она была одной из самых замечательных женщин своего времени».11 Добавьте Рахиль Левин Варнхаген фон Энзе, чей салон часто посещали дипломаты и интеллектуалы Берлина. Добавьте Беттину фон Арним, которую мы видели порхающей вокруг Бетховена и Гете. И те культурные, не совсем революционные женщины, которые затмили Гете в Веймаре: герцогиня Луиза, Шарлотта фон Кальб, Шарлотта фон Штайн.

В крупных городах Германии это освобождение женщин, естественно, сопровождалось ослаблением моральных ограничений. Король Фридрих Вильгельм II ввел моду на любовниц, а в следующее царствование принц Людовик Фердинанд превзошел его. Браки по любви множились, поскольку молодые люди отказывались от прелестей собственности ради экстаза романтики. Стареющий Гете из Веймара с опаской взирал на гей-жизнь берлинской верхушки, но, искупавшись в Карлсбаде, он принял новую мораль. Там женщины с гордостью демонстрировали себя в новых моделях, которые госпожи Тальен и де Богарне установили в Париже в 1795 году.

Политическая безнравственность соперничала с сексуальной распущенностью. Взяточничество было излюбленным инструментом дипломатии, а жадная продажность смазывала бюрократию как в католических, так и в протестантских государствах. Бизнес, похоже, был более честным, чем политика; буржуазия, даже когда женилась на раскованных женщинах, держалась в стороне от резвых развлечений на реке Шпрее. Тем временем, однако, университеты вливали в немецкую жизнь и нравы тревожный катаболизм частично образованной молодежи.

V. ОБРАЗОВАНИЕ

Образование стало главной заботой и достижением Германии, сравнявшись с тем интересом к войне, который был вызван восстанием умов и тел против Наполеона. Фихте «Обращения к немецкой нации» (1807),12 хотя и услышанные немногими, выражали растущее убеждение эпохи: только реформа образования на всех уровнях могла поднять Германию из стремления к удовольствиям в суровую преданность нуждам государства в эти годы, когда быстрая капитуляция и национальное унижение почти сломили немецкий дух. В 1809 году Вильгельм фон Гумбольдт (1767–1835) был назначен министром образования Пруссии. Он с полной отдачей взялся за дело, и под его руководством система образования Германии начала обновляться и вскоре стала лучшей в Европе. Студенты приезжали из десятков стран, чтобы учиться в Геттингенском, Гейдельбергском, Йенском и Берлинском университетах. Образование было распространено на все классы, расширено по предметам и целям; и хотя религия была подчеркнута как фактор характера, законоучители сделали национализм новой религией немецких школ — так же, как Наполеон сделал его новой божественностью в школах Франции.

Университеты Германии нуждались в тщательной проверке и получили ее, поскольку многие из них страдали от запустения, которое обычно наступает в старости. Гейдельбергский был основан в 1386 году, Кельнский — в 1388, Эрфуртский — в 1379, Лейпцигский — в 1409, Ростокский — в 1419, Майнцский — в 1476, Тюбингенский — в 1477, Виттенбергский — в 1502. Теперь все они находились в затруднительном положении и нуждались в помощи. Кюнигсбергский университет, основанный в 1544 году, процветал благодаря Иммануилу Канту. Йенский университет, основанный в 1558 году, стал культурной столицей Германии: здесь учились Шиллер, Фихте, Шеллинг, Гегель, братья Шлегель и поэт Гёльдерлин; преподаватели почти наравне со студентами приветствовали Французскую революцию. Университет Галле (1604 г.) стал «первым современным университетом» в трех смыслах: он дал клятву свободы мысли и преподавания и не требовал от преподавателей присяги на религиозную ортодоксальность; в нем нашлось место для науки и современной философии; он стал центром оригинальной учености и мастерской научных исследований.13 Геттингенский университет, основанный совсем недавно, в 1736 году, к 1800 году стал «величайшей школой в Европе».14 с которым соперничал только Лейденский университет в Голландии. «Весь север Германии, — сказала госпожа де Сталь, путешествуя по стране в 1804 году, — заполнен самыми учеными университетами в Европе».15

Вильгельм фон Гумбольдт, Фрэнсис Бэкон этого возрождения образования, был одним из великих эмансипированных умов эпохи. Хотя он родился в дворянской семье, он называл ее «когда-то необходимым, а теперь ненужным злом». Изучив историю, он пришел к выводу, что почти каждое учреждение, каким бы порочным и препятствующим оно ни стало, когда-то было благотворным. «Что поддерживало свободу в Средние века? Система вотчин. Что сохранило науки в века варваров? Монашество».16 Это было написано в возрасте двадцати четырех лет. Годом позже (1792) он с пророческой мудростью оценил новую конституцию, принятую Францией в 1791 году; в ней, по его мнению, содержалось много замечательных предложений, но французский народ, возбудимый и страстный, не сможет им соответствовать и превратит свою страну в хаос. Спустя поколение, бродя с коллегой-филологом по полю Лейпцигской битвы, где Наполеон потерпел поражение в 1813 году, он заметил: «Королевства и империи, как мы видим здесь, погибают; но прекрасные стихи остаются навечно».17 Возможно, он думал о Пиндаре, чьи стихи он перевел с исключительно трудного греческого языка.

Он потерпел неудачу как дипломат, потому что был слишком увлечен революцией идей, чтобы погрузиться в эфемерную политику. Не чувствуя себя комфортно на публичной сцене, он ушел в почти уединенную жизнь, занимаясь исследованиями. Его увлекала филология, и он следил за приключениями слов, когда они путешествовали из одной страны в другую. Он не верил в возможность использования правительства для решения социальных проблем, так как лучшие законы были бы разрушены неизменной природой человека. Он пришел к выводу, что лучшая надежда для человека заключается в развитии меньшинства, чья социальная преданность могла бы служить маяком для молодых, даже в унылом поколении.

Так, в возрасте сорока двух лет он вышел из частной жизни и стал министром образования, а в 1810 году правительство поручило ему организовать Берлинский университет. В нем он осуществил изменение, оказавшее влияние на европейские и американские университеты вплоть до наших дней: профессора выбирались не столько по способностям к преподаванию, сколько по репутации или готовности к оригинальным исследованиям в области науки или учености. Берлинская академия наук (основанная в 1711 году), национальная обсерватория, ботанический сад, музей и библиотека были включены в состав нового университета. Сюда приехали философ Фихте, теолог Шлейермахер, юрист Савиньи и Фридрих Август Вольф (1759–1824), ученый-классик, чьи «Пролегомены к Гомеру» (1795) поразили эллинистов озарительным предположением, что «Гомер» был не одним поэтом, а чередой певцов, постепенно слагавших «Илиаду» и «Одиссею». В Берлинском университете Бартольд Георг Нибур (1776–1831) прочитал лекции, ставшие основополагающими для его «Истории Рима» (Römische Geschichte, 1811–32). Он удивил схоластический мир, отвергнув ранние главы Ливия как не историю, а легенду. — Отныне в классической науке, в филологии, в историографии, а также в философии Германия лидировала во всем мире. Ее превосходство в науке было еще впереди.

VI. НАУКА

В Германии ее развитие было заторможено из-за почти сиамской связи с философией. На протяжении большей части этого периода она рассматривалась как часть философии и включалась в нее, наряду с наукой и историографией, под термином Wissenschaftslehre, изучение знаний. Эта ассоциация с философией нанесла ущерб науке, поскольку немецкая философия в то время была упражнением в теоретической логике, гордо возвышающейся над исследованием или проверкой экспериментальным путем.

Два человека особенно прославили Германию в эту эпоху — Карл Фридрих Гаусс (1777–1855) и Александр фон Гумбольдт (1769–1859). Гаусс родился в крестьянском домике в Брунсвике, в семье отца, садовника-кирпичника-чистильщика каналов, который не одобрял образование как паспорт в ад.18 Мать Карла, однако, заметила его восторг и умение работать с числами и, сэкономив, отправила его в школу, а затем в гимназию. Там его быстрые успехи в математике привели к тому, что учитель добился для него аудиенции у герцога Карла Вильгельма Фердинанда Брауншвейгского; герцог был впечатлен и оплатил мальчику трехлетний курс обучения в Брауншвейгской коллегии (Collegium Carolinum). Затем Карл Фридрих перешел в Геттингенский университет (1795). После того как он провел там год, его мать, совершенно не понимая занятий сына и его игры с цифрами и диаграммами, спросила преподавателя, подает ли ее сын надежды на успехи. Ответ был таков: «Он будет величайшим математиком в Европе».19 Перед смертью мать, возможно, услышала заявление Лапласа о том, что Гаусс уже подтвердил это предсказание. Теперь его ставят в один ряд с Архимедом и Ньютоном.20

Мы не будем претендовать на понимание, а тем более на объяснение открытий — в теории чисел, мнимых чисел, квадратичных остатков, метода наименьших квадратов, исчисления бесконечно малых, — благодаря которым Гаусс превратил математику из того, чем она была во времена Ньютона, в почти новую науку, ставшую инструментом для научных чудес нашего времени. Сам он применил свою математику в полудюжине областей. Наблюдения за орбитой Цереры (первого планетоида, открытого 1 января 1801 года) привели его к формулированию нового и быстрого метода определения планетарных орбит. Он провел исследования, которые поставили теорию магнетизма и электричества на математическую основу. Он был бременем и благословением для всех ученых, которые считают, что ничто не является наукой, пока не может быть изложено в математических терминах.

Он был так же интересен, как и его работа. Переделывая науку, он оставался образцом скромности. Он не торопился публиковать свои открытия, поэтому заслуга в них досталась ему только после смерти. Он взял свою престарелую мать жить с ним и его семьей, и в последние четыре года из девяноста семи лет, когда она полностью ослепла, он служил ей сиделкой и не позволял никому другому присматривать за ней.21

Другим героем немецкой науки этой эпохи стал младший брат Вильгельма фон Гумбольдта Александр. После окончания Геттингена он поступил в горную академию во Фрайберге и отличился своими исследованиями подземной растительности. В качестве директора рудников в Байройте он открыл влияние земного магнетизма на горные породы, основал школу рудников и улучшил условия труда. В Швейцарии он изучал горные формации вместе с Г.-Б. де Соссюром, а в Павии — электрические явления с Алессандро Вольта. В 1796 году он случайно начал долгое путешествие по научным открытиям (сравнимое с путешествием Дарвина на «Бигле»), результаты которого сделали его, по словам современника, «самым известным человеком в Европе после Наполеона».22

Вместе со своим другом-ботаником Эме Бонпланом он отправился из Марселя в надежде присоединиться к Наполеону в Египте; обстоятельства отклонили их в Мадрид, где неожиданное покровительство премьер-министра побудило их исследовать Испанскую Америку. Они отплыли в 1799 году и сделали шестидневную остановку на Тенерифе, крупнейшем из Канарских островов; там они поднялись на Пик (12 192 фута) и стали свидетелями метеоритного дождя, который навел Гумбольдта на мысль изучить периодичность подобных явлений. В 1800 году, отправившись из Каракаса в Венесуэле, они провели четыре месяца, изучая растительный и животный мир саванн и тропических лесов вдоль Ориноко, пока не достигли общих истоков этой реки и Амазонки. В 1801 году они проложили путь через Анды от Картахены (морского порта Колумбии) до Боготы и Кито и поднялись на гору Чимборасо (18 893 фута), установив мировой рекорд, который держался в течение последующих тридцати шести лет. Путешествуя вдоль тихоокеанского побережья до Лимы, Гумбольдт измерил температуру океанского течения, которое теперь носит его имя. Он наблюдал за транзитом планеты Меркурий. Он провел химическое исследование гуано, увидел его возможности в качестве удобрения и отправил часть экскрементов морских птиц в Европу для дальнейшего анализа; так начался один из самых богатых видов экспорта Южной Америки. Неутомимые исследователи, почти добравшись до Чили, повернули обратно на север, провели год в Мексике и некоторое время в Соединенных Штатах, а в 1804 году коснулись европейской земли. Это было одно из самых плодотворных научных путешествий в истории.

Гумбольдт почти на три года задержался в Берлине, изучая массу своих записей и написав «Описания природы» (1807). Через год он переехал в Париж, чтобы быть рядом с научными записями и помощниками; он оставался там в течение девятнадцати лет, наслаждаясь дружбой ведущих французских ученых, жизнью и литературой салонов; он был одним из «хороших европейцев» Ницше. Он со спокойствием геолога наблюдал за теми поверхностными волнениями, которые известны как подъем и падение государств. Он сопровождал Фридриха Вильгельма III во время визита королей-победителей в Лондон в 1814 году, но в основном он был занят развитием старых или созданием новых наук.

Он открыл (1804), что магнитная сила Земли уменьшается по интенсивности от полюсов к экватору. Он обогатил геологию своими исследованиями магматического происхождения некоторых горных пород, образования гор, географического распределения вулканов. Он дал первые сведения о законах, управляющих атмосферными возмущениями, и тем самым пролил свет на происхождение и направление тропических штормов. Он провел классические исследования воздушных и океанических течений. Он первым (1817) установил для географии изотермические линии, объединяющие места с одинаковой среднегодовой температурой, несмотря на разницу в широте; картографы были удивлены, увидев на карте Гумбольдта, что в Лондоне, расположенном к северу от Лабрадора, средняя температура такая же, как в Цинциннати, который находится к югу от Лиссабона. Его «Essai sur la géographie des plantes» положил начало науке биогеографии — изучению распространения растений в зависимости от физических условий местности. Эти и сотни других работ, скромных по внешнему виду, но оказавших широкое и длительное влияние, были опубликованы в тридцати томах с 1805 по 1834 год под названием «Путешествия Гумбольдта и Бонплана по равноденственным регионам нового континента».

Наконец, исчерпав свое состояние на работе, он принял оплачиваемую должность камергера при прусском дворе (1827). Вскоре после перерождения он прочитал в Берлине публичные лекции, которые впоследствии составили его многотомного труда «Космос» (1845–62), ставшего одной из самых известных книг в европейской литературе. Предисловие к книге написано со скромностью зрелого ума:

В поздний вечер активной жизни я предлагаю немецкой публике работу, неопределенный образ которой витал перед моим мысленным взором около полувека. Я часто смотрел на его завершение как на неосуществимое; но как часто я был склонен отказаться от этого начинания, я снова — хотя, возможно, неосмотрительно — возобновил задачу….. Главным импульсом, которым я руководствовался, было искреннее стремление постичь явления физических объектов в их общей связи и представить природу как одно большое целое, движимое и оживляемое внутренней силой.23

Переведенная на английский язык в 1849 году, книга насчитывала почти две тысячи страниц, охватывая астрономию, геологию, метеорологию и географию и открывая физический мир, полный неожиданностей, но подчиняющийся законам математики и закономерностям физики и химии. Тем не менее, общая картина — это огромная сцена, порожденная не неодушевленным механизмом, а неиссякаемой жизненной силой, экспансией и изобретательностью присущей жизни.

Жизнелюбие самого Гумбольдта вдохновляло. Едва он поселился в Берлине, как принял вызов царя Николая I возглавить научную экспедицию в Среднюю Азию (1829). В течение полугода она собирала метеорологические данные и изучала горные образования, а по пути открыла алмазные копи на Урале. Вернувшись в Берлин, он использовал свое положение камергера для улучшения системы образования, а также для помощи художникам и ученым. Он работал над V томом «Космоса», когда смерть настигла его на девяностом году жизни. Пруссия устроила ему государственные похороны.

VII. ИСКУССТВО

В Германии эпоха не благоприятствовала ни науке, ни искусству. Война, текущая или ожидаемая, поглощала энтузиазм, эмоции и богатство. Частное меценатство было редким и робким. В публичных галереях Лейпцига, Штутгарта, Франкфурта, а особенно Дрездена и Берлина выставлялись шедевры, но Наполеон переманил их в Лувр.

Тем не менее, немецкое искусство создало несколько запоминающихся работ в условиях суматохи. Пока Париж танцевал с хаосом, Берлин смело воздвиг Бранденбургские ворота. Карл Готхард Лангханс (1732–1808) спроектировал их с рифлеными дорическими колоннами и могильным фронтоном, как бы возвещая о смерти барокко и рококо; но главным образом величественное сооружение провозглашало могущество Гогенцоллернов и их решимость, что ни один враг не должен войти в Берлин. Наполеон вошел в 1806 году, русские — в 1945-м.

Скульптура оказалась на высоте. Это по сути классическое искусство, зависящее от линии и (с античности) избегающее цвета; его духу были чужды нерегулярность барокко и игривость рококо. Иоганн фон Даннекер изваял Сапфо и «Девушку с птицей» Катулла для Штутгартского музея, Ариадну для музея Бетманна во Франкфурте, а также знаменитый бюст Шиллера для библиотеки в Веймаре. Иоганн Готфрид Шадов (1764–1850) после обучения у Кановы в Риме вернулся в родной Берлин и в 1793 году привлек внимание столицы, установив на вершине Бранденбургских ворот резную квадригу из четырех лошадей, ведомых крылатой Победой на римской колеснице. Для Штеттина он вырезал мраморную фигуру Фридриха Великого, стоящего в боевом строю и испепеляющего врагов взглядом, но с двумя толстыми томами у ног, свидетельствующими о его авторской работе; его флейта была забыта. Нежнее пара принцесс Луизы и Фридерики (1797), наполовину утопающих в драпировках, но спокойно движущихся, рука об руку, к возвышению и скорби. Королева вдохновляла художников своей красотой, страстным патриотизмом и смертью. Генрих Гентц (1766–1811) посвятил ей мрачный мавзолей в Шарлоттенбурге, а Кристиан Раух (1777–1857) вырезал для нее гробницу, достойную ее тела и души.

Немецкая живопись все еще страдала от анемии неоклассицизма, пытавшегося жить на пепле Геркуланума и Помпеи, трактатов Лессинга и Винкельмана, бледных лиц Менгса и Давида, римских грез Ангелики Кауфман и бесчисленных Тишбейнов. Но это импортированное обесцвечивание не имело питательных корней в немецкой истории или характере; немецкие художники этого века отмахнулись от неоклассицизма, вернулись к христианству, за пределы Реформации и ее враждебности или безразличия к искусству, и задолго до английских прерафаэлитов прислушались к голосам Вильгельма Вакенродера и Фридриха Шлегеля, призывавшим их пойти за Рафаэлем к средневековому искусству, которое рисовало, вырезало и сочиняло в простоте и счастье беспрекословной веры. Так возникла школа художников, известная как назарейцы.

Его лидером был Иоганн Фридрих Овербек (1789–1869). Родившись в Любеке, он пронес через восемьдесят лет суровую серьезность старых купеческих семей и пронизывающие туманы, приходящие с Балтийского моря. Посланный в Вену изучать искусство, он не нашел подпитки в неоклассицизме, которым его там кормили. В 1809 году он и его друг Франц Пфорр основали «Братство Лукана [святого Луки]», обязавшись возродить искусство, посвятив его обновленной вере, как это было во времена Альбрехта Дюрера (1471–1528). В 1819 году они отправились в Рим, чтобы изучать Перуджино и других художников XV века. В 1811 году к ним присоединился Петер фон Корнелиус (1783–1867), а позже — Филипп Вейт, Вильгельм фон Шадоу-Годенхаус и Юлиус Шнорр фон Карольсфельд.

Они жили как святые вегетарианцы в пустынном монастыре Сан-Исидоро на Монте-Пинчио. «Мы вели поистине монашескую жизнь», — вспоминал позже Овербек. «Утром мы вместе работали, а в полдень по очереди готовили обед, который состоял из супа и пудинга или какого-нибудь вкусного овоща». Они по очереди позировали друг другу. Они прошли мимо собора Святого Петра, как содержащего слишком много «языческого» искусства, и отправились скорее в старые церкви, а также в монастыри Святого Иоанна Латеранского и Святого Павла за стенами. Они ездили в Орвието изучать Синьорелли, в Сиенну — к Дуччо и Симоне Мартини, и, прежде всего, во Флоренцию и Фьезоле — к Фра Анджелико.

Они решили отказаться от портретов или любой живописи ради украшения и восстановить прерафаэлевскую цель живописи — поощрение христианского благочестия и патриотизма, связанного с христианским вероучением.

Особый шанс представился им в 1816 году, когда прусский консул в Риме Й. С. Бартольди поручил им украсить свою виллу фресками на тему истории Иосифа и его братьев. Назарейцы» оплакивали замену фресок живописью на холсте маслом; теперь они изучали химию, чтобы создать восприимчивые поверхности для стойких красок; и им это удалось настолько, что их фрески, вывезенные из Рима и установленные в Берлинской национальной галерее, заняли место среди самых гордых достояний прусской столицы. Но старина Гете, услышав об этих экстазах, осудил их как подражание итальянскому стилю XIV века, подобно тому как неоклассицисты подражали языческому искусству. Назаряне проигнорировали эту критику, но тихо ушли со сцены, пока наука, ученость и философия медленно разрушали древнюю веру.

VIII. МУЗЫКА

Музыка была гордостью Германии в период процветания и ее утешением в период запустения. Когда в 1803 году госпожа де Сталь приехала в Веймар, она обнаружила, что музыка стала почти повседневной частью жизни образованной семьи. Во многих городах были оперные труппы, и со времен Глюка они старались все меньше полагаться на итальянские произведения и арии. В Мангейме и Лейпциге были оркестры, известные во всей Европе. Инструментальная музыка вступала в публичную конкуренцию с оперой. В Германии были такие великие скрипачи, как Луи Шпор (1784–1859), такие знаменитые пианисты, как Иоганн Гуммель (1778–1837). Король Фридрих Вильгельм II так хорошо играл на виолончели, что участвовал в квартетах, а иногда и в оркестрах, а принц Луи Фердинанд был настолько искусным пианистом, что только его королевское происхождение не позволяло ему соперничать с Бетховеном и Гуммелем.24

В Германии также был музыкальный мастер, прославившийся на всю Европу как педагог, композитор и виртуоз практически на любом инструменте: Абт (то есть аббат) Георг Йозеф Фоглер (1749–1814). Он рано прославился как органист и пианист, без учителя освоил скрипку и разработал новую систему аппликатуры, хорошо приспособленную к его сесквипедальным пальцам. Отправленный в Италию для изучения композиции у падре Мартини, он восставал против одного учителя за другим, обратился к религии, был прославлен в Риме. Вернувшись в Германию, он основал музыкальную школу в Мангейме, затем в Дармштадте и, наконец, в Стокгольме. Он отвергал трудоемкие методы композиции, которым обучали итальянские учителя, и обещал быстрое совершенствование. Моцарт и некоторые другие считали его шарлатаном, но впоследствии признали, что он занимает высокое положение не как композитор, а как педагог, исполнитель, органостроитель и человек. Он гастролировал по Европе как органист, собирая огромные аудитории, зарабатывая огромные гонорары и совершенствуя органы. Он изменил стиль игры на органе и победил Бетховена в состязании по импровизации.25 Он был заслуженным учителем дюжины знаменитых учеников, включая Вебера и Мейербера. Когда он умер, они оплакивали его так, словно потеряли отца. 13 мая 1814 года Вебер писал: «6-го числа наш любимый мастер Фоглер был внезапно похищен у нас смертью….. Он всегда будет жить в наших сердцах».26

Карл Мария фон Вебер (1786–1826) был одним из многочисленных детей дважды женатого Франца Антона фон Вебера. Из дочерей или племянниц Антона в этих томах фигурируют две: Алоизия, первая любовь Моцарта и знаменитая певица, и Констанца, ставшая женой Моцарта. Сыновья Фриц и Эдмунд учились у Йозефа Гайдна, но сын Карл подавал такие слабые надежды, что Фриц сказал ему: «Карл, ты можешь стать кем угодно, но музыкантом ты никогда не будешь».27 Карл занялся живописью. Но во время странствий Франца Антона, который руководил драматической и музыкальной труппой, состоявшей в основном из его детей, обучение Карла музыке было возобновлено преданным учителем Йозефом Хойшкелем, под руководством которого мальчик быстро развил талант, поразивший и вознаградивший его отца. К 1800 году, в возрасте четырнадцати лет, Карл уже сочинял и выступал на публике. Однако суматошная беготня из города в город не могла не отразиться на характере Карла: он стал беспокойным, нервным, возбудимым и переменчивым. Его настолько увлекла литография, изобретенная его другом Алоисом Зенефельдером, что на некоторое время он забросил музыкальную композицию и вместе с отцом отправился во Фрайберг в Саксонии, чтобы заняться литографией в промышленных масштабах. Затем, в начале 1803 года, он встретил Абта Фоглера, снова загорелся, стал учеником Фоглера и принял строгий режим учебы и практики. Уверенность Фоглера в нем подстегивала его. Теперь он развивался так быстро, что по рекомендации Фоглера был приглашен на должность капельмейстера в Бреслау (1804). Ему было всего семнадцать лет, но он согласился и взял с собой в столицу Силезии больного отца.

Юноша не подходил для должности, требующей не только разнообразных музыкальных достижений, но и умения обращаться с мужчинами и женщинами всех темпераментов. У него были преданные друзья и преданные враги. Он слишком жадно тратил деньги, слишком резко осуждал некомпетентность и слишком безрассудно пил. Приняв бокал с азотной кислотой за вино, он выпил его до дна, прежде чем осознал, что вливает в себя огонь. Его горло и голосовые связки были повреждены навсегда; он больше не мог петь, а говорить мог с трудом. Через год он потерял должность; он содержал себя, своего отца и тетку, давая уроки. Он был близок к отчаянию, когда герцог Вюртембергский Ойген предложил им всем троим комнаты в своем замке Карлсруэ в Силезии (1806). Но наполеоновская разруха на территории и в финансах Пруссии разорила герцога, и Веберу, чтобы прокормить свое трио, пришлось на время забыть о музыке и служить секретарем в Штутгарте у герцога Людвига Вюртембергского. Этот герцог был повелителем веселья, разгула и нечестности, и Карл деградировал под его влиянием. Он страстно привязался к певице Маргарите Ланг и потерял свои сбережения и здоровье, потеряв ее. От разврата его спасла еврейская семья из Берлина — Биры, которые были родителями Мейербера. Брак отрезвил его, но не восстановил здоровье.

Он прославился во время Освободительной войны, положив на музыку военные песни Карла Теодора Кёрнера. После войны он присоединился к другой кампании — против итальянской оперы: он написал оперу «Свободный человек» (1821) как декларацию независимости против странствующего и побеждающего Россини. Впервые она была исполнена 18 июня 1821 года, в годовщину Ватерлоо; ее несли высоко на крыльях патриотизма; никогда еще немецкая опера не имела такого успеха. Она взяла свою тему из «Истории привидений» и резвилась с феями, которые защищали «вольного стрелка»; Германия в те дни Гримма принимала большие порции фей; вскоре (1826) Мендельсон предложит увертюру к «Сну в летнюю ночь». Опера Вебера ознаменовала победу романтизма в немецкой музыке.

Он надеялся продолжить свой успех с «Эвриантой», премьера которой состоялась в Вене в 1823 году; но Россини только что завоевал Вену, и более тонкая музыка Вебера не смогла его очаровать. Неудача в сочетании с ухудшением здоровья так угнетала его, что почти на два года он перестал сочинять музыку. Тогда Чарльз Кембл, управляющий театром Ковент-Гарден, предложил ему тысячу фунтов стерлингов, чтобы он написал оперу для «Оберона» Виланда, приехал в Лондон и продирижировал ею. Вебер с душой взялся за дело и так усердно изучал английский язык, что, приехав в Лондон, мог не только читать, но и хорошо говорить на нем. На премьере (28 мая 1825 года) «Оберон» имел бешеный успех, который счастливый автор в тот же вечер описал своей жене:

Этим вечером я добился самого большого успеха в своей жизни….. Когда я вошел в оркестр, зал, забитый до отказа, разразился неистовыми аплодисментами. Шляпы и платки размахивали в воздухе. В конце представления меня позвали на сцену… Все прошло великолепно, все вокруг были счастливы.28

Но дальнейшие выступления не были так хорошо приняты, и концерт в пользу Вебера, состоявшийся 26 мая 1826 года, закончился печальным провалом. Через несколько дней подавленный и измученный композитор лег в постель, заболев острым туберкулезом, и 5 июня умер вдали от дома и семьи. Романтики умирают молодыми, ведь за два десятка лет они проживают свои три десятка.

IX. ТЕАТР

Почти в каждом немецком городе был театр, ведь днем человек, измученный фактами, вечером расслабляется в воображении. В некоторых городах — Мангейме, Гамбурге, Майнце, Франкфурте, Веймаре, Бонне, Лейпциге, Берлине — были постоянные театральные труппы; другие полагались на странствующие труппы и импровизировали сцену для случайных посещений. Мангеймский театр имел наилучшую репутацию в отношении артистов и представлений, Берлинский — в отношении доходов и зарплат, Веймарский — в отношении классического театрального искусства.

Население Веймара в 1789 году составляло 6200 человек, большая часть которых была занята заботой о правительстве и его аристократическом окружении. Некоторое время горожане содержали труппу игроков, но к 1790 году она умерла от недоедания. Герцог Карл Август взял предприятие в свои руки, сделал театр частью двора, уговорил советника Гете взять на себя управление, и придворных играть все роли, кроме главных; для этого они привлекли ведущего мужчину или женщину из окружающего эмпирея плавающих «звезд». Так в Веймар приехали великий Иффланд и гордая Корона Шрётер (1751–1802), чей голос, формы и сверкающие глаза едва не оторвали Гёте от Шарлотты фон Штайн. Поэт-государственник-философ и сам был неплохим актером, то играя трагического Ореста в «Ифигении» госпожи Шрётер, то с удивительным успехом выступая в роли комика, даже в фарсовых ролях.29 Он приучил актеров к галльской манере речи, почти декламации; ее недостатком была монотонность, но достоинством — ясность. Герцог горячо поддерживал эту политику и грозился на месте, с герцогской ложи, порицать любой дефект артикуляции.

Веймарский театр создал амбициозный репертуар: от Софокла и Теренция до Шекспира, Кальдерона, Корнеля, Расина и Вольтера, вплоть до современных драм Фридриха и Августа Вильгельма фон Шлегелей, и достиг гордого триумфа с шиллеровским «Валленштейном» (1798). Шиллер приехал из Йены жить в Веймар и, по настоянию Гете, стал членом руководства труппы. Теперь (1800) маленький театр сделал Веймар целью тысяч немцев, любящих драму. После смерти Шиллера (1805) Гете потерял интерес к театру, а когда герцог, подстрекаемый своей нынешней любовницей, настоял на том, чтобы труппа представила драматическую интермедию с собакой в качестве звезды, Гете оставил свой руководящий пост, и веймарский театр исчез из истории.

В эту эпоху на немецкой сцене доминировали два актера. Август Вильгельм Иффланд (1759–1814) повторил триумфы Тальмы, а Людвиг Девриент (1784–1832) — карьеру и трагедию Эдмунда Кина. Родившись в Ганновере, Иффланд в восемнадцать лет, несмотря на запрет родителей, ушел из дома, чтобы присоединиться к театральной труппе в Готе. Всего два года спустя он сыграл главную роль в Мангейме в пьесе Шиллера «Ревнители». Радикальный период сменился процветанием и симпатией к французским эмигрантам; вскоре он стал кумиром консерваторов. После трудной карьеры, охватившей почти всю Германию, он принял приглашение Гете в Веймар (1796) и порадовал придворную публику комедиями для среднего класса; но ему не удавались такие трагические роли, как Валленштейн или Лир. Он написал несколько пьес, юмор и чувства которых вызвали одобрение публики. В 1798 году он достиг цели своих амбиций — стал управляющим Национального театра в Берлине.

Незадолго до смерти он нанял актера Людвига Девриента, который принес на немецкую сцену все чувства и трагизм эпохи романтизма. Его французская фамилия была частью его гугенотского наследия. Он был последним из трех сыновей, рожденных берлинским драпировщиком от двух браков. Его мать умерла в младенчестве, оставив его несчастным в переполненном доме. Он замкнулся в мрачном одиночестве, утешаясь лишь своим красивым лицом и вороными волосами. Он сбегал из дома и школы, но был пойман и возвращен отцу. Были предприняты все попытки сделать из него драпировщика, но Людвиг оказался настолько некомпетентным, что его отпустили на волю, чтобы он следовал своим собственным наклонностям. В 1804 году, в возрасте двадцати лет, он попал в лейпцигскую театральную труппу, получил какую-то второстепенную роль, из которой его неожиданно вытолкнула болезнь «звезды» в главную роль. Роль пьяного бродяги пришлась ему по вкусу, и он так хорошо справился с ней, что, казалось, навсегда был обречен на карьеру странствующего актера, любящего выпить на сцене и вне ее. Наконец, в Бреслау в 1809 году он нашел себя не в роли Фальстафа, а в роли Карла Мавра из радикальной пьесы Шиллера. В эту роль он влил все, что узнал о человеческом зле, угнетении и ненависти; он позволил вождю разбойников овладеть собой и найти выход в каждом движении тела, в подвижном разнообразии мимики и блеске гневных глаз; Бреслау никогда не видел ничего столь яркого и сильного; только Эдмунд Кин в тот век великих актеров мог достичь таких высот и глубин гистрионского искусства. Все трагические роли теперь принадлежали Девриенту. Он играл Лира с такой полной отдачей этой хрупкой смеси мудрости и безумия, что однажды вечером он упал в обморок посреди спектакля, и его пришлось отнести домой или в его любимую таверну.

В 1814 году Иффланд в возрасте пятидесяти пяти лет приехал в Бреслау, сыграл с Девриентом, почувствовал его силу и мастерство и предложил ему присоединиться к Национальному театру. «Единственное место, которое достойно вас, — это Берлин. Это место — я это очень хорошо чувствую — скоро освободится. Оно зарезервировано для вас».30 В сентябре Иффланд умер; весной следующего года Девриент занял его место. Там он играл сам с собой, живя на славу и вино, проводя счастливые часы за обменом байками с Э. Т. А. Гофманом в таверне возле театра. В 1828 году, став жертвой своей славы, он принял вызов играть в Вене. В Берлин он вернулся нервнобольным. Он умер 30 декабря 1832 года в возрасте сорока восьми лет. Три одаренных племянника, носящие его имя, продолжали его искусство до конца века.

X. ДРАМАТИСТЫ

После мастерского перевода Шекспира, выполненного Августом Вильгельмом фон Шлегелем (1798 и далее), немецкая сцена стала новым домом для елизаветинских пьес. Отечественные драматурги, начиная с Лессинга и Клейста, обычно ориентировались на общий знаменатель среднего класса, и их успехи в популярности затерялись в толще времени. Захарий Вернер вскользь упоминал о своем мистицизме. Август фон Коцебуэ (1761–1819) радовал своими пьесами одно поколение и превзошел Гете и Шиллера даже в Веймаре; теперь о нем не осталось и следа, если не считать его убийства. Но Германия вспоминает Генриха Вильгельма фон Клейста с жалостью к человеку и уважением к его перу.

Он родился (1777) во Франкфурте-на-Одере и был близок к славянам как по темпераменту, так и по географическому положению. Как хороший немец, он провел семь лет в армии, но позже оплакивал эти годы как потраченные впустую. Он изучал науки, литературу и философию в местном университете и потерял веру как в религию, так и в науку. Он сделал предложение генеральской дочери, но та содрогнулась от мысли о браке. Он бежал в Париж, а затем в Швейцарию, где играл с мыслью купить ферму и позволить дисциплине времен года успокоить нестабильность ума, одержимого идеями. Вернувшись к литературе, он написал, но так и не закончил историческую трагедию «Роберт Гис-кард», а в 1808 году поставил в Веймаре комедию «Разбитый кувшин» (Der zerbrochene Krug), которую последующее поколение признало непреходящей классикой. Остановившись на некоторое время в Веймаре (1802–03), он получил дружескую поддержку от добродушного старого агностика Кристофа Виланда, который, услышав кусочки Гискарда, сказал молодому драматургу, что тот хранит в себе «духи Эсхила, Софокла и Шекспира».31 и что гению Клейста суждено «заполнить тот пробел в развитии немецкой драмы, который даже Шиллер и Гете еще не заполнили».32 Этого было достаточно, чтобы уничтожить двадцатипятилетнего Софокла.

Он уехал жить в Париж, ощутил его жар и безнадежно размышлял над скептицизмом, присущим немецкой идеалистической философии: если мы знаем лишь то немногое, что доходит до нашего сознания после преобразования нашими способами восприятия, то мы никогда не сможем найти истину. Несомненно лишь одно: философы, ученые, поэты, святые, нищие, сумасшедшие — всем им суждено вскоре превратиться в прах или в память, угасающую в смертной мгле. Клейст потерял мужество смотреть в лицо реальности, принимать ее и наслаждаться ею даже в том виде, в котором она так шатко известна. Он пришел к выводу, что его гений — это заблуждение, что его книги и рукописи — суета. В минуту гнева и отчаяния он сжег все имевшиеся у него рукописи и попытался завербоваться в армию, которую Наполеон собирал у Ла-Манша. 26 октября 1803 года он написал своей сестре, которую, возможно, любил сверх всякой меры:

То, что я собираюсь вам сказать, может стоить вам жизни; но я должен, я обязан это сделать. Я перечитывал, отвергал и сжигал свои труды, и вот настал конец. Небо отказывает мне в славе, величайшем из земных благ; как капризный ребенок, я повергаю перед ним все остальное. Я не могу показать себя достойным твоей дружбы, а без твоей дружбы я не могу жить; я выбираю смерть. Будь спокоен, возвышенный! Я умру прекрасной смертью в бою. Я покинул столицу этой страны, я забрел на ее северное побережье, я поступлю на французскую службу; скоро армия отправится в Англию; гибель всех нас таится за морем. Я ликую перед перспективой славной могилы. Ты, возлюбленная, будешь моей последней мыслью.33

Его план стать немецким солдатом во французской армии вызвал подозрения. По настоянию прусского посла он был выслан из Франции. Вскоре после этого Франция объявила войну Пруссии; в 1806 году Наполеон уничтожил прусскую армию, практически уничтожив прусское государство. Клейст искал убежища в Дрездене, но французские солдаты арестовали его как подозреваемого в шпионаже; он провел шесть месяцев в тюрьме. Вернувшись в Дрезден, он присоединился к патриотической группе писателей и художников и вместе с Адамом Мюллером стал редактировать периодическое издание, в которое он включил некоторые из своих лучших эссе.

В 1808 году он опубликовал трагическую драму «Пентесилея». Ее героиня — царица амазонок, которая после смерти Гектора присоединяется к отчаянным троянцам, сражающимся с греками под Троей; она отправляется убить Ахилла, побеждает его, влюбляется в него, а затем (следуя закону амазонок, согласно которому каждая из них должна проявить себя, победив своего возлюбленного в бою) пронзает Ахилла стрелой, натравливает на него своих собак, вместе с ними разрывает его на части, пьет его кровь и падает в обморок. Пьеса является отголоском вакхического безумия, о котором Еврипид рассказывал в «Вакхах», — сторона греческой мифологии и характера, на которую эллинисты до Ницше не обращали внимания.

Несомненно, гнев, вызванный безжалостным расчленением Наполеоном Пруссии, поднял поэта из его собственных бед и сделал его одним из тех, кто призывал Германию к освободительной войне. В конце 1808 года он выпустил пьесу «Германская шляхта», в которой, рассказывая о победах Арминия над римскими легионами в 6 году н. э., стремился пробудить мужество немцев в, казалось бы, безнадежном конфликте с Наполеоном. И здесь пыл патриотизма Клейста снова довел его до невротических крайностей: Жена Германа Сюнельда соблазняет немецкого генерала Вентидия на свидание с ней и приводит его в роковые объятия дикого медведя.

1809–10 годы стали вершиной гения Клейста. Его поэтическая драма Das Käthchen von Heilbronn с успехом была поставлена в Гамбурге, Вене и Граце, а два тома рассказов, которые он выпустил в 1810 году, отметили его как, возможно, лучшего стилиста прозы эпохи Гете. После этого его дух упал, возможно, из-за расстройства здоровья. Какое-то странное сродство страданий привело его к связи, в конце концов, к любовному роману, с неизлечимо больной женщиной, Генриеттой Фогель. Его письма к ней свидетельствуют о разуме, находящемся на грани рассудка. «Моя Джетта, мое все, мой замок, луга, сумма моей жизни, моя свадьба, крещение моих детей, моя трагедия, моя слава, мой ангел-хранитель, мой херувим и серафим!» Она ответила, что если бы он любил ее, то убил бы. 21 ноября 1811 года на берегу Ванзее, недалеко от Потсдама, он смертельно ранил ее, а затем и себя.

В нем романтическая отдача чувствам достигла наивысшей точки в неконтролируемой интенсивности, силе воображения и блеске стиля. Временами кажется, что он был скорее французом, чем немцем, антиподом Гете и братом Бодлера, или, скорее, Рембо. Он почти оправдал несимпатичное суждение Гете: «Классик здоров, романтик болен». Давайте посмотрим.

ГЛАВА XXXI. Немецкая литература 1789–1815

I. РЕВОЛЮЦИЯ И РЕАКЦИЯ

На немецкую литературу эпохи Наполеона повлияли естественное бунтарство молодежи, затяжные волны «Бури и натиска», отголоски английской романтической поэзии и романов Ричардсона, классическая традиция Лессинга и позднего Гете, успешное восстание американских колоний, ереси французского Просвещения, прежде всего ежедневное воздействие Французской революции, а под конец — драма взлета и падения Наполеона. Многие образованные немцы читали — некоторые на французском языке — работы Вольтера, Дидро и Руссо, меньшее число людей почувствовали на себе укус Гельвеция, д'Ольбаха и Ла Меттри. Французские философы помогли сформировать таких правителей, как Фридрих Великий, Иосиф II Австрийский, герцог Карл Вильгельм Фердинанд Брауншвейгский и герцог Карл Август Саксен-Веймарский; и, хотя бы через этих людей, эти писатели оставили свой след в немецкой цивилизации. Французская революция поначалу казалась логическим развитием философии Просвещения: счастливый конец феодализма и сословных привилегий, вожделенное провозглашение всеобщих прав человека, бодрящее освобождение слова, прессы, культа, поведения и мысли. Эти идеи — многие из них получили самостоятельное развитие в Германии — пересекли Рейн на крыльях новостей или с армиями Революции и пронеслись по центральным районам Европы вплоть до далекого Кенигсберга.

Так формовщики немецкого ума и создатели немецкой литературы приветствовали Французскую революцию в первые три года ее существования. Господа масоны, мистические росикрусианцы, гордые иллюминаты приветствовали ее как рассвет золотого века, которого они так долго и страстно ждали. Крестьяне поднимали восстания против феодалов, «императорских рыцарей» и епископальных правителей Трира и Шпейера.1 Буржуазный Гамбург аплодировал революции как восстанию предпринимателей против высокомерных аристократов. Клопшток, старый поэт, проживавший в Гамбурге, читал свои стихи на празднике свободы и плакал от радости, читая свои строки. Ученые, журналисты, поэты и философы разразились хвалебными гимнами а капелла. Иоганн Фосс, переводчик Гомера, Иоганн фон Мюллер, историк, Фридрих фон Генц, дипломат широкого профиля, Фридрих Гёльдерлин, поэт, Фридрих Шлейермахер, теолог, философы от Канта до Гегеля — все они пели литании Революции. «Славно, — писал Георг Форстер (сопровождавший капитана Кука в кругосветном путешествии), — видеть, как философия созревает в мозгу и реализуется в государстве».2 Повсюду, даже в рядах королевской власти (как, например, принц Генрих, выживший брат Фридриха Великого), Германия в экстазе возносила хвалу революционной Франции. В этом экстазе немецкая литература, после столь долгой спячки от религиозных распрей, добавив Революцию к победам Фридриха, за тридцать лет (1770–1800) поднялась до такой энергичности, разнообразия и блеска, что могла соперничать со зрелыми литературами Англии и Франции. И это возрождение, поражающее своими темпами, сыграло свою роль в том, что Германия сбросила иго Франции и вступила в самый богатый политически, промышленно, научно, философски век в своей истории.

Конечно, это радостное настроение не продлилось долго. Последовали рассказы о нападении на Тюильри, о сентябрьской резне и терроре, о заключении и казни короля и королевы. Затем последовала французская оккупация немецких земель, растущие денежные и людские сборы для оплаты имперской защиты и военных расходов на распространение свободы. Год за годом немецкое рвение к Революции ослабевало, и один за другим ее защитники (за исключением Канта) превращались в разочарованных скептиков, а некоторые из них — в озлобленных противников.

II. ВЕЙМАР

Люди, составлявшие созвездие гениев при веймарском дворе, служили интеллектуальным якорем для ума немцев во время тревожного воздействия Революции и Наполеона. Сам герцог Карл Август представлял собой переменчивую смесь талантов и настроений. Он унаследовал герцогство в возрасте одного года, а стал его фактическим правителем в восемнадцать лет (1775). Общее образование он получил от воспитателя, а дальнейшее — от обязанностей управления, капризов любовницы, опасностей войны и охоты. Не последнюю роль в его обучении сыграл салон матери. Там он встречался с поэтами, генералами, учеными, философами, прорицателями и людьми дела, а также с некоторыми из самых культурных, но незрелых женщин Германии, которые приправляли мудрость предков остроумием и очарованием и считали потерянным тот день, который не был согрет сдержанным любовником. «А вот и женщины!» — сообщал Жан-Поль Рихтер. «Здесь все революционно смело; то, что женщина замужем, ничего не значит».3

В 1772 году герцогиня (сама являвшаяся образцом жизнерадостной добродетели) пригласила ученого, поэта и романиста Кристофа Виланда приехать и заняться воспитанием ее сыновей Карла Августа и Константина.*Он скромно и компетентно выполнял свои обязанности и оставался в Веймаре до самой смерти. Ему было пятьдесят шесть лет, когда произошла революция; он приветствовал ее, но (в «Космополитическом обращении» от октября 1789 года) попросил Национальное собрание Франции оградить его от самовластия:

Нация страдает от лихорадки свободы, которая заставляет парижан — самых политических людей в мире — жаждать крови аристократов….. Когда народ, рано или поздно, придет в себя, разве он не увидит, что его водят за нос 1200 мелких тиранов, вместо того чтобы управлять королем?…И все же вы не можете быть более глубоко убеждены, чем я, что ваша нация была неправа, терпя такое неправильное управление так долго; что лучшая форма правления — это разделение и равновесие исполнительной, законодательной и судебной власти; что каждый народ имеет неоспоримое право на столько свободы, сколько может сосуществовать с порядком; и что каждый должен облагаться налогом пропорционально своему доходу».4

В 1791 году он писал, что никогда не ожидал, что его мечта о политической справедливости будет так близка к осуществлению, как в лице Людовика XVI.5 Казнь короля в январе 1792 года настроила его против Революции; Террор вызвал у него тошноту. Позже в том же году он опубликовал «Слова в сезон», в которых сделал несколько скромных выводов: «Нужно продолжать проповедовать, пока люди не прислушаются, что человечество может стать счастливее, только став более разумным и более нравственным… Реформы должны начинаться не с конституций, а с человека. Условия счастья находятся в наших собственных руках».6

Иоганн Готфрид фон Гердер — последний из веймарской четверки, поселившийся там, и первый, кто умер, — поддерживал революцию до гильотины королевы; после этого он отрекся от нее как от жестокого абордажа гуманных идеалов. В последние годы жизни он вновь обрел надежду; несмотря на dementia praecox, Революция, по его мнению, ознаменовала собой прогресс, уступающий лишь Реформации в истории современной Европы; она положит конец феодальной собственности на тела, как Реформация положила конец папской власти над умами; теперь люди будут меньше зависеть от рождения и звания; способности, где бы они ни родились, будут свободно развиваться и творить. Однако это продвижение дорого обойдется Европе, и Гердер был рад, что эксперимент был проведен во Франции, а не в его любимой Германии, где люди не так быстро сгорают в огне, но где спокойный труд и терпеливая ученость направляют рост молодежи мягким, но устойчивым и распространяющимся светом.

Фридрих Шиллер — душа романтиков, которую бережно хранит классическая тройка, — приехал в Веймар (1795) после увлекательных занятий драматургией, поэзией, историей и философией. Романтически одаренный, болезненно чувствительный, он мало что любил в Вюртемберге своей юности. В ответ на угнетение он поклонился Руссо и написал революционную пьесу. Карл Моор, герой романа Die Räuber (1781), обличал эксплуатацию человека человеком с пылкостью, не оставлявшей Марксу ничего, кроме учености. Еще более революционной была третья пьеса Шиллера «Кабал и любовь» (1784); она разоблачала коррупцию, расточительность и яростное владение незаслуженными привилегиями и восхваляла устойчивую, терпеливую и продуктивную жизнь немецкой буржуазии. В лучшей из своих предреволюционных драм, «Дон Карлос» (1787), Шиллер, которому уже исполнилось двадцать восемь лет, апеллировал не столько к гневу бедняков, сколько к потенциальной властной знати; он вложил в уста маркиза Позы строки, призывающие Филиппа II стать «отцом своего народа», «пусть счастье льется из вашего рога изобилия», «пусть разум человека созреет в вашей огромной империи, чтобы стать, среди тысячи королей, действительно королем».7

Переходя от юности к среднему возрасту, Шиллер естественным образом перешел от радикализма к либерализму. Он открыл для себя Древнюю Грецию и проникся ее драматургией. Он читал Канта, и философия притупила его поэзию. В 1787 году он посетил Веймар, был взволнован его женщинами и успокоен Виландом и Гердером. (В 1788 году он опубликовал «Историю восстания Объединенных Нидерландов» (Geschichte des Abfalls der Vereinigten Niederlande) и проверил свою философию историей. В 1789 году, по рекомендации Гете герцогу Саксен-Веймарскому, Шиллер был назначен профессором истории в Йене. В октябре того же года он писал другу: «Писать для одного народа — это ничтожный идеал; а для философа такой барьер невыносим….. Историк может писать для какой-либо нации только в той мере, в какой она является существенным элементом прогресса цивилизации».8

Когда весть о революции достигла Йены, Шиллер обнаружил, что его доходы и взгляды, общественное признание и терпимое отношение к окружающему миру распространяются на средний возраст. Его переписка с Гете, разделенная двенадцатью милями пространства и десятью годами возраста, помогла поэту в Гете пережить прозу администрации и предостережения процветания, а Шиллеру — понять, что человеческая природа слишком мало изменилась за всю историю, чтобы политические революции были выгодны беднякам. Он сочувствовал королю и королеве, захваченным в Версале в 1789 году, арестованным в Варенне в 1791 году и выселенным из своего тюремного дворца в 1792 году. Вскоре после этого революционный конвент единогласно присвоил «сеньору Жилю» звание французского горожанина. Неделю спустя сентябрьская резня объявила о суверенитете вооруженной толпы; в декабре Людовик XVI был отдан под суд. Шиллер начал писать памфлет в его защиту; прежде чем он успел его закончить, король был гильотинирован.

Гете улыбался превратностям политической веры своего друга, но сам он был далек от уверенности своей юности. В 1775 году, в возрасте двадцати шести лет, он успел вдоволь нагуляться с женщинами — сладкими и кислыми, прежде чем получил приглашение покинуть Франкфурт и поселиться в Веймаре в качестве ординарного поэта и товарища герцога Карла Августа по обоим видам венериных дел. В течение следующих двенадцати лет он впитывал экономические и политические реалии и стремительно развивался; романтик, автор романа «Лейденские молодые вертеры» (1774), исчез в тайном советнике, который видел, как в 1792 году в Вальми сформировалась новая эпоха в европейской истории. Беспорядочное ухудшение революции в тот год привело его к выводу, что медленные реформы под руководством «просвещенных деспотов», тронутых философией, и под руководством местных правителей с образованием и доброй волей, таких как его собственный герцог Веймарский, будут стоить народу меньше, чем внезапный переворот, при котором шаткие основы и привычки социального порядка могут рухнуть в десятилетие страстей и насилия. В одной из его венецианских эпиграмм это опасение было выражено еще в 1790 году:

Пусть наши правители вовремя обратят внимание на несчастье Франции;

Но, люди с небольшим образованием, вы должны быть еще более осторожны.

Великие люди идут на гибель, но кто дает людям защиту

Когда грубая толпа станет тираном над всеми нами?

Он аплодировал, когда Наполеон покончил с хаосом революции, захватив власть и установив конституцию, которая позволяла народу время от времени проводить плебисцит, не слишком мешая решительному и компетентному правительству. Его признательность корсиканцу не уменьшилась после лестного приема, оказанного ему Наполеоном в Эрфурте в 1807 году, и отчет об этой беседе во многом способствовал тому, что поэт-советник приобрел международную репутацию.

Под его развивающейся классической устойчивостью суждений и вкуса сохранялись некоторые романтические трепеты. Фауст, часть I (1808) — это история любви, а также средневековая «мораль»; а «Избирательное сродство» (1809), казалось, оправдывает растущий крик нового поколения о необходимости спариваться по взаимному влечению, а не по родительскому финансированию или юридическим узам. Советник, ставший философом, продолжал трепетать перед молодыми женщинами и после достижения трехсот десяти лет. Но изучение античного искусства в Италии, развивающийся интерес к науке, чтение Спинозы и уменьшающаяся физическая сила способствовали неторопливости суждений и широте взглядов. Эта перемена ярко проявилась в его автобиографии (1811), которая смотрит на своего героя с удивительной объективностью. Романтическая Германия, возбужденная эмоциональными Вакенродером и Новалисом, свободолюбивым Шлегелем, безумным Гёльдерлином и милосердным самоубийцей Клейстом, представила его растущую критику Французской революции, и едва ли он заметил, что поносит и правящий класс. Во время освободительной войны Германии ему было трудно ненавидеть Наполеона и французов. Он объяснял это Эккерману:

Как могу я, для которого важны только культура и варварство, ненавидеть народ, который является одним из самых культурных на земле и которому я обязан столь значительной частью своего собственного имущества? Существует стадия, когда национальная ненависть полностью исчезает, когда человек в определенной степени возвышается над народами и переживает беды и несчастья соседнего народа, как свои собственные.9

Его поколение в Германии так и не простило его и редко читало. Оно ставило Шиллера выше него,10 и предпочитало Коцебу любому из них.11 Пьесы Гете редко ставились в Веймаре, а его издатели сожалели о плохой продаже его собрания сочинений. Тем не менее англичанин лорд Байрон в 1820 году посвятил ему Марино Фальтеро как «безусловно, первому литературному персонажу, который существовал в Европе со времен смерти Вольтера».12 Он не мог вынести чтения Канта, но был мудрейшим человеком своего времени.

III. ЛИТЕРАТУРНАЯ СЦЕНА

Германия была занята, как никогда, написанием, печатанием и изданием газет, периодических изданий, книг. В 1796 году Алоис Зенефельдер в Мюнхене, нацарапав на камне список белья своей матери, наткнулся на процесс, позже названный литографией; ему пришло в голову, что слова и картинки различных цветов можно выгравировать или выбить (в обратной последовательности, как в зеркале) на гладком камне или металлической пластине, с которой можно печатать бесчисленные копии. Так возник океан гравюр от Гойи и Хиросиге до Карриера и Айвза и Пикассо.

Газет было много, они были маленькими, партизанскими и цензурированными. Allgemeine Zeitung, основанная в Тюбингене в 1798 году, переехала в Штутгарт, затем в Ульм, потом в Аугсбург, затем в Мюнхен, чтобы спастись от местной полиции. Кёльниш цайтунг», основанная в 1804 году, имела более спокойную карьеру, будучи патриотически-католической, а затем наполеоновской. В Берлине, Вене, Лейпциге, Франкфурте, Нюрнберге журналы выходили еще со времен революции и продолжают выходить по сей день. Периодические издания были многочисленны. Мы уже отмечали одно из лучших — «Всеобщая музыкальная газета», издававшаяся в Лейпциге фирмой Брейткопф и Хертель от одной революции до другой, с 1795 по 1849 год. Самым блестящим был «Атенеум», основанный братьями Шлегель в 1798 году. Издательства были многочисленны. Ежегодная выставка их продукции сделала Лейпцигскую книжную ярмарку литературным событием года.

Особый класс писателей, условно называемых публицистами, завоевал широкое влияние благодаря энергичному, пристрастному, но хорошо информированному обсуждению основных вопросов эпохи. Фридрих фон Гентц (1764–1832) приветствовал падение Бастилии, но остыл, встретившись со скептическим умом Вильгельма фон Гумбольдта, прочитав и переведя «Размышления о Французской революции» Берка. Поднявшись на прусской государственной службе до советника военного министерства, он возглавил литературную кампанию против таких идей, как права человека, свобода и равенство, суверенитет народа и свобода печати. Его не успокоило укрощение Наполеоном революции. Он нападал на Наполеона как на милитариста, чьи завоевания разрушали тот баланс сил, от которого, по мнению большинства дипломатов, зависели мир, порядок и здравомыслие в Европе. Он стал самым красноречивым из тех, кто призывал короля Пруссии возглавить крестовый поход против Наполеона, а когда Фридрих Вильгельм III заколебался, Гентц перешел на службу Австрии (1802). После того как Наполеон разгромил австрийцев при Аустерлице, Гентц укрылся в Богемии, но в 1809 году он снова был в Вене, пропагандируя новую войну с Наполеоном. Он служил секретарем и помощником Меттерниха на Венском конгрессе и поддерживал его в послевоенной дипломатии, направленной на подавление любого либерального развития. Он дожил, старый и больной, до восстаний 1830 года и умер, убежденный, что хорошо послужил интересам человечества.

Йозеф фон Гёррес был более чувствительным духом, наполовину итальянцем, сплошные эмоции, вряд ли подходящие для грубой арены, переполненной гладиаторами пера. Урожденный католик, он оставил церковь, чтобы поддержать революцию. Он помог французам завоевать левый берег Рейна и приветствовал преобразование Наполеоном Священной Римской империи в Рейнский союз. Он приветствовал французскую оккупацию Рима с возгласом «Рим свободен». Но высокомерие французских войск, поборы французских администраторов вызвали негодование молодого революционера. В 1798 году он основал хрупкий журнал «Красный лист» («Das rothes Blatt») как голос республиканца, любящего революцию, но не доверяющего французам. В захвате Наполеоном правительства Франции он видел конец Революции, а в самом Наполеоне — опасную жажду власти. Он женился и ушел в отпуск от политики. Когда Германия поднялась на освободительную войну, Гёррес присоединился к кампании, издавая газету Rheinische Merkur, но когда после устранения Наполеона победители навязали политическую реакцию везде, где только могли, Гёррес напал на них так энергично, что ему пришлось укрыться в Швейцарии, где он жил в крайней бедности. Все другие источники света не помогли ему, и он с печальным раскаянием вернулся к католической церкви (1824). Людвиг I Баварский вывел его из нищеты, назначив профессором истории в Мюнхене. Там, написав четырехтомную «Христианскую мистику» (1836–42), он утешал свои дни фантазийной ученостью, а ночи омрачал сатанинскими видениями. Через тридцать четыре года после его смерти было создано (1876) Общество Гёрреса для продолжения его исследований в области истории христианской церкви.

В прозаической литературе господствовали романтики, но один писатель ускользнул от них и остался неопределенным и уникальным. Жан Поль Рихтер начал жизнь в Байройте в 1763 году. Свое христианское имя он получил от деда, Иоганна Пауля Куна; до 1793 года он был просто Гансом. Его отец был школьным учителем и органистом, который стал пастором церкви в Йодице на реке Заале. Там Ганс провел свои первые тринадцать лет в счастье, от которого так и не смог оправиться; это простое сельское место определяло его настроение через все экономические заботы и теологические бури. Когда семья переехала в Шварценбах, на той же тихой реке, он пользовался библиотекой соседнего священника, который признавал возможности мальчика, но не его сомнения. Там умер отец Рихтера (1779), оставив многочисленный выводок на скудном пайке. В двадцать лет Ганс поступил в теологическую школу в Лейпциге; но чтение ослабило его веру; вскоре он оставил учебу и стал заложником судьбы, взяв на себя обязательство жить своим пером. В 1783 году, в возрасте двадцати лет, он добился публикации, а затем снова не публиковался до 1789 года, в обоих случаях с маркой сатиры, которая приправляла сочувствие едким остроумием. В 1793 году он выпустил Die unsichtbare Loge («Невидимая ложа») под псевдонимом «Жан Поль», взятым из-за любви к Руссо. Книга понравилась небольшой аудитории, которая увеличилась благодаря его сентиментальному роману «Гесперус» (1795). Шарлотта фон Кальб, подруга Шиллера, пригласила восходящего автора в Веймар и была так довольна им, что стала его любовницей.13 Там он начал свой четырехтомный роман «Титан» (1800–03), настоящим героем которого стала Французская революция.

Он страстно защищал его в годы становления, но обвинял Марата в том, что тот развратил его, превратив в правление толпы, и превозносил Шарлотту Кордей как еще одну Жанну д'Арк. Он приветствовал захват власти Наполеоном как необходимое восстановление порядка; он не мог не восхищаться этим тридцатилетним юношей, у которого не было ничего, кроме железной воли и лазерных глаз, с помощью которых он мог бы сбить высоту своих подчиненных. Восемь лет спустя Рихтер был вполне готов видеть всю Европу объединенной этим человеком, который мог держать в уме и руке целый континент и издавать законы для Франции из Берлина и Москвы. Но в душе Жан Поль оставался республиканцем, видя в каждой военной победе зерно новой войны. Он жалел призванных в армию молодых людей и скорбящие семьи, и утверждал, что «только народ должен принимать решение о войне, так как только он срывает ее горькие плоды». Один из самых острых своих уколов он направил на правителей, продававших свои войска иностранным владыкам. Он требовал свободы от цензуры, поскольку некая сила, не принадлежащая правительству, должна иметь возможность разоблачать недостатки этого правительства и исследовать возможности прогресса.14

В 1801 году, в возрасте тридцати восьми лет, Жан Поль взял жену, а в 1804 году поселился в Байройте. После нескольких жизненных экспериментов он написал книгу о воспитании «Левана», одну из классических работ по либертарной педагогике. Он выпустил целый поток романов и эссе, некоторые из которых были с восхищением переведены Карлайлом. Его смесь реалистической сатиры и романтических чувств завоевала ему большую читательскую аудиторию, чем Гете или Шиллеру. Он умер в 1825 году, оставив незаконченным эссе о бессмертии души; пришло его время исследовать этот вопрос из первых рук. Его репутация одного из выдающихся немецких писателей продержалась в Европе до середины XIX века, а после смерти перекочевала в Америку, где Лонгфелло был одним из его почитателей. Сегодня его почти никто не читает, даже в Германии, но почти каждый немец помнит его знаменитую эпиграмму, которая направлена валом на немецкую философию и подводит итог эпохе Наполеона более кратко, чем эта книга: «Провидение дало англичанам морскую империю, французам — сухопутную, а немцам — воздушную».15

Еще два писателя-фантаста завоевали широкую аудиторию. Эрнст Теодор Вильгельм Гофман (1776–1822), который в 1813 году в экстазе от Моцарта сменил «Вильгельм» на «Амадей», был одним из самых необычных и разносторонних немцев: он писал картины, сочинял и дирижировал музыкой, поставил оперу «Ундина», занимался юридической практикой и писал таинственные и романтические истории, которые вдохновили Жака Оффенбаха на «Сказки Гофмана» (1881). Уникальным в жизни, если не в письмах, был Адельберт фон Шамиссо (1781–1838). Он родился во французском дворянском роду, бежал от революции, получил образование в Германии, поступил на службу в прусский полк и участвовал в битве под Йеной. В 1813 году, преследуемый отсутствием родины и разделенной лояльностью в Освободительной войне, он написал в виде аллегории «Чудесную историю Петера Шлемиля» — причудливую историю человека, который продал свою тень сатане. Как ботаник с солидной репутацией он сопровождал научное кругосветное путешествие Отто фон Котцебуэ (1815–18); свои открытия он записал в некогда знаменитом «Путешествии по миру» (Reise um die Welt). Оставшуюся часть жизни он посвятил работе в качестве куратора Берлинского ботанического сада и написанию романтической поэзии. Генрих Гейне высоко оценил его стихи, а Роберт Шуман положил на музыку цикл стихов Шамиссо «Frauenliebe und-leben».

Поэты были многочисленны, многие из них до сих пор почитаются немецким народом, но одаривают свои слова музыкой и чувствами, которые трудно передать другому языку, земле или времени. Среди них был Фридрих Гёльдерлин (1770–1843), чья поэтическая чувствительность оказалась слишком острой для его здравомыслия. Отправленный в Тюбинген учиться на священника, он завязал крепкую дружбу с Георгом Гегелем, который в то время сомневался в христианстве. Новости о Французской революции пробудили в юноше видение человеческого счастья. Он читал Руссо, сочинил «Гимн свободе», и в 1792 году, над вершиной умирающего века, ему показалось, что он видит чудесный рассвет справедливости и благородства. Когда началась война, он написал сестре: «Молись за французов, поборников прав человека». Когда революция захлебнулась в крови, он отчаянно цеплялся за свою мечту:

Я люблю человеческую расу — конечно, не ту развращенную, подневольную, праздную расу, которую мы слишком часто встречаем. Я люблю великие, прекрасные возможности, даже в развращенном народе. Я люблю расу грядущих веков….. Мы живем в такое время, когда все работает на улучшение. Эти семена просвещения, эти безмолвные желания и стремления к образованию расы… принесут славные плоды. Такова священная цель моих желаний и моей деятельности — посеять семена, которые созреют в другом поколении».16

Прошлое тоже позволяло мечтать. Как и его современник Китс, он влюбился в героев и божеств классической Греции и начал прозаический эпос «Гиперион» о греческом революционере. Он отправился в Йену, учился у Фихте, научился почитать Канта и встретился с богами Веймара, когда они тоже эллинизировались. Шиллер добился для него должности воспитателя сына Шарлотты фон Кальб. В 1796 году он нашел более богатое место воспитателя в доме банкира Й. Ф. Готхарда во Франкфурте-на-Майне. Он влюбился в жену банкира, которая так оценила его стихи, что он был уволен и вынужден покинуть город. Экстаз и изгнание привели к некоторому психическому расстройству, но в это время (1799) он написал фрагмент «Тод Эмпедокла», который входит в число шедевров немецкого стиха. В течение нескольких лет он скитался из города в город в поисках хлеба и тем. Он попросил Шиллера рекомендовать его на должность лектора по греческой литературе, но Шиллер счел его слишком неустойчивым для профессорской кафедры. Занимаясь репетиторством в Бордо, Гёльдерлин получил известие о смерти мадам Готтард. Он оставил работу и пешком отправился через всю Францию в Германию, где друзья, видя, что его психическое расстройство не поддается лечению, взяли его под опеку (1802). Он прожил до 1843 года, его стихи были давно забыты даже им самим. К ним вернулись в 1890 году; Райнер Мария Рильке и Стефан Георге прославили его, и теперь знатоки ставят его лишь ниже Гете и Шиллера.

Многие другие пели. Карл Теодор Кёрнер (1791–1813), сын христианина Готфрида Кёрнера, который был так полезен Шиллеру,17 бросился с пером и шпагой в освободительную войну от Наполеона, возбудил немцев своим призывом к оружию и погиб в бою 26 августа 1813 года. Эрнст Мориц Арндт (1769–1860) за свои девяносто один год пережил три революции. Он добился отмены феодализма в Померании, реалистично описав его в книге Versuche einer Geschichte («Очерки истории», 1803); а в книге Die Geist der Zeit (1806) он так мощно выступил против Наполеона, что был вынужден укрыться в Швеции от победителя Йены. В 1812 году он был вызван Штейном в Петербург, чтобы помочь русскому народу отбросить французских захватчиков. После 1815 года в Пруссии он пытался противостоять консервативной реакции и был ненадолго заключен в тюрьму. В 1848 году он был избран в национальное собрание во Франкфурте. Когда и эта революция угасла, он обратил свою музу к набожности терминала. — Йозеф фон Эйхендорф (1788–1857), католический дворянин, написал простые стихи, которые до сих пор могут нас тронуть, например «Auf meines Kindes Tod» («На смерть моего ребенка»); здесь даже чужеземный скептик может почувствовать музыку, разделить чувство и позавидовать надежде:

Von fern die Uhren schlagen,

Es is schon tiefe Nacht,

Die Lampe breunt so düster,

Dein Bettlein ist gemacht.

Die Winde nur noch gehen

Wehklagend um das Haus

Wir sitzen einsam drinne,

Und lauscben oft hinaus.

Es ist als müsstest leise

Du klopfen an die Tur,

Du hätt dich nur verirret,

Und kämst nun müd zurück.

Мы вооружаемся, вооружаемся, Торен!

Wir irren ja im Graus

Des Dunkels noch verloren —

Du fändst dich langst nach Haus.

Вдали бьют часы;

так скоро глубокая ночь;

так тускло горит лампа;

твоя маленькая постель застелена.

Только ветры все еще

гуляют по дому;

Мы сидим в одиночестве

и часто прислушиваемся.

Как будто бы вы легкомысленно пытались

постучать в дверь,

Как будто бы вы просто сбились с пути

и теперь устало возвращаетесь.

Мы, бедные, бедные простаки!

Мы блуждаем, да, в страхе перед

тьмой, все еще заброшенной —

Вы давно нашли свой дом.

IV. РОМАНТИЧЕСКИЙ ЭКСТАЗ

Самыми яркими писателями этого немецкого расцвета были те, кто поразил свое время криками об освобождении инстинкта от разума, чувства от интеллекта, молодости от возраста, личности от семьи и государства. Сегодня их мало кто читает, но в своем поколении они были языками пламени, поджигающими сухие, как пыль, философии и социальные узы, заключающие расширяющееся «я» в рамки привычек и обычаев, табу, приказов и законов.

Источником бунта было естественное негодование, с которым любой жизнелюбивый подросток относится к ограничениям, налагаемым родителями, братьями, сестрами, учителями, проповедниками, полицейскими, грамматиками, логиками, моралистами. Разве не доказал нынешний философ Фихте, что основной реальностью для каждого из нас является его индивидуальное сознательное «я»? Если это так, то вселенная не имеет для каждого из нас иного смысла, кроме как в ее воздействии на него самого, и каждый из нас может справедливо судить любую традицию, запрет, закон или вероучение и требовать от него объяснений, почему ему следует повиноваться. Можно с ужасом подчиниться заповедям, изданным и поддерживаемым Богом или богочеловеком, облаченным в божественность; но что стало с Богом теперь, когда Дидро, д'Алембер, Гельвеций, д'Ольбах, Ла Меттри свели его к безличным законам вселенной?

К гордому и освобождающему Просвещению добавилась Революция. Классовые разделения таяли; лорды, которые когда-то давали законы и требовали повиновения, теперь суетливо бежали, не оставляя ни барьеров между классами, ни традиций для подкрепления законов; теперь каждый человек был волен бороться за любое место или власть, рискуя попасть на гильотину; карьера была открыта для таланта, для когтей. Никогда прежде, за всю известную историю цивилизации, человек не был так свободен в выборе профессии, предприятия, партнера, религии, правительства, морального кодекса. Если не существует ничего, кроме отдельных личностей, то что такое государство, армия, церковь, университет, как не заговор привилегированных личностей, чтобы запугивать и контролировать, формировать и деформировать, править и облагать налогами, собирать на убой остальных, подвергшихся индоктринации? Редко какой гений может реализоваться при таких ограничениях. И все же разве один гений не стоит дюжины педагогов, генералов, понтификов, королей или сотни толп?

Однако в новой вольнице, среди освобожденных душ, нашлось немало чувствительных духов, которые чувствовали, что разум назначил слишком высокую цену за освобождение. Именно «разум» напал на старую религию с ее святыми легендами, благоухающими церемониями и трогательной музыкой, с ее Мадонной-посредницей и Христом-спасителем; именно «разум» заменил это возвышенное видение мрачной процессией масс материи, бесцельно движущихся к гибели; именно «разум» заменил картину мужчин и женщин, живущих в ежедневном контакте с божеством, видом мужских и женских масс материи, ежедневно приближающихся, автоматически, глупо, к мучительной, унизительной и вечной смерти. Воображение имеет свои права, хотя и не подтвержденные силлогизмами; и мы можем с большей готовностью и справедливостью думать о себе как о душах, господствующих над материей, чем как о машинах, управляющих душами. Чувство имеет свои права и проникает глубже, чем интеллект; бедный блуждающий, удивляющийся Жан-Жак, возможно, чувствовал более мудро, чем думал блестящий Бес из Ферни.

Германия знала и слышала и Руссо, и Вольтера, и выбирала Руссо. Она прочитала и прочувствовала «Эмиля» и «Элоизу» и предпочла их «Философскому словарю» и «Кандиду». Вслед за Лессингом он ставил романтического Шекспира выше классического Расина; он охотнее принимал Клариссу Харлоу, Тристрама Шэнди и «Оссиана» Макферсона, чем философов и салонных писателей Франции. Она отвергла правила, которые Буало установил как законы классического стиля. Его возмущал акцент на ясности и умеренности; они не сочетались с энтузиазмом и тягой к Востоку и бесконечному.

Немецкий романтизм уважал истину, если ее удавалось найти, но с подозрением относился к «научной истине», омрачающей лицо жизни. Он хранил в своей памяти мифы, басни и сказки, которые Клеменс Брентано (1778–1842) и Ахим фон Арним (1781–1831) собирали в книгу «Вундергорн» (1805–08), а братья Гримм (Якоб, 1785–1863, и Вильгельм, 1786–1859) — в «Детский и домашний роман» (1812); эти отголоски детства народа и отдельного человека были частью души доброго немца, возможно, его «подсознательным» «я».

Если бы это наследие воображения вело за пределы Революции к средневековому католицизму, дух романтики последовал бы за ним к старым мшистым соборам, к беспрекословной вере и веселым ремесленникам, которые их воздвигли; к молитвам, песнопениям, колоколам и процессиям, которые ежедневно привносили божество в человеческую жизнь, а усталого индивидуалиста спокойно объединяли с группой; к святым, чьи жизни составили священную эпопею христианского календаря; к Деве Марии, освятившей мудрую невинность девы и преданность матроны семье, нации и роду. Все это, конечно, было восторженным смешением средневековых верований и ужасов, охоты на еретиков и преследуемых душ; но оно привело многих немецких романтиков к пику их пылкости, а некоторых из них, в изнеможении и покаянии, к подножию алтаря и в теплые объятия Матери-Церкви.

V. ГОЛОСА ЧУВСТВ

Немецкий романтизм затронул почти все сферы жизни нации: музыку в лице Бетховена, Вебера и Феликса Мендельсона; роман в лице Гофмана и Тика; философию в лице Фихте и Шеллинга; религию в лице Шлейермахера и сотни таких обращений, как у Фридриха Шлегеля и Доротеи Мендельсон. Пять мужчин возглавили это движение в немецкой литературе; и мы должны вместе с ними помянуть женщин-романтиков, которые увлекли или разделили их в любви, свободной или связанной, и в интеллектуальном общении, которое потрясло скромных матрон от одного Франкфурта до Одера.

У истоков движения стоял Вильгельм Генрих Вакенродер (1773–98), хрупкий и застенчивый, не согласный с реальностью и разумом, утешающийся религией, счастливый искусством. В силе замысла и исполнения художника он видел почти божественную способность к творчеству. Свою новую религию он изложил в хвалебных эссе о Леонардо, Рафаэле, Микеланджело, Дюрере… В Геттингенском и Эрлангенском университетах он нашел поддержку у Людвига Тика; этот восторженный сокурсник предложил веселое название для трудов своего друга: Herzensergiessungen eines kunstliebenden Klosterbruders («Сердечные излияния брата-христианина, любящего искусство»). Названная так, она нашла издателя в 1797 году. Вакенродер высмеивал рационализм Лессинга и классицизм Винкельмана почти в той же мере, что и непроницаемость души немецкого буржуа для художественной экзальтации, и призывал вернуть средневековое братство художника и рабочего под общим названием ремесленник. Тиф оборвал жизнь Вакенродера в возрасте двадцати четырех лет.

Его друг Тик (1773–1853) на протяжении восьмидесяти лет играл в рискованную игру: чувство против разума, воображение против реальности. Вместе с Вакенродером он изучал елизаветинскую драму и средневековое искусство, радовался падению Бастилии. В отличие от Вакенродера, он обладал чувством юмора и склонностью к игре; он считал, что жизнь — это игра, в которую играют боги с королями и королевами, епископами и рыцарями, замками и соборами и скромными пешками. Вернувшись в родной Берлин после окончания университета, он опубликовал в 1795–96 годах трехтомный роман «История герна Уильяма Ловелла», написанный в форме ричардсоновского письма и описывающий в чувственных деталях сексуальные и интеллектуальные странствия молодого человека, который опустошил христианскую этику вместе с христианской теологией и пришел к выводу из фихтеанской эпистемологии, что если «я» — единственная непосредственно познаваемая нами реальность, то оно должно быть повелителем нравов и доктором законов:

Все вещи существуют только потому, что я их думаю; добродетель существует только потому, что я ее думаю….. По правде говоря, похоть — это великий секрет нашего существования. Поэзия, искусство, даже религия — это замаскированная похоть. Произведения скульптора, фигуры поэта, картины, перед которыми преклоняют колени благочестивые люди, — все это не что иное, как введение в чувственное наслаждение…..

Мне жаль глупцов, которые вечно твердят о порочности наших чувств. Слепые несчастные, они приносят жертвы бессильному божеству, чьи дары не могут удовлетворить человеческое сердце….. Нет, я посвятил себя служению высшему божеству, перед которым склоняется вся живая природа, которое объединяет в себе все чувства, которое есть восторг, любовь, все….. Только в объятиях Луизы я познал, что такое любовь; воспоминания об Амелии представляются мне теперь в тусклом, туманном отдалении.18

Здесь, за восемьдесят пять лет до выхода романа «Братья Карамазовы» (1880), Иван Карамазов дает роковое предвидение того аморального века, который ему предстояло пройти: «Если Бога нет, то все дозволено». Однако перед своим концом Ловелл возвращается к религии: «Самый безрассудный вольнодумец, — объясняет он, — в конце концов становится богомольцем».19 В данном случае как раз вовремя, поскольку вскоре после этого признания Ловелла убивают на дуэли.

Эта книга была хвастовством юноши, освобожденного еще до достижения разумного возраста. В 1797 году он опубликовал рассказ «Белокурый Экхерт», который вызвал восхищение братьев Шлегель. По их приглашению он переехал в Йену, ставшую цитаделью романтизма; однако в 1801 году Тик покинул город и поселился в имении своего друга во Франкфурте-на-Одере. Некоторое время он посвятил переводу елизаветинских пьес, затем редактировал, снабжая блестящей критикой, произведения своих современников Новалиса и Клейста. Следуя по стопам Лессинга, он в течение семнадцати лет (1825–42) занимал позорную должность драматурга — драматического критика и менеджера — в Дрезденском театре; его откровенные эссе принесли ему не только врагов, но и национальную известность, уступающую в области литературной критики только Гете и Августу фон Шлегелю. В 1842 году король Фридрих Вильгельм IV (который никогда не слышал о Ловелле) пригласил его в Берлин; Тик (давно переживший Ловелла) принял приглашение и провел оставшиеся годы в качестве столпа литературы в столице Пруссии.

Новалису (1772–1801) было отпущено не так много лет, чтобы оправиться от идей своей юности. Для литературы у него было неопределенное преимущество знатного происхождения: его отец, директор соляных заводов в Саксонии, приходился двоюродным братом принцу Карлу фон Харденбергу, члену прусского министерства. Настоящее имя поэта — фрайхерр Георг Фридрих Филипп фон Харденберг; он использовал псевдоним «Новалис», но на самом деле так звали его предков в XIII веке. Его семья принадлежала к гернхутской общине пиетистов; он придерживался их сильных религиозных взглядов, но к концу жизни стремился к примирению католицизма с протестантизмом как шагу к европейскому единству. На девятнадцатом году жизни он поступил в Йенский университет, завязал теплые дружеские отношения с Тиком, Шиллером и Фридрихом фон Шлегелем и, вероятно, прослушал несколько курсов Фихте, которые рассыпали искры от Йены до Веймара.

После года обучения в Виттенбергском университете он последовал за своим отцом и занялся бизнесом в Арнштадте в Тюрингии. В близлежащем Грюнингене он познакомился с Софи фон Кун, красота форм и характер которой настолько тронули его, что он попросил у ее родителей руки для брака. В 1795 году они с Софи были официально помолвлены, хотя ей было всего четырнадцать лет. Вскоре после этого она заболела неизлечимой болезнью печени. Две операции еще больше ослабили ее, и в 1797 году она умерла. Новалис так и не смог оправиться от этого Liebestod. Его самые известные стихи, шесть «Гимнов к ночи» (1800), были мрачными воспоминаниями о Софи. В 1798 году он обручился с Жюли фон Шарпантье, но и эта помолвка не увенчалась успехом; туберкулез вместе с горем поглотили поэта, и 25 марта 1801 года Новалис умер в возрасте двадцати восьми лет.

Он оставил после себя роман «Генрих фон Офтердинген» (1798–1800 гг.), в котором прозвучала тоска по религиозному миру. Когда-то он хвалил «Вильгельма Мейстера» Гете как реалистичное и в то же время благотворное описание развития человека; теперь он осуждал его как идеализацию прозаического приспособления к земным задачам. Герой его собственного романа был представлен как исторический персонаж, реальный автор «Нибелунгов», Галахад, посвятивший себя погоне за голубым цветком, символизирующим превращение смерти в отверстие для бесконечного понимания. «Я жажду увидеть именно голубой цветок, — говорит Генрих, — он постоянно присутствует в моем сознании, и я не могу представить себе и подумать ни о чем другом».20 Здесь, а также в некогда знаменитом эссе «Христианство в Европе» Новалис идеализировал Средневековье (вплоть до защиты инквизиции) как воплотившее в жизнь извечное стремление Европы — политическое единство под властью единой религиозной веры. По его мнению, церковь должна была мудро и правильно противостоять развитию материалистической науки и светской философии; с этой точки зрения Просвещение было трагической неудачей для европейской души. Когда смерть приблизилась к нему, Новалис отверг все земные цели и удовольствия и мечтал о грядущей жизни, в которой не будет ни болезней, ни горя, а любовь никогда не закончится.

VI. БРАТЬЯ ШЛЕГЕЛЬ

Август Вильгельм фон Шлегель (1767–1845) и Фридрих фон Шлегель (1772–1829) составили удивительное братство: разные по темпераменту и любви, расходящиеся в занятиях и вероисповедании, объединившиеся в конце концов в санскрите и филологии. Родившись в Ганновере в семье протестантского пастора, они в зрелом возрасте стали теологами, а в двадцать лет — еретиками. В Геттингене Август Вильгельм был очарован лекциями и личностью Кристиана Хейна, переводчика Вергилия, и елизаветинскими преданиями Готфрида Бюргера, переводчика Шекспира и автора баллады «Ленора».21 В тот же университет через пять лет после брата поступил Фридрих фон Шлегель; он начал учиться на юридическом факультете, а затем перешел к литературе, искусству и философии. Он быстро созрел, присоединился к брату в Йене в 1796 году и вместе с ним основал «Атенеум», который в течение двух лет (1798–1800) был рупором и центром романтического движения в Германии. Новалис и Шлейермахер внесли свой вклад; пришел Тик; Фихте и Шеллинг добавили свои философские идеи; оживленный круг дополнили несколько талантливых романтически свободных женщин.

Фридрих фон Шлегель был интеллектуальным кардиостимулятором этой компании, хотя бы потому, что он быстрее других принимал и отбрасывал идеи. В 1799 году он выпустил роман «Люсинда», который стал красным флагом, ведущим атаку на устаревшие верования и проблемные табу. Теоретически это была (как и «Защита» Шелли) заявка на права поэзии как толкователя и проводника жизни. Насколько мудро, например, презрение поэта к погоне за богатством? «К чему это постоянное стремление и натиск без отдыха и покоя? Промышленность и полезность — ангелы смерти».22 Герой провозглашает также «божественное евангелие радости и любви», под которым он подразумевает радость любви без уз брака. Когда Фридрих попытался навестить своего брата, преподававшего в то время в Геттингене (1800), власти Ганновера направили ректору университета тревожное распоряжение: «Если брат профессора, Фридрих Шлегель, печально известный безнравственными наклонностями своих сочинений, приедет в Геттинген с целью остаться там на какое-либо время, это не должно быть разрешено; вы будете так добры, что сообщите ему, что он должен покинуть город».23

Женщиной, которая послужила Шлегелю вдохновением для Люсинды, была Каролина Михаэлис. Она родилась в 1763 году, вышла замуж за профессора университета (1784), стала с ним несчастлива, освободилась после его смерти и несколько лет наслаждалась удовольствиями вдовы, прославленной как умом, так и красотой. Август фон Шлегель, будучи студентом в Геттингене, влюбился в нее и предложил выйти замуж. Она отказала ему, будучи на четыре года младше его. Когда он уехал репетиторствовать в Амстердам (1791), она пустилась в ряд приключений, в одном из которых она была удивлена материнством. Она присоединилась к революционной группе в Майнце, была арестована, освобождена родителями и отправилась рожать в Лейпциг. Там появился Август фон Шлегель, снова сделал предложение, женился на ней (1796), усыновил ребенка и уехал с ними в Йену.

Там ее образованность, живость и умная беседа сделали ее любимой хозяйкой либералов. Вильгельм фон Гумбольдт назвал ее самой умной женщиной, которую он когда-либо знал.24 Гете и Гердер приезжали из Веймара, чтобы посидеть за ее столом и насладиться ее обществом.25 Фридрих фон Шлегель, который в то время жил со своим братом, в свою очередь влюбился в нее. Он сделал ее Люсиндой своего романа и возносил ей такие памфлеты, что его страсть захлебнулась в словах. Тем временем Август, чей пыл охладел до рыцарского, уехал читать лекции в Берлин (1801). Там он сблизился с Софи Бернгарди, которая развелась с мужем, чтобы жить со своей новой любовью. Вернувшись в Йену, Август обнаружил, что Каролина увлеклась Шеллингом, и дружелюбно согласился на развод. Каролина вышла замуж за Шеллинга (1804) и прожила с ним до своей смерти (1809). Шеллинг, хотя и женился вторично, чувствовал ее влияние на протяжении многих лет. «Даже если бы она не была для меня тем, чем она была, я должен был бы оплакивать человека, должен был бы сетовать, что этот образец интеллекта больше не существует, эта редкая женщина, которая к мужской силе души и острому интеллекту присоединила самое нежное, самое женское, любящее сердце».26

Не менее примечательной была Доротея фон Шлегель (1763–1839), урожденная Брендель Мендельсон. Чтобы угодить своему знаменитому отцу, она в 1783 году вышла замуж за банкира Симона Вейта. Она родила ему сына, Филиппа Вейта, который стал выдающимся художником в следующем поколении. Имея много денег, она потеряла к ним интерес, решилась на еще более неопределенную игру в философию и стала интеллектуальным светилом в салоне Рахили Варнхаген в Берлине. Там ее нашел Фридрих фон Шлегель и сразу же влюбился в нее, а она, обожавшая идеи, нашла его купающимся в них. Ему было тогда двадцать пять, ей — тридцать два, но непостоянный автор был пленен сложными чарами этой женщины, которой было тридцать лет и больше. Она не была поразительно красива, но она дала ему устойчивую оценку его ума, она могла с пониманием сопровождать его в его философских и филологических изысканиях, и она предложила ему преданность, которая пережила все ссоры до самой его смерти. Ее муж, чувствуя, что она потеряна для него, дал ей развод (1798). Она спокойно жила в незарегистрированном союзе со Шлегелем, сопровождала его в Париж в 1802 году, приняла крещение, была переименована в Доротею и стала законной женой Фридриха в 1804 году.

Брат Август к тому времени стал самым известным лектором на континенте и добился успехов с тем замечательным переводом Шекспира, который вскоре сделал великого елизаветинца почти таким же популярным в Германии, как и в Англии. Хотя Августа называют «основателем романтической школы в Германии».27 ему были присущи многие качества классического ума и характера: порядок, ясность, пропорциональность, умеренность и неуклонное движение к определенной цели. Его лекции «О драматической литературе», прочитанные в разных городах и в разные годы, превосходят все эти качества; а лекции о Шекспире изобилуют поучительными комментариями, иногда смело критикующими его любимого барда. Эти лекции, писал Уильям Хэзлитт в 1817 году, «дают, безусловно, лучший отчет о пьесах, который до сих пор появлялся….. Мы признаемся в некоторой ревности… что иностранный критик должен дать основания для веры, которую мы, англичане, питаем к Шекспиру».28

Мадам де Сталь, путешествуя по Германии в поисках материала для книги, уговорила Августа (1804) за двенадцать тысяч франков в год отправиться с ней в Коппет в качестве воспитателя ее детей и справочной энциклопедии для себя. Позже он путешествовал с ней по Италии, Франции и Австрии, вернулся с ней в Коппет и оставался с ней до 1811 года, когда швейцарские власти, повинуясь Наполеону, приказали ему покинуть Швейцарию. Он отправился в Вену и с удивлением обнаружил, что его брат читает там лекции о Средневековье как о золотой эпохе европейской веры и единства.

Вена была католической столицей Германии, а Фридрих и Доротея обратились в католичество в 1808 году. Много лет назад она сказала: «Эти изображения [святых] и католическая музыка так трогают меня, что я твердо решила, если стану христианкой, быть католичкой».29 Фридрих фон Шлегель приписывал свое обращение в католичество «выбору художника»; и во многих отношениях католицизм, столь гостеприимный к воображению, чувству и красоте, казался естественным союзником и воплощением романтических чувств. Рационалисты, пораженные таинственностью и униженные смертностью, устали от рассуждений. Индивидуалист, одинокий в своей незащищенности, обратился к церкви как к общинному приюту и утешительному дому. Так Фридрих фон Шлегель, умнейший из рассуждающих, самый пылкий из молодых индивидуалистов, самый безрассудный из бунтарей, обратился теперь, за спиной Вольтера, Лютера и Кальвина, к средневековой Европе и ее всемогущей Церкви. Он оплакивал замену вдохновляющих мифов опустошающей наукой и заявлял, что «глубочайшая потребность и недостаток всего современного искусства заключается в том, что у художников нет мифологии».30

Возможно, его уважение к мифологии расширилось благодаря его исследованиям литературы и мифов Древней Индии. Начатые в Париже в 1802 году, эти исследования увенчались научным и основополагающим трактатом Über die Sprache und Weisheit der Inder («О языке и мудрости индусов», 1808), который стал основой сравнительной филологии индоевропейских языков. Предположительно, Фридрих обсуждал этот аспект своей жизни, когда его брат ненадолго присоединился к нему в Вене 1811 года. Август, вспомнив о своей работе с Кристианом Хейном в области филологии, возобновил свой интерес к этой сфере; и совместный вклад братьев в изучение санскрита стал самым солидным и долговременным результатом их жизни.

Фридрих занял достойное место в культурной и политической жизни Вены. Он получил должность секретаря в австрийском правительстве и помог написать антинаполеоновский взрыв, который эрцгерцог Карл Людвиг издал в рамках кампании 1809 года. В 1810 и 1812 годах он прочитал в Вене выдающиеся лекции по европейской истории и литературе; в них он изложил свои теории литературной критики и учености, а также дал классический анализ романтизма. В 1820 году он стал редактором правого католического журнала Concordia; его отказ от убеждений, которые он так рьяно отстаивал в Йене, привел к длительному отчуждению от брата. Свой последний курс лекций он прочитал в Дрездене в 1828 году и умер там же в следующем году. Доротея бережно хранила память о нем и следовала ему в мыслях и делах до самого конца своей жизни в 1839 году.

Август пережил их обоих. В мае 1812 года он воссоединился с мадам де Сталь; он провел ее через Австрию и Россию в Санкт-Петербург, а затем отправился с ней в Стокгольм. Там, благодаря влиянию мадам, он был назначен секретарем Бернадота, кронпринца Швеции, и сопровождал его в кампании 1813 года против Наполеона. За свои заслуги он был облагодетельствован шведским правительством. В 1814 году он вернулся к мадам де Сталь в Коппет и оставался с ней до самой ее смерти. Затем, когда его замечательная преданность ей была исполнена, он принял должность профессора литературы в Боннском университете (1818). Он возобновил изучение санскрита, основал санскритскую типографию, отредактировал и опубликовал тексты «Бхагавад-гиты» и «Рамаяны» и в течение десяти лет работал над «Индийской библиотекой», или библиотекой индуистской литературы. Он умер в 1845 году, в возрасте семидесяти восьми лет, оставив после себя сокровища Шекспира, тщательно переведенные на немецкий язык, а также урожай литературных воспоминаний и идей, которые Кольридж мог почерпнуть на своем пути к немецкой философии. Это была хорошая жизнь.

ГЛАВА XXXII. Немецкая философия 1789–1815

Нашему подходу к идеалистической философии Канта и его последователей мешает нынешнее заимствование слова «идеал» для обозначения морального совершенства, а также наша привычка в век науки и промышленности думать о воспринимаемых вещах и редко о самом процессе восприятия. Противоположные взгляды соперничали в греческой философии, где Демокрит взял за точку отсчета атомы, а Платон — идеи. В современной философии Бэкон делал акцент на познании мира, Декарт начинал с мыслящего «я». Гоббс свел все к материи, Беркли — к разуму. Кант придал немецкой философии особый характер, утверждая, что ее главная задача — изучение процесса, посредством которого мы формируем идеи. Он признавал реальность внешних объектов, но настаивал на том, что мы никогда не можем знать, каковы они объективно, поскольку знаем их только в том виде, в каком они преобразованы органами и процессами восприятия в наши идеи. Философский «идеализм» — это теория, согласно которой мы не знаем ничего, кроме идей, и поэтому материя — это форма разума.*

I. ФИХТЕ: 762–1814

1. Радикал

Здесь, как часто бывает в истории литературы, человек оказался интереснее своих книг. Они страдают от эрозии, вызванной изменением моды на идеи и формы, но исследование души, пробирающейся через лабиринт жизни, — это живой урок философии, вечно движущаяся картина опыта, формирующего характер и преображающего мысль.

Иоганн Готлиб Фихте в свои пятьдесят два года собрал множество разнообразных впечатлений. Его отец был саксонским ленточным ткачом. Его мать молилась о том, чтобы ее мальчик стал пастором; он согласился, и после некоторого местного образования его отправили в Йену изучать теологию. Чем больше он учился, тем больше удивлялся и сомневался. Деревенский проповедник дал ему «Опровержение ошибок Спинозы»; Фихте был очарован этими ошибками,2 и решил, что не годится для пасторства. Тем не менее он окончил теологический факультет. Почти без гроша в кармане он отправился пешком из Йены в Цюрих, чтобы получить должность репетитора. Там он влюбился в Иоганну Марию Ран и был официально обручен с ней, но они договорились не жениться, пока он не станет совершеннолетним.

Он переехал в Лейпциг, занимался с репетиторами, прочитал «Критику чистого разума» Канта и был очарован. Он добрался до Кенигсберга и подарил Канту «Очерк критики всех откровений» (1792). Старый философ отказался от просьбы Фихте о займе, но помог ему найти издателя для трактата. Печатник не указал имя автора; когда критик приписал эссе Канту, Кант назвал автора и похвалил книгу; Фихте сразу же был принят в не совсем «безмятежное братство философов».3 С теологами у него дела обстояли не так хорошо, поскольку аргумент его трактата заключался в том, что, хотя откровение не доказывает существование Бога, мы должны приписывать Богу наш моральный кодекс, если хотим, чтобы он был принят и соблюдался человечеством.

По рекомендации Канта Фихте нашел доходную работу в качестве репетитора в Данциге. Его суженая теперь согласилась добавить свои сбережения к его доходам, и на этой основе они поженились в 1793 году. В этом же году он опубликовал анонимно два энергичных эссе. В «Восстановлении свободы мысли князьями Европы» он начал с восхваления некоторых просвещенных правителей и порицания князей, препятствовавших прогрессу человеческого разума; он также оплакивал волну репрессий, последовавшую за смертью Фридриха Великого. Реформа лучше революции, ибо революция может отбросить человека назад в варварство; и все же успешная революция может продвинуть человечество вперед за полвека настолько, насколько реформа могла бы сделать это за тысячу лет». Затем Фихте обратился к своим читателям — в то время, когда феодализм все еще был в силе на большей части территории Германии:

Ненавидьте не своих принцев, а самих себя. Один из источников ваших несчастий — преувеличенная оценка этих личностей, чей разум искажен изнуряющим воспитанием, потворством и суеверием….. Именно эти люди призывают подавлять свободу мысли….. Взывайте к своим князьям, что вы никогда не позволите, чтобы у вас отняли свободу мысли….

Темные века закончились…. когда от имени Бога вам было сказано, что вы — стада скота, поставленные на землю, чтобы таскать и носить, служить дюжине смертных на высоких постах и быть их собственностью. Вы не их собственность, даже не Божья собственность, а ваша собственная….. Теперь вы спросите принца, который хочет править вами: «По какому праву? Если он ответит: по наследству, вы спросите: как первый из вашего рода получил это право?… Князь получает всю свою власть от народа.4

Второй трактат «Эссе об исправлении общественного мнения о Французской революции» был еще более радикальным. Феодальные привилегии не должны быть наследственными; они существуют по согласию государства и могут быть прекращены по желанию государства. Точно так же и церковная собственность: она существует по разрешению и под защитой государства и может быть национализирована, если того потребует нужда и воля нации. Французское Национальное собрание так и поступило, и было оправдано. На этом фрагмент заканчивается.

Лишь отметив, что эти высказывания были опубликованы анонимно, мы можем понять, как Фихте получил приглашение (декабрь 1793 года) на кафедру философии в Йене. Герцог Карл Август все еще был покладистым властелином Веймара и Йены, а Гете, курировавший университетский факультет, еще не решил, что Французская революция — это романтическая болезнь.5 Поэтому Фихте начал свои занятия в Йене в пасхальном семестре 1794 года. Он был убедительным преподавателем, живым оратором, который мог вложить чувство в философию и сделать метафизику повелителем всего; но его бурный нрав был совершенно непрофессиональным и обещал интеллектуальные потрясения.

Пять его ранних лекций были опубликованы в 1794 году под названием Einige V orlesungen über die Bestimmung des Gelehrtes («Некоторые лекции о призвании ученого»). Их тезис о том, что государство в каком-то благоприятном будущем исчезнет и оставит людей по-настоящему свободными, был почти таким же анархическим, как «Исследование политической справедливости» Годвина, опубликованное за год до этого:

Политическое общество не является частью абсолютной цели человеческой жизни, а лишь возможным средством для формирования совершенного общества. Государство постоянно стремится к собственному уничтожению, поскольку конечная цель любого правительства — сделать себя ненужным. Возможно, нам придется ждать целые эоны, но однажды все политические комбинации станут ненужными.6

К этой перспективе, ставшей приемлемой для принцев благодаря ее отдаленности, Фихте добавил еще одну точку зрения Писгаха: «Конечная цель общества — совершенное равенство всех его членов». Это было громким эхом Жан-Жака, и Фихте не стал отрекаться от своего родства: «Мир праху Руссо и благословение его памяти, ибо он разжег огонь во многих душах».7 Романтические бунтари, которые должны были собраться в Йене в 1796 году, приветствовали этот призыв к утопии. «Величайший из ныне живущих метафизиков, — писал Фридрих фон Шлегель своему брату, — является популярным писателем. Это видно из его знаменитой книги о революции. Противопоставьте заразительное красноречие «Лекций об ученом» декларациям Шиллера. Каждая черта общественной жизни Фихте словно говорит: «Это человек»».8

2. Философ

Что же это была за метафизика, которая так очаровала романтиков? Ее центральным тезисом было то, что индивидуальное, самосознающее эго, чья сущность — воля, а воля — свобода, является центром и суммой всей реальности. Ничто не могло бы порадовать романтиков больше. Но дело обстояло не так просто, как с «Люциндой» Фридриха фон Шлегеля. Сам Фихте, опубликовав «Основание всей науки знания» (1794), счел нужным уточнить его постфактум (1797): «Вторым введением» (Zweite Einleitung) и «Новым изложением» (Neue Darstellung), каждое из которых добавляло новые нелепости. Ключевое слово само нуждалось в ключе: Wissenschaftslehre означало изучение ствола или ствола знания — то есть разума, или, выражаясь одним запретным словом, эпистемологии.

Фихте начал с того, что разделил философов на две группы: «догматиков» или «реалистов», которые уверены, что объекты существуют независимо от разума; и идеалистов, которые считают, что весь опыт и все «факты» являются ментальными представлениями, и поэтому вся реальность, насколько мы можем знать, является частью воспринимающего разума. Он возражал против реализма, что тот логически доведен до механистического детерминизма, который делает сознание излишним и подрывает ответственность и мораль, в то время как свобода воли относится к самым непосредственным и стойким нашим убеждениям. Фихте возражал далее, что никакая философия, начинающая с материи, не может объяснить сознание, которое явно нематериально. Но основные проблемы философии касаются этой загадочной реальности, называемой сознанием.

Итак, Фихте начал с сознательного «я» — Ego, Ich, или I. Он признавал существование внешнего мира, но только в том виде, в каком он известен нам благодаря нашим восприятиям. Сам процесс восприятия — интерпретация ощущений через память и цель — превращает объект в часть сознания. (Так, слово как звук совершенно отличается от слова, интерпретированного опытом, контекстом и целью; а буря, которая для простого ощущения является путаницей и бессмысленным мешаниной сообщений, падающих на различные органы чувств, в восприятии — через память, обстоятельства и желание — становится стимулом к осмысленному действию). Фихте пришел к выводу, что мы должны предполагать наличие внешнего объекта или «не-Я» в качестве причины наших внешних ощущений, но что «объект», интерпретируемый восприятием, памятью и волей, является конструкцией разума. С этой точки зрения и субъект, и объект являются частями «Я», и ничто вне «Я» никогда не может быть познано.

Все это лишь один из аспектов философии Фихте. За «Я» как воспринимающим стоит «Я» как желающее, волящее. «Эго — это система импульсов; сама его природа — тенденция или импульс». «Вся система наших идей зависит от наших импульсов и нашей воли».9 (Здесь Фихте затрагивает мысль Спинозы о том, что «желание — это сама сущность человека», и приводит к шопенгауэровскому представлению о «мире как воле и идее»). Эта беспокойная воля не является частью того объективного мира, который кажется рабом механистического детерминизма; следовательно, воля свободна. Эта свобода — суть человека, ибо она делает его ответственным моральным агентом, способным свободно подчиняться моральному закону.

В дальнейшем Фихте развил восхищение Канта астрономическим и моральным порядком в новую теологию, которая предполагала моральный закон, управляющий и поддерживающий вселенную, а также характеры и сообщества людей. Наконец, он отождествил этот моральный порядок вселенной — каждая часть, так сказать, выполняет свой долг и тем самым поддерживает целое — с Богом.10 Цель и долг свободного человека — жить в гармонии с этим божественным моральным порядком. Этот космический нравственный порядок — не личность, а процесс, главным образом проявляющийся в нравственном развитии человечества.11 Призвание человека» — жить в гармонии с этим божественным порядком. — Все это снова напоминает о Спинозе; но в другом настроении Фихте предлагает Гегелю: индивидуальное «я» или душа смертны,12 но она причастна к бессмертию той совокупности сознательных «я», которая есть Абсолютное «я», Идея или Душа.

В философии Фихте мы чувствуем тревожные метания человека, утратившего переданную ему религиозную веру, но пытающегося найти для себя и своих читателей или учеников средний путь между верой и сомнением. В 1798 году он вновь столкнулся с этой проблемой в работе Über den Grund unseres Glaubens an eine göttliche Weltsregierung («Об основании нашей веры в божественное управление миром»). Он подтвердил свою концепцию Бога как безличного морального порядка мира, но допустил, что некоторые могут приписывать этому божеству личность, чтобы оживить свою концепцию и преданность. Однако он добавил, что воспринимать Бога как тирана, от благосклонности которого зависят будущие удовольствия, значит поклоняться идолу, а тех, кто ему поклоняется, следует называть атеистами.

Анонимный критик осудил трактат как нерелигиозный; к нападкам присоединились другие; правительство Саксонии конфисковало все имеющиеся экземпляры сочинения Фихте и подало жалобу в правительство Веймара за то, что оно разрешило преподавание атеизма в пределах своей юрисдикции. Комитет по образованию в Веймаре попытался замять дело вежливым ответом саксонцам, но Фихте, который не был пацифистом, выпустил два памфлета в защиту своей книги (1799), один из них — прямое «Обращение к публике». Веймарский комитет воспринял это «Обращение к публике» как вызов своему подходу к делу, и до Фихте дошел слух, что он попросит университетский сенат вынести ему общественное порицание. Утверждая, что это нарушит академическую свободу, Фихте написал веймарскому тайному советнику Войту, что если такое порицание будет вынесено, он подаст в отставку; и добавил, что несколько других профессоров согласились в этом случае подать в отставку вместе с ним. Веймарский комитет (с согласия Шиллера и Гете) направил в университетский сенат рескрипт с просьбой вынести Фихте порицание; затем, приняв угрозу и вызов Фихте, он уволил его. Студенты подали две петиции с требованием отозвать этот указ; они были проигнорированы.13

В июле 1799 года Фихте с женой переехал в Берлин, где его тепло приняли Фридрих фон Шлегель, Шлейермахер и другие представители романтического круга, почувствовавшие романтический колорит воображения Фихте и героический эгоизм его философии. Чтобы не тратиться на отдельное хозяйство, Фихте (с невольной женой) принял приглашение Шлегеля жить вместе с ним и Бренделем Мендельсоном Вейтом. Изменчивому философу понравился ансамбль, и он предложил расширить его. «Если мой план удастся, — писал он, — Шлегели, Шеллинг и мы сами составим одну семью, займем больший дом и будем иметь только одного повара».14 План не был осуществлен, поскольку Каролина фон Шлегель не ужилась с Бренделем; индивидуализм — змея в любом социалистическом раю.

Фихте, однако, до конца сохранил социалистический оттенок. В 1800 году он опубликовал эссе «Закрытое торговое государство» («Der geschlossene Handelsstaat»), в котором утверждал, что внешняя торговля и манипуляции с валютой позволяют богатым странам лишать бедные народы их металлического богатства; поэтому правительство должно контролировать всю внешнюю торговлю и владеть всеми оборотными слитками и валютой. Вооруженное этой властью, государство должно гарантировать каждому человеку прожиточный минимум и справедливую долю в национальном продукте; взамен человек должен уступить государству право устанавливать цены, определять место и характер своей работы.15

Странным образом одновременно с этим радикальным заявлением появился религиозный трактат «Призвание человека» («Die Bestimmung des Menschen», 1800), в котором Бог описывался как моральный порядок вселенной и возвышался до экстаза обожания:

Наша вера… наша вера в долг — это только вера в Него, в Его разум и Его истину….. Эта вечная Воля, несомненно, является Творцом мира….. Мы вечны, потому что вечен Он.

Возвышенная и живая Воля! Не имеющая имени, не имеющая помыслов!.. Ты лучше всего известна детскому, преданному, простому уму…..

Я скрываю лицо мое пред Тобою и прижимаю руку мою к устам моим…. Как Ты существуешь и каким кажешься, я никогда не смогу узнать. Ты творишь во мне знание моего долга, моего призвания в мире разумных существ; как — не знаю, да и не нужно мне знать…В созерцании этих отношений Твоих ко мне… я буду покоиться в спокойном блаженстве».16

Очевидно, что средства к существованию Фихте зависели от публичных лекций и их публикации, но он все больше и больше склонялся к христианскому благочестию и немецкому патриотизму. В 1805 году он занял кафедру философии в Эрлангенском университете. Он завоевывал там новую репутацию, когда вступление наполеоновской армии в Германию (1806) вынудило его искать более безопасное место. Он перебрался в Восточную Пруссию и некоторое время преподавал в Кенигсберге. Вскоре близость наполеоновских войск в соседнем Фридланде заставила его переехать — на этот раз в Копенгаген. В августе 1807 года, устав от бездомности, он вернулся в Берлин. Там он отложил философию в сторону и отдал все свои силы тому, чтобы помочь восстановить гордость и дух разбитого и униженного народа.

3. Патриот

По воскресеньям с 13 декабря 1807 года по 20 марта 1808 года в амфитеатре Берлинской академии Фихте читал лекции, позднее опубликованные под названием «Обличение немецкой нации». Это был его страстный призыв к своему народу вернуть самоуважение и мужество и принять меры, чтобы вырваться из опустошения, в которое его привели сабельное самомнение прусской военной касты, бесчеловечный Тильзитский мир и жестокое расчленение Прусского королевства победоносным корсиканцем. Тем временем французские солдаты наводили порядок в захваченной столице, а французские шпионы проверяли каждую речь.

Эти «Обращения к немецкой нации» — самая живая часть наследия Фихте, в которой до сих пор теплится чувство философа, превратившегося в патриота. В них Фихте отбросил интеллектуальную игру в теоретическую логику и столкнулся с горькими реалиями самого мрачного года в Пруссии. Он обращался не к одной Пруссии, а ко всем немцам; и хотя их разрозненные княжества едва ли составляли нацию, они говорили на одном языке и нуждались в одном и том же стимуле. Он пытался принести им некоторое единство, напоминая об истории Германии, о знаменитых победах и достижениях в государственном управлении, религии, литературе и искусстве; отвергая безнадежный материализм, который, как он утверждал, можно найти в английской жизни и теории, и религиозное осуждение французского Просвещения и Революции. Он с обоснованной гордостью говорил о меркантильных городах старой Германии — о Нюрнберге Альбрехта Дюрера, Аугсбурге Фуггеров, о ганзейских мещанах. Нынешние поражения, говорил Фихте своему классу и своей стране, должны рассматриваться в перспективе блестящего прошлого; это заточение одной нации другой не может продолжаться долго; немецкий народ обладает в своем национальном характере ресурсами тела, ума и воли, которые позволят покончить с нынешним надиром.

Каким образом? Фихте ответил: путем полной реформы образования: его распространения на каждого немецкого ребенка путем государственного финансирования и принуждения, а также превращения его цели из коммерческого успеха в моральное обязательство. Не надо больше говорить о революции; есть только одна революция, и это просвещение разума и очищение характера. Способности ребенка должны быть развиты по методу Песталоцци; и они должны быть направлены на национальные цели, определяемые государством. Во главе государства должны стоять образованные и преданные своему делу люди; оно должно быть не силой армии, а направлением и осуществлением национальной воли. Каждый гражданин должен быть слугой государства, а государство должно быть слугой всех. «До сих пор большая часть доходов государства… тратилась на содержание постоянной армии»; а воспитание детей было возложено на священнослужителей, которые «использовали Бога как средство для внедрения в иные миры после смерти бренного тела». Такая религия… воистину уйдет в могилу вместе с прошлым веком».17 На смену ей должна прийти религия нравственного сознания, основанная на воспитанном чувстве ответственности перед обществом.

Чтобы выработать этот новый тип человека, считает Фихте, ученики должны быть «отделены от общества взрослых» и «образовать отдельное и самодостаточное сообщество….. Физические упражнения…. земледелие и различные ремесла, в дополнение к развитию ума посредством обучения, включены в это содружество».18

В такой изоляции от пороков умирающего прошлого ученики должны трудом и учебой побуждать себя к созданию образа общественного устройства человечества, каким оно должно быть, просто в соответствии с законом разума. Ученик настолько преисполнен горячей любви к такому порядку вещей, что для него будет совершенно невозможно не желать его и не работать всеми силами для его продвижения, когда он освободится от руководства образования.19

Это великолепная мечта, напоминающая о республике Платона и предвещающая социалистических пророков, которые будут будоражить надежды последующих веков. Она не оказала большого влияния на свое время и не сыграла большой роли (хотя это и было преувеличено) в поднятии национального пыла против Наполеона.20 Но Фихте думал о чем-то большем, чем изгнание французов из Пруссии; он пытался найти способ улучшить тот человеческий характер, который, к добру и злу, многое сделал в истории. В любом случае это была благородная мечта, слишком уверенная, возможно, в силе воспитания над наследственностью и печально открытая для неправильного понимания и злоупотребления авторитарными режимами; но, говорил Фихте, «поскольку мне важно жить только ради этой надежды, я не могу отказаться от надежды… что мне удастся убедить некоторых немцев… что только воспитание может нас спасти».21

Тяготы перелета из Эрлангена в Кенигсберг, из Копенгагена в Берлин окончательно ослабили его. Вскоре после завершения «Обращения к немецкой нации» его здоровье подорвалось. Он отправился в Теплиц и частично поправился. В 1810 году он стал ректором нового Берлинского университета. Когда в Пруссии началась освободительная война, Фихте пробудил в своих студентах такой патриотический пыл, что почти все они записались в армию.22 Жена Фихте вызвалась служить сиделкой; она подхватила, по-видимому, смертельную лихорадку; он ухаживал за ней днем, а вечером читал лекции в университете; он заразился от нее; она выжила, он умер, 27 января 1814 года. Пять лет спустя ее положили рядом с ним, по старому доброму обычаю погребения, который позволял влюбленным и партнерам вновь соединиться — пусть даже в виде волос и костей — в знак того, что они были и теперь снова стали одним целым.

II. ШЕЛЛИНГ: 1775–1854

Философия Фихте, хотя и признавала существование внешнего мира, в основном избегала его, за исключением очищенного восприятием. Фридрих Вильгельм Йозеф фон Шеллинг, несмотря на свое аристократическое происхождение, с готовностью принимал природу и объединял ее с разумом в кондоминиум, составляющий Бога.

Он был сыном знатного лютеранского пастора в Вюртемберге, принял духовный сан и учился на теологическом факультете в Тюбингене. Там он, Гёльдерлин и Гегель составили пылкое трио схоластических радикалов, прославлявших Французскую революцию, переосмысливавших божественность и создававших новые философские смеси из Спинозы, Канта и Фихте. Шеллинг добавил стихотворение под названием «Кредо эпикурейца».23 По этим ювеналиям можно смело предсказать почтенную консервативную старость.

Как Фихте и Гегель, он несколько лет служил репетитором. Его эссе «Я как принцип философии», опубликованное в 1795 году, когда ему было двадцать лет, привлекло внимание Фихте, и в двадцать три года Шеллинг получил приглашение преподавать философию в Йене. Некоторое время он довольствовался тем, что называл себя последователем Фихте и принимал разум как единственную реальность. Но в Йене, а затем и в Берлине он примкнул к романтикам и придал телу мимолетный экстаз:

Я больше не могу этого выносить; я должен снова жить, должен дать волю своим чувствам — чувствам, которых я был почти лишен грандиозными трансцендентальными теориями, в которые они изо всех сил пытались меня обратить. Но и теперь я признаюсь, что сердце мое прыгает и горячая кровь бежит по жилам…У меня нет другой религии, кроме этой, — я люблю хорошо очерченные колени, пухлую грудь, стройную талию, цветы с самыми сладкими запахами, полное удовлетворение всех моих желаний, исполнение всего, о чем может просить сладостная любовь. Если я обязан иметь религию (хотя могу счастливо жить и без нее), то это должна быть католическая, такая, какой она была в старые времена, когда священники и миряне жили вместе… и в самом доме Божьем ежедневно устраивались пиршества».24

Столь пылкий любитель осязаемой реальности должен был разбудить идеалистический ореол, который окружал Фихте в Йене и остался за ним, когда он уехал в Берлин. В «Первом наброске системы натурфилософии» (1799) и в «Системе трансцендентального идеализма» (1800) Шеллинг определил главную проблему философии как очевидный тупик между материей и разумом; кажется невозможным думать, что одно порождает другое; и он заключил (еще раз возвращаясь к Спинозе), что лучший выход из этой дилеммы — думать о разуме и материи как о двух атрибутах одной сложной, но единой реальности. «Абсолютно вся философия, основанная только на чистом разуме, есть или станет спинозизмом». Но эта философия, считал Шеллинг, настолько жестко логична, что лишена жизненной силы. «Динамическая концепция природы должна обязательно привести к одному существенному изменению во взглядах спинозизма….. В своей жесткости спинозизм можно считать, подобно статуе Пигмалиона, нуждающейся в наделении душой».25*

Чтобы сделать этот дуалистический монизм более понятным, Шеллинг предложил рассматривать силу или энергию как внутреннюю сущность как материи, так и разума. Ни в том, ни в другом случае мы не знаем, что это за сила, но поскольку мы видим, что в природе она принимает все более тонкие формы — от тайны сообщающихся движений, притяжения или отталкивания частиц, чувствительности растений или ощупывающих псевдоподий амебы до быстрого ума шимпанзе и сознательного разума человека, — мы можем заключить, что основная реальность, единый вездесущий Бог, — это не материя и не разум сами по себе, а их соединение в одной невероятной панораме форм и сил. Шеллинг писал не только философию, но и поэзию, и Вордсворт с Кольриджем нашли в нем единомышленника, пытающегося построить новую веру для душ, одолеваемых наукой и жаждущих Бога.

В 1803 году он покинул Йену, чтобы преподавать в недавно открытом Вюрцбургском университете. Он продолжал писать философские трактаты, но им не хватало энергичности его «Натурфилософии». В 1809 году умерла его стимулирующая жена Каролина, которая, казалось, забрала с собой половину его жизненной силы. Он женился снова (1812), писал бессвязно, но после 1809 года ничего не опубликовал. Кроме того, к тому времени Гегель стал неоспоримым Наполеоном философии.

В последние годы жизни Шеллинг находил утешение в мистицизме и трансцендентальных объяснениях очевидных противоречий между любящим Богом и природой, «красной от зубов и когтей», а также между детерминизмом науки и свободой воли, необходимой для моральной ответственности. Он взял у Якоба Бёме (1575–1624) идею о том, что сам Бог — это поле битвы между добром и злом, поэтому природа колеблется между борьбой за порядок и расслаблением в хаосе; и в человеке тоже есть нечто в принципе иррациональное.26 В конце концов (обещал Шеллинг своим читателям) все зло будет побеждено, и Божественная мудрость сумеет превратить в добро даже глупости и преступления человечества.27

Теперь ему пришлось долго наблюдать, как Гегель собирает все короны философии, а затем пережить его на двадцать три года, пока «молодые гегельянцы» делили диалектические останки своего учителя между коммунизмом и реакцией. В 1841 году король Фридрих Вильгельм IV пригласил Шеллинга на кафедру философии в Берлинском университете, надеясь, что его консерватизм остановит прилив радикалов. Но Шеллинг не смог удержать аудиторию, и в результате стремительного развития событий от философии к революции он остался в затруднительном положении.

Уже тогда Вордсворт воплотил пантеистический витализм Шеллинга в величественных стихах,28 а Кольридж приписывал ему, за некоторыми исключениями, «завершение и самые важные победы [кантовской] революции в философии».29 А спустя полвека после смерти Шеллинга Анри Бергсон, регенератор витализма, назвал Шеллинга «одним из величайших философов всех времен» 30.30 Гегель мог бы возразить.

III. ГЕГЕЛЬ: 1770–183 I

Читая Канта, писал Шопенгауэр в 1816 году, «публика была вынуждена убедиться, что неясное не всегда лишено значения». Фихте и Шеллинг, по его мнению, неправомерно воспользовались успехом Канта в области неясности. Но (Шопенгауэр продолжает) вершина абсурда в подаче чистой бессмыслицы, в соединении бессмысленных и экстравагантных словесных масс, подобных тем, что раньше были известны только в сумасшедших домах, была наконец достигнута Гегелем и стала инструментом самой прекрасной мистификации, которая когда-либо имела место, с результатом, который покажется потомкам сказочным и останется как памятник немецкой глупости.31

1. Прогресс скептика

Георг Вильгельм Фридрих Гегель был жив и процветал, когда был опубликован этот дирг (1818); он прожил еще тринадцать лет. Он происходил из штутгартской семьи среднего класса, пропитанной мистицизмом и благочестием. Семейное имущество было заложено, чтобы отправить Георга изучать теологию в Тюбингенскую семинарию (1788–93). Там же учился поэт Гёльдерлин, а в 1790 году туда приехал Шеллинг; вместе они сожалели о невежестве своих учителей и аплодировали победам революционной Франции. Гегель питал особую любовь к греческой драме, а его восхваление греческого патриотизма предвосхитило его собственную окончательную политическую философию:

Для грека идея его родины, государства, была той невидимой, высшей реальностью, ради которой он трудился… В сравнении с этой идеей его собственная индивидуальность была ничем; он стремился именно к ее выносливости, к ее продолжению жизни. Желать или молиться о постоянстве или вечной жизни для себя как индивидуума ему не приходило в голову.32

Окончив семинарию со степенью по теологии, Гегель разочаровал своих родителей, отказавшись принять сан. Он содержал себя за счет репетиторства в Берне, в доме патриция с обширной библиотекой; там, а затем и во Франкфурте он читал Фукидида, Макиавелли, Гоббса, Спинозу, Лейбница, Монтескье, Локка, Вольтера, Юма, Канта, Фихте; как могла его слабеющая христианская вера противостоять такой фаланге сомневающихся? Естественное бунтарство энергичного юноши упивалось языческим праздником.

В 1796 году он написал «Жизнь Иисуса» (Das Leben Jesu), которая оставалась неопубликованной до 1905 года. Отчасти это было предвосхищение книги Das Leben Jesu (1835), с которой Давид Штраус, последователь Гегеля, начал полномасштабную атаку на евангельскую историю Христа. Гегель описал Иисуса как сына Иосифа и Марии; он отверг приписываемые Христу чудеса или объяснил их естественным образом; он представил Христа как защитника индивидуальной совести против священнических правил; он закончил тем, что похоронил распятого мятежника и ничего не сказал о воскресении. И он дал определение Бога, которого должен был придерживаться до конца: «Чистый разум, не способный ни к каким ограничениям, есть само Божество».33

В 1799 году умер отец Гегеля, оставив ему 3154 флорина. Он написал Шеллингу, прося совета, как найти город с хорошей библиотекой и хорошей пивной.34 Шеллинг порекомендовал Йену и предложил разделить с ним свои покои. В 1801 году Гегель приехал, и ему разрешили читать лекции в университете в качестве приват-доцента, получающего вознаграждение только от своих учеников, которых было одиннадцать. После трех лет такой кабалы его назначили экстраординарным профессором, а еще через год, по ходатайству Гете, он получил свою первую стипендию — сто талеров. Он так и не стал популярным преподавателем, но в Йене, как позже в Берлине, он внушил нескольким студентам особую привязанность, которая проникала сквозь грубую поверхность его языка в арканную силу его мысли.

В 1801 году он начал, но оставил незаконченным и неопубликованным значительное эссе «Критика конституции Германии» (Kritik der Verfassung Deutschlands, опубликовано в 1893 году). Глядя на Германию, он вспоминал мелкие княжества, которые разделили Италию эпохи Возрождения и открыли ее для иностранного завоевания, и помнил мольбу Макиавелли о сильном князе, который соберет эти разрозненные части в единую нацию. Он не верил в Священную Римскую империю и предрекал ее скорый крах. «Германия больше не является государством… Группа людей может называть себя государством только в том случае, если она объединяется для общей защиты всей своей собственности». Он призывал к объединению Германии, но добавлял: «Такое событие никогда не было плодом размышлений, а только силой… Общее множество немецкого народа… должно быть собрано в одну массу силой завоевателя».35

Предположительно, у него и в мыслях не было вызывать Наполеона, но когда в 1805 году Наполеон разгромил австрийцев и русских при Аустерлице, Гегель, возможно, начал задумываться, не суждено ли этому человеку объединить не только Германию, но и всю Европу. Когда в следующем году французская армия подходила к Йене, а будущее Европы казалось поставленным на карту, Гегель увидел Наполеона, проезжающего через Йену (13 октября 1806 года), и написал своему другу Нитхаммеру:

Я видел, как Император — эта мировая душа — выехал на разведку в город. Это поистине удивительное ощущение — видеть, как такой человек, сосредоточенный здесь, в одной точке, верхом на одной лошади, тем не менее охватывает весь мир и управляет им….. Добиться такого прогресса от четверга до понедельника под силу только этому необыкновенному человеку, которым невозможно не восхищаться….. Теперь все желают удачи французской армии.36

На следующий день французская армия одержала верх, и некоторые французские солдаты, ускользнув от взора мировой души, начали грабить город. Одна группа вошла в снятую Гегелем комнату. Увидев на мундире капрала крест Почетного легиона, философ выразил надежду, что столь уважаемый человек будет с честью относиться к простому немецкому ученому. Захватчики довольствовались бутылкой вина, но распространение грабежей напугало Гегеля и заставило его укрыться в кабинете вице-президента университета.

5 февраля 1807 года Кристина Буркхардт, жена гегелевского домовладельца, родила мальчика, которого рассеянный профессор признал одним из своих анонимных произведений. Поскольку герцогу Саксен-Веймарскому было трудно финансировать йенский факультет, Гегель решил, что сейчас самое время попробовать себя в другом городе, с другой женщиной и другой задачей. 20 февраля он покинул Йену и стал редактором «Бамбергер цайтунг». В суматохе он опубликовал (1807) Phänomenologie des Geistes. Никто, кажется, не подозревал, что впоследствии эта работа будет признана его шедевром, а также самым сложным и основополагающим вкладом в философию между Кантом и Шопенгауэром.

Раздраженный правительственной цензурой своей газеты, Гегель покинул Бамберг (1808) и стал директором гимназии в Нюрнберге. Он добросовестно трудился на новом поприще, не только преподавая, но и руководя, но жаждал надежного и более подходящего места в выдающемся и платежеспособном университете. 16 сентября 1811 года, в возрасте сорока одного года, он женился на Марии фон Тухер, двадцатилетней дочери нюрнбергского сенатора. Вскоре после этого Кристина Буркхардт нанесла супругам визит, в ходе которого предложила им четырехлетнего сына Гегеля, Людвига. Его жена мужественно встретила эту ситуацию, приняв мальчика в свою семью.

Мечтая о должности в Берлине, Гегель в 1816 году принял приглашение Гейдельбергского университета стать его первым профессором философии. Его занятия начались с пяти студентов, но к концу семестра выросли до двадцати. Там же он опубликовал (1817) свою «Энциклопедию философских наук». Она понравилась и интеллигенции, и правительству Берлина гораздо больше, чем его «Логика», появившаяся там в 1812 году. Вскоре министр образования Пруссии пригласил его занять кафедру философии, которая оставалась вакантной после смерти Фихте (1814). Гегель, которому было уже сорок семь лет, торговался до тех пор, пока предложенное ему вознаграждение не окупило его долгое ожидание. Кроме двух тысяч талеров годового жалованья он попросил компенсировать высокую арендную плату и цены в Берлине, мебель, которую он купил, а теперь должен был продать с убытком, расходы на поездку в Берлин с женой и детьми; кроме того, он хотел бы получить «некоторое количество продуктов».37 Все это было получено, и 22 октября 1818 года Гегель приступил к работе в Берлинском университете, которая должна была закончиться его смертью. В течение этих тринадцати лет его лекции, печально известные своей скучностью, но в конце концов наполненные смыслом, собирали все большие и большие аудитории, пока студенты не приезжали почти из всех стран Европы и за ее пределами, чтобы послушать его. Теперь он придал форму и порядок самой полной и влиятельной системе мысли в истории посткантианской Европы.

2. Логика как метафизика

Он начинает с логики — не в нашем современном смысле, как правила рассуждения, а в древнем и классическом смысле, как соотношение, или обоснование, или основной смысл и действие чего-либо, как, например, когда мы используем геологию, биологию или психологию для определения смысла и действия земли, жизни или разума. Итак, для Гегеля логика изучает смысл и действие чего бы то ни было. Как правило, он оставляет операции науке, как наука оставляет смысл философии. Он предлагает анализировать не слова в рассуждениях, а причины или логику в реальности. Источнику и сумме этих причин он дает имя Бога, подобно тому, как древние мистики отождествляли божество с Логосом — причиной и мудростью мира.*

Воспринимающий разум придает объектам конкретное значение, изучая их отношения в пространстве и времени с другими объектами, которые он помнит или воспринимает. Кант дал таким отношениям название категорий и перечислил двенадцать, в основном: единство, множественность и тотальность; реальность, отрицание и ограничение; причина и следствие, существование и несуществование, случайность и необходимость. Гегель добавляет еще множество других: детерминированное бытие, предел, множественность, притяжение и отталкивание, сходство и различие… Каждый объект нашего опыта представляет собой сложную сеть таких отношений; этот стол, например, имеет конкретное место, возраст, форму, силу, цвет, вес, запах, красоту; без этих конкретных отношений стол был бы просто путаницей неясных и отдельных ощущений; с ними ощущения становятся единым восприятием. Это восприятие, освещенное памятью и направленное целью, становится идеей. Таким образом, для каждого из нас мир — это наши ощущения, внешние или внутренние, скоординированные с помощью категорий в восприятия и идеи, смешанные с нашей памятью и управляемые нашей волей.

Категории — это не вещи, это способы и инструменты понимания, придающие форму и смысл ощущениям. Они составляют обоснование и логику, структуру и причину каждого переживаемого чувства, мысли или вещи. Все вместе они составляют логику, разум, Логос Вселенной, как ее понимает Гегель.

Самая простая и универсальная из категорий, с помощью которых мы можем попытаться понять наш опыт, — это чистое бытие (Sein) — бытие в применении к всем объектам или идеям без конкретизации. Универсальность этой базовой категории является ее фатальностью: не имея никакой отличительной формы или знака, она не может представлять ни один существующий объект или идею. Таким образом, понятие чистого Бытия фактически эквивалентно своей противоположной категории — Небытию или Ничто (Nichts). Поэтому они легко смешиваются; то, чего не было, добавляется к Бытию и лишает его неопределенности или чистоты; Бытие и Небытие становятся чем-то, пусть и отрицательным. Это таинственное становление (Werden) — третья категория, самая полезная из всех, поскольку без нее ничто не может быть представлено как происходящее или обретающее форму. Все последующие категории вытекают из аналогичных сочетаний, казалось бы, противоречивых идей.

Эта гегелевская престидижитация, создающая мир (как Адам и Ева) из конъюнкции, напоминает средневековую идею о том, что Бог создал мир из ничего. Но Гегель возражает, что его категории — это не вещи; это способы представления вещей, способы сделать их поведение понятным, часто предсказуемым, иногда управляемым.

Он просит нас допустить некоторую модификацию принципа противоречия (столь священного в старой логике) — что А не может быть не-А. Очень хорошо; но А может стать не-А, как вода может стать льдом или паром. Вся реальность, как ее понимает Гегель, находится в процессе становления; это не статичный парменидовский мир бытия, а текучий гераклитовский мир становления; все вещи текут. Вся реальность, по Гегелю, все мысли и вещи, вся история, религия, философия находятся в постоянной эволюции; не путем естественного отбора вариантов, а путем развития и разрешения внутренних противоречий и перехода на более сложную ступень.

Это знаменитая гегелевская (ранее фихтеанская) диалектика (буквально — искусство вести беседу) тезиса, антитезиса и синтеза: идея или ситуация потенциально содержит свою противоположность, развивает ее, борется с ней, а затем объединяется с ней, чтобы принять другую преходящую форму. Логическая дискуссия должна следовать диалектической структуре экспозиции, оппозиции и примирения. Разумные рассуждения — взвешивание идей и желаний на весах (libera) опыта — должны поступать аналогичным образом. Прерывание, как утверждала госпожа де Сталь, — это жизнь разговора, но его смерть, если противоречие не уместно и не разрешено. В поглощении противоположностей — секрет мудрости и совершенство победы. Истинный синтез не отвергает ни утвердительного, ни отрицательного, но находит место для элементов каждого из них. Карл Маркс, ученик Гегеля, считал, что капитализм содержит семена социализма; что соперничающие формы экономической организации должны столкнуться в войне на смерть; и что социализм победит. Более последовательный гегельянец предсказал бы союз обеих форм, как в современной Западной Европе.

Гегель был самым основательным из гегельянцев. Он взялся «вывести» категории — показать, как каждая из них обязательно вытекает из разрешения противоречий в своих предшественницах. Он выстраивал свои аргументы, пытался разделить каждую из своих работ на триады. Диалектику он применял как к реальности, так и к идеям: повторяющийся процесс противоречия, конфликта и синтеза проявляется в политике, экономике, философии и истории. Он был реалистом в средневековом смысле: всеобщее более реально, чем любая из содержащихся в нем частностей: человек включает в себя всех людей, коротко живых или долговечно мертвых; государство реальнее, важнее и долговечнее, чем любой из его граждан; красота обладает бессмертной силой, совершает множество крушений и рифм, хотя Полина Бонапарт мертва и, возможно, Афродита никогда не жила. Наконец, навязчивый философ довел свой парад категорий до самой реальной, всеобъемлющей и могущественной из них — Абсолютной Идеи, которая является универсалией всех вещей и мыслей, Причиной, структурой или законом, поддерживающим космос, Логосом, который венчает и управляет всем.

3. Разум

Phänomenologie des Geistes была написана в Йене, когда к городу приближалась Великая армия; она была опубликована в 1807 году, когда безжалостное опустошение Пруссии сынами Французской революции, казалось, доказывало, что где-то в этом историческом пути от монархии через террор к монархии разум человека потерял дорогу к свободе. Гегель предложил изучить разум человека в его различных явлениях, таких как ощущение, восприятие, чувство, сознание, память, воображение, желание, воля, самосознание и разум; возможно, в конце этого длинного пути он найдет секрет свободы. Не пугаясь этой программы, он также изучал человеческий разум в обществе и государстве, в искусстве, религии и философии. Результатом его поисков стал его шеф-повар, красноречивый и неясный, бросающий вызов и обескураживающий, оказавший влияние на Маркса и Кьеркегора, Хайдеггера и Сартра.

Трудности начинаются со слова Geist, которое расстилает облако двусмысленности над призраком и разумом, духом и душой. Обычно мы переводим его как разум, но в некоторых контекстах его лучше перевести как дух, как в Zeitgeist, «Дух эпохи». Geist как разум — это не отдельная субстанция или сущность, стоящая за психологической деятельностью; это сама эта деятельность. Не существует отдельных «факультетов»; есть только фактические операции, с помощью которых опыт преобразуется в действие или мысль.

В одном из своих многочисленных определений Geist Гегель отождествляет его с сознанием.38 Сознание, конечно, тайна из тайн, поскольку, будучи органом интерпретации опыта, оно не может интерпретировать само себя. Тем не менее, это самый непосредственный и самый примечательный факт, известный нам. Материя, которая может быть внешней по отношению к разуму, кажется менее загадочной, хотя и менее непосредственно познаваемой. Гегель соглашается с Фихте в том, что мы познаем объекты лишь постольку, поскольку они становятся частью нас как воспринимающих субъектов; но он никогда не ставит под сомнение существование внешнего мира. Когда воспринимаемым объектом становится другой индивид, очевидно наделенный разумом, сознание становится самосознанием через противопоставление; тогда рождается сознательно-личное Эго, которому становится не по себе от осознания того, что конкуренция — это ремесло жизни. Тогда, говорит наш суровый философ, «каждый человек» (потенциально, в конечном счете, но редко осознанно) «стремится к разрушению и смерти другого».39 пока один из них не согласится на подчинение,40 или погибает.

Тем временем Эго питается опытом, как бы осознавая, что должно вооружиться и укрепиться для жизненных испытаний. Весь этот сложный процесс, в ходе которого Эго преобразует ощущения в восприятия, сохраняет их в памяти и превращает в идеи, используется для освещения, окраски и обслуживания желаний, составляющих волю. Эго — это фокус, последовательность и комбинация желаний; восприятия, идеи, воспоминания, размышления, как руки и ноги, являются инструментами «я» или «эго», стремящегося к выживанию, удовольствию или власти. Если желание является страстью, оно тем самым усиливается, к добру или к худу; его нельзя осуждать без разбора, ибо «ничто великое в мире не совершалось без страсти».41 Она может привести к боли, но это не имеет значения, если она способствует достижению желаемого результата. Жизнь создана не для счастья, а для свершений.42

Свободна ли воля (т. е. наши желания)? Да, но не в смысле свободы от причинности или закона; она свободна в той мере, в какой согласуется с законами и логикой реальности; свободная воля — это воля, просветленная пониманием и направляемая разумом. Единственное реальное освобождение, как для нации, так и для отдельного человека, — это рост интеллекта; а интеллект — это знание, которое координируется и используется. Наивысшая свобода — в познании категорий и их действия в основных процессах природы, а также их объединения и гармонии в Абсолютной Идее, которая есть Бог.

К этой вершине понимания и свободы человек может приблизиться тремя путями: через искусство, религию и философию. Вкратце в «Феноменологии» и более полно в посмертном труде «V orlesungen über Aesthetik» Гегель попытался подвести природу и историю искусства под триадические формулы своей системы. При этом он обнаружил удивительное знание архитектуры, скульптуры, живописи и музыки, а также детальное знакомство с художественными коллекциями Берлина, Дрездена, Вены, Парижа и Нидерландов. Искусство, по его мнению, было попыткой разума — скорее интуиции (т. е. непосредственного, интенсивного, стойкого восприятия), чем разума, — представить духовную значимость через сенсорные средства. Он выделял три основные эпохи в искусстве: (1) восточную, когда архитектура стремилась поддержать духовную жизнь и мистическое видение через массивные храмы, как в Египте и Индии; (2) греко-римскую классическую, передающую идеалы разума, равновесия и гармонии через совершенные скульптурные формы; и (3) христианско-романтическую, которая стремилась через живопись, музыку и поэзию выразить эмоции и тоску современной души. В этой третьей стадии Гегель обнаружил семена вырождения и предположил, что величайший период искусства подходит к концу.

Религия беспокоила и озадачивала его в последние годы жизни, поскольку он признавал ее историческую функцию в формировании характера и поддержании социального порядка, но он был слишком увлечен разумом, чтобы заботиться о нащупывании теологии, экстазах и страданиях святых, страхе и поклонении личному Богу.43 Он пытался примирить христианское вероучение с гегелевской диалектикой, но сердце его не лежало к этому,44 Его наиболее влиятельные последователи интерпретировали своего Бога как безличный закон или Причину Вселенной, а бессмертие — как длительное — возможно, бесконечное — воздействие каждого мгновения жизни души на земле.

Ближе к концу «Феноменологии» он открыл свою истинную любовь — философию. Его идеалом был не святой, а мудрец. В своем энтузиазме он не видел предела будущему расширению человеческого понимания. «Природа вселенной не имеет силы, которая могла бы постоянно сопротивляться мужественному усилию интеллекта; она должна, наконец, открыться; она должна явить духу всю свою глубину и богатство».45 Но задолго до этой кульминации философия поймет, что реальный мир — это не тот мир, который мы осязаем или видим, а те отношения и закономерности, которые придают им порядок и благородство, те неписаные законы, которые движут солнцем и звездами и составляют безличный разум мира. Этой Абсолютной Идее или космическому Разуму философ присягает на верность; в ней он находит свое поклонение, свою свободу и спокойное удовлетворение.

4. Мораль, право и государство

В 1821 году Гегель выпустил еще одно крупное произведение — «Наброски философии права» («Grundlinien der Philosophie des Rechts»). Рехт-право — это величественное слово в Германии, охватывающее и мораль, и право как родственные опоры семьи, государства и цивилизации. Гегель рассмотрел все эти вопросы в магическом труде, оказавшем неизгладимое влияние на его народ.

Философу шел шестой десяток. Он привык к стабильности и комфорту, он стремился к какому-то правительственному посту;46 Он с готовностью поддался естественному возрастному консерватизму. К тому же политическая ситуация резко изменилась с тех пор, как он превозносил Францию и восхищался Наполеоном: Пруссия поднялась с оружием и яростью против Наполеона, бежавшего из России, сражалась под началом Блюхера и свергла узурпатора; теперь Пруссия восстановила себя на фридерианской основе победоносной армии и феодальной монархии как оплотов стабильности среди народа, доведенного ценой победы до отчаянной нищеты, социального беспорядка, надежд и страхов на революцию.

В 1816 году Якоб Фрис, занимавший в то время кафедру философии в Йенском университете, опубликовал трактат «О Германской конфедерации и политической конституции Германии», в котором изложил программу реформ, напугавшую немецкие правительства и вынудившую их принять суровые декреты Карлсбадского конгресса (1819). Фриз был уволен с профессорского поста и объявлен полицией вне закона.47

Половину предисловия своей книги Гегель посвятил обличению Фриса как опасного простака и осуждению как «квинтэссенции поверхностного мышления» мнения Фриса о том, что «в народе, управляемом подлинным общинным духом, жизнь для выполнения всех общественных дел исходила бы снизу, от самого народа». «Согласно подобному взгляду, — протестовал Гегель, — мир этики должен быть отдан на откуп субъективным случайностям мнений и капризам. Простым семейным средством, приписывающим чувствам труд… разума и рассудка, все хлопоты о рациональной проницательности и о знании, направляемом спекулятивным мышлением, конечно, будут спасены».48 Разгневанный профессор выплеснул свое презрение на уличных философов, которые конструируют идеальные состояния в любой вечер из радужных грез незрелости.49 В противовес такому выдаванию желаемого за действительное он провозгласил в качестве реалистической основы своей философии (как политической, так и метафизической) принцип, согласно которому «то, что рационально, является действительным, а то, что действительно, является рациональным».50 (Это то, что логика событий заставила его быть; то, что в данных обстоятельствах должно было быть). Либералы Германии осудили автора как временщика, «философского лауреата» реакционного правительства. Он продолжал.

Цивилизация нуждается как в морали, так и в законе, поскольку она означает жизнь гражданина (civis), а значит, в сообществе; а сообщество не сможет выжить, если не ограничит свободу, чтобы обеспечить защиту. Мораль должна быть общей связью, а не индивидуальным предпочтением. Свобода в рамках закона — это созидательная сила; свобода от закона невозможна по своей природе и разрушительна для общества, как в некоторых фазах Французской революции. Ограничения, налагаемые на свободу личности моралью обычаев — этическими суждениями, выработанными в процессе эволюции общества, — являются самыми древними и широкими, самыми прочными и далеко идущими мерами, принимаемыми им для своего продолжения и роста. Поскольку такие нормы передаются главным образом через семью, школу и церковь, эти институты являются основными для общества и представляют собой его жизненно важные органы.

Поэтому глупо допускать, чтобы семья создавалась в браке по любви. Сексуальное желание имеет свою биологическую мудрость для продолжения рода и сообщества; но оно не содержит социальной мудрости для поддержки пожизненного партнерства в управлении имуществом и детьми.51 Брак должен быть моногамным, а развод должен быть затруднен. Имущество семьи должно быть общим, но управлять им должен муж.52 «Женщина имеет свое основное предназначение в семье, и проникнуться преданностью семье — это ее этическая установка».53

Воспитание не должно [как у Песталоцци и Фихте] делать фетиш из свободы и игры; дисциплина — основа характера. «Наказание детей не преследует цели справедливости как таковой; цель состоит в том, чтобы удержать их от осуществления свободы, все еще находящейся в трудах природы, и поднять всеобщее в их сознание и волю».54

Мы также не должны делать из равенства фетиш. Мы равны только в том смысле, что каждый из нас — душа и не должен быть инструментом для другого человека; но мы явно неравны по физическим или умственным способностям. Лучшая экономическая система — это та, в которой высшие способности стимулируются к саморазвитию и оставляются относительно свободными для преобразования новых идей в продуктивную реальность. Собственность должна быть частным владением семьи, потому что без этого отличительного вознаграждения высшие способности не будут тренироваться и проявлять себя.

Для целей цивилизации — превращения дикарей в граждан — религия является идеальным инструментом, поскольку она связывает человека с целым.

Поскольку религия является интегрирующим фактором в государстве, насаждающим чувство единства в глубине сознания людей, государство должно даже требовать от всех своих граждан принадлежности к церкви. Церковь — это все, что можно сказать, потому что, поскольку содержание веры человека зависит от его частных идей, государство не может вмешиваться в это.55

Церкви должны быть отделены от государства, но должны смотреть на государство как на «совершенное богослужение», в котором религиозная цель объединения индивида со всей совокупностью достигается настолько, насколько это возможно на земле.56

Государство, таким образом, является высшим достижением человека. Оно является органом общества для защиты и развития народа. Перед ним стоит сложная задача примирить социальный порядок с природным индивидуализмом людей и ревнивыми конфликтами внутренних групп. Право — это свобода цивилизованного человека, поскольку оно освобождает его от многих несправедливостей и опасностей в обмен на его согласие не причинять их другим гражданам. «Государство — это реальность конкретной свободы».57 Чтобы превратить хаос в упорядоченную свободу, государство должно обладать властью и иногда применять силу; потребуется полиция, а в кризис и воинская повинность; но если государство хорошо управляется, его можно назвать организацией разума. В этом смысле о государстве, как и о вселенной, можно сказать, что «рациональное реально, а реальное рационально». Это не утопия, но утопия нереальна.

Было ли это идеализацией прусского государства 1820 года? Не совсем. В отличие от того режима, он предполагал полный успех реформ Штейна и Харденберга. Она призывала к ограниченной монархии, конституционному правительству, свободе вероисповедания и эмансипации евреев. Она осуждала деспотизм, который определяла как «любое положение дел, при котором закон исчезает и когда конкретная воля как таковая, будь то монарх или толпа (охлократия), считается законом или занимает место закона; в то время как именно в законном, конституционном правительстве следует искать суверенитет как момент идеальности».58 Гегель прямо отвергал демократию: рядовой гражданин не способен выбирать компетентных правителей или определять национальную политику. Философ принял французскую революционную конституцию 1791 года, которая призывала к конституционной монархии, в которой народ голосовал за национальное собрание, но не за правителя. Выборная монархия — «худший из всех институтов».59 Поэтому Гегель рекомендовал правительство, состоящее из двухпалатного законодательного органа, избираемого владельцами собственности; исполнительного и административного кабинета министров; и наследственного монарха, обладающего «волей с правом окончательного решения».60 «Развитие государства до конституционной монархии — это достижение современного мира».61

Было бы несправедливо называть эту философию реакционной. Она вполне соответствовала разумному консерватизму Монтеня и Вольтера, Берка и Маколея, Бенжамена Констана, консультировавшего Наполеона, и Токвиля, изучавшего французское и американское правительства. Она оставляла место для индивидуальной свободы мысли и религиозной терпимости. Мы должны рассматривать его в контексте места и времени: мы должны представить себя в водовороте постнаполеоновской Европы с ее банкротством и депрессией, с ее реакционными правительствами, пытающимися восстановить Древний режим, чтобы понять реакцию мыслителя, слишком преклонных лет, чтобы быть авантюристом в мыслях, слишком удобно устроившегося, чтобы наслаждаться экстазом революции, или рискнуть заменить старое правительство неопытными теоретиками или правлением толпы. Именно поспешное предисловие, а не тщательно выстроенная и продуманная книга, было недостойно философа. Старик был напуган красноречием Фриса и его восторженным приемом; он вызвал полицию и не жалел, «что правительства наконец-то обратили свое внимание на такого рода философию».62 Возраст должен не отваживаться, а сохранять.

5. История

Ученики Гегеля, должно быть, любили его, потому что после его смерти они перелистали его записи, добавили свои собственные записи его лекций, расположили результат в некотором разумном порядке и издали его под его именем. Так появились четыре посмертные книги: Эстетика, Философия религии, Философия истории и История философии. Это самые понятные из его работ, возможно, потому, что они менее всего замутнены сложностью его мысли и стиля.

«Единственная мысль, которую философия привносит в созерцание истории, — это простое понятие Разума: что Разум [логика и закон событий] является властелином мира; что поэтому история мира представляет нам рациональный процесс».63 И здесь действительное было рациональным — оно было единственным логическим и необходимым результатом своих предшественников. Гегель часто говорит о своем Суверенном Разуме в религиозных терминах, но он определяет его, объединяя Спинозу и Ньютона: «Разум есть субстанция вселенной, то есть то, благодаря чему и в чем вся реальность имеет свое бытие и существование»; с другой стороны, он есть «бесконечная энергия вселенной»; то есть категории Логики — это основные средства для понимания оперативных отношений, составляющих «бесконечный комплекс вещей, всю их Сущность и Истину».64

Если действия истории являются выражением Разума — законов, присущих природе вещей, — то в кажущейся причудливости событий должен быть какой-то метод. Гегель видит метод как в процессе, так и в результате. Процесс разума в истории, как и в логике, диалектичен: каждая стадия или условие (тезис) содержит противоречия (антитезис), которые борются за то, чтобы составить синтез. Так, деспотизм пытался подавить человеческий голод по свободе; голод вылился в восстание; синтезом стала конституционная монархия. Существует ли, таким образом, общий или тотальный замысел, лежащий в основе хода истории? Нет, если под этим подразумевается сознательная верховная сила, направляющая все причины и следствия к определенной цели; да, в той мере, в какой расширяющийся поток событий, по мере развития цивилизации, движется под действием общей силы Geist или Разума, чтобы приблизить человека к его всепоглощающей цели, которая есть свобода через разум. Не свобода от закона — хотя и это может прийти, если интеллект достигнет своего полного роста, — а свобода через закон; поэтому эволюция государства может быть благом для свободы. Этот прогресс к свободе не является непрерывным, поскольку в диалектике истории есть противоречия, которые должны быть разрешены, противоположности, которые должны быть преобразованы в слияние, центробежные различия, которые должны быть притянуты к объединяющему центру характером эпохи или работой исключительных людей.

Эти две силы — время и гений — являются инженерами истории, и когда они работают вместе, то становятся непреодолимыми. Гегель, вдохновляя Карлайла, верил в героев и поклонение героям. Гении не обязательно добродетельны, хотя ошибочно думать, что они эгоистичные индивидуалисты; Наполеон не был простым завоевателем ради завоевания; он, сознательно или нет, был проводником большей потребности Европы в единстве и последовательных законах. Но гений беспомощен, если, сознательно или нет, он не воплощает и не служит Zeitgeist, Духу времени. «Такие люди проникали в требования времени — в то, что созревало для развития. Это была сама истина для их эпохи, для их мира; вид, следующий по порядку, так сказать, и уже сформировавшийся в утробе времени».65 Если гений будет нестись по течению (как Галилей, Франклин или Джеймс Уатт), он станет силой роста, даже если принесет несчастье целому поколению. Гений не предназначен для того, чтобы продавать счастье. «История мира — это не театр счастья. Периоды счастья — это чистые страницы в ней, ибо это периоды гармонии, когда антитеза находится в состоянии покоя».66 и история спит.

Главным препятствием для интерпретации истории как прогресса является тот факт, что цивилизации могут погибнуть или полностью исчезнуть. Но Гегель был не тем человеком, который позволил бы подобным инцидентам нарушить его диалектику. Он разделил прошлое человека (как уже говорилось выше) на три периода — восточный, греко-римский и христианский — и увидел в их смене определенный прогресс: Восток дал свободу одному человеку как абсолютному правителю; классическая античность дала свободу касте, использовавшей рабов; христианский мир, наделив каждого человека душой, стремился освободить всех. Он столкнулся с сопротивлением, связанным с торговлей рабами, но этот конфликт был разрешен во время Французской революции. В этот момент (около 1822 года) Гегель разразился удивительной панихидой по этому перевороту, или по его первым двум годам.

Политическое состояние Франции [представляло собой] не что иное, как запутанную массу привилегий, полностью противоречащих мысли и разуму, с величайшим разложением нравов и духа. Перемены были неизбежно насильственными, поскольку работа по преобразованию не была предпринята правительством [ей противостояли двор, духовенство и дворянство]….. Идея Права утверждала свой авторитет, и старые рамки несправедливости не могли оказать никакого сопротивления ее натиску. Это был славный умственный рассвет. Все мыслящие существа разделяли ликование. Духовный энтузиазм наполнил мир.67

Насилие мафии омрачило этот рассвет, но после того, как кровь была смыта, существенный прогресс остался; и Гегель все еще был достаточно космополитичен, чтобы признать, что Французская революция принесла значительные выгоды большей части Германии — Кодекс Наполеона, отмена феодальных привилегий, расширение свободы, распространение собственности…,68 В целом гегелевский анализ Французской революции на последних страницах «Философии истории» доказывает, что испуганный консерватор не совсем отрекся от идеалов своей юности.

Он считал главной ошибкой Революции то, что она сделала врагом религию. «Религия — это высшая и самая рациональная работа Разума. Абсурдно утверждать, что священники придумали религию для народа как мошенничество ради собственной выгоды».69 Следовательно, «глупо притворяться, что можно изобретать и проводить в жизнь политические конституции независимо от религии».70 «Религия — это сфера, в которой нация дает себе определение того, что она считает Истиной. Понятие о Боге, таким образом, составляет общую основу характера народа».71

И наоборот, «форма, которую принимает совершенное воплощение Духа, — это государство».72 Полностью развитое, государство становится «основой и центром других конкретных элементов жизни народа — искусства, права, морали, религии, науки».73 Поддерживаемое и оправдываемое религией, государство становится божественным.

Стремясь создать систему философии, объединенную одной основной формулой объяснения, Гегель применял свою диалектику к одной области за другой. К его философии истории его ученики после его смерти добавили «Историю философии». Знаменитые античные системы универсального анализа, с этой точки зрения, следовали последовательности, в основном соответствующей эволюции категорий в Логике. Парменид подчеркивал бытие и стабильность, Гераклит — становление, развитие, изменение. Демокрит видел объективную материю, Платон — субъективную идею; Аристотель обеспечивал синтез. Каждая система, как и каждая категория и каждое поколение, включала в себя и дополняла своих предшественников, так что полное понимание последней системы постигало их все. «То, что каждое поколение принесло в качестве знания и духовного творения, следующее поколение наследует. Это наследство составляет его душу, его духовную субстанцию».74 Поскольку философия Гегеля была последней в великой цепи философских фантазий, она включала в себя (по мнению ее автора) все основные идеи и ценности всех основных предшествующих систем и была их исторической и теоретической кульминацией.75

6. Смерть и возвращение

Его время, на какое-то время, почти приняло его по своей собственной оценке. Его классы росли, несмотря на его мрачный нрав и заумный стиль; выдающиеся люди — Кузен и Мишле из Франции, Хейберг из Дании — приезжали издалека, чтобы увидеть, как он уравновешивает вселенную своими категориями. В 1827 году его чествовали в Париже, а по дороге домой — старый Гете. В 1830 году его уверенность была поколеблена распространением радикальных движений и революционной агитации; он осудил их, а в 1831 году выступил через воды с призывом к поражению билля о реформе, ознаменовавшего подъем демократии в Англии. Он все больше и больше перефразировал свою философию в терминах, приемлемых для протестантских богословов.

Ему был всего шестьдесят один год, и, казалось, он был в полном расцвете сил, но стал жертвой эпидемии холеры и умер в Берлине 14 ноября 1831 года. Его похоронили, как он и хотел, рядом с могилой Фихте. Как бы в подтверждение его осторожной безвестности, его ученики разделились на антиподальные группы: «гегельянские правые», возглавляемые Иоганном Эрдманом, Куно Фишером и Карлом Розенкранцем, и «гегельянские левые» — Людвиг Фейербах, Давид Штраус, Бруно Бауэр и Карл Маркс. Правые» преуспели в учености, но пришли в упадок по мере роста «высшей критики» Библии; «левые» расширились в нападках на религиозную и политическую ортодоксию. Левые» интерпретировали гегелевское отождествление Бога и Разума в том смысле, что природа, человек и история подчиняются неизменным и безличным законам. Фейербах цитировал Гегеля: «Человек знает о Боге лишь постольку, поскольку Бог знает о себе в человеке»;76 Т. е. Разум Вселенной становится осознанным только в человеке; только человек может мыслить космические законы. Маркс, знавший Гегеля в основном по трудам мастера, трансформировал диалектическое движение категорий в экономическую трактовку истории, в которой классовая война вытеснила Героев в качестве основного фактора прогресса, а социализм стал марксовым синтезом капитализма и его внутренних противоречий.

Репутация Гегеля на время померкла, когда саркастические страсти Шопенгауэра захлестнули философский форум. Философы истории затерялись в прогрессе исторической науки. Гегельянство казалось мертвым в Германии, но оно возродилось в Великобритании благодаря Джону и Эдварду Кэрдам, Т. Х. Грину, Дж. М. Э. Мактаггарту и Бернару Босанкету. Когда она умерла в Англии, то вновь поднялась в Соединенных Штатах. Возможно, отголоски гегелевского поклонения государству помогли проложить путь Бисмарку и Гитлеру. Тем временем Сёрен Кьеркегор, Карл Ясперс, Мартин Хайдеггер и Жан-Поль Сартр нашли в «Феноменологии чувств» мужественную ноту человеческой конкуренции в мире, лишенном божественного руководства, и Гегель стал крестным отцом экзистенциализма.

В целом этот век Гете, Бетховена и Гегеля стал одной из самых высоких точек в истории Германии. Она и раньше достигала или приближалась к таким вершинам, как Ренессанс и Реформация; но Тридцатилетняя война разрушила экономическую и интеллектуальную жизнь народа и на сто лет омрачила душу Германии почти до отчаяния. Постепенно исконная бодрость ее нации, стоическое терпение ее женщин, мастерство ее ремесленников, предприимчивость ее купцов, сила и глубина ее музыки подготовили ее к восприятию и преобразованию в соответствии с ее собственным вкусом и характером таких иностранных влияний, как английский Шекспир и ее поэты-романтики, Просвещение и революция во Франции. Она превратила Вольтера в Гете и Виланда, Руссо — в Шиллера и Рихтера; она ответила Наполеону освободительной войной и расчистила путь для многообразных достижений своего народа в XIX веке.

Цивилизация — это как сотрудничество, так и соперничество, поэтому хорошо, что у каждого народа есть своя культура, правительство, экономика, одежда и песни. Потребовалось множество разнообразных форм организации и выражения, чтобы сделать европейский дух таким тонким и разнообразным, а сегодняшнюю Европу — бесконечным очарованием и неисчерпаемым наследием.

ГЛАВА XXXIII. Вокруг сердца 1789–1812

I. ШВЕЙЦЕРЛАНДИЯ

Эта благословенная земля ощутила толчки французского переворота со всей близостью соседа. Швейцарские либералы приветствовали революцию как приглашение к свободе — Йоханнес фон Мюллер (1752–1809), самый известный историк современности, назвал 14 июля 1789 года лучшим днем в истории Европы со времен падения Римской империи. Когда к власти пришли якобинцы, он написал своему другу: «Несомненно, вы разделяете мое сожаление о том, что в Национальном собрании красноречие более действенно, чем здравый смысл, и, возможно, вы полагаете, что из-за их желания стать слишком свободными они вовсе не станут свободными. Однако им всегда будет что показать, ведь эти идеи заложены в каждом сердце».1

Фредерик-Сезар де Ла Арп, вернувшийся в 1796 году в родную Швейцарию после привития либерализма царевичу Александру, вместе с Петером Охсом и другими швейцарскими бунтарями создал Гельветический клуб, который стремился к свержению олигархии, управлявшей кантонами. Наполеон, проезжавший через Швейцарию после своей первой итальянской кампании, заметил эти искры и посоветовал Директории найти много союзников, если она решит действовать против антиреволюционной деятельности французских эмигрантов, которых укрывала и которым помогала швейцарская аристократия. Директория увидела стратегическую ценность Швейцарии в конфликте между Францией и немецкими князьями; она направила армию в кантоны, аннексировала Женеву, свергла олигархов и, при горячей поддержке местных революционеров, создала Гельветическую республику под протекторатом Франции (1798).

Новое правительство разделилось на якобинских «патриотов», умеренных и федералистов. Они ссорились и замышляли конкурирующие государственные перевороты, пока, опасаясь хаоса и войны, не обратились к Наполеону (тогдашнему консулу) с просьбой дать им новую конституцию. В 1801 году он прислал им «Конституцию Мальмезона», которая, «несмотря на свои недостатки, была лучшим, на что могла надеяться страна в то время».2 Хотя в ней Швейцария оставалась под французской опекой. После новых внутренних распрей федералисты свергли республиканское правительство, организовали новую армию и предложили возобновить олигархию. Наполеон вмешался и отправил тридцатитысячную армию, чтобы восстановить французский контроль над Швейцарией. Воюющие стороны снова обратились к Наполеону с просьбой о посредничестве. Он разработал «Акт о посредничестве», который приняли все основные фракции. Он положил конец Гельветической республике и положил начало Швейцарской конфедерации в том виде, в котором она существует сегодня, за исключением обязательства ежегодно поставлять определенное количество мужчин во французскую армию. Несмотря на это бремя, это была хорошая конституция,3 и кантоны присвоили Наполеону титул «Восстановитель свободы».

Швейцария, какими бы великолепными ни были ее пейзажи, давала лишь небольшой театр и аудиторию для гения, и некоторые из ее авторов, художников и ученых стремились в более обширные страны. Иоганн Фюссли отправился в Англию, чтобы заниматься живописью; Огюстен де Кандоль (1778–1841) уехал во Францию и занялся описанием и классификацией растений. Иоганн Песталоцци (1746–1827) остался и привлек внимание европейцев своими экспериментами в области образования. В 1805 году он основал в Ивердуне школу-интернат, работавшую по принципу: идеи имеют смысл только тогда, когда они связаны с конкретными объектами, а обучение детей лучше всего проходит в группах и с помощью декламации. В школу приезжали учителя из десятка стран, и она оказала влияние на начальное образование в Европе и США. Фихте сделал ее одним из элементов своего плана национального омоложения.

Йоханнес фон Мюллер потратил двадцать два года (1786–1808) на свою объемную «Историю Швейцарской Конфедерации» (Geschichten Schweitzerischer Eidgenossenschaft) и, несмотря на это, довел ее только до 1489 года; но она остается классической как по содержанию, так и по стилю. Благодаря своему совершенству он получил титул швейцарского Тацита; идеализация средневековых кантонов разделила с ним боевые победы в укреплении национальной гордости; а история легендарного Вильгельма Телля дала Шиллеру набросок знаменитой пьесы. В 1810 году, в возрасте пятидесяти восьми лет, Мюллер начал работу над «Всеобщей историей» — «Vier und zwanzig Bücher allgemeiner Geschichten». Привлеченный своими читателями в Германию, он служил католическому курфюрсту Майнца, перешел в императорскую канцелярию в Австрии и закончил свою карьеру в качестве директора образования в Вестфалии Жерома Бонапарта. После его смерти мадам де Сталь писала о нем: «Мы не можем представить себе, как в голове одного человека мог уместиться такой мир фактов и дат… Кажется, будто у нас отняли не одного человека».4

Лишь рядом с ним в историографической отрасли находился один из кавалеров мадам, Жан-Шарль-Леонар де Сисмонди (1773–1842). Он родился в Женеве, но, спасаясь от революции, бежал в Англию, затем в Италию, а потом вернулся в успокоившуюся Женеву. Он встретил Жермену в 1803 году, сопровождал ее в Италию, а позже часто посещал ее салон в близлежащем Коппе. В то же время он писал очень много, но с добросовестной эрудицией. Его шестнадцатитомная «История итальянских республик в средние века» (1809–18) вдохновляла Мандзони, Мадзини, Кавура и других лидеров Рисорджименто. В течение двадцати трех лет он работал над тридцати однотомной «Историей Франции» (1821–44), которая некоторое время соперничала с Мишле по известности.

В 1818 году он снова посетил Англию, и беспощадность ее экономики заставила его написать и опубликовать (1819) удивительно пророческую книгу «Новые принципы политической экономики». Основной причиной английской депрессии, по его мнению, было отставание покупательной способности населения от производства, которое быстро росло вместе с изобретениями; и это отставание, как он утверждал, было вызвано главным образом недоплатой рабочим. Подобные кризисы недостаточного потребления будут повторяться до тех пор, пока экономическая система остается неизменной.

Рекомендации Сисмонди были тревожно радикальными. Благосостояние населения должно стать главной целью правительства. Законы против профсоюзов должны быть отменены. Рабочие должны быть ограждены от безработицы и защищены от эксплуатации. Интересы нации или человечества не должны приноситься в жертву «одновременному действию всех корыстей;… богатые должны быть защищены от своей собственной жадности». Несмотря на этот домарксистский марксизм, Сисмонди отвергал социализм (который тогда называли коммунизмом); он отдавал экономическую и политическую власть в одни руки и приносил свободу личности в жертву всемогущему государству.5

II. ШВЕЦИЯ

Швеция могла приветствовать Французскую революцию, по крайней мере, на ее ранних этапах, поскольку на протяжении «шведского Просвещения» XVIII века шведская мысль была созвучна французской, а сам король, Густав III (р. 1771–92), был сыном французских иллюминатов и поклонником Вольтера. Но Густавус не поклонялся демократии; он считал сильную монархию единственной альтернативой правлению земельной аристократии, ревниво относящейся к своим традиционным привилегиям. Он смотрел на Французские Генеральные штаты (май 1789 года) как на родственное собрание владельцев поместий, и в развивающемся конфликте этого органа с Людовиком XVI он чувствовал основную угрозу для всех королей. Поэтому либеральный и просвещенный Густавус предложил себя в качестве лидера Первой коалиции против революции. Пока он занимался планами по спасению Людовика XVI, некоторые шведские дворяне замышляли его убийство. 16 марта 1792 года в него выстрелили, 26 марта он умер, и в Швеции начался период политических беспорядков, продолжавшийся до 1810 года.

Правление Густава IV (1792–1809) было неудачным. Он присоединился к Третьей коалиции против Франции (1805), что дало Наполеону повод захватить Померанию и Штральзунд — последние владения Швеции на материке. В 1808 году русская армия пересекла Ботнический залив по льду и угрожала Стокгольму; Швеция была вынуждена уступить Финляндию в качестве цены за мир. Риксдаг сместил Густава IV, восстановил власть аристократии и выбрал дядю короля, которому в то время исполнился шестьдесят один год, в качестве управляемого Карла XIII (1809–18 гг.). Поскольку Карл был бездетен, необходимо было выбрать наследника престола. Риксдаг обратился к Наполеону с просьбой позволить одному из своих самых способных маршалов, Жану-Батисту Бернадотту, согласиться на избрание кронпринцем. Наполеон согласился, вероятно, надеясь, что жена Бернадота — которая когда-то была невестой Наполеона и приходилась невесткой Жозефу Бонапарту — будет иметь профранцузское влияние в Швеции. Так Бернадот в 1810 году стал Карлом Иоанном, кронпринцем.

В этих рамках шведский ум продолжал идти в ногу с развитием образования, науки, литературы и искусства. Университеты Упсалы, Або и Лунда были одними из лучших в Европе. Йонс Якоб Берцелиус (1779–1848) был одним из основателей современной химии. Путем тщательного изучения около двух тысяч соединений он составил таблицу атомных весов, гораздо более точную, чем таблица Дальтона, и лишь незначительно отличающуюся от таблицы, принятой на международном уровне в 1917 году.6 Он впервые выделил многие химические элементы. Он пересмотрел систему химической номенклатуры Лавуазье. Он провел классические исследования в области химического действия электричества и разработал дуалистическую систему, которая изучала элементы как электрически положительные или отрицательные в химических комбинациях. Учебник, который он опубликовал в 1808 году, и ежегодник Jahresbericht, который он начал издавать в 1810 году, стали евангелием химиков для целого поколения.

Поэтов было так много, что они разделились на две соперничающие школы: «фосфористов», получивших свое название от журнала «Фосфор» и привнесших в него более мистические элементы немецкого романтизма; и «готиков», которые нанизывали свои лиры на героические темы.

Эсайас Тегнер начал свою литературную карьеру как гот, но по мере своего развития он настолько расширил сферу своего влияния, что, казалось, объединил все школы шведской поэзии. Он родился в 1782 году, и ему было всего семь лет, когда величайший из всех фосфористов — Французская революция — пролила свет и тепло на Европу; ему было всего тридцать три года, когда Наполеон отбыл на остров Святой Елены. Тегнер прожил еще тридцать один год, но уже достиг известности, когда в 1811 году Шведская королевская академия присудила ему премию за поэму «Свеа», в которой он порицал своих современников за то, что они не сохранили обычаи своих предков. Он вступил в «Готический союз» и высмеял фосфористов как романтических слабаков. В тридцать лет он стал профессором греческого языка в Лундском университете, в сорок два — епископом Векшё, а в сорок три (1825) опубликовал самую знаменитую поэму в шведской литературе.

Сага о Фритьофе — это серия легенд, взятых из старого норвежского цикла сказаний. Некоторые критики7 считали эпос слишком риторичным — поэт не мог отказаться от епископальной манеры; но великолепие лирики привело произведение к восторженному признанию даже за рубежом; к 1888 году был сделан двадцать один перевод на английский и девятнадцать — на немецкий.

Похоже, что Тегнер был поглощен своей поэмой; после нее его здоровье пошатнулось. Он все еще изредка писал стихи, одно из которых посвятил замужней женщине из Векшё. Изначально либерал, он перешел к догматическому консерватизму и вступил в жаркую полемику с либеральным меньшинством в риксдаге. После инсульта в 1840 году последовало психическое расстройство, во время которого он продолжал писать хорошие стихи. Он умер в Векшё в 1846 году.

В то время как король Карл XIII был хронически болен, наследный принц Карл Джон стал регентом и взял на себя обязанности правительства. Вскоре перед ним встал выбор между верностью родной или принятой земле. Поскольку государства столь же притязательны, как и их граждане, и высылают на захват лакомых кусочков свои псевдоподии, называемые армиями, шведское правительство с нежностью смотрело на сопредельную Норвегию, на которую в то время, а с 1397 года, Дания предъявляла права собственности. Наследный принц предложил Наполеону, что согласие Франции на поглощение Норвегии Швецией укрепит дружбу между Швецией и Францией; Наполеон отказался, поскольку Дания была одним из его самых верных союзников. В январе 1812 года Наполеон вновь захватил шведскую Померанию на том основании, что она позволяла ввозить британские товары в нарушение его Континентальной блокады. Принц Карл Джон обратился к России, которая также игнорировала эмбарго; Россия одобрила поглощение Швецией Норвегии; Швеция подтвердила поглощение Россией Финляндии. В апреле 1812 года Швеция подписала союз с Россией и открыла свои порты для британской торговли.

Так было в Швеции, когда Наполеон развлекал королей в Дрездене по пути в Москву.

III. ДЕНМАРКА

Весть о падении Бастилии не вызвала особого восторга у датчан, которые уже в 1772 году отменили крепостное право и судебные пытки, реформировали законодательство, суды и полицию, очистили государственную службу от коррупции и чиновничества, провозгласили веротерпимость ко всем религиям, поощряли литературу и искусство. Датчане смотрели на свою королевскую семью как на оплот стабильности в конфликтах классов и текучке политики; и когда Людовик XVI, который, как и их собственные короли, поддерживал либеральные меры, подвергся нападению парижского населения и был приговорен к смерти Революционным собранием, датчане согласились со своим королем, что им не нужны подобные экстазы. Наполеона вскоре простили за то, что он остановил революцию и восстановил порядок во Франции. Дания отказалась присоединиться к коалиции против Бонапарта.

Напротив, датское правительство оспаривало притязания британского Адмиралтейства на право капитанов его военно-морских сил подниматься на борт и обыскивать в поисках контрабанды любое судно, направляющееся во Францию. Несколько раз в 1799 и 1800 годах британские капитаны брали на абордаж датские суда, а один командир захватил и удерживал в британском порту семь датских торговых судов, оказавших ему сопротивление. В августе 1800 года царь Павел I предложил королям Пруссии, Швеции и Дании присоединиться к нему во Второй лиге вооруженного нейтралитета, обязавшись противостоять британским поискам нейтральных судов.*16–18 декабря 1800 года четыре балтийские державы подписали декларацию принципов, которые они согласились защищать:

(1) каждое нейтральное судно может свободно плавать из порта в порт у берегов воюющих государств; (2) товары, принадлежащие подданным воюющих держав, за исключением контрабанды, не подлежат досмотру при перевозке на нейтральных судах;… (5) заявление офицера, командующего судном или судами королевского или императорского флота… о том, что его конвой не имеет на борту контрабанды, достаточно для предотвращения любого посещения.8

Наполеон выразил свое удовлетворение этой декларацией. Павел I предложил Франции присоединиться к России для вторжения в Индию, чтобы положить конец британской власти там.9 Англия считала, что спор достиг критической точки, поскольку объединенные флоты нейтральных держав и Франции могли положить конец британскому контролю над морями, а этот контроль казался единственным препятствием для вторжения Наполеона в Англию. Британское правительство пришло к выводу, что либо датский, либо русский флот должен быть захвачен или уничтожен; предпочтительнее датский, поскольку предварительное нападение на Россию оставило бы британский флот под угрозой нападения с тыла.

12 марта 1801 года британский флот под командованием сэра Хайда Паркера вышел из Ярмута с инструкциями отправиться в Копенгаген, потребовать от Дании выхода из Лиги вооруженного нейтралитета и, в случае отказа, захватить или уничтожить датский флот. Сорокадвухлетний вице-адмирал Горацио Нельсон, второй по старшинству, переживал из-за своего подчинения адмиралу Паркеру, который в свои шестьдесят два года проявлял склонность к осторожности, несвойственную темпераменту Нельсона.

Они достигли западного побережья Ютландии 17 марта, осторожно пошли на север и обогнули полуостров Скаггерак, затем на юг в большой залив Каттегат к острову Сьелланд, затем через узкий пролив между шведским Хельсингборгом и датским Хельсингёром (гамлетовский Эльсинор), где их обстреляли батареи замка Кронборг. Британский флот уцелел и двинулся на юг в «Звук», к самому узкому проливу из всех, где Копенгаген казался недосягаемо защищенным фортами и датским флотом — семнадцатью кораблями, выстроенными в линию с севера на юг, каждый из которых был вооружен от двадцати до шестидесяти четырех орудий.

Адмирал Паркер решил, что его более крупные корабли с большей осадкой, чем у Нельсона, не смогут войти в этот мелководный пролив без опасности быть посаженными на мель и уничтоженными. Нельсон, пересадив себя и свой флаг со «Святого Георгия» на «Элефант», провел в пролив двадцать одно легкое судно и расположил их прямо напротив датских кораблей и фортов. Сражение (2 апреля 1801 года) происходило на таком близком расстоянии, что почти каждый выстрел нес разрушения или смерть. Датчане сражались со своей обычной храбростью, англичане — со своей обычной дисциплиной и выученной точностью стрельбы. Почти каждое судно, участвовавшее в сражении, было близко к беспомощности. Положение Нельсона казалось настолько критическим, что адмирал Паркер подал ему знаменитый «Сигнал № 39», чтобы он снялся с места и отступил в Саунд. В одном из английских рассказов говорится, что Нельсон посмотрел на сигнал, намеренно приложив подзорную трубу к слепому глазу; в любом случае, позже он поклялся, что не видел призыва к отступлению. Он продолжал сражаться.

«Великая авантюра»10 Удалось; датские корабли один за другим были выведены из строя или потоплены. Нельсон предложил перемирие; оно было принято, и сын Нельсона, занимавшийся (как и Наполеон) не только войной, но и дипломатией, отправился на берег, чтобы обсудить условия мира с датским регентом, наследным принцем Фредериком. Принц получил известие о том, что царь Павел I убит (23 марта 1801 года); Лига вооруженного нейтралитета разваливалась. Фредерик согласился выйти из нее. Британское правительство подтвердило договоренность Нельсона, и он вернулся к очередному триумфу. Он отдыхал, пока нация не призвала его (1805), чтобы спасти при Трафальгаре контроль Британии над морями.

Дания выжила, и Англия присоединилась к остальной Европе, чтобы уважать ее. В течение следующих шести лет маленькое королевство боролось за сохранение нейтралитета между государствами — Великобританией и Россией, контролировавшими соседние моря, и французскими армиями, патрулировавшими земли, прилегающие к шаткому полуострову. В целом датчане склонялись к Наполеону, но их возмущали его постоянные призывы к более решительному пристрастию. После Тильзитского мира он направил датскому правительству послание, в котором настаивал на полном исключении британской торговли и сотрудничестве нового военно-морского флота с французским.

Как и в 1801 году, британское правительство взяло вызов на мушку и отправило огромный флот с 27 000 солдат в датские воды (26 июля 1807 года), заявляя о самых мирных намерениях. Но Джордж Каннинг, министр иностранных дел, убедил свое правительство, что Наполеон планирует использовать датский флот в составе флотилии, которая попытается высадиться в Шотландии или Ирландии.11 28 июля Каннинг поручил британскому представителю в Дании сообщить датскому наследному принцу, что для безопасности Великобритании крайне важно, чтобы Дания вступила в союз с Англией и предоставила свой флот в распоряжение Англии. Принц отказался и приготовился к сопротивлению. После этого британские корабли окружили Сьелланд, а британские войска замкнули кольцо вокруг Копенгагена; город подвергся бомбардировке с суши и с моря (2–5 сентября 1807 года), которая произвела такой «ужасный эффект», что 7 сентября датчане сдали Англии весь свой флот — восемнадцать линейных кораблей, десять фрегатов и сорок два судна меньшего размера.12 Дания продолжала сражаться и впоследствии, до 1813 года, поддерживала союз с Францией.

В период между войнами — и часто под их влиянием — датчане внесли значительный вклад в науку, науку, литературу и искусство. Ханс Кристиан Эрстед (1777–1851) обнаружил, что магнитная игла поворачивается под прямым углом к объекту, по которому течет электрический ток; слово «эрстед» вошло во все европейские и американские языки для обозначения единицы силы магнитного поля. В результате тридцатилетних экспериментов Эрстед основал науку электромагнетизм.

За свои восемьдесят девять лет Николай Грундтвиг успел побывать либеральным богословом, епископом, философом, историком, педагогом-новатором, первопроходцем в изучении норвежских легенд и англосаксонской литературы, автором эпической поэмы, песен и гимнов, до сих пор любимых в Скандии.

В Дании в эту драматическую эпоху был живой театр, чьи комедии служили оводами для социальных притязаний; так, Петер Андреас Хейберг (1758–1841) высмеивал сословные различия в пьесе De V onner og de V anner («Вон и Вон») и нажил столько врагов, что ему пришлось искать безопасности в Париже, где он служил в министерстве иностранных дел под началом Талейрана. Он оставил потомкам сына, Йохана Людвига Хейберга (1791–1860), который доминировал в датском театре в последующую эпоху.

В датской литературе теперь есть как минимум два поэта, чьи интересы и известность преодолели барьеры нации и языка. Йенс Иммануэль Баггесен (1764–1826) был вдвойне одарен привлекательным характером и изящным стилем. Очарованный его ранними стихами, герцог Августенбургский оплатил поездки юноши в Германию и Швейцарию. Йенс познакомился с Виландом, Шиллером, Гердером и Клопштоком; он почувствовал романтическую тоску Руссо и радовался Французской революции. Он погрузился в кантовский поток, питавший немецкую философию; он добавил имя Канта к своему собственному. Свои телесные и душевные скитания он изложил в «Лабиринтах блуждающего поэта» (Labyrinthen eller Digtervandringer, 1792), которые по юмору и сентиментальности почти соперничали с произведениями Лоуренса Стерна. Вернувшись в Данию, он скучал по волнениям Веймара и Парижа. С 1800 по 1811 год он жил во Франции, наблюдая, как Наполеон превращает свободу в порядок, а республику в империю. В 1807 году он опубликовал оживленную поэму «Призрак и он сам», в которой с остроумием и проникновенностью исследовал свои колебания между классическими идеалами порядка, истины и умеренности и романтическим превознесением свободы, воображения и желания. В 1811 году он получил должность профессора в Кильском университете. Два года спустя он вступил в междоусобную войну с величайшим из поэтов Дании.

У Адама Готлоба Оленшлегера (1779–1850) была необычайно счастливая юность. Его отец был смотрителем пригородного дворца; у мальчика был сад для игр, зал для картинной галереи, библиотека для школы. Воображение подтолкнуло его к тому, чтобы стать актером, но его друг Ханс Кристиан Орстед привлек его к учебе в Копенгагенском университете. Он пережил британскую бомбардировку флота и столицы в 1801 году и ощутил на себе влияние норвежского философа Хенрика Стеффенса. В конце концов он достиг своей собственной ноты в «Дигте» («Стихи», 1802), которая положила начало романтическому направлению в датской литературе.

Он продолжил свою кампанию, написав «Поэтические скрипты» (1803), цикл лирических стихов, в которых жизнь Хириста параллелится с ежегодными изменениями в природе. Приверженцы церкви осудили его как еретический пантеизм, но датское правительство выделило ему грант на путешествие по Германии, Италии и Франции. Он познакомился с Гете и, возможно, на его примере научился сдерживать свой романтический субъективизм и сентиментальность. В «Северных стихах» (Nordiske Digte, 1807) он обратился к скандинавской мифологии, написав эпос о путешествиях бога Тора и драму о Хоконе Ярле, который правил Норвегией с 970 по 995 год и вел проигранную борьбу с распространением христианства. Когда Эленшлегер вернулся в Копенгаген (1809), его приняли как величайшего поэта Дании.

Воспользовавшись своей популярностью, он опубликовал ряд наспех написанных работ. Йенс Баггесен публично осудил их как небрежные и некачественные произведения. Разгорелась полемика, в которой Оленшлегер почти не принимал участия; его друзья, однако, горячо защищали его и вызвали Баггесена на дуэль в форме латинского диспута. Тем временем Оленшлегер опубликовал «Helge» и «Den lille Hyrdedreng»; Баггесен был так доволен ими, что приветствовал возвращение «старого Адама».13 В 1829 году Эленшлегер был увенчан лавровым венцом в Лунде Эсайасом Тегнером. 4 ноября 1849 года, в день своего семидесятилетия, он был назван современными поэтами «Адамом нашего Парнаса».

В искусстве Дания предложила Европе скульптора, который в зените своего мастерства не имел живых соперников, кроме Кановы. Бертель Торвальдсен (1770–1844) получил стипендию в Копенгагенской академии и в 1797 году поселился в Риме, который все еще был в художественной капитуляции перед евангелием Винкельмана об эллинской скульптуре как идеале искусства. Он привлек внимание Кановы и последовал за ним в создании статуй языческих божеств и современных знаменитостей в греческих или римских позах и одеяниях; так, в 1817 году он смоделировал обнаженный бюст Байрона в виде могильного Антиноя. Он сменил Канову в качестве лидера неоклассической школы в скульптуре, и его слава распространилась так далеко, что когда он покинул Рим в 1819 году для пребывания в Копенгагене, его продвижение через Вену, Берлин и Варшаву было почти триумфальным шествием.14 Теперь (1819) он сделал модель, по которой Лукас Ахорн вытесал из песчаника массивного Люцернского льва в память о героизме швейцарских гвардейцев, погибших при защите Людовика XVI в 1792 году. Копенгаген жаловался, когда он снова уехал из него в Рим, но в 1838 году он с гордостью отпраздновал его возвращение. К этому времени он сколотил состояние, часть которого отдал на создание музея для демонстрации своих работ. Среди них выделяется статуя, которую он оставил после себя, не совсем классическая в своей честной тучности. Он умер в 1844 году и был похоронен в саду своего музея.

IV. ПОЛЬША

Ослабленная гордым индивидуализмом своей шляхты и экономическим застоем из-за сохраняющегося крепостного права, Польша не смогла противостоять трем разделам (1772, 1793, 1795–96), разделившим ее между Россией, Пруссией и Австрией. Она перестала быть государством, но сохранилась как культура, богатая литературой и искусством, и как народ, страстно желавший быть свободным. Почти все они были славянами, за исключением немцев на западе и меньшинства евреев в Варшаве и на востоке. Поляки были римскими католиками, ревностными и догматичными, потому что эта религия поддерживала их в горе, вдохновляла их в надеждах и сохраняла общественный порядок среди разрушения государства. Поэтому они осуждали ересь как измену, а их патриотизм был нетерпим. Только самые образованные и обеспеченные из них могли чувствовать братство с евреями, поднимавшимися в торговле и профессии, и тем более с теми бедными евреями, которые, неся на себе клеймо и страдания гетто, не могли поверить, что тот, во имя кого они подвергались гонениям, и есть обещанный им Мессия.

И христиане, и евреи восхищались тем, как Наполеон унизил Австрию и Россию при Аустерлице, еще больше — его победами над пруссаками при Йене и Ауэрштедте; а теперь, в 1806 году, он сидел в Берлине и рассылал приказы на полконтинента. Он покарал разорителей Польши; он едет воевать с Россией; не может ли он по пути объявить Польшу свободной, дать ей короля, конституцию и обещание своей могущественной защиты? Делегация ведущих поляков отправилась к нему с просьбой; он отослал их обратно с вежливыми заверениями, что сейчас он поможет им, чем сможет, но освобождение Польши будет зависеть от результатов его предстоящего противостояния с Россией.

Костюшко, самый настойчивый из польских патриотов, предостерегал своих соотечественников от надежд на Наполеона. «Он думает только о себе. Он ненавидит каждую великую национальность, а еще больше — дух независимости. Он тиран, и его единственная цель — удовлетворение собственных амбиций». Когда Наполеон послал спросить, чего хочет Костюшко, польский лидер ответил Правительство, подобное английскому, свободу крепостным и Польшу, правящую от Данцига до Венгрии, от Риги до Одессы.15

Тем временем поляки организовали небольшую армию и изгнали пруссаков из Варшавы. Когда 19 декабря 1806 года Наполеон въехал в столицу, население устроило ему бурный и радостный прием; польские войска присоединились к его армии, желая сражаться под его началом против России, как польский легион уже сражался за него в Италии. Возможно, император еще больше оценил красоту и грацию польских женщин. Госпожа Валевская, которая сначала отдалась ему как патриотическая жертва, глубоко влюбилась в него и осталась с ним на протяжении всей суровой зимы, которая едва не уничтожила его армию под Эйлау. Затем она вернулась в Варшаву, а он продолжил разгром русских под Фридландом.

По Тильзитскому миру (9 июля 1807 года) он вынудил Фридриха Вильгельма III отказаться от претензий Пруссии на центральную Польшу. Статья IV договора признавала новое великое герцогство Варшавское независимым государством, управляемым королем Саксонии. 22 июля Наполеон даровал герцогству конституцию, основанную на французской, устанавливавшую равенство перед законом, веротерпимость, воинскую повинность, повышенные налоги и цензуру прессы. Католическая церковь переходила под власть государства, но государство принимало и защищало католическую веру как религию польского народа. Конституция предоставляла все права евреям, но требовала разрешения государства на их браки и приобретение земли.16 Наполеон, предвидя смертельную войну с Александром, смягчил польскую конституцию, чтобы обеспечить Польше поддержку Франции.

В этом вопросе его расчеты во многом оправдались. Когда наступил Армагеддон, все классы Польши поддерживали Наполеона до тех пор, пока в 1814 году он не смог их больше защищать. Польские легионы в его различных армиях сражались за него до последнего вздоха. Когда, возвращаясь из России в величайшей военной катастрофе в истории, многие поляки утонули при обрушении моста через Березину, некоторые из них кричали «Vive l'Empereur!», погружаясь в воду.

V. ТУРЦИЯ В ЕВРОПЕ

Времена османских достижений в управлении, литературе и искусстве прошли, но в 1789 году турки все еще удерживали власть, пусть и слабо, над Египтом, Ближним Востоком до Евфрата, Малой Азией и Арменией, Грецией, Болгарией, Албанией, Сербией и теми придунайскими княжествами Валахией и Молдавией (ныне Румыния), которые были в числе спорных кусков, отпущенных Александру Наполеоном (который их не получил) по Тильзитскому миру. Султаны, ослабленные экономическим застоем и моральным разложением, позволяли пашам править и обескровливать провинции при очень незначительном вмешательстве Константинополя; мы уже отмечали с Байроном силовое правление Али-паши в Албании (1788–1822). Али перестарался, замышляя заговор против Порты; султан Махмуд II приказал убить его.

Сербы боролись за независимость. Когда их популярный паша был убит янычарами, сербский патриот Караджордже попытался (1804) основать республику с выборной скупщиной, которая выбирала бы сенат; в 1808 году сенат избрал Караджордже наследственным князем. Султан Махмуд послал значительную армию в Белград, чтобы подавить новую республику (1813); Карагеоргий и тысячи его сторонников бежали в Австрию. Второе восстание под руководством князя Милоша Обреновича побудило султана принять компромиссное решение (1815), по которому сербам гарантировалась свобода религии, образования и торговли. Милош укрепил свою власть с помощью политики и убийств, казнил своего соперника Караджордже и добился от султана признания своего наследственного правления. К 1830 году Сербия фактически стала независимым государством.

Греция пала перед турками в 1452 году, и теперь она так долго находилась под властью Османской империи, что наполовину забыла о своей древней гордости. Завоевание «франками» и иммиграция славян смешали крови, расовые воспоминания и диалекты, пока популярная «демотическая» речь не стала значительно отличаться от греческого языка времен Платона. Тем не менее ученые, поэты и патриоты сохранили некоторую память о классической Греции и об одиннадцати веках (395–1452), в течение которых греки правили Византийской империей и продолжали обогащать науку, философию и искусство. Новости о Французской революции всколыхнули эти воспоминания и заставили многих греков задуматься, подобно байроновскому «Чайльд Гарольду», почему Греция не может снова стать свободной. Ригас Ферайос (1757?-98), валахиец, родившийся в Фессалии и живший в Вене, написал и распространил греческую адаптацию «Марсельезы» и организовал гетайрию, или братство, призванное объединить греков и турок общими узами свободы и равенства. В 1797 году он отправился в Грецию с «двенадцатью сундуками прокламаций».17 Был схвачен в Триесте и казнен в Белграде. Другая гетайрия была сформирована в Одессе, распространилась в Греции и участвовала в подготовке греческого сознания к восстанию. Адамантиос Кораэс (1748–1833), грек из Смирны, поселился в Париже в 1788 году и посвятил себя «очищению» нынешней. греческой речи в более тесную гармонию с древними нормами. Он радовался Французской революции и в анонимных стихах и трактатах, а также в своих изданиях греческой классики распространял свои республиканские и антиклерикальные идеи, хотя и предупреждал, что революция может быть преждевременной. Она произошла в 1821 году, а к 1830 году Греция стала свободной.

Турецкое правительство, насколько можно судить сквозь дымку времени и пространства, языка и предрассудков, не было явно более деспотичным, чем правительства Европы до 1800 года. Байрон был потрясен (21 мая 1810 года), увидев отрубленные головы преступников, выставленные по обе стороны ворот в Серальо, но можно предположить, что правительство Французской революции гильотинировало больше мужчин и женщин, чем султаны когда-либо обезглавливали в равное время. Большая часть богатств находилась в руках небольшого меньшинства — как и везде. Турки были философским и поэтическим, а также воинственным народом; они воспринимали судьбу дня как волю Аллаха, которую не изменить ропотом, и считали красивую женщину, правильно воспитанную и надушенную, более ценной, чем все остальное, кроме золота. Им нравилось многоженство, когда они могли себе это позволить: почему бы самым способным не размножаться больше? Они не испытывали особой нужды в проститутках, но содержали бордели для христиан. Они по-прежнему создавали хорошую литературу и искусство: поэтов было много, мечети сверкали; вероятно, в 1800 году Стамбул был самым красивым городом в Европе.

В политическом плане положение Турции было опасным. Ее экономика и армия находились в беспорядке, в то время как материальные ресурсы и военная мощь ее врагов росли. Ее столица была самой стратегически важной точкой на карте; вся христианская Европа жаждала заполучить эту жемчужину. Екатерина Великая простерла руки России до Черного моря, отняла у татар Крым и, с благословения Вольтера, мечтала короновать своего внука Константина в Константинополе.

Такова была ситуация, когда Селим III в возрасте двадцати семи лет стал султаном (1789). Он получил хорошее образование, завязал тесную дружбу с французским послом и отправил во Францию своего агента, чтобы тот докладывал ему о политике, идеях и путях развития Западной Европы. Он решил, что без коренной реформы турецких институтов его страна не сможет удержать своих врагов. Он заключил мир с Екатериной в Яссах (1792), признав российский суверенитет над Крымом и реками Днестр и Буг. Затем он взялся за создание в Османской империи «новой организации» (Низам-и-Джадид), основанной на всенародном избрании мэров и депутатов. С помощью западноевропейских офицеров и специалистов он создал навигационные и инженерные школы и постепенно сформировал новую армию. Его планы по возобновлению войны с Россией были сорваны в результате завоевания Наполеоном Египта и нападения на турецкий Акко. Он присоединился к Англии и России в войне против Франции (1798). Мир был восстановлен в 1802 году, но война была дорогостоящей и непопулярной; местные губернаторы и продажные чиновники восстали против новой конституции; Селим позволил свергнуть себя с престола (1807), но был убит. После года хаоса его партия возобладала, и его племянник Махмуд II в 1808 году начал тридцатиоднолетнее султанство.

Соперничающие державы христианства пытались контролировать политику Порты с помощью денег или силы. Турция сохранилась как государство, потому что ни одна из них не могла позволить другой контролировать Босфор. В 1806 году Александр I направил войска в Молдавию и Валахию, чтобы присвоить эти провинции для России; посол Наполеона в Порте призвал Селима к сопротивлению; Турция объявила войну России. В 1807 году в Тильзите Наполеон взял на себя обязательство заключить мир. Заключенное перемирие неоднократно нарушалось, пока Александр, смирившись с войной против Наполеона, не решил вывести свою армию с южного фронта. 28 мая 1812 года, за день до того, как Наполеон покинул Дрезден и направился в Польшу, Россия подписала с Турцией Бухарестский мир, отказавшись от всех своих притязаний на Дунайские княжества. Теперь Александр мог собрать все свои батальоны, чтобы встретить 400 000 человек — французов и прочих — которые готовились переправиться через Неман в Россию.

ГЛАВА XXXIV. Россия 1796–1812 гг.*

I. MILIEU

«ФРАНЦИЯ и Австрия, — писал Талейран в 1816 году, — были бы сильнейшими державами в Европе, если бы в течение последнего столетия на севере не поднялась другая держава, чей ужасный и быстрый прогресс заставляет опасаться, что многочисленные посягательства, которыми она уже заявила о себе, являются лишь прелюдией к дальнейшим завоеваниям, которые закончатся тем, что она поглотит все».1

Космос может творить историю. Проведите взглядом по карте мира от Калининграда (который Кант называл Кенигсбергом) на Балтике до Камчатки на Тихом океане; затем от Северного Ледовитого океана до Каспийского моря, Гималаев, Монголии, Китая, Японии: все, что между ними, — это Россия. Пусть карта говорит; или послушайте госпожу де Сталь, которая ехала из Вены в Санкт-Петербург в 1812 году:

«В России так много пространства, что в нем теряется все, даже замки, даже население. Можно подумать, что вы путешествуете по стране, из которой люди только что выехали….. Украина — очень плодородная страна, но отнюдь не приятная….. Вы видите большие равнины пшеницы, которые, кажется, возделываются невидимыми руками, настолько редки здесь жилища и жители».2

Жители ютились в разбросанных деревнях, потому что память о татарах, которые бесчинствовали здесь, радостно убивая, еще не умерла; они ушли, но их подобие может прийти снова; и они оставили часть своей жестокости в русских нравах, закаленных трудом и дисциплиной. Естественный отбор был безжалостен и благоволил к тем мужчинам, которые голодали и неустанно трудились ради земли и женщин. Петр Великий сделал некоторых из них солдатами или мореплавателями; его преемники привлекли смелых немцев и умных чехов для освоения равнин. Екатерина Великая толкала раздувающиеся армии и разгоряченных генералов все дальше на юг, гоня перед собой татар и турок, завоевывая Крым и триумфально переплывая Черное море. При Александре I экспансия продолжилась: русские поселились на Аляске, поставили форт возле Сан-Франциско и основали колонию в Калифорнии.3

Суровый климат Европейской России — без защиты лесов и гор от арктического холода или тропической жары — делал людей выносливыми, готовыми совершить невозможное, если им давали хлеб и время. Они могли быть жестокими, потому что жизнь была жестока к ним; они могли пытать пленных и истреблять евреев. Но эти варварства отчасти проистекали из их собственного опыта и воспоминаний о незащищенности и враждебности; они не были безвозвратно в их крови, поскольку растущая безопасность организованной общинной жизни делала их более мягкими, жалостливыми, удивляющимися, как миллион Карамазовых, почему они убивают или грешат. Они с неизменной меланхолией смотрели на жестокий и непонятный мир.

Религия умиротворяла их удивление и усмиряла их жестокость. Священники играли здесь роль «духовной руки», как это делали римско-католические священники на ранних этапах становления западноевропейских общин, подкрепляя силы закона тайной и разнообразной силой мифа, способной мистифицировать или объяснить, устрашить или утешить. Цари знали, насколько жизненно важны эти мифы для социального порядка, терпеливого труда и самоотверженного героизма в войне и мире. Они хорошо платили высшему духовенству, а низшему — достаточно, чтобы поддерживать в них бодрость и патриотизм. Они защищали религиозное инакомыслие, если оно оставалось лояльным государству и поддерживало мир; Екатерина II и Александр I подмигивали масонским ложам, которые осторожно предлагали политические реформы.

Русские дворяне требовали и использовали все феодальные права и контролировали почти все элементы жизни своих крепостных. Феодал мог продать своих крепостных или сдать их в аренду для работы на городских фабриках. Он мог посадить их в тюрьму и наказать розгами, кнутом или узлом (узловатой веревкой). Он мог передать их правительству на каторгу или в сибирскую тюрьму.4 Были и некоторые смягчения. Продажа крепостного в отрыве от семьи была редкостью. Некоторые дворяне способствовали образованию крепостного, обычно для технической работы на территории владельца, иногда для более широкого использования; так, мы слышим (ок. 1800 г.) о крепостном, который управлял текстильным предприятием с пятьюстами ткацкими станками, но большинство из них находилось в домах в обширных имениях семьи Шереметевых. По данным переписи населения России 1783 года, общая численность населения составляла 25 677 058 человек; из 12 838 529 мужчин 6 678 239 были крепостными частных землевладельцев — то есть (включая одну женщину на каждого мужчину) более половины населения. В это время крепостное право в России достигло своего апогея; оно усугубилось в царствование великой Екатерины, и Александр I отказался от своих первых попыток уменьшить его.5

По данным той же переписи, население России на 94,5 % состояло из сельских жителей, но в это число входили крестьяне, работавшие и жившие в городах. Города росли медленно, и в 1796 году в них проживало всего 1 301 000 человек.6 Торговля была активной и развивалась, особенно вдоль побережья и больших каналов; Одесса уже была оживленным центром морской торговли. Промышленность на городских заводах развивалась медленнее, так как большая ее часть производилась в сельских лавках и домах. Классовая война между пролетариатом и его работодателями была гораздо менее острой, чем между растущим купечеством, стонущим от налогов, и свободным от налогов дворянством.

Классовые различия были резкими и определялись законом; тем не менее, они размывались по мере роста экономики и распространения образования. Российские правители до Петра I обычно не одобряли школы, считая их открывающими путь к западноевропейскому радикализму и нечестивости; Петр, восхищаясь Западом, основал навигационные и инженерные школы для дворянских сыновей, «епархиальные училища» для подготовки священников и сорок две начальные школы, открытые для всех сословий, кроме крепостных, и ориентированные на технологию. В 1795 году П. А. Шувалов основал Московский университет с двумя гимназиями, одной для дворян, другой для свободных простолюдинов. Екатерина, вдохновленная французскими философами, широко распространяла школы и выступала за образование женщин. Она разрешила частные издательские фирмы; восемьдесят четыре процента книг, изданных в России XVIII века, были выпущены в ее царствование. К 1800 году в России уже сформировалась интеллигенция, которая вскоре станет определяющим фактором в политической истории страны. А к 1800 году несколько купцов или сыновей купцов пробились на влиятельные должности и даже ко двору.

Несмотря на огненно-серое богословие епископов и пап, или местных священников, уровень нравственности и манер был в целом ниже, чем в Западной Европе, за исключением меньшинства при дворе. Почти любой русский в душе был добр и гостеприимен, возможно, оттого, что видел в других товарищей по страданию в тяжелом мире; но в душе кипело варварство, помнящее времена, когда нужно было убивать или быть убитым. Пьянство было обычным средством избавления от реальности, даже в дворянской среде, а неустроенность жизни писателей привела некоторых из них к алкогольной зависимости и ранней смерти.7 Хитрость, ложь и мелкое воровство были обычным делом для плебса, ведь любая уловка казалась честной против жестоких хозяев, нечестных купцов или любознательных сборщиков налогов. Женщины были почти такими же выносливыми, как мужчины, работали не меньше, сражались так же яростно и, когда случай позволял, управляли не хуже; какой царь после Петра правил так же успешно, как Екатерина II? Прелюбодеяние росло вместе с доходами. Чистота была исключительной, особенно трудно было зимой; с другой стороны, немногие народы были более пристрастны к горячим ваннам и беспощадному массажу. Влюбленность распространялась от крепостного до дворянина, от городского клерка до императорского министра. «Ни в одной другой стране, — писал французский посол в 1820 году, — коррупция не имеет такого широкого распространения. Она, в некотором смысле, организована, и, пожалуй, нет ни одного правительственного чиновника, которого нельзя было бы купить за определенную цену».8

При Екатерине двор достиг степени легкости и утонченности, уступающей лишь Версалю времен Людовика XV и Людовика XVI, хотя в некоторых случаях за поклонами скрывалось варварство. При дворе Екатерины язык был французским, а идеи, за исключением эфемерных, принадлежали французской аристократии. Французские дворяне, такие как принц де Линь, почти одинаково чувствовали себя в Петербурге и Париже. Французская литература широко распространялась в северной столице; итальянская опера исполнялась и аплодировалась там так же исправно, как в Венеции или Вене; русские женщины с деньгами и родословной держали головы и парики так же высоко и ублажали своих мужчин так же разнообразно, как герцогини Древнего Режима. Ничто в светских празднествах вдоль Сены не превосходило великолепия сборищ, которые в роскошном дворце на Неве, когда летнее солнце задерживалось на вечернем небе, словно не желая покидать сцену.9

II ПАВЕЛ I: 1796–1801

На вершине этого придворного великолепия находился безумец. Павел (Павел Петрович) был сыном Екатерины II, но гений проскочил через поколение и оставил Павлу лишь мрачные предчувствия и слабоумие абсолютной власти.

Ему было восемь лет, когда он узнал, что его отец, царь Петр III, был убит при попустительстве Алексея Орлова, брата Григория Орлова, нынешнего любовника матери Павла. Павел так и не смог оправиться от этого откровения. При нормальном порядке престолонаследия Павел должен был унаследовать трон отца, но Екатерина обошла его и взяла всю власть в свои руки. Первая жена Павла, с его ведома, замышляла свергнуть Екатерину и сделать Павла царем; Екатерина раскрыла заговор и заставила Павла и его жену признаться. Императрица признала его наследником своей власти, но он никогда не был уверен, что и его не убьют раньше времени. Его жена жила в постоянном страхе и умерла, родив мертвого ребенка.

Его вторая жена, Мария Федоровна, родила ему сына (1777), Александра, которого Екатерина некоторое время думала назвать своим преемником, минуя Павла. Она так и не воплотила эту идею в жизнь, но Павел догадывался об этом, и это оставило у него подозрения по отношению к сыну. В 1783 году Екатерина подарила Павлу имение в Гатчине, в тридцати милях от Петербурга; там Павел обучал свой собственный полк, выстраивая его, по примеру отца, в стиле гусиного шага Фридриха Великого. Екатерина, опасаясь, что он замышляет новую попытку сместить ее, послала шпионов следить за ним. Он отправил шпионов следить за шпионами. У него были галлюцинации от ночных встреч с призраком своего предка Петра I Великого. Его рассудок уже был близок к пределу, когда в 1796 году, после сорока двух несчастных лет, он наконец взошел на трон, который долгое время считал своим по праву.

В порыве добрых чувств он издал несколько благодетельных указов. Он освободил несколько жертв дряхлых страхов Екатерины — Новикова и Радищева, радикальных мыслителей, Костюшко и других, боровшихся за свободу Польши. Его настолько ужаснули условия в московской больнице, что он приказал обновить и реорганизовать ее (1797), в результате чего Новая московская больница стала одной из лучших в Европе.10 Он провел реформу и стабилизировал валюту. Он снизил тарифы, сковывавшие внешнюю торговлю, и открыл новые каналы для внутренней торговли.

Однако он разослал войскам шквал приказов о полировке пуговиц, починке мундиров и пудрении париков; своим подданным он предписывал, как им одеваться, и запрещал под угрозой суровых наказаний одежду или фасоны, появившиеся в Европе после Французской революции.11 В 1800 году он запретил ввоз книг, изданных за границей, и препятствовал печатанию новых книг в России. Он ограничил самодержавие дворян, но передал в руки частных землевладельцев 530 000 крепостных, которые до этого находились в более легких условиях, будучи государственными крепостными. Он санкционировал суровое наказание непокорных крепостных — «сколько их хозяин пожелает».12 Его войска, некогда преданные ему, возмущались его неусыпным надзором и жесткой дисциплиной.

Его внешняя политика была неисчислимо многогранной. Он отменил планы Екатерины отправить сорок тысяч солдат против революционной Франции. Возмущенный захватом Наполеоном Мальты и Египта, он объединил против него Россию с Турцией и Англией; уговорил султана разрешить русским военным кораблям проходить через Босфор и Дарданеллы; его флот захватил Ионические острова и высадил войска в Неаполитанском королевстве, чтобы помочь изгнать французов. Но когда Великобритания отказалась уступить ему Мальту как избранному гроссмейстеру Мальтийских рыцарей, Павел вышел из коалиции против Франции и влюбился в Наполеона. Когда Наполеон ответил жестами доброй воли, Павел запретил всю торговлю с Англией и конфисковал все английские товары в российских магазинах. Он обсуждал с Наполеоном франко-русскую экспедицию для изгнания Англии из Индии. Приступы гнева усиливались по мере того, как внешние дела игнорировали его пожелания, а внутренняя политика ослабевала перед обилием его требований. Он сурово наказывал за малейшие проступки, изгоняя из Москвы вельмож, подвергавших сомнению его политику, и отправляя в Сибирь офицеров, медливших с повиновением. Его сын Александр часто становился объектом особого гнева и оскорблений Павла.13

Все больше дворян и офицеров присоединялись к заговору с целью сместить его. Генерал Левин Беннигсен привлек графа Никиту Панина, министра иностранных дел, и склонил к своему плану графа Петра фон Палена, командовавшего городскими солдатами и полицией. Они добивались и в конце концов получили согласие Александра при условии, что его отцу не будет причинен никакой телесный вред. Они согласились, зная, что свершившийся факт — это убедительный аргумент. В два часа ночи 24 марта 1801 года Пален во главе заговорщиков и группы офицеров вошел в Михайловский дворец, где они, преодолев всю охрану, окружили сопротивляющегося императора и задушили его до смерти. Через несколько часов они уведомили Александра, что он теперь царь России.

III. ВОСПИТАНИЕ ИМПЕРАТОРА

Уму, годами погруженному в историю о комете Наполеона, трудно осознать, что Александр I (Александр Павлович, 1777–1825) был так же любим в России, как Бонапарт во Франции; что, как и его друг и враг, он был воспитан на французском Просвещении и усмирял свое самодержавие либеральными идеями; Что он добился того, чего пытался и не смог добиться величайший полководец современности (ибо мы должны уважать тезку царя) — провел свою армию через весь континент от собственной столицы до столицы противника и победил его; и что в час триумфа он вел себя сдержанно и скромно и, среди стольких генералов и гениев, оказался лучшим джентльменом из всех них. Мог ли этот образец появиться в России? Да, но после длительного погружения в литературу и философию Франции.

Его воспитание заслуживало того, чтобы Ксенофонт сделал из него вторую «Киропедею» о юности и воспитании царя. Множество противоречивых элементов спутали его. Сначала его заботливая, но отсутствующая и занятая бабушка, сама великая Екатерина, которая отняла его у матери и передала ему, прежде чем потерять их, принципы просвещенного деспотизма, перемешанные с выдержками из ее любимых авторов — Вольтера, Руссо и Дидро. Вероятно, по ее совету его с раннего детства приучили спать, слегка укрывшись, с открытыми окнами и на матрасе из сафьяна, набитом сеном.14 Он стал почти невосприимчив к непогоде и обладал «необыкновенным здоровьем и жизненной силой», но умер в возрасте сорока восьми лет.

В 1784 году Екатерина привезла из Швейцарии в качестве главного воспитателя Александра Фредерика-Сезара де Ла Гарпа (1754–1838), восторженного приверженца философов, а затем и революции. За девять лет самоотверженной службы он ввел Александра в историю и литературу Франции. Принц научился прекрасно говорить по-французски и почти думать как француз. (Наполеон говорил по-французски несовершенно, а мыслил как итальянец эпохи Возрождения). Кормилица уже научила Александра английскому языку, а теперь Михаил Муравьев обучал его языку и литературе Древней Греции. Граф Н. Я. Салтыков передавал ему обычаи императорского самодержавия. Были специальные репетиторы по математике, физике и географии. А протоиерей Сомборский передал ему этику христианства, заключающуюся в том, что каждый должен «найти в каждом человеке своего ближнего, чтобы исполнить закон Божий».15 Возможно, к этому списку учителей Александра следует добавить и Луизу Елизавету Баден-Дурлахскую, которая в 1793 году по просьбе Екатерины вышла замуж за его шестнадцатилетнего сына и — теперь уже под именем Елизаветы Алексеевны — предположительно научила его правильному поведению мужчины с женщиной.

Это было образование, способное сделать ученого и джентльмена, но вряд ли «самодержца всея Руси». Когда ход Французской революции напугал Екатерину, она отстранила Вольтера и Дидро от дел и уволила Ла Гарпа (1794), который вернулся в Швейцарию, чтобы возглавить революцию там. Реалии при дворе и в Гатчине показались Александру путаными, не похожими на философские споры и идеалы Руссо. Удрученный сложностью проблем, стоявших перед правительством, и, возможно, скучая по оптимизму Ла Гарпа, а также размышляя о смерти своей бабушки, он написал в 1796 году своему близкому другу графу Кочубею:

Я испытываю глубокое отвращение к своему положению. Она слишком яркая для моего характера, который гораздо лучше сочетается с мирной и спокойной жизнью. Придворная жизнь не для меня. Я чувствую себя несчастной в обществе таких людей…В то же время они занимают самые высокие посты в империи. Одним словом, мой дорогой друг, я сознаю, что не рожден для того высокого положения, которое занимаю сейчас, и еще меньше для того, которое ожидает меня в будущем, и поклялся себе отказаться от него тем или иным способом….. Государственные дела находятся в полном беспорядке; повсюду царят приписки и растраты; все ведомства плохо управляются….. Несмотря на все это, Империя стремится только к расширению. Возможно ли, таким образом, чтобы я управлял государством, более того, чтобы реформировать его и устранить давно существующие пороки? На мой взгляд, это не под силу даже гению, не говоря уже о человеке с обычными способностями, как я. Принимая все это во внимание, я пришел к вышеупомянутому решению. Мой план состоит в том, чтобы отречься от престола (не могу сказать когда) и поселиться с женой на берегах Рейна, чтобы вести жизнь частного лица, посвящая свое время обществу друзей и изучению природы.16

Судьба дала ему пять лет, чтобы приспособиться к требованиям ситуации. Он научился ценить созидательные элементы русской жизни: идеализм и преданность, вдохновленные христианством, готовность к взаимопомощи, мужество и выносливость, выработанные в войнах с татарами и турками, силу и глубину славянского воображения, которому вскоре предстояло создать глубокую и неповторимую литературу, и тихую гордость, которая поднималась от сознания русского пространства и времени. Когда 24 марта 1801 года перед Александром, поэтом и потенциальным затворником, внезапно открылись новые возможности, он нашел в своих корнях и мечтах понимание и характер, чтобы призвать свой народ к величию и сделать Россию арбитром Европы.

IV. МОЛОДОЙ ЦАРЬ: 1801–04 ГГ

Он не стал сразу увольнять Панина или Палена, который организовал смерть его отца; он боялся их власти и не был уверен в собственной невиновности; Пален и его полиция были нужны ему для того, чтобы держать Москву в покое, а Панин — чтобы иметь дело с Англией, чей флот, уничтожив датский, грозился сделать то же самое с русским. Англия была умиротворена; Вторая лига вооруженного нейтралитета распалась. Пален был уволен в июне, Панин ушел в отставку в сентябре 1801 года.

В первый же день своего правления Александр приказал освободить тысячи политических заключенных. Вскоре он уволил людей, которые служили Павлу в качестве советников или агентов его террористических мер. 30 марта он собрал «двенадцать высокопоставленных чиновников, которым меньше всего доверяли».17 и сформировал из них «Постоянный совет», который должен был консультировать его по вопросам законодательства и управления. Он призвал к себе, в том числе из ссылки, наиболее либеральных дворян: графа Виктора Кочубея — министром внутренних дел, Николая Новосильцова — государственным секретарем, графа Павла Строганова — министром народного просвещения, а министром иностранных дел — князя Адама Ежи Чарторыйского, польского патриота, примирившегося с российским суверенитетом. Эти и другие главы департаментов вместе составляли Комитет министров, служивший еще одним консультативным советом. В качестве еще одного советника Александр вызвал из Швейцарии Ла Гарпа (ноябрь 1801 года), чтобы тот помог ему сформулировать и скоординировать его политику. При этой исполнительной структуре действовал дворянский сенат с законодательными и судебными полномочиями, чьи указивы или декреты (соответствующие senatus consulta при Наполеоне) имели силу закона, если на них не накладывал вето царь. Управление провинциями по-прежнему осуществлялось назначенцами центрального правительства.

Все это напоминает имперскую конституцию при Наполеоне, за исключением отсутствия всенародно избираемой нижней палаты и сохранения крепостного права, совершенно лишенного политических прав. Советники Александра в первые годы его правления были либеральными и образованными людьми, но (по выражению Наполеона) они были «подчинены природе вещей». В этом контексте «права» казались причудливыми абстракциями перед лицом необходимости — экономического и политического порядка, производства и распределения, обороны и выживания — в народе, на девяносто процентов состоящем из крепких, необразованных крестьян, от которых нельзя было ожидать, что они будут мыслить шире своей деревни. Александр подчинялся могущественному дворянству, которое почти само себя обеспечивало за счет организации и управления на местах сельским хозяйством, судебной системой, полицией и сельской промышленностью. Крепостное право было настолько глубоко укоренено во времени и статусе, что царь не осмеливался нападать на него из страха нарушить общественный порядок и потерять свой трон. Александр принимал жалобы, поступавшие от крестьян, и «во многих случаях подвергал виновных владельцев жестоким наказаниям».18 но он не мог построить на таких случаях программу освобождения. Пройдет 60 лет, прежде чем Александр II (за два года до прокламации Линкольна об эмансипации) добьется освобождения крепостных крестьян России. Наполеон, вернувшись из России в 1812 году побежденным, не нашел в этом вопросе недостатков у своего победоносного противника. «Александр, — говорил он Коленкуру, — слишком либерален в своих взглядах и слишком демократичен для своих русских;… эта нация нуждается в сильной руке. Он больше подошел бы парижанам….. Галантный с женщинами, льстивый с мужчинами… Его прекрасная осанка и крайняя любезность очень приятны».19*

В установленных рамках Александр добился определенных успехов. Ему удалось освободить 47 153 крестьянина. Он приказал привести законы к системе, последовательности и ясности. «Основывая благосостояние народа на единообразии наших законов, — говорилось в его объяснительном рескрипте, — и полагая, что различные меры могут доставить земле счастливые времена, но только закон может утвердить их навеки, я с первого дня моего царствования старался исследовать условия этого управления государством».20 Обвинение, суд и наказание должны были следовать определенной и предписанной процедуре. Политические преступления должны были рассматриваться в обычных судах, а не в тайных трибуналах. Новые правила упраздняли тайную полицию, запрещали пытки (Павел запретил их, но они продолжались на протяжении всего его царствования), разрешали свободным россиянам передвигаться и выезжать за границу, а иностранцам — свободнее въезжать в Россию. Двенадцати тысячам ссыльных было предложено вернуться. Цензура прессы сохранилась, но она была передана в ведение Министерства просвещения с вежливой просьбой быть снисходительным к авторам.21 Было отменено эмбарго на ввоз иностранных книг, но иностранные журналы оставались под запретом.

Статут 1804 года установил академическую свободу при университетских советах.

Александр понимал, что ни одна реформа не может быть успешной, если она не будет поддержана и понята широкими слоями населения. В 1802 году он поручил Министерству просвещения, в котором работали Новосильцов, Чарторыйский и Михаил Муравьев, организовать новую систему народного образования. Устав от 26 января 1803 года разделил Россию на шесть областей и предписал создать в каждой области не менее одного университета, в каждой губернии — не менее одного среднего учебного заведения, в каждом уезде — не менее одного уездного училища, а в каждых двух приходах — не менее одного начального училища. К существующим университетам в Москве, Вильно и Дерпте были добавлены университеты в Санкт-Петербурге, Харькове и Казани. Тем временем дворяне содержали репетиторов и частные школы для своих детей, а ортодоксальные раввины советовали еврейским родителям бойкотировать государственные школы как коварные приспособления для подрыва еврейской веры.22

V. ЕВРЕИ ПРИ АЛЕКСАНДРЕ

Екатерина II значительно улучшила положение евреев в пределах «Палестины оседлости», то есть тех регионов России, в которых евреям было разрешено селиться. В 1800 году в эту Палею входила вся территория России, ранее принадлежавшая Польше, и большая часть южной России, включая Киев, Чернигов, Екатеринослав и Крым. За пределами этой Палестины ни один еврей не мог претендовать на постоянное место жительства. Внутри нее евреи, которых в 1804 году насчитывалось около 900 000,23 должны были пользоваться всеми гражданскими правами, включая право занимать должности, за одним исключением: Евреи, желающие попасть в торговый или предпринимательский класс в городах, должны были платить налог, вдвое превышающий налог, взимаемый с других предпринимателей, которые утверждали, что беспрепятственная еврейская конкуренция разорит их;24 Так, московские купцы (1790 г.) подали жалобу на евреев, которые продавали «иностранные товары, понижая на них правильные цены, и тем самым наносили весьма серьезный ущерб местной торговле».25 Между тем их конкуренция вызывала недовольство сельских трактирщиков, и правительство прилагало все усилия, чтобы не допустить их в деревни и ограничить их пребывание в городах. В 1795 году Екатерина распорядилась, чтобы евреи регистрировались (и получали гражданские права) только в городах.

В ноябре 1802 года Александр назначил «Комитет по улучшению положения евреев» для изучения их проблем и представления рекомендаций. Комитет предложил кагалам — административным советам, через которые еврейские общины управляли и облагали себя налогами, — прислать в Санкт-Петербург депутатов для консультаций с правительством о нуждах евреев. Комитет представил свои рекомендации этим депутатам. Те, после долгих обсуждений, попросили отсрочки на шесть месяцев, что позволило бы им получить более конкретные полномочия и инструкции от своих кахалов. Вместо этого комитет направил свои рекомендации непосредственно кахалам. Те возражали против предложений комитета исключить евреев из числа собственников земли и продавцов спиртных напитков и просили отложить эти меры на двадцать лет, чтобы дать время для трудных экономических преобразований. Комитет отказался, и 9 декабря 1804 года российское правительство с санкции царя Александра издало «Еврейскую конституцию» 1804 года.

Это был одновременно и билль о правах, и эдикт о городском заключении. Права были существенными. Еврейским детям гарантировался свободный доступ во все государственные школы, гимназии и университеты Российской империи. Евреи могли создавать собственные школы, но преподавание в них должно было вестись на одном из трех языков — русском, польском или немецком — и использоваться в юридических документах. Каждая община могла избирать раввина и кахала, но раввин не должен был выносить отлучения, а кахал должен был отвечать за сбор всех налогов, взимаемых государством. Евреям предлагалось заняться сельским хозяйством, купив незанятую землю в определенных районах Палеи или поселившись на землях короны, где в течение первых нескольких лет они будут освобождены от государственных налогов.

Однако до 1 января 1808 года «никому из евреев в любой деревне или селении не разрешалось иметь земельную аренду, содержать таверны, салуны или трактиры… или продавать вино в деревнях, или когда-либо жить в них под каким бы то ни было предлогом».26 Это означало переселение шестидесяти тысяч еврейских семей из их деревенских домов. В Петербург посыпались сотни прошений с просьбой отсрочить эту массовую эвакуацию, и многие христиане присоединились к ним. Граф Кочубей указал Александру, что Наполеон планирует созвать в Париже в феврале 1807 года синедрион раввинов со всей Западной Европы для выработки мер по полному наделению евреев правами. Александр приказал отложить обсуждаемую программу. Его встречи с Наполеоном в Тильзите (1807) и Эрфурте (1808), возможно, возродили его стремление произвести впечатление на Запад как полностью просвещенного деспота. В 1809 году он сообщил своему правительству, что план эвакуации неосуществим, поскольку «евреи, в силу своего нищенского положения, не имеют средств, которые позволили бы им, покинув свои нынешние жилища, поселиться и найти дом в новых условиях, в то время как правительство в равной степени не в состоянии разместить их всех в новых домах».27 Когда вторжение французов в Россию стало неминуемым, Александр похвалил себя за то, что его еврейские граждане сохранили любовь к нему и лояльность к государству.

VI. РУССКОЕ ИСКУССТВО

Принц де Линь, знавший всех и вся в Европе своего времени, описал Санкт-Петербург в 1787 году как «самый прекрасный город в мире».28 В 1812 году госпожа де Сталь назвала его «одним из прекраснейших городов мира».29 Петр I, завидуя Парижу, начал украшать свою новорожденную столицу; Екатерина Великая утешала своих отвергнутых любовников дворцами, более долговечными, чем ее любовь; а Александр I продолжил царскую гвардию классических колонн, сурово обращенных к Неве. В Европе наступила эпоха неоклассицизма, и царь с царицей, одинаково забывая русские формы и вспоминая Рим, посылали в Италию и Францию архитекторов и скульпторов, чтобы те приехали и поддержали славянскую гордость классическим искусством.

Зимний дворец, начатый в 1755 году Бартоломео Растрелли и завершенный в 1817 году Джакомо Кваренги и К. Дж. Росси, был самым грандиозным королевским домом в Европе, затмевая и превосходя Версаль: пятнадцать миль коридоров, 2500 комнат, бесчисленные мраморные колонны, тысяча знаменитых картин; на нижних этажах две тысячи слуг, а в одном крыле — куры, утки, козы и свиньи,30 в консорциуме, вымощенном соломой.

Александр I, особенно после встречи с Наполеоном в Тильзите, нашел стимул соперничать с ним не только в размахе своего могущества, но и в величии своей столицы. Он привлек французских и итальянских архитекторов, чтобы те своим опытом и мастерством поддержали рвение и энергию местных строителей. Западные художники оставались привязанными к классическим образцам, но за пределы Рима и его руин они вышли в южную Италию и в такие уцелевшие греческие храмы, как храм Геры в Пестуме (Паэзе, близ Салерно); они были такими же древними, как Парфенон, и почти такими же прекрасными, а мужественная сила их дорических колонн придавала новый дух неоклассическому экстазу России.

Но отличительной чертой «стиля ампир» Александра стало постепенное избавление русской архитектуры от латинской опеки. Если в царствование Екатерины II (1762–96) выдающимися строителями были три итальянца — Бартоломео Растрелли, Антонио Ринальди и Джакомо Кваренги, то при Александре I главными архитекторами были Тома де Томон, Андрей Воронихин и Адриан Захаров — трое русских, находившихся под французским влиянием,31 и итальянец Карло Росси, выдвинувшийся на первый план в конце царствования Александра.

В 1801 году Александр поручил Томасу спроектировать и построить Биржу, чтобы украсить деятельность растущего класса купцов и финансистов в Петербурге. Амбициозный архитектор возвел (1807 и далее) огромный фасад, вдохновленный храмами Паэстума и соответствующий современной Бирже (1808–27) Александра Броньяр в Париже. — Шеф-повар Вороныхин — Казанский собор, посвященный Казанской Богоматери, построенный на берегу Невы в 1801–11 годах; его прекрасная полукруглая колоннада и трехъярусный купол откровенно восходят к шедеврам Бернини и Микеланджело, или, что более актуально, к Пантеону Суффло в Париже. — Более высоко оценивается Адмиралтейство — комплекс колонн, кариатид, фриза и остроконечного шпиля длиной в четверть мили, предназначенный для российского флота. — Соперником этого святилища являются канцелярии Генерального штаба, возведенные на Дворцовой площади Росси вскоре после смерти Александра.

По приказу Николая I Рикард де Монферран увенчал Александрийский век России высокой монолитной колонной (возможно, в память о Вандомской колонне в Париже) в знак уважения к царю, который покорил Францию, но не перестал благоговеть перед ее искусством.

Русские скульпторы также сидели у ног французских художников, которые преклоняли колени перед римскими художниками, заимствовавшими работы из покоренной Греции. До Екатерины II, ориентированной на Запад, влияние византийской религии, во многом восточной и боящейся человеческого тела как орудия сатаны, заставляло русских избегать круглой скульптуры; и лишь постепенно, с приходом с Екатериной похотливого язычества Просвещения, это табу уступило в вечной войне и колебаниях между религией и сексом. Этьен-Морис Фальконе, выдворенный Екатериной из Франции в 1766 году, высекал и чеканил в России до 1778 года, и в своей эпохальной статуе Петра Великого не только поднял в воздух коня и человека из бронзы, но и нанес удар по праву искусства говорить свое послание, не сдерживаемое ничем, кроме его представлений о красоте, реальности и силе.

Тем временем в 1758 году Николя-Франсуа Жиле приехал преподавать скульптуру в Академии художеств, открытой в Петербурге за год до этого. Один из его учеников, Ф. Ф. Щедрин, был отправлен в Париж для оттачивания резца; ему это удалось настолько, что его Венера соперничала с французской моделью — «Биньозой» его мастера Габриэля д'Аллегрена. Именно Щедрин вырезал кариатид для главного портала Адмиралтейства Захарова. Последний из знаменитых учеников Жилле, Иван Маркос, некоторое время работал с Кановой и Торвальдсеном в Риме и добавил к их классическому идеализму что-то от романтических эмоций, пришедших на смену неоклассике; критики жаловались, что он заставляет мрамор плакать, и что его работы годятся только для кладбища.32 На кладбищах Ленинграда до сих пор можно увидеть его работы.

Русская живопись претерпела коренную трансформацию благодаря французскому влиянию в Академии художеств. До 1750 года искусство было почти полностью религиозным, в основном состояло из икон, написанных на дереве в технике дистемпера или фрески. Французские наклонности Екатерины II и ввоз ею французских и итальянских художников и картин вскоре привлекли русских к подражанию; они перешли от дерева к холсту, от фрески к маслу, от религиозных к светским сюжетам — «истории», портретам, пейзажам и, наконец, жанру.

При Павле и Александре четыре художника достигли совершенства. Владимир Боровиковский, возможно, по совету мадам Виже-Лебрен (которая писала картины в Петербурге в 1800 году), находил привлекательных натурщиц среди молодых придворных женщин, с их веселыми или задумчивыми глазами, гордой грудью и струящимися платьями;33 Но он также застал стареющую Екатерину в момент простоты и невинности, которых едва ли можно было ожидать от царственной нимфоманки; и он оставил, в безжалостном настроении, обескураживающий портрет «Неизвестная женщина с головным убором»,34 которая, вероятно, является мадам де Сталь, кружащей по Европе, спасаясь от Наполеона.

Феодор Алексеев, отправленный в Венецию на должность декоратора, вернулся и стал одним из выдающихся русских пейзажистов. В 1800 году он сделал серию картин и рисунков Москвы, по которым мы можем судить об облике города до того, как патриотические поджоги Ростопчина сожгли треть его под носом у Наполеона.

Сильвестр Щедрин, сын вышеупомянутого скульптора, любил природу больше, чем женщин, как вдохновение для своей кисти. Отправленный в 1818 году в Италию для изучения искусства, он влюбился в солнце, бухты, берега и леса Неаполя и Сорренто и прислал оттуда пейзажи, от которых в Петербурге, должно быть, стало вдвойне холодно.

Орест Адамович Кипренский (1782–1836) наиболее близко подошел к величию среди русских живописцев своего времени. Незаконнорожденный сын крепостной женщины, он был усыновлен ее мужем, получил свободу и, благодаря случайности, поступил в Академию художеств. Один из его первых и лучших портретов — портрет приемного отца, написанный в 1804 году, когда художнику было всего двадцать два года; кажется невероятным, что столь юный человек должен был достичь и понимания, и мастерства, чтобы увидеть и передать в одном портрете силу тела и характера, которая сделала Суворова и Кутузова, и которая вела победоносных русских из Москвы в Париж в 1812–13 годах. Совершенно иным является портрет Кипренского (1827) поэта Пушкина — красивого, чувствительного, сомневающегося, с десятком шедевров в голове. Опять же уникально изображение в полный рост (1809) кавалерийского офицера Евграфа Давыдова — великолепный мундир, гордый вид, одна рука на шпаге, как у верховного судьи. А в 1813 году, в совершенно ином мире, портрет молодого Александра Павловича Бакунина — неизвестного родственника Михаила Александровича Бакунина, который через поколение изводил Карла Маркса различными абсолютами и основал нигилистическое движение в России. Сам Кипренский был в некотором роде бунтарем, сочувствовал восстанию декабристов в 1825 году, был отмечен как социальный бунтарь и искал убежища во Флоренции, где галерея Уффици попросила его написать автопортрет. Он умер в Италии в 1836 году, оставив последующим поколениям россиян признание его как величайшего русского художника своего времени.

VII. РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА

При Екатерине Великой русская литература и расцвела, и пришла в упадок. Редко какая правительница с таким энтузиазмом отдавалась чужой культуре и так заметно завоевывала ее живых лидеров, как при Екатерине II, когда она влюбилась в Просвещение и ловко призвала Вольтера, Дидро и Фридриха Мельхиора фон Гримма в качестве красноречивых защитников России во Франции и Германии. Но наступила революция, все троны дрогнули, и боги Просвещения были отброшены как крестные отцы гильотины. При русском дворе по-прежнему говорили на французском языке XVIII века, но русские писатели провозглашали красоту русского языка, а некоторые, по словам госпожи де Сталь, «применяли эпитеты глухой и немой к людям, не знающим русского языка».35 Возникла могучая ссора, ставшая национальной дуэлью, между поклонниками иностранных образцов в литературе и жизни и защитниками отечественных нравов, манер, предметов, речи и стиля. Этот «славянофильский» дух был понятным и необходимым самоутверждением национального ума и характера; он открыл дорогу потоку русского литературного гения в XIX веке. Значительный импульс ему дали войны Александра и Наполеона.

Сам Александр символизировал этот конфликт через свой дух и историю. Он был очень чувствителен к красоте в природе и искусстве, в женщине и в самом себе. Он признавал в искусстве двойное чудо — длительность, придаваемую преходящей красоте или характеру, и озаряющее значение, извлекаемое из беспорядочной реальности. Влияние Ла Арпа и франкофильского двора сделало внука немецкой Екатерины джентльменом, соперничающим с любым галлом по манерам и образованию. Он, естественно, поддерживал усилия Карамзина и других, направленные на внедрение французских граций и тонкостей в русскую речь и уклад. Его дружба с Наполеоном (1807–10) поддерживала эту западную склонность; конфликт с Наполеоном (1811–15) затронул его русские корни и обратил его к сочувствию Александру Шишкову и славянофилам. В каждом из этих настроений царь поощрял авторов пенсиями, синекурами, наградами или подарками. Он заказывал государственное издание важных трудов по литературе, науке или истории. Он субсидировал переводы Адама Смита, Бентама, Беккариа и Монтескье. Узнав, что Карамзин хочет написать историю России, но боится, что при этом умрет с голоду, Александр выдал ему пособие в две тысячи рублей и приказал казначейству финансировать издание его томов.36

Николай Михайлович Карамзин (1766–1826) был сыном татарского помещика в Симбирской губернии на нижней Волге. Он получил хорошее образование, выучил немецкий и французский языки и отправился во всеоружии в восемнадцатимесячное путешествие по Германии, Швейцарии, Франции и Англии. Вернувшись в Россию, он основал ежемесячное обозрение «Московский журнал», самым привлекательным содержанием которого были его собственные «Письма русского путешественника». В его легком и изящном стиле, описывающем не только увиденные предметы, но и пробужденные в нем чувства, проявилось влияние Руссо и русская склонность к сентиментальности. Карамзин пошел дальше по романтической линии в своей повести «Бедная Лиза» (1792): крестьянская девушка, соблазненная и покинутая, кончает жизнь самоубийством. Хотя повесть не претендовала на вымысел, место, где утопилась Лиза, стало местом паломничества русской молодежи.37

Карамзин успел отметиться практически во всех областях литературы. Его стихи, бессовестно романтические, находили широкую аудиторию. Как критик он шокировал славянофилов, заменяя французскими или английскими терминами то, что казалось его изъезженному уху неуклюжим, неточным или какофоничным в русских терминах и выражениях. Шишков осудил его как предателя родины. Карамзин стоял на своем и победил: он очистил и расширил русский язык, примирил его с музыкой и передал очищенный и отточенный инструмент Пушкину и Лермонтову.

Карамзин одержал верх по другой причине: он практиковал то, что проповедовал, в двенадцати томах, составляющих первую настоящую «Историю России». Финансовая помощь правительства позволила ему посвящать этой работе почти все свое свободное время. Он разумно заимствовал материалы у ранних летописцев, согревал их холодные факты эмоциями и украшал длинное повествование ясным и плавным стилем. Когда появились первые восемь томов (1816–18), изданные тиражом в три тысячи экземпляров, они были распроданы за двадцать пять дней. Эта книга не могла соперничать с историями Вольтера, Юма или Гиббона; она была откровенно патриотической и рассматривала абсолютную монархию как правильное правительство народа, борющегося за свою жизнь против безжалостного климата и варварских захватчиков и вынужденного создавать законы по мере их распространения. Но для поэтов и романистов последующих поколений она оказалась драгоценным материалом; здесь, например, Пушкин нашел историю Бориса Годунова. Она скромно разделила с отпором Наполеона от Москвы подъем русского духа, чтобы сыграть свою блестящую и уникальную роль в литературе и музыке девятнадцатого века.

Иван Андреевич Крылов (1769–1844) был Эзопом, как Карамзин был Геродотом, этой александрийской весны. Сын бедного армейского офицера, он, возможно, перенял из военных лагерей ту нескромную речь и сатирическую остроту, которые придали его комедиям остроту, доведя их до крови. Когда это заставило его замолчать, он ушел из литературы в более практические занятия — репетитор, секретарь, профессиональный игрок в карты, азартный игрок… Затем, в 1809 году, он выпустил книгу басен, которая заставила всю грамотную Россию смеяться над всем человечеством, кроме читателя. Некоторые из этих историй, как это часто бывает в баснях, перекликаются с более ранними баснописцами, в частности с Лафонтеном. Большинство из них — устами львов, слонов, ворон и прочих философов — излагали народную мудрость народным языком, разбитым на амбивалентные ямбические стихи любой удобной длины. Крылов заново открыл секрет великого баснописца: единственная внятная мудрость — крестьянская, и искусство ее состоит в том, чтобы за притворством найти «я». Крылов разоблачал пороки, глупость, коварство и продажность людей и считал сатиру таким же хорошим воспитателем, как месяц тюрьмы. Поскольку только исключительный читатель мог подумать, что речь идет о нем самом, публика охотно покупала маленький томик — сорок тысяч экземпляров за десять лет в стране, где умение читать было предметом гордости. Крылов периодически прикладывал руку к этой жиле, опубликовав еще девять томов басен в период с 1809 по 1843 год. Правительство, благодарное за общий консерватизм Крылова, предоставило ему вспомогательную должность в публичной библиотеке. Он занимал ее, ленивый и довольный, пока однажды, на семьдесят пятом году жизни, не съел слишком много куропаток и не умер.38

VIII. АЛЕКСАНДР И НАПОЛЕОН: 1805–12 ГГ

Они пришли к власти почти одновременно, и оба насильственным путем: Наполеон — 9 ноября 1799 года, Александр — 24 марта 1801 года. Их близость во времени превзошла разделение в пространстве: как две противоборствующие силы в клетке, они наращивали мощь, пока не разорвали Европу на части, сначала войной при Аустерлице, затем миром при Тильзите. Они соперничали за Турцию, потому что каждый из них думал овладеть континентом с Константинополем в качестве ключа; каждый по очереди ухаживал за Польшей, потому что она была стратегическим мостом между Востоком и Западом; война 1812–13 годов велась, чтобы решить, кто из них овладеет Европой и, возможно, завоюет Индию.

Александр, двадцатичетырехлетний юноша, столкнувшись в 1801 году со старым в сутяжничестве клубом держав, колебался в своей внешней политике, но неоднократно продлевал свое правление. Он чередовал войну и мир с Турцией, присоединил Грузию в 1801 году и Аляску в 1803 году, заключил союз с Пруссией в 1802 году, с Австрией в 1804 году, с Англией в 1805 году. В 1804 году его министр иностранных дел разработал для него план раздела Османской империи.39 Он восхищался деятельностью Наполеона в качестве консула, осуждал его за казнь Дуэ д'Энгиена, присоединился к Австрии и Пруссии в разорительной войне против узурпатора (1805–06), встретил и поцеловал его в Тильзите (1807) и согласился с ним, что половины Европы достаточно для каждого из них до дальнейших распоряжений.

Каждый из них покидал Тильзит с уверенностью в том, что одержал большую дипломатическую победу. Наполеон убедил царя отказаться от Англии и взять в союзники Францию, а также ввести континентальную блокаду против британских товаров. Александр, оставшийся беззащитным после разгрома своей главной армии под Фридландом, спас свое королевство от разорительного вторжения, отказавшись от одного союзника в пользу более сильного и обеспечив себе свободу действий в отношениях со Швецией и Турцией. Армия и столица Наполеона рукоплескали его военным и дипломатическим триумфам. Александр, вернувшись в Петербург, застал почти всех — семью, двор, дворянство, духовенство, купцов и население — потрясенными тем, что он подписал унизительный мир с разбойником-атеистом. Некоторые писатели, такие как Ф. Н. Глинка и граф Федор Ростопчин (будущий губернатор Москвы), опубликовали статьи, в которых объясняли, что Тильзитский мир был лишь перемирием, и обещали, что война с Наполеоном будет возобновлена при удобном случае и будет вестись до его окончательного уничтожения.40

Деловые круги присоединились к осуждению мира, поскольку для них он означал принуждение России к континентальной блокаде. Продажа российских товаров в Британию и импорт британских товаров в Россию были жизненно важными элементами их процветания; запрет на такую торговлю разорил бы многих из них и нарушил бы экономику страны. И действительно, в 1810 году российское правительство приблизилось к банкротству.

Александр потерял доверие и ужесточил свое правление. Он восстановил цензуру слова и печати и отказался от своих планов реформ. Его либеральные министры — Кочубей, Чарторыйский, Новосильцов — подали в отставку, а двое из них покинули Россию. Затем, в 1809 году, в последней попытке освободиться от течений консерватизма, которые поднимались вокруг него, он взял в качестве своего любимого советника почти безрассудного реформатора, который предложил царю подчиниться конституционному правительству.

Граф Михаил Михайлович Сперанский начал свою жизнь в 1772 году как сын сельского священника. Он увлекся наукой и дослужился до профессора математики и физики в петербургской семинарии, когда его труды привлекли внимание царевича Александра. В 1802 году он был назначен в Министерство внутренних дел, находившееся под началом реформатора Кочубея. Там он проявил такую способность к упорному труду и составлению внятных отчетов, что царь поручил ему руководство кодификацией российских законов. Когда Александр отправился на вторую встречу с Наполеоном в 1808 году, он взял Сперанского с собой как «единственную ясную голову в России».41 Неизвестная история гласит, что когда Александр спросил его, что он думает о государствах, находившихся в то время под контролем Наполеона, Сперанский проницательно ответил: «У нас люди лучше, но у них учреждения лучше».42 Вернувшись в Петербург, царь передавал своему новому фавориту все больше и больше власти, пока они не задумались о всеобщем переустройстве российского правительства.

Сперанский хотел покончить с крепостным правом, но признал, что в 1809 году это сделать невозможно. Однако, возможно, помня об аналогичном шаге Штейна в Пруссии, он предложил подготовительный указ, разрешающий всем сословиям покупать землю. Следующим шагом, по его мнению, должно было стать избрание всеми владельцами недвижимости в каждой волости местной думы (совета), которая контролировала бы городские финансы, назначала местных чиновников, избирала делегатов и представляла рекомендации в уездную думу; та назначала бы уездных чиновников, предлагала бы уездную политику и направляла делегатов и рекомендации в губернскую думу, которая направляла бы делегатов и рекомендации в национальную думу в Петербурге. Только царь имел право определять законы, но национальная дума имела право предлагать законы на его рассмотрение. Между думой и правителем находился назначаемый им консультативный совет, который помогал ему в управлении и законодательстве.

Александр в целом одобрил план, но ему мешали другие силы в государстве. Дворянство чувствовало себя под угрозой; оно не доверяло Сперанскому как простолюдину, обвиняло его в пристрастности к евреям43 и преклонении перед Наполеоном и намекали Александру, что его амбициозный министр стремится стать силой, стоящей за троном. Бюрократия присоединилась к нападкам, в основном потому, что Сперанский убедил царя издать указ (6 августа 1809 года), требующий университетского образования или сдачи строгого экзамена для занятия высших административных должностей. Александр находился под достаточным влиянием, чтобы признать, что международная ситуация не позволяет проводить существенные эксперименты в правительстве.

Отношения с Францией испортились из-за брака Наполеона с австрийской эрцгерцогиней и захвата им (22 января 1811 года) герцогства Ольденбургского, герцог которого приходился тестем сестре царя. Наполеон объяснил, что герцог отказался закрыть свои порты для британских товаров, и что ему была предложена компенсация.44 Александру не нравилось, что Наполеон создал великое герцогство Варшавское так близко к ранее принадлежавшей России польской территории; он опасался, что в любой момент Наполеон возродит враждебное России Польское королевство. Он решил, что для обеспечения единства страны за его спиной он должен пойти на уступки дворянству и купечеству.

Он знал, что британские товары — или товары из британских колоний — ввозились в Россию по бумагам, подделанным русскими торговцами или чиновниками, удостоверявшим, что материал американский и, следовательно, допустимый; Александр разрешил это, и часть его прошла через Россию в Пруссию и другие страны.45 Наполеон через русского министра в Париже направил царю гневный протест. Александр указом от 31 декабря 1810 года разрешил ввоз английских колониальных товаров, снизил тариф на них и повысил тариф на товары из Франции. В феврале 1811 года Наполеон отправил ему просительное письмо: «Ваше Величество больше не питает ко мне никакой дружбы; в глазах Англии и Европы наш союз больше не существует».46 Александр ничего не ответил, но мобилизовал 240 000 солдат в различных точках западного фронта.47 По словам Коленкура, еще в мае 1811 года он смирился с войной: «Возможно, и даже вероятно, что Наполеон нас победит, но это не принесет ему мира….. У нас есть огромные пространства, куда можно отступить….. Мы оставим ведение войны нашему климату, нашей зиме…Я скорее удалюсь на Камчатку, чем уступлю какие-либо из моих владений».48

Теперь он был согласен с английскими дипломатами в Петербурге, а также со Штейном и другими прусскими беженцами при его дворе, которые уже давно говорили ему, что цель Наполеона — подчинить себе всю Европу. Чтобы объединить нацию, Александр отказался от реформ и предложений о реформах, которые отталкивали от него самые влиятельные семьи; даже простой народ, по его мнению, не был к ним готов. 29 марта 1812 года он отстранил Сперанского не только от должности, но и от двора, от Петербурга, предоставив все большее внимание консервативному графу Алексею Аракчееву. В апреле он подписал договор со Швецией, согласившись поддержать шведские притязания на Норвегию. Он отправил секретное распоряжение своим представителям на юге заключить мир с Турцией, даже ценой отказа от всех русских претензий на Молдавию и Валахию; все русские армии должны быть готовы к обороне от Наполеона. Турция подписала мир 28 мая.

Александр понимал, что рискует всем, но все чаще обращался к религии как к опоре в эти дни напряжения и принятия решений. Он молился и ежедневно читал Библию. Он находил утешение и силу в ощущении того, что его дело справедливо и получит божественную помощь. Теперь Наполеон представлялся ему принципом и воплощением зла, властолюбивым анархом, ненасытно идущим от власти к еще большей власти. Только он, Александр, опираясь на одурманенный Богом народ и дарованное Богом безбрежное пространство, мог остановить этого опустошителя, спасти независимость и древний порядок Европы и вернуть народы от Вольтера к Христу.

21 апреля 1812 года он покинул Санкт-Петербург в сопровождении лидеров своего правительства и молитв своего народа и отправился на юг, в Вильно, столицу русской Литвы. Он прибыл туда 26 апреля; и там, с одной из своих армий, он ждал Наполеона.

КНИГА V. ФИНАЛ 1811–15

ГЛАВА XXXV. В Москву 1811–12

I. КОНТИНЕНТАЛЬНАЯ БЛОКАДА

Непосредственной причиной франко-русской войны 1812 года стал отказ России продолжать соблюдать континентальную блокаду, объявленную Берлинским декретом Наполеона от 21 ноября 1806 года. Этот декрет представлял собой план Наполеона по закрытию всех портов и побережий европейского континента от ввоза британских товаров. Его целью было заставить Великобританию прекратить блокаду, которую она объявила (16 мая 1806 года) всех контролируемых Францией портов от Бреста до Эльбы; прекратить вмешательство Великобритании в морскую торговлю Франции; добиться восстановления французских колоний, захваченных Великобританией; и прекратить финансирование Великобританией континентальных государств в их войнах против Франции.

Как действовала Континентальная блокада? К 1810 году она привела Англию к тяжелой экономической депрессии. За первые два года (1806–08) после Берлинского декрета Наполеона британский экспорт сократился с 40 800 000 до 35 200 000 фунтов стерлингов; импорт хлопка-сырца упал на девяносто пять процентов. В результате внутренние цены на кукурузу выросли с шестидесяти шести до девяноста четырех шиллингов за четверть (четверть центнера) чуть более чем за год (1807–08). Тем временем ослабление внешней торговли привело к снижению заработной платы, росту безработицы и жестоким забастовкам. Британия нуждалась в шведском железе для своей промышленности и русских пиломатериалах для своих кораблей; война со Швецией и союз России с Францией (1807) закрыли эти источники. Британия пыталась противостоять этим неудачам, защищая свои оставшиеся торговые пути; ее экспорт в Португалию, Испанию и Турцию вырос на четыреста процентов в период с 1805 по 1811 год; отсюда и дорогостоящее вторжение Наполеона на полуостров.

Ситуация в Британии ухудшалась по мере продолжения блокады; в 1810–11 годах ее экспорт в Северную Европу сократился на двадцать процентов. Неблагоприятный торговый баланс привел к росту золотых платежей в Европу и настолько снизил международную стоимость фунта стерлингов, что Гренвилл и Грей, лидеры оппозиции, призвали к миру любой ценой.1 В 1811 году, за год до войны Наполеона с Россией, его Континентальная блокада достигла максимального эффекта в Великобритании.

Относительно Англии соперничество блокад существенно выигрывало у Франции. Ее портовые города — Гавр, Нант, Бордо, Марсель — пришли в такой упадок, что два последних стали призывать к возвращению Бурбонов,2 Но внутренняя торговля выиграла от исключения британской конкуренции, притока золота, изобилия капитала и субсидий, предоставляемых правительством бизнесмена, обогатившего свою казну за счет военных доходов. Французский бизнес еще больше выиграл от этих факторов, а также от улучшенного доступа к континентальным рынкам под контролем Наполеона. Механическое ткачество выросло в четыре раза с 1806 по 1810 год, ускорив промышленную революцию во Франции. Полная занятость и политическая стабильность в пределах расширенных границ дали промышленности такой стимул, что если бы Франция победила в Наполеоновских войнах, она могла бы догнать Англию в производстве и мировой торговле.

В «континентальной системе» государств, подчиненных Наполеону, блокада была благоприятна для промышленности и внутренней торговли и вредна для внешней. Ганзейские города — Амстердам, Гамбург, Бремен, Любек — естественно, страдали от двойной блокады; но Швейцария, Северная Италия и Рейнская область процветали от беспрепятственного распространения наполеоновских институтов. На востоке, где промышленность была менее развита, блокада, препятствующая продаже продукции региона в Британию, была бременем, вызывавшим растущее недовольство. Особенно это касалось России.

Основная слабость континентальной блокады заключалась в том, что она противоречила человеческому стремлению к свободе и поиску любых возможностей для получения прибыли. Порты и прибрежные города Европы изобиловали людьми, готовыми рисковать жизнью, чтобы провезти на континент британские товары, ставшие вдвойне привлекательными благодаря запрету. И наоборот, континентальные производители, которые пользовались зарубежными рынками сбыта, жаловались, что им приходится жертвовать британскими рынками. В Голландии негодование крупных купеческих семей настолько взволновало короля Луи Бонапарта, что он написал царю Александру письмо, «превосходящее по ожесточенности против Наполеона самые беспощадные памфлеты».3

Против поднимающейся оппозиции Наполеон использовал 200 000 таможен, тысячи агентов, узнаваемых или замаскированных, и бесчисленные войска, чтобы выявлять нарушения блокады, арестовывать, наказывать и конфисковывать. В 1812 году таможенный суд в Гамбурге за восемнадцать дней вынес 127 приговоров, некоторые из них — к смертной казни; однако они редко, если вообще когда-либо, приводились в исполнение. Конфискованные товары продавались для французской казны, некоторые сжигались в публичных кострах, которые вызывали отвращение почти у всех зрителей.

Отчасти для того, чтобы умерить враждебность, повысить доходы или ослабить дефицит, Наполеон, как давно известно, начал в 1809 году продавать лицензии, обычно за тысячу франков, на импорт британских товаров, признанных необходимыми для французской промышленности или морального духа, или на экспорт в Британию товаров, оплаченных кофе, сахаром или золотом. В период с 1807 по 1812 год Британия уже выдала 44 346 подобных лицензий, чтобы отменить британское эмбарго.4 Для сравнения: Наполеон выдал всего 494 лицензии к 25 ноября 1811 года;5 Но Александр отметил, что, хотя Наполеон требовал строгого исключения британских товаров из России, он попустительствовал их ввозу во Францию.

В целом Континентальная блокада, несмотря на ее повсеместную непопулярность, трудности и просчеты в ее осуществлении, в 1810 году казалась успешной. Англия была на грани банкротства и даже революции, требовавшей мира; союзные с Францией государства ворчали, но были покорны; и Франция, несмотря на людские и финансовые потери в результате Пенинсульской войны, процветала, как, возможно, никогда прежде. У француза было мало свободы, но у него были франки и его доля славы победоносной Франции и ее несравненного императора.

II. ФРАНЦИЯ В ДЕПРЕССИИ: 1811 ГОД

И вдруг, словно некая злая сила, координирующая катастрофы, вся многогранная экономика разлетелась на куски, и основатель оказался в водовороте банковских крахов, рыночных потрясений, закрытия фабрик, безработицы, забастовок, нищеты, бунтов и угрозы голодной смерти — как раз в тот момент, когда чудотворный император планировал собрать деньги, войска и боевой дух для смертельной борьбы с далекой, неизвестной и необъятной Россией.

Причины недавней депрессии трудно определить; как мы проанализируем причины депрессии 1811 года во Франции, которая, очевидно, была сильнее, чем любая другая, которую могут вспомнить самые старые из нас? Один ученый историк6 приписывает ее двум основным источникам: (1) неспособность французской текстильной промышленности обеспечить себя необходимым сырьем и капиталом; и (2) крах банковской фирмы в Любеке. Французские прядильные фабрики зависели от импорта хлопка-сырца для своих ткацких станков; протекционистская политика французского правительства установила высокие тарифы на этот импорт; поставки сократились, а цены на него выросли; французские фабрики не могли позволить себе платить такую цену за весь материал, необходимый для работы всех их ткацких станков; они не могли оплачивать растущие проценты, взимаемые французскими банками за капитальные займы; владельцы фабрик были вынуждены увольнять все больше и больше своих работников. Крах Любекского банка, за которым вскоре последовало аналогичное банкротство в Гамбурге и Амстердаме, затронул и парижские фирмы; число банкротств во Франции выросло с семнадцати в октябре 1810 года до сорока одного в ноябре и до шестидесяти одного в январе 1811 года. Нехватка и дороговизна банковских кредитов вынуждали одну за другой коммерческие фирмы сокращать рабочий персонал и даже приостанавливать деятельность; вскоре улицы французских городов заполонили безработные рабочие, пытавшиеся продать свое имущество или просящие хлеба; некоторые кончали жизнь самоубийством.7 Банды безработных в Северном департаменте совершали набеги на фермы и захватывали зерно; в городах они нападали на рынки и склады; на дорогах и реках они останавливали и грабили транспорты с продовольствием; казалось, что хаос 1793 года вернулся.

Наполеон ввел суровые наказания за преступления против общественного порядка, послал солдат для борьбы с жестокими забастовками и организовал бесплатную раздачу продовольствия. Декретом от 28 августа в критические центры бедствия было отправлено 500 000 центнеров пшеницы и 30 000 мешков муки. Тем временем он прервал Континентальную блокаду, чтобы разрешить ввоз иностранной кукурузы; повысил тарифы на иностранную продукцию, конкурирующую с французской промышленностью; организовал государственные займы, чтобы позволить фирмам возобновить работу и производство. В мае 1812 года, следуя революционным прецедентам, он установил «максимальную» цену на пшеницу; она провалилась, поскольку фермеры утаивали свой товар с рынка, пока не получили требуемую цену. Частная благотворительность помогла правительству избежать национального переворота. Граф Румфорд, американо-британский ученый, живший в то время во Франции, организовал «супы де Румфор», приготовленные в основном из фасоли и гороха, которые не только обеспечивали растительными белками, но и утоляли жажду хлеба.

Этот экономический кризис, разразившийся на фоне подготовки к вторжению в Россию, стал для Наполеона испытанием нервов и, возможно, в какой-то мере ослабил его уверенность и решительность. Но удача еще не покинула его. Урожай 1812 года обещал быть обильным и оказался таковым; хлеб стал дешевле; безработные могли хотя бы поесть. Банки вновь открылись или были заменены новыми, кредиты были предоставлены, капитал, этот невидимый и необходимый производитель, возобновил свою роль на фабриках, заработная плата могла быть выплачена за работу над товарами, которые могли занять полгода, чтобы добраться до покупателя, рынки были снова снабжены. Теперь Наполеон мог посвятить себя войне, чтобы обеспечить блокаду, которая уже была обречена поведением наций и природой человека.

III. ПРЕДИСЛОВИЕ К ВОЙНЕ: 1811–12

Имперские противники готовились к бою дипломатическими ходами, военными накоплениями и массовыми перемещениями людей. Каждый пытался убедить другого в том, что он приверженец мира. Наполеон выбрал своим послом Арманда де Коленкура, человека не просто родовитого, но и знатного. Прибыв в Петербург (ноябрь 1807 года), Коленкур был поражен тем, как изменился Александр, превратившись из неуверенного в себе молодого правителя, которого он видел там в 1801 году; царь стал образцом приятной внешности, изящных манер и дружелюбной речи. Александр признавался в любви к Наполеону и по-прежнему был предан соглашениям, заключенным в Тильзите, с некоторыми небольшими корректировками, которые блестящий император французов счел бы разумными.

Польша разделила их. Наполеон создал Великое герцогство Варшавское (1807) под протекторатом Франции; в ответ Александр обратился к польским дворянам с предложением восстановить всю дораздельную Польшу как королевство, внутренне автономное, но признающее царя России своим королем и хозяином внешних отношений. Письма с этим предложением попали в руки Наполеона и привели его в ярость.8 Он отозвал Коленкура (февраль 1811 года) и заменил его на посту французского посла в России Жаком Лоу, будущим маркизом де Лористоном.

В этом месяце Александр призвал Австрию присоединиться к нему в нападении на наполеоновские войска в Польше, предложив ей в качестве побочной выгоды половину Молдавии и всю Валахию;9 Австрия отказалась. Наполеон на острове Святой Елены пролил свет на свою польскую политику: «Я бы никогда не стал вести войну с Россией только ради интересов польской шляхты»; а что касается освобождения крепостных, то «я никогда не мог забыть, что когда я говорил с польскими крепостными о свободе, они отвечали: «Конечно, мы очень хотели бы ее получить, но кто будет нас кормить, одевать и содержать?»».10-То есть они бы беспомощно барахтались при любых внезапных переменах.

Кауленкур, нагруженный подарками от царя, достиг Парижа 5 июня 1811 года. Он долго пытался убедить Наполеона в мирных намерениях Александра и предупредил его, что французское вторжение в Россию будет обречено на поражение из-за климата и пространства. Наполеон пришел к выводу, что Кауленкур, нарушив правильную дипломатическую процедуру, влюбился в царя.11 Оставив надежду на мирное решение, он заподозрил, что русские пытаются соблазнить Пруссию и Австрию,12 Наполеон сосредоточил войска в Пруссии или вблизи нее и запугал Фридриха Вильгельма III, заставив его подписать союз с Францией (5 марта 1812 года); это обязывало Пруссию предоставить двадцать тысяч солдат для французского вторжения в Россию и кормить французскую армию, когда она будет проходить через Пруссию; стоимость продовольствия должна была быть вычтена из репараций, которые Пруссия должна была выплатить Франции.13 14 марта Австрия заключила аналогичный вынужденный союз с Францией. В апреле Наполеон предложил султану союз, по которому Турция расширит свой конфликт с Россией до священной войны и будет сотрудничать с Францией в одновременном походе на Москву; в случае успеха Порта должна была вернуть себе Дунайские княжества и обеспечить полный контроль над Крымом и Черным морем. Помня, что Наполеон воевал с турками в Египте и Сирии, а в Тильзите предложил Александру свободу действий против Турции, султан отклонил это предложение и подписал мир с Россией (28 мая 1812 года). 5 апреля Александр подписал договор о взаимопомощи со Швецией, 18 апреля предложил мир и союз с Великобританией. 29 мая он объявил все российские порты открытыми для кораблей всех наций. По сути, это означало отказ от континентальной блокады и объявление войны Франции.

Одновременно с дипломатической дуэлью шла одна из самых масштабных военных приготовлений в истории. Здесь задача Александра была более узкой и простой, чем у Наполеона: ему нужно было мобилизовать силу и настроения только одной страны. Настроения почти сами позаботились о себе: Россия-матушка стихийно поднялась против полчищ варваров, которые организовывал против нее дикий неверный. Патриотический пыл, осудивший Тильзитский мир, трансформировался в религиозную поддержку царя. Куда бы он ни ехал, вокруг него толпились простые мужчины и женщины, целовали его коня или сапоги. Укрепленный таким образом, он увеличил свои армии, приказал им готовиться к войне и разместил 200 000 человек вдоль Двины и Днепра, великих рек, которые отделяли Русь от литовских и польских провинций, захваченных в результате разделов.14

Мобилизация Наполеона была более сложной. Сначала он столкнулся с тем, что 300 000 французских солдат и дюжина французских генералов были привязаны к Испании, и еще большее их количество могло понадобиться, чтобы удержать Веллингтона от марша через полуостров и Пиренеи во Францию. Он надеялся вернуться в Испанию и повторить свои победы 1809 года; теперь же ему пришлось выбирать между потерей Испании, Португалии и блокады и потерей русского альянса и блокады. «Я лучше, чем кто-либо другой, понимал, что Испания — это грызущий рак, который необходимо излечить, прежде чем мы сможем вступить в такую ужасную войну, в которой первое сражение будет происходить в пятнадцати сотнях миль от моей границы».15

Он начал свои военные приготовления в 1810 году, тихо укрепив французский гарнизон в Данциге и незаметно пополнив французские контингенты, охранявшие Пруссию. В январе 1811 года он привел в боевую готовность призывников года и распределил их по немецкому побережью от Эльбы до Одера для защиты от фланговой атаки русских с моря. Весной он приказал князьям Рейнской конфедерации подготовить обещанные ими квоты войск к действительной службе. В августе он приступил к кропотливому изучению русской местности и определил июнь как лучший месяц для вторжения.16 В декабре он подготовил сеть шпионов для работы в России и вокруг нее.17

К февралю 1812 года обе стороны завершили мобилизацию. Французский призыв выявил резкое снижение популярности армии: из 300 000 человек, призванных на службу, 80 000 не явились, а тысячи из них были объявлены в розыск как преступники.18 Многие из новобранцев дезертировали или стали безвольными солдатами и оказались опасно ненадежными в кризисной ситуации. В прежние кампании новобранцы получали гордый пример и ободряющую поддержку от ветеранов Императорской гвардии; но теперь большинство членов этого боевого братства были мертвы, или находились в Испании, или были слишком стары, чтобы быть героями, кроме как в воспоминаниях. Кроме того, новобранцев не вдохновляла сплоченная и полная энтузиазма нация. Наполеон призвал их и своих подданных воспринимать это предприятие как священную войну западной цивилизации против нахлынувшей волны славянского варварства;19 Но скептически настроенные французы уже слышали подобные истории, и в любом случае Россия была слишком далеко, чтобы напугать их. Он пытался разбудить своих генералов, но почти все они, не слушая его, были против новой войны как приглашения к трагедии. Многие из них разбогатели благодаря его щедрости и хотели бы, чтобы он позволил им наслаждаться этим в мире.

Некоторые из его помощников были достаточно смелы, чтобы высказать свои сомнения ему в лицо. Коленкур, хотя всегда был верен ему и служил ему до 1814 года в качестве великого конюха, или хозяина лошади, предупреждал его, что война с Россией будет катастрофической, и даже осмелился сказать ему, что он пошел на все эти неприятности, «чтобы удовлетворить свою самую страстную страсть» — войну.20 Фуше, якобы изгнанный из императорского присутствия за его неизлечимые заговоры, но отозванный, чтобы держать его в поле зрения или на поводке, сказал Наполеону (если Фуше вообще можно верить), что победить Россию невозможно по климатическим условиям и что он введен в заблуждение мечтой о всеобщем господстве.21 Наполеон объяснил, что его мечта — основать Соединенные Штаты Европы, дать континенту один современный правовой кодекс, одну монету, одну систему мер и весов, один апелляционный суд — и все это под одной треугольной шляпой. И эта огромная, беспрецедентная армия, которую он с таким трудом собрал и снарядил, — как он мог отправить ее домой и всю оставшуюся жизнь ходить с поджатым хвостом?

Это была поистине огромная армия — 680 000 человек, включая 100 000 кавалерии, не считая политических чиновников, слуг и прислуживающих женщин. Из общего числа менее половины составляли французы; остальные были контингентами, реквизированными из Италии, Иллирии, Австрии, Германии и Польши. Было полсотни генералов — Лефевр, Даву, Удино, Ней, Мюрат, Виктор, Ожеро, Эжен де Богарне и князь Юзеф Антоний Понятовский, племянник последнего рыцарского короля Польши. Все эти силы были собраны в отдельные армии, находившиеся в различных пунктах на пути в Россию, причем каждый генерал имел конкретные указания, когда и куда вести свой отряд.

Снаряжение и снабжение такого количества людей потребовало, вероятно, больше гения, терпения и денег, чем их сбор. Действительно, как на ранних, так и на поздних этапах предприятия жизненно важное влияние оказали условия логистики; кампания не могла открыться, пока на земле не выросло достаточно травы, чтобы накормить лошадей; ее гибель почти завершилась захватом русскими провизии, которую возвращающиеся голодные французы рассчитывали найти в Смоленске. Наполеон пытался предусмотреть все, кроме катастрофы. В Везеле, Кельне, Бонне, Кобленце, Майнце и других пунктах на маршрутах сближения армий он организовал склады с материальными средствами, запчастями и ремонтом механизмов, продовольствием, одеждой, медикаментами; такие же запасы должны были следовать в сотнях транспортных средств за продвижением захватчиков в России. Наполеон знал, где покупать и сколько платить; он знал коварство подрядчиков и был готов отдать под расстрел торговца, который сознательно завышал цены на его армии или продавал им некачественные товары.

Как он оплачивал все эти поставки, их транспортировку и хранение, а также людей, которые их использовали? Он облагал налогами, взимал кредиты, брал займы у Банка Франции и частных банков; брал миллионы из своего личного золотого запаса в 380 миллионов франков в подвалах Тюильри. Он пресекал экстравагантность везде, где только мог; он ругал свою разведенную возлюбленную Жозефину за то, что она тратит как императрица, и хвалил императрицу Марию Луизу за ее экономность.22 В целом, говорил он позже, «русская кампания… была самой лучшей, самой искусной, самой умно проведенной и самой методичной из всех кампаний, которыми я командовал».23

Подходил ли он для командования? Вероятно, лучше, чем любой из его современников, но менее пригоден, чем того требовало предприятие. В сорок три года он был уже слишком стар для лагерной жизни и боевых действий. Можно предположить, что он страдал от недугов, которые должны были помешать ему при Бородине и Ватерлоо: боли в желудке, частое и затрудненное мочеиспускание, проктит. Хотя в частной жизни он оставался человеком добрым и справедливым, хорошим мужем Марии Луизы и любящим отцом их сына, после восьми лет императорской власти он стал нетерпеливым, диктаторским, легко раздражающимся и склонным переоценивать свои умственные и политические силы. Исключений было много: он с юмором переносил критику Кауленкура и прощал многие дорогостоящие ошибки своих братьев и генералов. У него были моменты реалистичного отношения к себе. «В разгар своих размышлений, — рассказывает его секретарь, — я часто слышал, как Наполеон характеризовал свое положение таким выражением: «Лук перетянут». «24 Но он слишком редко терпел поражения, чтобы достичь перспективы и самоограничения. «В конце концов, — сказал он Нарбонну, — этот долгий путь [в Москву] — дорога в Индию».25

Итак, 9 мая 1812 года он покинул Сен-Клу, направляясь, по крайней мере, в Москву. Все в его жизни было авантюрой, и эта была величайшей из них.

IV. ДОРОГА НА МОСКВУ: 26 ИЮНЯ — 14 СЕНТЯБРЯ 1812 ГОДА

Мария Луиза убедила его позволить ей сопровождать его до Дрездена и пригласить своих родителей встретиться с ними там, чтобы она могла еще раз, пусть ненадолго, побыть со своей семьей. Наполеон согласился и счел разумным пригласить также Фридриха Вильгельма III Прусского и многих других королевских особ и знатных особ. От Майнца на восток его проезд через Рейнскую область превратился в триумфальное шествие, когда местные правители выходили встречать своего сюзерена; они присоединялись к его кортежу, когда он въезжал в Саксонию. В нескольких милях к западу от Дрездена их встретил король Фридрих Август, который сопроводил их в свою столицу. Они достигли города за час до полуночи 16 мая. Улицы, по которым они шли, были заполнены людьми с факелами и приветственными криками; раздавались артиллерийские залпы и звон церковных колоколов.26

18 мая Меттерних прибыл вместе с императором и императрицей Австрии*Мария Луиза обняла отца с видимым волнением; ее счастье смягчалось предчувствием, что год будет тяжелым на несчастья. Вскоре после этого прибыли король и кронпринц Пруссии, которым, вероятно, было не по себе в условиях очевидного сердечного союза между историческими врагами их страны; однако царь Александр втайне уверял, что и Пруссия, и Австрия молятся о поражении Наполеона.27 Король Фридрих Август, как хозяин, облегчил их политику оперой, драмой, охотой, фейерверками, танцами и приемами, на которых правители Германии отдавали дань уважения Наполеону, который, внешне скромный, в течение двенадцати дней сиял с зенита своей кривой.

28 мая он отправился на соединение с одной из своих армий у Торна на Висле. Генералы получили приказ встретить его на берегу Немана, который отделял Великое герцогство Варшавское от России. Сам он ехал в карете, оснащенной лампой, столом, письменными принадлежностями, картами и книгами. Каждую ночь на марше это оборудование переносилось в палатку, где он составлял и передавал своим секретарям приказы, которые должны были быть переданы генералам для последующих операций. Его старый секретарь Меневаль, новый секретарь Франсуа Фен и камердинер Вери Констан сопровождали его до самой Москвы и обратно. Он достиг Немана 23 июня, провел разведку и не обнаружил никаких признаков присутствия противника на другом берегу. Вскоре были наведены три понтонных моста, и 24–26 июня около 200 000 его людей переправились в город Ковно (ныне Каунас). Почти в то же время другая французская армия численностью около 200 000 человек переправилась через ту же реку ниже по течению у Тильзита (ныне Советск),28 где Наполеон и Александр пятью годами ранее поклялись в дружбе до смерти.

Александр находился в Вильно, в пятидесяти семи милях к юго-востоку от Ковно. Несколько армий ожидали его командования: на севере 150 000 человек под командованием князя Михаила Барклая-де-Толли, шотландца по происхождению; на юге 60 000 под командованием князя Петра Багратиона, грузина; на востоке 40 000 под командованием генерала Александра Тормасова. Они не могли сравниться с 400-тысячной армией Наполеона, но при организованном отступлении могли израсходовать, уничтожить или вывезти всю пригодную для употребления провизию, оставив захватчикам лишь немногое для грабежа. С юга под командованием генерала Павла Чичагова шла еще одна русская армия численностью 60 000 человек, освобожденная по миру с Турцией, но до ее подхода оставалось несколько дней.

24 июня Александр стал почетным гостем на бале в имении графа Левина Беннигсена, который в 1807 году сыграл с Наполеоном вничью при Эйлау. Во время празднества гонец принес царю весть о том, что французы переправляются через Неман в Россию. Александр скрыл эту новость до окончания праздника. Вернувшись в свой штаб, он отдал приказ местным армиям объединиться, если это возможно, но в любом случае отступить вглубь страны. Французы пришли раньше, чем ожидалось; русские войска не смогли объединиться, но отступили в полном порядке.

26 июня царь направил Наполеону предложение возобновить переговоры, но только при условии, что французы немедленно покинут Россию. Не доверяя собственному предложению, он выехал из Вильно с армией Барклая-де-Толли в Витебск. Там, по настойчивому внушению офицеров, что он не приспособлен к определению военной стратегии, он отправился в Москву и обратился к горожанам с призывом жертвовать деньгами и кровью в поддержку захваченного отечества. Они горячо откликнулись, и он с воодушевлением вернулся в Петербург.

27 июня Наполеон со своей главной армией начал долгий поход — 550 миль — из Ковно в Москву. Даже первые дни пребывания в России были тяжелым испытанием: дни были жаркими, ночи холодными, проливной дождь заливал все вокруг. Каждый солдат нес с собой продовольствие на пять дней, но, чтобы сохранить или пополнить запасы, они грабили поля и деревенские дома, невзирая на запрет императора. Армия достигла Вильно 28 июня и разграбила все, что могла, до прибытия Наполеона. Он приехал, ожидая, что его встретят как освободителя; некоторые поляки и литовцы приветствовали его именно так; но некоторые встретили его в мрачном молчании, возмущаясь грабежом.29 Депутация просила его дать обещание восстановить польскую монархию; он не согласился, боясь отдалить пруссаков и австрийцев в правительстве и в армии; он попросил просителей отложить это дело до его победоносного возвращения из Москвы.

Он надеялся догнать и уничтожить одну из царских армий в Вильно, но Барклай и его люди бежали в Витебск, а силы Наполеона были слишком утомлены, чтобы преследовать его. Две недели ушли на восстановление порядка и духа. Череда разочарований подтачивала нрав императора. Он послал своего брата Жерома со значительной армией преследовать Багратиона на юге; Жером, не догнав добычу, вернулся к основной французской армии, получил от Наполеона упрек в медлительности и слабом руководстве, сложил с себя командование и удалился к своему двору в Вестфалию.30

16 июля Наполеон вывел свою обновленную армию из Вильно, совершив 250-мильный марш на северо-восток к Витебску. Он планировал догнать там Барклая де Толли, но этот умный шотландец уже продвигался по дороге на Смоленск. Наполеон не мог преследовать его дальше, поскольку приказал доставить ему подкрепления и припасы в Витебск, а они задерживались. Несколько генералов посоветовали ему разбить там зимний лагерь, а не пытаться добраться до Москвы и обратно до наступления снегов. Наполеон ответил, что Витебск не расположен для успешной обороны и укрепления; что местность слишком малокультурна, чтобы прокормить его армию; что любая задержка до Москвы или решающее сражение дадут России время сформировать и снарядить дополнительные армии, чтобы преследовать французов по пути или блокировать их в Витебске; ничто, кроме захвата святого города и древней столицы России, не заставит Александра смириться.

После пятнадцати дней пребывания в Витебске он вывел свою армию 13 августа в надежде застать Барклая под Смоленском. Это был густонаселенный центр плодородного края, благоприятный, благодаря своему положению на Днепре, для торговли и промышленности, и настолько хорошо укрепленный, что Барклай и Багратион, объединив там свои силы, решили выстоять и хотя бы приостановить продвижение Наполеона.

Французы прибыли 16 августа, измотанные долгими маршами и сократившиеся за счет смертей и дезертирства до 160 000 человек.31 Тем не менее их атака была яростной и эффективной; к ночи 17 августа, то ли от отчаяния русских, то ли от французской артиллерии, город был подожжен, к эстетическому и военному удовольствию Наполеона. «Не находите ли вы, что это прекрасное зрелище?» — спросил он у своего хозяина лошади. «Ужасно, сир», — ответил Кауленкур. Наполеон: «Ба! Вспомните, что сказал римский император: «Труп врага всегда сладко пахнет». «32 18 августа император отправил Марету, министру иностранных дел, донесение, призванное поднять боевой дух Парижа: «Мы взяли Смоленск без потери людей».33 Позднее английский историк подсчитал, что французы потеряли 8–9000 человек, а русские — 6000.34 Потери французов были невосполнимы; русские армии отступили в дружественные города и в резерв призывников.

20 июля царь Александр, обеспокоенный разногласиями и тактикой русских генералов, решил, что его вооруженные силы нуждаются в едином командовании. Он назначил на этот пост Михаила Илларионовича Кутузова (1745–1813), который за время многих кампаний заслужил репутацию авторитетного и успешного полководца. Ему было шестьдесят семь лет, он был ленив и малоподвижен, настолько толст, что по лагерю или полю боя его приходилось возить в карете; один глаз он потерял в бою, а второй болел; он был слегка развратен и медведь с женщинами; но за пятьдесят лет действий он научился военному искусству, и вся Россия хлопотала о его назначении. Он разочаровал почти всех, включая Наполеона, избежав сражения и приказав отступать.

У Наполеона был соблазн отказаться от погони, сделать Смоленск крепостью в центре России, перезимовать там и поддерживать вооруженную линию связи с Западной Европой. Но теперь он оказался в совершенно неожиданной ситуации: его армия была настолько раздроблена расовыми противоречиями и развалом дисциплины, что он чувствовал себя в большей безопасности на марше, где страх перед нападением заставлял сплотиться. «Эта армия, — сказал он генералу Себастьяни, — не может теперь остановиться;… только движение держит ее вместе. Можно идти вперед во главе ее, но нельзя ни остановиться, ни вернуться назад».35 Итак, вскоре после полуночи 25 августа, всего через неделю после взятия Смоленска, он со своими войсками отправился по жаркой и пыльной дороге на Вязьму, Гжатск… и Москву — через три недели пути. Мюрат и его кавалерия скакали во главе их, укрепляя боевой дух тем, с каким безрассудством он и его кавалеры отбивали любые атаки тыловых частей отступающих русских. Позже Наполеон описал его:

Он был храбр только в присутствии врага; в этом случае он был самым храбрым человеком в мире. Его стремительная отвага несла его в гущу опасностей. Тогда его наряжали в золото и перья, которые возвышались над его головой, как церковная башня. Он постоянно спасался, как чудом, потому что его легко узнавали по одежде. Он был постоянной мишенью для врагов, и казаки восхищались его поразительной храбростью.36

5 сентября, подойдя к Бородину (все еще в семидесяти пяти верстах от Москвы), французский авангард, взобравшись на вершину холма, увидел впереди на равнине зрелище, обрадовавшее и опечалившее их: сотни русских, достраивающих редуты, в которых можно было укрыть артиллерию, а дальше в поле, у слияния рек Калача и Москвы, тысячи солдат; очевидно, Кутузов решил занять позицию.

Все 6 сентября соперники готовились к битве. В эту холодную и сырую ночь почти никто не спал. В 2 часа ночи Наполеон разослал по разным подразделениям своей армии прокламацию, которую следовало прочитать в переводе: «Солдаты! Перед вами сражение, которого вы так долго желали. Теперь победа зависит от вас. Она необходима. Она даст нам изобилие, хорошие зимние помещения и скорейшее возвращение на родину».37 В ту ночь по приказу Кутузова священники, сопровождавшие его войско, пронесли через лагерь икону «Черной Богородицы», спасенную из горящего Смоленска; солдаты встали на колени, осенили себя крестным знамением, горячо откликнулись на повторяемую священниками молитву «Господи помилуй», и Кутузов наклонился поцеловать икону.38

Примерно в это время курьер привез Наполеону письмо от Марии Луизы с недавним портретом их годовалого сына. Также ему сообщили, что его армия потерпела критическое поражение от Веллингтона при Саламанке. Большую часть ночи он провел, раздавая указания своим офицерам относительно тактики действий на следующий день. Должно быть, ему было трудно заснуть, так как его мучила привычная дизурия; моча была тревожно обесцвечена, ноги опухли от водянки, пульс был слабым и часто пропускал удары.39 Несмотря на эти неудобства, в первый же день битвы он изнурил трех лошадей, скача из одной части своей армии в другую.40

Под его началом было 130 000 усталых людей, у Кутузова — 112 000; у французов было 587 орудий, у русских — 640. В течение всего 7 сентября эти тысячи людей, боясь, ненавидя, убивая, умирая, сражались с героизмом и упорством, равными с обеих сторон, как будто чувствуя, что от них зависит судьба Европы. Багратион отдал свою жизнь, возглавив русский штурм; Коленкур в этой войне, которую он стремился предотвратить, потерял любимого брата; Эжен, Даву, Мюрат сотни раз встречали смерть; Ней на этом поле получил от Наполеона ласковый титул князя Московского. Весь этот день победа с кажущимся безразличием переходила от одной стороны к другой. С наступлением ночи русские медленно сдавали позиции; французы оставались хозяевами поля, но Наполеон считал победу далеко не окончательной. Кутузов отправил Александру гордый рапорт, который позволил соборам Петербурга и Москвы вознести Te Deum своему Богу. Французы потеряли 30 000 человек убитыми и ранеными, русские — 50 000.41

Сначала, 8 сентября, Кутузов думал возобновить сражение, но по мере поступления данных о потерях почувствовал, что не может подвергнуть оставшихся в живых еще одному дню такой бойни. Он возобновил политику отступления и впредь придерживался ее до конца. 13 сентября он отдал приказ об эвакуации Москвы, а 14-го мрачно отправился навстречу новой неизвестности.

В тот день Наполеон и его 95 000 выживших42 достигли ворот Москвы после восьмидесятитрехдневного марша из Ковно. В послании генерала Милорадовича, начальника московского гарнизона, содержалась просьба о прекращении огня, пока он выведет своих людей; она была удовлетворена. Наполеон ждал, что знатные особы явятся и попросят его защиты; никто не пришел. Когда он вошел в город, то заметил, что в нем не осталось никого из жителей, кроме «нескольких тысяч человек, принадлежащих к низшим классам».43 Некоторые блудницы остались, надеясь на франки, и вскоре были готовы согласиться на еду и кров. Наполеон привез с собой груз фальшивых русских банкнот; русские отказались их принять, и банкноты пришлось сжечь.44 Победители обыскали город, разграбили дворцы, разграбили поместья в глубинке; они нагрузили себя вином и реликвиями; последним суждено было пролиться, одна за другой, при отступлении.

15 сентября Наполеон въехал в Кремль и ждал, когда Александр попросит мира. Вечером того же дня Москва начала гореть.

V. СОЖЖЕНИЕ МОСКВЫ: 15–19 СЕНТЯБРЯ 1812 ГОДА

Наполеон был восхищен красотой заброшенного города. «С любой точки зрения, — сказал он Лас-Кейсу, — он может сравниться с любой из европейских столиц, а многие из них он превосходит».45 Это был крупнейший город России, ее Святой город, или духовная столица, с 340 церквями, расцвечивающими небо своими выпуклыми куполами. Большинство этих церквей уцелело в огне, поскольку были построены из камня. Жилые дома почти все были деревянными; 11 000 из них были уничтожены, в том числе 6000 построены из «огнеупорных» материалов.

Некоторые пожары были замечены ворвавшимися французами, которые побежали их тушить, но возникли новые пожары и распространились так быстро, что превратили ночь на 15 сентября в день и разбудили своим светом камердинеров, охранявших сон Наполеона. Они разбудили его, он приказал привести в действие пожарную команду армии, а затем снова лег спать. Утром 16-го Мюрат и Эжен, опасаясь, что от искры могут загореться пороховые склады, которые армия разместила в Кремле, умоляли Наполеона покинуть город. После долгого сопротивления он уехал с ними в пригородный дворец, за ним следовали повозки с документами и материальными средствами. Пожар утих 18 сентября, уничтожив две трети Москвы, и Наполеон вернулся в Кремль.

Кто виноват? Городские власти перед отъездом отпустили заключенных,46 и они могли устроить первые пожары во время грабежа. Некоторые французские солдаты, возможно, были столь же беспечны в своем мародерстве.47 16 сентября Наполеону было доставлено множество донесений о том, что факельщики разбегаются по Москве, намеренно устраивая пожары; он приказал расстреливать или вешать пойманных поджигателей; эти приказы были исполнены. Один поджигатель, русский военный полицейский, пойманный за поджогом башни Кремля, утверждал, что действовал по приказу. Он был допрошен Наполеоном, выведен во двор и убит.48 Несколько арестованных русских утверждали, что отъезжающий губернатор города граф Ростопчин отдал приказ сжечь город.49

20 сентября Наполеон написал Александру:

Гордого и прекрасного города Москвы больше нет. Ростопчин приказал его сжечь. Четыреста поджигателей были арестованы при самом деле; все они заявили, что поджигали по приказу губернатора, директора полиции. Они были расстреляны. Три дома из каждых четырех были сожжены….. Такой поступок столь же бесполезен, сколь и зверен. Хотели ли нас лишить провизии? Они находились в подвалах, куда огонь не мог добраться. Кроме того, ради какого пустяка уничтожать труд веков и один из самых прекрасных городов в мире! Я не могу поверить, что вы, с вашими принципами, чувствами и представлениями о должном, могли допустить эксцессы, столь недостойные справедливого государя и великой нации.

Я вступил в войну с Вашим Величеством, не испытывая никаких враждебных чувств. Одно ваше письмо, до или после последнего сражения, остановило бы всякое продвижение, и я охотно отказался бы от преимущества занять Москву. Если Ваше Величество еще сохранили ко мне хоть часть прежних чувств, Вы примете это письмо с радостью. Во всяком случае, вы не можете не согласиться, что я был прав, сообщая о том, что происходит в Москве.50

Александр не ответил на это письмо, но ответил русскому офицеру, которому было поручено сообщить ему о сожжении Москвы. Царь спросил, не повлияло ли это событие на моральный дух армии Кутузова. Офицер ответил, что единственным страхом армии было то, что царь заключит мир с Наполеоном. Александр, как нам рассказывают, ответил: «Скажите моим храбрецам, что, когда меня сократят до одного солдата, я поставлю себя во главе моих дворян и моих крестьян. И если суждено, чтобы моя династия прекратилась, я отпущу бороду до груди и пойду есть картошку в Сибирь, чем подпишусь под позором моей страны и моих добрых подданных».51

Народ России аплодировал его решению, ведь взятие и сожжение Москвы потрясло его до глубины религиозной веры. Они почитали Москву как цитадель своей веры; они смотрели на Наполеона как на беспринципного атеиста и верили, что его завезенные дикари сожгли святой город. Они считали Александра виновным в том, что он принял дружбу с таким человеком. Временами они боялись, что этот живой дьявол захватит и Петербург и перебьет миллионы людей. Некоторые дворяне, думая, что в любой момент Наполеон может призвать их крепостных на свободу, выступали за компромисс, чтобы выдворить его из России; но большинство окружения Александра призывало его к сопротивлению. Окружавшие его иностранцы — Штейн, Арндт, мадам де Сталь и дюжина эмигрантов — ежедневно умоляли его; по мере того как шла борьба, он все больше видел себя лидером не только своей страны, но и Европы, христианства, цивилизации. Он отказался ответить ни на одно из трех посланий, отправленных ему Наполеоном из Москвы с предложением мира. Видя, как неделя за неделей проходит без каких-либо дальнейших действий со стороны Наполеона, русская аристократия начала понимать мудрость смертельного бездействия Кутузова и настраиваться на долгую войну. И снова столичные дворцы засверкали графинями в драгоценных платьях и офицерами в горделивых мундирах, уверенно двигавшимися в величественных танцах под музыку, не знавшую революции.

После того как пожар был потушен, Наполеон приказал своим людям позаботиться о раненых и обездоленных, независимо от их этнического происхождения,52 и распорядился хранить или упорядоченно расходовать продукты, оставленные уезжающими гражданами. Он отвечал на сообщения и запросы, приносимые ему курьерами из подвластных земель; позже он хвастался, что за время его пребывания в Москве ни один из его курьеров, а они в среднем отправлялись по одному в день, не был перехвачен врагом на своем пути53.53 Он реорганизовал и перевооружил свою армию и старался поддерживать ее в форме частыми учениями; но дух от таких парадов угас. Он устраивал концерты и спектакли, которые давали французские музыканты и актеры, проживавшие в Москве,54 Он нашел время, чтобы составить подробный приказ о реорганизации и работе Комедии Франсез в Париже.

Прошел месяц, но от Александра не было никаких вестей. «Я каждый раз побеждаю русских, — жаловался Наполеон, — но это меня ни к чему не приводит».55 Сентябрь перешел в октябрь; вскоре наступила русская зима. Наконец, потеряв надежду на ответ царя или вызов Кутузова и понимая, что каждый день ухудшает его положение, он сдался перед горьким решением: вернуться назад, с пустыми руками или с несколькими утешительными трофеями, в Смоленск, Вильно, Варшаву… Париж. Какая победа сможет смыть позор этого поражения?

VI. ПУТЬ НАЗАД: 19 ОКТЯБРЯ — 28 НОЯБРЯ 1812 ГОДА

Оставалась одна надежда. Кутузов накопил провиант в Калуге, в девяноста милях к юго-западу от Москвы. Наполеон подумывал о том, чтобы совершить туда поход и заставить хитрого генерала сражаться за эти запасы; в случае решительной победы французов русские дворяне могли бы заставить Александра заключить мир. Кроме того, Калуга находилась на другой дороге к Смоленску, чем та, по которой пришли захватчики; это избавило бы их от необходимости проходить через Бородино, где погибло столько их товарищей. Раздался приказ: готовиться к эвакуации.

Итак, 19 октября армия Наполеона — 50 000 солдат и 50 000 некомбатантов — начала выходить из Москвы. В багажных повозках находился провиант на двадцать дней; к этому времени они могли добраться до Смоленска, где для них были заказаны свежие припасы.56 В других повозках везли больных и раненых, тяжелые трофеи и уменьшающийся запас золота Наполеона.

Под Малоярославцем, в двадцати пяти милях к северу от Калуги, французы вступили в контакт с армией Кутузова. Последовало ожесточенное сражение (24 октября), в результате которого русские были вынуждены отступить за калужские укрепления. Наполеон решил, что его армия не приспособлена для длительной осады. С неохотой он велел своим людям идти по дороге через Боровск и Можайск к Бородину. Далее они проследовали тем же путем, что и в летнюю пору своих надежд. Однако теперь этот дьявол Кутузов вывел свою армию на параллельный с ними маршрут, неуловимо скрываясь из виду, но время от времени высылая отряды диких казаков для преследования французских флангов, а счастливые крестьяне стреляли в тех, кто отваживался отойти слишком далеко от шестидесятимильной линии марша.57

Наполеон был хорошо защищен, но только от непосредственной опасности. По пути курьеры приносили ему известия об активных разногласиях, угрожающих его правительству в Париже, и о восстаниях в подвластных ему землях. 26 октября, через неделю после отъезда из Москвы, он спросил у Коленкура, следует ли ему, Наполеону, немедленно отправиться в Париж, чтобы справиться с недовольством, вызванным его поражением, и собрать новую армию для защиты французских войск, оставшихся в Пруссии и Австрии. Коленкур посоветовал ему ехать.58 6 ноября пришло известие, что Клод-Франсуа де Мале, генерал французской армии, сверг 22 октября французское правительство, заручился поддержкой видных деятелей, но был свергнут и расстрелян (29 октября). Наполеон решил ехать.

По мере отступления погода ухудшалась. Снег выпал 29 октября; вскоре он образовал постоянный покров, красивый и слепящий, а в холодную ночь превратился в лед, на котором поскользнулись и упали многие ломовые лошади. Некоторые из них были слишком истощены, чтобы подняться, и их пришлось бросить; дальше на марше такие жертвы были съедены голодающими солдатами. Большинство офицеров сохранили жизнь своим лошадям благодаря заботе и укрытию. Император часть времени ехал в своей карете с маршалом Бертье, но два-три раза в день, а чаще, по словам Меневаля, он шел пешком вместе с остальными.59

13 ноября армия, сократившаяся до пятидесяти тысяч человек, начала входить в Смоленск. Они были в ярости, обнаружив, что большая часть продовольствия и одежды, заказанных Наполеоном, пропала в результате казачьих набегов и местного казнокрадства; тысяча волов, предназначенных для армии, была продана купцам, которые перепродали их любому покупателю.60 Воины сражались за оставшиеся припасы и силой брали на рынках все, что попадалось им под руку.

Наполеон надеялся дать своим людям долгий отдых под Смоленском, но пришло известие о приближении Кутузова с 80 000 русских, которые больше не желали отступать. Против них Наполеон смог найти лишь около 25 000 своих людей, пригодных к бою.61 14 ноября он вывел часть своих войск на дорогу к Красному, по другому пути в Вильно, чем тот, которым они шли летом. Даву должен был последовать за ним 15-го, а Ней — 16-го. Дорога была холмистой и покрытой льдом; лошади, не обутые должным образом для русской зимы, буксовали на подъемах; после нескольких таких поражений сотни лошадей сопротивлялись всем усилиям поднять их и приняли смерть как одну из милостей жизни; и многие из мужчин сделали то же самое. «На всем пути, — вспоминал один из ветеранов, — мы были вынуждены переступать через мертвых или умирающих».62 При спуске с этих ледяных холмов никто не осмеливался ехать верхом или даже идти пешком; все, включая императора, преодолевали их сидя, как это делали некоторые из них при переходе через Альпы в Маренго двенадцать лет назад. Это были дни, которые считались годами в старении господина и людей. По-видимому, именно в этот момент Наполеон уговорил доктора Ивана дать ему пузырек с ядом на случай, если он попадет в плен или по какой-то другой причине захочет покончить с жизнью.

Они достигли Красного 15 ноября, но не могли отдохнуть; Кутузов приближался с превосходящими силами; Наполеон приказал своим людям идти на Оршу. Эжен шел впереди, отбиваясь от десантных групп; император и Даву следовали за ним. Еще через три дня марша по льду они достигли Орши; там они с тревогой ждали, когда Ней приведет третью часть французских войск.

В это время Ней был яркой звездой армии, как и при Бородине. Командуя тыловым охранением, он провел свои семь тысяч человек через дюжину сражений, чтобы защитить отступление от атак рейдеров Кутузова. Он и его дивизия вошли в Смоленск поздно, 15 ноября, и были потрясены, обнаружив, что отставшие дивизии Наполеона и Даву оставили там так мало продовольствия. Им удалось выжить, и они поспешили в Красное. Там они обнаружили не Наполеона, как было обещано, а Кутузова, преградившего им путь убийственным артиллерийским обстрелом. Под покровом ночи (18–19 ноября) Ней провел свои войска по замерзшему ручью к Днепру, переправился через него, понеся потери в людях и лошадях, и с боями пробился через казаков и замерзшие болота, чтобы 20 ноября достичь Орши. Там Наполеон и ожидавшие его дивизии встретили голодных героев похвалами и угощением. Наполеон обнял Нея, назвал его «храбрейшим из храбрых» и позже сказал: «У меня есть четыреста миллионов в золоте в подвалах Тюильри; я с радостью отдал бы их все, чтобы снова увидеть маршала Нея».63

Чтобы отдалить медленные массы Кутузова, французы поспешили дальше, совершив четырехдневный марш, чтобы столкнуться со следующим препятствием — рекой Березиной. Когда они достигли ее (25 ноября), то обнаружили, что с юга подошел генерал Чичагов с 24 000 человек, а с севера спешит другая русская армия, численностью 34 000 человек, под командованием маршала Людвига Витгенштейна, чтобы поймать французов между двух огней как раз в тот момент, когда они были в таком беспорядке, что их командиры отчаялись спасти их от уничтожения.

Не все новости были плохими. Вскоре Наполеон узнал, что на помощь ему пришли два дружественных войска. Дивизия поляков под командованием генерала Яна Генрика Домбровского, хотя и превосходящая в численности три к одному, бросила вызов Чичагову и задержала продвижение русских; а 23 ноября французские войска в составе 8000 человек под командованием маршала Удино застали Чичагова врасплох, взяли в плен один из его батальонов и обратили остальных в бегство через мост у Борисова на правом, или западном, берегу протекающей с юга Березины. Русские, однако, разрушили мост, единственный, который перекинулся через реку в этом месте.

Весть об этих операциях дошла до Наполеона, когда его изможденное войско — теперь уже 25 000 солдат и 24 000 некомбатантов — приблизилось к ручью, который, как они надеялись, остановит дальнейшее преследование Кутузова. Он тоже терял людей, дезертируя, болея или погибая; из 97 000 человек, вышедших с ним из Калуги, осталось только 27 000, и теперь они отставали от тылового охранения Наполеона на сорок миль. Еще оставалось время, чтобы переправиться через реку, если ее можно было переплыть.

Обретя надежду, Наполеон послал отряд под командованием маршала Виктора на север, чтобы остановить Витгенштейна, и еще один отряд под командованием Нея, чтобы вместе с Удино помешать Чичагову переправиться через реку. С тех пор как Наполеон переправился через Неман, он держал в своем штабе инженеров, которые в июне наводили там мосты; теперь он попросил их найти на Березине место, через которое можно было бы навести два понтонных моста. Они нашли такое место в Студенках, в девяти милях к северу от Борисова. Два дня они и их помощники работали в ледяной воде. Льдины били их, и несколько человек утонуло; но к часу дня 26-го один мост был готов, и армия начала переправляться по нему; к четырем часам по другому мосту переправляли артиллерию и другие тяжелые грузы. Наполеон и его генералы подождали, пока большая часть солдат не достигла западного берега; затем они переправились на другой берег, оставив под командованием Виктора отряд для защиты около 8000 некомбатантов, которым еще предстояло переправиться. Прежде чем эта последняя операция увенчалась успехом, русские организовали атаку по обоим берегам реки; они были отбиты Виктором, Удино и Неем. Наполеон организовал переправу и сопротивление так хорошо, как только мог в неразберихе тысяч людей, борющихся за выживание. Дважды ломался мост, сотни людей тонули, а тем временем артиллерия Витгенштейна обрушивала пушечный огонь на последние тысячи людей, собравшихся для переправы. 29 ноября, чтобы задержать преследование своих людей войсками Витгенштейна и подошедшего Кутузова, Наполеон приказал своим саперам уничтожить оба моста, оставив сотни некомбатантов, все еще молящих о возможности переправиться. В общем, побег через Березину стал самым героическим эпизодом в шести месяцах дорогостоящих фантазий и просчетов одного из величайших генералов в истории.

Трагедия продолжалась, пока выжившие продолжали свой поход на запад. Температура снова опустилась ниже точки замерзания, но у этого было одно преимущество — это позволяло двигаться по замерзшим болотам, сокращая расстояние до Вильно. Страх перед казаками и враждебными крестьянами утих, дезертиры множились, а дисциплина исчезла.

Наполеон видел, что от него мало пользы. Он с радостью выслушал совет Мюрата вернуться в Париж, чтобы Франция снова не поддалась революции. На следующей остановке, в Молодечно, он получил новые подробности о деле Мале. Узурпатор был уничтожен, но легкость, с которой он навязывался чиновникам, свидетельствовала о слабости правительства, потерявшего веру в Наполеона, так долго отсутствовавшего, очевидно разрушенного, возможно, мертвого. Якобинцы и роялисты, Фуше и Талейран, готовили заговор с целью его низложения.

Чтобы вновь заявить о себе и успокоить французский народ, он отправил из Сморгони 5 декабря бюллетень № 29, который отличался от своих предшественников тем, что почти говорил правду. Французы, говорилось в нем, выиграли все сражения, взяли все города на своем пути, овладели Москвой; однако безжалостная русская зима разрушила великое предприятие, причинила боль и смерть цивилизованным французам, привыкшим к цивилизованному климату. В бюллетене признавались потери пятидесяти тысяч человек, но с гордостью рассказывалась история бегства Нея от Кутузова, а переправа через Березину представала в героическом, а не трагическом аспекте. В конце послания, как бы предупреждая своих врагов, говорилось: «Здоровье Его Величества никогда не было лучше».

Тем не менее, он был встревожен до глубины души. Он сказал Коленкуру: «Я могу удержать свою власть над Европой только из Тюильри».64 Мюрат, Эжен и Даву согласились с ним. Он передал свои полномочия по управлению марширующей армией королю Мюрату и велел ему ожидать провиант и подкрепления в Вильно. Поздно вечером 5 декабря он выехал из Сморгони в Париж.

Сократившись до 35 000 человек, караван на следующий день отправился в Вильно, расположенный в сорока шести милях от города. Температура упала до тридцати градусов ниже нуля по Фаренгейту, а ветер, по словам одного из выживших, пронизывал до костей и плоти.65 Прибыв в Вильно (8 декабря), голодные солдаты в первобытном хаосе набросились на ожидавшие их припасы, и в неразберихе много еды было потеряно. Они возобновили свой марш и 13 декабря у Ковно перешли, в количестве 30 000 человек, тот же Неман, который в июне перешли 400 000 человек, там и у Тильзита. В Позене Мюрат, беспокоясь за свой трон, передал командование Эжену (16 января 1813 года) и поспешил через всю Европу в Неаполь. Эжен, тридцатилетний, молодой, но опытный, взял на себя командование остатком и терпеливо вел его день за днем к берегам Эльбы, где ожидал приказа своего приемного отца.

Наполеон выехал из Сморгони в первой из трех карет, каждая из которых была установлена на санях и запряжена двумя лошадьми. В одной из карет ехали друзья и адъютанты императора, в другой — эскорт польских улан. Наполеон ехал с Кауленкуром, который организовал эстафету лошадей, и с генералом Вонсовичем, который выступал в роли переводчика. Ему Наполеон вручил два пистолета, сказав: «В случае реальной опасности скорее убейте меня, чем позвольте меня схватить».66 Опасаясь захвата или убийства, он замаскировался, поменявшись костюмами с Кауленкуром. «Проезжая через Польшу, — вспоминал Коленкур, — я всегда был знатным путешественником, а император — просто моим секретарем».67

Поездка в Париж была непрерывной, днем и ночью. Самая долгая остановка была в Варшаве, где Наполеон удивил французского представителя, аббата де Прадта, ставшим уже пословицей замечанием: «От возвышенного до смешного всего один шаг».68 Он хотел нанести еще один визит графине Валевской, но Кауленкур отговорил его,69 возможно, напомнив ему, что его тесть тоже был императором. По дороге из Варшавы в Дрезден, пишет Коленкур, Наполеон «постоянно хвалил императрицу Марию Луизу, рассказывая о своей домашней жизни с чувством и простотой, которые приятно было слышать».

В Дрездене Наполеон и Кауленкур освободили свои сани и польский эскорт и пересели в закрытую карету французского посла. Они достигли Парижа поздно вечером 18 декабря, после тринадцати дней почти непрерывного путешествия. Наполеон отправился прямо в Тюильри, дал знать о себе дворцовой страже и послал сообщение о себе своей жене; незадолго до полуночи он «бросился в спальню императрицы и сжал ее в объятиях».70 Он отправил гонца к Жозефине, заверив ее, что ее сын в безопасности, и согрел свое сердце видом кудрявого младенца, которого он назвал королем Рима.

ГЛАВА XXXVI. На Эльбу 1813–14

I. В БЕРЛИН

Вся Европа, казалось, вернулась к своим разделениям XVIII века, когда Наполеон мчался через снега и города, чтобы укрепить свой пошатнувшийся трон; каждая старая граница становилась трещиной в необоснованном здании чужой власти. Миланцы, оплакивая сыновей, призванных служить Наполеону в России и не вернувшихся, готовились сместить любезного Эжена, отсутствующего вице-короля отсутствующего короля; римляне, любящие терпеливого Папу, все еще томившегося в плену Фонтенбло, молились о его возвращении на апостольский престол; неаполитанские принцы и население следили за моментом, когда честолюбивый Мюрат, поскользнувшись на своем самолюбии, падет перед помазанным и легитимным Бурбоном. Австрия, расчлененная войной и униженная суровым миром, с тревогой ждала, когда Меттерних с помощью дипломатических ухищрений освободит ее от вынужденного союза с традиционным врагом. Конфедеративные государства вдоль Рейна мечтали о процветании, за которое не пришлось бы расплачиваться сдачей своих сыновей чужому и неуправляемому гению. Пруссия, лишенная половины своей территории и ресурсов своим древним врагом, ставшим теперь ее нежеланным союзником, видела, как ее разоритель был посрамлен колоссальным бедствием: наконец-то представилась возможность, о которой долго молились; теперь она вспомнила призыв Фихте и услышала призыв изгнанного Штейна, чтобы выгнать французские войска, которые патрулировали их, французских сборщиков репараций, которые пускали им кровь, и встать свободной и сильной, как при Фридрихе, и стать бастионом немецкой свободы.

За этими родственными восстаниями скрывалось удивительное известие о том, что Россия не только победила якобы непобедимого корсиканца, не только изгнала французскую армию со своей земли, но и преследует ее через границу в великое герцогство Варшавское, и призывает центр Европы присоединиться к ней в священной войне, чтобы свергнуть узурпатора, сделавшего Францию проводником своей континентальной тирании.

18 декабря 1812 года — в день, когда побежденный Наполеон достиг Парижа, — Александр покинул Петербург. 23 числа он достиг Вильно и вместе с Кутузовым и его армией отпраздновал победу. Эта армия тоже пострадала на марше, сопровождавшем и грызшем отходящих французов; сто тысяч человек погибли, пятьдесят тысяч были ранены, пятьдесят тысяч дезертировали или потерялись.1 Александр публично похвалил своего генерала, но в частном порядке усомнился в его лидерстве. «Все, что он делал против врага, — говорил он сэру Роберту Вильсону (если верить сэру Роберту), — это то, что он не мог не делать, будучи вынужденным к этому силой обстоятельств. Он победил вопреки самому себе….. Я больше не оставлю армию, потому что не хочу подвергать ее опасностям такого командования».2 Тем не менее, он наградил уставшего воина высшей русской военной наградой — Большим крестом ордена Святого Георгия.

Убедившись, что его предсказания сбылись, что он в какой-то мере боговдохновлен и что за ним стоят все силы Провидения, Александр отменил колебания своего генерала, принял на себя верховное командование объединенными армиями и приказал им двигаться к западной границе. Обойдя Ковно, напротив которого находилась все еще враждебная Польша, он двинулся вдоль Немана к Тауроггену, где генерал Иоганн Йорк фон Вартенбург, командуя прусскими войсками, позволил русским переправиться через реку в Восточную Пруссию (30 декабря 1812 года). Штейн, сопровождавший Александра из Петербурга, убеждал его продолжать путь, рассчитывая, что жители Пруссии будут рады ему. Царь объявил амнистию всем пруссакам, воевавшим против него, и призвал короля и народ Пруссии присоединиться к нему в его крестовом походе. Фридрих Вильгельм III, разрываясь между французским орлом и русским медведем, отказался одобрить действия Йорка и отступил из Берлина в Бреслау. Александр двинулся через Восточную Пруссию, и народ радостно приветствовал его криками «Да здравствует Александр! Да здравствуют казаки! «3

Подойдя к границе между Восточной Пруссией и Польшей, император направил польским лидерам послание, в котором обещал амнистию, конституцию и королевство с русским царем в качестве короля. По всей видимости, по тайному соглашению между Россией и Австрией князь Карл Филипп фон Шварценберг, командовавший австрийскими войсками в Варшаве, вывел их в Галицию. Польские власти вышли приветствовать Александра, и 7 февраля 1813 года он беспрепятственно въехал в столицу. Великое герцогство Варшавское» погибло так рано, а Польша целиком перешла в зависимость от России. Пруссия надеялась вернуть себе ту часть Польши, которой она владела в 1795 году; Александр поспешил заверить Фридриха Вильгельма III, что скоро будет найден приемлемый эквивалент для его потерянной доли. Тем временем он снова призвал короля и народ Пруссии объединиться с ним против Наполеона.

Пруссаки давно ждали такого звонка. Это был гордый народ, все еще помнивший Фридриха. Дух национализма усилился после быстрой экспансии Франции и успешного восстания Испании. Средние классы горячо протестовали против континентальной блокады и высоких налогов, взимаемых для выплаты французских репараций. Христиане Пруссии любили свои церкви и ревностно относились к своим вероучениям, но все секты не доверяли Наполеону как тайному атеисту и единодушно осуждали его отношение к Папе. Тугенбунд, или Союз добродетели, обратился ко всем немцам с призывом объединиться для защиты своей общей земли. Король Пруссии позволил своим министрам восстановить и расширить прусскую армию под предлогом защиты Пруссии от вторжения Александра. В январе русские взяли Мариенбург, а 11 марта они без сопротивления вошли в Берлин. Вынужденный принять решение, миролюбивый король 17 марта выпустил из Бреслау обращение «К моему народу» («An mein Volk») — трогательный призыв подняться на борьбу с Наполеоном:

…бранденбуржцы, пруссаки, силезцы, помераны, литовцы! Вы знаете, что вы вынесли за последние семь лет; вы знаете, какая печальная участь ожидает вас, если мы не доведем эту войну до достойного конца. Вспомните ушедшие времена великого курфюрста, великого Фридриха! Вспомните, за какие блага сражались ваши предки под их предводительством и за что они заплатили своей кровью — за свободу совести, национальную честь, независимость, торговлю, промышленность, обучение. Посмотрите на великий пример наших могущественных союзников, русских; посмотрите на испанцев, португальцев. Героические швейцарцы и жители Нидерландов…..

Это последняя, решающая борьба; от нее зависит наша независимость, наше процветание, наше существование. Нет других альтернатив, кроме почетного мира или героического конца…..

Мы можем с уверенностью ожидать исхода. Бог и наша собственная твердая цель принесут победу нашему делу, а вместе с ней — гарантированный и славный мир и возвращение счастливых времен.

Все классы поднялись на призыв короля. Духовенство, особенно протестантское, провозгласило священную войну против неверных. Учителя — среди них Фихте и Шлейермахер — отпустили своих учеников, заявив, что время требует не учебы, а действий. Гегель остался над «битвой», а Гете дал свое благословение полку, который отдал ему честь.4 Поэты — Шенкендорф, Уланд, Рюккерт — выражали в стихах чувства короля и народа или откладывали перо в сторону мушкетов или шпаг; некоторые из них, как Теодор Кёрнер, погибли в бою. Эрнст Мориц Арндт, вернувшись из российской ссылки, своей песней «Was ist das Deutschen Vaterland?» способствовал пробуждению и формированию немецкого духа. В этой «освободительной войне» родилась новая Германия.

Однако ни одна нация, когда на карту поставлено ее существование, не может полагаться на добровольцев. Поэтому в день своего обращения к народу Фридрих Вильгельм III приказал призвать в армию всех мужчин в возрасте от семнадцати до сорока лет и не допускал никаких замен. Когда началась весна 1813 года, в Пруссии было 60 000 человек, обученных и готовых к службе. Из нескольких армий, прибывших из России, к бою было пригодно около 50 000 человек. Из этих 110 000 человек5 Александр и Фридрих Вильгельм вступили в кампанию, которая должна была решить судьбу Наполеона и устройство Европы.

Они понимали, что этого будет недостаточно, и искали союзников, которые могли бы предоставить людей и средства. Австрия пока решила сохранить верность союзу с Францией; она боялась, что на нее нападут первой, если она присоединится к новой коалиции, а Франциск II помнил, что у него есть дочь на французском троне. Принц Бернадот обещал Александру 30 000 человек,6 но большую их часть он направил на завоевание Норвегии. Англия на исходе апреля пообещала выделить на новую кампанию два миллиона фунтов стерлингов. Пруссия открыла свои порты для британских товаров, и вскоре они в большом количестве стали поступать на склады на Эльбе.

Кутузов умер в Силезии 28 апреля, по-прежнему советуя русским возвращаться домой. Александр вызвал Барклая де Толли, чтобы тот сменил Кутузова на посту непосредственного командующего русской армией, но оставил за собой верховное командование. Теперь он намеревался осуществить на западе все то, что Наполеон надеялся осуществить на востоке: вторгнуться в страну противника, разбить его армии, захватить его столицу, заставить отречься от престола и принудить к миру.

II. В ПРАГУ

Тем временем Наполеон боролся за выживание во Франции, которую больше не восхищали его победы. Почти каждая семья в стране теперь должна была родить еще одного сына или брата. Средние слои общества приветствовали Наполеона как своего защитника, но теперь он был более монархичен, чем Бурбоны, и обхаживал роялистов, которые замышляли его свержение. Священники не доверяли ему, генералы молились о мире. Сам он устал от войны. Тяжелый в пузе, измученный недугами, сознающий возраст, медлительный в уме, нерешительный в воле, он уже не мог черпать из эликсира победы ни жажды битвы, ни аппетита к управлению государством. Как мог этот усталый человек найти в этой усталой нации человеческие ресурсы, которых требовал нарастающий натиск его врагов?

Гордость отдавала ему последние силы. Этот неверный царь, эта прекрасная танцовщица, играющая генерала; этот испуганный слабак, связавший армию великого Фридриха с казачьей ордой; этот маршал-изменник из Франции, предлагающий повести шведскую армию против своей родины, — они никогда не сравнятся с задорной храбростью и быстрым мастерством французского солдата, со страстной силой нации, бросившей вызов защите этих с таким трудом завоеванных природных границ, которые охраняли лучшую цивилизацию в Европе. «Отныне, — сказал Наполеон в декабре 1812 года, отчаянно взывая к расовой гордости, — у Европы есть только один враг — русский колосс».7

Поэтому он взимал налоги, договаривался о займах и использовал свои запасы из погреба. Он издал приказы о зачислении на действительную службу призывного контингента 1813 года, об обучении контингента 1814 года, о подготовке к иностранной службе «когорт» или ополченцев, которые были призваны только для внутренних нужд, о заключении контрактов на поставку амуниции, одежды, оружия, лошадей, продовольствия. Он организовал обучение новых ополченцев искусству и дисциплине строевой подготовки, марша и боя; разместил подготовленные батальоны в определенных лагерях; держал их в готовности объединиться по команде в определенном месте и в определенное время. К середине апреля 1813 года он организовал армию численностью 225 000 человек. Он назначил Марию Луизу регентшей на время своего отсутствия на фронте, дал ей своего опытного и усталого секретаря Меневаля и 15 апреля покинул Париж, чтобы встретить свои армии на Майне и Эльбе.

Эжен двинулся на юг с остатками сил, спасенных после поражения в России, усиленных войсками, вызванными из своих пунктов в Германии. С юга подошел генерал Бертран. С этими надежными людьми во главе левого и правого крыла Наполеон двинулся вперед со своей Главной армией и 2 мая у Лютцена, близ Лейпцига, встретил союзную армию под командованием русского генерала Витгенштейна и под взглядами царя и короля. Французов теперь насчитывалось 150 000, русских — 58 000, пруссаков — 45 000. Возможно, чтобы подбодрить своих новобранцев, император, вновь вкушая острые ощущения боя, неоднократно рисковал собой на переднем крае сражения; «это был, вероятно, тот день во всей его карьере, — писал маршал Мармон, — в который он подвергся самой страшной непосредственной опасности на поле боя».8 Союзники признали поражение и отступили к Мейсену и Дрездену; но победившие французы потеряли 20 000 человек — на 8000 больше, чем их противник.9 Наполеона отчасти утешило решение Фридриха Августа I, короля Саксонии — беспокойного соседа эзуриента Пруссии — присоединить свою армию в 10 000 человек к французской. 9 мая его столица, Дрезден, стала штаб-квартирой Наполеона в перерывах между кампаниями.

Опасаясь, что Австрия присоединится к союзникам и попытается захватить север Италии, Наполеон отправил Эжена в Милан, чтобы тот восстановил там свою армию и следил за итальянскими революционерами. Сам он покинул Дрезден 18 мая, надеясь одержать более решительную победу над союзниками, которые перегруппировались у Баутцена, в тридцати милях к востоку от Дрездена. Он поручил Нею обойти их по полукольцу и напасть на них с тыла, а сам повел бы свою главную армию в лобовую атаку. Ней не торопился и вступил в бой слишком поздно, чтобы помешать союзникам, разбитым Наполеоном, отступить в Силезию, потеряв 15 000 человек. Наполеон продвинулся до Одера, освободил французский гарнизон в Глогау и присоединил его к своей армии. Роже де Дамас, эмигрант, в гневе писал: «Французская империя встретила кризис и вышла из него триумфатором».10

В этот момент, когда он мог бы двинуться вдоль Одера, освободить другие гарнизоны и пополнить свою армию обученными людьми, Наполеон выслушал предложение Меттерниха о посредничестве Австрии в заключении мира. Бертье от генералов императора, Кауленкур от дипломатов, убеждали его согласиться, опасаясь долгой войны объединенной коалиции с бесконечными ресурсами против разделенной и истощенной Франции. Наполеон подозревал подвох, но надеялся, что перемирие даст ему время собрать новый урожай призывников и подкрепить кавалерию; он также опасался, что отказ приведет Австрию в лагерь союзников. Перемирие было заключено в Плейсвице (4 июня) на два месяца, а затем продлено до 10 августа. Наполеон отвел свои войска в Дрезден, отдал распоряжения о пополнении своих батальонов и отправился в Майнц, чтобы провести некоторое время с Марией Луизой; возможно, ей удастся убедить отца сохранить союз, залогом которого она являлась. Тем временем Меттерних увеличил численность австрийской армии и пополнил ее запасы, ссылаясь на страх перед союзниками.

Они с успехом воспользовались перемирием. Они приветствовали Бернадота, который теперь посвятил свою армию в 25 000 человек делу. Вместе с ним прибыл Моро, которому, осужденному за дружескую связь с заговорщиками смерти Наполеона, было разрешено эмигрировать в Америку; теперь он предлагал свои услуги союзникам как человек, знающий секреты наполеоновской стратегии. Он подчеркнул одно правило: избегайте сражений, когда Наполеон командует, и ищите их, когда его нет. Союзники были более довольны лордом Кэткартом, который, 15 июня, предоставил им субсидию в четыре миллиона фунтов в обмен на обещание не заключать мир с Наполеоном без согласия Англии.11

27 июня союзники, приняв посредничество Австрии, договорились, что все три стороны должны направить в Прагу переговорщиков для согласования условий мира. Наполеон отправил Нарбонна и Кауленкура, надеясь, что симпатия Александра к последнему, за которой наблюдал первый, склонит царя к уступкам. В любом случае условия, предложенные Наполеону через Кауленкура и Меттерниха, были теми, которые он мог бы счесть разумными, учитывая поражение в России и Польше и восстание Пруссии. Ему было предложено отказаться от всех территорий, которые он отнял у Пруссии, и от всех притязаний на герцогство Варшавское, ганзейские города-государства, Померанию, Ганновер, Иллирию и Рейнскую конфедерацию. Он мог вернуться во Францию с сохранением ее естественных границ, а его трон и династия оставались неоспоримыми. В этом предложении был серьезный недостаток: Англия оставляла за собой право выдвигать дополнительные требования, и без ее согласия мир не мог быть подписан.

Наполеон отправил в Прагу запрос на официальное подтверждение союзниками этих условий. Оно дошло до него только 9 августа с предупреждением Меттерниха, что срок действия конгресса и перемирия истекает в полночь 10 августа и что согласие Наполеона должно быть получено до этого времени. Наполеон отправил условное согласие, которое достигло Праги только после того, как Меттерних объявил о прекращении действия конгресса и перемирия. 11 августа Австрия присоединилась к коалиции против Франции, и война возобновилась.

III. К РЕЙНУ

Расширившись и получив финансирование, союзники теперь располагали 492 000 человек и 1383 орудиями; Наполеон, получив контингент из Дании и новых новобранцев, которых он так ждал, располагал 440 000 солдат и 1200 артиллерийскими орудиями. Союзники сформировали три армии: «Северную армию» под командованием Бернадотта с центром в Берлине; «Силезскую армию» под командованием стремительного и неудержимого Блюхера, сформированную вокруг Бреслау; и самую большую из трех — «Богемскую армию» под командованием принца фон Шварценберга, сосредоточенную в Праге. Вместе они образовали полукольцо, прикрывавшее Наполеона под Дрезденом; по отдельности каждая из трех армий могла самостоятельно пробиваться к Парижу. Против них Наполеон выставил «Левую армию» под командованием Удино, чтобы сдерживать Бернадота; «Центральную армию» под командованием Нея, чтобы следить за Блюхером; и «Правую армию» под своим командованием, чтобы охранять дороги, по которым Шварценберг мог пустить лавину людей из Богемии. Во французской позиции имелись обескураживающие, но, видимо, неизбежные недостатки: Наполеон не мог использовать свою прекрасную итальянскую схему концентрации всех сил на одном из врагов в одно время, так как это оставило бы дорогу на Париж открытой для остальных; две его армии должны были обходиться без его присутствия и быстрой универсальности его тактического мастерства.

12 августа Блюхер открыл осеннюю кампанию 1813 года, двинувшись на запад от Бреслау, чтобы атаковать дивизии Нея у Кацбаха в Саксонии. Люди Нея были застигнуты врасплох, возможно, в буквальном смысле, и в панике бежали. Наполеон подоспел из Гёрлица со своей Императорской гвардией и кавалерией Мюрата, переформировал войска Нея и привел их к победе, стоившей Блюхеру 6000 человек.12 Но в то же время Шварценберг повел свои 200 000 человек на север, чтобы захватить французский штаб в Дрездене. Наполеон оторвался от преследования Блюхера, провел 100 000 человек за четыре дня 120 миль и обнаружил, что австрийцы удерживают почти все высоты вокруг саксонской столицы. 26 августа французская армия, возглавляемая Старой и Молодой гвардией, с криками «Да здравствует Император!» прорвалась сквозь вражеские ряды и сражалась так яростно — Мюрат вел свою кавалерию с прежним безрассудством, — что после двух дней боя Шварценберг приказал отступить, оставив 6000 своих людей убитыми, искалеченными или пленными. Сам Наполеон направил несколько батарей в самую гущу огня.13

Александр наблюдал за конфликтом со своего нового фаворита Моро, который находился рядом с ним на открытом холме. Пушечное ядро раздробило Моро обе ноги. Через несколько дней он умер на руках у царя с криком: «Я, Моро, сраженный французским выстрелом и умирающий среди врагов Франции! «14

Вандамме преследовал отступающих австрийцев, не был преследован и поддержан Наполеоном (которого мучили сильные желудочные боли), попал в ловушку и сдал свои 7000 человек одной из дивизий Шварценберга (28 августа). Вскоре после этого Ней потерял 15 000 человек в бою при Денневице (6 сентября). Наполеон скорбел о том, что его победа под Дрезденом так аннулирована. Он отправил в Сенат приказ о призыве 120 000 новобранцев из класса 1814 года и 160 000 из класса 1815 года. Это были молодые люди, которым требовалось многомесячное обучение. В то же время к армии Александра добавилось 60 000 русских солдат, закаленных кампанией в Польше, а 8 октября к его противникам присоединилась Баварская армия, ранее поддерживавшая Наполеона.

Укрепившись, союзники теперь стремились захватить Лейпциг и решить исход войны в битве, где их объединенные силы одержат верх над любой наполеоновской стратегией. В октябре 160 000 человек под командованием Блюхера, Беннигсена, Бернадотта, Шварценберга, Ойгена Вюртембергского и других генералов двинулись на город. Наполеон подтянул свои армии с севера, центра и юга, всего 115 000 человек под командованием Мармона, Александра Макдональда, Ожеро, Бертрана, Келлермана, Виктора, Мюрата, Нея и князя Юзефа Понятовского. Редко когда на одном поле встречалось столько военных гениев и столько национальностей; это, как называли немцы, была Völkerschlacht — битва (буквально — резня) народов.

Наполеон занял выгодную позицию в тылу своих войск и руководил их передвижениями в течение трех дней (16–19 октября 1813 года). Согласно его собственному рассказу,15 французы одерживали верх до 18 октября, когда саксонские войска перешли на сторону союзников, а затем обратили свои орудия на французов, которые, удивленные и растерянные, начали сдавать позиции. На следующий день контингенты из Конфедерации Рейна перешли на сторону союзников. Видя, что у его людей, очевидно, заканчиваются боеприпасы,16 несут огромные потери, Наполеон приказал им отступать через реки Плейс и Эльстер. Большинству из них это удалось, но взволнованный инженер взорвал мост через Эльстер, когда часть французов переправлялась через него; многие утонули, включая галантного Понятовского, который сражался так хорошо, что Наполеон произвел его в маршалы на поле боя. Только 60 000 из 115 000, сражавшихся за Наполеона под Лейпцигом, достигли реки Заале; тысячи попали в плен, а 120 000 французских солдат, оставшихся в немецких крепостях, были потеряны для Франции. Те из отступающих французов, которые достигли Заале, получили продовольствие, одежду и припасы. Затем они двинулись на запад к Майну у Ханау; там они сразились с австрийцами и баварцами и разбили их; 2 ноября, после двух недель бегства, они достигли Рейна у Майнца и переправились через реку во Францию.

IV. НА ПРЕДЕЛЕ

Наполеон, казалось, был уничтожен до неузнаваемости. Не считая французских солдат, обездвиженных в Германии, его армия теперь состояла из 60 000 побежденных и измученных людей, сгрудившихся у Рейна, «массы бродяг без оружия, без одежды, несущих на себе микробы сыпного тифа, которыми они заражали все места, через которые проходили».17 Со всех сторон приходили неутешительные новости. В Италии Эжен ценой огромных усилий собрал 36 000 человек, но теперь ему противостояли 60 000 австрийских войск, переправившихся через Адидже. В Неаполе Мюрат замышлял спасти свой трон, перейдя на сторону союзников. В Нидерландах внутреннее восстание, поддержанное прусской дивизией под командованием Бюлова, свергло французское правление (ноябрь 1813 года); английские войска взяли под контроль Шельду; дом Оранских был восстановлен. Жером бежал из Вестфалии. Из Испании триумфатор Веллингтон переправился через Бидассоа во Францию (7 октября); в декабре он осадил Байонну.

Сама Франция, казалось, разваливалась на части. Потеря Испании, прекращение торговли с Германией и Италией привели к экономическому кризису: фабрики закрывались, банки разорялись. В октябре закрытие банкирского дома Жабаха положило начало череде банкротств. Фондовый рынок упал с 80 в январе 1813 года до 47 в декабре. Тысячи безработных бродили по улицам, скрывали свою бедность в домах или шли в армию, чтобы прокормиться. Простые люди восставали против дальнейшей воинской повинности; средний класс протестовал против повышения налогов; роялисты призывали к Людовику XVIII; все классы требовали мира.

Наполеон прибыл в Париж 9 ноября и был встречен своей несчастной королевой и ликующим сыном. Он начал собирать новую армию в 300 000 человек, что было первой необходимостью для войны или мира. Он отправил инженеров ремонтировать дороги на новые фронты, восстанавливать городские стены, строить крепости, готовиться к наведению дамб или разрушению мостов, если это необходимо, чтобы замедлить продвижение захватчика. Он призывал лошадей для кавалерии, заказывал пушки в литейных мастерских, оружие и боеприпасы для пехоты; а когда доходы населения сократились из-за бедности и сопротивления налогам, он все глубже зарывался в свои подвальные клады. Народ смотрел на него с удивлением и страхом, восхищаясь его стойкостью и находчивостью и страшась еще одного года войны.

Союзники, колеблющиеся перед Рейном и зимой, 9 ноября прислали ему из Франкфурта неофициальное предложение о мире без подписи: Франция сохраняла свои естественные границы — Рейн, Альпы, Пиренеи — но отказывалась от всех притязаний на что-либо за их пределами.18 2 декабря Наполеон ответил через Коленкура, министра иностранных дел, давая свое официальное согласие. Однако революция в Голландии положила конец французскому контролю над устьями Рейна; союзники поддержали эту революцию и отказались от признания естественных границ Франции.19 Вместо этого они издали (5 декабря) «Франкфуртскую декларацию»: «Союзные державы не ведут войны с Францией. Государи желают, чтобы Франция была великой, сильной и счастливой….. Державы подтверждают, что Французская империя владеет территорией, которой она никогда не обладала при своих королях».20

Для того чтобы отделить народ от императора, требовалось совсем немного. Сенат и законодательное собрание открыто восстали против него, требуя принятия конституции с гарантиями свободы. 21 декабря союзники перешли Рейн и вступили во Францию. 29 декабря Сенат направил Наполеону заверения в верности и поддержке. Но в тот же день Лене, депутат от роялистского Бордо, зачитал Законодательному собранию доклад, в котором критиковал «ошибки» и «эксцессы» императорской администрации, восхвалял «счастливое правление Бурбонов» и поздравлял союзников с тем, что они «желают удержать нас в пределах нашей собственной территории и подавить амбициозную деятельность, которая в течение последних двадцати лет была столь гибельной для всех народов Европы».21 Законодательное собрание проголосовало 223 голосами против 31 за то, чтобы доклад Лайне был напечатан. Вечером Наполеон приказал закрыть заседание.

1 января 1814 года законодательное собрание прислало ему делегацию, чтобы поздравить с началом сезона. Он ответил вспышкой накопившегося гнева и усталости:

«Конечно, когда мы должны оттеснить врага от наших границ, не время просить меня о конституции. Вы не являетесь представителями народа, вы всего лишь депутаты, посланные департаментами….. Я один являюсь представителем народа. В конце концов, что такое трон? Четыре куска позолоченного дерева, обитые бархатом? Нет! Трон — это человек, и этот человек — я сам. Именно я могу спасти Францию, а не вы! Если бы я послушал вас, я бы сдал врагу больше, чем он требует. Вы получите мир через три месяца, или я погибну».22

После того как потрясенные делегаты покинули его, Наполеон отправился за несколькими избранными сенаторами, объяснил им свою политику и переговоры о мире, а в заключение смиренно признался, словно перед судилищем истории:

«Я не боюсь признать, что слишком долго вел войну. Я задумал грандиозные проекты; я хотел закрепить за Францией мировую империю. Я ошибался; эти проекты не были пропорциональны численности нашего населения. Я должен был бы взять их всех под ружье; и теперь я понимаю, что развитие общества, моральное и социальное благополучие государства несовместимы с превращением всего народа в нацию солдат.

«Я должен искупить вину, которую я совершил, слишком полагаясь на свою удачу; и я искуплю ее. Я заключу мир. Я заключу его на тех условиях, каких потребуют обстоятельства, и этот мир будет смертельным только для меня. Это я обманул себя; это я должен страдать, а не Франция. Она не совершила никакой ошибки; она пролила за меня свою кровь; она не отказала мне ни в какой жертве…..

«Итак, идите, господа, объявите своим департаментам, что я собираюсь заключить мир, что я больше не буду требовать крови французов для моих предприятий, для себя… но для Франции и для поддержания целостности ее границ. Скажите им, что я прошу лишь средств для отражения иноземного врага с нашей родной земли. Скажите им, что Эльзас, Франш-Конте, Наварра, Беарн подвергаются вторжению. Скажите им, что я призываю французов прийти на помощь Свободе».23

21 января он приказал своим агентам освободить папу Пия VII из Фонтенбло и организовать его возвращение в Италию. 23 января он собрал в Тюильри офицеров Национальной гвардии, представил им императрицу и «короля Рима» (красивого мальчика, которому еще не исполнилось трех лет) и рекомендовал их на попечение гвардии. Он снова назначил Марию Луизу регентшей на время своего отсутствия, на этот раз с братом Жозефом в качестве генерал-лейтенанта империи и администратора императрицы. 24-го числа ему сообщили, что Мюрат перешел на сторону союзников и собирается выступить из Неаполя с восьмидесятитысячной армией, чтобы помочь изгнать Эжена из Италии. В тот же день он попрощался с женой и сыном, которых больше никогда не увидит, и покинул Париж, чтобы присоединиться к своей воссозданной армии и бросить вызов захватчикам Франции.

V. В ПАРИЖ

Они снова наступали по сходящимся линиям, на этот раз с прицелом на Париж. Шварценберг буквально украл марш у французов, переправившись через Рейн у Базеля со 160 000 человек, нарушив нейтралитет Швейцарии при счастливом попустительстве бернских олигархов, быстро продвигаясь по кантонам, взяв необороняемую Женеву и выйдя во Францию на сто миль западнее, чем ожидали французы, и поспешив на север к Нанси в надежде соединиться с Блюхером или скоординировать с ним действия там. Наполеон приказал французским армиям прекратить локальные кампании в Италии и юго-восточной Франции и двинуться на север, чтобы перехватить Шварценберга или хотя бы замедлить его продвижение; но Эжен был связан австрийцами, а у Сульта были заняты руки Веллингтона.

Тем временем Блюхер с 60-тысячной «Силезской армией» перешел Рейн у Майнца, Мангейма и Кобленца и почти без сопротивления продвинулся к Нанси, правители и население которого приняли его и его прусские войска как избавителей от наполеоновской тирании.24 Бернадот, потеряв надежду стать преемником Бонапарта, покинул союзников после Лейпцига, чтобы заставить датчан уступить Норвегию Швеции (14 января 1814 года); после этого он со своей армией присоединился к Блюхеру в наступлении на Париж.

Французские войска, которые Наполеон оставил на востоке Франции, не осмелились противостоять ни Блюхеру, ни Шварценбергу. Ней отступил на запад от Нанси, Мортье — от Лангра, Мармон — от Меца и ждал прихода Наполеона.

Он привез с собой в новый штаб в Шалон-сюр-Марн (всего в 95 милях от Парижа) около 60 000 новобранцев; добавив их к 60 000 выживших в Лейпциге под командованием Нея, Мармона и Мортье, он получил в общей сложности 120 000 человек, которым предстояло остановить 220 000 Блюхера и Шварценберга. Он ограничился политикой, направленной на то, чтобы не дать союзным армиям соединиться, избежать столкновения со Шварценбергом и остановить или задержать их наступление на Париж, одерживая победы над дивизиями союзников, застигнутыми врасплох или достаточно удаленными от их центрального командования, чтобы их можно было атаковать без привлечения их основных сил. Кампания 1814 года была одной из самых блестящих в стратегии Наполеона, но также — из-за нехватки подкреплений — одной из самых дорогостоящих в ошибках. Блюхер тоже совершил немало ошибок, но он был самым несгибаемым и находчивым из всех генералов, которые сейчас или позже противостояли Наполеону. Шварценберг был более осторожен, отчасти по темпераменту, отчасти потому, что в его обозе находились царь Александр и император Франциск II.

Некоторые первые победы придали Наполеону излишнюю уверенность. Он застал людей Блюхера обедающими или дремлющими при Бриенне (29 января 1814 года), разбил их и почти захватил в плен самого Блюхера. Они отступили, и Наполеон был слишком мудр, чтобы преследовать их, поскольку его собственная армия потеряла 4000 человек, и ему тоже удалось спастись: один пруссак приближался к нему с саблей наготове, когда генерал Гуржо застрелил дерзкого парня. Наполеон сожалел о том, что битва нанесла ущерб городу и его знаменитой школе, где он получил научное образование и военную подготовку; он обещал восстановить их после того, как захватчики будут изгнаны из Франции.25

У него было мало времени для воспоминаний: Шварценберг бросился на помощь Блюхеру, и внезапно 46 000 наполеоновских победителей оказались почти окружены 100 000 австрийцев, пруссаков и русских при Ла-Ротьере (1 февраля). У Наполеона не было другого выхода, кроме как сражаться; он отдал приказ и лично командовал. Сражение было почти равным, но равные потери оказались катастрофическими для французов, и император повел их в отступление к Труа. Блюхер, обеспокоенный осторожным продвижением Шварценберга, отделился от него и решил следовать своим собственным маршрутом и двигаться к Парижу через Марну, в то время как австрийцы двигались вдоль Сены. Офицеры союзников были настолько уверены в победе, что договорились встретиться в Пале-Рояле на следующей неделе.26

Дав своей израненной армии недельный отдых, Наполеон поручил часть ее Виктору и Удино, чтобы оттеснить Шварценберга, а сам с 60 000 человек двинулся через Сен-Гондские болота кратчайшим путем к Шампоберу. Там они настигли тылы Блюхера, и Мармон привел французов к решающей победе (10 февраля). Продвигаясь дальше, они встретили через день другую часть армии Блюхера у Монмирайля; Наполеон и Блюхер присутствовали при этом, но Мармон снова стал героем. 14 февраля главные силы столкнулись в более крупном сражении при Вошампе, и Наполеон повел свою теперь уже более уверенную армию к победе. За четыре дня Блюхер потерял 30 000 человек.27 Наполеон отправил 8000 пленных на шествие по Парижу, чтобы восстановить моральный дух горожан.28

Однако Шварценберг тем временем отбросил Удино и Виктора почти до Фонтенбло; одна полномасштабная атака могла привести австро-русскую армию и двух ее императоров к Парижу на расстоянии однодневного марша. Потрясенный сообщением об этой неудаче, которая отменяла все его победы, Наполеон, оставив Мармона хотя бы преследовать Блюхера, бросился на юг с 70 000 человек, настиг союзную армию под командованием Витгенштейна при Монтеро, разбил ее (18 февраля), занял позицию у Нангиса и послал Виктора и Удино атаковать Шварценберга во фланг и тыл. Оказавшись в опасности с трех сторон, австрийский генерал счел подходящим моментом предложить Наполеону перемирие. Император ответил, что согласится на перемирие только в том случае, если союзники будут придерживаться франкфуртского предложения, которое оставляло за Францией ее естественные границы. Союзники, оскорбленные таким предложением отступить за Рейн, прекратили переговоры и, бросив вызов, 9 марта в Шомоне подтвердили свой союз на двадцать лет. Шварценберг отступил в Труа, по-прежнему командуя 100 000 человек.

Наполеон с 40 000 человек осторожно преследовал его. Тем временем он узнал, что Блюхер вновь сформировал свои силы и с 50 000 человек снова пробивается к Парижу. Оставив Удино, Макдональда и Этьена-Мориса Жерара беспокоить Шварценберга, он отступил от Сены к Марне и присоединился к Мармону и Мортье в надежде заманить Блюхера в ловушку у реки Эсны, откуда прусскому войску можно было бы выбраться только по мосту в Суассон. Но две другие армии союзников, численностью 50 000 человек, двинулись с севера на Суассон и, напугав его коменданта, заставили сдать город и мост. Войска Блюхера перешли мост, сожгли его и, объединившись со своими спасителями, составили 100 000 человек. Наполеон преследовал их с 50 000 человек, нерешительно сражался с ними при Краонне и был разбит ими в жестоком двухдневном бою при Лаоне (9–10 марта).

Ему не очень помогло то, что 13 марта, обнаружив другую прусскую армию во владениях Реймса, он изгнал захватчиков и получил радушный прием от населения. Затем, оставив Мармона и Мортье противостоять Блюхеру, он снова переходил от одного врага к другому и 20 марта у Арси-сюр-Об в безумной ярости бросил оставшиеся 20 000 человек против 90-тысячной армии Шварценберга. После двух дней героической бойни он признал свое поражение и переправился через Об, чтобы найти место, где его истощенная армия могла бы отдохнуть.

Он снова был на пределе своих сил. Истощение плоти и нервов проявилось в его вспыльчивости, в гневной брани с офицерами, которые рисковали жизнью ради него в войне за войной. Они предупреждали его, что он может рассчитывать отсутствие подкреплений от народа, доведенного до апатии и уставшего от la gloire. Правительство, которое он оставил в Париже, — даже его брат Жозеф — посылало ему призывы заключить мир любой ценой.

В своем отчаянии он решил рискнуть всем ради еще одной лихой стратегии. Он оставил бы своих лучших генералов сдерживать продвижение союзников, как они могли; сам же со скромными силами двинулся бы на восток, освободил бы французских солдат, запертых в немецких крепостях вдоль Рейна, добавил бы эти войска-ветераны к своим потрепанным полкам, перерезал бы линии связи и снабжения союзников, напал бы на их тылы и заставил бы их остановиться на марше; так Париж, снова вдохновленный его мужеством, мог бы построить свою оборону и бросить вызов захватчикам. В более спокойный момент он отправил Жозефу инструкции, согласно которым, если капитуляция будет неизбежной, правительство с Марией Луизой и королем Рима должно быть удалено в безопасное место за Луарой, где все имеющиеся французские войска могли бы собраться для последней битвы.

В то время как Наполеон вел своих удирающих выживших на восток, союзники день за днем ломали сопротивление остатков французской армии и приближались к концу своего долгого пути. Франциск II остался в Дижоне, не желая разделять унижение своей дочери. Фридрих Вильгельм III, обычно такой мягкий, считал, что может справедливо отомстить за уничтожение своей армии, расчленение страны и годы изгнания из своей столицы. Александр, гордый и напряженный, не получавший удовольствия от ежедневной бойни, считал себя исполнителем клятвы, данной им в Вильно, — очистить Россию от московской скверны и освободить Европу от властного безумия корсиканцев.

25 марта Мармон и Мортье предприняли отчаянную попытку остановить союзников при Ла-Фер-Шампенуазе, в ста милях от Парижа. Оставшись в меньшинстве два к одному, они сражались с таким безразличием к смерти, что сам Александр, вступив в бой, приказал прекратить неравную бойню, воскликнув: «Je veux sauver ces braves!»; а после окончания боя победители вернули побежденным генералам их лошадей и шпаги.29 Мармон и Мортье отступили в Париж, чтобы подготовить оборону столицы.

Блюхер и Шварценберг достигли предместий Парижа 29 марта. Звуки их пушек и вид бегущих в город крестьян вызвали панику среди горожан и трепет среди 12 000 ополченцев, вооруженных в основном пиками, которые теперь были призваны помочь остаткам армии в укреплении фортов и холмов столицы. Жозеф уже давно умолял императрицу-регентшу покинуть город, как приказал Наполеон; теперь она подчинилась; но «Л'Эглон» сопротивлялся, пока не был напуган шумом приближающейся битвы.

30 марта 70 000 захватчиков начали финальную атаку. Мармон и Мортье с 25 000 человек защищали, как могли, город, который гордый император и не думал укреплять. К обороне присоединились старые солдаты из Инвалидов, студенты Политехнической школы, рабочие и другие добровольцы. Жозеф наблюдал за сопротивлением, пока не убедился, что оно бесполезно и может привести к разрушительной бомбардировке города, который был дорог и богатым, и бедным. Хотя Александр мог бы вести себя сочувственно и милосердно, казаки могли бы выйти из-под контроля, а Блюхер был не тем человеком, чтобы удержать своих прусских соратников от полной мести. Поэтому Жозеф передал свои полномочия маршалам и уехал, чтобы присоединиться к Марии Луизе и французскому правительству в Блуа на Луаре. Мармон, после дня кровавого сопротивления, не видел смысла в его продолжении и подписал капитуляцию города в 2 часа ночи 31 марта 1814 года.

Позже тем же утром Александр, Фридрих Вильгельм III и Шварценберг во главе 50 000 солдат официально вошли в Париж. Народ встретил их с молчаливой враждебностью, но царь смягчил их неослабевающей вежливостью и многократными приветствиями.30 По окончании церемоний он разыскал Талейрана на улице Сен-Флорентен и попросил его совета, как организовать упорядоченную смену французского правительства. Они договорились, что Сенат должен собраться вновь, разработать конституцию и назначить временное правительство. Сенат собрался 1 апреля, составил конституцию, гарантирующую основные свободы, назначил временное правительство и выбрал Талейрана его президентом. 2 апреля Сенат объявил Наполеона низложенным.

VI. К МИРУ

Он находился в Сен-Дизье, в 150 милях от Парижа, когда до него дошла весть (27 марта), что союзники захватывают город. Он отправился со своей армией на следующее утро. Во второй половине дня он получил более срочное сообщение: «Присутствие императора необходимо, если он хочет предотвратить передачу своей столицы врагу. Нельзя терять ни минуты». Он оставил свою армию в Труа и проехал большую часть оставшихся миль верхом, несмотря на недомогание. Подъезжая к Парижу (31 марта), он сказал Коленкуру: «Я поставлю себя во главе Национальной гвардии и армии; мы восстановим порядок». Он был потрясен, когда ему сообщили, что уже слишком поздно: капитуляция была подписана утром. Он отправил Коленкура в Париж в надежде, что этот «русский» сможет убедить Александра в необходимости компромиссного решения. Опасаясь ареста, если он сам войдет в город, император поскакал в Фонтенбло. Там вечером он получил известие от Коленкура: «Я отбит».31 2 апреля он узнал, что его свергли с престола. На мгновение он подумал, как приятно было бы уступить. «Я не цепляюсь за трон, — сказал он; — родившись солдатом, я могу без жалоб стать гражданином». Но прибытие его армии, все еще насчитывавшей 50 000 человек,32 вызвало в его натуре более приятные чувства. Он приказал ей разбить лагерь вдоль реки Эссонна (приток Сены) и быть готовой к дальнейшим приказам. В этот лагерь Мармон привел оставшихся в живых солдат, защищавших Париж.

3 апреля Наполеон провел смотр императорской гвардии во дворе дворца Фонтенбло. Он сказал им: «Я предложил императору Александру мир, которого добивались великими жертвами….. Он отказался….. Через несколько дней я отправлюсь атаковать его в Париже. Я рассчитываю на вас». Сначала они ничего не ответили, но когда он спросил их: «Я прав?», они ответили: «Vive l'Empereur! За Париж!», и оркестр гренадеров заиграл старые революционные гимны «Le Chant du départ» и «La Marseillaise».

Генералы были настроены скептически. В ходе частных бесед с ними он обнаружил, что они выступают против реставрации Бурбонов, но холодно относятся к попытке вытеснить союзников из Парижа. 4 апреля маршалы Ней, Удино, Монси и Лефевр без приглашения вошли в его комнату и заявили, что, поскольку Сенат низложил его, они не могут последовать за ним в атаке на союзные войска и Временное правительство. Он ответил, что поведет армию без них. Ней ответил: «Армия будет подчиняться своим командирам». Наполеон спросил, чего они от него хотят. Ней и Удино ответили: «Отречься». Наполеон написал условное отречение, оставив трон своему сыну под регентством Марии Луизы. Он отправил Кауленкура, Макдональда и Нея в Париж, чтобы представить это предложение. По дороге они остановились в лагере в Эссонне, чтобы посоветоваться с Мармоном, и с удивлением обнаружили, что тот вел частные переговоры со Шварценбергом об условиях капитуляции. В ту ночь (4–5 апреля) Мармон повел свои 11 000 человек через городскую линию, полностью согласившись на легкие условия Шварценберга. 5 апреля союзные лидеры уведомили Коленкура, что не будут иметь никаких дел с Наполеоном до тех пор, пока он не отречется от престола. Тем временем они отправили войска, чтобы окружить Фонтенбло и предотвратить его побег.

Александр скрашивал эту суровость, защищая Париж от разграбления и нанося визиты вежливости Марии Луизе, Жозефине и Гортензии. Русский был самым цивилизованным из завоевателей. Он убедил своих коллег подписать с ним «Договор Фонтенбло», который предлагал Наполеону остров в Средиземном море в качестве просторной тюрьмы, украшенной итальянским небом и французскими доходами. Основной текст:

Его Величество Император Наполеон, с одной стороны, и Их Величества Император Австрии, Император Всероссийский и Король Пруссии, оговаривая от своего имени и от имени всех своих союзников, с другой стороны…

Статья I. Его Величество Император Наполеон отказывается для себя, своих наследников и потомков, а также для всех членов своей семьи от всех прав суверенитета и владычества как во Французской империи, так и… во всех других странах.

Статья II. Их Величества Император Наполеон и Императрица Мария Луиза сохраняют свои титулы и звания, которыми они будут пользоваться при жизни. Мать, братья, сестры, племянники и племянницы Императора также сохраняют, где бы они ни проживали, титулы Принцев Императорской Семьи.

Статья III. Остров Эльба, принятый Его Величеством Императором Наполеоном в качестве места своего пребывания, образует при его жизни отдельное княжество, которым он будет обладать в полном суверенитете и собственности.

Кроме того, Императору Наполеону будет предоставлен в полную собственность ежегодный доход в размере 2 000 000 франков в виде арендной платы в Большой книге Франции, из которых 1 000 000 возвращается Императрице.33

Наполеон подписал его 13 апреля и подписал свое Первое отречение; союзники затем подписали договор. Он надеялся на Корсику в качестве острова для изгнания, но знал, что она, являвшаяся инкубатором бунтов, не будет разрешена, и Эльба стала его вторым выбором.34 Марии Луизе не разрешили отправиться с ним туда. Она пыталась присоединиться к нему в Фонтенбло, но союзники запретили это, а Наполеон отговаривал.35 27 апреля она и ее сын с неохотой покинули Рамбуйе и отправились в Вену.

Возможно, Наполеон отговаривал ее от поездки к нему, потому что решил покончить с собой. Как уже отмечалось, по возвращении из России доктор Ивен дал ему флягу с ядом. В ночь с 12 на 13 апреля он проглотил содержимое. Очевидно, яд потерял эффективность; Наполеон страдал, но выздоровел, к своему стыду. Он оправдывался тем, что собирался написать автобиографию, в которой изложит свою версию событий и прославит подвиги «храбрецов мес».36

16 апреля он написал прощальное письмо Жозефине: «Никогда не забывайте того, кто никогда не забывал и не забудет вас».37 Она умерла через месяц, 29 мая. 19 апреля он попрощался со своим камердинером Константом и мамлюкским телохранителем Рустамом. 20-го числа он передал привет солдатам Старой гвардии, которые оставались с ним до конца:

«Солдаты, я прощаюсь с вами. За двадцать лет, что мы были вместе, ваше поведение не оставляло мне поводов для пожеланий. Я всегда находил вас на пути к славе….. С вами и храбрыми людьми, которые все еще верны, я мог бы вести гражданскую войну, но Франция была бы несчастлива. Итак, будьте верны своему новому королю, будьте послушны своим новым командирам и не покидайте нашу любимую страну.

«Не сетуй на мою участь. Я буду счастлив, когда узнаю, что вы счастливы. Я мог бы умереть;… если я согласен жить, то только для того, чтобы содействовать вашей славе. Я буду писать о великих делах, которых мы достигли.

«Я не могу обнять всех вас, но я обнимаю вашего генерала. Подойдите, генерал Пети, чтобы я мог прижать вас к своему сердцу. Принесите мне Орла [штандарт гвардии], чтобы я мог обнять и его. Ах, дорогой Орел, пусть этот поцелуй, который я дарю тебе, найдет отклик у самых последних потомков! Прощайте, дети мои; лучшие пожелания моего сердца всегда будут с вами. Не забывайте меня!»38

Четыреста гвардейцев решили сопровождать его на Эльбу.

Он сел в карету вместе с генералом Бертраном, который должен был оставаться с ним до конца. Для пущей уверенности его сопровождали четыре офицера союзников — русский, прусский, австрийский, английский, а для защиты — небольшой эскорт французских войск.39 Он нуждался в защите, когда проезжал через Прованс, где население, сильно католическое и частично роялистское, бросало ему оскорбления, когда он проезжал мимо. В Оргоне, недалеко от Арля, он увидел свое чучело, и ему угрожала толпа; она приказала ему сказать «Vive le Roi!», и он подчинился, как это сделал Людовик XVI, в противоположном случае. После этого для безопасности он переоделся в мундир и плащ, одолженные ему австрийскими и русскими офицерами. Его настроение поднялось 26 апреля, когда он обнаружил свою сестру Полину, ожидавшую его в Ле-Люсе. Она отказалась от Французской Ривьеры и приглашения в Рим, чтобы остановиться в небольшом фермерском доме. «Император скоро будет проезжать здесь, — писала она Феличе Баччоки, — и я хочу увидеть его и выразить ему свою симпатию….. Я полюбила его не потому, что он государь, а потому, что он мой брат».40 Она отказалась обнять его в его унизительном одеянии; он отбросил его и в течение четырех часов грелся в ее преданности.

27-го числа он отправился во Фрежюс. Там, 28 апреля, он был принят под салют из двадцати одного орудия на борт британского корабля «Неустрашимый» и отплыл на Эльбу. В течение следующих девяти месяцев ему предстояло испытать на себе целительные простоты мира.

ГЛАВА XXXVII. К Ватерлоо 1814–15

I. ЛЮДОВИК XVIII

Он был четвертым — как Людовик XVI был третьим — сыном Людовика Дофина, сына Людовика XV. До 1791 года, когда ему было уже тридцать шесть лет, он, по-видимому, довольствовался ролью графа де Прованса, красивого, любезного, наслаждающегося литературой и поддерживающего ее, а также вносящего элегантный вклад в беседу в салоне своей хозяйки.1 Когда Людовик XVI попытался бежать из Франции (1791), граф тоже попытался, преуспел и присоединился к своему младшему брату, графу д'Артуа, в Брюсселе. Когда Людовик XVII, изнемогая в заточении и горе, умер в возрасте десяти лет (1795), граф де Прованс, как следующий законный наследник французского престола, принял титул Людовика XVIII и считал себя королем Франции все годы Революции и Наполеона. По мере распространения их влияния Людовику приходилось менять место жительства — из Германии в Россию, из Польши в Россию, из России в Англию (1811). Там он получил поддержку правительства и проникся уважением к британской конституции.

14 апреля 1814 года французский сенат, возглавляемый Талейраном, издал следующую резолюцию:

В соответствии с предложением Временного правительства и докладом специального комитета, состоящего из семи членов, Сенат передает временное правительство Франции Его Королевскому Высочеству графу д'Артуа с титулом генерал-лейтенанта королевства до тех пор, пока Людовик-Станислав-Ксаверий, призванный на престол Франции, не примет конституционную хартию.2

Конституция, разработанная Сенатом, предусматривала амнистию оставшихся в живых революционеров, запрет феодальных повинностей и церковной десятины, подтверждение покупок из «национального» имущества (конфискованного у церкви и эмигрантов), сохранение Палаты депутатов и Палаты пэров, уважение гражданской свободы и народного суверенитета.

Обрадованный этим приглашением, но обеспокоенный его условиями, Людовик попросил время на обдумывание. 24 апреля он выехал из Англии во Францию. Из Сент-Уэна 2 мая он объявил, что будет уважать большую часть предложенной конституции, но должен отвергнуть суверенитет народа как несовместимый с его наследственными правами короля по милости Божьей. Он предложил «даровать» Франции и Сенату «хартию» вместо конституции. Сенат стал бы палатой пэров, выбираемых королем; Легислатурный корпус — палатой депутатов, избираемых избирателями, платящими ежегодно триста и более франков прямых налогов; эти две палаты должны были контролировать доходы и расходы правительства. Очарованные властью кошелька, обе палаты приняли хартию, король пообещал свое сотрудничество, и началась Реставрация Бурбонов (4 июня 1814 года).

На фоне этой смены караула союзные державы по «Первому Парижскому договору» (30 мая 1814 года) вернули Францию к ее границам 1792 года, передав ей Шамбери, Анси, Мюлуз и Монбельяр. Франция сдала важные колонии Англии и Испании, признала австрийское правление в Северной Италии и заранее согласилась на любые решения, которые примет Венский конгресс относительно территорий, захваченных Францией с 1792 года.

Устроившись в Тюильри, Людовик XVIII почувствовал, что заслужил право расслабиться и насладиться возвращением своих владений. Он говорил о 1814 годе как о «девятнадцатом годе моего царствования». Ему было уже пятьдесят девять лет, он был любезен и обходителен, ленив и медлителен, толст и подагричен, и уже не был королем ни на йоту. Он смирился с конституционным правлением и покладисто приспособился к голосованиям, ораторскому искусству, фракциям и прессе, более свободной, чем при Директории или Наполеоне. Салоны для обсуждения литературы и политики процветали. Мадам де Сталь, торжествуя, возобновила свои парижские собрания и принимала королей.

Больше всего народ радовался экономическим успехам нового режима. Людовику хватило здравого смысла оставить без изменений Кодекс Наполеона, судебную систему, бюрократию и структуру экономики. Как Наполеону посчастливилось найти для жизненно важного министерства финансов человека высокой компетентности и честности в лице Франсуа Мольена, так Людовик XVIII нашел для того же ведомства барона Жозефа-Доминика Луи, который быстро выполнял все обязательства казначейства и противостоял всем соблазнам фискального сутяжничества.

Двор короля символизировал его усилия по сглаживанию перехода между двумя режимами. В первый год правления Наполеону почти не мстили; маршалы императора, за исключением Даву, свободно смешивались с роялистами при дворе Бурбонов. Представители низшего дворянства, такие как господин и госпожа де Ремюзат, которые были фаворитами Наполеона, спешили поклониться обновленной святыне. Высказывание Талейрана о том, что Бурбоны «ничему не научились и ничего не забыли», могло относиться к графу д'Артуа — добродушному и симпатичному, но глупому гордецу; но оно не могло быть справедливо применено к Людовику XVIII. Сам Наполеон на острове Святой Елены свидетельствовал о быстроте, с которой большинство французов приняло новый режим, как бы с готовностью впадая в старые привычки, слишком давно укоренившиеся, чтобы быть полностью вытесненными.

Тем не менее, в стране сохранялись некоторые элементы раздора и недовольства. Церковь отвергла Конкордат и настаивала на восстановлении своей власти, существовавшей до революции, особенно в сфере образования. От короля был получен указ, требующий строгого соблюдения воскресных и святых дней; все лавки, кроме аптекарей и знахарей, должны были быть закрыты с утра до вечера, и никакой оплачиваемый труд или деловой транспорт не допускался.3 Стало опасно не исповедовать католицизм. Больше всего хлопот доставляло, казалось бы, разумное требование Церкви вернуть ей все церковное имущество, конфискованное во время революции. Это требование не могло быть выполнено без восстания сотен тысяч крестьян и представителей среднего класса, купивших эту собственность у государства. Страх этих покупателей перед тем, что их могут лишить собственности, полностью или частично, привел многих крестьян и некоторых солидных буржуа к мысли, что они могли бы приветствовать возвращение Наполеона, если бы он был излечен от войны.

Все еще активное меньшинство населения лелеяло принципы Революции и работало, пусть и подпольно, над ее возрождением. Сурово подавленные новым режимом, эти «якобинцы» играли с надеждой, что вернувшийся Наполеон будет вынужден, свергнув Бурбонов, снова стать сыном Революции. В армии они обратили в эту надежду многих. Маршалы были очарованы любезностью короля, но офицерское сословие, видя, как исчезают перспективы продвижения по службе по мере того, как дворянство возвращает себе прежнюю монополию на высшие должности, жаждало возрождения тех времен, когда маршальский жезл можно было получить и наградить на поле и в день сражения. Людовик XVIII, стремясь сбалансировать бюджет, демобилизовал 18 000 офицеров и 300 000 рядовых; почти все эти уволенные, пытаясь найти свое место в экономике, идеализировали в памяти императора, который раздавал славу и смерть, и даже смерть казалась славной.

Недовольство армии было самой сильной из сил, открывших дверь для возвращения очаровательного блудодея. Добавьте сюда крестьянство, опасающееся лишения собственности или восстановления феодальных повинностей; промышленников, страдающих от наплыва британских товаров; неудобства всех, кроме ортодоксальных католиков, под усиливающимся влиянием духовенства; роспуск королем обеих палат в конце 1814 года — не возвращаться до мая; и тайную тоску бедняков по волнениям и великолепию наполеоновской Франции: Это были слабые и неопределенные ветры случая, но известия о них, принесенные на Эльбу, подняли дух заключенного гладиатора, раненого, но не мертвого.

II. ВЕНСКИЙ КОНГРЕСС: СЕНТЯБРЬ 1814 — ИЮНЬ 1815 ГГ

Это было самое выдающееся политическое объединение в европейской истории. Его главными членами, естественно, были основные победители в войне народов: Россия, Пруссия, Австрия и Великобритания; но были также делегаты от Швеции, Дании, Испании, Португалии, папства, Баварии, Саксонии, Вюртемберга… И с побежденной Францией пришлось считаться, хотя бы потому, что ее представлял хитрый Талейран. Это разбирательство проиллюстрировало бы два не совсем противоположных принципа: что пушки говорят громче слов и что физическая сила редко побеждает, если ею не манипулировать с помощью ума.

Россию представлял прежде всего царь Александр I, обладавший самой большой армией и большим обаянием. С помощью графа Андреаса Разумовского (покровителя Бетховена) и графа Карла Роберта Нессельроде он предложил России получить всю Польшу в награду за то, что она вела союзников от колебаний на Немане и Шпрее к победе на Сене; а князь Чарторыйский, представлявший Польшу по разрешению Александра, поддержал это предложение в надежде, что воссоединение Польши может стать шагом к независимости.

Пруссию формально представлял король Фридрих Вильгельм III, более активно — принц фон Харденберг, а в качестве философа присутствовал Вильгельм фон Гумбольдт. Они потребовали достойной награды за военное руководство «ворварца» Блюхера и жертвы прусских жизней. Александр согласился и при условии отказа Пруссии от претензий на ее бывшую часть Польши предложил Фридриху Вильгельму всю Саксонию, король которой (в то время заключенный в берлинскую тюрьму) заслужил это отречение за то, что отдал Наполеону саксонскую армию; а фрайхерр фом Штейн счел это решение джентльменским.

Австрия утверждала, что ее заявление в пользу союзников решило исход войны и что она должна получить щедрую порцию на пиру победителей. Отторжение Австрии от Польши было нетерпимо, а захват Саксонии Пруссией нарушил бы европейский баланс сил между севером и югом. Меттерних применил всю свою терпеливую и коварную хитрость, чтобы не допустить превращения Австрии в державу второго сорта. Император Франциск II помогал своему министру иностранных дел, смягчая гостей развлечениями. Его казна вышла из войны с одной ногой в банкротстве; он рисковал оставшейся, опьяняя своих гостей вином и шампанским и отупляя их неандертальскими блюдами. Залы императорских дворцов почти каждую ночь сверкали пышными празднествами. Актеры и актрисы, певцы и виртуозы были наняты для выхода к властителям и их приближенным; Бетховен потряс город «Шляхтой Виттории». Представительницы прекрасного пола носили на платьях и в прическах украшения с предсказаниями и выставляли напоказ столько своих программ, сколько позволяло приличное уважение к кардиналу Консальви. Любовницы были доступны титулованным искателям, а куртизанки удовлетворяли потребности мелких знатных особ. Городские сплетники с трудом справлялись о любовных похождениях царя.4

Александр выиграл женскую и проиграл дипломатическую войну. Меттерних искал союзников против него среди делегатов малых держав. Он утверждал, что принцип легитимности запрещает такое отчуждение короля, какое предлагали Россия и Пруссия в Саксонии. Они согласились, но как они могли говорить о принципах с Россией, у которой на западном фронте было расквартировано 500 000 солдат? Меттерних обратился к лорду Каслригу, который выступал от имени Англии: Разве Англия не будет обеспокоена тем, что Россия пройдет через Польшу и вступит в союз с Пруссией, раздутой Саксонией? Как это повлияет на баланс сил на востоке и западе? Каслри оправдывался: Великобритания находилась в состоянии войны с Соединенными Штатами и не могла рисковать конфронтацией с Россией.

Поэтому Меттерних в качестве последнего средства обратился к Талейрану. Он разозлил француза тем, что исключил Францию, наряду с менее значительными державами, из числа участников закрытых конференций «большой четверки» и отложил до 1 ноября 1814 года первую объединенную ассамблею всех участвующих государств. Талейран нашел общий язык с другими исключенными делегациями и вскоре был принят в качестве их представителя. Укрепившись таким образом, он стал говорить о Франции как о первоклассной державе, готовой собрать и снабдить армию в 300 000 человек. Меттерних, который мог бы воспринять это как угрозу, увидел в этом возможное обещание. Он обратился к Талейрану за помощью против России; Талейран заручился согласием Людовика XVIII; оба дипломата заручились поддержкой Каслрига теперь, когда был заключен мир с Америкой. 3 января 1815 года Франция, Австрия и Великобритания заключили Тройственный союз для взаимной помощи в поддержании баланса сил. Столкнувшись с этим новым консорциумом, Россия отказалась от претензий на всю Польшу, а Пруссия, вернув себе Торн и Позен, согласилась взять только две пятых Саксонии. Большая часть заслуг досталась Талейрану, который хвастался, что благодаря его дипломатии Франция превратилась из избитого нищего в крупную державу.

После почти девятимесячного торга собравшиеся сановники в «Акте Венского конгресса» от 8 июня 1815 года перераспределили земли Европы в соответствии с древним принципом, согласно которому победителям принадлежат трофеи — если победители еще достаточно сильны, чтобы их взять. Британия сохранила Мальту в качестве часового поста в центральном Средиземноморье; установила протекторат над Ионическими островами в качестве стража Адриатики и восточного Средиземноморья; вернула некоторые и сохранила некоторые (в частности, Цейлон и мыс Доброй Надежды) французские и голландские колонии, захваченные во время войны. Она вернула контроль над Ганновером и установила тесные отношения с новым королевством Нидерланды, которое теперь охватывало и «Голландию», и «Бельгию», а значит, и устья Рейна.

Польша подверглась новому разделу с некоторыми улучшениями. Пруссия получила области вокруг Позена и Данцига. Австрия получила Галицию. Россия получила Великое герцогство Варшавское, которое было преобразовано в Царство Польское с царем в качестве короля и с либеральной конституцией.

Пруссия вышла из войны с завоеваниями, которые подготовили ее к встрече с Бисмарком: в дополнение к двум пятым Саксонии она получила шведские Померанию и Рюген, а также большую часть Вестфалии; Невшатель в Швейцарии; и преобладающее влияние в Германской конфедерации, которая теперь заменила наполеоновскую Рейнскую конфедерацию. Саксония сохранила три пятых своей прежней территории и вернула себе короля. Австрия добавила к своим землям, принадлежавшим ей до Конгресса, Зальцбург, Иллирию, Далмацию, Тироль и «Ломбардо-Венецианское королевство» в Северной Италии. Папские государства были возвращены папству; Тоскана вернулась под власть Габсбургов и Бурбонов. Наконец, в знак преклонения перед христианством, конгресс осудил торговлю рабами.

В течение декабря и января 1814–15 годов Конгресс рассматривал предложения о дальнейших действиях в отношении Наполеона. Наверняка (по мнению некоторых делегатов) этот возбудимый человек не сможет долго довольствоваться положением государя на крошечной Эльбе. А ведь этот остров находился в непосредственной близости от Италии и Франции. Какое злодеяние он мог бы устроить, если бы ему удалось сбежать? Конгрессу поступали различные предложения послать на Эльбу войска, схватить Наполеона и депортировать его в более далекую и безопасную изоляцию. Талейран и Каслри думали так; царь Александр возражал, и на этом дело остановилось.5

Конгресс уже подходил к концу, когда рано утром 7 марта Меттерниха разбудило сообщение с пометкой «Срочно». Оно было получено от австрийского консула в Генуе и сообщало министру, что Наполеон бежал с Эльбы. Делегаты, уведомленные об этом, согласились отложить окончание конгресса и остаться в Вене до тех пор, пока не будут согласованы какие-либо совместные действия. 11 марта пришло новое сообщение о том, что Наполеон высадился вблизи Антиба. 13 марта конгресс через свой «Комитет восьми» объявил Наполеона вне закона, объявив его преступником, которого каждый может убить без страха и препятствий со стороны закона. Конгресс завершил свою программу, но, несмотря на то, что делегаты разъехались, формально он продолжал заседать до 19 июня, когда ему сообщили, что Наполеон был разбит при Ватерлоо за день до этого. После этого конгресс официально объявил о своем завершении.

III. ELBA

Наполеон прибыл в Портоферрайо на Эльбе 3 мая 1814 года. Он высадился на следующее утро под бурные аплодисменты жителей города, которые решили, что он привез миллионы франков, чтобы потратить их; за восемь дней до этого они повесили его как человека, безумно влюбленного в войну.6 Его проводили во дворец губернатора, который теперь должен был обрести императорское достоинство. В течение следующих девяти месяцев ему предстояло быть императором на восьмидесяти шести квадратных милях и двенадцати тысячах душ. Он окружил себя (отчасти, возможно, потому, что считал, что показуха — это половина игры в правление) всеми атрибутами величия — мундирами, королевской гвардией, камергерами, прислугой, музыкантами, сотней лошадей, двадцатью семью каретами.7 26 мая четыреста членов его Старой гвардии прибыли, чтобы служить ему в качестве ядра миниатюрной армии. Около двухсот добровольцев прибыли из Франции, другие — из Италии или Корсики; в общей сложности вскоре у него было около шестнадцати сотен человек, готовых дать отпор любой попытке навредить ненавистному и любимому императору. Для большей неприкосновенности он укрепил гавань и организовал флот — один бриг (Inconstant) и четыре небольших судна, все вооруженные.

Как он финансировал все это, а также общественные работы и предприятия, с помощью которых он благоустраивал остров? Договор Фонтенбло обещал ему аннуитет от Франции, но он не был выплачен.8 Однако Наполеон привез с собой 3 400 000 франков в серебре и золоте и ежегодно собирал 400 000 лир в виде налогов и других поступлений. Через полгода он начал задумываться о том, как ему покрыть свои расходы, если он останется там еще на год.

Некоторое время он был вполне счастлив, учитывая его экспансивный образ жизни. 9 мая он написал Марии Луизе: «Я прибыл сюда пятнадцать дней назад. Мне отремонтировали симпатичное жилище….. Мое здоровье в полном порядке, страна приятная. Мне не хватает новостей от вас и уверенности, что вы здоровы….. Прощай, моя любимая. Поцелуй моего сына».9

Среди первых посетителей был и другой сын со своей матерью, верной графиней Валевской. Моряки и горожане приняли ее за императрицу и устроили ей королевский прием. Наполеон был обеспокоен, поскольку надеялся, что на острове к нему присоединятся жена и «король Рима». Он расслабился на день или два в объятиях Валевской,10 а затем с любовью отпустил ее по государственным соображениям. Возможно, Мария Луиза получила несколько расширенных сплетен об этих двух днях.11

В октябре к нему приехали мать и сестра Полина. Полина предложила ему свои драгоценности и попросила прощения за неверность Мюрата. Мадам Мере дала ему материнскую заботу и утешение и предложила ему все свои сбережения. Она и Полина остались с ним, хотя им очень не хватало теплой жизненной силы итальянской жизни.

Можно себе представить, как ему наскучили первые месяцы, когда он понял, что этот маленький остров не может дать волю его характеру и мечтам. Он пытался спастись от уныния физическими упражнениями, но почти ежедневно новости с материка добавляли ему беспокойства. Меневаль, служивший Марии Луизе в Вене, сообщил ему о том, что на конгрессе обсуждается вопрос о его перемещении в более безопасное место,12 и добавил, что конгресс, вероятно, закончится к 20 февраля. Другие информаторы сообщали ему о недовольстве в армии, о страхах крестьянства, об агитации якобинцев, о принуждении к католическому богослужению. В феврале 1815 года Гюг Марет, герцог де Бассано, отправил ему через Флери де Шабулон послание, подтверждающее все эти сообщения.13

Взволнованный ими и окрыленный надеждами на более благородный конец, чем смерть от истощения, он рассказал матери о своем искушении и попросил у нее совета. Она подозревала, что если отпустит его сейчас, то больше никогда его не увидит. «Позвольте мне, — сказала она, — побыть некоторое время матерью, а потом я выскажу вам свое мнение». Но она знала, что он уже решился на последнюю авантюру. «Иди, сын мой, — сказала она ему, — и исполни свою судьбу».14

Он чувствовал, что должен действовать быстро. Еще немного времени, и у него не останется собственных средств, чтобы заплатить тем тысячам французов, которые служили ему и которых нужно было содержать. Сложились условия для попытки вернуть себе трон, защитить его и передать своему сыну, прекрасному, как Адонис, которого он будет готовить к роли короля. Союзники распускали свой конгресс и расходились по домам со своими войсками; возможно, по отдельности они будут открыты для призыва к миру. Ночи были еще длинными; в темноте его маленький флот может ускользнуть от обнаружения, и он снова окажется на земле Франции.

Он готовился как можно незаметнее, но со свойственной ему предусмотрительностью и тщательностью. Он приказал императорской гвардии и восьмистам гренадерам — всего семьсот человек — упаковать свои вещи и вечером 26 февраля быть на пристани, чтобы через несколько дней отправиться в плавание к неустановленному месту назначения. Тем не менее они догадались, что направляются во Францию, и обрадовались.

В назначенный вечер он обнял мать и сестру (которые скоро должны были отправиться к друзьям в Италию), присоединился к своему маленькому полку, взошел на борт «Непостоянного» и еще пяти судов и тихо отплыл в темноте. Ветры не благоприятствовали им, то оставляя их беспомощный флот на мели, то подгоняя его слишком близко к берегу; они боялись быть узнанными, остановленными и бесславно посаженными в тюрьму. В течение трех дней они двигались на север вдоль итальянского побережья, затем на запад мимо Генуи и Французской Ривьеры. По пути те, кто умел писать, сделали сотни копий прокламации, составленной Наполеоном и предназначенной для распространения во Франции:

ФРАНЦУЗЫ:

В своем изгнании я слышал ваши сетования и молитвы: вы жаждете власти, которую выбрали сами и которая одна только законна. Я пересек море и иду, чтобы вернуть свои права, которые принадлежат вам. Армии: ваше имущество, ваше звание, ваша слава, имущество, звание и слава ваших детей не имеют больших врагов, чем те князья, которых навязали вам иностранцы….. Победа будет идти полным ходом; орел, с национальными цветами, будет летать от шпиля к шпилю, даже до башен Нотр-Дама. Вы станете освободителями своей страны.15

IV. НЕВЕРОЯТНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ: 1–20 МАРТА 1815 ГОДА

Маленькая флотилия с «Цезарем и его судьбой» появилась у Кап-д'Антиба на рассвете 1 марта. Вскоре после полудня в Гольф-Жуане одиннадцать сотен человек начали высаживаться, некоторые прыгали в мелкую воду и вброд добирались до берега. Наполеон, высадившийся последним, приказал устроить бивуак на оливковой плантации между морем и дорогой из Антиба в Канны. Он отправил небольшой отряд в Канны, чтобы купить лошадей и провизию и расплатиться наличными; с Эльбы он привез 800 000 золотых франков. Другой группе он велел отправиться в Антиб и убедить его гарнизон присоединиться к нему; командир отряда отчитал посланцев и посадил их в тюрьму. Наполеон отказался ехать и пытаться освободить их; он был намерен взять Париж без единого выстрела.

В Антибе он не нашел радушного приема. Прохожие, узнав, что маленький человек, изучающий карты за столиком под открытым небом, — император, не выражали никакого энтузиазма. Этот регион и без того сильно пострадал от войн, призывов и двойной блокады; у него не было аппетита для повторения того же самого. Мэр Антиба, приехавший осмотреть захватчиков, сказал Наполеону: «Мы уже начали быть счастливыми и спокойными; вы все испортите». Наполеон, вспомнив об этом на острове Святой Елены, сказал Гурго: «Я не стану рассказывать вам, как тронуло меня это замечание и какую боль оно мне причинило».16 Проезжавший мимо курьер отчасти успокоил его: армия и простонародье, сообщал он, были за него от Парижа до Канн, но жители Прованса были против него.

Наполеон хорошо знал об этом, помня о своем горьком опыте под Оргоном одиннадцатью месяцами ранее, и эти воспоминания теперь определяли его маршрут в Париж. Вместо того чтобы, рискуя нарваться на кровавые столкновения, следовать по хорошо проезженным и в основном ровным дорогам из Канн в Тулон, Марсель и Авиньон, он выбрал горный маршрут из Канн в Грас, Динь, Гренобль и Лион. Регион к югу от Гренобля был малонаселенным, гарнизоны были небольшими и, как известно, настроенными против Бурбонов. Горные перевалы все еще были покрыты снегом; старые гвардейцы и гренадеры роптали, но никогда не покинули его.

Итак, около полуночи 1–2 марта одиннадцать сотен отправились по дороге в Канны. Около шестидесяти из них смогли купить лошадей, но, чтобы не отставать от остальных и поддерживать дружеские отношения, они шли пешком рядом с нагруженными багажом лошадьми. Наполеон обычно ехал в карете. В центре процессии несколько гвардейцев присматривали за золотом Наполеона. Крепкие корсиканцы шли сзади.17

В Грасе они оставили свои пушки, так как они представляли слишком большую проблему для горных дорог, покрытых льдом. Ветераны Наполеона, привыкшие выигрывать войны ногами, задали хороший темп остальным. 5 марта они достигли Гапа, пройдя (большинство из них) 150 миль за четыре дня. В Ла-Муре, в двадцати милях к югу от Гренобля, они столкнулись с первым серьезным испытанием.

Командир пятой дивизии армии, расквартированной в Гренобле, получил из Парижа приказ арестовать Наполеона и отправил батальон из пятисот человек, чтобы остановить приближающихся мятежников. Когда противостоящие колонны приблизились друг к другу, Наполеон приказал своим защитникам заземлить оружие. Он вышел вперед и пошел навстречу наступающим войскам. Подойдя к ним, он остановился и обратился к ним: «Солдаты Пятой, я ваш император; узнаете ли вы меня?». Он распахнул свой военный мундир и сказал: «Если среди вас есть солдат, который хотел бы убить своего императора, то вот он я [me voilà]» Почти весь батальон опустил оружие и закричал: «Да здравствует император!» Он распустился, и счастливые солдаты собрались вокруг Наполеона, желая прикоснуться к нему. Он ласково поговорил с ними, вернулся к своей группе и сказал им: «Все решено, через десять дней мы будем в Тюильри».18

Вечером они подошли к Греноблю. Сотни крестьян и пролетариев собрались, чтобы приветствовать его; когда они обнаружили, что одни из городских ворот закрыты, они сломали их, чтобы впустить маленькую армию. Повелев своим измученным людям хорошенько отдохнуть до следующего полудня, он сам отправился в трактир «Труа Дофин». Его пришли приветствовать мэр, муниципальные служащие и даже военачальники. На следующее утро он принял более многочисленную делегацию, которая просила его присягнуть на верность конституционному правительству. Он знал, что Гренобль был в авангарде Революции и что он никогда не терял жажды свободы. Он обратился к ним с речью, в которой отрекался от своего прошлого абсолютизма и обещал реформы. Он признал, что взял на себя чрезмерную власть и что позволил своим войнам, изначально оборонительным, превратиться в завоевательные, почти истощив Францию. Он пообещал создать во Франции представительное правительство, верное принципам 1789 и 1792 годов. Теперь, сказал он им, его самой большой надеждой было подготовить своего сына к тому, чтобы он стал достойным и либеральным лидером просвещенной Франции.19

Во второй половине дня (8 марта) он велел своим последователям возобновить поход; он останется еще на день в Гренобле, чтобы дать указания тем городам, которые приняли его руководство; но он обещал вернуться к своей группе вовремя, чтобы помочь им одержать мирные победы. 10 марта он догнал их и повел к Лиону.

К этому времени весть об эскападе Наполеона дошла до Людовика XVIII. Поначалу он не был встревожен, чувствуя уверенность в том, что преступник скоро будет остановлен. Но поскольку поход продолжался и приближался к Греноблю, известному своей враждебностью к Бурбонам, 7 марта Людовик издал прокламацию, призывающую всех граждан помочь схватить этого беспокойного преступника и предать его военному суду для суда и казни; такое же наказание назначалось и всем, кто ему поспособствует. Король вызвал Нея из отставки и попросил его возглавить отряд против Наполеона. Ней согласился, но история о том, что он поклялся вернуть Наполеона в железной клетке, скорее всего, является басней.20 Ней поспешил на юг, принял командование батальоном в Безансоне и призвал генералов де Бурмона и Лекурба присоединиться к нему со своими силами в Лонс-ле-Сонье (к северо-западу от Женевы). Перед собравшимися шестью тысячами солдат он произнес пламенную речь, чтобы поднять их мужество. «Хорошо, — сказал он, — что человек с Эльбы предпринял свое глупое предприятие, ибо оно станет последним актом Наполеонады».21 Его люди почти не отреагировали.

В этот день, 10 марта, Лион прославлял Наполеона. В условиях континентальной блокады, открывшей для лионских товаров всю Европу, кроме Англии, тамошние промышленники процветали, и они не любили эмигрантов, которые вернулись в город и вели себя так, словно Революции никогда не было. В этом недовольстве с ними были согласны их служащие — по своим собственным причинам; многие из них были ярыми якобинцами, частью подпольного течения, которое теперь поднялось на поверхность, чтобы приветствовать Наполеона в надежде, что он приведет их обратно в 1789 год. Крестьяне внутренних районов трепетали за свои неблагословенные земли и надеялись, что Наполеон успокоит кампанию священников за восстановление национализированных и перераспределенных церковных владений. А солдаты гарнизона жаждали сменить красную кокарду на своих штыках.

И вот Лион распахнул свои ворота, роялисты бежали, буржуазия улыбалась, рабочие и солдаты ликовали, когда Наполеон во главе своего полка вошел в город. Муниципальные чиновники, судьи, даже некоторые военачальники пришли предложить свою верность; в ответ он пообещал конституционное правительство и политику мира. Весь гарнизон, за исключением знатных офицеров, присоединился к его набирающей силу армии, когда он возобновил поход на Париж. Теперь за него сражались двенадцать тысяч солдат, но он все еще надеялся победить без единого выстрела. Он написал Марии Луизе, обещая быть в Париже 20 марта, в третью годовщину рождения их сына, и говоря ей, как она будет счастлива, если вскоре сможет присоединиться к нему в Париже. Он написал Нею записку, столь сердечную, словно на их дружбу никогда не опускались тучи; он приглашал его на встречу в Шалон и обещал принять его, как после Бородинского сражения — как «князя Московского».

14 марта, все еще находясь в Лонс-ле-Сонье, Ней собрал свои войска и зачитал им прокламацию, которая должна была стоить ему жизни: «Солдаты, дело Бурбонов проиграно навсегда. Законная династия, которую приняла Франция, вот-вот вновь взойдет на трон. Император Наполеон, наш государь, отныне будет править нашей славной страной». Солдаты сотрясали землю своими повторяющимися криками «Да здравствует император! Да здравствует маршал Ней!».22 Он предложил им присоединиться к войскам Наполеона, они согласились, и 17 марта Наполеон нашел их в Осере. 18-го Наполеон принял Нея, и их старая дружба возобновилась. После этого никто не осмеливался препятствовать походу на Париж.

Вечером 17-го Людовик XVIII в королевском одеянии предстал перед объединенными палатами в Бурбонском дворце и объявил о своей решимости противостоять Наполеону. «Я трудился, — сказал он, — ради счастья моего народа. Могу ли я, шестидесятилетний старик, лучше закончить свои дни, чем умереть, защищая его?» Он приказал мобилизовать все верные войска. Некоторые откликнулись, но это были в основном его домашние войска; регулярная армия реагировала медленно, и не нашлось способного лидера, который бы возглавил или вдохновил их. Роялисты снова начали эмигрировать.

Салон госпожи де Сталь наполнился слухами, и она тоже задумалась о бегстве. 19 марта в Journal des débats была опубликована статья ее периодического любовника Бенжамена Констана, в которой он подтверждал свою поддержку Людовику XVIII и конституционному правительству. Вечером того же дня он скрылся.

Сам Людовик, всегда не желавший двигаться, откладывал отъезд до тех пор, пока 19 марта не пришло известие, что Наполеон достиг Фонтенбло и на следующий день его можно ожидать в Париже. В 11 часов вечера Людовик и его семья выехали из Тюильри и направились в Лилль. Этот город был сильно настроен роялистски, но, несомненно, король время от времени вспоминал брата, который отправился в подобный поход в 1791 году и был возвращен обратно пленником народа.

20 марта несколько энтузиастов-бонапартистов, узнав, что Тюильри свободен от короля и его домашних войск, вошли в него в торжественной обстановке и подготовили королевские покои к приему Наполеона. Весь этот день его растущая армия шла к своей цели. Сам Наполеон оставался в Фонтенбло до двух часов дня, диктуя послания и инструкции и, вероятно, с любовью бродя по дворцу, который видел так много истории, включая отречение от престола, которое теперь должно быть отменено и отомщено. Он добрался до Парижа около девяти часов вечера в сопровождении Бертрана и Коленкура. Они ехали почти незамеченными, пока не добрались до Тюильри. Толпа родственников и друзей встретила его в диком экстазе, поднимая по лестнице. Он поддавался одним объятиям за другими, пока не предстал перед ними измученным и растерянным, но счастливым до слез. Пришла Гортензия; он упрекнул ее в том, что она принимала милости от Александра; она защищалась; он растаял, обнял ее и сказал: «Я хороший отец, вы это знаете! И вы присутствовали при смерти бедной Жозефины. Среди наших многочисленных несчастий ее смерть ранила мое сердце».23

Так закончилось это невероятное путешествие: 720 миль от Канн до Парижа за двадцать дней, пройденных большинством его спутников пешком, и клятва, что ни один выстрел не будет сделан в ходе этого завоевания Франции. Теперь предстояло восстановить внутренний мир и единство, сформировать новое правительство и подготовиться к встрече с 500 000 войск, собравшихся из России, Пруссии, Австрии и Англии, чтобы отправить его обратно на его маленький остров или в более отдаленные места, или на расстрельную команду.

Каждый конец — это начало, и 20 марта 1815 года Наполеон Бонапарт начал свои Сто дней.

V. ВОССТАНОВЛЕНИЕ

Задача восстановления правительства, армии и национальной воли усложнялась незаконностью его положения, единством его внешних врагов и разобщенностью его народа.

Он снова, как и в 1799 году, захватил силой — или угрозой силы — законно созданное правительство. Правда, он силой возвращал себе власть, которая была отнята у него силой оружия; но он формально отказался от власти, отрекшись от престола, и Сенат предложил трон Людовику XVIII, который принял его как свое законное право и теперь не отказался от него. В глазах союзников и значительной части французского народа он был узурпатором.

Теперь его иностранные враги были настроены против него более решительно, чем во время масштабных кампаний 1813–14 годов. Многие нации, представленные на Венском конгрессе, единодушно объявили его преступником. Не только Россия, Пруссия, Австрия и Англия обещали выделить по 150 000 солдат на новую кампанию по его устранению со сцены; Швеция, новая Германская конфедерация и даже маленькая Швейцария обещали внести свой вклад в стену из плоти и денег, которая поднималась, чтобы двинуться на него.

Он послал им смиренные предложения договориться о бескровном урегулировании; они не ответили. Он обратился к своему тестю, императору Австрии Франциску II, чтобы тот ходатайствовал за него перед другими союзниками — ответа не последовало. Он написал жене, прося ее помочь смягчить отца; очевидно, послание так и не дошло до нее. 25 марта объединенные союзники заявили, что они не ведут войну против Франции, но никогда не заключат мир с Наполеоном Бонапартом, чтобы он снова не втянул Францию — хочет она того или нет — в новую войну, нарушающую основы европейского порядка.

Франция отнюдь не была едина против объединенных союзников. Тысячи роялистов остались там, чтобы отстаивать и организовывать защиту отсутствующего короля. 22 марта сотни из них приветствовали его в Лилле во время его бегства из Парижа, и они скорбели, когда он отправился в Гент, где его снова защищала британская власть. На юге Франции роялисты были достаточно сильны, чтобы удерживать контроль над Бордо и Марселем. На западе глубоко католическая Вандея вновь поднялась на борьбу с Наполеоном, которого они считали атеистическим гонителем их Папы и крипто-якобинским союзником рецидивистов,24 и упрямым защитником имущества, украденного у Церкви. В мае 1815 года он послал двадцатитысячную армию, чтобы подавить этот страстный мятеж. Позднее он часто скорбел о том, что эти дополнительные войска могли бы победить при Ватерлоо.25

Против своих внутренних врагов он мог опираться на некоторые элементы общественной поддержки, не все из которых были согласны с его взглядами и характером. Наиболее приятной была армия, которая (за исключением Бордо и Вандеи) была предана ему как организатор и наградитель победы. Низшие слои народа — крестьяне, пролетарии и городское население — были готовы следовать его примеру, но они надеялись, что он сможет избежать войны, и больше не оказывали ему поклонения, которое сделало его безрассудным и гордым. В городах все еще оставалось много якобинцев, готовых забыть о его враждебности к ним, если он объявит себя верным Революции. Он принял их поддержку, но не стал участвовать в их войне против купцов и священников.

Он восхищался средним классом как основой того социально-нравственного порядка, который после сентябрьской резни стал центром его политической философии; но он не предлагал ему ни своей поддержки, ни своих сыновей. Он ценил свободу предпринимательства, торговли и печати, но не избирательного права или публичного слова; он боялся радикалов и хотел ограничить право голоса владельцами собственности. Она избирала Палату депутатов и была полна решимости защищать права этого органа на проверку власти и политики короля или императора. А поднимающаяся часть буржуазии — интеллигенция, состоящая из журналистов, писателей, ученых, философов, — ясно давала понять, что будет бороться всеми силами против любой попытки Наполеона восстановить императорскую власть.

Герой, прошедший испытание, сам был раздвоен в своих целях и воле. Но он все равно упорно работал, все отмечал, отдавал распоряжения, иногда диктовал 150 писем за день.26 Но сама бдительность ослабляла его, ибо говорила о том, как мало он может полагаться на своих новых генералов, на палаты, на нацию и даже на самого себя. Болезни, которые через шесть лет убьют его, уже ослабляли его; геморрой раздражал и унижал его. Он уже не мог работать так долго, как в благодатные дни Маренго и Аустерлица. Он утратил прежнюю ясность ума и твердость намерений, прежнюю непоколебимую уверенность в победе. Он начал сомневаться в своей «звезде».27

В тот же вечер по прибытии в Париж он выбрал новое министерство, поскольку ему срочно требовалась его помощь. Он обрадовался, узнав, что Лазар Карно («организатор победы» во время Революции) готов служить ему против его врагов; он счел его, шестидесятидвухлетнего, слишком старым для сражений, но назначил его министром внутренних дел, как человека, которому все могли доверять. Вряд ли по этой причине он выбрал министром полиции Жозефа Фуше, которому сейчас было пятьдесят шесть лет, которого все подозревали и боялись, который управлял частной сетью шпионов и поддерживал тайные отношения почти со всеми фракциями; вероятно, торопливый правитель отдал ему свой старый пост, чтобы держать его под наблюдением; и никто не сомневался в способностях Фуше. В большинстве последующих осложнений он сохранял ясность взглядов и гибкость нравов. «Император в моих глазах, — напишет он в своих «Мемуарах», — был всего лишь изможденным актером, чье представление невозможно переиграть».28 Еще во время службы Наполеону он предсказывал в конце марта: «Он не продержится дольше трех месяцев».29

Следующим шагом была организация армии. Людовик XVIII не чувствовал необходимости в ней, кроме как для поддержания внутреннего порядка; поэтому он отменил воинскую повинность, и сократил численность армии до 160 000 человек. В июне Наполеон восстановил воинскую повинность, но эти удачливые молодые люди еще не были мобилизованы, когда Ватерлоо положил конец войне. Он призвал Национальную гвардию готовиться к полной, в том числе иностранной, службе; многие отказались; 150 000 подчинились. Добавив их и некоторое количество добровольцев к существующей армии, он смог собрать в июне 300 000 человек. Большую часть из них он разместил в северных департаментах и велел им ждать дальнейших приказов. Тем временем он повторил свои подвиги 1813 и 1814 годов в сборе и распределении провианта и снаряжения для новой армии. Втайне он импортировал пушки из своего любимого врага, Англии.30 Он не мог использовать всех своих бывших маршалов, так как некоторые из них перешли на сторону Людовика XVIII; но у него оставались Ней, Даву, Сульт, Груши, Вандамме. Он изучал карты дорог и местности, доклады о передвижениях противника и планировал все основные аспекты предстоящей кампании. В таком планировании он был самым лучшим и счастливым.

С третьей задачей — завоевать общественную поддержку, несмотря на захват власти, — он справился легче всего. Почти все элементы, кроме роялистов, требовали от него соблюдения конституции, которая защищала бы свободу слова и печати и делала бы его ответственным перед выборным парламентом. Это сильно противоречило его убеждениям, поскольку он давно привык к абсолютному правлению и считал, что такой способный и благонамеренный диктатор, как он сам, лучше для страны, чем палата парламента и подсчет носов избирателей или депутатов. Тем не менее, в знак примирения он послал за Бенжаменом Констаном (6 апреля), чтобы тот разработал конституцию, которая умиротворила бы либералов, не сковывая монархию. Он знал, что Констан яростно писал против него, но признавал в нем законченного стилиста и гибкий ум. Констан приехал, не зная своей судьбы, и с облегчением узнал, что все, о чем просил его император, — это составить конституцию, которая удовлетворила бы и Наполеона, и госпожу де Сталь. Он трудился в течение недели, ежедневно демонстрируя свой продукт работодателю. 14 апреля он представил результат Государственному совету.

Она предлагала конституционную монархию, в которой наследственный глава государства обладал широкими исполнительными полномочиями, но был ответственен перед Палатой пэров, назначаемой правителем, и законодательной Палатой (шестьсот) представителей, избираемых народом через промежуточные собрания. Отдельные пункты отменяли государственную цензуру и гарантировали свободу вероисповедания и печати. Таким вполне традиционным способом император и его писец почувствовали, что соединили в себе прелести демократии, аристократии и монархии.

После того как все это было принято Наполеоном, он настоял на том, чтобы новая конституция была представлена народу не как отречение от своего прошлого правления, а как «Дополнительный акт», удостоверяющий свободы, которые (как утверждал Наполеон) уже существовали при Империи. Констан и его либеральные советники протестовали и уступили. 23 апреля «Акт о дополнениях» был вынесен на плебисцит, в котором приняли участие все зарегистрированные избиратели. Роялисты отказались голосовать, многие другие воздержались. В итоге за него проголосовали 1 552 450 человек, против — 4800. Наполеон распорядился, чтобы 26 мая народ собрался на Марсовом поле, на массовую и официальную церемонию под названием Champ de Mai, чтобы отпраздновать принятие конституции, начало новой эры, благословение и уход войск. Собрание, перенесенное на 1 июня, показало Наполеона в королевском настроении: он прибыл в одежде императора, в своей коронационной карете, запряженной четверкой лошадей, и впереди него — его братья, принцы империи. Собравшихся не порадовал этот аромат мертвого прошлого. Что случилось с новой конституцией?

Народ принял его с некоторым скептицизмом и безразличием; очевидно, многие сомневались в его искренности и постоянстве. Сам Наполеон давал противоречивые свидетельства на этот счет. Согласно Лас-Кейсу, император считал, что сомнения в его искренности необоснованны:

Я вернулся с Эльбы новым человеком. Они не могли в это поверить; они не могли представить, что у человека может быть достаточно силы духа, чтобы изменить свой характер или покориться власти обстоятельств. Однако я привел доказательства этого и дал несколько обещаний на тот же счет. Кто не знает, что я не из тех, кто принимает полумеры? Я должен был быть таким же искренним монархом мирной конституции, как и абсолютной власти и великих предприятий».31

Но обычно заслуживающий доверия Гурго, преданный Наполеону, цитирует его слова: «Я был неправ, теряя драгоценное время на разработку конституции, тем более что в мои намерения входило отправить их [депутатов] паковать чемоданы, как только я одержу победу».32

Он планировал созвать палаты только после окончания кампании, когда он сможет прийти к ним с убедительной победой. Но Лафайет, который в возрасте пятидесяти восьми лет вышел из своего сельского уединения, чтобы сыграть свою роль в драме, настоял на том, чтобы Палата представителей собралась до отъезда Наполеона к своим войскам. Наполеон уступил, и палата собралась 3 июня. Сразу же она дала понять свое настроение, избрав своим президентом графа Жана-Дени Ланжуина, ярого врага императора. 7 июня Наполеон, одетый в простой костюм, отправился в Бурбонский дворец и обратился к объединенным палатам в столь скромной манере, что все делегаты принесли присягу на верность новой конституции и императору.33

12 июня, около трех часов утра, пока Париж спал, Наполеон выехал на фронт.

VI. ПОСЛЕДНЯЯ КАМПАНИЯ

1. 15 июня 1815 года: Бельгия

План кампании Наполеона основывался на его информации о численности, составе, руководстве, расположении и перспективной стратегии союзных войск. Их продвижение на запад было отложено, чтобы дать русским время прибыть и принять участие в кампании; но стремительное продвижение Наполеона привело к принятию решения до того, как русские смогли достичь Рейна.

К 1 июня под Намюром в Бельгии собралась 120-тысячная прусская армия под командованием семидесятитрехлетнего маршала Блюхера. Еще дальше на север, вокруг Брюсселя, герцог Веллингтон (его миссия в Португалии и Испании была триумфально завершена) получил под командование, по его словам, «позорную армию» из 93 000 британских, голландских, бельгийских и немецких новобранцев, большинство из которых знали только один язык и представляли собой проблему для английского командующего. Веллингтону пришлось восполнять их недостаток подготовки собственной решимостью и опытом. Минутное созерцание портрета Лоуренса с его гордой позой, тонкими чертами лица, спокойным уверенным взглядом позволяет предположить, с чем должен был столкнуться 18 июня усталый и больной Наполеон, физически старше своих ровесников.

Наполеон оставил часть своей армии для охраны Парижа и линии коммуникаций. Чтобы противостоять 213 000 человек под командованием Блюхера и Веллингтона, у него было 126 000 человек в Северной армии. Разумеется, он надеялся встретить и разгромить одну из двух армий до того, как они смогут объединиться, а затем, после отдыха и реорганизации, разделаться с другой. Главный маршрут между союзными армиями пролегал от Намюра через Сомбреффе к Кватр-Брас (Четыре Руки), а затем на запад по более широкой дороге от франко-бельгийской границы у Шарлеруа на север через Ватерлоо к Брюсселю. Первой задачей Наполеона было захватить Кватр-Брас и тем самым закрыть путь между двумя союзными армиями.

Он приказал трем колоннам своей Северной армии сойтись 14 июня у реки Самбре напротив Шарлеруа. Он присоединился к одной из колонн и приказал всем трем начать переправу через реку в Бельгию около 3 часов утра 15 июня. Они так и сделали и без труда захватили Шарлеруа с его небольшим прусским гарнизоном. Однако примерно в это же время генерал Луи де Бурмон перешел на сторону союзников и раскрыл офицерам Блюхера планы Наполеона. Бдительный «Vorwärts» догадался о них и отправил часть своей армии на запад к Сомбреффе, где и присоединился к ней около 4 часов утра 15-го числа.

Теперь Наполеон разделил свою армию на правое крыло под командованием Груши, левое крыло под командованием Нея и резервные силы, размещенные под Шарлеруа под командованием Друэ д'Эрлона, которые должны были прийти на помощь Груши или Нею в зависимости от необходимости. Груши должен был продвигаться на северо-восток к Сомбреффе, чтобы бросить вызов Блюхеру; Ней должен был совершить марш на север, захватить Кватр-Брас и в любом случае помешать Веллингтону выступить на соединение с Блюхером. Сам Наполеон, ожидая серьезного столкновения с Блюхером, поехал с Груши.

Ней, до этого «храбрейший из храбрых», 15 и 16 июня проводил осторожную политику, которая сильно нарушила планы Наполеона. Двигаясь на север от Шарлеруа, он вытеснил пруссаков из Госсели, а затем остановился, опасаясь столкнуться с гораздо более крупными силами Веллингтона. Он отправил вперед отряд кавалерии, чтобы проверить ситуацию у Кватр-Браса; тот вернулся с докладом, что город свободен от вражеских войск. Он направил 3000 человек для его взятия, полагая, что этого будет достаточно; но к тому времени, как он увидел Куатре-Брас, его занял принц Бернгард Саксен-Веймарский с 4000 солдат и восемью пушками; Ней повернул назад к Госселису и стал ждать дальнейших указаний. Бернгард отправил сообщение Веллингтону, чтобы тот подвел свою главную армию к Кватр-Брасу, дабы главные силы Нея не осадили его в ближайшее время.

В 3 часа дня 15 июня Веллингтон, находившийся в Брюсселе, получил известие о том, что армия Наполеона переправилась в Бельгию. Полагая, что Наполеон последует своему обычаю и предпримет фланговую атаку, он держал свои войска наготове вблизи бельгийской столицы. В тот вечер он и многие его офицеры — «храбрые мужчины», увлекавшиеся «прекрасными женщинами», — присутствовали на балу, который давала герцогиня Ричмондская.34 Там, около полуночи, он получил сообщение, что Кватр-Брас в опасности. Он спокойно отдал приказ своим офицерам готовиться к маршу рано утром. Сам же он, чтобы не нарушать элегантную обстановку, оставался и танцевал до трех часов ночи.35

2. 16 июня: Линьи

Около двух часов дня 16 июня маршал Сульт, начальник штаба Наполеона, отправил Нейю последние распоряжения:

Император поручает мне уведомить вас, что неприятель собрал войска между Сомбрефом и Брайе и что в 2 часа 30 минут маршал Груши с Третьим и Четвертым корпусами атакует его. Намерение Его Величества состоит в том, чтобы вы атаковали любого [врага], который окажется перед вами, и чтобы, энергично потеснив его, вы повернули к нам и присоединились к нам, чтобы окружить врага».36

Блюхер собрал все свои 83 000 человек, чтобы противостоять французам. Сражение началось около 3 часов дня у города Линьи с одновременной атакой правой части войск Груши под командованием Вандамма, центральной части под командованием Жерара и левой части — кавалерии — под командованием самого Груши, причем Наполеон руководил тройной операцией 78 000 человек. Вскоре стало очевидным, что от сомнительного Блюхера так просто не отделаться, и если французы потерпят здесь поражение, вся их кампания рухнет. В 3:15 Наполеон отправил воззвание Нею: «Прусская армия погибнет, если вы будете действовать энергично. Судьба Франции находится в ваших руках. Поэтому ни на мгновение не откладывайте выполнение предложенного вам движения и поверните к Сен-Аманду и Брайе, чтобы принять участие в победе, которая может решить все».37

Но и Ней оказался в затруднительном положении. К трем часам дня Веллингтон отбросил большую часть своей армии к Кватр-Брасу. Не зная об этом (ведь связь развалилась в руках Сульта), Наполеон послал приказ Друэ д'Эрлону в Шарлеруа поспешить на север со своими резервными силами и атаковать правый фланг Блюхера. Друэ продвинулся почти до Линьи, когда курьер привез ему срочный приказ Нея поспешить на помощь превосходящим по численности силам Веллингтона у Кватр-Браса. Друэ посчитал, что необходимость Нея тем более настоятельна, и направил свой корпус к Кватр-Брасу, но обнаружил, что Ней, после отчаянных усилий и гибели двух лошадей под ним, отказался от попытки вытеснить Веллингтона.

В Линьи сражение продолжалось шесть часов, в течение которых ни одна из сторон не уступала друг другу; один прусский офицер позже вспоминал, что «люди убивали друг друга, как будто их одушевляла личная ненависть».38 Некогда тихие деревни, такие как Сен-Аманд и Ла-Хай, переходили из рук в руки в отчаянных боях между людьми. Сам Линьи был охвачен пламенем. С наступлением ночи и дождя Наполеон приказал своей Старой гвардии атаковать прусский центр. Дождь превратился в грозу, прусский центр сдался, Блюхер, продолжая сопротивляться, упал с лошади, и его пришлось уносить. Французы были слишком измотаны, чтобы превратить поражение в разгром. Пруссаки отступили на север к Вавру, оставив за собой двенадцать тысяч убитых и раненых. Сам Наполеон использовал почти последние ресурсы своих нервных сил. Если бы Веллингтон смог в тот момент выступить из Кватр-Браса, возможно, не было бы Ватерлоо.

3. 17 июня: Дождь

Для Наполеона было очень хорошо, что ливень сделал невозможным крупное сражение 17-го числа. На земле была грязь; как можно было подтянуть артиллерию или расположить ее на этой дерновой и колеблющейся земле? Эти прилагательные можно было бы применить к императорскому уму, когда в 7 часов утра Ней сообщил Наполеону, что Веллингтон удерживает Кватр-Брас, и подразумевалось, что только вся французская армия может его вытеснить. Ответ Наполеона — или его неясная формулировка — должно быть, оставил Нея в еще большем недоумении: «Занимайте позицию у Катр-Браса….. Но если это невозможно… немедленно отправьте информацию, и тогда император будет действовать. Если… там есть только тыловое охранение, атакуйте его и захватите позицию».39 Там было не только тыловое охранение, и Ней отказался возобновить атаку. Веллингтон, узнав о поражении Блюхера, отвел свою армию на север, на защищенное плато под названием Мон-Сен-Жан, и удалился в свой штаб в близлежащем Ватерлоо.

Наполеон приказал Груши с 30 000 человек преследовать пруссаков в течение 17 июня и в любом случае не дать им соединиться с Веллингтоном. Сам он с 40 000 человек, оставшихся в живых после битвы при Линьи, отправился на соединение с Неем в Кватр-Брас. Когда он прибыл туда около двух часов дня, то с огорчением узнал, что Веллингтона там нет. «Мы потеряли Францию!» — воскликнул он; «Мы потеряли Францию!».40 Он отдал приказ о преследовании и сам возглавил его вместе с Неем и Друэ д'Эрлоном; но сильный ливень заставил его прекратить преследование. В 9 часов вечера, промокший до нитки, он проскакал назад милю или две, чтобы переночевать в Кайю; а его измученная армия — дождь прекратился — расположилась на ночлег на мокрой земле.

4. Воскресенье, 18 июня: Ватерлоо

В 2 часа ночи Блюхер отправил Веллингтону сообщение, в котором обещал, что прусский корпус под командованием генерала Фридриха Вильгельма фон Бюлова выйдет из Вавра на рассвете, чтобы присоединиться к нему против французов, и что два других прусских корпуса вскоре последуют за ним. В 10 часов утра Наполеон, не зная об этих любезностях, послал Груши указания продолжать преследование Блюхера до Вавра.

Он планировал начать действовать в 9 часов утра, но капитаны артиллерии убедили его повременить до тех пор, пока земля не начнет подсыхать. Тем временем Веллингтон разместил свои войска на возвышенности к югу от Мон-Сен-Жана. У него было 70 000 человек и 184 орудия; у Наполеона — 74 000 человек и 266 орудий. У каждого из лидеров были генералы, которые заслужили — или должны были заслужить — место в истории: Принц Фридрих Брауншвейгский (сын герцога, проигравшего при Вальми и смертельно раненного при Ауэрштедте), Дёрнберг, Альтен, Кемпт, Сомерсет, Уксбридж, Хилл, Понсонби, Пиктон — все под началом Веллингтона, такого же жесткого, как его язык, и такого же гордого, как герцог. Добавьте Бюлова, Зиетена и Пирха под командованием Блюхера; а для французов — Нея, Груши, Вандамма, Жерара, Камбронна, Келлермана, Рейля, Лобау и Наполеона.

Он начал расплачиваться за то, что каждый месяц укладывался в несколько лет, за то, что питался и спаривался наспех, что жил в высоком напряжении на троне и на поле боя, а в последнее время еще и утешал свои печали едой. Шесть лет спустя посмертное обследование его органов выявит полдюжины болезней и отклонений. Теперь, при Ватерлоо, ему приходилось часами сидеть на лошади, страдая от геморроя;41 У него были камни в мочевом пузыре, и дизурия требовала частого и часто несвоевременного мочеиспускания; и, возможно, рак, который убил его и его отца, уже поглотил его.42 Эти заболевания истощили его силы, мужество, терпение и уверенность в себе. «Во мне больше не было чувства окончательного успеха….. Я чувствовал, что фортуна покидает меня».43 Тем не менее, предположительно для придания уверенности, он заверил своих встревоженных генералов: «Если мои приказы будут хорошо выполнены, мы будем спать сегодня ночью в Брюсселе».44

Его генералы видели ситуацию более ясно. Сульт советовал ему предложить Груши как можно скорее перебросить свои 30 000 человек на запад и присоединиться к атаке; вместо этого Наполеон позволил им потратить время и себя на преследование Блюхера на север до Вавра; предположительно, он надеялся, что если пруссаки повернут на запад, чтобы помочь Веллингтону, Груши нападет на их тыл. Веллингтон совершил, по мнению специалистов, не менее серьезную ошибку, оставив 17 000 своих людей под Брюсселем для защиты от фланговой атаки французов на жизненно важные подступы к морю.

В 11 часов утра Наполеон приказал своей армии начать атаку на вражеский центр, который был укомплектован стойкими шотландцами и англичанами. Ней вел атаку со всей своей прежней лихостью и отвагой, но англичане держались стойко. Из-за одного холма за другим скрытая артиллерия оптом разносила смерть среди ошеломленных французов. Около часа дня Наполеон со своего наблюдательного пункта, расположенного значительно юго-западнее, увидел далеко на востоке тучу войск, двигавшихся к месту сражения; пленный немец сказал ему, что это прусский корпус Бюлова, шедший на помощь Веллингтону. Наполеон послал батальон под командованием генерала Лобау, чтобы перехватить пруссаков, и отправил сообщение Груши, чтобы тот атаковал Бюлова и затем пришел на помощь основной французской армии против Веллингтона. Около 11:30 утра Груши, шедший на север между Гемблу и Вавром, услышал шум пушечной пальбы на западе. Генерал Жерар призвал его отказаться от преследования Блюхера и двинуться по пересеченной местности, чтобы присоединить свои 30 000 человек к наполеоновским. Груши настиг часть сил Блюхера, разбил ее, вошел в Вавр, обнаружил, что Блюхера больше нет, и отдохнул.

К этому времени, в 4 часа дня, битва при Ватерлоо достигла своего апогея: огромная толчея, люди убивали и были убиты, завоевывали или теряли стратегические позиции, сталкивались с мчащимися лошадьми, уворачивались от дюжины шпаг, падали и умирали в грязи. Тысячи людей дезертировали с обеих сторон; Веллингтон проводил часть своего времени верхом позади линии и запугивал дезертиров, возвращавшихся на свои посты. Ней возглавлял атаку за атакой; под его началом были убиты четыре лошади. Ближе к шести часам вечера он получил от Наполеона приказ захватить Ла-Сенте — Священный хеджероу. Ему это удалось, и он решил, что нашел брешь в последней линии Веллингтона. Он послал Наполеону запрос на дополнительную пехоту и двинулся вперед. Наполеон негодовал по поводу его безрассудного наступления, для которого нельзя было послать адекватную поддержку, не ослабив общий план; но, чувствуя, что «негодяю» нельзя позволить погибнуть, он приказал Келлерману идти на помощь Нею с 3000 кюирасиров. Когда командир последней британской линии попросил у Веллингтона подкрепления, герцог ответил, что у него их нет. Офицер, как говорят, ответил: «Хорошо, милорд; мы будем стоять до последнего человека».45 Когда казалось, что английская линия прорвется, часть французской кавалерии бросилась вперед, чтобы разделить победу. Английский офицер, полковник Гулд, заключил: «Боюсь, что все кончено».46 Ганноверский полк в этот момент дезертировал и бежал в Брюссель, крича всем: «Битва проиграна, французы наступают!»47

Но пруссаки наступали. Бюлов сломил сопротивление Лобау и быстро приближался к главному сражению; к нему подходили еще два прусских корпуса. Наполеон понял, что его последний шанс — разбить англичан до того, как пруссаки успеют вмешаться. Он призвал свою Старую гвардию следовать за ним в решающую атаку. Французский дезертир добрался до Веллингтона и предупредил его: «Гвардейцы будут у вас через полчаса». Примерно в это время британский стрелок заметил Наполеона. «Там Бонапарт, сэр», — сказал он. «Думаю, я смогу его достать. Могу ли я стрелять?» Герцог запретил ему: «Нет, нет, генералам, командующим армиями, есть чем заняться, кроме как стрелять друг в друга».48

Затем, когда французы уже думали, что одержали победу, до Наполеона, гвардейцев и Нея донесся крик, что пруссаки, 30 000 человек,49 атакуют французов, сеют ужас и беспорядок. Когда Ней снова атаковал, британская линия устояла, и Ней отступил. Веллингтон увидел свой шанс. Взобравшись на вершину склона, чтобы быть более заметным, он взмахнул шляпой в воздухе как сигнал к общему наступлению; барабаны и горны разнесли весть; 40 000 англичан, шотландцев, бельгийцев и немцев — справа, в центре и слева — перешли из обороны в наступление и понеслись вперед, не обращая внимания на жизнь. Моральный дух французов пошатнулся и рухнул, они обратились в бегство; даже Старая гвардия начала поворачивать своих лошадей назад. Наполеон выкрикивал приказы остановиться, но их не слышали в суматохе, а дым сражения, благодаря сгущающимся сумеркам, сделал его неразличимым в общей массе. Поддавшись этому внезапному плебисциту, он скомандовал отступление в формах, предписанных инструкцией по порядку, но у французов, атакованных спереди и с фланга подавляющим превосходством в численности, не было времени на дисциплинированные построения; «Sauve qui peut! Пусть каждый спасается, кто может!» — стало девизом, произнесенным или нет, разбитой армии, уже не солдат, а людей. Среди разгрома маршал Ней, слабый плотью и сердцем при Кватр-Брасе, герой героев при Ватерлоо, стоял без коня и в недоумении, его лицо почернело от пороха, мундир был в лохмотьях, сломанная шпага была в руке, которая почти схватила победу.50 Затем он тоже — и Наполеон — присоединился к 40 000 человек, мчавшихся по дорогам и полям к Генаппе, к Кватр-Брасу, к Шарлеруа, а затем, во что бы то ни стало, через реку Самбр во Францию.

Они оставили за собой 25 000 убитых и раненых и 8000 пленных. Веллингтон потерял 15 000 человек, Блюхер — 7000. Два победителя встретились на дороге у Ла-Бель-Альянс и обменялись поцелуями. Веллингтон оставил преследование воодушевленным пруссакам, а Блюхер, слишком старый для погони, передал его Гнейзенау в Генаппе, откуда отправил послание жене: «В союзе с моим другом Веллингтоном я истребил армию Наполеона». Но также он написал своему другу Кнезебеку: «Я дрожу всеми своими членами. Усилия были слишком велики».51 Веллингтон изложил суть дела лорду Уксбриджу в своей сердечной манере: «Мы нанесли Наполеону удар. Ему ничего не остается, как повеситься».52

При отступлении Наполеон присоединился к одному из более организованных полков, снялся с места и пошел вместе с остальными. Он оплакивал свою погибшую армию,53 и скорбел о том, что не погиб.

ГЛАВА XXXVIII. На остров Святой Елены

I. ВТОРОЕ ОТРЕЧЕНИЕ ОТ ПРЕСТОЛА: 22 ИЮНЯ 1815 ГОДА

Он добрался до Парижа около 8 утра 21 июня. «Я был совершенно измотан», — вспоминал он позже. «Три дня я не ел и не спал».1 Он отправился в Елисейский дворец, обратившись к Кауленкуру с мольбой: «Мне нужно два часа отдыха».2 Тем временем собралась Палата представителей, и в ней возникли серьезные настроения в пользу его отречения от престола. Узнав об этом, он предложил своим друзьям, что хаос мнений в стране и необходимость единых действий для защиты Франции и ее столицы от любых попыток союзников контролировать нацию или ее правительство требуют временной диктатуры.

Когда жители Парижа узнали о военной катастрофе, многие из них собрались перед Елисейским дворцом, подтвердили свою веру в Наполеона криками «Да здравствует Император!» и попросили оружия, чтобы защитить город. Выслушав их, Наполеон сказал Бенжамену Констану: «Вы видите, что не этим людям я оказывал почести и дарил деньги. Чем они мне обязаны? Я нашел их бедными, и я оставил их бедными….. Если бы я захотел, в один час мятежная палата прекратила бы свое существование….. Но жизнь одного человека не стоит такой цены. Я не хочу быть королем Жакерии. Я прибыл с Эльбы не для того, чтобы Париж был залит кровью».3

Еще во время бегства из Ватерлоо он планировал собрать еще одну армию, на этот раз в 300 000 человек.4 Между 22 и 24 июня остатки его разбитой армии собрались и были реорганизованы в Лаоне, в семидесяти семи милях к северо-востоку от Парижа; и там 26 июня Груши, после блестящего отступления, присоединился к ним с 30 000 человек. Тем временем, однако, Блюхер собрал свои победоносные силы и повел их к Парижу, старательно обходя Лаон. Веллингтон, армия которого сильно пострадала, не решался присоединиться к стремительному пруссаку, но вскоре и он двинулся в путь, также избегая Лаона. В это же время, 22–25 июня, армии Австрии, Баварии и Вюртемберга перешли Рейн и направились к Парижу. История повторилась.

Палата представителей после страстных дебатов пришла к выводу, что сопротивление союзникам нецелесообразно и что они будут настаивать на отречении Наполеона от престола. Фуше, все еще остававшийся министром полиции Наполеона, изощренными способами добивался этого отречения. Еще до Ватерлоо он предсказывал: «Император выиграет одну или две битвы, третью он проиграет, и тогда начнется наша роль».5 Но Фуше не стал ждать так долго. Брат Наполеона Люсьен поспешил в палату, чтобы призвать к отсрочке; Фуше выступил против него, а Лафайет спросил: разве Наполеон не погубил достаточно жизней? Люсьен, победитель 1799 года, признал поражение. Он посоветовал Наполеону насильно свергнуть палаты; Наполеон отказался. Изнурение от битвы и поражения ослабило его волю, но прояснило его видение; и в то время как толпа у дворца продолжала кричать «Да здравствует император!», он продиктовал Люсьену 22 июня 1815 года свое Второе отречение, обращенное к обеим палатам:

Начиная войну за национальную независимость, я рассчитывал на объединение всех усилий… и на согласие всех руководящих органов страны. Обстоятельства, как мне кажется, изменились….. Я приношу себя в жертву ненависти врагов Франции. Пусть они будут искренни в своих заявлениях и в том, что действительно желали только моей персоны. Объединитесь, все вы, ради общественной безопасности и ради нашей оставшейся независимой деятельности…. Я провозглашаю своего сына именем Наполеона II.6

Все его министры согласились с отречением, кроме Карно, который плакал. Фуше ликовал.

Обе палаты приняли отречение, проигнорировали выдвижение четырехлетнего сына Наполеона (в то время находившегося в Вене) в качестве преемника и выбрали пять членов палаты — Фуше, Карно, Коленкура, Гренье (малоизвестного генерала) и Уанетта (члена старого революционного Конвента) — для работы в качестве «Временной комиссии» и Временного правительства. Фуше был выбран президентом комиссии и вел прямые переговоры с союзниками и Наполеоном. Опасаясь народного восстания в пользу Наполеона, он убедил Даву, военного командующего в столице, уговорить Наполеона покинуть Париж и удалиться в Мальмезон. 25 июня в сопровождении Бертрана, Гурго, графа де Лас-Касеса и графа де Монфолона Наполеон отправился в Мальмезон, где Гортензия радушно приняла его в доме своей покойной матери. Прогуливаясь с Гортензией по саду, он с нежностью говорил о Жозефине. «Поистине, — сказал он, — она была полна изящества, как ни одна женщина, которую я когда-либо видел».7

Теперь он думал о том, чтобы найти убежище и покой в Америке. Он попросил Бертрана достать для него несколько книг о Соединенных Штатах.8 Он прочитал «Путешествия по континентам нового континента» Александра фон Гумбольдта; он собирался посвятить остаток своей жизни науке; теперь он собирался отправиться в Америку и изучить ее почву, флору и фауну от Канады до мыса Горн. 26 июня он направил Временному правительству просьбу о проезде до Рошфора, чтобы оттуда отплыть в Америку.9 Фуше сразу же приказал морскому министру «подготовить в Рошфоре два фрегата, чтобы доставить Наполеона Бонапарта в Соединенные Штаты».10 В тот же день Наполеона посетили его братья Жозеф, Люсьен и Жером, которые решили покинуть Францию, причем Жозеф — в Америку. Возможно, именно они принесли ему послание от матери, предлагавшей ему «все, чем она владеет». Он поблагодарил ее, но не воспользовался ее предложением. У него оставался значительный капитал у банкира Жака Лаффита, который лично приехал в Мальмезон, чтобы привести в порядок финансы Наполеона.

28 июня офицер Национального гарнизона пришел предупредить его, что пруссаки находятся достаточно близко к Мальмезону, чтобы послать отряд для его захвата. На самом деле Блюхер приказал летучей колонне доставить Наполеона живым или мертвым и выразил намерение расстрелять его как преступника.11 Услышав об этом намерении, Гурго поклялся: «Если я увижу, что император попадет в руки пруссаков, я его застрелю». Несмотря на это, Наполеону не хотелось покидать Мальмезон, где каждая комната и каждая прогулка были наполнены счастливыми воспоминаниями. 29 июня Фуше поручил генералу Беккеру отправиться в Мальмезон с отрядом солдат, чтобы заставить Наполеона уехать в Рошфор.

Наполеон согласился поехать. Гортензия уговорила его принять ее бриллиантовое колье, спрятанное в поясе и стоившее 200 000 франков. Он попрощался с несколькими солдатами, которые его охраняли. В 5 часов вечера 29 июня, верхом на калеке, запряженной четверкой лошадей, и с небольшим военным эскортом, он покинул Мальмезон. Через несколько часов прибыла кавалерия Блюхера.

II. ВТОРАЯ РЕСТАВРАЦИЯ: 7 ИЮЛЯ 1815 ГОДА

Палаты и Временное правительство обсуждали, сражаться ли с наступающими союзниками или вести переговоры о наиболее выгодных условиях. Даву предложил возглавить городское ополчение против Веллингтона и Блюхера, если те будут настаивать на восстановлении Людовика XVIII. Представители опасались, что сопротивление и поражение приведут к расчленению Франции, а для них самих — к чему-то меньшему. Остатки наполеоновской «армии Севера» не были настроены на еще одно Ватерлоо; они были плохо снабжены, а враг был объединен между Лаоном и Парижем.

Людовик XVIII, узнав, что одна из фракций союзников добивается его замены Луи Филиппом, герцогом д'Орлеаном, с тревогой выехал из Гента в Като-Камбрезис и там опубликовал (25 июня) декларацию, обещавшую примирение и либеральный режим. Палаты были довольны, и 30 июня Временное правительство и союзники подписали предварительные условия капитуляции столицы. Все французские войска должны были отойти за Луару, но безопасность и имущество горожан гарантировались. 7 июля союзники вошли в Париж. 8 июля Людовик XVIII проехал по Елисейским полям в торжественной обстановке и вновь занял трон Франции. Префект департамента Сена, приветствуя его, впервые употребил термин «Cent Jours», или «Сто дней», для обозначения периода между второй узурпацией Наполеона (20 марта) и восстановлением короля.

Большая часть страны приняла этот da capo al fine как единственное практическое решение проблем, возникших в связи с внезапным крахом наполеоновского режима. Однако Блюхер поднял шум, объявив, что попросит своих инженеров взорвать Понт д'Иена — мост в честь победы французов над пруссаками в 1806 году; кроме того, он предложил уничтожить все памятники Наполеону. Веллингтон вместе с Людовиком XVIII убеждал Блюхера остановиться; тот упорствовал, но царь Александр I, король Фридрих Вильгельм III и император Франциск II, прибывшие с русской, австрийской и пьемонтской армиями, приказали старому патриоту умерить свой гнев.12

Иностранные войска во Франции теперь насчитывали около 800 000 человек, и все они требовали, чтобы их кормили люди и взамен охраняли порядок. Каслри подсчитал, что прокорм оккупантов обходился Франции в 1 750 000 франков в день. Кроме того, каждый округ должен был выплачивать большие репарации. Людовик XVIII заявил союзникам, что если, вопреки их прокламации от 25 марта, они продолжат обращаться с его подданными как с врагами, он покинет Францию и попросит убежища в Испании. Союзники согласились ограничить размер репараций 50 миллионами франков и утверждали, что они полностью оправданы законами войны и прецедентами, созданными Наполеоном в Пруссии и Австрии.

Точно так же роялисты в некоторых французских городах устраивали «Белый террор», чтобы отомстить за Красный террор, в результате которого погибло так много роялистов в 1793–94 годах. Не всегда они были лишены непосредственного повода. Когда роялистская фракция в Марселе устроила демонстрацию с требованием реставрации Людовика XVIII, некоторые солдаты местного гарнизона, все еще преданные Наполеону, открыли по ним огонь. Командующий вскоре прекратил это и попытался вывести свои войска из враждебного города, но по пути около сотни из них были расстреляны из окон и с крыш (25 июня). В этот день и на следующий вооруженные роялисты бегали по городу, расстреливая бонапартистов и якобинцев; двести жертв погибли, многие из них все еще кричали «Vive l'Empereur!». Роялистские женщины радостно танцевали вокруг трупов.13 В Авиньоне роялисты заключили в тюрьму и убили всех захваченных бонапартистов. Одного человека они искали особенно — Гийома Брюне, которого обвиняли в том, что в 1792 году он пронес на своей пике голову принцессы де Ламбалль. Он спрятался в авиньонской гостинице; толпа нашла его, застрелила и протащила труп по улицам, избивая его в экстазе; затем, бросив его в Рону, мужчины и женщины танцевали от радости (2 августа 1815 года). Подобные сцены происходили в Ниме, Монпелье и Тулузе.

Эти варварства вряд ли можно было вменить в вину Людовику XVIII, который в принципе был всепрощающим человеком. Но он никогда не мог простить Нея, который обещал привести к нему Наполеона живым или мертвым, перешел на сторону Наполеона и унес столько жизней при Ватерлоо. 6 июля Ней бежал из Парижа и, переодевшись, скитался из города в город; его узнали, арестовали, судили судом 161 пэра и признали виновным в государственной измене. Он отказался от всех священнических услуг и был казнен расстрельной командой 7 декабря 1815 года.

Фуше и Талейран, теперь уже в министерстве Людовика XVIII, были триумфаторами, но несчастными. Роялисты в кабинете отвергали Фуше как цареубийцу и советовали королю уволить его. Людовик пошел на компромисс, назначив его министром Саксонии (15 сентября); но через три месяца он отозвал его и выслал из Франции. Фуше скитался без дела от Праги до Линца и Триеста и умер там в 1820 году, вместив в шестьдесят один год невероятное количество дьявольских деяний.

Талейран соперничал с ним в хитрости и превосходил его в стойкости. Людовик XVIII оценил его строками из Корнеля: «Он сделал мне слишком много добра, чтобы я говорил о нем плохо, и слишком много зла, чтобы я говорил о нем хорошо».14 По-видимому, именно Талейран сказал о Бурбонах (в 1796 году): «Они ничему не научились и ничего не забыли»;15 Но вряд ли это можно было сказать о Людовике XVIII, который научился иметь дело с выборными палатами, приветствовал наполеоновских генералов и сохранил большую часть наполеоновского законодательства. Министры-роялисты ненавидели Талейрана не только как цареубийцу и отступника, но и как предателя своего сословия. Уступив им, Людовик отстранил его от должности (24 сентября 1815 года). Талейран выздоровел, пережил Людовика XVIII, дожил до отречения Карла X (1830) и в возрасте семидесяти шести лет был назначен послом в Великобританию (1830–34). Когда маркиз Лондондерри в Палате лордов раскритиковал Талейрана, Веллингтон встал на его защиту; он имел дело с месье де Талейраном во многих ситуациях (сказал герцог), и никогда не находил человека более энергичного и умелого в защите интересов своей страны, и более честного и благородного в отношениях с другими странами. Когда Талейран прочитал это, он был близок к слезам, что не могло быть более неподобающим для него. «Я тем более благодарен герцогу, что он единственный государственный деятель в мире, который когда-либо хорошо отзывался обо мне».16 Помогший организовать в 1834 году Четверной союз, он умер в 1838 году в возрасте восьмидесяти четырех лет, перехитрив всех, почти самого Жнеца.

20 ноября 1815 года Людовик XVIII подписал с союзниками Второй Парижский мирный договор, в котором были сформулированы санкции, которые Франция должна была понести за то, что позволила Наполеону возобновить свое правление. Она была вынуждена уступить Саар и Савойю, а также четыре пограничных города, включая Филиппевиль и Мариенбург; вернуть захваченные ее генералами-завоевателями искусства; выплатить репарации в размере 700 миллионов франков, плюс 240 миллионов по частным претензиям; быть оккупированной комиссарами и войсками союзников на срок от трех до пяти лет и оплачивать их содержание.17 Талейран отказался подписать этот документ; его преемник на посту министра иностранных дел Арман-Эммануэль дю Плесси, герцог де Ришелье, подписал его в знак протеста, а затем воскликнул: «Я опозорен».18

III. СЮРПРИНТ: 4 ИЮЛЯ — 8 АВГУСТА 1815 ГОДА

Выехав на юг из Мальмезона, Наполеон присоединился к Ниорту в сопровождении своего брата Жозефа и оружейного брата Гурго. Они достигли Рошфора (тринадцать миль к юго-востоку от Ла-Рошели) поздно вечером 3 июля и обнаружили, что ожидаемые фрегаты — «Саале» и «Медуза» — стоят на якоре в гавани; но за ними находилась небольшая эскадра британских военных кораблей, блокировавших порт и, очевидно, запрещавших нелицензионный выход.

4 июля Наполеон послал капитану «Саале» запрос: подготовлены ли для него и его друзей помещения для плавания в Америку и сможет ли «Саале» прорваться через блокаду? Ему ответили, что фрегаты уже готовы и могут попытаться ускользнуть от военных кораблей ночью, рискуя быть остановленными или обстрелянными; но если они прорвутся, то их превосходная скорость вскоре приведет к потере военных кораблей. Теперь Наполеон продемонстрировал последствия своих недавних испытаний, начав девять дней колебаний, переходя от одного плана к другому, чтобы спастись, и от одного компаньона к другому за советом. Жозеф, похожий на него внешне, предложил переодеться в императора и позволить англичанам задержать себя, а Наполеону, одетому в гражданское платье, разрешить отправиться на одном из фрегатов в, казалось бы, обычное плавание. Наполеон отказался подвергать брата опасности. Позже Жозеф сам отплыл на одном из фрегатов в Америку.

Забыв о пятнадцати годах войны, Наполеон теперь тешил себя мыслью, что Англия, если он добровольно сдастся, будет относиться к нему как к знатному пленнику и выделит ему скромный участок земли, на котором он сможет жить мирным сквайром. 10 июля он послал Лас-Кейса и Савари (герцога де Ровиго) узнать у капитана Фредерика Мейтланда на корабле «Беллерофон», получил ли он какие-либо паспорта на проезд Наполеона в Америку. Капитан, разумеется, не имел таковых. Тогда Лас Кейс спросил, может ли Наполеон, если он сдастся англичанам, рассчитывать на обычное великодушное отношение к нему со стороны английского народа. Мейтланд ответил, что с радостью примет Наполеона и доставит его в Англию, но не имеет права давать какие-либо обещания относительно его приема там.

Незадолго до, или после, или во время этого разговора капитан Мейтланд получил от своего начальника, вице-адмирала сэра Генри Хотэма (в то время крейсировавшего у северо-западного побережья Франции), сообщение о том, что Наполеон находится в Рошфоре или вблизи него и намеревается переправиться в Америку. Адмирал добавил: «Вы будете использовать лучшие средства, чтобы помешать ему отплыть на фрегатах….. Если вам посчастливится захватить его, вы поместите его под надежную охрану и со всей осторожностью направитесь в один из портов Британии».19

Примерно 14 июля Наполеон получил предупреждение, что Людовик XVIII приказал генералу Боннефуру отправиться в Рошфор и арестовать его.20 Боннефур действовал так медленно, как только мог. Теперь Наполеон чувствовал себя ограниченным в трех вариантах: сдаться Людовику XVIII, у которого были все основания ненавидеть его; рискнуть пленением, пытаясь бросить вызов британской блокаде; или сдаться капитану Мейтленду в надежде на британское великодушие. Он выбрал последний путь. 14 июля он написал принцу-регенту, который в то время правил Великобританией:

ВАШЕ КОРОЛЕВСКОЕ ВЫСОЧЕСТВО:

Подверженный раздорам, отвлекающим мою страну, и разобщенности величайших держав Европы, я завершил свою политическую карьеру и пришел, подобно Фемистоклу, чтобы сесть у очага британского народа. Я ставлю себя под защиту их законов, и я прошу Ваше Королевское Высочество, как самого могущественного, самого решительного и самого великодушного из моих врагов, предоставить мне эту защиту.

NAPOLEON21*

Наполеон доверил это письмо Гурго и попросил его обратиться за разрешением доставить его в Лондон на ближайшем судне. Мейтланд согласился, но судно, на котором находился Гурго, было надолго задержано карантином, и нет никаких доказательств того, что письмо когда-либо достигло места назначения.

15 июля Наполеон и его спутники были доставлены на корабль «Беллерофон» и предложили добровольную капитуляцию Великобритании. «Я поднимаюсь на борт вашего корабля, — сказал Наполеон Мейтленду, — чтобы передать себя под защиту законов Англии».22 Капитан принял их вежливо и согласился предоставить им проход в Англию. Он ничего не сказал им о послании адмирала Хотэма, но предупредил Наполеона, что не может гарантировать ему благоприятный прием в Англии. 16 июля «Беллерофон» отплыл в Англию.

Оглядываясь назад, Мейтланд дал хорошую оценку своему призовому пленнику:

Его манеры были чрезвычайно приятны и приветливы. Он принимал участие в любом разговоре, рассказывал многочисленные анекдоты и всячески старался поддерживать хорошее настроение. Он допускал к своим сопровождающим большую фамильярность…. хотя они обычно относились к нему с большим уважением. Он обладал удивительной способностью производить благоприятное впечатление на тех, с кем вступал в беседу».23

Британский экипаж был очарован и относился к нему с величайшим почтением.

24 июля «Беллерофон» достиг бухты Тор, залива Ла-Манша на побережье Девоншира. Вскоре два вооруженных фрегата расположились по обе стороны от корабля; Наполеон явно был в плену. Адмирал виконт Кит поднялся на борт и приветствовал его с простой вежливостью: Гурго последовал за ним, чтобы сообщить Наполеону, что он не смог передать свое письмо принцу-регенту и был вынужден отдать его Киту, который не упомянул о нем.24 Кит велел Мейтленду привести корабль в гавань Плимута, расположенную в тридцати милях; там «Беллерофон» оставался до 5 августа. За это время он стал объектом любопытства англичан; со всех концов южной Англии мужчины и женщины ехали в Плимут, толпились в лодках и ждали, когда императорский людоед совершит свою ежедневную прогулку по палубе.

Британское правительство несколько дней решало, что с ним делать. Преобладало мнение, что с ним следует поступить как с преступником, объявленным таковым официальным заявлением союзников, и как с тем, кто был мягко обойден договором в Фонтенбло, нарушил свое обещание соблюдать этот договор и тем самым втянул Европу в новую войну, стоившую жизни и богатства. Очевидно, что он заслуживал смерти, а если бы его просто заключили в тюрьму, он был бы благодарен. Но теперь заключение должно быть таким, чтобы преступник не смог сбежать и снова вступить в войну. Ему можно было бы оказать некоторую милость за то, что он добровольно сдался в плен, избавив союзников от многих проблем; но эта милость не должна была допускать никакой возможности побега. Поэтому британское правительство велело Киту сообщить пленнику, что отныне он должен жить на острове Святой Елены, расположенном в двенадцати сотнях миль к западу от Африки. Он был удален, но так и должно было быть, а его удаленность избавляла заключенного и его опекунов от необходимости находиться в тесном заключении под строгим надзором. С союзниками Англии посоветовались, и они согласились с вердиктом, лишь оговорив свое право прислать на остров комиссаров для участия в надзоре.

Наполеон почти сломался, когда узнал, что его приговорили к смерти, которую он считал живой. Он горячо протестовал, но сдался, увидев, что его встречает молчаливая решимость. Ему были предоставлены некоторые льготы. Ему разрешили выбрать пятерых друзей для сопровождения. Он назвал генерала Бертрана, своего «великого маршала дворца», графа и графиню де Монфолон (они были помощниками Наполеона при Ватерлоо), генерала Гурго, своего преданного защитника, и (считая одного) графа де Лас Касеса с сыном. Каждому было разрешено взять слуг и 1600 франков. Наполеон взял несколько слуг и умудрился прихватить значительную сумму денег. Бриллиантовое колье Гортензии было спрятано в поясе Лас Каса, 350 000 франков — в одежде его слуг. От каждого мужчины в партии требовали отдать свою шпагу; но когда адмирал Кит пришел принять наполеоновскую, император пригрозил, что выхватит ее для самозащиты, и Кит не стал настаивать.25

4 августа «Беллерофон» вышел из Плимута в Портсмут и там сдал своего пленника, его свиту и вещи на более крупный корабль «Нортумберленд», который 8 августа отправился на остров Святой Елены.

ГЛАВА XXXIX. До конца

I. ST. HELENA

Это было долгое путешествие из Англии — с 8 августа по 15 октября. Привыкший к активным действиям и быстрой речи, Наполеон с трудом переносил эту скуку. Адмирал сэр Джордж Кокберн решил разрядить обстановку, ежедневно приглашая Наполеона и того или иного его спутника отобедать с ним и несколькими офицерами; англичане, однако, провели за обедом два с половиной часа; Наполеон легко уговорил их извинить его, когда началась попойка. Он поморщился, когда они обратились к нему «генерал» вместо «император», но восхитился их вежливостью. Его друзья предположили, что хорошим способом скоротать время будет надиктовать им свои мемуары о правлении и войне. Так начались рассказы, записанные О'Меарой, Лас Касом, Гурго или Монтолоном, которые, опубликованные ими после его смерти, сыграли свою роль в том, что память о Наполеоне стала живой силой во Франции на протяжении всего столетия.

Люди в море так тоскуют по суше, что даже Наполеон, наверное, обрадовался, когда увидел скалистое побережье острова Святой Елены. Одним взглядом можно было охватить большую часть острова; его окружность составляла всего двадцать миль, а почти все население было сосредоточено в портовом городе Джеймстауне с одной улицей и пятью тысячами жителей. Неровная, неровная местность, возвышающаяся на плато у Лонгвуда; тропический климат с жарой, туманом и дождями; отсутствие регулярной смены времен года, но неисчислимое чередование влажного и сухого; неприветливая почва, медленно вознаграждающая обработку пищей. Это был «клочок земли», идеальный для изоляции нарушителя спокойствия, но пытка для человека, чья жизнь была действием, требующим континента для своей сцены.

Он и его спутники оставались на борту, пока адмирал Кокберн искал для них временное жилье, пока не будут завершены работы в большом доме, который британское правительство выбрало для их коллективного жилища. Для Наполеона, Лас-Кейса и сына адмирал нашел приятное место, «Бриарс», владелец которого, Уильям Балкомб, решил, что будет интересно принимать императора в качестве гостя. Две дочери, шестнадцати и четырнадцати лет, скрашивали обстановку; они немного говорили по-французски, играли и пели и так полюбили Наполеона, что младшая плакала, когда ему пришлось переехать в «Лонгвуд».

Это был старый фермерский дом, расположенный примерно в шести милях от Джеймстауна. Его многочисленные комнаты были просто, но достойно обставлены. Согласно прекрасному плану, нарисованному Ласом Кейсом-младшим, Наполеону отвели шесть комнат: большую «прихожую и комнату ожидания для гостей», гостиную, спальню, кабинет, библиотеку и большую столовую. Внутренние стены были неумело обшиты просмоленным холстом, но в них было много окон. Наполеон принял свои апартаменты без особых претензий; он даже обрадовался ванной комнате, которую назвал «неслыханной роскошью на этом несчастном острове».1 «Император, — сообщал Лас Кейс, — был доволен всем».2 В другом крыле здания были устроены комнаты для Лас Каса и его сына, для графа и графини де Монфолон, генерала Гурго и доктора О'Меара, врача Наполеона. Для слуг Наполеона были предусмотрены большие общие комнаты,3 и для слуг его штаба. Генерал Бертран, его жена и их слуги занимали отдельный коттедж на дороге в Джеймстаун. Слуги служили едва ли больше, чем за свое содержание.

Наполеон мог свободно передвигаться пешком, верхом или в карете в радиусе пяти миль от дома, но ему приходилось подчиняться наблюдению британских войск, когда он выезжал за пределы плато Лонгвуд. Еду для Наполеона и его свиты ежедневно присылал губернатор острова, и, в определенных пределах, они могли заказывать себе еду.4 Обычно император питался скудно до восьми часов вечера; затем он и его подчиненные ужинали с такой неторопливостью, что готовы были лечь спать. Наполеон привез с собой из Франции дорогой серебряный сервиз; им регулярно пользовались; мы также слышим о ножах, вилках и ложках из золота.5 Посуда была в основном из севрского фарфора. Слуги были в полной форме зеленого и золотого цвета. Лас Кейс был впечатлен «элегантностью сервировки и аккуратностью, с которой были накрыты столы».6 Этикет Тюильри поддерживался в Лонгвуде. Наполеон позволял своим верным друзьям много откровенности в речи, но никаких фамильярностей; они всегда называли его «император» и обращались к нему «ваше величество». Письма, адресованные ему как «генералу», оставались нераспечатанными; посетители должны были обращаться к нему как к «императору» или держаться подальше.

Было много раздражений и трудностей. Крысы чувствовали себя как дома, даже в шляпе императора; они бегали по ножкам стола, пока он ел; блохи и клопы не делали различий между людьми; «нас совершенно съели», — жаловался Лас Кейз.7 Влажные туманы случались каждый день. Воды иногда не было, и император скучал по горячей ванне. Постоянное наблюдение, каким бы отдаленным или вежливым оно ни было, обычно вынуждало к монашескому целомудрию, как раз когда чрезмерный досуг делал соблазн вдвойне приемлемым. Но где еще у заключенного было столько друзей по вызову, слуг, лошади и коляски, а также все книги, которыми он мог воспользоваться? В общем, это была настолько сносная тюрьма, насколько мог рассчитывать заключенный, особенно после побега из предыдущего заточения, на поимку которого пришлось потратить миллионы фунтов стерлингов и плоти. Все шло достаточно хорошо, пока не приехал сэр Хадсон Лоу.

II. СЭР ХАДСОН ЛОУ

Он прибыл 14 апреля 1816 года, чтобы сменить сэра Джорджа Кокберна на посту губернатора острова. Британское правительство считало, что его выбор был хорошо продуман: Сэр Хадсон был добросовестным чиновником, который будет добросовестно выполнять инструкции. Его инструкции предписывали оказывать заключенному «все снисхождения, которые могут быть совместимы с полной безопасностью его личности».

Он начал хорошо. Он привез с собой около 2000 французских томов и предоставил их в распоряжение Наполеона и его спутников. Он передал, что слышал о необходимости ремонта в Лонгвуде и вскоре займется этим.8 Он решил, что ему следует навестить своего выдающегося пленника, и попросил своего предшественника, адмирала Кокберна, сопровождать его. По всей видимости, он не знал, что Наполеон в качестве меры предосторожности против экскурсантов и занятых людей поручил Бертрану не допускать к нему никого, кроме как с разрешения Бертрана и в его сопровождении. Сэр Хадсон и адмирал пришли без предупреждения и попросили разрешения войти; Наполеон ответил, что болен и не может их принять. Лоу поинтересовался, когда можно будет повторить попытку; Наполеон ответил, что завтра. Гордость Лоу была уязвлена. Он пришел на следующее утро в сопровождении Бертрана. Наполеон принял его холодно и перечислил некоторые неудобства, от которых он страдал: часовые были расставлены слишком близко к его дому и иногда, ночью, заглядывали в его окна; он не мог выехать за узкие пределы без сопровождения английского офицера. Лоу пообещал сделать все возможное.9 После его отъезда Наполеон заметил своим спутникам, что «никогда не видел лица, столь похожего на лицо итальянского головореза».10

У сэра Хадсона было больше гордости, чем юмора. Вернувшись в свой кабинет, он сообщил помощникам Наполеона, что ограничения, на которые жаловался Наполеон, были введены британским правительством и что он не имеет права их отменять. Он добавил, опять же в соответствии с инструкциями своего правительства, что все сообщения между Лонгвудом и внешним миром должны проходить через его руки и подвергаться его проверке.11 По словам Лас-Кейса, губернатор отказался передавать письма, адресованные «императору Наполеону».12 Он послал приглашение на обед генералу Бертрану и «генералу Наполеону». Наполеон отказался.

Ссора достигла накала, когда Лоу сообщил Бертрану, что британское правительство жалуется на большие расходы, которые оно несет на содержание Наполеона и его семьи из пятидесяти одного человека.13 Правительство выделило на это 8000 фунтов стерлингов в год; фактические расходы за первый год составили 18 000 фунтов стерлингов; правительство предложило, чтобы все будущие расходы, превышающие 8000 фунтов стерлингов, оплачивал Наполеон. Император приказал Монфолону продать императорское серебро и предложил оплатить излишки расходов на его хозяйство, если Лоу передаст нераспечатанное письмо Наполеона своему парижскому банкиру; Лоу не согласился. Семья Наполеона прислала ему денежные предложения; он поблагодарил их, но сказал, что может сам позаботиться об этом. Они предложили приехать и жить с ним; он запретил им, сказав, что они долго не выдержат климата и изоляции. Лоу решил облегчить ситуацию, увеличив императорское пособие до 12 000 фунтов стерлингов в год.14 Но это обсуждение его расходов привело Наполеона в ярость. Когда Лоу снова посетил его (16 июля 1816 года), Наполеон, согласно его докладу Лас-Кейсу, сжег все мосты, воскликнув: «Вы позволите мне сказать вам, что мы думаем о вас? Мы считаем вас способным на все; да, на все…. Я должен буду пожаловаться не на то, что самым дурным поступком министров было отправить меня на остров Святой Елены, а на то, что они поручили вам командование им. Вы для нас большее бедствие, чем все несчастья этой ужасной скалы».15 «Император, — пишет Лас Кейс, — признал, что во время этого разговора он неоднократно оскорблял сэра Хадсона Лоу». «Я был выведен из себя. Они прислали мне больше, чем тюремщика! Сэр Хадсон Лоу — настоящий палач!.. Должно быть, мой гнев был сильно возбужден, так как я почувствовал вибрацию в икре левой ноги».16

Сэр Хадсон, ошеломленный, удалился. Больше они не общались.

III. ВЕЛИКИЕ СПУТНИКИ

Наиболее поразительным аспектом этой жизни в заточении является постоянная и напряженная верность адъютантов, сопровождавших Наполеона на острове Святой Елены. Предположительно, пьянящий ореол славы стимулировал их службу, но их упорство, несмотря на ограничения и тоску по дому в изгнании, ссоры в борьбе за благосклонность императора, раздражение от удручающего климата и неприятного губернатора, придает их послужному списку почти качество артурианской легенды, омраченной ревностью, но облагороженной преданностью.

Самым знатным из них был граф Анри-Гретьен Бертран (1773–1844). Он вошел в историю как военный инженер под командованием Наполеона в первой итальянской кампании. В египетской экспедиции он командовал батальоном в битве у Пирамид и был ранен в победе при Абукире. Мосты, построенные им через Дунай во время кампании 1809 года, Наполеон оценил как лучшую работу со времен римлян.17 В 1813 году он был назначен великим маршалом дворца. Он оставался верен Наполеону на протяжении всех горьких лет отступления перед союзниками, сопровождал его на Эльбу, оставался с ним во время Стодневной войны, ездил с ним в Рошфор, плавал с ним в Англию и на остров Святой Елены. Там он продолжал исполнять обязанности великого маршала, проверяя посетителей, охлаждая пыл, поддерживая перемирие между Наполеоном и губернатором и с терпением снося попытки соблазнить его жену.*Она была английской креолкой, племянницей лорда Диллона и родственницей Жозефины. Она с нетерпением переносила свою изоляцию на острове Святой Елены от светской жизни Парижа. Бертран забрал ее во Францию через пять месяцев после смерти Наполеона. На острове Святой Елены он составил три тома дневника, но отказался их публиковать. Они были расшифрованы и опубликованы в 1949–59 годах, спустя столетие после его смерти. Он был похоронен в крипте Инвалидов, рядом с останками Наполеона.

Почти такой же преданностью обладал ирландский хирург Барри О'Меара (1786–1836). Будучи судовым врачом на корабле «Нортумберленд», он посещал Наполеона, разговаривал с ним на французском или итальянском, наполовину соглашался с его мнением о врачах и так сильно привязался к нему, что попросил — и получил — разрешение британского правительства остаться при Наполеоне на острове Святой Елены. Сэр Хадсон Лоу не одобрил такой близости между британским врачом и французским преступником; он заподозрил О'Меару в заговоре с целью побега Наполеона; он настоял на том, чтобы выделить солдата для сопровождения хирурга, куда бы тот ни отправился; О'Меара протестовал; Лоу отозвал его в Великобританию (июль 1818 года). В 1822 году О'Меара опубликовал книгу «Наполеон в изгнании, или Голос с острова Святой Елены», в которой страстно призывал к лучшему обращению с павшим императором. Эти два тома имели широкую продажу и положили начало волне английской симпатии к Наполеону. Книга содержит несколько ошибок,19 Но Лас Кейс защищал рассказ О'Меары, и все окружавшие Наполеона люди, похоже, были высокого мнения о нем и как о враче, и как о джентльмене.

Насыщенная событиями судьба графа Эммануэля-Огюстена-Дьедонне де Лас-Касеса (1766–1842) и его объемный «Мемориал Сент-Элен» ставят его в ряду драматических личностей острова лишь рядом с Наполеоном и Лоу. Он был мелким дворянином, сражался в армии Конде против революции, эмигрировал в Англию, присоединился к попытке некоторых эмигрантов вторгнуться во Францию в Кибероне, потерпел неудачу при высадке, вернулся в Англию и жил преподаванием истории. Он составил исторический атлас, который впоследствии получил высокую оценку Наполеона. Вскоре после 18 брюмера он решился вернуться во Францию. Он считал Наполеона верным лекарством для Революции, искал любую возможность служить ему и дослужился до члена Государственного совета. Ватерлоо не охладило его восхищения императором; он отправился в Мальмезон, чтобы помочь ему, последовал за ним в Рошфор, в Англию и на остров Святой Елены.

Из всех собеседников он был ближе всех к императору, ревностнее всех записывал его диктовки и сохранил свое высокое мнение о нем во всех бурях нравов изгнанника. Он отмечал в Наполеоне все, кроме недостатков; он, как и Кромвель, не верил в увековечивание пороков. Его отчет о воспоминаниях и наблюдениях Наполеона не претендует на словесную точность. «Император диктовал очень быстро, почти так же быстро, как он говорит в обычном разговоре. Поэтому мне пришлось изобрести некое подобие иероглифического письма, и я, в свою очередь, диктовал его моему сыну»; или «Я сидел рядом с моим сыном, когда он писал под диктовку императора….. Я всегда читала императору то, что он продиктовал накануне, а затем он вносил исправления и диктовал дальше».20 Однако язык, на котором Лас Кейс выражал свои собственные взгляды, настолько похож на тот, который он приписывает Наполеону, что мы не можем принять его отчет как раскрывающий Наполеона так же беспристрастно, как в более ярком непосредственном дневнике Гурго.

Желая привлечь внимание Европы к тяготам, которые переживал Наполеон, Лас Касес написал об этом на кусочке шелка, адресовал его Люсьену Бонапарту и доверил слуге, который собирался вернуться в Европу. Слугу обыскали, послание нашли, сэр Хадсон Лоу арестовал Лас Касеса, конфисковал его бумаги (включая разговоры с Наполеоном) и выслал Лас Касеса с сыном в Кейптаун (25 ноября 1816 года). Из этого отдаленного пункта граф начал годы скитаний — как правило, под враждебным наблюдением — в Англии, Бельгии и Германии. В октябре 1818 года он представил на конгрессе союзников в Экс-ла-Шапель (Ахен) прошение матери Наполеона об освобождении ее сына. Сам он направил обращения к правителям России, Пруссии, Австрии и Англии. Ответа не последовало. После смерти Наполеона ему было разрешено вернуться во Францию (1822). Он добился от британского правительства конфискованных рукописей и опубликовал почти все из них в «Мемориале Сент-Элен» (1823). Тома стали литературным событием года; Лас Касес и его наследники обогатились за счет продажи; а его горячее свидетельство о лечении, которое, по его мнению, стало причиной смерти Наполеона, стало одним из факторов «наполеоновской легенды», благодаря которой Наполеон III стал царствовать дольше, чем его дядя, а Лас Касес-младший получил место сенатора во Второй империи.

Остальные компаньоны завидовали Лас-Кейсу, как наиболее часто и близко находящемуся рядом с Наполеоном. Особенно раздражал генерал Гаспар Гурго (1783–1852), у которого было много претензий на благосклонность. Он сражался за императора в Испании, Австрии, России и Франции и спас ему жизнь под Бриенном. Он был самым выразительным и буйным из изгнанников, пылким в дружбе, страстным во вражде, вызывал Монфолона на дуэль и любил Наполеона ревнивой любовью, нетерпимой к другим любовникам; «Он любит меня, — говорил Наполеон, — как любовник любит свою любовницу».21 Чтобы восстановить мир в лагере, Наполеон отправил его в Европу (1818) с посланием для царя Александра. Тем не менее, «Записки Сент-Элен» Гурго (1899) — самое увлекательное и реалистичное из всех отголосков с острова Святой Елены.

Граф Шарль-Тристан де Монфолон (1783–1853) вряд ли заслуживал ненависти Гурго, ведь он был самым вежливым и любезным из императорского квартета. Он с гордостью вспоминал, как в десятилетнем возрасте его обучал математике молодой капитан артиллерии по фамилии Бонапарт. Позже он следил за восходом и падением звезды Наполеона и настоял на том, чтобы сопровождать его на остров Святой Елены. Его жена, Альбини де Вассаль, досталась ему от двух разведенных и живых мужей, так что Монфолон никогда не был в ней уверен. Сплетни на острове Святой Елены гласили, что она помогала Наполеону согревать постель; русские представители в Джеймстауне выразились резче: «Хотя она стара, развратна и толста, но сегодня она — любовница великого человека».22 Когда она покинула остров (1819 год), Наполеон плакал.23 Сам Монтолон остался до конца, разделил с Бертраном долгую вахту над умирающим гладиатором и был назначен соисполнителем императорского завещания. Вернувшись во Францию, он разделил семь лет заточения с племянником Наполеона и помог ему стать еще одним императором.

IV. ВЕЛИКИЙ ДИКТАТОР

Великим врагом всех изгнанников было время, а следом за ним — его дитя, эннуи. Эти люди, которые были зависимы от действия и знакомы со смертью, теперь были ограничены заботой о теле и эго мировой фигуры, упавшей с имперского состояния и одеяний на тюремную беспомощность, со всеми своими гноящимися недугами и человеческими слабостями. «Мое положение ужасно, — говорил он, — я как мертвец, но полон жизни».24 или желания ее. Герой, который раньше жаждал больше времени для выполнения выбранных им задач или осуществления своих планов, теперь чувствовал, что часы тяжелы для его рук, и приветствовал ночь как анодин времени. Затем, за неимением выполненной работы, ему становилось трудно заснуть, и он перебирался с кровати на койку или стул и обратно в поисках бессознательного состояния.

Почти ежедневно он играл в шахматы, но поскольку ни один противник не осмеливался его обыграть, победа ему наскучила. В первый год изгнания он ежедневно проезжал на лошади несколько миль, но вскоре отказался от этого занятия, заметив, что какой-нибудь британский офицер постоянно держит его в поле зрения. Он читал по несколько часов в день.

Он всегда любил книги, читал даже в напряженные дни, брал с собой в походы сотни томов — восемьсот до Ватерлоо (семьдесят из них — Вольтера).25 Из Франции он привез четыреста книг; во время стоянки «Нортумберленда» на Мадейре он отправил британскому правительству запрос на ряд научных трудов, который дошел до него в июне 1816 года; еще одна посылка пришла через год; сэр Хадсон Лоу прислал ему несколько книг из собственной библиотеки.26 Он стал экспертом по кампаниям Александра, Ганнибала и Цезаря. Он читал и перечитывал драмы Корнеля и Расина, иногда вслух вместе со своими спутниками, распределяя роли. Ему нравилась английская литература, и Лас Кейс обучил его английскому языку настолько, что он мог читать и даже говорить на нем; «Его Величество, — сообщал Гурго, — всегда говорит со мной по-английски».27

У него было одно преимущество перед другими заключенными: он мог утопить настоящее в прошлом, излагая историю своей страны и половины Европы с 1796 по 1815 год почти полностью по памяти и с позиции главного участника. Он был слишком нетерпелив, чтобы писать, но умел говорить. По-видимому, именно Лас Кейс предположил, что, надиктовав свои мемуары тому или иному человеку из своего окружения, он сможет придать интерес и ценность каждому дню. Теперь он мог найти лишь несовершенную истину в строках Данте «Нет большей боли, чем вспоминать в несчастье время счастья»; воспоминания о приятных днях могли смягчить, хотя и углубить нынешнюю печаль. «Это была прекрасная империя!» — восклицал он; «Под моим управлением находилось восемьдесят три миллиона человеческих существ — половина населения Европы».28

Так он начал новую диктатуру на Нортумберленде и продолжал ее, время от времени, в течение четырех лет на острове Святой Елены. Он начал с того, что пересказал Лас Касу историю тех итальянских кампаний 1796 года, чья стремительная решительность поразила Европу и сделала его незаменимым для Франции. Когда Лас Касес бежал перед гневом Лоу, император диктовал Гурго, затем Монтолону, реже Бертрану, иногда двум из них в один день. Теперь эти воины сменили шпаги на перья и выходили вперед, чтобы пролить чернила и спасти репутацию и доброе имя своего императора в возрожденной Бурбонами Франции и в историческом суде. Они выдохлись раньше, чем он, который чувствовал, что это его последний шанс защитить себя от ораторов, журналистов и карикатуристов, которые позволили его врагам представить его как бесчеловечного, кровожадного людоеда. Зная, что его записыватели не могут испытывать столь личного влечения к своему труду, он передал каждому из них полное право собственности на его рукопись и доходы от нее; и фактически каждая рукопись, будучи опубликованной, приносила богатство переписчику или его наследникам.29

Естественно, автор постарался придать этой апологии наилучший вид, но в целом она была признана настолько справедливой, насколько можно было ожидать от человека, защищающего свою жизнь. К этому времени Наполеон научился признавать, что совершал серьезные ошибки в политике и генералитете. «Я был неправ, поссорившись с Талейраном. Он обладал всем тем, чего не хватало мне. Если бы я откровенно позволил ему разделить мое величие, он бы хорошо послужил мне, и я бы умер на троне».30 Он признался, что глубоко недооценил трудности завоевания Испании или покорения России. «Я слишком рано отправился с Эльбы. Мне следовало бы подождать, пока конгресс распадется, а принцы вернутся домой».31 «Я еще не понимаю, что потеряла битва при Ватерлоо».32 «Я должен был умереть при Ватерлоо».33

Его амануэнс, почти измученный воспоминаниями, все же нашел в себе силы записать его разговор. Это было, конечно, интересно, ведь кто в свое время мог соперничать с ним по размаху и увлекательности приключений на трех континентах? Он был превосходным рассказчиком, у которого на любую тему найдется живой анекдот. Он был, прямо скажем, философом, и мог с полным правом говорить на любые темы — от сельского хозяйства до Зевса. Он так много читал по истории, что предсказывал будущее с некоторым ненадежным успехом. «С колониальной системой… покончено для всех — как для Англии, владеющей всеми колониями, так и для других держав, у которых их не осталось».34 Иго Бурбонов вскоре будет сброшено французским народом.35 Германия вскоре возобновит начатое им объединение.36 Девятнадцатый год будет веком революций; принципы Французской революции, за исключением некоторых эксцессов, восторжествуют в Америке, Франции и Англии, и «с этого треножника свет прольется на мир».37 «Старая система закончилась, а новая не укрепилась и не укрепится до тех пор, пока не пройдут долгие и яростные конвульсии».38 «Россия — это та держава, которая наиболее уверенно и с наибольшими шагами устремляется к всеобщему господству».39 Одно из его неудачных предположений: «Королевская власть в Англии, ежедневно усиливающаяся…. теперь беспрепятственно движется по дороге к произволу и абсолютной власти».40

В заключение он проанализировал свою политическую карьеру и подвел ей самый благоприятный итог:

Я закрыл пропасть анархии и очистил хаос. Я очистил Революцию, возвысил народы и утвердил королей. Я возбудил все виды подражания, вознаградил все виды заслуг и расширил пределы славы….. Диктатура была абсолютно необходима. Скажут ли, что я сдерживал свободу? Можно доказать, что разнузданность, анархия и величайшие нарушения все еще преследовали порог свободы. Меня обвинят в том, что я слишком любил воевать? Можно доказать, что я всегда первым принимал удар. Скажут ли, что я стремился к всеобщей монархии?… Наши враги сами шаг за шагом вели меня к этой цели. Наконец, будут ли меня обвинять в честолюбии? Несомненно, следует признать, что я обладал этой страстью, причем в немалой степени; но в то же время мои амбиции были самого высокого и благородного рода, которые, возможно, когда-либо существовали, — это установление и освящение империи разума, а также полное осуществление и полное наслаждение всеми человеческими способностями. Как и здесь, историк, вероятно, будет вынужден сожалеть о том, что такие амбиции не были реализованы и удовлетворены….. Это вся моя история в нескольких словах.41

9 марта 1821 года он согрел свое слабеющее сердце гордым видением своей посмертной славы: «Через пятьсот лет французские воображения будут полны мной. Они будут говорить только о славе наших блестящих кампаний. Небеса помогут тому, кто осмелится говорить обо мне плохо!»42 Это был не хуже любого другого способа встретить смерть.

V. ПОСЛЕДНЯЯ БИТВА

Различные внутренние расстройства и недостаток физических упражнений привели Наполеона к старости, когда ему было еще сорок лет. Настойчивое требование Лоу, чтобы британский солдат следовал за императором всякий раз, когда тот выезжает за пределы Лонгвуда, разозлило пленника и заставило его избегать любых поездок, как на лошади, так и в калеке. Часовые, расставленные в пределах видимости от его комнат, давали Наполеону еще одну причину оставаться дома; а потеря интереса к продлению жизни все больше склоняла его к вялому бездействию. Бертран сообщал в 1818 году: «Прошло сто дней с тех пор, как он… не выходил из дома». Лас Кейс отметил, что кровь императора циркулирует с трудом,43 пульс был до пятидесяти пяти ударов в минуту.44

В 1820 году он занялся садоводством и взялся за решение этой проблемы с воинским мужеством и дисциплиной. Он призвал всю свою колонию принять участие в этом предприятии, и они с радостью переключились с прежней рутины на новое дело — копать, возить, сажать, поливать и пропалывать. Сэр Хадсон Лоу в качестве нового жеста дружбы прислал своему пленнику растения и инструменты.45 Огород, хорошо политый, вскоре дал свежие овощи, которые Наполеон с удовольствием съел. Его здоровье заметно улучшилось. Но когда урожай с огорода был собран, и наступила плохая погода, Наполеон вернулся к своей прежней праздности в помещении.

Вскоре его недуги возобновили свою атаку по десятку направлений: зубная и головная боли, кожные высыпания, рвота, дизентерия, холодные конечности; язва обострилась, а рак, который должен был быть обнаружен при посмертном вскрытии, стал доставлять ему почти непрерывные боли.46 Эти физические страдания отразились на его настроении и даже уме. Он стал мрачным, раздражительным и горьким; тщеславным и ревнивым к своему достоинству; готовым обидеться, но вскоре готовым простить; считающим свои гроши, но щедро раздающим по завещанию.47 В 1820 году он описывал себя с унынием:

Как я пал! Я, чья активность не знала границ, чья голова никогда не отдыхала! Я погрузился в летаргическое оцепенение. Мне приходится делать над собой усилие, чтобы поднять веки. Иногда я диктовал на разные темы четырем или пяти секретарям, которые писали так же быстро, как я говорил. Но тогда я был Наполеоном, а сегодня я ничто… Я вегетарианствую, я больше не живу».48

У него была целая череда врачей, ни один из которых не оставался с ним достаточно долго, чтобы систематически изучать его симптомы или навязывать последовательную схему лечения. Доктор О'Меара был первым и лучшим, но его пребывание в Лонгвуде было прервано. Его сменили два британских врача, Стокоу и Арнотт, оба хорошие люди, терпеливые и добросовестные. Но 21 сентября 1819 года ситуацию запутало прибытие доктора Франческо Антоммарчи, тридцати девяти лет, с рекомендацией от дяди Наполеона, кардинала Феша; британские врачи позволили ему взять на себя ответственность. Антоммарчи вполне оправдал вопрос Наполеона о том, кто больше убивает — генералы или врачи. Он был горд, уверен в себе и безжалостен, когда Наполеон пожаловался на боли в желудке. Антоммарки прописал ему противорвотное средство в лимонаде. Наполеон корчился от боли и едва не испустил дух; решив, что его отравили, он уволил Антоммарки и запретил ему возвращаться.49 Но через день или два Антоммархи вернулся со своими химикатами и склянками, и император, хотя и проклинал его непечатными непристойностями,50 вынужден был смириться с ним.

Примерно в середине марта 1821 года Наполеон лег в постель и в дальнейшем редко покидал ее. Он страдал от почти непрерывной боли, которую Антоммарчи и Арнотт пытались заглушить постоянными небольшими дозами опиума. «Если бы я закончил свою карьеру сейчас, — сказал он 27 марта, — это было бы большой радостью. Временами я жаждал умереть, и у меня нет страха перед смертью».51 В течение последнего месяца его рвало почти всей пищей, которую ему давали.

15 апреля он составил свое завещание. Некоторые выдержки:

1. Я умираю в апостольской римской религии, в лоне которой я родился….. 2. Я желаю, чтобы мой прах покоился на берегу Сены, среди французского народа, который я так любил. 3. У меня всегда были причины быть довольным моей самой дорогой женой Марией Луизой. Я сохранил к ней до последнего мгновения самые нежные чувства. Я умоляю ее следить за моим сыном, чтобы уберечь его от ловушек, которые еще окружают его младенчество. 5. Я умираю преждевременно, убитый английской олигархией.52

Ему нужно было распорядиться примерно 6 миллионами франков — 5,3 миллиона плюс проценты — на депозите у Лаффита; он полагал, что у него осталось 2 миллиона франков у Эжена де Богарне. Он завещал значительные суммы Бертрану, Монтолону, Лас-Кейсу; своему главному камердинеру Маршану и секретарю Меневалю; различным генералам или их детям. Он завещал различные вещи значительному числу лиц, которые служили или помогали ему иным образом; никто не был забыт. Также «10 000 франков офицеру Кантильону, который подвергся суду по обвинению в попытке покушения на лорда Веллингтона, в чем он был признан невиновным. У Кантильона было столько же прав убить этого олигарха, сколько у последнего было прав отправить меня погибать на скале Святой Елены».53

Отдельно он оставил несколько «Советов моему сыну» (весна, 1821):

Мой сын не должен думать о том, чтобы отомстить за мою смерть, он должен извлечь из нее урок. Он должен всегда помнить о том, что я совершил. Он всегда должен оставаться, как и я, французом. Он должен стремиться править в мире. Если бы он попытался начать мои войны заново из простого желания подражать мне и без абсолютной необходимости, он был бы всего лишь обезьяной. Начать мою работу заново означало бы считать, что я ничего не добился. С другой стороны, завершить ее — значит доказать прочность ее фундамента, объяснить полный план начатого здания. Такая работа, как моя, не выполняется дважды в столетие. Я был вынужден сдерживать и усмирять Европу оружием; сегодня ее нужно убедить. Я спас Революцию, когда она умирала. Я очистил ее от преступлений и вознес ее к народу, сияющую славой. Я вдохновил Францию и Европу новыми идеями, которые никогда не будут забыты. Пусть же мой сын расцветёт всё, что я посеял! Пусть он и дальше развивает все элементы процветания, которые скрыты во французской земле!54

Последней подготовкой было избавление от души. Он долго не мог прийти к религиозной вере. Словно начитавшись Гиббона, он, похоже, считал все религии одинаково ложными для философа и одинаково полезными для государственного деятеля;55 Он стал магометанином, чтобы завоевать Египет, и католиком, чтобы удержать Францию. Гурго он выразил простой материализм: «Говорите что хотите, но все есть материя, более или менее организованная. На охоте я разрезал оленя и увидел, что его внутренности такие же, как у человека. Когда я вижу, что у свиньи такой же желудок, как у меня, и она переваривает пищу, как я, я говорю себе: «Если у меня есть душа, то и у него тоже». «56 «Когда мы умираем, мой дорогой Гурго, мы полностью мертвы».57 27 марта, за шесть недель до смерти, он сказал Бертрану: «Я очень рад, что у меня нет религии. Я нахожу в этом большое утешение, поскольку у меня нет ни воображаемого ужаса, ни страха перед будущим».58 Как, спрашивает он, мы можем примирить процветание нечестивых и несчастья святых с существованием справедливого Бога? «Посмотрите на Талейрана; он наверняка умрет в постели».59

По мере приближения к смерти он начал находить причины для веры. «Только безумец, — говорил он Гурго, — заявляет, что умрет без исповеди. Есть так много того, чего человек не знает, что он не может объяснить».60 В конце концов, считал он, религия — необходимая часть патриотизма:

Религия — часть нашей судьбы. Вместе с землей, законами и обычаями она составляет то священное целое, которое мы называем Отечеством и интересы которого мы никогда не должны покидать. Когда во время заключения Конкордата некоторые старые революционеры заговорили со мной о том, чтобы сделать Францию протестантской, я почувствовал такое же возмущение, как если бы они попросили меня отказаться от звания француза и объявить себя англичанином или немцем.61

Поэтому он решил смиренно подчиниться традиционным ритуалам смерти француза. Он нашел местного священника и договорился, чтобы каждое воскресенье в Лонгвуде служили мессу. Он с легкостью и комфортом вернулся к своей детской вере и забавлял друзей и самого себя предсказаниями своего приема на небесах: «Я иду встречать Клебера, Десэ, Ланна, Массена…. Нея. Они придут, чтобы встретиться со мной….. Мы будем говорить о том, что мы сделали. Мы будем говорить о нашей профессии с Фридрихом, Тюренном, Конде, Цезарем и Ганнибалом».62

К 26 апреля он был настолько слаб, что впервые беспрекословно повиновался врачам. В тот вечер он долго бушевал, предлагая подарить сыну 400 миллионов франков.63 Монтолон, который теперь оставался с ним ночью и днем, сообщил, что около 4 часов утра 26 апреля Наполеон сказал ему «с необычайным волнением»: «Я только что видел мою добрую Жозефину….. Она сидела там; как будто я видел ее только накануне вечером. Она не изменилась — все та же, все так же полностью предана мне. Она сказала мне, что мы будем видеться снова и никогда больше не расстанемся. Она обещала мне. Вы видели ее?»64

3 мая он принял таинства. В этот день к Арнотту и Антоммарчи добавились два врача, и все четверо согласились дать пациенту десять зерен каломели. «Необычайно огромная доза этого неподходящего лекарства вызвала страшное кишечное потрясение, потерю сознания и… все признаки кровоизлияния в желудочно-кишечном тракте».65

Он умер 5 мая 1821 года, пробормотав: «À la tête de l'armée — во главе армии».

6 мая Антоммарши провел вскрытие в присутствии шестнадцати человек, в том числе семи британских хирургов, Бертрана и Монтолона. Вскрытие сразу же выявило главную причину страданий Наполеона: раковые язвы в пилорусе — той части желудка, которая ведет в кишечник. Одна язва прогрызла в стенке желудка дыру в четверть дюйма, распространяя гниение. Антоммархи поставил диагноз «гепатит», но печень, хотя и была больше нормы, не обнаруживала никаких признаков болезни.66 Жировая ткань была обнаружена не только в коже и брюшине, но и в сердце, что могло быть причиной его ненормально медленного биения. Мочевой пузырь был маленьким и содержал несколько мелких камней; это, а также неправильно сформированная левая почка, вероятно, вызывали у императора потребность в частом мочеиспускании и могли объяснить некоторую непостоянность внимания к ходу сражений при Бородино и Ватерлоо. Никто из осмотревших не отметил признаков сифилиса, но гениталии были маленькими и явно атрофированными.67

9 мая многочисленная процессия, включая сэра Хадсона Лоу, сопроводила труп в могилу за Лонгвудом, в «Долине гераней»; Наполеон сам выбрал это место. На гроб положили мантию, которую он носил при Маренго, и шпагу, которая была гордой частью его официального костюма и эмблемой всей его жизни. Там он оставался в течение девятнадцати лет, пока Франция, вновь полюбив его, не вернула домой.

ГЛАВА XL. После 1815–40

I. СЕМЬЯ

Его мать пережила его на пятнадцать лет и умерла в возрасте восьмидесяти шести лет. Ее карьера была почти кратким изложением материнства в веках: неопределенная пара, множество детей, радости и горести, свершения и утраты, ужас и одиночество, удивление и надежда. Она видела все триумфы, богатства и несчастья своих детей, копила силы для того дня, когда они могут в ней нуждаться: «Кто знает, может быть, однажды мне придется обеспечивать всех этих королей?»1 Она жила воздержанно до самого конца, находясь под защитой и почетом Папы, над которым надругался ее сын. С точки зрения расы она была самой сильной и здравомыслящей из всех Бонапартов.

Джозеф, ее старший ребенок, любил книги и деньги, был счастливо женат на Джулии Клэри, любил и тяготился своим императорским братом, служил ему в меру своих ограниченных возможностей, нашел убежище в Америке после распада империи, вернулся в Европу, жил в сельском покое недалеко от Генуи и умер во Флоренции в 1844 году в возрасте семидесяти шести лет.

Люсьен, возвысившись при Директории и помогая брату свергнуть ее, выступил против диктатуры Наполеона, женился против императорской воли, отказался от борьбы за власть, стал папским принцем, отплыл в Америку, был захвачен английским кораблем, находился под наблюдением в Англии, оказался на стороне Наполеона в Сто дней, защищал его в палатах, бежал в Рим после Второго отречения и умер в Витербо в 1840 году.

Луи Бонапарт, отказавшись от голландского трона и расставшись с Гортензией, жил в Богемии, Австрии и Италии и умер за шесть лет до того, как его третий сын стал императором Наполеоном III.

Жером наслаждался королевскими богатствами в Вестфалии, потерпел неудачу как генерал в первый месяц русской кампании, вернулся на трон, потерял его в 1813 году, доблестно сражался при Ватерлоо и был почти последним французом, покинувшим поле поражения.2 После Второго отречения он скитался из страны в страну, вернулся во Францию в 1847 году, видел, как к власти пришел его племянник, стал президентом Сената при Наполеоне III и умер в 1860 году после семидесяти шести лет полноценной жизни в эпоху, когда каждый год был десятилетием в событиях.

Элиза Бонапарт Баччоки была старшей и самой способной из трех сестер Наполеона. Мы уже отмечали ее успехи в качестве правительницы Тосканы, культурной Аттики Италии. Когда стало очевидно, что ее брат не сможет противостоять объединенным союзникам, она удалилась в Неаполь и вместе со своей сестрой Каролиной помогла Мюрату сохранить трон.

Мюрат, возглавив кавалерию Наполеона под Лейпцигом, вернулся в Неаполь, заключил союз с Австрией (8 января 1814 года) и обязался использовать свою армию в коалиции против Наполеона в обмен на поддержку Австрией его власти в Неаполе. Союзники отказались санкционировать этот пакт. Когда Наполеон бежал с Эльбы, Мюрат, рискуя всем, обратился ко всей Италии с призывом присоединиться к нему в войне за независимость против всех иностранных властей (30 марта 1815 года). Его жена, Каролина, и ее сестра Элиза покинули его и нашли убежище в Вене. Мюрат был разбит австрийской армией при Толентино (2 мая) и бежал во Францию, а затем на Корсику; Фердинанд IV вернул себе неаполитанский трон. После битвы при Ватерлоо Мюрат, теперь уже человек без родины, с горсткой людей перешел с Корсики в Калабрию, был схвачен, отдан под трибунал и расстрелян (13 октября). Наполеон на острове Святой Елены с нежностью, но безжалостно описал его как «храбрейшего из людей перед лицом врага, несравненного на поле боя, но глупца в своих действиях во всем остальном».3

Самой интересной из родственниц Наполеона была его сестра Полина (1780–1825). Ей было суждено разбрасывать счастье и беды, ведь она была признана самой красивой женщиной своего времени. Мужчины, видевшие ее, никогда ее не забывали, а женщины, видевшие ее, никогда ее не прощали. Она не была приспособлена к моногамии, но, очевидно, была любящей женой своего первого мужа, генерала Леклерка, разделяя с ним опасности и желтую лихорадку в Сен-Домингю. Когда он умер (1802), она вернулась в Париж; после приличного периода траура она отрастила новую богатую шевелюру и ежедневно купалась в пяти галлонах свежего молока,4 Открыла салон и очаровывала мужей своей красотой, а некоторых — своей щедростью. Наполеон, который сам был целомудренно тронут ее фидийскими формами, поспешил выдать ее замуж за богатого и красивого принца Камилло Боргезе (1803).

Во Флоренции (1805) Канова попросил ее позировать для статуи Дианы-охотницы; она была склонна согласиться, но когда услышала, что Диана попросила Юпитера наделить ее вечной девственностью, то посмеялась над этой идеей. Однако ее уговорили позировать для почти обнаженной фигуры Венеры Виктрикс, которая сделала Галерею Боргезе одним из самых посещаемых мест в Риме. Сам Боргезе, осознав свою неполноценность, отправился на военную службу в качестве офицера при Наполеоне. Полина развлекалась скандально, что нанесло определенный ущерб ее здоровью, но нет никаких четких доказательств того, что она заразилась сифилисом.5

Эта скандальная богиня была также образцом доброты, за исключением Жозефины, против которой все Бонапарты, кроме Наполеона, вели неослабевающую войну. Она много дарила, завоевала множество прочных дружеских связей, даже среди своих отвергнутых любовников, и была верна Наполеону больше, чем любой другой Бонапарт, за исключением ее матери. Она из кожи вон лезла, чтобы встретить и утешить своего несчастного брата во время его путешествия во Фрежюс в 1814 году, а вскоре последовала за ним на Эльбу. Там она стала для него хозяйкой и оживила его жизнь и жизнь острова своими вечеринками, спектаклями и радостью жизни. Когда он уходил на последнюю авантюру, она подарила ему свое лучшее ожерелье. Маршанду удалось переправить его на остров Святой Елены. Она собиралась отправиться туда, когда получила известие о смерти Наполеона. Она пережила его всего на четыре года, скончавшись от рака.6 (5 июня 1825 года) в возрасте сорока четырех лет. Муж простил ей грехи, воссоединился с ней в последний год ее жизни и закрыл ей глаза, когда она умерла.

Жозефина умерла (29 мая 1814 года) от простуды во время приема у царя Александра в Мальмезоне.7 Ее дочь, Гортензия де Богарне (1783–1837), после разрыва с Луи Бонапартом находилась под защитой императора, а затем и царя. Она не дожила до того момента, когда ее сын стал Наполеоном III. Брат Гортензии, Эжен, оставался верен своему приемному отцу до первого отречения; через пять дней после этого он удалился с женой в Мюнхен и был с радостью принят своим тестем, королем Баварии. Когда он умер там (21 февраля 1824 года), в возрасте всего сорока трех лет, все фракции объединились, чтобы почтить его.

Марию Луизу, увезенную из Франции против ее воли, приняли в Вене как безупречную принцессу, спасенную с жертвенного алтаря. Ей позволили оставить Меневаля в качестве преданного кавалера, и он сделал все возможное, чтобы противостоять влияниям, которые ежедневно пытались оторвать ее от верности Наполеону. Меневаль рассказывает, что за пять недель пребывания в Вене она получила несколько писем от мужа, не нашла возможности отправить ответ, но втайне надеялась присоединиться к нему на Эльбе.8 Ее отец, опасаясь за ее здоровье в Вене, готовящейся к триумфальному конгрессу союзников, отправил ее на воды в Эксль-Бен; 1 июля 1814 года он назначил графа Адама фон Нейпперга ее личным помощником. Хотя ему было тридцать девять, а ей всего двадцать два, пропинация взяла свое, и она приняла его как любовника, когда, казалось, все шансы на воссоединение с Наполеоном исчезли. В 1815 году Венский конгресс пожаловал ей герцогства Парма, Пьяченца и Гвасталла. Нейпперг сопровождал ее и участвовал в управлении страной. В 1817 году она родила ему дочь. Наполеон узнал об этом на острове Святой Елены, но никогда не снимал ее фотографию со стены своей комнаты в Лонгвуде и, как мы уже видели, с нежностью отзывался о ней в своем завещании. После смерти Наполеона она вышла замуж за Нейпперга и прожила с ним в очевидно верном союзе до его смерти (1829). В 1834 году она снова вышла замуж, а в 1847 году умерла. С учетом всех обстоятельств она была хорошей женщиной, не заслуживающей тех камней, которые бросают на ее память.

Ее сын от Наполеона, прозванный «королем Рима» (традиционный титул наследника императора Священной Римской империи) и «L'Aiglon» (молодой орел), был разлучен с матерью при отъезде из Парижа, переименован в герцога Рейхштадтского и содержался при венском дворе под постоянной опекой в габсбургских традициях. Он оставался верен памяти отца, мечтал когда-нибудь создать собственное королевство, страдал от постоянных болезней и умер от туберкулеза легких во дворце Шёнбрунн в Вене 22 июля 1832 года в возрасте двадцати одного года.

II. HOMECOMING

Даже когда этот милый образ исчезал из памяти французов, образ самого Наполеона обретал новую живую форму в воспоминаниях и воображении. По мере того как время закрывало старые раны и заполняло места в семьях, на полях и в магазинах тех миллионов людей, которые ушли на войну и не вернулись, картина эпохи Наполеона становилась все ярче и героичнее, чем все прецеденты светской истории.

Прежде всего, старые солдаты вспоминали свои подвиги и забывали свои «стоны»; они приукрашивали победы Наполеона и редко винили его в поражениях; они любили его так, как, наверное, не любили ни одного другого полководца. Стареющий гренадер стал оракулом в своей деревне, его имя запечатлели в тысяче стихов, сказок и песен. Пьер де Беранже (1780–1857) в «Старом штандарте» и сотне других рассказов идеализировал Наполеона и его походы, сатириковал властолюбивых дворян и жаждущих земли епископов с такой остротой и остротой, что был заключен в тюрьму правительством Бурбонов (1821, 1828). Виктор Гюго написал «Оду колонне», прославляя Вандомский столп с его историческими рельефами и коронованной фигурой императора, который был снесен (1815), а затем восстановлен (1833). Бальзак в романе «Врач лагеря» (1833) ярко изобразил гордого ветерана, обличающего Бурбонов за сообщение о том, что Наполеон мертв; напротив, он утверждал, что Наполеон жив и является «Божьим ребенком, ставшим отцом солдата».9 Стендаль не только осыпал свои романы похвалами Наполеону, но и опубликовал в 1837 году «Вие Наполеона», в предисловии к которой объявил: «Любовь к Наполеону — единственная страсть, которая осталась во мне»; он назвал Наполеона «величайшим человеком, которого мир видел со времен Цезаря».10

Наполеон, вероятно, согласился бы с этой оценкой, но с некоторой неуверенностью в отношении Цезаря. Он никогда не терял надежды, что Франция вернется к нему. Он утешал себя надеждой на то, что галльское негодование по поводу его заключения восстановит французскую преданность ему. «Когда меня не станет, — говорил он О'Меаре, — будет реакция в мою пользу….. Именно моя мученическая смерть вернет корону Франции моей династии…. Через двадцать лет, когда я буду мертв и похоронен, вы увидите новую революцию во Франции».11 Оба эти предсказания исполнились.

Чтобы оживить свой образ, он надиктовал мемуары, и они хорошо послужили своей цели. Его рассказ о битве при Ватерлоо, переданный Гурго, был тайно вывезен с острова Святой Елены и опубликован в Париже в 1820 году; Лас Кейс рассказывает, что он произвел сенсацию.12 В 1821–22 годах во Франции были изданы еще шесть томов надиктованной им автобиографии. История самого императора быстро распространилась и сыграла важную роль в создании «легенды», которая сделала его, мертвого, живой силой во Франции.

Его спутники стали его апостолами. О'Меара храбро защищал его (1822) в стране его самых стойких врагов. Лас Касес сделал его безупречным в четырех томах (1823), которые стали библией нового вдохновляющего вероучения. Обширный отчет графа де Монтолона появился только в 1847 году, а Гурго и Бертран — только после их смерти; но тем временем их живые свидетельства питали веру. Монтолон привез также «Предсмертные наставления императора своему сыну», в которых рекомендовались добродетели, способные улучшить императорское прошлое: осторожность, умеренность, конституционное правление, свобода прессы и, в отношении всего мира, политика мира. Теперь появился и любимый совет: «Пусть мой сын часто читает и размышляет над историей; это единственная истинная философия».13

Даже по свидетельству его благочестивых спутников, у великого императора, среди раздражений заключения и болезней, появились недостатки, естественные для старости; но эти слабости теперь были забыты в перспективе его военных триумфов, его административного наследия и пронзительной остроты его ума. Он фактически отрекся от большей части Революции, заменив свободу абсолютизмом, равенство — аристократией, братство — дисциплиной; но в своем обновленном образе он снова был сыном Революции, и якобинцы, некогда его преданные и гонимые враги, теперь собрались вокруг его памяти. Но пока Наполеон очищал свой послужной список наказаниями, сменившее его правление Бурбонов отреклось от своего первоначального признания; Людовик XVIII, сам разумный человек, тронутый Просвещением, позволил, чтобы при его дворе доминировали роялисты, которые ничего не прощали и хотели получить все, включая свои старые поместья и власть, а также правительство, не ограниченное представительными учреждениями. Сопротивление было встречено «белым террором» со шпионами, охотой и поспешными казнями. Старые солдаты не могли забыть преследование и расстрел Нея. На фоне всего этого армия по-прежнему хранила память о Пти Капорале, который беседовал с новобранцами у костра, продвигал их по службе без сословных предрассудков и бюрократических проволочек и сделал Великую Армию ужасом королей и гордостью Франции. Крестьяне помнили, что Наполеон защитил их от требований дворянства и духовенства; пролетариат процветал под его властью; средние слои выросли в богатстве и социальном признании. Миллионы французов чувствовали, что при всем своем самодержавии Наполеон сохранил основные принципы Революции: конец феодализма с его обременительными повинностями и податями; открытие возможностей для продвижения по службе для представителей любого класса; равенство всех перед законом; отправление правосудия в соответствии с четким, письменным и единым для всей страны законом.

Так, через двадцать лет после смерти Наполеон возродился и снова стал доминировать в умах и воображении людей. «Мир принадлежит Наполеону», — писал Шатобриан; «…живой, он не смог завоевать мир; мертвый, он им владеет».14 Скромной революции 1830 года помогли новые бонапартистские настроения. Прямая линия Бурбонов прекратилась с отречением Карла X; новый король, Луи Филипп, представитель орлеанистской ветви Бурбонов, был сыном Луи-Филиппа-Жозефа, герцога Орлеанского, который называл себя Филиппом-Эгалитом и голосовал за казнь Людовика XVI. Новый король на некоторое время заручился поддержкой бонапартистов; он принял трехцветные эмблемы императорского режима и приказал восстановить фигуру Наполеона на вершине Вандомской колонны.

Тем временем завещание покойного было опубликовано, и его второй пункт казался последним императорским приказом: «Я желаю, чтобы мой прах покоился на берегу Сены, в окружении французского народа, который я так любил». По всей Франции, то затихая, то становясь все громче и громче, прозвучал призыв нации: «Верните его домой!» Пусть Франция даст своему герою похороны, которых заслуживает такой человек: пусть Триумф Пепла (так его стали называть) искупит позор этого мрачного заточения! Клич дошел до правительства; министр иностранных дел Луи-Адольф Тьерс (1797–1877) — тот, кто напишет величайшую из всех историй Наполеона,*и избранный (в 1871 году) первым президентом Третьей республики, — очевидно, именно он предложил своим помощникам, а затем, вместе с ними, и королю: Давайте попросим согласия Великобритании на вывоз останков Наполеона в Париж. Луи Филипп согласился; причастность к такому шагу должна была завоевать сердца французского народа. Кабинет министров обратился к главам британского правительства. Лорд Пальмерстон ответил сразу и красиво: «Правительство Ее Британского Величества надеется, что быстрота его ответа может быть расценена во Франции как доказательство ее желания изгладить последние следы той национальной вражды, которая при жизни императора вооружала Англию и Францию друг против друга».15

Король поручил своему сыну Франсуа, принцу де Жуанвилю, отправиться на остров Святой Елены и привезти оттуда останки Наполеона. 7 июля 1840 года принц отплыл из Тулона на корабле Belle Poule в сопровождении генералов Бертрана и Гурго, графа де Лас-Касеса и самого близкого слуги Наполеона Маршана, которые вместе должны были решить вопрос о подлинности трупа. Они достигли острова Святой Елены 8 октября; после многочисленных формальностей они увидели эксгумацию тела, опознали его и 30 ноября прибыли с ним в Шербур.

Начались самые долгие похороны в истории. Гроб перенесли на пароход «Нормандия», который доставил его в Валь-де-ла-Хайе, на Сене ниже Руана; там его пересадили на речную баржу, на которой был импровизирован небольшой храм; под этим храмом, охраняемым, по одному на каждом углу, Бертраном, Гурго, Лас-Кейсом и Маршаном, гроб не спеша понесли вверх по Сене, останавливаясь в крупных городах для торжеств на берегу.16 В Курбевуа, в четырех милях к северу от Парижа, его перенесли в украшенную похоронную карету, которая в сопровождении солдат, моряков и различных высокопоставленных лиц проследовала через Нейи, под Триумфальной аркой и по Елисейским полям, по обе стороны которых выстроились аплодирующие и ликующие толпы.17 Поздно вечером в тот холодный день, 15 декабря 1840 года, труп наконец достиг места назначения — великолепной купольной церкви отеля Инвалидов. Приделы и неф были заполнены тысячами молчаливых зрителей, пока двадцать четыре моряка несли тяжелый гроб к алтарю, где принц де Жуанвиль обратился к своему отцу-королю: «Сир, я представляю вам тело императора Франции»; на что Луи Филипп ответил: «Я принимаю его во имя Франции». Бертран положил на гроб шпагу Наполеона, Гурго добавил шляпу императора, была отслужена заупокойная месса на музыку Моцарта, и император наконец-то оказался там, где он хотел, чтобы его останки находились в сердце Парижа, на берегу Сены.

III. ПЕРСПЕКТИВА

Выздоровев от него, мы, авторы и читатели, тоже исполняем его предсказание — мир встретит его смерть выдохом облегчения. Он был изнуряющей силой, феноменом сдерживаемой и взрывной энергии, растущим, горящим и угасающим пламенем, которое поглощало тех, кто близко к нему прикасался. Мы не нашли в истории другой души, которая горела бы так интенсивно и так долго. Эта воля, поначалу такая нерешительная, боязливая и угрюмая, обнаружила свое оружие и ресурсы в пронзительном уме и взгляде; она стала уверенной, необдуманной, властной, буйной в захвате и силе; пока боги, не видя в нем меры, не связали меньшие воли в союз, чтобы преследовать его, загнать в угол, схватить и приковать к скале, пока его огонь не погаснет. Это была одна из величайших драм истории, которая еще ждет своего Эсхила.

Но еще при жизни Гегеля в нем, не ослепленном границами, видели мировую силу — принуждение событий и обстоятельств, говорящих через человека, превращающих фрагменты в единство, а хаос — в действенную значимость. Здесь — сначала во Франции, затем в Центральной Европе — проявился Zeitgeist, или Дух времени: необходимость и веление порядка, положившего конец разрушительному избытку индивидуалистической свободы и фрагментарному правлению. В этом смысле Наполеон был прогрессивной силой, устанавливая политическую стабильность, восстанавливая мораль, дисциплинируя характер, модернизируя, уточняя, кодифицируя законы, защищая жизнь и собственность, прекращая или смягчая феодализм, успокаивая крестьян, помогая промышленности, поддерживая надежную валюту, очищая и улучшая администрацию и судебную систему, поощряя науки и искусство (но препятствуя литературе и сковывая печать), строя школы, благоустраивая города, исправляя некоторые из разрушений, причиненных войной. Благодаря его усилиям за пятнадцать лет его правления Европа продвинулась на полвека вперед.

Он не был самой мощной и прочной силой своего времени. Сильнее была Промышленная революция, которая сделала Великобританию достаточно богатой железом и золотом, чтобы осуществить и профинансировать падение Наполеона, затем сделала Европу достаточно энергичной, чтобы овладеть земным шаром, затем сделала Америку достаточно изобретательной, чтобы спасти и пополнить Европу, затем… Лишь менее сильной, чем промышленная революция, но гораздо более сильной и продолжительной, чем «сын революции», была революция, начавшаяся во Франции в 1789 году и затем распространившая свои последствия по всей Европе в виде замены феодальных уз и повинностей правами личности, а также всемирного действия соперничающих голодов, которые нашли свое наиболее яркое выражение во Французской революции: жажда свободы — передвижения, роста, предпринимательства, вероисповедания, мысли, слова и печати; и жажда равенства — доступа к возможностям, образованию, здравоохранению и правосудию. Эти враждебные стремления поочередно доминировали в истории современного человека: жажда свободы в ущерб равенству была постоянной темой XIX века в Европе и Америке; жажда равенства ценой свободы стала доминирующим аспектом европейской и американской истории в XX веке. Французская революция и Американская революция в интерпретации Джефферсона довели свободу до крайности, раскрепостив индивидуализм до разрушительного беспорядка, а высшие способности — до повторяющихся кризисов концентрированного богатства. Наполеон обеспечил дисциплину, которая сдержала политический, экономический и моральный беспорядок в послереволюционной Франции; ни одна дисциплина не сдержала подобный беспорядок в наше время.

Когда Наполеон после Тильзитского мира (1807) довел порядок до крайности, подчинив государственную мудрость воле к власти, он уже не представлял дух времени. Он подражал и присоединялся к абсолютным континентальным монархиям, с которыми боролся; он завидовал и обхаживал аристократию, которая презирала его и замышляла его уничтожить; он стал реакционной силой, когда Франция снова жаждала свободы и призывала к демократии.

Это еще один юмор истории: если при жизни Наполеон олицетворял потребность своей страны в порядке после буйства свободы, то после смерти и благодаря силе переделанной легенды он снова стал сыном революции, врагом абсолютизма и аристократии, символом бунта, управляемым рупором повторяющихся криков о свободе. В 1799 году возможности и характер сделали его диктатором, едва ли не большим, чем история; после 1815 года и его заключения в тюрьму, а еще больше после 1821 года и его смерти общественное воображение на полвека превратило его в самого убедительного апостола свободы. Немногие великие люди после смерти остаются теми, кем они были при жизни.

Был ли он поджигателем войны? Был ли он ответственен за те войны, которые шли одна за другой и накапливались, за миллионы молодых людей, ушедших из жизни под наркозом сражений, и за миллионы покинутых женщин, к которым они так и не вернулись? Выслушайте его. Он признался, что ему нравилось быть генералом, потому что он был обучен военному искусству и хорошо его практиковал; но как часто он мечтал освободиться от войны, чтобы заняться другим своим искусством — управлением, превращением хаоса жизни в продуктивный порядок путем создания прочной структуры закона и морали! Сколько раз он предлагал заключить мир, а его оскорбляли и отвергали! Итальянцы приветствовали его как освободителя, как в 1796, так и в 1800 году; австрийцы подчинились им, когда он был в Египте; австрийцы напали на него, когда он был занят на Ла-Манше, а Пруссия и Россия присоединились к этому нападению, не причинив им вреда. Австрия снова напала на него, пока он сражался в Испании; Россия нарушила свое обещание поддержать его в такой ситуации; Россия в Тильзите обязалась соблюдать континентальную блокаду против британских товаров, что было единственным способом, с помощью которого Франция могла ответить на британскую блокаду французских портов и захват британцами французских судов и колоний. Британское золото финансировало коалицию за коалицией против него, даже когда другие его враги склонялись к миру; британское правительство обращалось с ним как с преступником, несмотря на его добровольную капитуляцию, в то время как сам он всегда гуманно и вежливо обращался с вражескими офицерами, захваченными в бою. Враги решили уничтожить его за то, что он завоевал королевство собственными заслугами и трудами, а не благодаря случайному рождению.

Так действовала защита Наполеона. Английские историки, обычно справедливые, немецкие историки, обычно точные, и многие французские историки, обычно патриотичные (Мишле, Ланфрей, Тэн, Лефевр), объединились в осуждении корсиканца. Он был узурпатором, который воспользовался казнью Людовика XVI и крахом коррумпированной Директории, чтобы захватить трон, принадлежавший Людовику XVIII; такие узурпации нельзя было терпеть, поскольку они нарушали политическую стабильность, дорогую для всех народов Европы. Его приглашения на мирные конференции не воспринимались всерьез, поскольку за ними скрывались невыносимые требования, такие как признание французского контроля над Швейцарией и Италией, а позже и над немецкой Рейнской областью. Его военное мастерство побуждало его к войне, так что он был постоянной угрозой не только для сохраняющего мир баланса сил, но и для всей политической структуры европейской жизни. Огромные репарации, которые он требовал после своих побед, оставляли правительства побежденных стран неспособными финансировать дальнейшее сопротивление его фантастической мечте об объединении всей Европы под французским суверенитетом и наполеоновским правлением; они вполне оправданно принимали британские субсидии. Захват французских колоний как средство приведения Франции в чувство вполне соответствовал практике правительств в войнах XVIII века. Могли ли католические правительства, такие как австрийское, согласиться жить под властью явного атеиста, который безжалостно преследовал Папу, посвятившего его, и у которого не было никакого оружия, кроме его благочестия? После первого отречения Наполеон был щедро встречен союзниками; он нарушил свое соглашение, покинув Эльбу и вынудив Европу потратить миллионные доходы и тысячи жизней на его покорение и пленение; Англия и ее союзники были вправе изолировать его, не допуская вероятности того, что он снова нарушит мир в Европе.

Истина редко бывает простой; часто у нее есть правая и левая рука, и она передвигается на двух ногах. Была ли когда-нибудь, со времен Ашоки, крупная война, в которой одна нация признала бы высшую справедливость дела противника? Это часть натуры обывателя — делать своего Бога участником преступлений в войнах своей страны. Никакое супергосударство не решит эту проблему, ведь некоторые из наших величайших войн были гражданскими. Лучшее, на что мы можем надеяться, — это убедить все больше мужчин и женщин требовать от своих правительств передавать все больше споров на рассмотрение международного суда или лиги наций; но мы не должны ожидать, что какая-либо нация подчинится арбитражу в том, что она считает вопросом жизни и смерти. Самосохранение остается основным законом жизни.

В этих пределах философ может заниматься своим ремеслом, которое заключается в том, чтобы понимать и прощать. Мы можем понять императора Франциска II, лишенного Наполеоном половины своего государства, изгнанного из своей прекрасной столицы, вернувшегося в нее по-прежнему любимым своим народом, но униженным и разоренным. Мы можем понять доброго католика, потрясенного суровым обращением мягкого Папы, который позже попросит союзников смягчить условия заключения своего гонителя. Мы можем понять нежелание царя Александра принести торговлю своей страны в жертву наполеоновской континентальной блокаде. Мы можем понять решимость Англии отстоять тот баланс сил, от которого зависела ее безопасность от внешнего господства. И мы можем понять защиту Францией человека, спасшего ее правительство и нравы от самоубийственного хаоса, расширившего ее границы блестящими победами и принесшего ей небывалую славу.

Нет, этот очаровательный человек не был просто людоедом, творящим убийства и разрушения. Его вела воля к власти, бесконтрольная безграничность его мечты; он был самодержцем, уверенным, что лучше своих граждан знает, что хорошо для Франции и Европы. Но он также был по-своему великодушным человеком, быстро прощающим, втайне нежным, долгие годы колебавшимся, прежде чем развестись с хрупкой Жозефиной. И мы можем сказать за него, что он страдал и искупал вину — в своих болезнях и своих врачах, в своем отступлении из России, в своей живой смерти на острове Святой Елены.

Он остается выдающейся фигурой своего времени, в нем есть что-то благородное, что сохранилось, несмотря на его эгоизм во власти и периодическое падение с вершины величия в поражении. Он считал, что мы не увидим таких, как он, еще пятьсот лет. Мы надеемся, что это не так; и все же это хорошо и достаточно, чтобы раз в тысячелетие созерцать и страдать от силы и ограниченности человеческого разума.

Библиографический справочник к изданиям, упомянутым в Примечаниях

АКТОН, ДЖОН ЭМЕРИХ, ЛОРД, Французская революция. Лондон, 1910.

АДАМСОН, РОБЕРТ, Фихте. Фрипорт, штат Нью-Йорк, 1969.

ALTAMIRA, RAFAEL, A History of Spain. Princeton, N.J., 1955.

— История испанской цивилизации. Лондон, 1930.

АРНОЛЬД, МАТТЬЮ, Очерки критики, первая и вторая серии. Нью-Йорк: A. L. Burt, n.d.

AULARD, ALPHONSE, The French Revolution, 4v. Нью-Йорк, 1910.

— Христианство и Французская революция. Бостон, 1927.

Остин, Джейн, Полное собрание романов. Современная библиотека.

— Гордость и предубеждение и Чувство и чувствительность. Современная библиотека.

БАЛЬКАРРЕС, ЛОРД Эволюция итальянской скульптуры. Лондон, 1909.

БАРНЕС, ГАРРИ ЭЛМЕР, Экономическая история западного мира. Нью-Йорк, 1942.

Бэйтсон, Ф. У., Вордсворт: A Re-interpretation. London, 1954.

BEARD, CHARLES, Introduction to the English Historians. Нью-Йорк, 1927.

БЕККЕР, КАРЛ, Небесный город философов восемнадцатого века. Нью-Хейвен, Коннектикут, 1951.

БЕТХОВЕН, ЛУДВИГ ВАН, Письма, перевод и редакция Эмили Андерсон, 3v. Нью-Йорк, 1961.

Белл, Э. Т., Люди математики. Нью-Йорк, 1937.

BELLOC, HILAIRE, Danton. Нью-Йорк, 1899.

БЕНН, АЛЬФРЕД У., История английского рационализма в девятнадцатом веке, 2V. London, 1906.

БЕНТХЭМ, ДЖЕРЕМИ, Фрагмент о правительстве. Oxford University Press, 1948.

_____, Введение в принципы морали и законодательства. Нью-Йорк, 1948.

Бернал, Дж. Д., Наука в истории. Лондон, 1957.

БЕРРИ, АРТУР, Краткая история астрономии. Нью-Йорк, 1909.

БЕРТО, ЖЮЛЬ, Наполеон в его собственных словах. Чикаго, 1916.

БЕРТРАНД, КОМТЕ ГЕНРИ Г., Наполеон на острове Святой Елены. Нью-Йорк, 1952.

Блейк, Уильям, Стихи и пророчества. Everyman's Library. -Selected Poems. Лондон, 1947.

Боас, Джордж, Французские философы романтического периода. Нью-Йорк, 1964.

Борроу, Джордж, Библия в Испании. Лондон, 1908.

Бургуньон, Жан, Наполеон Бонапарт, 2v. Париж: Éditions Nationales, 1936.

Буррьенн, Луи-Антуан Фовеле де, Мемуары Наполеона Бонапарта, 4v. Нью-Йорк, 1890.

Боуэн, Мэрджори, Патриотическая леди: Эмма, леди Гамильтон. Нью-Йорк, 1936.

БРАНДЕС, ГЕОРГ, Основные течения в литературе XIX века, 6v. Нью-Йорк, 1915.

— Wolfgang Goethe, tr. Allen Porterfield, 2v. Нью-Йорк, 1924.

БРИД, ЛЕВИС, Мнения и размышления Наполеона. Бостон, 1926.

БРЕТТ, Г. С., История психологии. Лондон, 1953.

БРИНТОН, КРЭЙН, Якобинцы. Нью-Йорк, 1930.

БРИОН, МАРСЕЛЬ, Повседневная жизнь в Вене Моцарта и Шуберта. Нью-Йорк, 1962.

БРОКВЕЙ, У., и Х. ВАЙНСТОК, Люди музыки. Нью-Йорк, 1939.

_____, и Б. Уайнер, Вторая сокровищница великих писем мира. Нью-Йорк, 1941.

Брукнер, А., Литературная история России. Лондон, 1908.

БУРКЕ, ТОМАС, Английская ночная жизнь. Нью-Йорк, 1941.

BYRON, GEORGE GORDON, LORD, Works, I-vol. ed. New York: George Leavitt, n.d.

Кейрд, Эдуард, Гегель. Эдинбург, 1911.

Кембриджская история Польши, 2v. Кембридж, Англия, 1950.

Кембриджская современная история (CMH), тома. VIII и IX. Кембридж, 1918.

КАМЕРОН, КЕННЕТ, Н., Молодой Шелли. Нью-Йорк, 1950.

Кампан, Жанна-Луиза, Мемуары о частной жизни Марии-Антуанетты, 2V. Бостон, 1917.

CANOVA, ANTONIO, Сочинения, с биографическим мемуаром графа Чиконьяры, 2v. Бостон, 1876.

CANTON, GUSTAVE, Napoléon antimilitariste. Париж, 1902.

CARLYLE, THOMAS, Critical and Miscellaneous Essays, 2v. Нью-Йорк, 1901.

_____, Французская революция, 2v. Нью-Йорк, 1901.

CASTIGLIONE, ARTURO, A History of Medicine. Нью-Йорк, 1941.

КОЛЕНКУРТ, МАРКИЗ АРМАН ДЕ, С Наполеоном в России. Нью-Йорк, 1935.

ШАТОБРИАН, ФРАНСУА-РЕНЕ ДЕ, Атала и Рене. Оксфорд Юниверсити Пресс, 1926.

_____, Гений христианства. Балтимор: John Murphy, n.d.

_____, Mémoires d'outre-tombe. Париж, н.д.

— Мемуары, отобранные и отредактированные Робертом Балдиком. Нью-Йорк, 1961.

КЛАРК, БАРРЕТТ Х., Великие краткие биографии мира. Нью-Йорк, 1928.

Коул, Г. Д. Х., Роберт Оуэн. Бостон, 1925.

COLERIDGE, SAMUEL TAYLOR, Selected Poetry and Prose. Нью-Йорк: Random House, n.d.

_____, Biographia Literaria. Everyman's Library.

COLMER, JOHN, Coleridge Critic of Society. Oxford University Press, 1959.

КОНСТАНТ, БЕНДЖАМИН, Адольф. Нью-Йорк, 1959.

_____, Journal intime. Монако, н.д.

_____, «Красная тетрадь», в книге «Адольф».

CONSTANT, VÉRY, Mémoirs of the Private Life of Napoleon, 4v. Нью-Йорк, 1907.

КОРТИ, ЭГОН КЕЗАР, Восхождение дома Ротшильдов. Нью-Йорк, 1928.

КРОНИН, ВИНСЕНТ, Наполеон Бонапарт. Нью-Йорк, 1972.

ДЕЛЬДЕРФИЛД, Р. Ф., Отступление из Москвы. Нью-Йорк, 1967.

ДИКЕЙ, А. В., Право и общественное мнение в Англии в XIX веке. Лондон, 1926.

DOWDEN, EDWARD, Life of Shelley, 2V. Лондон, 1887.

ДУБНОВ, С. М., История евреев в России и Польше, 3 в. Филадельфия, 1916.

ЭККЕРМАНН, ИОГАНН ПЕТЕР, Беседы с Гете. Лондон, 1882.

Эмерсон, Ралф Уолдо, Представительные мужчины. Филадельфия: McKay, n.d.

Encyclopaedia Britannica (EB), 24v. Чикаго, 1970.

Энциклопедия Британника, 24v. Нью-Йорк, 1929.

Философская энциклопедия, 8v. Нью-Йорк, 1967.

FAGUET, ÉMILE, Dix-neuvième Siècle: Études littéraires. Paris: Boivin, n.d.

_____, Dix-septième Siècle: Études et portraits littéraires. Paris: Boivin, n.d.

ФАЙН, БАРОН АГАТОН, Мемуары о вторжении союзных армий во Францию (1814). Лондон, 1834.

ФАЙЯ, БЕРНАРД, Людовик XVI. Чикаго, 1967.

Фиала, ВЛАДИМИР, Русская живопись восемнадцатого и девятнадцатого веков. Артиа, н.д.

ФИХТЕ, ИОГАНН ГОТТЛИБ, Обращения к немецкой нации. Нью-Йорк, 1968.

— Наука о знании. Нью-Йорк, 1970.

_____, Призвание человека. Чикаго, 1925.

ФИНДЛЭЙ, Дж. Н., Гегель: A Re-examination. New York, 1962.

ФИНКЕЛЬШТЕЙН, ЛУИС, ред: Their History, Culture and Religion, 2v. Нью-Йорк, 1949.

ФИШЕР, Х. А. Л., Исследования наполеоновского государственного устройства: Германия. Oxford University Press, 1903.

ФЛОРИНСКИЙ, МИХАИЛ Т., Россия: A History and an Interpretation, 2v. Нью-Йорк, 1955.

Фуше, Жозеф, Мемуары, 2v. Лондон, 1825.

ФУРНЬЕ, АВГУСТ, Наполеон Первый. Нью-Йорк, 1926.

FRANCKE, KUNO, A History of German Literature as Determined by Social Forces. Нью-Йорк, 1901.

ФРУМАН, НОРМАН, Кольридж, поврежденный архангел. Нью-Йорк, 1971.

Гарднер, МАРТИН, изд. «Аннотированный Древний Маринер». Нью-Йорк, 1965.

ГАРРИСОН, Ф., История медицины. Филадельфия, 1929.

ГЕЙЛ, ПИТЕР, Наполеон: За и против. Балтимор: Penguin, 1965.

Гиббон, Эдуард, История упадка и падения Римской империи, изд. Дин Милман. Нью-Йорк: Ноттингемское общество, н.д.

Гилберт, О. П., Принц де Линь. Нью-Йорк: McDevitt Wilson, n.d.

GODWIN, WILLIAM, Enquiry Concerning Political Justice, 2v. Лондон, 1842.

Гош, Г. П., Германия и Французская революция. Нью-Йорк, 1966.

— История и историки в девятнадцатом веке, 2-е изд. London, 1952.

Гудрич, Фрэнк Б., Суд Наполеона. Нью-Йорк, 1857.

ГОТШАЛК, ЛУИС Р., Жан-Поль Марат. Нью-Йорк, 1937.

GOURGAUD, GASPARD, Журнал, 3v. Париж, н.д.

ГРАЭЦ, ХЕЙНРИХ, История евреев, 8v. Нью-Йорк, 1919.

ГРАМОНТ, САНЧЕ ДЕ, Эпитафия для королей. Нью-Йорк, 1968.

ГРИН, Дж. Р., Краткая история английского народа, 3v. Лондон, 1898.

ГРИНЛАВ, Р. У., Экономические истоки Французской революции. Бостон, 1958.

GROUT, DONALD JAY, A Short History of Opera. Нью-Йорк, 1954.

Grove's Dictionary of Music and Musicians, 5v. New York, 1927 ff.

GUÉRARD, A. L., French Civilization in the Nineteenth Century. Лондон, 1914.

ГУИЧЧИОЛИ, КНЯГИНЯ, Мои воспоминания о лорде Байроне. Филадельфия, 1869.

Гиллемин, Анри, «Наполеон и его любовь». Париж, 1969.

Халеви, Эли, История английского народа в 1815 году. Нью-Йорк, 1924.

HANCOCK, A. E., The French Revolution and the English Poets. Порт-Вашингтон, штат Нью-Йорк, 1967.

ХАУЗЕР, АРНОЛЬД, Социальная история искусства, 2v. Нью-Йорк, 1952.

ХАВКИНС, СЭР ДЖОН, Жизнь Сэмюэла Джонсона. Нью-Йорк, 1961.

ХАЗЛИТТ, УИЛЬЯМ, Лекции об английских поэтах и духе времени. Everyman's Library.

ГЕГЕЛЬ, ГЕОРГ ВИЛЬГЕЛЬМ, Философия Георга Вильгельма Гегеля, изд. Карл Дж. Фридрих. Modern Library, 1954.

_____, Философия истории. Нью-Йорк, 1900.

_____, Философия права, Великие книги, том 40.

Хейлбронер, Роберт Л., Мирские философы. New York, 1953.

Хельветиус, Клод-Адриан, «De l'Esprit, или Очерки об уме». Лондон, 1807.

Герольд, Дж. Кристофер, Бонапарт в Египте. Нью-Йорк, 1962.

_____, ред., Ум Наполеона. Нью-Йорк, 1965.

_____, Госпожа века: A Life of Madame de Staël. Indianapolis, 1958.

HIRSCH, E. D., JR., Wordsworth and Schelling. New Haven, Conn., 1960.

ХИРШ, ДИАНА, Мир Тернера. Нью-Йорк, 1969.

HOBSBAWN, E. J., The Pelican Economic History of Britain. Балтимор, 1969.

ХОФФДИНГ, ХАРАЛЬД, История современной философии, 2v. Нью-Йорк, 1955.

Хорн, Ф. У., История литературы скандинавского севера. Чикаго, 1884.

Хорн, Р. Х., История Наполеона, 2v. Лондон, 1844.

HOUSSAYE, HENRI, La Première Abdication. Париж, 1905.

_____, La Première Restauration. Париж, 1905.

_____, 1815: La Seconde Abdication. Париж, 1905.

_____, 1815: Ватерлоо. Канзас-Сити, 1905 год.

ХОВАРТ, ДЭВИД, Трафальгар. Нью-Йорк, 1969.

_____, Ватерлоо: День битвы. Нью-Йорк, 1968.

ХУГО, ВИКТОР, Девяносто три, в Сочинениях, том VII. Нью-Йорк: Университетское общество, н.д.

Гумбольдт, АЛЕКСАНДР ФОН, Космос, 5v. Лондон, 1845.

Хатт, Морис, Наполеон. Englewood Cliffs, N.J., 1972.

ЖЮНО, ММЕ. ANDOCHE, DUCHESSE D'ABRANTÈS, Memoirs of the Emperor Napoleon, 3v. Лондон, 1901.

Кафкер, Ф. А., и Ж. М. Лаукс, Французская революция: Противоречивые интерпретации. Нью-Йорк, 1968.

Кауфман, Вальтер, Гегель: Reinterpretation, Texts and Commentary. Нью-Йорк, 1965.

КЕРСТ, ФРИДРИХ, Бетховен в его собственных словах. Нью-Йорк, 1964.

КИРХЕЙЗЕН, Ф. М., Мемуары Наполеона I, собранные из его сочинений. Нью-Йорк, 1929.

КОРНИЛОВ, АЛЕКСАНДР, Современная русская история. Нью-Йорк, 1924.

КРОПОТКИН, ПЕТР А., Великая французская революция. Нью-Йорк, 1909.

_____, Идеалы и реальность в русской литературе. Нью-Йорк, 1919.

_____, Современная наука и анархизм. Нью-Йорк, 1908.

ЛА БРЮЙЕР, ЖАН ДЕ, Персонажи. Нью-Йорк, 1929.

LACROIX, PAUL, Directoire, Consulat et Empire. Париж, 1884.

LAMARTINE, ALPHONSE DE, History of the Girondists, 3v. Лондон, 1913.

ЛАНФРЕЙ, ПЬЕР, История Наполеона, 4v. Лондон, 1886.

ЛАНГ, ПОЛ ГЕНРИ, Музыка в западной цивилизации. Нью-Йорк, 1941.

LANSON, GUSTAVE, Histoire de la littérature française, 12th ed. Париж, 1912.

Лас Касез, КОМТЕ ЭММАНУЭЛЬ ДЕ, Мемуары императора Наполеона, 4v. Нью-Йорк, 1883.

LEA, H. C., История инквизиции в Испании, 4v. Нью-Йорк, 1906.

ЛЕ БОН, ГЮСТАВ, Психология революции. Нью-Йорк, 1913.

LECKY, WILLIAM E., History of England in the Eighteenth Century, 8v. Лондон, 1887.

LEFEBVRE, GEORGES, Études sur la Révolution française. Париж, 1963.

_____, Французская революция. Лондон, 1962.

_____, Наполеон, 2v. Нью-Йорк, 1969.

Леметр, Жюль, Шатобриан. Париж: Calmann-Lévy, n.d.

Ленотр, Г., Трибунал террора. Филадельфия, 1939.

ЛЕВИ, МАКС, Частная жизнь Наполеона, 2v. Нью-Йорк: Scribner, n.d.

LEWES, GEORGE, Life of Goethe, 2v, in Goethe, Works, 14v in 7. Нью-Йорк, 1902.

ЛОКИ, УИЛЬЯМ А., Биология и ее создатели. New York, 1915.

Лонгфорд, Элизабет, Веллингтон: The Years of the Sword. Нью-Йорк, 1969.

Лумис, Стенли, Париж в эпоху террора. Филадельфия, 1964.

ЛОУС, Дж. ЛИВИНГСТОН, Дорога в Ксанаду. Нью-Йорк, 1927.

MACAULAY, THOMAS BABINGTON, Critical, Historical, and Miscellaneous Essays, 2v. Нью-Йорк, 1886.

МАКЛАУРИН, К., Посмертное. Нью-Йорк: Doran, n.d.

МАДЕЛИН, ЛУИС, Консульство и империя, 2v. Нью-Йорк, 1967.

_____, Французская революция. Лондон, 1938.

_____, Талейран. Лондон, 1948.

МАЙН ДЕ БИРАН, МАРИ-ФРАНСУА, Влияние привычек на факультет мышления. Вестпорт, Коннектикут, 1970.

MAISTRE, COMTE JOSEPH- MARIE DE, Les Soirées de Saint-Pétersbourg, 2V. Париж: Garnier, n.d.

_____, Works, tr. Jack Lively. Нью-Йорк, 1865.

MALTHUS, THOMAS R., An Essay on the Principle of Population, 1798 and 1803. Нью-Йорк, 1926.

МАНЦИУС, КАРЛ, История театрального искусства, 6v. Нью-Йорк, 1937.

МАРЧЕНД, ЛЕСЛИ А., Байрон, 3v. Нью-Йорк, 1957.

МАРГОЛИУТ, Х. М., Уильям Блейк. Oxford University Press, 1951.

МАРКУН, ЛЕО, Миссис Грэнди: История четырех столетий морали. Нью-Йорк, 1930.

МАРТИНЕЙ, ДЖИЛБЕРТ, Наполеон на острове Святой Елены. Нью-Йорк, 1969.

МАРКС, КАРЛ и ФРИДРИХ ЭНГЕЛЬС, Революция в Испании. Нью-Йорк, 1939.

Массон, Фредерик, Наполеон и его коронация. Филадельфия: Lippincott, n.d.

_____, Наполеон дома, 2v. Лондон, 1894.

МАТИЕЗ, АЛЬБЕРТ, Французская революция. Нью-Йорк, 1964.

_____, После Робеспьера: The Thermidorian Reaction. Нью-Йорк, 1931.

МАУРУА, АНДРЕ, Байрон. Нью-Йорк, 1930.

MAYNE, ETHEL C, Life and Letters of Anna Isabella, Lady Noel Byron. Лондон, 1929.

MCCABE, JOSEPH, Crises in the History of the Papacy. Нью-Йорк, 1916.

MÉNEVAL, CLAUDE- FRANÇOIS DE, Memoirs of Napoleon, 3v. Лондон, 1894–95.

Мишле, Жюль, Французская революция, 2v. Лондон, 1890.

МИЛЛ, ДЖОН СТЮАРТ, О Бентаме и Кольридже. Нью-Йорк, 1962.

Мистлер, Жан, изд. Napoléon et l'Empire, 2v. Париж, 1968.

МОНРО, ПОЛ, Учебник по истории образования. Нью-Йорк, 1928.

Мур, Ф. Дж., История химии. Нью-Йорк, 1918.

МОРМАН, МЭРИ, Уильям Вордсворт: The Early Years. Oxford University Press, 1968.

— Уильям Вордсворт: The Later Years. Oxford University Press, 1968.

МОРЛИ, ДЖОН, Биографические исследования. Лондон, 1923.

МОРРИС, ГУВЕРНЁР, Дневник и письма, 2v. Лондон, 1889.

МОССАЙКЕР, ФРАНСЕЗ, Наполеон и Жозефина. Нью-Йорк, 1964.

МУССЕТ, АЛЬФРЕД ДЕ, Исповедь ребенка века. Нью-Йорк, 1908.

МЮТЕР, РИЧАРД, История современной живописи, 4v. Лондон, 1907.

НАПОЛЕОН, Письма, изд. Дж. М. Томпсон. Everyman's Library.

_____, Письма к Жозефине, пер. с англ. H. W. Bunn. New York, 1931.

Нельсон, Горацио, Письма. Everyman's Library.

Новая кембриджская новейшая история (NCMH), тома. VIII и IX. Кембридж, Англия, 1969.

НИКОЛСОН, ГАРОЛЬД, Бенджамин Констант. Гарден-Сити, штат Нью-Йорк, 1949.

Ницше, Фридрих, За гранью добра и зла. Лондон, 1913.

— Воля к власти. Лондон, 1913.

НОЛИ, БИШОП Ф. С., Бетховен и Французская революция. International Universities Press, 1947.

О'Меара, Бэрри, Наполеон в изгнании, или Голос с острова Святой Елены, 2v. Филадельфия, 1822.

ОРТЗЕН, ЛЕН, Императорская Венера: История Полины Бонапарт Боргезе. Нью-Йорк, 1974.

OSBORN, H. F., From the Greeks to Darwin. Нью-Йорк, 1922.

Оуэн, Роберт, Новый взгляд на общество. Everyman's Library.

Пейн, ТОМАС, Век Разума. Нью-Йорк, н.д.

— Права человека. Everyman's Library.

Палмер, Алан, Меттерних. Лондон, 1972.

_____, Наполеон в России. Нью-Йорк, 1967.

Палмер, Р. Р., Двенадцать погибших. Princeton, 1970.

Паскаль, Рой, Немецкий роман. Манчестер, Англия, 1957.

ПАУЛЬСЕН, ФРИДРИХ, Немецкое образование. Нью-Йорк, 1908.

Pelican Guide to English Literature, Vol. V. Baltimore, 1963.

PETERSEN, HOUSTON, ed., A Treasury of the World's Great Speeches. Нью-Йорк, 1954.

PHILLIPS, C. S., The Church in France, 1789–1848. Лондон, 1929.

PINOTEAU, HERVÉ, ed., Le Sacre de S. M. l'empereur Napoléon. Париж, 1968.

Плюмб, Дж. Х., Первые четыре Жоржа. Нью-Йорк, 1957.

Поуп, Дьюдли, Великая игра: Nelson at Copenhagen. Нью-Йорк, 1972.

Квеннелл, М. и К, История повседневных вещей в Англии, 1733–1851. Нью-Йорк, 1934.

RÉAU, LOUIS, L' Art russe. Париж, 1922.

RÉMUSAT, MME. DE, Мемуары. Нью-Йорк, 1880.

РОБИНСОН, ГЕНРИ КРАББ, Дневник. Лондон, 1927.

ROBINSON, JAMES HARVEY, Readings in European History. Бостон, 1906.

РОБИКЕЛЬ, ЖАН, Повседневная жизнь во времена Французской революции. Нью-Йорк, 1965.

РОГЕРС, ДЖЕЙМС ЭДВИН ТОРОЛД, Шесть веков работы и зарплаты. Нью-Йорк, 1890.

Роланд, М. М., Частные мемуары. Чикаго, 1900.

Роуз, Дж. ХОЛЛАНД, Личность Наполеона. Нью-Йорк, 1912.

РОЗБЕРИ, АРХИБАЛД ФИЛИПП ПРИМРОЗ, ЛОРД, Наполеон: Последняя фаза. Нью-Йорк, 1930.

_____, Питт. Лондон, 1908.

Розебури, Теодор, Микробы и мораль. Нью-Йорк, 1971.

РОСС, ЭДВАРД А., Социальный контроль. Нью-Йорк, 1906.

РУДЕ, ГЕОРГ, Толпа во Французской революции. Oxford University Press, 1959.

— Толпа в истории. Нью-Йорк, 1964.

— Робеспьер. Englewood Cliffs, N.J., 1967.

Рассел, А. Г., Гравюры Уильяма Блейка. Boston, 1912.

Рассел, Бертранд, Понимание истории и другие эссе. Нью-Йорк, 1957.

SAINTE-BEUVE, CHARLES- AUGUSTIN, Chateaubriand et son groupe littéraire sous l'Empire, 2v. Париж: Calmann-Lévy, n.d.

_____, Понедельничные беседы. Чикаго, 1891.

— Портреты знаменитых женщин. Бостон, 1868.

ШЕЛЛИНГ, ФРИДРИХ, Эпохи мира. Нью-Йорк, 1942.

_____, О человеческой свободе. Чикаго, 1936.

SCHOPENHAUER, ARTHUR, The World as Will and Idea, 3v. Лондон, 1883.

СКОТТ, Уолтер, Сердце Мидлотиана, в произведениях. Нью-Йорк: John W. Lovell, n.d.

_____, Стихотворения. Нью-Йорк: A. L. Burt, n.d.

Седжвик, У. Т., и Х. У. Тайлер, Краткая история науки. Нью-Йорк, 1927.

SEELEY, J. R., Life and Times of Stein, 2v. Бостон, 1879.

Сегюр, Маркиз де, Мария Антуанетта. Нью-Йорк, 1928.

ШЕЛЛИ, ПЕРСИ БЫСШЕ, Письма, изд. F. L. Jones, 2V. Oxford University Press, 1964.

_____, Потерянные письма Гарриет. Лондон, 1930.

_____, Стихотворения, в Полном собрании стихотворений Китса и Шелли. Современная библиотека.

Сийес, Эммануэль Джозеф, Что такое третье сословие? Нью-Йорк, 1964.

СИГЕРИСТ, Х. Э., Великие врачи. Нью-Йорк, 1933.

СОБОЛЬ, АЛЬБЕРТ, Парижские санкюлоты и Французская революция. Oxford University Press, 1964.

СОРЕЛЬ, АЛЬБЕРТ, Европа и Французская революция, том I. Garden City, N.Y., 1971.

СОРЕЛЬ, ГЕОРГИЙ, Размышления о насилии. Нью-Йорк: Huebsch, n.d.

Соути, Роберт, Жизнь Нельсона. Лондон, 1868.

СТАСЕ, У. Т., Философия Гегеля. New York, 1955.

СТАКТОН, ДЭВИД, Бонапарты. Нью-Йорк, 1966.

STAËL, MME. DE, Considérations sur les principaux événements de la Révolution française. Paris, 1845.

_____, Коринна, или Италия. Нью-Йорк: Crowell, n.d.

_____, De la Littérature considérée dans ses rapports avec les institutions sociales, translated as The Influence of Literature upon Society. Бостон, 1813.

_____, Германия, 2v. Нью-Йорк, 1861.

— Десятилетнее изгнание. Фонтвелл, Англия, 1968.

STENDHAL (HENRI BEYLE), La Chartreuse de Parme. Балтимор: Penguin.

STEPHENS, H. MORSE, Principal Speeches of the Statesmen and Orators of the French Revolution, 2v. Oxford, 1892.

_____, История Португалии. Нью-Йорк, 1893.

Стивенс, Абель, Мадам де Стаэль, 2v. Нью-Йорк, 1893.

СТРАХОВСКИЙ, ЛЕОНИД, Александр I в России. Нью-Йорк, 1947.

STRANAHAN, C. H., A History of French Painting. Нью-Йорк, 1907.

СУЛЛИВАН, Дж. У. Н., Бетховен: His Spiritual Development. New York, 1927.

ТАЙН, ГИППОЛИТ, Древний режим. Нью-Йорк, 1891.

_____, Французская революция, 3v. Нью-Йорк, 1931.

_____, Современный режим, том I. Нью-Йорк, 1890.

_____, Les Philosophes classiques du XIXe siècle en France. Paris, 1882.

Талейран-Перигор, Шарль-Морис де, Мемуары, 5v. Бостон, 1895.

Тэккерей, Уильям Мейкпис, Четыре Жоржа, в произведениях. Бостон: Dana Estes, n.d.

— «Вторые похороны Наполеона», «Круглые страницы», в сборнике «Сочинения». Бостон: Dana Estes, n.d.

THAYER, A. W., Life of Ludwig van Beethoven, 3v. Лондон, 1962.

Тьерс, Луи-Адольф, История консульства и империи Франции при Наполеоне, 12v. Филадельфия, 1893.

ТОРНТОН, Дж. К., Застольные беседы от Бена Джонсона до Ли Ханта. Everyman's Library.

TOCQUEVILLE, ALEXIS DE, L'Ancien Régime. Oxford University Press, 1937.

Трэйлл, ГЕНРИ ДУФФ, Социальная Англия, 6 в. Нью-Йорк, 1902.

ТРЕЙТШКЕ, ХЕЙНРИХ ФОН, История Германии в девятнадцатом веке, том I. Нью-Йорк, 1915.

ТРЕВЕЛЬЯН, Г. М., Социальная история Англии. Лондон, 1947.

Тюрнер, П. М., и К. Х. К. Бейкер, Истории французских художников. Нью-Йорк, 1910.

ÜBERWEG, FRIEDRICH, History of Philosophy, tr. Morris, 2v. Нью-Йорк, 1871.

ВАЛЛЕНТИН, АНТОНИНА, Мирабо. Нью-Йорк, 1948.

ВАНДАЛЬ, АЛЬБЕРТ, L'Avènement de Napoléon, 2v. Париж, 1903, 1907.

_____, Napoléon et Alexandre Ier, 3v. Париж, 1896.

ВАН ДОРЕН, ДОРОТИ, Утраченное искусство: Письма семи знаменитых женщин. Нью-Йорк, 1929.

ВАН ЛАУН, ГЕНРИ, История французской литературы, 3v. Лондон, 1876.

Уотсон, Дж. Стивен, Царствование Георга III. Оксфорд, Англия, 1960.

ВЕЙДМАН, ФРАНЦ, Гегель: Иллюстрированная биография. Нью-Йорк, 1968.

УАЙТ, Р. Дж., Политические трактаты Вордсворта, Кольриджа и Шелли. London, 1953.

Вайнер, ЛЕО, Антология русской литературы, 2v. Нью-Йорк, 1902.

УИЛЬЯМС, ГЕНРИ СМИТ, История науки, 5 в. Нью-Йорк, 1909.

УИЛСОН, П. У., Уильям Питт, младший. Нью-Йорк, 1934.

УИНГФИЛД-СТРАТФОРД, ЭСМЕ, История британской цивилизации. Лондон, 1948.

УИНВАР, ФРАНСЕЗ, Прощай знамя. Нью-Йорк, 1938.

Вольф, А., История науки, техники и философии в восемнадцатом веке. Нью-Йорк, 1939.

Воллстоункрафт, Мэри, «Защита прав женщины». Нью-Йорк, н.д.

WOODS, WATT, and ANDERSON, The Literature of England, 2v. Чикаго, 1936.

УОРДСВОРТ, ДОРОТИ, Дневники, изд. Мэри Мурман. Oxford University Press, 1971.

УОРДСВОРТ, УИЛЬЯМ, Полное собрание поэтических произведений. Нью-Йорк: A. L. Burt, n.d.

WORDSWORTH and COLERIDGE, Lyrical Ballads. Oxford University Press, 1969.

УРАЙТ, РЭЙМОНД, Проза романтического периода, 1780–1830. Балтимор: Penguin (Pelican).

YOUNG, ARTHUR, Travels in France During the Years 1787, 1788, and 1789. Лондон, 1906.

ЦВЕЙГ, ШТЕФАН, Жозеф Фуше. Нью-Йорк, 1930.

Примечания

ГЛАВА I

1. Новая кембриджская современная история (NCMH), VIII, 714.

2. Лефевр, Жорж, Французская революция, I, 41.

3. Аулар, Альфонс, Христианство и Французская революция, 36–37.

4. Там же, 29.

5. Тэн, Ипполит, Французская революция, I, 147, 158.

6. Морли, Джон, Биографические исследования, 411.

7. Лефевр, Французская революция, I, 42.

8. Сьес, Э.-Ж., Что такое третье сословие? 51.

9. Тэн, Французская революция, III, 318.

10. Пьер Гаксотт в Гринлоу, Р. У., Экономические истоки Французской революции, 43.

11. См. Дюран, Руссо и революция, 71–77.

12. Ролан, мадам, Частные мемуары.

13. Тейн, Древний режим, 317.

14. C. E. Labrousse в Greenlaw, 62; Lefebvre, Études sur la Révolution française, 229, 239.

15. Ла Брюйер, Жан де, Персонажи, XII, 128, 318.

16. A. Aulard in Greenlaw, 25.

17. Lefebvre, Études, 351, 435.

18. Мишле, Жюль, Французская революция, I, 185; Тэн, Французская революция, I, 3.

19. NCMH, VIII, 660.

20. Янг, Артур, Путешествия по Франции, 197.

21. Кампан, Жанна-Луиза, Мемуары о частной жизни Марии-Антуанетты, II, 216.

22. Токвиль, Алексис де, «Древний режим», 190–91.

ГЛАВА II

1. Мишле, Французская революция, I, 84.

2. Руде, Джордж, Робеспьер, 123.

3. Морли, Биографические исследования, 287.

4. Мишле, I, 498.

5. Encyclopaedia Britannica, XIX, 392b.

6. Lefebvre, Études, 145.

7. Aulard, French Revolution, I, 230.

8. Там же, 309, 359; Lefebvre, Études, 145.

9. Дюрант, Руссо и революция, 951–54.

10. Бринтон, Крейн, Якобинцы, 15.

11. Матьез, Альберт, Французская революция, 44.

12. Там же.

13. Мирабо, речь от 9 июля 1789 года.

14. Матьез, 46.

15. EB, III, 264d; Gramont, Sanche de, Epitaph for Kings, 378.

16. Тэн, Французская революция, I, 42.

17. Кампан, Мемуары, II, 59.

18. Там же, 66.

19. Грамон, Санше де, Эпитафия королям, 384.

20. Готтшальк, Л. Р., Жан-Поль Марат, 6–8.

21. Там же, 4.

22. Маклаурин, К., «Post Mortem», 200.

23. Тэн, Французская революция, III, 122.

24. Готтшалк, 117–18.

25. Там же, 15.

26. 23.

27. Тэн, Французская революция, III, 129.

28. Моррис, Гувернер, Дневник и письма, I, 143.

29. Тейн, I, 73.

30. Там же, 70–71; Mathiez, French Revolution, 50–51.

31. Робинсон, Джеймс Харви, Чтения по европейской истории, 435.

32. Матьез, 53.

33. Робинсон, 438.

34. Там же, 440.

35. В Taine, II, 5.

36. Мишле, Французская революция, 253; Матьез, 63.

37. Кампан, II, 78.

38. Мишле, 258.

39. Тейн, I, 105.

40. Herold, J. C., Mistress to an Age, 92; EB, XXI, 634.

41. Матьез, 98.

42. Филлипс, К. С., Церковь во Франции, I, 9.

43. Там же, 14; Taine, I, 180.

44. Там же, 182.

45. Карлайл, Французская революция, книга VIII, гл. 11–12.

46. Мишле, 411.

47. Матьез, 68.

48. Кампан, II, 128; Сегюр, Мария-Антуанетта, 225.

49. Тейн, I, 96.

50. Там же, 106.

51. Кампан, II, 126н.

52. Карлайл, Французская революция, I, 397.

53. Сегюр, 230.

54. Валлентин, Антонина, Мирабо, 490–91.

55. Michelet, 567–68.

56. Vallentin, 512–17.

57. Мишеле, 568.

58. Там же, 569.

59. Сегюр, 237.

60. Руде, Джордж, Толпа во Французской революции, 89.

61. Acton, J. E., Lord, The French Revolution, 199.

ГЛАВА III

1. Берто, Жюль, «Наполеон в его собственных словах», 58, 63.

2. Александр де Ламет в Робинсон, Чтения, 452.

3. Матьез, Французская революция, 134.

4. Бринтон, Якобинцы, 39, 183, 251.

5. Руде, Робеспьер, 88.

6. Тэн, Французская революция, II, 54–67.

7. Лефевр, Французская революция, I, 217.

8. Ролан, мадам, Частные мемуары, 273.

9. Там же, 55.

10. 345.

11. 357.

12. Ланфрей, Пьер, История Наполеона, I, 292.

13. Mathiez, 140–41.

14. Лефевр, Французская революция, I, 217.

15. Aulard, The French Revolution, 366.

16. Робинсон, Чтения, 456.

17. Актон, Французская революция, 232.

18. Готтшальк, Жан-Поль Марат, 96.

19. Тейн, II, 182.

20. Лефевр, Французская революция, I, 238.

21. Taine, II, 179–86; Ségur, 273–76.

22. Сорель, Жорж, Размышления о насилии, 194.

23. Lefebvre, Études, 77–82; French Revolution, I, 239n.

24. Беллок, Илер, Дантон, 380.

25. Мюссе, Альфред де, «Признания ребенка века», 21–23.

26. Беллок, 198.

27. Матьез, 174.

28. Там же, 184–89; Aulard, Christianity and the French Revolution, 86–90; Lefebvre, French Revolution, I, 244.

29. Aulard, French Revolution, II, 141.

30. Ле Бон, Гюстав, Психология революции, 170.

31. Матьез, 170.

32. Тэн, II, 211; Лефевр, 242.

33. Готтшальк, Марат, 120.

34. Карлайл, Французская революция, II, 174.

35. Маделин, Луи, Французская революция, 285.

36. Там же; Mathiez, 180.

37. Тейн, II, 221.

38. Там же, 226.

39. 227.

40. Моррис, Г., Дневник, 583; Матьез, 81.

41. Тейн, II, 228.

42. Лефевр, Французская революция, I, 243.

43. Тейн, II, 229.

44. Ле Бон, Психология революции, 188.

45. Тейн, II, 214н.

46. Там же, 218.

47. Ле Бон, 98.

48. Mathiez, 183; Carlyle, II, 199.

49. Беллок, Дантон, 342.

50. Тейн, II, 214.

51. Там же, 212н.

52. Матьез, 222.

53. Брандес, Георг, Основные течения в литературе девятнадцатого века, II, 50.

ГЛАВА IV

1. Mathiez, French Revolution, 195; Taine, French Revolution, II, 2n; Faÿ, B., Louis XVI, 388; Aulard, French Revolution, III, 109–11.

2. Лефевр, Французская революция, I, 244.

3. Тейн, II, 279.

4. Там же, 276–82.

5. Матьез, 211.

6. Тейн, III, 155.

7. Морли, 296.

8. Mathiez, 239 ff.

9. Там же, 275.

10. Робинсон, Чтения, 460.

11. Матьез, 256.

12. Робикель, Жан, Повседневная жизнь во время Французской революции, 91.

13. Грамон, Эпитафия для королей, 423.

14. Матьез, 262.

15. Тейн, II, 283.

16. Маделин, Французская революция, 320.

17. Gramont, 426; Rudé, Robespierre, 170.

18. Гюго, Виктор, Девяносто три, 160.

19. Робикель, Повседневная жизнь во Французской революции, 9.

20. Тейн, III, 361.

21. Например, Lenotre, G., The Tribunal of the Terror, 119 and facing p. 22.

22. Aulard, French Revolution, III, 90.

23. Тейн, III, 135.

24. Gottschalk, Marat, 159 ff.; Loomis, Stanley, Paris in the Terror, 104–5.

25. Лефевр, Французская революция, II, 50.

26. Mathiez, 387 и далее.

27. Taine, III, 388 и далее.

28. Матьез, 319.

29. Там же, 322.

30. 324.

31. Карлайл, II, 332.

32. Лумис, 14, 128.

33. В Готтшалке, 92.

34. Там же, 168.

35. 136.

36. 170.

37. Mathiez, 344; MacLaurin, Post Mortem, 206.

38. Матьез, 344.

39. Лумис, 138, 143.

40. Матьез, 343.

41. Лумис, 149.

42. Беллок, Дантон, 234.

43. Палмер, Р. Р., Двенадцать погибших, 55.

44. Морли, 324.

45. Палмер, 58, 160.

46. Тейн, III, 313.

47. Палмер, 110.

48. Лефевр, Этюды, 139.

49. Тейн, II, 51.

50. Лефевр, Французская революция, II, III, 282.

51. Там же, 283 и далее.

52. Руде, Робеспьер, 55.

53. Палмер, 58.

54. В Кропоткин, Петр, Великая французская революция, 502 и далее.

55. Палмер, 52; Матьез, 366.

56. Палмер, 47.

57. Матьез, 403.

58. Сегюр, 293.

59. Там же, 304.

60. 309.

61. Ленотр, 151.

62. Ламартин, Альфонс де, История жирондистов, III, 36–37.

63. Ролан, мадам, Частные мемуары, 105.

64. Там же, 114.

65. 288.

66. Карлайл, II, 356.

67. Маделин, Французская революция, 377; Тэн, III, 207, 297.

68. Маделин, 374.

69. Тейн, III, 209–10.

70. Там же, 299; Маделин, 375; Матьез, 402.

71. Тейн, III, 211.

72. Маделин, 376.

73. Палмер, 150.

74. Цвейг, Стефан, Жозеф Фуше, xv.

75. Там же, 37.

76. Палмер, 156.

77. Цвейг, 57.

78. Там же, 167; Палмер, 167.

79. Там же, 169

80. 180.

81. Тейн, III, 39.

82. Палмер, 175.

83. Руде, Робеспьер, 8; NCMH, IX, 280.

84. Лефевр, Французская революция, II, 120.

85. Lea, H. C., History of the Inquisition in Spain, I, 593.

86. Цвейг, Фуше, 39 и далее.

87. Палмер, 142 и далее.

88. Тэн, III, 175; Маделин, 389; Матьез, 412; Карлейль, II, 371; Беккер, Карл, Небесный город философов XVIII века, 156.

89. Лефевр, Французская революция, II, 119.

90. Там же, 78.

91. Палмер, 143.

92. Morley, 319; перевод немного улучшен.

93. Там же, 321.

94. 311.

95. Карлайл, II, 229.

96. Тейн, III, 380–81.

97. Собуль, Альберт, Парижские санкюлоты и Французская революция, 28.

98. Робинсон, Чтения, 467.

99. Лефевр, Французская революция, II, 88; Маделин, 395.

100. Морли, 332.

101. Маделин, 395.

102. Там же, 397; Taine, III, 142.

103. Маделин, 397.

104. Ленотр, Трибунал террора, 137.

105. Там же, 138.

106. Маделин, 398.

107. Броквей и Уинер, Вторая сокровищница великих писем мира, 273.

108. Морли, 333.

109. Маделин, 399.

110. Морли, 338.

111. Aulard, French Revolution, II, 286; Lefebvre, French Revolution, II, 124; Palmer, 365.

112. Тейн, III, 299.

113. Лефевр, II, 125.

114. Матьез, 499.

115. Rudé, Robespierre, 9; Soboul in Kafker and Laux, The French Revolution: Conflicting Interpretations, 293.

116. Маделин, 408.

117. Стивенс, Х. Морс, Основные речи… Французской революции, II, 143–63.

118. Маделин, 420.

119. Беллок, Дантон, 330.

120. Маделин, 422.

121. Mathiez, 508; Lefebvre, French Revolution, II, 135; Palmer, 379.

122. Матьез, 509.

123. Там же, 510.

124. Robiquel, Daily Life in the French Revolution, 202.

125. Палмер, 389.

126. Aulard, III, 247–48.

127. Лефевр, II, 161.

128. Аулард, III, 291.

129. Там же, 319.

ГЛАВА V

1. Madelin, 489; Lefebvre, French Revolution, II, 173.

2. Лакруа, Поль, Директория, консулат и империя, 120.

3. Аулард, IV, 40.

4. Там же, 41.

5. 42.

6. Актон, Французская революция, 5.

7. Ницше, Воля к власти, 877.

8. Источник потерян.

9. Наполеон, письмо от 12 июня 1789 года, в Письмах, 33.

10. В Lanfrey, I, 4.

11. Chuquet в Bourguignon, Jean, Napoléon Bonaparte, I, 4.

12. Кирхайзен, Ф. М., Мемуары Наполеона I, 11.

13. Там же, 10.

14. Лас Касес, Мемуары Наполеона, под 29 мая 1816 г., в Taine, The Modern Regime, I, 200.

15. Бургиньон, I, 22.

16. Кирхайзен, 11.

17. Там же, 24; Bourguignon, I, 23.

18. Кирхайзен, 18.

19. Ремюза, мадам де, Мемуары, 10.

20. Там же, 102–3.

21. Роуз, Дж. Холланд, Личность Наполеона, 17.

22. Rémusat, 102.

23. Бургиньон, I, 28.

24. Роза, 57.

25. Платон, Республика, параграфы 338–44.

26. Ницше, «По ту сторону добра и зла», 201 и 53.

27. Мистлер, Жан, ред., «Наполеон и империя», I, 36.

28. Кирхайзен, 34–35.

29. Там же, 41.

30. Тейн, Современный режим, I, 2n.

31. Лефевр, Французская революция, II, 185.

32. Моссикер, Фрэнсис, Наполеон и Жозефина, 65–66.

33. Там же, 72; Мистлер, I, 49.

34. Ж. Ленотр в Bourguignon, I, 91.

35. Моссикер, 89.

36. Там же, 49.

37. 86–90.

38. Кирхайзен, 47.

39. Lanfrey, I, 58; Mossiker, 92–95.

40. Моссикер, 34.

41. Ж. Ленотр в Bourguignon, I, 91.

42. Там же, 93.

43. Ж. Годешот в Bourguignon, I, 96.

44. Наполеон, Письма, 45.

45. Бурриенн, Мемуары Наполеона Бонапарта, I, 24.

46. Ланфри, I, 71.

47. Моссикер, 23.

48. Там же, 119.

49. 28.

50. Наполеон, Письма, 51.

51. Ланфри, I, 87.

52. Там же; Bourguignon, I, 108; Mistler, I, 270.

53. Ланфри, I, 84.

54. Моссикер, 29.

55. Бургиньон, I, 112.

56. EB, IX, 920d.

57. Моссикер, 128.

58. Кирхайзен, 71.

59. Наполеон, Письма, 62.

60. Вандаль, Альберт, L'Avènement de Bonaparte, I, 13–15.

61. Стаэль, мадам де, Мемуары, в Бургиньоне, I, 137.

62. Там же, 138.

63. Наполеон, Письма, 72.

64. Ремюзат, Мемуары, 99.

65. Лефевр, Французская революция, II, 219.

66. Талейран, Мемуары, I, 332.

67. СМХ, VIII, 598.

68. Бургиньон, 148.

69. Кирхайзен, 75.

70. Герольд, Дж. С, ред., Ум Наполеона, 51.

71. Rémusat, Memoirs, 99, слегка переставлены.

72. Наполеон, Письма, 75.

73. Там же, 23 октября 1798 года.

74. Herold, Bonaparte in Egypt, 276; CMH, VIII, 609.

75. Кирхайзен, 42.

76. Rémusat, 99.

77. Кирхайзен, 91.

78. Бурриенн, I, 212.

79. Лас Кейс, III, 200.

80. Mistler, I, 73; Méneval, Memoirs, I, 25–34; Madelin, French Revolution, 605.

81. Бургиньон, I, 172.

82. Méneval, I, 24; Mistler, I, 74.

83. CMH, VIII, 494.

84. Вандал, Avènement, 10.

85. Маделин, Талейран, 61.

86. CMH, VIII, 493.

87. Маделин, Французская революция, 559.

88. Тэн, Французская революция, III, 455.

89. Там же, 469.

90. Вандал, I, 70.

91. Тейн, III, 467н.

92. Талейран, Мемуары, I, 207.

93. Маделин, 584.

94. Тейн, III, 426–27.

95. Вандал, I, 233.

96. Аулард, IV, 139.

97. Фурнье, Наполеон Первый, I, 182.

98. Моссикер, 190–91.

99. Там же, 202.

100. Бурриенн, II, 12n.; Вандал, I, 245; Моссикер, 205.

101. Аулард, IV, 139.

102. Маделин, Французская революция, 611.

103. Вандал, I, 274.

104. Там же, 297–98.

105. Мистлер, I, 76.

106. Лефевр, Французская революция, II, 255.

107. Вандал, I, 314.

108. Там же, 316–17.

109. 368.

110. 370.

111. Бурриенн, I, 272.

112. Вандал, I, 386.

113. Бурриенн, I, 284.

ГЛАВА VI

1. EB, IX, 755; X, 343; NCMH, VIII, 714.

2. Барнс, Х. Э., Экономическая история западного мира, 351.

3. Лефевр, Французская революция, I, 114.

4. Палмер, Р. Р., Двенадцать погибших, 240.

5. Матьез, 267.

6. Маколей, Т. Б., Критические, исторические и разные очерки, II, 70.

7. Тэн, Французская революция, II, 291.

8. Aulard, French Revolution, IV, 108.

9. Лефевр, Французская революция, II, 287.

10. Тейн, III, 84.

11. Aulard, II, 282.

12. Там же, III, 373, 387, 391.

13. Там же, 392; Lacroix, Directoire, Consulat et Empire, 298.

14. Ролан, мадам, Мемуары, 105.

15. Лакруа, 123; Карлайл, Французская революция, 382; Палмер, 65.

16. В Soboul, The Parisian Sansculottes in the French Revolution, 244.

17. CMH, VIII, 744.

18. Там же, 750.

19. 752.

20. Robiquel, Daily Life in the French Revolution, 149 и далее.

21. EB, X, 1019d.

22. Ле Бон, Г., Психология революции, 217.

23. Робикель, 126.

24. EB, XIX, 868c.

25. Палмер, 65.

26. Робикель, 74.

27. Собуль, 246; Маделин, Французская революция, 553.

28. Марсель Лашивер в лондонском Times Literary Supplement, 3 марта 1972 г., с. 243.

29. Тейн, III, 82н.

30. Маделин, Французская революция, 554.

31. Тейн, Современный режим, I, 175.

32. Аулард, I, 232.

33. Лефевр, Французская революция, II, 267.

34. Герольд, ред., Ум Наполеона, 13.

35. Тэн, Французская революция, III, 346.

36. Aulard, III, 241; Soboul, 229.

37. Тэн, Французская революция, III, 88n.

38. Lacroix, Directoire, Consulat et Empire, 81, 34.

39. Робикель, 54.

40. Там же, 89.

41. Лакруа, 70.

42. Там же, 80.

43. Робикель, 88.

44. Маделин, Французская революция, 546.

45. Жюно, мадам, Мемуары, I, 144.

46. Маделин, 428.

47. Лэнг, П. Х., Музыка в западной цивилизации, 787.

48. Grove's Dictionary of Music and Musicians, I, 614.

49. Манциус, К., История театрального искусства, VI, 153 f.

50. Хаузер, А., Социальная история искусства, II, 635.

51. Мутер, Р., История современной живописи, I, 103.

52. Ливий, История Рима, 1, 24.

53. Тернер и Бейкер, Истории французских художников, 291.

54. Дюрант, Эпоха Вольтера, 536.

55. Бретт, Г. С., История психологии, 460.

56. Überweg, F., History of Philosophy, tr. Morris, II, 339.

57. CMH, VIII, 724.

58. Ламартин, История жирондистов, III, 418.

59. Ван Лаун, Х., История французской литературы, III, 166.

60. Стивенс, Абель, мадам де Сталь, I, 54.

61. Герольд, Дж. С., Любовница века, 30.

62. Там же, 62.

63. 95.

64. 103.

65. 108.

66. 113–14.

67. 117.

68. Пьер Лакретель в книге «Стивенс», I, 145.

69. Герольд, Госпожа эпохи, 125.

70. В Bourguignon, I, 137.

71. Герольд, 181.

ГЛАВА VII

1. Бурриенн, Мемуары, I, 290.

2. Маделин, Консульство и империя, I, 46.

3. Там же, 37.

4. Фурнье, Наполеон, 180.

5. Маделин, Консульство и империя, I, 3.

6. Тьерс, Л. А., История консульства и империи, I, 55.

7. Там же, 57.

8. Las Cases, II, 330.

9. Тейн, Современный режим, I, 17.

10. EB, XIII, 717b.

11. Наполеон, Письма, 80.

12. Лефевр, Наполеон, I, 84.

13. Там же; Taine, Modern Regime, I, 152; Madelin, Consulate and Empire, I, 56.

14. Лефевр, Наполеон, I, 86.

15. Бурриенн, I, 289n.

16. Талейран, Мемуары, введение герцога де Брога, xxi.

17. Там же, xxii.

18. viii-ix.

19. Талейран, Мемуары, I, 170–71.

20. Маделин, Талейран, 48, 83.

21. Ремюзат, Мемуары, 85.

22. Там же, 106.

23. Маделин, Талейран, 23.

24. Thiers, I, 61; Herold, ed., The Mind of Napoleon, 72.

25. Кантон, Гюстав, наполеоновский антимилитарист, 34.

26. Лефевр, Наполеон, I, 89.

27. Там же, 88; Taine, V, 141n.

28. Лефевр, I, 74.

29. Бурриенн, I, 370.

30. Там же, 372.

31. Жак Бенвиль в книге Гейля, Питера «Наполеон: За и против, 345.

32. Там же, 344.

33. Бурриенн, I, 413.

34. Маделин, Консульство и империя, I, 93.

35. Наполеон, Письма, 84.

36. Тьерс, I, 295.

37. Бурриенн, I, 419.

38. Там же, II, 2.

39. 3.

40. Тьерс, I, 236.

41. Там же, 247.

42. 248.

43. Наполеон, Письма, 87.

44. Лефевр, Наполеон, I, 100.

45. Бурриенн, II, 22.

46. Там же, I, 414.

47. Наполеон, Письма, 90.

48. Тьерс, I, 322.

49. Бурриенн, I, 345; Меневаль, Мемуары, I, 69; Тьерс, I, 332.

50. Бурриенн, I, 351n.

51. Маделин, Консульство и империя, I, 108.

52. Моррис, Гувернер, Дневник, 92.

53. Маделин, I, 113.

54. Лас Касес, IV, 103.

55. Там же.

56. Маделин, I, 150.

57. EB, VII, 12c.

58. Роуз, Дж. Х., Личность Наполеона, 169.

59. В Гейле, 330.

60. Жерар, А. Л., Французская цивилизация в XIX веке, 67.

61. Кардинал Консальви в Lefebvre, Napoleon, I, 19.

62. Тэн, Французская революция, III, 474.

63. Лас Касес, II, 253.

64. Бурриенн, II, 236.

65. CMH, IX, 186.

66. Staël, Mme. de, Considérations sur les principaux événements de la Révolution française, 376; Canton, 44; Herold, The Mind of Napoleon, 107.

67. Кантон, 30–34.

68. Méneval, I, 188.

69. Кантон, 37.

70. Там же, I-3.

71. Бурриенн, II, 299.

72. Тьерс, II, 302.

73. Бурриенн, II, 151.

74. Эта фраза была применена к Фридриху II Сицилийскому; см. Durant, The Age of Faith, 714.

75. Моррис, Дневник, 115–16.

76. Там же, 117; Лефевр, Наполеон, I, 176.

77. Бурриенн, II, 226; Лефевр, I, 169.

78. Фуше, Жозеф, Мемуары, I, 256–57.

79. Лефевр, I, 180; Маделин, Консульство и империя, I, 192; Кирхайзен, Мемуары Наполеона, I, 107.

80. CMH, IX, 29.

81. Лефевр, I, 180–81.

82. Лас Касес, IV, 186; Маделин, I, 193.

83. Rémusat, 39; Madelin, I, 193.

84. Кирхайзен, 108.

85. Мистлер, I, 120.

86. Lefebvre, I, 180–81; Méneval, I, 234.

87. Коленкур, Арман де, с Наполеоном в России, 314.

88. Там же, 317.

89. Лефевр, I, 182; Маделин, I, 208.

90. Méneval, I, 249.

91. Маделин, Талейран, III.

92. Маделин, Консульство и империя, I, 218.

93. Бурриенн, II, 280.

94. Маделин, I, 210.

95. Лас Касес, II, 67.

96. Rémusat, 137, 167.

97. Бурриенн, II, 264.

98. Лас Касес, IV, 192.

99. Маделин, Консульство и империя, I, 227.

100. Rémusat, 108.

101. Моссикер, 271.

102. Маделин, I, 97.

103. Méneval, I, 278.

104. Маделин, I, 212.

ГЛАВА VIII

1. Роуз, Личность Наполеона, 191.

2. Маделин, Консульство и империя, I, 240.

3. Лас Кейс, II, 133.

4. EB, XIII, 89c.

5. Массон, Фредерик, Наполеон и его коронация, 229.

6. Pinoteau, Hervé, ed., Le Sacre de S. M. l'empereur Napoléon, p. xii.

7. Las Cases, III, 130; Madelin, Consulate and Empire, 244.

8. Массон, Коронация, 236.

9. Стаэль, мадам де, Десятилетнее изгнание, 151.

10. Ремюзат, Мемуары, 249; Наполеон, Письма, 112.

11. Rémusat, 251.

12. Лефевр, Наполеон, I, 203; Маделин, I, 252 f.

13. Там же, 235.

14. Rémusat, 293.

15. Бурриенн, III, 3.

16. Там же.

17. Тьерс, IV, 64.

18. Маделин, Консульство и империя, I, 269.

19. Уилсон, П. У., Уильям Питт, 335.

20. Бурриенн, III, 52n.

21. Rémusat, 324.

22. Бурриенн, III, 47; Маделин, I, 300.

23. Там же, 297.

24. Méneval, I, 405.

25. Rémusat, 442.

26. Лефевр, Наполеон, I, 255.

27. Маделин, I, 318.

28. Там же, 316.

29. Rémusat, 453.

30. Моссикер, Наполеон и Жозефина, 296.

31. CMH, IX, 279.

32. Робинсон, Чтения, 489.

33. Георг Брандес в Кларк, Б. Х., Великие краткие биографии мира, 1080.

34. Rémusat, 459.

35. Méneval, II, 449.

36. Там же, 463.

37. Vandal, Napoléon et Alexandre Ier, I, 65.

38. Берто, Наполеон своими словами, 8,9.

39. Rémusat, 534.

ГЛАВА IX

1. Моррис, Гувернер, Дневник, 98–99.

2. Лас Касес, II, 192.

3. Мистлер, Жан, ред., «Наполеон и империя», I, 145.

4. Там же; Stacton, David, The Bonapartes, 13.

5. Las Cases, II, 190; Mistler, I, 145.

6. Стактон, 16.

7. Лас Касес, III, 321.

8. Rémusat, 323n.

9. Гудрич, Ф. Б., Двор Наполеона, 290–93.

10. Бурриенн, II, 110.

11. Наполеон, Письма, 190.

12. Там же, 123.

13. Стендаль, «Шартрез де Парм», 450.

14. Наполеон, Письма, 107.

15. Гудрич, 207.

16. Роуз, Личность Наполеона, 32.

17. В Goodrich, 271; Caulaincourt, With Napoleon in Russia, 14.

18. Талейран, Мемуары, I, 261.

19. Кауленкур, 23.

20. Лефевр, Наполеон, II, 19.

21. Маделин, Консульство и империя, I, 410.

22. Там же, 411.

23. Талейран, Мемуары, I, 310–13.

24. Там же, 316.

25. 328; Маделин, Консульство и империя, I, 416.

26. Талейран, I, 337.

27. Маделин, Талейран, 78, 134.

28. Брандес, Г., Гете, II, 264.

29. Талейран, I, 318.

30. Льюс, Джордж, Жизнь Гете, II, 312.

31. Талейран, I, 326.

32. Там же, 331.

33. 333.

34. Льюс, II, 313.

35. Лас Касес, II, 134.

36. Méneval, II, 553.

37. Роуз, Личность, 495.

38. Маделин, I, 425.

39. Лефевр, Наполеон, II, 57.

40. Там же.

41. Méneval, II, 563; Madelin, I, 436; Mistler, I, 150.

42. Герольд, ред., Ум Наполеона, 175.

43. Лефевр, II, 52.

44. Моссикер, Наполеон и Жозефина, 328.

45. Rémusat, 376.

46. Там же, 375.

47. Герольд, Ум Наполеона, 22.

48. Бурриенн, II, 117; Меневаль, II, 423.

49. Герольд, 16.

50. Моссикер, Наполеон и Жозефина, 151.

51. Лас Касес, II, 19 мая 1816 года.

52. Маделин, II, 15.

53. Там же, 17.

54. Тейн, Современный режим, I, 79n.

55. Кирхайзен, Мемуары Наполеона I, 149.

56. Méneval, II, 615.

57. Наполеон, Письма к Жозефине, 222.

58. Лас Касес, II, 185.

59. Там же, 21.

60. Там же, III, 275.

ГЛАВА X

1. EB, X, 941d.

2. Rémusat, 47.

3. Las Cases, III, 258.

4. Мистлер, I, 137.

5. Росс, Э. А., Социальный контроль, 276.

6. Журнал «Аукцион», ноябрь 1971 г., стр. 35.

7. Бурриенн, I, 311.

8. Méneval, I, 108.

9. Кронин, Винсент, Наполеон Бонапарт, 182.

10. Méneval, I, 416.

11. Прим. ред. к Bourrienne, I, 312.

12. Массон, Ф., Наполеон у себя дома, I, 90.

13. Méneval, I, 411.

14. Маклаурин, К., «Post Mortem», 220; Ховарт, Дэвид, «Ватерлоо», 52 и далее.

15. Las Cases, II, 252; MacLaurin, 222; Friedrich Kircheisen в New York Times, 26 февраля 1931 года.

16. Méneval, I, 412.

17. Тейн, Современный режим, I, 44.

18. Роузбери, Теодор, Микробы и мораль, 158.

19. Лас Касес, III, 146; I, 236.

20. Там же, III, 391.

21. I, 392.

22. Тейн, Современный режим, I, 68.

23. Там же, 69.

24. Там же.

25. Бурриенн, I, 294.

26. Méneval, I, 346, 415.

27. Бурриенн, I, 309.

28. Las Cases, III, 346.

29. Herold, ed., The Mind of Napoleon, xvii.

30. Méneval, I, 353.

31. Тейн, Современный режим, I, 18 и далее.

32. Маделин, Консульство и империя, I, 30.

33. Источник потерян.

34. Тейн, I, 19; Маделин, 1,30.

35. Бурриенн, I, 315; Меневаль, I, 356; Тэн, I, 54.

36. Бурриенн, I, 310.

37. Лас Касес, I, 251.

38. Наполеон, Письма, 68 (7 октября 1797 г.).

39. Сорель, Альберт, Европа и Французская революция, VI, 205, в Geyl, 251.

40. Фуше, Мемуары, II, 52.

41. Брандес, Основные течения, I, 29.

42. Lewes, Life of Goethe, II, 312.

43. Лас Касес, I, 311.

44. Бурриенн, II, 102.

45. Тейн, Современный режим, I, 60.

46. Герольд, ред., Ум Наполеона, 256.

47. Там же, № XXXVI.

48. Тейн, I, 35.

49. Наполеон, Письма, III (12 декабря 1804 г.).

50. Лефевр, Наполеон, I, 66.

51. Rémusat, 95.

52. Герольд, 43.

53. Брид, Льюис, Мнения и размышления Наполеона, 114.

54. Фуше, Мемуары, II, 18; Rémusat, 370.

55. Лас Касес, I, 379; Лефевр, I, 64.

56. Кауленкур, 71.

57. Лас Кейс, III, 318.

58. Роуз, Личность Наполеона, 29.

59. Rémusat, 60.

60. Массон, Наполеон дома, I, 163.

61. Бурриенн, I, 317.

62. Там же, 328.

63. Méneval, I, 128.

64. Тейн, Современный режим, II, 45.

65. Las Cases, IV, 154–61.

66. Лефевр, Наполеон, I, 64.

67. Констан, Вери, Мемуары, I, 6 и xii.

68. Rémusat, 102.

69. Кауленкур, 27.

70. Гудрич, суд Наполеона, 375.

71. Там же, 371.

72. Стаэль, мадам де, «Рассуждения», 334.

73. Méneval, I, 221.

74. Массон, Наполеон дома, 168.

75. Méneval, I, 350; Las Cases, III, 345.

76. Méneval, I, 353.

77. Лас Касес, III, 330.

78. В Rose, Personality, 119.

79. Берто, Наполеон своими словами, 125–26.

80. Герольд, ред., Разум Наполеона, 211.

81. Лас Касес, II, 244.

82. Роза, 86.

83. Там же, 200.

84. Бурриенн, III, 95.

85. Берто, 126.

86. Герольд, 211.

87. Méneval, II, 534.

88. Роуз, Личность, 119.

89. Герольд, 217.

90. Роза, 110.

91. Herold, 217; Las Cases, II, 26.

92. Эмерсон, Представительные люди, 254.

93. Кантон, наполеоновский антимилитарист, 146.

94. Берто, 122; Роза, Личность, 347; Герар, Французская цивилизация в XIX веке, 62.

95. Бурриенн, I, 314.

96. Лас Касес, II, 12.

97. CMH, IX, 114.

98. Лефевр, Наполеон, I, 227.

99. Кантон, 214.

100. Герольд, 206.

101. Цитируется в Gooch, G. P., History and Historians in the 19th Century, 2d ed., 259.

102. Герольд, 276–77.

103. Лас Касес, IV, 37.

104. Там же, II, 384.

105. Rémusat, 451.

106. Лас Касес, I, 181.

107. Bourguignon, I, introduction, p. ii.

108. Rémusat, 71, 319; Taine, Modern Regime, I, 70; Las Cases, IV, 163.

109. Герольд, ред., Разум Наполеона, 162.

110. Там же, 9.

111. 162.

112. Бурриенн, I, 237.

113. Герольд, 172.

114. Там же, 171.

115. Бургиньон, I, 38.

116. Герольд, 92.

117. Бурриенн, I, 380.

118. Тейн, Современный режим, I, 134a, 480.

119. Герольд, 162.

120. Лас Касес, III, 256.

121. Bourrienne, I, 325 notes, 293, 367a, 327a; Taine, I, 193.

122. Берто, 79.

123. Герольд, 255.

124. Там же, 30–31.

125. Бурриенн, I, 327.

126. Герольд, 30; Берто, 107–8.

127. Лас Касес, II, 253.

128. Тейн, II, 3–4.

129. Герольд, 32.

130. Берто, 11.

131. Кирхайзен, Мемуары Наполеона I, 166.

132. Герольд, 33.

133. Кирхайзен, 160.

134. Аулард в Гейле, 323; Герольд, 105.

135. Bertaut, 112–13; Taine, II, 5.

136. Берто, 114.

137. Тейн, II, 6.

138. Берто, 32.

139. Герольд, 20.

140. Берто, 28.

141. Герольд, 21.

142. Кирхайзен, 154.

143. Берто, 32–33.

144. Герольд, 23.

145. Кирхайзен, 153.

146. Там же, 152.

147. Моссикер, Наполеон и Жозефина, 301.

148. Наполеон, Письма, 180.

149. Берто, 5.

150. Там же, 146.

151. Герольд, 73.

152. Берто, 1.

153. Там же, 46.

154. 54.

155. Лас Кейс, III, 241.

156. Там же, I, 400.

157. Берто, 65.

158. Лас Касес, III, 242.

159. Там же, IV, 104; Bourrienne, II, 218.

160. Герольд, 40–41.

161. Моссикер, 34.

162. Там же, 20.

163. Леви, М., Частная жизнь Наполеона, I, 274.

164. Берто, 9.

165. Герольд, 40.

166. Там же, 36.

167. 40.

168. Rémusat, 535.

169. Берто, 142.

170. Герольд, 179.

171. Лас Касес, II, 325.

172. Тейн, Современный режим, I, 59.

ГЛАВА XI

1. Las Cases, II, 389.

2. Письмо Люсьену Бонапарту, 25 декабря 1799 г., в Письмах, 82.

3. Лас Касес, III, 23.

4. Письмо Родереру, в Taine, Modern Regime, I, 265.

5. Breed, The Opinions and Reflections of Napoleon, 121.

6. Lacroix, Directoire, Consulat et Empire, 10.

7. Маделин, Консульство и империя, I, 291.

8. Mistler, ed., Napoléon et l'Empire, I, 196.

9. Лакруа, 540.

10. Las Cases, III, 94, 340; Rémusat, 345–46; Madelin, I, 294–97.

11. Герольд, ред., Разум Наполеона, 190.

12. CMH, IX, 375–76.

13. Гильмен, Анри, «Наполеон, который был», 120–21.

14. Герар, Французская цивилизация, 77.

15. Тейн, Современный режим, I, 213.

16. Там же, 216–17.

17. Бурриенн, III, 32.

18. Méneval, II, 595.

19. Тейн, Современный режим, I, 226.

20. Лас Касес, II, 36.

21. Там же, IV, 61.

22. Тейн, II, 138.

23. Там же, 140–41.

24. CMH, IX, 127.

25. Бурриенн, II, 359.

26. Наполеон, Письма, 115.

27. CMH, IX, 127.

28. Rose, Personality of Napoleon, 177; Taine, II, 153.

29. Тьерс, История консульства и империи, II, 275.

30. Тейн, I, 67.

31. Там же, 262.

32. Сент-Бёв, «Понедельник чат», 207.

33. Méneval, I, 499.

34. Тейн, I, 233.

35. CMH, IX, 114.

36. Лефевр, Наполеон, I, 227.

37. CMH, IX, 115.

38. Taine, I, 90; Guérard, French Civilization, 64.

39. Лефевр, I, 227.

40. Герольд, ред., Разум Наполеона, 208.

41. Берто, «Наполеон в его собственных словах», 5.

42. Там же, 57.

43. Там же.

44. Мюссе, «Признания ребенка века», 3.

45. Бурриенн, II, 132.

46. Фразы Тейна. Ср. «Современный режим», I. 250.

47. Тьерс, II, 266–78.

48. Тейн, I, 271; Герольд, 212.

49. Фуше, Мемуары, I, 296.

50. Гудрич, Суд Наполеона, 157; Las Cases, III, 397.

51. Берто, 62.

52. Лас Кейс, II, 315.

53. Герольд, ред., Разум Наполеона, 242.

54. Берто, 48.

55. Там же, 111.

56. Лакруа, 45.

57. Стаэль, госпожа де, Десятилетнее изгнание, 7.

58. Лас Касес, II, 198.

59. Моссикер, Наполеон и Жозефина, 272; Rémusat, 227.

60. Там же, 7; Herold, Mistress to an Age, 287.

61. Rémusat, 53; Herold, Mistress, 290.

62. Картина Давида «Мадам Рекамье» находится в Лувре, картина Жерара — в Музее де ла Виль.

63. Rémusat, 33–37.

64. Герольд, госпожа, 288.

65. Жюно, мадам, Мемуары, II, 60.

66. Гретц, Х., История евреев, V, 482.

67. Там же.

68. 491; CMH, IX, 205.

69. Гретц, V, 492.

70. Там же, 494.

71. Лефевр, Наполеон, II, 186; CMH, IX, 205.

72. Лефевр, 187.

73. Гретц, В, 500.

ГЛАВА XII

1. Массон, Ф., Наполеон у себя дома, II, 74.

2. Lacroix, Directoire, Consulat et Empire, 494.

3. Лас Касес, III, 97.

4. Гроут, Д. Дж., Краткая история оперы, 326.

5. Дижонский музей.

6. Гудрич, Суд Наполеона, 299.

7. Мутер, Р., История современной живописи, I, 111.

8. Берто, «Наполеон в его собственных словах», 55.

9. Stranahan, C. H., History of French Painting, 129.

10. Лас Касес, I, 368.

11. Манциус, К., История театрального искусства, VI, 164.

12. Там же, 163.

13. Гудрич, 118.

14. В Лакруа, 188.

15. Гудрич, 390.

16. Dumas père, Alexandre, Mes Mémoires, IV, 27, в Mantzius, VI, 178.

17. Rémusat, 58–62.

18. Лакруа, 189.

ГЛАВА XIII

1. Герольд, ред., Разум Наполеона, 156.

2. Mistler, ed., Napoléon et l'Empire, I, 231.

3. Méneval, I, 185.

4. Герольд, 121.

5. Журнал «Тайм», 19 октября 1970 г., с. 43.

6. Мистлер, I, 232.

7. Герольд, Разум Наполеона, 132.

8. Гудрич, Суд Наполеона, 249.

9. Там же, 250.

10. Тейн, Современный режим, II, 200.

11. Там же.

12. Стаэль, госпожа де, Десятилетнее изгнание, 19.

13. Сент-Бёв, Портреты знаменитых женщин, 224.

14. Стаэль, госпожа де, Германия, I, 77.

15. Bourrienne, II, 364–66.

16. Стаэль, мадам де, Коринна, вступление, xvi.

17. Брандес, Г., Основные течения в литературе XIX века, I, 94.

18. Стаэль, госпожа де, Десятилетнее изгнание, 25.

19. Там же, 74.

20. Стивенс, Абель, Мадам де Сталь, II, 263.

21. Лас Касес, IV, 7.

22. Тейн, Современный режим, I, 29n.

23. Маделин, Консульство и империя, I, 150.

24. Герольд, Госпожа эпохи, 186.

25. В Brandes, Main Currents, I, 94.

26. Стаэль, мадам де, Консидерации, 97.

27. Там же, I.

28. Staël, Mme. de, De la Littérature, II.

29. В книге «Герольд, госпожа», 210.

30. Там же, 211.

31. 233.

32. Стаэль, госпожа де, Десятилетнее изгнание, 8.

33. В Герольде, 259.

34. Источник неразборчив.

35. Герольд, 263.

36. Стаэль, госпожа де, Десятилетнее изгнание, 105.

37. Стивенс, Абель, госпожа де Сталь, I, 32.

38. Герольд, 293.

39. Маделин, I, 368.

40. Герольд, 342.

41. Там же, 343.

42. Коринна, 37–38.

43. Там же, 18–20.

44. Герольд, 344.

45. Там же, 363.

46. 369.

47. Броквей и Уинер, Вторая сокровищница великих писем мира, 315.

48. Стаэль, госпожа де, Германия, I, 38.

49. Там же, 34, 84.

50. 34.

51. 31.

52. 42.

53. 90–93.

54. De la Littérature, 21.

55. Германия, I, 114.

56. Там же, II, 84.

57. II, 187.

58. 297.

59. Коринна, 125.

60. Германия, I, 36.

61. Например, Германия, II, 188; ср. Стивенс, II, 26.

62. Стивенс, 218.

63. Десятилетнее изгнание, 246н.

64. Там же, 304.

65. Источник потерян.

66. Стаэль, мадам де, Рассуждения, 432.

67. Там же.

68. 430.

69. Стивенс, II, 313.

70. Сент-Бёв, Портреты знаменитых женщин, 204.

71. Стивенс, I, 4.

72. Bertaut, Napoleon in His Own Words, 77–78; Las Cases, IV, 7.

73. Констант, Б., Красная тетрадь, 112.

74. Там же, 123.

75. 133.

76. Герольд, госпожа, 151.

77. Николсон, Х., Бенджамин Констант, 140.

78. Герольд, 240, 246.

79. Там же, 248.

80. Констан, Б., Journal intime, 155.

81. Там же, 155–65.

82. 172.

83. 242.

84. Там же.

85. Герольд, 463.

86. В Nicholson, 255.

87. Там же, 273.

88. Sainte-Beuve, Chateaubriand et son groupe littéraire, I, 13.

89. Faguet, Émile, Dix-septième Siècle: Études et portraits littéraires, 70.

90. Шатобриан, Мемуары, изд. Балдик, предисловие, xx.

91. Там же, 5.

92. 39.

93. 39.

94. 46–47.

95. 47.

96. 56.

97. 122.

98. В Сент-Бёв, Шатобриан, I, 128.

99. Там же, 203 и далее

100. Мемуары, изд. Балдик, 150.

101. Lanson, Histoire de la littérature française, 887n.

102. Мемуары, 157.

103. Там же, 191.

104. Сент-Бёв, Шатобриан, I, 149.

105. В книге Faguet, Dix-neuvième Siècle: Études littéraires, 14.

106. Сент-Бёв, I, 175.

107. В Фаге, 14.

108. Шатобриан, Атала и Рене, 72 и далее.

109. Там же, 87.

110. Леметр, Жюль, Шатобриан, 146.

111. Шатобриан, Гений христианства, 190.

112. Леметр, 138.

113. Гений христианства, 148.

114. Леметр, 150.

115. Там же, 326–27.

116. 321.

117. Атала и Рене, 135.

118. Брандес, Основные течения, I, 29.

119. Берто, 76.

120. Мемуары, 208.

121. Там же, 216.

122. Там же, предисловие, xiv.

123. 218.

124. 231.

125. Mémoires d'outre-tombe, том о Наполеоне, 391.

126. Мемуары, изд. Балдик, 244.

127. Там же, 153.

128. В Sainte-Beuve, Chateaubriand, I, 149n.

129. Мемуары, приложение, 457.

130. Там же, 463.

131. 481.

132. 497–509.

133. Мемуары, изд. Балдик, 261.

ГЛАВА XIV

1. NCMH, IX, 124.

2. Бернал, Наука в истории, 381.

3. EB, IX, 667a.

4. NCMH, IX, 133.

5. Берри, Краткая история астрономии, 307. Повторено из «Эпохи Вольтера», 549.

5a. Bertrand, Napoleon at St. Helena, 168; Castiglione, History of Medicine, 714; письмо д-ра Элмера Белта.

6. Сигерист, Х. Э., Великие врачи, 240, 274.

7. Там же, 276.

8. Гаррисон, Ф., История медицины, 412.

9. Кастильоне, Артуро, История медицины, 701.

10. Гиппократ, Сочинения, VI, «Приличия».

11. Уильямс, Х. С., История науки, III, 78 и далее.

12. Там же, IV, 104–6.

13. Локи, У. А., Биология и ее создатели, 382.

14. EB, XIII, 614–17.

15. Там же.

16. Дестют де Траси в Боас, Джордж, Французские философы романтического периода, 25.

17. Там же.

18. Тейн, Современный режим, II.

19. Taine, Les Philosophes classiques du XIXe siècle en France, 55.

20. Фраза Джона Нокса. См. «Эпоха разума начинается», 115.

21. Мэн де Биран, Влияние привычек на мышление, 115.

22. Там же, 122.

23. Маделин, Консульство и империя, I, 365.

24. Филлипс, К. С., Церковь во Франции, I, 192–93.

25. Maistre, Soirées de Saint-Pétersbourg, I, 149.

26. Майстр, Сочинения, 57.

27. Там же, 52.

28. 86.

29. 196.

30. 74.

31. Soirées, I, 10.

32. Там же, II, 222.

33. I, 24.

34. 182.

35. 31.

36. II, 64.

37. II 254.

38. Там же.

39. Работы, 62.

40. Званые вечера, II, 24.

41. Работы, 163, 177.

42. Там же, 166.

ГЛАВА XV

1. Бертран, Анри, Наполеон на острове Святой Елены, 148.

2. Хобсбоун, Э. Дж., Экономическая история Великобритании, 10.

3. Кропоткин, Современная наука и анархизм, 84, 87.

4. Quennell, History of Everyday Things in England, 198.

5. Хейлбронер, Р. Л., Мирские философы, 67, 85.

6. Уотсон, Дж. С., Правление Георга III, 517.

7. Оуэн, Роберт, Новый взгляд на общество, 120.

8. Там же, 123.

9. Халеви, Эли, История английского народа в 1815 году, 245.

10. Уотсон, 530.

11. Кропоткин, Современная наука и анархизм, 33.

12. Роджерс, Дж. Э. Торольд, Шесть веков работы и заработной платы, III.

13. Ватсон, 526.

14. Кропоткин, 33.

15. ЭБ, XVIII, 494.

16. Кропоткин, 80н.

17. Роджерс, 110.

18. Токвиль, Путешествия в Англию и Уэльс, 107, в Хобсбон.

19. Руде, Г., Толпа в истории, 238.

20. Хейлбронер, 98.

21. Мальтус, Эссе о народонаселении (1798), 14.

22. Мальтус, Эссе (1803), 106.

23. Хейлбронер, 90.

24. Карлайл, Памфлеты последних дней, № 1 (1850).

25. Хейлбронер, 95.

26. Оуэн, Новый взгляд на общество, «Катехизис», 172.

27. Оуэн, Новый взгляд, 86.

28. Heilbroner, 98; Russell, Bertrand, Understanding History, 24.

29. Оуэн, обращение в Нью-Ланарке, в «Новом взгляде на общество», 95.

30. Там же, 65.

31. Титульный лист первого издания книги «Новый взгляд на общество».

32. Новый вид, 20.

33. Там же, 98.

34. 35.

35. 52–53.

36. 112.

37. 83.

38. 68.

39. 162–69.

40. 140–47.

41. 246.

42. 86.

43. III.

44. EB, XVI, 1174b.

45. Коул, Г. Д. Х., Роберт Оуэн, 187.

46. Там же, 91.

47. 231.

ГЛАВА XVI

1. Бирд, Чарльз, Введение в английских историков, 520.

2. Уотсон, Джордж, III, 335; Хобсбаун, 95.

3. Халеви, История английского народа в 1815 году, 195.

4. Бертран, Х., Наполеон на острове Святой Елены, 77.

5. Более подробная информация в «Руссо и революция», 684.

6. Dicey, Law and Public Opinion in England during the 19th Century, 116.

7. Халеви, 293.

8. Блэкстоун в Халеви, 101.

9. Las Cases, II, 366.

10. Plumb, J. H., The First Four Georges, 147.

11. Берк, Томас, «Английская ночная жизнь», passim; Теккерей, «Четыре Джорджа», 84.

12. Теккерей, «Четыре Джорджа», 93; Пламб, 138, 101.

13. Маркун, Лео, Миссис Грюнди: История четырех столетий морали, 219.

14. EB, X, 212b.

15. Тревельян, Г. М., Социальная история Англии, 493.

16. Милл, Дж. С., О Бентаме и Кольридже, 134 f.

17. NCMH, IX, 177.

18. Маркун, 251.

19. Сорель, Альберт, Европа и Французская революция, I, 352.

20. Халеви, 370.

21. Корти, Э. К., Возвышение дома Ротшильдов, гл. II, III, IV; Финкельштейн, Луис, ред., Евреи, I, 266.

22. Годвин, Исследование политической справедливости, книга V, гл. XIII.

23. Там же, кн. VIII, гл. x.

24. Халеви, 464.

25. Тревельян, Социальная история Англии, 459.

26. Монро, Пол, Учебник по истории образования, 724; EB, VII, 996c; Halévy, 463.

27. Хирш, Диана, Мир Тернера, 100.

28. Plumb, J. H., The First Four Georges, 180.

29. Тревельян, 491.

30. Dicey, Law and Public Opinion, 371–73.

31. EB, X, 518 d.

32. Воллстонкрафт, Мэри, «Защита прав женщины», 154.

33. Там же, 142.

34. 47, 139.

35. 80.

36. 44.

37. 46, 83, 128.

38. 75.

39. 69.

40. 5.

41. 83.

42. 64.

43. EB, X, 519c.

44. Виндикация, 196.

45. Там же, 157.

46. Ван Дорен, Дороти, Утраченное искусство: Письма семи знаменитых женщин, 137–78.

47. Маркун, миссис Грэнди, 235.

48. Dicey, 87; Watson, 446; Halévy, 10.

49. Тревельян, 499.

50. EB, XX, 635a.

51. Traill, H. D., Social England, V, 495.

52. Ватсон, 548.

53. Трейл, Социальная Англия, V, 499.

54. Райт, Раймонд, Проза романтического периода, 41.

55. Там же; Маркун, 232.

56. Остин, Джейн, Мэнсфилд-парк, гл. XXI.

57. В книге Fruman, Coleridge, the Damaged Archangel, 372.

58. Берк, Томас, Английская ночная жизнь, 103.

59. EB, XX, 478d.

60. Манциус, Карл, История театрального искусства, VI, 30.

61. Берк, Ночная жизнь, 84; Манциус, VI, 56.

62. Манциус, VI, 79.

63. Берк, 81.

64. EB, XIII, 263.

65. Манциус, VI, 94.

66. Халеви, 8.

67. Стаэль, госпожа де, Германия, I, 84.

ГЛАВА XVII

1. В музее Виктории и Альберта.

2. Там же.

3. EB, VIII, 280d.

4. Plumb, The First Four Georges, 164.

5. Hirsh, The World of Turner, 56.

6. Mistler, Napoléon et l'Empire, I, 234.

7. EB, X, 419.

8. Pelican Guide to English Literature, V, 258.

9. Нью-Йорк Ивнинг Пост, 13 апреля 1918 г.

10. Рассел, А. Г., Гравюры Уильяма Блейка, листы 6–7.

11. Хирш, 123.

12. Г. В. Торнбери, в Hirsh, 17. Этот раздел находится в особом долгу перед Дианой Хирш, «Мир Тернера».

13. EB, XXII, 412d.

14. Хирш, 7.

15. Там же, 169.

16. EB, XXII, 413.

17. Хирш, 175.

ГЛАВА XVIII

1. Вольф, А., История науки, техники и философии в XVIII веке, 197.

2. Уильямс, Х. С., История науки, III, 216.

3. Гаррисон, История медицины, 350.

4. Мур, Ф. Дж., История химии, 68.

5. Там же, 69.

6. Уильямс, Х. С., III, 234.

7. EB, VII, 109b.

8. В книге Осборн, Х. Ф., От греков до Дарвина, 146.

9. Седжвик и Тайлер, Краткая история науки, 426.

10. Гаррисон, 375.

ГЛАВА XIX

1. EB, XVII, 376.

2. Пейн, Томас, Век Разума, часть II, предисловие.

3. Там же, 5.

4. 6.

5. 9.

6. Там же.

7. 30.

8. 74.

9. Уильям Пейли, Естественная теология, в Райт, Р., Проза романтического периода, 74, 73.

10. EB, XVII, 175a.

11. Хэзлитт, Лекции об английских поэтах и Дух эпохи, 183.

12. Там же.

13. Годвин, «Исследование политической справедливости», книга IV, гл. I.

14. Там же, VI, II.

15. IV, VII.

16. IV, VIII.

17. IV, XI.

18. IV, v.

19. XV.

20. VIII, VIII.

21. I, iv.

22. I, III.

23. VIII, v.

24. VIII, II.

25. II, v.

26. I, III.

27. V, XI; III, VII; VIII, II.

28. VIII, II.

29. IV, IV.

30. I, IV.

31. XV, XVI.

32. EB, X, 519d.

33. Мальтус, Очерк о принципе народонаселения, 4.

34. Там же, 7, 12, 86.

35. 26–31; Heilbroner, 85.

36. Мальтус, 49.

37. Там же, 51.

38. Мальтус, Второй очерк о народонаселении, 98.

39. Там же, 101.

40. Хейлбронер, 85.

41. Там же, 71.

42. Хэзлитт, Дух эпохи, 276.

43. Р. К. Уилсон в «Dicey, Law and Opinion», 133.

44. Бентам, Анархические ошибки, в Философской энциклопедии, I, 284c.

45. Бенн, Альфред, История английского рационализма, I, 295.

46. Там же, 297.

47. Бентам, Фрагмент о правительстве, 3, 56.

48. Бентам, Введение в принципы морали и законодательства, 102–3.

49. Бентам, Сочинения, X, 73, в Диси, 133.

50. EB, XI, 913b.

51. Гельвеций, De l'Esprit, 6, 17.

52. Левит xix, 18.

ГЛАВА XX

1. Остин, Джейн, Мэнсфилд-парк, в Полном собрании романов, 733.

2. Гордость и предубеждение, 242.

3. Марголиут, Х. М., Уильям Блейк, 3; EB, III, 755d.

4. EB, III, 755d.

5. Блейк, «Иерусалим», в Избранных стихотворениях, 277.

6. Блейк, Стихи и пророчества, 392.

7. Марголиут, 7.

8. EB, 756b.

9. Марголиут, 63.

10. Блейк, Стихи и пророчества, 289.

ГЛАВА XXI

1. «За бабочку».

2. Moorman, Mary, William Wordsworth: The Early Years, 71.

3. Там же, 150.

4. 153.

5. Вордсворт, Прелюдия, книга IX, в Стихотворениях, 297.

6. Moorman, Early Years, 201.

7. Прелюдия, XI, в Стихотворениях, 311.

8. Там же, x, в «Стихах», 305.

9. Moorman, Early Years, 13, 171; Bateson, F. W., Wordsworth: A Re-interpretation, 186.

10. «Аббатство Тинтерн», строки 118–19.

11. Moorman, Early Years, 288.

12. Письмо Томасу Пулу, в Coleridge, Selected Poetry and Prose, 528–29.

13. Торнтон, Дж. К., Застольная беседа, 171.

14. Гилман, Джеймс, Жизнь Кольриджа, 20–21, в Fruman, Coleridge, the Damaged Archangel, 65.

15. Письмо от октября 1791 г., в Coleridge, Selected Poerty and Prose, 534–37.

16. Там же, 143.

17. Колмер, Джон, Кольридж Критик общества, 112.

18. В книге White, R. J., Political Tracts of Wordsworth, Coleridge, and Shelley, p. xxxii.

19. Кольридж, Письма, I, 221 и 224, в Lowes, J. L., The Road to Xanadu, 600.

20. В книге Moorman, Early Years, 317.

21. Прелюдия, XIV, в Wordsworth, Complete Poems, 331.

22. Гарднер, Мартин, ред., Аннотированный Древний мореплаватель, 16.

23. Вордсворт, Дороти, Дневники, 4–6.

24. Moorman, Early Years, 373.

25. Кольридж, Biographia Literaria, 147.

26. Вордсворт и Кольридж, Лирические баллады, 3.

27. Гарднер, 172.

28. Лирические баллады, стр. 95, строка 294.

29. Там же, с. 113, строки 36–49.

30. Строки 88–112.

31. Строки 133–42.

32. Гарднер, 24; Винвар, Прощай знамя, 265.

33. Лирические баллады, приложение, с. 173.

34. Письмо Джону Уилсону, июнь 1805 г., Бейтсон, 175.

35. Письмо от 25 марта 1801 г., в Избранной поэзии и прозе, 591.

36. Дороти Вордсворт, Грасмирский дневник, 9–20 июня 1800 г.; 13–18 мая и 3 июля 1802 г.

37. Журнал, 20 июня 1800 года.

38. Полное собрание стихотворений, 166.

39. Журнал, 19 июня 1802 года.

40. Там же, 25 июня 1800 года.

41. 1 февраля 1802 года.

42. 10 июня 1800 года.

43. 11 декабря 1801 года.

44. 12 декабря 1801 года.

45. 22 декабря 1801 года.

46. Moorman, William Wordsworth: The Later Years, 29n.

47. Журнал, 1 сентября 1800 года.

48. Там же, 4 ноября 1800 года.

49. Moorman, Early Years, 520.

50. Полное собрание стихотворений, 173.

51. Moorman, Early Years, 573.

52. Там же.

53. Журналы, 57.

54. Колмер, Кольридж Критик общества, 55.

55. Там же, 78н.

56. Фруман, 264.

57. Кольридж, Избранная поэзия и проза, 115.

58. Записные книжки, прим. 1214, в Fruman, 377.

59. Там же, 380.

60. Фруман, 26–58.

61. Moorman, Early Years, 612.

62. Записные книжки, примечание 2091, в Fruman, 431.

63. Moorman, Later Years, 87.

64. Гарднер, 26.

65. Moorman, Later Years, 165.

66. Там же.

67. 195.

68. Робинсон, Генри Крабб, Дневник, I, 207–12.

69. Винвар, 330.

70. Там же.

71. Письмо Вордсворту, 10 мая 1815 г.

72. Уайт, Р. Дж., 15–16.

73. Кольридж, Избранная поэзия и проза, 497.

74. Уайт, Р. Дж., 8.

75. Там же, 17–18, 11–12.

76. 60.

77. 77, 102.

78. Кольридж, Избранная поэзия и проза, 140.

79. Уайт, Р. Дж., 108.

80. Там же, 83–85; Mill, J. S., On Bentham and Coleridge, 96.

81. Уайт, Р. Дж., 93.

82. Кольридж в Benn, History of English Rationalism, I, 249.

83. Уайт, Р. Дж., 85.

84. Biographia Literaria, гл. IX, с. 70.

85. Фруман, 70–71, 81, 101 и др.

86. Biographia, 72, 74.

87. Там же, гл. xxii, стр. 236.

88. Moorman, Later Years, 186.

89. Pelican Guide to English Literature, V, 154.

90. Moorman, Later Years, 55.

91. EB, XXIII, 678d.

92. Moorman, Later Years, 260.

93. Хэзлитт, Дух эпохи, 256–57.

94. Moorman, Later Years, 181.

95. Торнтон, Застольная беседа, 211.

96. Moorman, Later Years, 314–15n.

97. Винвар, 328.

98. Кольридж, Избранная поэзия и проза, 671.

99. Торнтон, 177, 145.

100. Колмер, Джон, Кольридж Критик общества, 157.

101. Бенн, I, 285.

102. Кольридж, Избранная поэзия и проза, 469.

103. Де Куинси, Собрание сочинений, I, 77, в Fruman, 84.

104. Торнтон, 255.

105. Гарднер, 33.

106. Райт, Р., Проза романтического периода, 26.

107. Хэзлитт, Лекции об английских поэтах, 163.

108. Moorman, Later Years, 580 81.

109. Там же, 115.

110. 36.

111. Райт, 35.

112. NCMH, IX, 109.

113. Moorman, Later Years, 239.

114. Маршан, Л. А., Байрон, I, 412.

115. Там же, 421.

116. Хэзлитт, Дух эпохи, 258.

117. Moorman, Later Years, 292, 452.

118. Райт, 50.

ГЛАВА XXII

1. Маршан, Байрон, I, 4.

2. Байрон, «Паломничество Чайльд Гарольда», Канто IV, строка 10.

3. Маршан, I, 36.

4. Там же, 94.

5. EB, IV, 509c.

6. Байрон, «Английские барды и шотландские обозреватели», I, 205; III, 98.

7. Маршан, I, 235.

8. Байрон, Сочинения, 205, прим. 1; Маршан, I, 238.

9. Там же, 263.

10. 286.

11. 401.

12. Сочинения, стр. xxii.

13. Маршан, I, 437.

14. Там же, 360.

15. 334.

16. 333.

17. 360.

18. Mayne, Life and Letters of Anna Isabella, Lady Noel Byron, 48–49.

19. EB, IV, 510a.

20. Маршан, I, 403.

21. Там же, 446.

22. 429.

23. 465–69.

24. II, 479, 485.

25. 479.

26. Мэйн, 154.

27. Маршан, II, 510.

28. Mayne, 161; Marchand, II, 510.

29. Мэйн, 161.

30. Там же, 162.

31. Mayne, 165; Marchand, II, 513.

32. Маршан, II, 527.

33. Там же, 547.

34. Mayne, 190; Marchand, II, 544.

35. Маршан, II, 549.

36. Там же, 551–52.

37. 555.

38. 556.

39. 563; Mayne, 203.

40. Маршан, II, 570.

41. Mayne, 209; Marchand, II, 572.

42. Маршан, II, 576–77.

43. Dowden, Life of Shelley, I, 4n.

44. Камерон, Молодой Шелли, 3.

45. В Хэнкоке, А. Е., Французская революция и английские поэты, 53.

46. Байрон, Письмо Хоггу, 2 января 1811 г., в Cameron, 15.

47. Там же, 125.

48. Дауден, I, 73.

49. Т. Дж. Хогг, Жизнь Шелли, в Dowden, I, 45–46.

50. Дауден, I, 118; Камерон, 24.

51. Камерон, 91.

52. 93.

53. Дауден, I, 175.

54. Камерон, 102.

55. Там же, 97.

56. Дауден, I, 211.

57. Там же, 215.

58. 218.

59. 260–61.

60. Шелли, Стихи, примечание к Королеве Мэб, в Полном собрании стихотворений Китса и Шелли, часть II, 853.

61. Королева Маб, Канто III, строка 33.

62. Там же, строки 174–77.

63. v, строки 79, 177, 189.

64. VII, строка 13.

65. VIII, строки 106–60.

66. Камерон, 274.

67. Дауден, I, 287.

68. Миссис Шелли, в книге «Шелли, стихи» (Полное собрание стихотворений Китса и Шелли, часть II, стр. v).

69. Дауден, I, 258.

70. Райт, Р., Прозаические произведения романтического периода, 138–39.

71. В Камероне, 229.

72. Шелли, Потерянные письма к Гарриет, 22.

73. T. L. Peacock, Memoirs of Shelley, 336, в Dowden, I, 433.

74. Дауден, I, 424.

75. 425, 429.

76. Шелли, Письма, изд. F. L. Jones, I, 389.

77. Там же, 421.

78. 391.

79. Маршан, II, 630.

80. Брандес, Г., Основные течения, IV, 303.

81. Дауден, II, 30.

82. Брандес, IV, 214.

83. Шелли, Стихотворения, 570.

84. Брандес, IV, 319.

85. Маршан, II, 699.

86. Паломничество Чайльд Гарольда, IV, строка 25.

87. Маршан, II, 747.

88. Там же, 681, 740.

89. Prometheus Unbound, Act II, line 305.

90. Там же, I, 144.

91. II, 523.

92. Стихи, 616.

93. Там же, 464–77.

94. Дауден, II, 381.

95. Там же, 411.

96. A donais, строки 151–52.

97. Станцы lii, liii, lv.

98. Китс, «Ода соловью».

99. Dowden, II, 235; Marchand, II, 757; Childe Harold's Pilgrimage, iv, lines 172–84.

100. Маршан, II, 772.

101. Брандес, IV, 325.

102. В Hirsh, The World of Turner, 109.

103. Маршан, II, 816.

104. Эккерман, Й. П., Беседы с Гете, 261.

105. Маршан, II, 905.

106. Шелли, Письма, II, 316.

107. Маршан, III, 949.

108. Байрон, письмо от 10 ноября 1813 г., в Marchand, I, 420.

109. В книге Арнольда, Мэтью, «Эссе по критике», 375.

110. Чайльд Гарольд, 1, строка 29.

111. Маршан, I, 308; III, 1104, 1108.

112. Там же, II, 937.

113. 955.

114. Ill, 1126–27.

115. Чайльд Гарольд, III, строка 55.

116. Там же, VIII, строки 50–51.

117. Маршан, II, 917.

118. Гиччоли, графиня, Мои воспоминания о лорде Байроне.

119. Эккерман, 265.

120. Дауден, II, 389.

121. Там же, 233.

122. Маршан, III, 1018.

123. Дауден, II, 377.

124. Примечания к «Прометею, связанному», в «Стихотворениях», 295.

125. Уайт, Р. Дж., Политические трактаты Вордсворта, Кольриджа и Шелли, 227.

126. Там же, 236–39.

127. 214.

128. 243.

129. 230–31.

130. 245, 235.

131. Декларация прав, № 18, в Woods, Watt, and Anderson, The Literature of England, II, 319.

132. Уайт, Р. Дж., 247–49.

133. «Защита поэзии», в Уайт, Р. Дж., 206.

134. Шелли, Стихотворения, 227.

135. В Dowden, II, 384.

136. «Защита поэзии», в Уайт, Р. Дж., 205.

137. Там же, 204.

138. Камерон, Молодой Шелли, 119.

139. Дауден, II, 459.

140. Там же, 452.

141. 504.

142. Миссис Шелли, Заметки о стихах 1822 года, в Shelley, Poems, 716.

143. Дауден, II, 510, 513.

144. Там же, 507.

145. 518.

146. Предисловие миссис Шелли к изданию 1839 г. «Стихотворения», стр. viii.

147. Маршан, III, 1018.

148. Дауден, II, 529.

149. Маршан, III, 1023.

150. Там же, 1052.

151. Там же.

152. 1074.

153. 1147.

154. 1212.

155. 1217, 1224.

156. 1232–33

157. 1246.

158. 1261.

159. Моруа, Байрон, 547.

160. Мэйн, Жизнь… леди Байрон, 240.

161. Моруа, 546.

162. Маршан, III, 1243n.

163. Моруа, 554.

164. Маршан, III, 1245.

ГЛАВА XXIII

1. Халеви, История английского народа в 1815 году, 103; EB, XX, 56b.

2. Скотт, Вальтер, «Сердце Мидлотиана», 106–7.

3. Халеви, 469.

4. Там же, 482.

5. О Риде см. Rousseau and Revolution, 764; о Хартли см. The Age of Voltaire, 581.

6. Райт, Р., Проза романтического периода, 86.

7. Скотт, Стихотворения, 114.

8. Лесли Стивен в Benn, History of English Rationalism, I, 312.

9. Moorman, William Wordsworth: The Later Years, 463.

10. См. Лонгфорд, Веллингтон, 30н.

11. Уотсон, Правление Георга III, 388.

12. Там же.

13. Cameron, The Young Shelley, 158.

14. Халеви, 419.

15. Lecky, History of England in the 18th Century, VIII, 394 ff.; Rosebery, Lord, Pitt, 189, 193.

16. Петерсен, Х., Сокровищница великих речей мира, 311.

ГЛАВА XXIV

1. Грин, Дж. Р., Краткая история английского народа, III, 1750.

2. Хокинс, сэр Джон, Жизнь Сэмюэля Джонсона, 198.

3. Петерсен, 240.

4. Там же, 241.

5. Морли, Джон, Берк, в биографических исследованиях, 15.

6. Там же, 87.

7. Письмо Т. Оллсопу.

8. Пейн, Томас, «Права человека», 135.

9. Грин, Дж. Р., Илл, 1764.

10. CMH, VIII, 300.

11. Там же, 304.

12. Саути, Жизнь Нельсона, 42.

13. Там же, 169.

14. Боуэн, Марджори, Патриотическая леди: Эмма, леди Гамильтон, 143.

15. Ховарт, Дэвид, Трафальгар, 31.

16. Саути, Нельсон, 140, 322–23.

17. С копии, хранящейся в коллекции сэра Дугласа Фэрбенкса. Оригинал находится в Британском музее.

18. Нельсон, Письма, 462.

19. Ховарт, Трафальгар, 132.

20. Саути, Нельсон, 274.

21. Howarth, 209–10.

22. Там же, 239.

23. Лефевр, Наполеон, II, 131.

ГЛАВА XXV

1. CMH, VIII, 783.

2. Стивенс, Х. М., История Португалии, 385.

3. Там же, 395.

4. Борроу, Джордж, Библия в Испании, 211.

5. Caulaincourt, With Napoleon in Russia, 307.

6. Байрон, «Паломничество Чайльд Гарольда», I, строка 33.

7. Альтамира, Р., История испанской цивилизации, 177–79.

8. Маршан, Байрон, I, 194.

9. Borrow, 330–31.

10. Сорель, Альберт, Европа и Французская революция, I, 364.

11. Альтамира, Испанская цивилизация, 177.

12. Альтамира, История Испании, 536b.

13. Лонгфорд, Элизабет, Веллингтон: The Years of the Sword, 17.

14. Там же, 16.

15. 19.

16. EB, XXIII, 395b.

17. Лонгфорд, 120.

18. Вингфилд-Стратфорд, Эсме, История британской цивилизации, 853.

19. Маркс и Энгельс, Революция в Испании, 8.

20. Там же, 30–31.

21. CMH, IX, 449.

22. Лефевр, Наполеон, II, 95.

23. Там же, 94.

24. Лонгфорд, 290.

ГЛАВА XXVI

1. Сорель, Альберт, Европа и Французская революция, I, 382.

2. Там же, 381.

3. Маккейб, Джозеф, Кризисы в истории папства, 17.

4. CMH, VIII, 778.

5. Маккейб, Кризисы, 370.

6. Саути, Жизнь Нельсона, 225–28.

7. Меневаль, Мемуары, II, 493.

8. Бертран, Х., Наполеон на острове Святой Елены, 41.

9. Lefebvre, Napoleon, II, 221–22; CMH, IX, 404–6; EB, XV, 1182.

10. EB, XVII, 247b.

11. Маделин, Консульство и империя, 211.

12. Там же, 313.

13. Тейн, Современный режим, II, 11.

14. Маделин, 381.

15. Маккейб, Кризисы, 386.

16. Филлипс, К. С., Церковь во Франции, 149.

17. CMH, IX, 402.

18. Герольд, ред., Разум Наполеона, 110.

19. Маккейб, Кризисы, 388.

20. Там же, 389.

21. Маршан, Байрон, II, 679.

22. Rémusat, 259.

23. Стаэль, мадам де, Коринна, 22.

24. Маккейб, 388.

25. Подробнее об Альфиери в «Руссо и революция», 336–40.

26. Маршан, II, 818.

27. Канова, Антонио, Работы, под редакцией графини Альбруцци и графа Чиконьяра, листы 70–71.

28. EB, IV, 800c.

29. Канова, II, 3.

30. Балькаррес, Лорд, Эволюция итальянской скульптуры, 340.

31. Байрон, «Паломничество Чайльд Гарольда», IV, строка 55.

32. EB, XVI, 246b.

33. Бурриенн, II, 381.

34. Лас Касес, III, 255.

ГЛАВА XXVII

1. EB, X, 311a.

2. Brion, Marcel, Daily Life in the Vienna of Mozart and Schubert, 37; Rémusat, 309; Fouché, Memoirs, I, 343.

3. Палмер, Алан, Меттерних, 11.

4. Там же, 36.

5. Палмер, Меттерних, 48.

6. Вандал, Наполеон и Александр, III, 14.

7. Брион, 237.

8. Там же, 228.

9. Гретц, Х., История евреев, V, 414.

10. Брион, 239.

11. Стаэль, госпожа де, Германия, 1,64.

12. Тайер, Жизнь Людвига ван Бетховена, I, 253.

13. Там же, 183.

14. Брион, 90.

15. Стаэль, госпожа де, Германия, I, 67.

ГЛАВА XXVIII

1. Тайер, А. В., Жизнь Людвига ван Бетховена, I, 57.

2. Brockway and Weinstock, Men of Music, 166.

3. Бетховен: Письма, переведенные и отредактированные Эмили Андерсон, I, 4.

4. EB, 14th ed., III, 317.

5. Тайер, I, 253.

6. Там же, 90.

7. 149.

8. Письма, I, 6.

9. Grove's Dictionary of Music and Musicians, I, 265c.

10. Тайер, I, 175.

11. Grove's, I, 266c.

12. Тайер, I, 186.

13. Там же, 191.

14. Grove's, I, 276d.

15. Там же.

16. Письма, I, 58.

17. Там же, 292.

18. Ноли, епископ Ф. С., Бетховен и Французская революция, 36 и далее.

19. Grove's I, 267b.

20. Письмо к Змескалу в Ноли, 34.

21. Thayer, I, 241, 246–47; Grove's, I, 268c.

22. Письма, I.

23. Thayer, I, 352–54.

24. Письма, I, 65.

25. Керст, Ф., Бетховен в его собственных словах, 45.

26. Письма, I, 73.

27. Тайер, II, 24.

28. Grove's, I, 282d.

29. Там же, 268b.

30. Тайер, II, 43.

31. Там же, I, 253.

32. Письма, I, 131.

33. Там же, 163.

34. 219.

35. Тайер, I, 326–27.

36. Там же, II, 146.

37. Там же, 187–89.

38. 223.

39. 227.

40. 224. Тайер порицает эту историю за слабую похвалу: «Возможно, в этой истории есть доля правды».

41. 224–26.

42. 364.

43. Письмо от 23 января 1823 года.

44. Ланг, Пол Генри, Музыка в западной цивилизации, 769.

45. D. F. Tovey in EB, 14th ed., III, 321b.

46. Тайер, III, 164.

47. Там же, 164–67.

48. Салливан, Дж. У. Н., Бетховен: His Spiritual Development, 232–59.

49. Grove's, I, 300c.

50. Тайер, III, 285.

51. Письма, III, 1339.

52. Там же, 1342.

53. Тайер, III, 307,

54. Там же, 306.

55. Grove's, I, 371d.

ГЛАВА XXIX

1. Трейчке, Генрих фон, История Германии в XIX веке, I, 119.

2. Сорель, Альберт, Европа и Французская революция, I, 120.

3. Fisher, H. A. L., Studies in Napoleonic Statesmanship: Германия, 7.

4. Там же, 120.

5. 196.

6. 268.

7. 53–59.

8. Трейчке, 55.

9. Там же, 65.

10. В книге Fisher, H. A. L., 35.

11. Гуч, Г. П., Германия и Французская революция, 369.

12. Там же, 518.

13. Seeley, J. R., Life and Times of Stein, I, 128; Sorel, Albert, 480.

14. Трейчке, 187.

15. Там же, 307, 321.

16. Сили, I, 203.

17. Там же, 285–97.

18. 425.

ГЛАВА XXX

1. Стаэль, госпожа де, Германия, I, 84.

2. EB, XII, 213d.

3. Fisher, H. A. L., Studies in Napoleonic Statesmanship: Германия, 13–14.

4. Стаэль, госпожа де, Германия, I, 306.

5. Фишер, 13.

6. Карлайл, Критические и разные эссе, II, 59.

7. Фишер, 313 330.

8. Graetz, History of the Jews, V, 405.

9. Где-то в Уолте Уитмене.

10. Gooch, Germany and the French Revolution, 363–64.

11. Там же, 388.

12. См. ниже, гл. XXXII, раздел I, 3.

13. Паульсен, Фридрих, Немецкое образование, 117.

14. Фишер, 283.

15. Стаэль, госпожа де, Германия, I, 116.

16. Гуч, 107.

17. Трейчке, 392.

18. Белл, Э. Т., Люди математики, 219.

19. Там же, 220.

20. EB, X, 35b.

21. Белл, Э. Т., 220.

22. EB, XI, 831d.

23. Гумбольдт, Александр фон, Космос, предисловие, ix.

24. Тайер, Бетховен, I, 196.

25. Grove's Dictionary of Music and Musicians, I, 563n.

26. Там же, 565.

27. 635.

28. 656.

29. Манциус, История театрального искусства, стр. vi, 234.

30. Там же, 327.

31. EB., XIII, 399b.

32. Франке, Куно, История немецкой литературы, 469.

33. Там же, 470.

ГЛАВА XXXI

1. Трейчке, 137.

2. Gooch, Germany and the French Revolution, 40.

3. Брандес, Основные течения, IV, 26.

4. Гуч, 145.

5. Там же, 143.

6. 152.

7. Шиллер, Дон Карлос, акт III, сцена 6.

8. Гуч, 214.

9. Там же, 206.

10. Трейчке, 230.

11. Брандес, IV, 35.

12. Маршан, Байрон, II, 883.

13. Брандес, 24.

14. Gooch, 248–49.

15. В книге «Карлайл, критические очерки», II, 119.

16. Гуч, 240.

17. Руссо и революция, 572 и далее.

18. В Francke, 416–17.

19. Там же, 418.

20. Паскаль, Рой, Немецкий роман, 30.

21. Руссо и революция, 519.

22. Франке, 420.

23. Брандес, IV, 69.

24. Там же, 91.

25. Там же; Herold, Mistress to an Age, 271.

26. Брандес, 91.

27. Там же, 54.

28. Уильям Хэзлитт, цитируется Франке, 151.

29. Брандес, 89.

30. Фридрих Шлегель, Gespräche über Poesie, 274, в Lewes, G. H., Life of Goethe, II, 216 f.

ГЛАВА XXXII

1. EB, XX, 16d.

2. Адамсон, Роберт, Фихте, 15.

3. Затерянный в Уитмене.

4. Gooch, Germany and the French Revolution, 284–85.

5. См. «Руссо и революция», 588.

6. Гуч, 290.

7. Там же.

8. 291.

9. Adamson, 184; Höffding, History of Modern Philosophy, II, 157.

10. Адамсон, 186–88.

11. Фихте, Наука познания, стр. xv и 187.

12. Адамсон, 178, 204–5.

13. Там же, 56–63; Brandes, Main Currents, IV, 88–89.

14. Там же.

15. Адамсон, 77; Гуч, 293.

16. Фихте, Призвание человека, 157–60.

17. Фихте, Обращения к немецкой нации, 163.

18. Там же, 28–29.

19. 27.

20. xvi, xxvii.

21. 165.

22. Адамсон, 102.

23. Хёффдинг, История современной философии, II, 163.

24. В Brandes, 82, цитируя Plitt, Aus Schellings Leben, I, 282.

25. Шеллинг, О человеческой свободе, 21–23.

26. Шеллинг, «Эпохи мира», 76.

27. О человеческой свободе, 26.

28. Ср. Hirsch, E. D., Wordsworth and Schelling, passim.

29. Кольридж, Biographia Literaria, I, 104.

30. Шеллинг, «Века мира», введение Фредерика Болмана, 8н.

31. Шопенгауэр, Мир как воля и идея, II, 22.

32. Кэйрд, Эдвард, Гегель, 31.

33. Кауфман, Вальтер, Гегель: Реинтерпретация, тексты и комментарии, 61.

34. Кэрд, 46.

35. Гегель, Философия Георга Вильгельма Гегеля, изд. Carl Friedrich, 526, 532, 539.

36. Weidman, Franz, Hegel, 38, цитируя «Briefe» Гегеля, I, 120; ср. Caird, 66.

37. Вайдман, 64.

38. Гегель, Философия, 414.

39. Там же, 402.

40. Findlay, J. N., Hegel: A Re-examination, 96.

41. Гегель, Философия истории, 23.

42. Там же, 26.

43. Кэрд, 153.

44. Финдли, 131, 142.

45. В Кэрде, 195.

46. EB, XI, 300b.

47. Вайдман, 76.

48. Гегель, Философия права, предисловие, 3.

49. Там же, 5.

50. 6.

51. №№ 162–63.

52. Нет. 170.

53. Нет. 166.

54. Нет. 174.

55. Нет. 270.

56. Weidman, 83, цитируя Rudolf Haym, Hegel und seine Zeit, 413 ff.

57. Гегель, Философия права, № 260.

58. Там же, № 278.

59. Нет. 281.

60. 273, 280.

61. Нет. 273.

62. Там же, предисловие, 4а.

63. Гегель, Философия истории, 9.

64. Там же, 15.

65. 30.

66. 26.

67. 446.

68. 456.

69. Гегель, История философии, в Гегель, Философия, 168.

70. Философия истории, 50.

71. Там же.

72. 17.

73. 49:

74. История философии, в Гегель, Философия, 162.

75. Weidman, 81; Stace, W. T., The Philosophy of Hegel, 31.

76. Вайдман, 119.

ГЛАВА XXXIII

1. Gooch, Germany and the French Revolution, 48.

2. CMH, IX, 98.

3. Там же, 106.

4. Стаэль, госпожа де, Германия, I, 80.

5. NCMH, IX, 110.

6. Мур, Ф. Дж., История химии, 102.

7. Хорн, Ф. У., История литературы скандинавского севера, 388.

8. CMH, IX, 46.

9. Там же 47.

10. Наш рассказ следует за книгой Дадли Поупа «Великая авантюра».

11. CMH, IX, 298.

12. Там же, 236, 299 и далее.

13. Рог, 237.

14. EB, XXI, 1082b.

15. Кембриджская история Польши, II, 213.

16. Дубнов, С. М., История евреев в России и Польше, I, 298–305; Лефевр, Наполеон, II, 249–51.

17. NCMH, IX, 546.

ГЛАВА XXXIV

1. Талейран, Мемуары, V, 399.

2. Стаэль, госпожа де, Десятилетнее изгнание, 330, 310.

3. Лефевр, Наполеон, II, 305.

4. Корнилов, Александр, Современная история России, 26.

5. Флоринский, Майкл Т., Россия: A History and an Interpretation, II, 716.

6. Корнилов, 30.

7. Винер, Лев, Антология русской литературы, II, 6.

8. Флоринский, II, 701.

9. Maistre, Les Soirées de Saint-Pétersbourg, I, 2, 3.

10. Гаррисон, История медицины, 400.

11. Страховский, Л., Александр I в России, 17; Корнилов, 56.

12. Корнилов, 54.

13. Страховский, 17–19.

14. Там же, 28.

15. Корнилов, 69.

16. Там же, 26.

17. 81.

18. 103.

19. Caulaincourt, With Napoleon in Russia, 376.

20. Корнилов, 82.

21. Там же, 100; Флоринский, II, 727.

22. Флоринский, II, 723–27.

23. Дубнов, История евреев в России и Польше, I, 341.

24. Там же, 312, 317–20; Корнилов, 105–6.

25. Дубнов, I, 315.

26. Там же, 343; Graetz, IV, 473.

27. Дубнов, I, 352.

28. Жильбер, О. П., принц де Линь, 143.

29. Стаэль, госпожа де, Десятилетнее изгнание, 361.

30. Pope, The Great Gamble, 288.

31. Réau, Louis, L'Art russe, 90.

32. Там же, 113.

33. Фиала, Владимир, Русская живопись, листы 11 и 12.

34. Там же, табличка 13.

35. Стаэль, госпожа де, Десятилетнее изгнание, 303.

36. Страховский, 51.

37. Кропоткин, Петр, Идеалы и реальность в русской литературе, 33.

38. Брукнер, А., Литературная история России, 150.

39. Лефевр, Наполеон, I, 201.

40. Корнилов, 128.

41. EB, XI, 9c.

42. Корнилов, 131.

43. Лефевр, II, 269.

44. Вандал, Наполеон и Александр, III, 58.

45. Там же, II, 509.

46. В Трайчке, 45.

47. Меневаль, II, 787; Вандал, II, 532.

48. Флоринский, II, 638.

ГЛАВА XXXV

1. Watson, The Reign of George III, 469; Mistler, Napoléon et l'Empire, II, 66.

2. Лефевр, Наполеон, II, 179.

3. Вандал, Наполеон и Александр, III, 26.

4. Лефевр, II, 109, 123–26.

5. Там же, 127–28.

6. Мистлер, II, 184–89.

7. Там же, 185.

8. Вандал, III, 139.

9. Там же, 34, 39, 597.

10. Корнилов, 195.

11. Caulaincourt, With Napoleon in Russia, Ch. I.

12. Меневаль, Мемуары, II, 808.

13. Вандал, III, 326.

14. Там же, 2–4.

15. Кирхайзен, Мемуары Наполеона I, 195.

16. Письмо от 19 декабря 1811 г., в Napoleon, Letters, 263; Palmer, Alan, Napoleon in Russia, 31.

17. Письмо от 20 декабря 1811 года.

18. Жерар, Французская цивилизация в XIX веке, 76.

19. Эдуард Дрио, в книге Гейля «Наполеон: For and Against, 311.

20. Кауленкур, 25.

21. Фуше, Мемуары, II, 85 f.

22. Письма от 1 ноября 1811 г., в Napoleon, Letters, 259–60.

23. Кирхайзен, 196.

24. Méneval, III, 894.

25. Тейн, Современный режим, 37; Вандал, III, 343.

26. Мистлер, II, 202.

27. Там же, 449.

28. 204.

29. Палмер, Алан, Наполеон в России, 48.

30. Письма, 270 (14 июля 1812 г.).

31. Лефевр, Наполеон, II, 314.

32. Герольд, ред., Ум Наполеона, 205.

33. Письма, 271.

34. Там же, примечание Дж. М. Томпсона.

35. Палмер, Алан, Наполеон в России, 81.

36. Кирхайзен, 188.

37. Мистлер, II, 207.

38. Палмер, Алан, Наполеон в России, 113.

39. Свидетельство наполеоновского врача в Местивье, в Delderfield, The Retreat from Moscow, 62.

40. Кауленкур, 152.

41. Лефевр, Наполеон, II, 3.

42. Кауленкур, 152.

43. Méneval, III, 859.

44. Страховский, Александр I в России, 94.

45. Лас Кейс, III, 167.

46. Там же, 172.

47. EB, XV, 878c.

48. Делдерфилд, 82.

49. Caulaincourt, 122; Lefebvre, II, 315.

50. Письма, 273.

51. Мистлер, II, 210.

52. Méneval, III, 865.

53. Caulaincourt, 132; Kircheisen, 199.

54. Палмер, Алан, Наполеон в России, 177.

55. Кауленкур, 41.

56. Méneval, III, 871; Kircheisen, 200.

57. Страховский, 138.

58. Кауленкур, 192.

59. Méneval, III, 887.

60. Там же, Ill, 373; Делдерфилд, 109–11.

61. Палмер, Алан, Наполеон в России, 221.

62. Там же, 222.

63. Méneval, III, 874–78; Caulaincourt, 230; Mistler, II, 212.

64. Кауленкур, 261.

65. Делдерфилд, 175.

66. Мистлер, II, 215.

67. Кауленкур, 325.

68. Bartlett's Familiar Quotations, 13th ed., 399.

69. Примечание к Бертрану, Наполеон на острове Святой Елены, 265.

70. Méneval, III, 888.

ГЛАВА XXXVI

1. EB, XVI, 25a.

2. Страховский, Александр I в России, 141.

3. Тьерс, История консульства и империи, VIII, 338.

4. Франке, История немецкой литературы, 492.

5. Тьерс, История консульства и империи, VIII, 435–36.

6. Там же.

7. Caulaincourt, Memoirs, II, 213, in Herold, ed., Mind of Napoleon, 195.

8. Mistler, Napoléon et l'Empire, II, 217.

9. Лефевр, Наполеон, II, 329.

10. Маделин, Консульство и империя, II, 214.

11. Там же, 217.

12. Мистлер, II, 221.

13. Там же, 221–22; Thiers, IX, 130–40; Las Cases, III, 223–24.

14. Тьерс, IX, 155; Мистлер, II, 222.

15. Кирхайзен, Мемуары Наполеона I, 203; Лас Касес, III, 278.

16. Мистлер, II, 225a.

17. Тьерс, IX, 259.

18. Лефевр, II, 390; Тьерс, IX, 276.

19. Тьерс, 283.

20. Маделин, II, 258.

21. Там же, 266.

22. Méneval, III, 952; Madelin, II, 265; Thiers, IX, 353.

23. Тьерс, 365.

24. Там же, 369.

25. Фейн, Агатон, Мемуары о вторжении союзных армий во Францию, 79–81.

26. Мистлер, II, 236.

27. Там же, 239.

28. Фейн, 107.

29. Méneval, III, 244.

30. Тьерс, X, 139.

31. Мистлер, II, 245 и далее.

32. Тьерс, X, 138.

33. Фейн, 271.

34. Бертран, Г., Наполеон на острове Святой Елены, 53.

35. Фейн, 257.

36. Мистлер, II, 249.

37. Моссикер, Наполеон и Жозефина, 375.

38. Петерсен, ред., Сокровищница великих речей мира, 324.

39. Méneval, III, 1047; Fain, 268.

40. Ортцен, Императорская Венера, 157.

ГЛАВА XXXVII

1. EB, XIV, 346d.

2. Тьерс, История консульства и империи, X, 317.

3. Там же, 443; Лефевр, Наполеон, II, 360.

4. Brion, Daily Life in the Vienna of Mozart and Schubert, 173–78.

5. Тьерс, XI, 70.

6. Там же, 160.

7. Mistler, Napoléon et l'Empire, II, 251.

8. Там же, 253; Rose, Personality of Napoleon, 230.

9. Мистлер, II, 253.

10. Rose, 332; Goodrich, F., The Court of Napoleon, 363.

11. Роза, 336.

12. Тьерс, XI, 170.

13. Там же, 172.

14. 173.

15. Мистлер, II, 260.

16. Гурго, дневник, 4 января 1817 г.

17. Тьерс, XI, 184.

18. Там же, 196; Мистлер, II, 261.

19. Тьерс, XI, 199–201.

20. Там же, 215.

21. Houssaye, Henri, La Première Abdication, 305.

22. Тьерс, XI, 235.

23. Там же, 268.

24. Мистлер, II, 267.

25. Лефевр, II, 363.

26. Тьерс, XI, 437–38.

27. Лас Касес, IV, 110.

28. Фуше, Мемуары, II, 246.

29. Маделин, Консульство и империя, II, 412.

30. Уссай, 1815 год: Ватерлоо, 17.

31. Лас Касес, II, 5.

32. Гурго, Журнал, I, 93.

33. Тьерс, XI, 481.

34. Байрон, «Паломничество Чайльд Гарольда», III, xxi-xxviii.

35. Houssaye, 1815: Ватерлоо, 80–81.

36. Мистлер, II, 221.

37. Там же.

38. Уссай, 1815: Ватерлоо, 91.

39. ЭБ, XXIII, 286.

40. Лонгфорд, Веллингтон, 438.

41. Ховарт, Ватерлоо, 52, 55–56.

42. Маклаурин, К., «Post Mortem», 224–25.

43. Уссэ, 1815: Ватерлоо, 255.

44. Мистлер, II, 276.

45. Лонгфорд, 472.

46. Маделин, II, 457.

47. Ховарт, Ватерлоо, 144.

48. Лонгфорд, 472.

49. Кирхайзен, Мемуары Наполеона I, 223.

50. Уссай, 1815 год: Ватерлоо, 212.

51. Там же, 221.

52. Houssaye, 1815: La Seconde Abdication, 113.

53. Уссэ, 1815 год: Ватерлоо, 216, 224.

ГЛАВА XXXVIII

1. Кирхайзен, Мемуары Наполеона I, 225.

2. Houssaye, 1815: Второе отречение.

3. Констан, Бенжамен, «Мемуары о столетиях», в Houssaye, 40.

4. Письмо от 19 июня, в Письмах, 307.

5. Houssaye, 1815: La Seconde Abdication, 10.

6. Там же, 61; Мистлер, II, 282.

7. Houssaye, 199.

8. Письма, 308 (25 июня 1815 г.).

9. Houssaye, 215, 194.

10. Лас Касес, I, 15н.

11. CMH, IX, 644.

12. Houssaye, 337–41.

13. Там же, 160–66.

14. Талейран, Мемуары, введение де Брольи, x.

15. Цитаты Бартлетта, 384.

16. Талейран, I, x.

17. Лефевр, Наполеон, II, 367.

18. Houssaye, 561.

19. Мистлер, II, 285.

20. Houssaye, 396.

21. С копии оригинала, хранящегося в Королевской библиотеке в Виндзоре.

22. Лас Касес, I, 26.

23. Розебери, Наполеон: Последняя фаза», Приложение I.

24. Тьерс, История консульства и империи, XII, 305.

25. Там же, 313.

ГЛАВА XXXIX

1. Кирхайзен, Мемуары Наполеона I, 260.

2. Лас Касес, I, 262.

3. Там же, 266н.

4. II, 247; III, 115.

5. Mistler, Napoléon et l'Empire, II, 292a; Rosebery, Napoleon: The Last Phase, 172.

6. Лас Касес, III, 21.

7. Там же, II, 40; Rosebery, 152.

8. Лас Касес, II, 93.

9. Тьерс, История консульства и империи, XII, 334.

10. Там же, 335.

11. Лас Касес, II, 386.

12. Там же, III, 139.

13. Роузбери, 109.

14. Там же, 109; Las Cases, III, 158; Thiers, XII, 338.

15. Лас Кейс, III, 4.

16. Там же, II, 139, 177; Rosebery, 89.

17. EB, II, 536a.

18. Бертран, Х., Наполеон на острове Святой Елены, 201.

19. Роузбери, 49, 93.

20. Лас Касес, I, 120; II, 322.

21. Роузбери, 53.

22. Мистлер, II, 288c; Бертран, 249, примечания.

23. Бертран, 248.

24. Кирхайзен, 224.

25. Роузбери, 180.

26. Kircheisen, 275 (постскриптум редактора).

27. Гурго, дневник, 23 апреля 1816 г.

28. Гурго, I, 415.

29. Роузбери, 175.

30. Кирхайзен, 227.

31. Там же.

32. 224.

33. Мистлер, II, 8.

34. Герольд, Разум Наполеона, 248.

35. CMH, IX, 762; Herold, 66.

36. Лас Касес, IV, 107.

37. Герольд, 66.

38. Лас Касес, IV, 75.

39. Gourgaud, II, 75; I, 567–68; III, 315; Las Cases, IV, 74.

40. Лас Касес, IV, 78.

41. Там же, II, 120.

42. Бертран, 112.

43. Лас Касес, I, 236.

44. Тьерс, XII, 370.

45. Там же, 377.

46. Мистлер, II, 320.

47. Gourgaud, I, 150, и passim.

48. Герольд, Разум Наполеона, вступление.

49. Маклаурин, «Post Mortem», 211–14.

50. Бертран, 130.

51. Там же, 124.

52. Лас Касес, IV, 400.

53. Там же, 411.

54. Кирхайзен, 269.

55. Гиббон, Эдвард, Упадок и падение Римской империи, I, 250.

56. Гурго, I, 440.

57. Там же, II, 437.

58. Бертран, 125.

59. Gourgaud, II, 405; Rosebery, 191.

60. Гурго, II, 431.

61. Тьерс, XII, 366.

62. Там же, 384.

63. Бертран, 200, 210.

64. Маркиз Шарль де Монфолон, История пленения Сте-Элен, II, 103, в Herold, Mind of Napoleon, 17.

65. Мартино, Гилберт, Наполеон на острове Святой Елены, 215.

66. Бертран, 235; Маклаурин, «Post Mortem», 215; Розебери, 240.

67. Маклаурин, 216.

ГЛАВА XL

1. Хорн, Р. Х., История Наполеона, II, 55.

2. Méneval, III, 1025.

3. EB, XV, 1004.

4. Ортцен, Императорская Венера, 69, 92.

5. Там же, 83.

6. EB, III, 900b.

7. Тьерс, История консульства и империи, X, 411; Моссикер, Наполеон и Жозефина, 399.

8. Méneval, III, 1059.

9. Mistler, Napoléon et l'Empire, II, 304.

10. В Гейле, 33.

11. О'Меара, Б., Наполеон в изгнании, 363, 176.

12. Лас Касес, III, 179.

13. В Хатт, М., Наполеон, 77.

14. Шатобриан, Мемуары, изд. Балдик, 300.

15. Дом, Приложение 2.

16. Там же, 16.

17. Теккерей, «Вторые похороны Наполеона», в Roundabout Papers.

Content

Уильям Джеймс Дюрант, Ариэль Дюрант
Век Наполеона
История европейской цивилизации от 1789 г. до 1815 г.

КНИГА I. ФРАНЦУЗСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ 1789–99

ГЛАВА I. Предпосылки революции 1774–89 гг.

I. ФРАНЦУЗСКИЙ НАРОД

II. ПРАВИТЕЛЬСТВО

ГЛАВА II. Национальное собрание 4 мая 1789 года — 30 сентября 1791 года

I. ГЕНЕРАЛЬНЫЕ ШТАТЫ

II. БАСТИЛИЯ

III. ВСТУПЛЕНИЕ МАРАТА: 1789 ГОД

IV. ОТРЕЧЕНИЕ: 4–5 АВГУСТА 1789 ГОДА

V. В ВЕРСАЛЬ: 5 ОКТЯБРЯ 1789 ГОДА

VI. РЕВОЛЮЦИОННАЯ КОНСТИТУЦИЯ: 1790 ГОД

VII. МИРАБО РАСПЛАЧИВАЕТСЯ С ДОЛГАМИ: 2 АПРЕЛЯ 1791 ГОДА

VIII. В ВАРЕНН: 20 ИЮНЯ 1791 ГОДА

ГЛАВА III. Законодательное собрание с 1 октября 1791 года по 20 сентября 1792 года

I. ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА ДРАМЫ

II. ВОЙНА: 1792

III. ДАНТОН

IV. МАССОВОЕ УБИЙСТВО: 2–6 СЕНТЯБРЯ 1792 ГОДА

ГЛАВА IV. Конвенция 21 сентября 1792 года — 26 октября 1795 года

I. НОВАЯ РЕСПУБЛИКА

II. ВТОРАЯ РЕВОЛЮЦИЯ: 1793 ГОД

III. ВЫХОД МАРАТА: 13 ИЮЛЯ 1793 ГОДА

IV. «ВЕЛИКИЙ КОМИТЕТ»: 1793

V. ЦАРСТВОВАНИЕ ТЕРРОРА: 17 СЕНТЯБРЯ 1793 ГОДА — 28 ИЮЛЯ 1794 ГОДА

VI. ТЕРМИДОРИАНЦЫ: 29 ИЮЛЯ 1794 ГОДА — 26 ОКТЯБРЯ 1795 ГОДА

ГЛАВА V. Директория 2 ноября 1795 года — 9 ноября 1799 года

I. НОВОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО

II. МОЛОДОЙ НАПОЛЕОН: 1769–95 ГГ

III. ЖОЗЕФИНА ДЕ БОГАРНЕ

IV. ИТАЛЬЯНСКИЙ ВИХРЬ: 27 МАРТА 1796 ГОДА — 5 ДЕКАБРЯ 1797 ГОДА

V. ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕРЕВОРОТ 18-ГО ФРУКТИДОРА: 4 СЕНТЯБРЯ 1797 ГОДА

VI. ВОСТОЧНАЯ ФАНТАЗИЯ: 19 МАЯ 1798 ГОДА — 8 ОКТЯБРЯ 1799 ГОДА

VII. УПАДОК ДИРЕКТОРИИ: 4 СЕНТЯБРЯ 1797 ГОДА — 9 НОЯБРЯ 1799 ГОДА

VIII. НАПОЛЕОН ПРИНИМАЕТ КОМАНДОВАНИЕ: 18-Й БРЮМЕРА (9 НОЯБРЯ) 1799 ГОДА

ГЛАВА VI. Жизнь в условиях революции 1789–99

I. НОВЫЕ КЛАССЫ

II. НОВАЯ МОРАЛЬ

III. РУКОВОДСТВО

IV. МУЗЫКА И ДРАМА

V. АРТИСТЫ

VI. НАУКА И ФИЛОСОФИЯ

VII. КНИГИ И АВТОРЫ

VIII. ММЕ. ДЕ СТАЭЛЬ И РЕВОЛЮЦИЯ

IX. АКТУАЛЬНЫЕ МЫСЛИ

КНИГА II. ВОСХОЖДЕНИЕ НАПОЛЕОНА 1799–1811

ГЛАВА VII. Консульство с 11 ноября 1799 года по 18 мая 1804 года

I. НОВАЯ КОНСТИТУЦИЯ

II. КАМПАНИИ КОНСУЛЬСТВА

III. ПЕРЕДЕЛКА ФРАНЦИИ: 1802–03 ГГ

IV. ПУТИ СЛАВЫ

V. ВЕЛИКИЙ ЗАГОВОР: 1803–04 ГГ

VI. ПУТЬ К ИМПЕРИИ: 1804 ГОД

ГЛАВА VIII. Новая империя 1804–07

I. КОРОНАЦИЯ: 2 ДЕКАБРЯ 1804 ГОДА

II. ТРЕТЬЯ КОАЛИЦИЯ: 1805 ГОД

III. АУСТЕРЛИЦ: 2 ДЕКАБРЯ 1805 ГОДА

IV. КАРТОГРАФ: 1806–07 ГГ

V. ЙЕНА, ЭЙЛАУ, ФРИДЛАНД: 1806–07 ГГ

VI. ТИЛЬЗИТ: 25 ИЮНЯ — 9 ИЮЛЯ 1807 ГОДА

ГЛАВА IX. Смертное царство 1807–11

1. БОНАПАРТЫ

II. ПЕНИНСУЛЬСКАЯ ВОЙНА: I (18 ОКТЯБРЯ 1807 — 21 АВГУСТА 1808)

III. СОЗВЕЗДИЕ В ЭРФУРТЕ: 27 СЕНТЯБРЯ — 14 ОКТЯБРЯ 1808 ГОДА

IV. ПЕНИНСУЛЬСКАЯ ВОЙНА: II (29 ОКТЯБРЯ 1808 — 16 ЯНВАРЯ 1809)

V. ФУШАКЮТЕ, ТАЛЕЙРАН И АВСТРИЯ: 1809 ГОД

VI. БРАК И ПОЛИТИКА: 1809-II

ГЛАВА X. Сам Наполеон

I. ТЕЛО

II. МИНД

III. ХАРАКТЕР

IV. ОБЩЕСТВО

V. ПРАВИТЕЛЬ

VI. ФИЛОСОФ

VII. КЕМ ОН БЫЛ?

ГЛАВА XI. Наполеоновская Франция 1800–1815

I. ЭКОНОМИКА

II. УЧИТЕЛЯ

III. ВОЙНЫ

IV. НРАВЫ И МАНЕРЫ

V. MME. RÉCAMIER

VI. ЕВРЕИ ВО ФРАНЦИИ

ГЛАВА XII. Наполеон и искусство

I. МУЗЫКА

II. VARIA

III. ХУДОЖНИКИ

IV. ТЕАТР

ГЛАВА XIII. Литература против Наполеона

I. ЦЕНЗОР

II. ММЕ. ДЕ СТАЭЛЬ: 1799–1817

III. БЕНДЖАМИН КОНСТАНТ: 1767–1816

IV. ШАТОБРИАН: 1768–1815 ГГ

ГЛАВА XIV. Наука и философия при Наполеоне

I. МАТЕМАТИКА И ФИЗИКА

II. МЕДИЦИНА

III. БИОЛОГИЯ

IV. ЧТО ТАКОЕ РАЗУМ?

V. АРГУМЕНТЫ В ПОЛЬЗУ КОНСЕРВАТИЗМА

КНИГА III. БРИТАНИЯ 1789–1812

ГЛАВА XV. Англия за работой

I. ДРУГАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

II. НА ДНЕ

III. МРАЧНАЯ НАУКА

IV. РОБЕРТ ОУЭН: 1771–1858 ГГ

ГЛАВА XVI. Английская жизнь

I. КЛАССЫ

II. ПРАВИТЕЛЬСТВО

III. РЕЛИГИЯ

IV. ОБРАЗОВАНИЕ

V. МОРАЛЬ

VI. РУКОВОДСТВО

VII. АНГЛИЙСКИЙ ТЕАТР

VIII. В СУММЕ

ГЛАВА XVII. Искусство в Англии

I. ХУДОЖНИКИ

II. АРХИТЕКТУРА

III. ОТ КАРИКАТУРЫ ДО КОНСТЕБЛЯ

IV. ТЕРНЕР: 1775–1851

ГЛАВА XVIII. Наука в Англии

I. ПУТИ ПРОГРЕССА

II. ФИЗИКА: РУМФОРД И ЮНГ

III. ХИМИЯ: ДАЛЬТОН И ДЭВИ

IV. БИОЛОГИЯ: ЭРАСМУС ДАРВИН

V. МЕДИЦИНА: ДЖЕННЕР

ГЛАВА XIX. Английская философия

I. ТОМ ПЕЙН О ХРИСТИАНСТВЕ

II. ГОДВИН О СПРАВЕДЛИВОСТИ

III. МАЛЬТУС О НАРОДОНАСЕЛЕНИИ

IV. БЕНТАМ О ЗАКОНЕ

ГЛАВА XX. Литература переходного периода

I. ПРЕССА

II. КНИГИ

III. ДЖЕЙН ОСТИН: 1775–1817 ГГ

IV. УИЛЬЯМ БЛЕЙК: 1757–1827

ГЛАВА XXI. Озерные поэты 1770–1850

I. AMBIENCE

II. ВОРДСВОРТ: 1770–97

III. КОЛРИДЖ: 1772–94

IV. САУТИ: 1774–1803 ГГ

V. КОЛРИДЖ: 1794–97

VI. ТРОЙКА: 1797–98

VII. ЛИРИЧЕСКИЕ БАЛЛАДЫ: 1798

VIII. СТРАНСТВУЮЩИЕ УЧЕНЫЕ: 1798–99 ГГ

IX. ИДИЛЛИЯ В ГРАСМИРЕ: 1800–03

X. ЛЮБОВЬ, ТРУД И ОПИУМ: 1800–10 ГГ

XI. КОЛРИДЖ-ФИЛОСОФ: 1808–17 ГГ

XII. ВОРДСВОРТ: КУЛЬМИНАЦИЯ, 1804–14

XIII. МУДРЕЦ ИЗ ХАЙГЕЙТА: 1816–34 ГГ

XIV. НА ПЕРЕКРЕСТКЕ

XV. САУТИ: 1803–43

XVI. ЭПИЛОГ ВОРДСВОРТА: 1815–50 ГГ

ГЛАВА XXII. Поэты-бунтари 1788–1824 гг.*

I. ПОТУСКНЕВШАЯ СЕРИЯ: 1066–1809 ГГ

II. БОЛЬШОЕ ТУРНЕ: БАЙРОН, 1809–11 ГГ

III. ЛОНДОНСКИЙ ЛЕВ: БАЙРОН, 1811–14 ГГ

IV. ИСПЫТАНИЕ БРАКОМ: БАЙРОН, 1815–16 ГГ

V. ЮНОСТЬ ШЕЛЛИ: 1792–1811 ГГ

VI. ПОБЕГ I: ШЕЛЛИ, 1811–12 ГГ

VII. ПОБЕГ II: ШЕЛЛИ, 1812–16 ГГ

VIII. ШВЕЙЦАРСКИЙ ПРАЗДНИК: БАЙРОН И ШЕЛЛИ, 1816 ГОД

IX. УПАДОК В ВЕНЕЦИИ: БАЙРОН, 1816–18 ГГ

X. ШЕЛЛИ ПАТЕР ФАМИЛИАС: 1816–18

XI. ШЕЛЛИ: ЗЕНИТ, 1819–21

XII. ЛЮБОВЬ И РЕВОЛЮЦИЯ: БАЙРОН, 1818–21 ГГ

XIII. КОНТРАСТЫ

XIV. ПИЗАНСКОЕ КАНТО: 1821–22 ГГ

XV. ИММОЛАЦИЯ: ШЕЛЛИ, 1822

XVI. ПРЕОБРАЖЕНИЕ: БАЙРОН, 1822–24 ГГ

XVII. УЦЕЛЕВШИЕ

ГЛАВА XXIII. Соседи Англии 1789–1815

I. ШОТЛАНДЦЫ

II. ИРЛАНДЦЫ

ГЛАВА XXIV. Питт, Нельсон и Наполеон 1789–1812

I. ПИТТ И РЕВОЛЮЦИЯ

II. НЕЛЬСОН: 1758–1804

III. ТРАФАЛЬГАР: 1805 ГОД

IV. ВРЕМЯ АНГЛИЙСКИХ МАРКОВ: 1l806–12 гг.

КНИГА IV. КОРОЛИ, КОТОРЫМ БРОШЕН ВЫЗОВ 1789–1812

ГЛАВА XXV. Иберия*

I. ПОРТУГАЛИЯ: 1789–1808 ГГ

II. ИСПАНИЯ: 1808

III. АРТУР УЭЛЛСЛИ: 1769–1807 ГГ

IV. ПЕНИНСУЛЬСКАЯ ВОЙНА: III (1808-I2)

V. РЕЗУЛЬТАТЫ

ГЛАВА XXVI. Италия и ее завоеватели 1789–1813

I. КАРТА 1789 ГОДА

II. ИТАЛИЯ И ФРАНЦУЗСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

III. ИТАЛИЯ ПОД НАПОЛЕОНОМ: 1800–12 гг.

IV. ИМПЕРАТОР И ПАПА

V. ПОЗАДИ СРАЖЕНИЙ

VI. АНТОНИО КАНОВА: 1757–1822

VII. VALE ITERUM ITALIA

ГЛАВА XXVII. Австрия 1780–1812

I. ПРОСВЕЩЕННЫЕ ДЕСПОТЫ: 1780–92 ГГ

II. ФРАНЦИСК II

III. МЕТЕРНИК

IV. VIENNA

V. ИСКУССТВО

ГЛАВА XXVIII. Бетховен 1770–1827

I. МОЛОДЕЖЬ В БОННЕ: 1770–92 ГГ

II. ПРОГРЕСС И ТРАГЕДИЯ: 1792–1802 ГГ

III. ГЕРОИЧЕСКИЕ ГОДЫ: 1803–09

IV. ЛЮБОВНИК

V. БЕТХОВЕН И ГЕТЕ: 1809–12 ГГ

VI. ПОСЛЕДНИЕ ПОБЕДЫ: 1811–24

VII. COMOEDIA FINITA: 1824–27

ГЛАВА XXIX. Германия и Наполеон 1786–1811

I. СВЯЩЕННАЯ РИМСКАЯ ИМПЕРИЯ: 1800 ГОД

II. КОНФЕДЕРАЦИЯ НА РЕЙНЕ: 1806 ГОД

III. НЕМЕЦКИЕ ПРОВИНЦИИ НАПОЛЕОНА

IV. САКСОНИЯ

V. ПРУССИЯ: НАСЛЕДИЕ ФРЕДЕРИКА, 1786–87 ГГ

VI. КРАХ ПРУССИИ: 1797–1807 ГГ

VII. ВОЗРОЖДЕНИЕ ПРУССИИ: 1807–12 ГГ

ГЛАВА XXX. Немецкий народ 1789–1812

I. ЭКОНОМИКА

II. ВЕРУЮЩИЕ И СОМНЕВАЮЩИЕСЯ

III. НЕМЕЦКИЕ ЕВРЕИ

IV. МОРАЛЬ

V. ОБРАЗОВАНИЕ

VI. НАУКА

VII. ИСКУССТВО

VIII. МУЗЫКА

IX. ТЕАТР

X. ДРАМАТИСТЫ

ГЛАВА XXXI. Немецкая литература 1789–1815

I. РЕВОЛЮЦИЯ И РЕАКЦИЯ

II. ВЕЙМАР

III. ЛИТЕРАТУРНАЯ СЦЕНА

IV. РОМАНТИЧЕСКИЙ ЭКСТАЗ

V. ГОЛОСА ЧУВСТВ

VI. БРАТЬЯ ШЛЕГЕЛЬ

ГЛАВА XXXII. Немецкая философия 1789–1815

I. ФИХТЕ: 762–1814

II. ШЕЛЛИНГ: 1775–1854

III. ГЕГЕЛЬ: 1770–183 I

ГЛАВА XXXIII. Вокруг сердца 1789–1812

I. ШВЕЙЦЕРЛАНДИЯ

II. ШВЕЦИЯ

III. ДЕНМАРКА

IV. ПОЛЬША

V. ТУРЦИЯ В ЕВРОПЕ

ГЛАВА XXXIV. Россия 1796–1812 гг.*

I. MILIEU

II ПАВЕЛ I: 1796–1801

III. ВОСПИТАНИЕ ИМПЕРАТОРА

IV. МОЛОДОЙ ЦАРЬ: 1801–04 ГГ

V. ЕВРЕИ ПРИ АЛЕКСАНДРЕ

VI. РУССКОЕ ИСКУССТВО

VII. РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА

VIII. АЛЕКСАНДР И НАПОЛЕОН: 1805–12 ГГ

КНИГА V. ФИНАЛ 1811–15

ГЛАВА XXXV. В Москву 1811–12

I. КОНТИНЕНТАЛЬНАЯ БЛОКАДА

II. ФРАНЦИЯ В ДЕПРЕССИИ: 1811 ГОД

III. ПРЕДИСЛОВИЕ К ВОЙНЕ: 1811–12

IV. ДОРОГА НА МОСКВУ: 26 ИЮНЯ — 14 СЕНТЯБРЯ 1812 ГОДА

V. СОЖЖЕНИЕ МОСКВЫ: 15–19 СЕНТЯБРЯ 1812 ГОДА

VI. ПУТЬ НАЗАД: 19 ОКТЯБРЯ — 28 НОЯБРЯ 1812 ГОДА

ГЛАВА XXXVI. На Эльбу 1813–14

I. В БЕРЛИН

II. В ПРАГУ

III. К РЕЙНУ

IV. НА ПРЕДЕЛЕ

V. В ПАРИЖ

VI. К МИРУ

ГЛАВА XXXVII. К Ватерлоо 1814–15

I. ЛЮДОВИК XVIII

II. ВЕНСКИЙ КОНГРЕСС: СЕНТЯБРЬ 1814 — ИЮНЬ 1815 ГГ

III. ELBA

IV. НЕВЕРОЯТНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ: 1–20 МАРТА 1815 ГОДА

V. ВОССТАНОВЛЕНИЕ

VI. ПОСЛЕДНЯЯ КАМПАНИЯ

ГЛАВА XXXVIII. На остров Святой Елены

I. ВТОРОЕ ОТРЕЧЕНИЕ ОТ ПРЕСТОЛА: 22 ИЮНЯ 1815 ГОДА

II. ВТОРАЯ РЕСТАВРАЦИЯ: 7 ИЮЛЯ 1815 ГОДА

III. СЮРПРИНТ: 4 ИЮЛЯ — 8 АВГУСТА 1815 ГОДА

ГЛАВА XXXIX. До конца

I. ST. HELENA

II. СЭР ХАДСОН ЛОУ

III. ВЕЛИКИЕ СПУТНИКИ

IV. ВЕЛИКИЙ ДИКТАТОР

V. ПОСЛЕДНЯЯ БИТВА

ГЛАВА XL. После 1815–40

I. СЕМЬЯ

II. HOMECOMING

III. ПЕРСПЕКТИВА

Библиографический справочник к изданиям, упомянутым в Примечаниях

Примечания