Владислав Мефодьевич Шаповалов

Мишка

ГРОЗА В ЛЕСУ

У него было самое обыкновенное медвежье имя — Мишка. В лётный полк он попал случайно. Так началась эта необычная история.

В звериной памяти Мишки остались тёплые воспоминания о прошлом, когда он, ещё сосунком, прижимался к громадному телу матери — старой медведицы, зарывался в её мохнатую шубу, отыскивал вкусное молоко, а она мыла его: лизала тёмно-коричневую шёрстку, похожую на лёгкий пушок, расчёсывала её шершавым языком. Жили они тогда в тёмном, но уютном логове, устроенном под вывернутой сосной, и кроме матери был у Мишки ещё брат — такой же маленький медвежонок с чёрным влажным носом и круглыми пуговками глаз.

Старая медведица иногда уходила в лес. Малыши оставались одни. Они тоскливо ползали по углам берлоги, больно натыкались носами на острые корневища дерева. Жалобно поскулив, как слепые кутята, когда их бросит мать, медвежата отыскивали в потёмках друг друга, укладывались на сухие ветки, забитые мхом, и постепенно согревались, прикрывая плюшевые мордочки лапами. Так, дремля, и лежали неподвижно, чтобы сберечь тепло.

Сквозь небольшой лаз в берлогу доносился далёкий шум леса. Порывисто шелестели листья, натужно скрипели деревья. Слышались голоса не то птиц, не то зверей, хрустел сушняк. Медвежатам казалось, что это приближается к берлоге мать. Но шорохи удалялись, и снова бесконечно шумел лес, пугая зверят неведомыми звуками.

Да вот валежник затрещал совсем рядом. Что-то огромное заслонило вход. В берлоге стало темно, как ночью. Малыши пробудились. Каким-то особым, звериным чутьём поняли, кто это. Бросились навстречу, и медведица обнюхала каждого по очереди, будто пересчитала, все ли на месте. Затем повалилась на бок, вывернула поудобнее живот. Настойчиво толкались медвежата в шерсть носами, отыскивая сосцы. И, посвистывая, жадно глотали тёплое молоко.

Прошло время, и малыши вылезли на прилобок логова. Свет ударил в глаза, и они чудно щурились на солнце, отряхивая со своих шубёнок сырость подземелья. Всё для них было ново и незнаемо — каждый куст манил и пугал неизвестностью, каждый пень таил множество загадок. Выпрыгнул из-под носа обыкновенный кузнечик — пострелята стремглав кинулись в панике назад, в берлогу.

Старая медведица лежала неподалёку под сосною, искоса следила, как малыши, отдышавшись, высовывали круглые мордочки из норы, вылезали наружу и, осмелев окончательно, затевали свою извечную медвежью возню, тузя друг друга лапами.

Случалось, тучи заволакивали небо. Лес наливался фиолетовой темнотой. Всё замирало. Потом неожиданно порывистый ветер разрывал плотный полог листвы. В клочке неба зловеще вспыхивал ветвистый огонь. На мгновение синий свет ослеплял глаза. Раздавался оглушительный треск. Крупными градинами срывались сверху увесистые капли дождя. И вот уже весь лес шумел дружным хлёстом ливня. Медвежата кидались к берлоге. Их лапы скользили по грязи. Зверьки падали на живот и тут же вскакивали, бежали дальше. Опрометью влетали они друг за другом в спасительную нору, забивались в дальний угол.

За ними неуклюже вваливалась мать. С её шерсти стекали капли воды. Медведица внюхивалась в свежий воздух, фыркала, отряхивалась. Холодные брызги обдавали дрожащих зверьков, и они ещё глубже забивались под корневище. А она лизала, точно полотенцем вытирала, их мокрые спины, согревала тёплым дыханием и, глядя на малышей, должно быть, думала: «Какие вы трусишки! Ведь это обыкновенная гроза».

Но однажды…

Однажды испугалась грозы и старая медведица.

Внезапно под берлогой вздрогнула земля. Сверху, между корнями, просыпалась долголетняя труха. Медведица замерла, настороженно прислушалась. Загремело ещё раз — она живо подхватилась, выскочила наружу.

Всё в лесу было как прежде: тихо, спокойно, чисто. Вверху, за листвой, светило солнце, рассыпая по траве золотые монеты зайчиков; нерушимо стояли огромные стволы сосен. Одуряюще пахло цветущей черёмухой. Но медведица встала на задние лапы, вытянула шею, повела носом, внюхиваясь в лёгкий ветерок. Её дрожащие ноздри округлились, глаза хищно заблестели. Шерсть на загривке встала дыбом.

Совсем близко раздался оглушительный взрыв — медведица отскочила назад. И тут же, опомнясь, кинулась в берлогу. Схватила детёныша зубами за холку, выволокла наружу, затем — другого.

САМОСТОЯТЕЛЬНАЯ ЖИЗНЬ

Они бежали знакомой тропкой между толстыми стволами сосен. Дорога вела к озеру, куда часто ходили все вместе на водопой. Медвежата хорошо помнили блестящую, как небо, гладь озера. Сосны в нём почему-то чудно опрокинуты вниз вершинами и колышутся, если начинаешь пить воду. Обычно малыши радовались, когда мать вела их на озеро. Но в этот раз обеспокоились: всегда, что ни случись, медвежата прятались в спасительной берлоге, теперь же бежали прочь от неё. Еле поспевали за быстрыми ногами матери.

Позади нарастал непонятный гул. Мишка всё чаще перебирал лапами и начал отставать, как вдруг впереди неожиданно взорвалась чёрная, перемешанная с огнём, земля, и большое дерево, ломая ветви, с треском повалилось на дорогу, преградив путь.

Медведица остановилась. Малыши подкатились под неё. Там, под животом матери, было не так страшно. Выглядывая, Мишка видел, как сверху, у самой сосны, ещё раз вспыхнул, брызнув во все стороны иссечённой щепой, огонь, и как в сплошной зелени крон показался клочок светлого неба, а сломленная лесина стала медленно, нескончаемо долго падать на землю.

Мать сильно придавила Мишку лапой. Он с трудом выбрался на волю, осмотрелся. Медведица недвижимо лежала на земле. Придавила она своим грузным телом и братишку, торчала из-под неё лишь его лапка…

Едкий дымок гари пощипывал в носу. Серое облачко ядовитого туманца сходило в чащобу. Мишка чихнул, сморщившись. Потянулся и тут же попытался забраться под медведицу снова. Да ничего не вышло…

Всё же он зарылся в длинную шерсть материнской шубы носом и долго лежал так, посапывая, пока тело старой медведицы не стало холодным, деревянным, как та сломанная снарядом сосна…

Наступил вечер. Дохнуло прохладой. Мишка продрог. Он поднялся на лапы, обошёл необычно длинное, вытянутое тело матери. Понюхал тёмное пятно застывшей крови на земле. Ещё раз попробовал забраться под медведицу. Но она лежала мёртво, и её никто уже не мог поднять…

Мишка потоптался на месте, тронул языком холодный нос матери и медленно, то и дело оглядываясь, несмело пошёл, не зная куда…

Пошёл в самостоятельную жизнь.

ОДИНОЧЕСТВО

Несколько дней медвежонок проскитался в лесу без особых приключений. Трудно ему пришлось одному. И хотя он был приучен к добыванию всякой мелкой снеди, всё же отощал. Мордочка его, похожая на крутобокую грушу, заострилась, живот подвело. Нестерпимо хотелось есть.

Он брёл по лесу неопределённо; и если б кто мог проследить за ним со стороны, то удивился бы: свернул налево к небольшой бочажине, засыпанной по краям прошлогодними листьями, вернулся назад. И снова поплёлся к бочажине. Да так могло только показаться, ибо он собирал всё, что попадалось на пути: и прошлогодние, уже подсушенные ягоды калины, и перепрелые под зимним снегом жёлуди, и свежие шляпки грибов. Попались ему и кислые муравьи, и толстая гусеница, и сочный жучок. Прошмыгнула перед самым носом мышь — медвежонок ринулся за ней, но не догнал. Стукнулся с разгону в старый пень, иссечённый норами. Замотал головой, жалобно взвизгнув.

Обнюхал нору, в которой скрылась мышь, попробовал залезть лапой. Да ничего не вышло. Отщепил кусок старой коры. И неожиданно увидел личинки. Полакомился личинками, вытягивая хоботком тонкие губы.

А когда устал, прилёг на траву. Положил на лапы голову. Он любил дремать на вытянутых передних лапах. Снилось ему, должно быть, что-то приятное. Вернее всего, материнское молоко. Длинные волосины его бровей время от времени подрагивали, тонкие уголки губ подтягивались к ушам. Казалось, медвежонок улыбался, посапывая и сладко причмокивая во сне ртом.

Через некоторое время ему захотелось пить. Он встал, потянулся, выпрямил задние лапы, прогнул спину, зевнул. Почесал коготками за ухом. Подошёл к небольшой бочажине, понюхал на илистом берегу солнечный зайчик. Тронул губами воду — но тут же вздрогнул, весь подобрался, боязливо оглянулся по сторонам и осторожно, чтобы не хрустнул под лапой сучок, двинулся дальше лесом. Хотелось есть, и это постоянное ощущение голода гнало его неведомо куда…

Временами медвежонок останавливался, чтобы осмотреться. Непонятный шум настораживал, и зверь задирал, как это делала мать, кверху морду, оттопыривал и вытягивал желобком нижнюю губу, внюхивался в лёгкий ветерок. Убедившись в безопасности, брёл дальше.

Лес пошёл реже, идти стало легче. Попалось на пути буреломное дерево — полез под толстую колоду. Затем пробил густую пелену кустарника и неожиданно, упираясь лапами, ссунулся вниз по песку на дорогу. Замер в растерянности.

ВСТРЕЧА

Лесная дорога шла в глубокой ложбине с крутыми обрывистыми краями. Первое, что увидел медвежонок, были лошади. Они двигались на него парой, остро выделялись поочерёдно их колени. Лошади фыркали, мотая при ходьбе головой. Позванивали удилами. Лошади шли с наветренной стороны, неведомый запах конского пота забил дух.

Всё это показалось так страшно, что Мишка не мог двинуть лапой. Стоял, закаменев на месте, соображая, как быть. Шерсть на загривке встала дыбом, глаза остро сверкнули звериным блеском. Лошадей он, ясное дело, никогда не видел, потому принял их за каких-то страшных чудовищ. Кинулся назад, еле выбрался на пригорок и нырнул в чащу. Глубоко забился в зарослях лещины. Притаился, закрыв лапой глаза. Прижал уши.

Его заметили. С передней брички соскочил совсем молодой парнишка в форме военного лётчика.

Он взобрался по крутому склону обочины, разыскал в кустах живой комочек шерсти. Вытащил на свет.

Медвежонок дрожал. У него звонко билось сердце. Он часто дышал. И всё пытался вырваться. Но ничего не вышло: офицер крепко держал его в руках.

Прибежали солдаты с ближних повозок, окружили лётчика. Всем хотелось погладить косолапого по шерсти. Медвежонок вздрагивал каждый раз, когда приближалась чья-либо рука. Скалил зубы. Диким, затравленным зверьком смотрел на неведомых существ.

— Будет вам! — сказал офицер. — И так сирота, наверное…

Сел на бричку поудобнее, устроил медвежонка у себя на коленях.

Обоз тронулся. Косолапый попробовал ещё раз освободиться, да не смог. Следил строго глазом за каждым движением лётчика.

— Ну, что ты? — ласково спросил офицер.

Это оказался ещё совсем молодой, похожий на мальчишку паренёк с русыми волосами и веснушками на лице. Веснушек было так много, что казалось, будто кто-то взял и сыпнул их в лицо щедрой пригоршней. На счастье. Грудь героя была вся в орденах, поблёскивала выше орденов совсем новая “Золотая Звезда”. Во время движения звёздочка вспыхивала на гранях солнышком. Лётчик мало чем был похож на взрослого, что-то детское просматривалось на его удивлённом, с заострённым подбородком лице. Снять бы с него офицерскую форму, дать в руки удочку, пустить босиком по пыли — впору пришёлся бы он в друзья деревенскому сорванцу. Особенно выдавала его мальчишеская улыбка. Зная это, лётчик старался держать лицо в строгости.

— Ну, косолапый, куда мать подевалась?

Медвежонок пытался зарыться в куцый подол военной гимнастёрки, прятал круглую, с пуговками глаз, морду и вздрагивал при каждом слове.

Медленно катилась бричка. Устало шли лошади. Колёса глубоко просаживались в песок. В лесу стояла настороженная тишина. Лишь медали и ордена позванивали на груди у белобрового лётчика с веснушками на лице, когда по дороге попадались толстые корневища и через них с глухим стуком перекатывались тяжёлые колеса.

— Что, проголодался?

Лётчик достал кусочек сахару, сунул в пасть медвежонку. Зверёк хрумкнул зубами, глотнул слюнки. Заморгал удивленно глазами, подняв морду.

Где-то за лесом садилось солнце. Рваными тучками залегал на ночь в ложбинах туман, проколотый стволами деревьев.

Паренёк накинул на плечи шинель, укрыл полою зверька, и медвежонок, свернувшись на тёплых коленях калачиком, задремал. Снилось ему, наверное, материнское молоко. Или белые кремешки сахара. Потому что зверёк, захватив край гимнастёрки, сладко сосал её во сне.

А лётчик думал. Он думал о том, что на войне сиротеют не только люди. Сиротеет всё живое. И что этот медвежонок остался без матери, наверное, тоже из-за войны.

ПОДАРОК

Лётчик штурмовой авиации гвардии лейтенант Пётр Ефимович Волжанов возвращался в полк. Прошло всего две недели со дня его отъезда в Москву — срок небольшой, но Волжанов, подъезжая к расположению своей части, заволновался. И как только увидел за деревьями боевые машины, нацеленные вверх трёхлопастными винтами, посадил медвежонка в ящик, накрыл брезентом, строго наказал ездовому беречь.

— Петька Волжанов приехал!..

Эта весть мигом облетела всю авиачасть. К штабной землянке начали сходиться лётчики, техники, оружейники.

— Качать его!

Несколько рук живо подхватили худощавое тело, и Петька взлетел над головами. У него свалилась фуражка, растрепался чуб. Золотая звёздочка вспыхивала на гимнастёрке солнышком.

Наконец Петька благополучно приземлился. Поставили его на ноги, обступили со всех сторон. Наперебой забросали вопросами:

— И в Кремле был?

— Был…

— Ну, рассказывай.

— Да вот…

Волжанов не любил рассказывать о себе. Да и не умел. Медали и ордена больше говорили за него. Отмалчивался, поглядывая в небо. Там, снижаясь, подходил к аэродрому штурмовик. Вой моторов заставил Мишку насторожиться.

Туго проворачивая воздух, самолёт пронёсся над головами. Зашевелились на поляне травы; придержали, точно по команде, фуражки лётчики. Самолёт тронул мягкими колёсами взлётную полосу — два продолговатых серых облачка пыли схватились на земле, — понёсся с поднятым хвостом вдоль поля. Развернулся на расстоянии, подрулил к стоянке. Мотор заглох, колпак из бронестекла отодвинулся, и лётчик в синем комбинезоне спрыгнул на крыло, затем на траву.

Это был Гриша Алиев — тоже лейтенант, боевой друг и напарник Волжанова. С перекошенным под тяжестью пистолета ремнём, со сбитым на макушку шлемом, взопревшей на лбу прядью волос, он пошёл на Петьку медведем, растопыря широко руки в лётных перчатках. Обнял крепко — кости хрустнули.

— Ну, как ты здесь? — спросил Петька, немного отдышавшись.

— Нет, сначала рассказывай ты, — возразил Алиев.

— Да вот… съездил… — не знал, что сказать, Петька. И вдруг, вспомнив что-то, остановил всех, подняв руки:

— Стойте, ребята! Какой подарок я вам привёз!

Подбежал к повозке, сбросил брезент. Вынул из ящика маленького медвежонка.

— Вот, сирота, — сказал виновато.

Лётчики окружили Волжанова плотным кольцом, стали рассматривать пушистого зверёныша. Каждому хотелось тронуть его.

— Ну, не бойся!

— Дай лапу!

— Ишь какой! — отдёрнул руку Алиев, потому что медвежонок оскалил зубы и зарычал.

И всё же косолапый оказался трусишкой. Он жался толстым ушком к Петькиной портупее, испуганно смотрел исподлобья дикими глазами. Его пугало всё: и восторженные крики лётчиков, и гул садящихся на взлётную полосу один за другим самолётов, и особенно руки, порывающиеся огладить лоб, отчего каждый раз невольно приходилось прищуривать глаза.

— Давай знакомиться! — улыбнулся Гриша Алиев, попробовав протянуть руку ещё раз. Его узковатые по-восточному глаза сузились ещё больше.

— Почему молчишь? — склонился к зверьку и в тот же миг отшатнулся назад.

Лётчики засмеялись. Алиеву показалось, будто медвежонок хочет цапнуть его пастью за подбородок.

— Вот и познакомились! — не растерялся Алиев. — Меня зовут Гришей, а тебя как?

Рыжемордый хотел лизнуть Алиеву руку, да тот остановил его:

— Ну-ну, довольно тебе, мишка! — Сказал и сразу спохватился:

— Вот и получил имя! Мишка — самое подходящее имя ему!

НОВАЯ ЖИЗНЬ

У Мишки началась новая жизнь. После смотрин, устроенных почти всей авиачастью, ему отвели место в каморке, возле землянки Волжанова. Петька принёс охапку душистого сена, Гриша Алиев отдал свою старую шинель. Там, на складе подсобных инструментов, устроили что-то наподобие логова. Впустили косолапого, и он начал обнюхивать незнакомые вещи: ломики, лопаты, кирки, толстые тросы и цепи с огромными крюками на конце.

Когда все ушли, Мишка потолкался носом в дощатую дверь, отыскал шинель, улёгся на неё. Конечно, там, дома, в настоящей берлоге, было намного уютней. Вместо острого запаха технического масла и бензина из лесу шёл свежий дух сосновой смолки. Пахло матерью и тёплым молоком. Да что он мог поделать?..

Он зарылся носом в рукав шинели, согрел морду дыханием, прикрыл глаза и задремал.

А за дверью гудели моторы, лязгало железо, гудели автомашины. Там шла напряжённая жизнь фронтового аэродрома.

Постепенно щели в перекошенной двери начали темнеть. Рёв моторов стих. Мишка пробудился. Жутко показалось одному в тёмном чулане, и он попробовал заскулить. Но сам испугался своего жалобного писка. Замолчал, зарываясь носом в рукав шинели.

Вскоре за дверью послышались голоса людей. Голоса приближались. Стукнул засов — медвежонок вздрогнул. Поднял морду — на пороге увидел Петьку Волжанова и Гришу Алиева.

Что, друг, проголодался? — спросил Волжанов, беря Мишку на руки. — Пойдём, брат, ужинать.

Медвежонок не знал, что ему говорят. Однако чутьём понимал доброе отношение людей к себе. Благодарно тронул кончиком розового язычка золотую звёздочку. Петька прижал его к себе, понёс к домику, откуда доносились вкусные неведомые запахи.

— Мишка! Мишка! — закричали со всех сторон, как только Волжанов с медвежонком появился на пороге столовой.

Вверху, у самого потолка, сияла электрическая лампочка. За столами сидели военные. Всё смешалось в Мишкиной голове: и куски нарезанного хлеба в тарелках, и жёлтые спинки стульев, и квадраты цветастой клеёнки. Всё казалось ему съестным. А тут ещё с такой силой ударил в нос острый запах поджарки с луком, которую пронесла мимо девушка в переднике, что от восторга медвежонок не удержался. Разинул пасть, хотел что-то выразить, да кроме непонятного звериного звука, похожего на козлиное «ме-э-э», ничего не вышло.

— Смотрите, просит! Просит, чертёнок! — закричали лётчики, а один из них подскочил к медвежонку, сунул ему в пасть шоколадку.

Сначала Мишка даже оскалился и наморщил нос — таким дерзким показался ему поступок незнакомца. Но шоколад так мгновенно растаял во рту, что Мишка даже не заметил, как проглотил его. Облизнулся, мигая глазами от удивления, заурчал, довольный.

— Дайте ему ещё!

Лётчики подбегали к Волжанову, предлагали медвежонку шоколад, сахар, галеты из НЗ — неприкосновенного запаса. Мишка смотрел оторопело по сторонам, двигая дрожащим кончиком носа, прижимался ушком к Петькиной портупее. Крики оглушали его, будто удары по голове. Он терялся, не зная, что делать и куда спрятаться.

Выручила косолапого девушка в белом переднике — официантка Надя:

— Будет вам! Так и обкормить недолго.

Её послушали, лётчики разошлись по местам. Она же сходила на кухню, принесла молока. Поставила миску на пол.

Мишка почуял знакомый запах — сердце растревожилось. Ему вспомнилась мать — старая медведица, и он заюлил вокруг миски, не зная, как взять молоко.

Тогда Надюша легонько пнула его мордой в миску. Мишка чихнул, раздувая белые пузыри. Облизнулся и тут разгадал, в чём секрет. Приловчился и быстро вылакал молоко розовым, вытянутым в ленточку язычком.

Таким образом, появился у Мишки новый друг — официантка Надя, и он, привыкнув, ходил на кухню запросто, когда хотелось есть, и так наедался, что шёл из столовой с остановками. Посидит, отдышится — затем ковыляет дальше к своему лежбищу.

НЕБОЛЬШОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ

Утром следующего дня Мишку покормили и заперли в каморке. Сквозь косые щели в двери он наблюдал, как выстраивались в один ряд лётчики и как вынесли и установили перед строем что-то красное. Мишка не знал, что полк готовился к митингу и что из штабной землянки вынесли бархатное знамя с двумя орденами. Не знал он и того, что торжество назначено в честь его друга Волжанова, которому присвоено звание Героя. Завалился на бок — глаза сами закрылись. Он всегда после сытной еды любил поспать.

— Под знамя — смирно! — пробудился Мишка через время от команды, которая прозвучала за дверью.

Наклонил голову, подставил ушко. Послушал немного, поднялся. После отдыха ему обязательно надо было размяться. И он всегда находил себе дело: то ящики ворочает, то гнёт попавшуюся на пути трубу, то ломает палку. Рычит и злится, если она не поддаётся.

Теперь погрёб лапой шинель, обнюхал железный гвоздь, забитый в бревно. Попробовал его зубами, бросил. Начал протискиваться между лопатами и ломом, раздвигая их. Забрался в угол, обнаружил лаз под стеною, проделанный каким-то зверьком. Подрыл глубже, расширил и — вышел на волю.

Петька Волжанов стоял в это время у штабной землянки и ничего не видел, кроме десятков пар глаз, устремлённых на него. Такого напора взглядов он не выдерживал и краснел. Веснушки на его лице сливались воедино с густым румянцем. Всю боевую жизнь Петьке приходилось быть в строю со всеми рядом. Теперь же его выставили, как именинника, перед строем, у знамени, лицом к лицу с личным составом всего полка, и он, как никогда, смущался.

Монотонно читает по бумажке приказ капитан Сигимица — начальник штаба. Настоящая фамилия у него — Нетудыхата, но капитан не любил своей фамилии и охотно принял кличку. Лицо у него круглое, как солнце, на месте глаз — узкие прорези век. После ранения летать ему запретили, и он с трудом добился места в действующем полку.

Есть у капитана слабость: он любил выступать. С трибуны не стащишь. Подвернулся случай — хлебом не корми. Слушает его Петька и не слушает. Скосил глаза — блуждает по аэродрому: метеобашенка с надутым конусом-мешком; штурмовики, замаскированные в капонирах между соснами. Пузатый бензозаправщик шелестит помпой, наполняя баки самолётов. Землянки поодаль в лесу. И небольшая каморка у дерева. Там Мишка. И так хорошо оттого, что там зверёк, что Петька даже улыбнулся. Некстати улыбнулся.

В это время посмотрел на него командир полка майор Лысенко, и Петька притушил улыбку. Вообще Петьке почему-то казалось, будто улыбка ещё больше придаёт его лицу мальчишеское выражение.

А капитан Сигимица после приказа начал выступать. Слушать нудно… Смежил Петька веки — сквозь снег ресниц увидел что-то знакомое. Чуть не сорвался с места.

Там, на взлётной полосе, у крайнего самолёта, копался в моторе, приставив лестницу-стремянку, техник. А внизу, под штурмовиком, возился Мишка. Он встал на задние лапы, потянулся передними к фюзеляжу, не достал, свалился и снова потянулся. Обнюхал небольшую лесенку-стремянку, приставленную к мотору, лизнул инструменты, разложенные на клочке брезента. Сунулся в бидон с маслом — долго отплёвывался, вытирая нос о траву. Прислонился к шасси — спину почесал, приседая и вставая на задних лапах. Подошёл к маленькому колесу-дутику, на которое опирался хвост самолёта, грызнул его зубами. Резина не поддалась — зарычал на неё.

Неожиданно взревел мотор. Сильная струя воздуха ударила косолапого в грудь. Вихрем полетели сухие листья и травины. Мишку повалило наземь, перевернуло через голову. Кубарем влетел он в кусты — и Петька рассмеялся.

Это произошло в тот момент, когда Сигимица заканчивал своё длинное выступление и, выкинув руку вперёд, хотел произнести что-то особенно громко — да так и остановился с разинутым ртом. Заморгал маленькими глазками.

И только после того, как лётчики повернули головы в ту сторону, куда смотрел Волжанов, после того, как все узнали, что произошло, а глаза майора Лысенко несколько смягчились, капитан Сигимица, сбившись окончательно, опустил руку с бумажками доклада и тоже улыбнулся.

ЭКВИЛИБРИСТ

Петька взял медвежонка на руки, выбрал из шерсти колючки. Мишка виновато смотрел исподлобья. У него часто билось сердце. Он вытянул нижнюю губу ковшиком, помотал головой.

— Будешь без разрешения лазить под штурмовиком?

Мишка прижал уши. Отвернул голову. Петька уже заметил, когда зверёныша ругаешь, он отворачивает морду, закрывает один глаз. Конечно, зверёныш не понимал человеческих слов, но случай под самолётом запомнил и впоследствии был осторожен с техникой.

Подошёл командир полка с начальником штаба, потрепал косолапого по загривку:

— Эх ты, механик!

— Эквилибрист, — поправил командира полка Гриша Алиев.

Майор улыбнулся, ласково посмотрел ещё раз на медвежонка. Зверёныш отвлек его от той жизни, какой он жил на фронте, напомнил о другой, мирной. Тяжело, устало вздохнул.

— Товарищ майор, — воспользовался случаем Петька Волжанов, — как там насчет заявок?

Прошло более двух недель, как Петька возвратился в часть, а полётов не было, и ему хотелось подняться в воздух.

— Пока нет, — двинул бровями майор Лысенко. — Готовимся. Но заявок пока нет.

— Разрешите тогда выйти на охоту? — не терял надежды Петька. — Помните ту станцию, товарищ майор?

Кто её не помнил, ту станцию!

Сколько раз летали туда — заметить ничего не удалось. Станция была мертва. А вражеский фронт пополнялся войсками каждый день.

— Хитрит немец. Разгружается ночью. Эшелоны отправляет навстречу темноте, — сказал Волжанов.

И майор задумался.

Отъехал от штурмовика, подвывая на рытвинах, бензозаправщик. Солдаты с БАО поливают из бочек взлётную полосу. Примачивают её, где трава выбита, чтобы аэродром не демаскировался от пыли во время подъема самолёта. Мишка заворочался на руках. Лизнул языком звёздочку.

— Их надо встречать в глубоком тылу. До захода солнца.

Майор глянул на Мишку, неожиданно спросил:

— Долго думал?

— Всё время, товарищ майор.

Потрепал по загривку косолапого, и тот, сощурив веки, скорчил рожицу. Майор невольно улыбнулся. И тут же кивнул Сигимице — что означало: проложи маршрут полёта на карте. Разрешил вылет. Из-за Мишки разрешил, конечно.

БАО

С аэродрома они свернули на дорожку, ведущую в лес. Мишка забегал вперёд, обнюхивал кусты, норовил юркнуть в сторону.

— Это тебе, брат, не с мамкой в медвежьей глухомани, — учил медвежонка Петька Волжанов. — Здесь расположена воинская часть. И шнырять по кустам не разрешается.

Да Мишка всё равно не слушал его, косолапил по тропке впереди, стараясь на ходу обнюхать каждый куст.

— Туда нельзя: там склад боеприпасов!

Но и этого Мишка не понял. Всё так же бежал бодрой рысцой, высоко подбрасывая задние ноги. Попалась на пути тряпка — схватил её зубами. Помотал головой — разорвал в клочья.

Петька был в хорошем настроении, держал губами веточку цветущей черёмухи. Временами прижимал веточку к лицу, вдыхая аромат.

Вскоре между стволами деревьев показались палатки. За палатками, на вырубках, стояли штурмовики с отнятыми крыльями, висели на треногах моторы.

— Это БАО, — объяснил Петька, — батальон аэродромного обслуживания. Здесь ремонтируют самолёты.

Ясное дело, Мишка и этого не знал. Да и не слушал Петьку. Обнюхивал веревочные растяжки на палатках, пробовал выкорчевать деревянный колышек.

— Гляди — медвежонок!

Невысокий парнишка в грязном комбинезоне стоял на лесенке-стремянке, приставленной к штурмовику с цифрой «9». Мазок тёмного масла на его лбу казался прядью волос.

— Привет Герою! — помахал он рукой, не выпуская ключ, и спустился с лесенки.

Мишка подкрался к нему, лизнул ключ. Ключ был в масле. Мишка фыркнул, махнул лапой по носу, точно сбивая комара.

Моторист рассмеялся.

— Где вы такого раздобыли?

— Да вот… осиротел… — ответил Петька, думая о другом. Он смотрел на свою боевую машину. Вот она, иссечённая в боях осколками, заплатанная и теперь заново окрашенная, немного грузноватая на земле, но удобная в воздухе «девятка»!

От штока у кабины до самого киля струной натянута антенна; прозрачной горбинкой из бронестекла светлеет кабина, крылья щетинятся иголками пулеметов и пушек. И на стабилизаторе выведена цифра «9» зелёной краской, что означает номер машины в эскадрилье.

— Ну, как она?..

Моторист отвлёкся медвежонком. Переспросил:

— «Девятка»-то?

— Понимаешь, Вася, надо. Сегодня к вечеру.

Моторист покосился ещё раз на Мишку, тронул его крутой лоб рукой, погладил мягкий загривок.

— Ради такого случая можно. Постараемся, — ответил загадкой моторист Вася Хохлов, отчего никак нельзя было понять — ради какого случая: ради немецкой станции, что до сих пор оставалась загадкой, или присвоения Волжанову звания Героя. Или ради встречи с таким забавным зверьком.

РАССТАВАНИЕ

Всегда так бывает, если долго не летаешь и затем снова садишься в машину, тебя охватывает чувство, будто поднимаешься в воздух первый раз.

Петька опустил медвежонка на землю, снял фуражку, взял шлем. Шлем туго облегает голову, отчего вначале приятно, а потом, в конце полёта, чертовски устаёшь. Подошёл к «девятке».

Штурмовик, целясь в небо острым носом, стоял на растопырках шасси; в лучах заходящего солнца поблёскивали стёкла гранёной кабины. Выделялись на пробоинах свежей краской заплаты. Машина была вся в поранках, удивительно, как она ещё летала. Правда, Волжанову предлагали сменить самолёт, но Петька отказался. Уж больно сросся он со своей «девяткой», а к новой машине надо приноравливаться, сживаться с нею.

Пристегнул парашют. Натянул шлемофон, затем перчатки с раструбами чуть ли не до локтей. Вспрыгнул на крыло, перекинул ногу через борт. Сел в кабину, пристегнулся ремнями. Задвинул за собой «фонарь» из бронестекла, включил передатчик.

— «Двадцать первый», «Двадцать первый», я — «Сокол», я — «Сокол», даю настройку: раз, два, три, четыре, три, два, один…

Мишка остался за бортом. Он видел, как Петька вдруг стал совсем чужим. Уткнулся в приборы — головы не повернёт. Подбежал к фюзеляжу, лапой хотел достать кабину, да тут заработал мотор. Отскочил прочь, пропуская тугую струю воздуха. Встал на задние лапы, вытянулся весь. Зашевелил нижней губой, вытягивая её трубочкой.

«Девятка» вздрогнула, тронулась с места. Пошатывая на рытвинах крыльями, вырулила к взлётной полосе. Петька увидел своего дружка, бегущего сбоку, склонился к бронестеклу. Помахал перчаткой. Мишка подумал, что сейчас Петька вылезет из кабины и возьмёт его на руки. Кинулся к другу, но мотор, меняя тон, взревел сильнее, и машина ринулась вперёд.

Косолапый бежал рядом, держась чуть в стороне от потока взбитого винтом воздуха, задыхался и отставал, выбиваясь из сил. Сквозь бронестекло видел круглую, в шлеме, голову Петьки и никак не мог понять, что происходит. Наконец свалился на землю, уронил голову на лапы. Остался серым комочком на взлётном поле.

А штурмовик, быстро набирая скорость, огромной птицей с распластанными крыльями понёсся вдоль аэродрома и где-то там, на краю поля, оторвался от земли, полез вверх, в небо, подломив под себя колеса, и через минуту растаял у горизонта. Вслед за ним поднялся ещё один штурмовик — Гриши Алиева.

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Медвежонок остался на старте один. Сидел нахмуренный. Уши его стояли торчмя, вытянутая нижняя губа окаменела ковшиком. Вытянув шею, он внюхивался в воздух. Пахло отработанным бензином. Но вскоре и этот след самолёта развеялся. Стало пустынно вокруг. Никакого движения. Словно вымерло всё. Лишь полосатый конус на метеобашенке шевелится от лёгкого дуновения ветра.

Тоскливо почему-то. Мишка заскулил — не помогло. Лёг снова на траву, положил на лапы голову. Так, с прищуренными глазами, стал ждать, наверное, своего друга Петьку.

Часа через полтора, а то и больше, на аэродроме начали собираться люди. Пришли свободные от работы оружейники и мотористы; разрешив посадку, вылез из штабной землянки Сигимица. Он любил смотреть, как садятся лётчики: не даст ли кто случаем «козла», не занесёт ли кого дальше взлётной полосы. Прибежала на старт официантка Надя. С ленточками в косичках, в лёгком платьице, с большими задумчивыми глазами, она была похожа на школьницу. Всматривается в небо — не показались ли на темнеющем горизонте две чёрные чёрточки?

Встал, отряхнул шубу и Мишка. Почмокал губами, склонил набок голову. Точно в небо посмотрел. Как люди. Подошёл к Надюше, приник мохнатой шеей к ноге. Выставил мохнатое ушко — улавливает еле слышный гул самолётов.

Два штурмовика один за другим будто упали на землю далеко за небосклоном и провалились. Даже моторы стихли. Но так могло только показаться. В сумерках штурмовики слились с чёрной землёй, и вскоре обе машины выросли на фоне тёмно-серого неба, увеличиваясь на глазах, и, развернувшись, остановились у обвалованных землёю капониров.

Мишка бросился к самолётам. Он видел, как за стеклом кабины улыбается Волжанов, как отстегивает электрошнуры шлемофонов, как отодвигает стеклянный фонарь и, став на крыло, прыгает на землю. К нему!

Подкатился клубком к ногам — Петька подхватил его на руки.

— Здравствуй, Мишка! Здравствуй, друг!

Так и крепла их дружба: в расставаниях и встречах.

ЕЩЁ ОДИН ДРУГ МИШКИ

В полку немало нашлось людей, которые подружились с Мишкой. Лейтенант Волжанов утверждал, что любить животных могут только добрые и открытые люди. И хотя война ожесточает человека, души лётчиков не огрубели ко всему живому, что окружало их. А глядя на эту забавную и безобидную животину, так привязавшуюся к человеку, добрели сердцем.

Бывало, появится у кого-либо собака или кошка — за ними присматривает каждый. Или вблизи аэродрома, расположенного где-нибудь неподалёку от леса, найдёт кто птицу с подбитым крылом, подраненного зайца, примятого колесом ежа — всем оказывали помощь, устраивая настоящий звериный лазарет, бегая в медпункт за йодом и бинтом.

Вот почему в каждом человеке медвежонок видел своего друга и льнул к людям. Но, кроме лейтенанта Волжанова, кроме Надюши, Мишка подружился ещё с финишёром Миронычем.

В части его не называли ни по имени, ни по фамилии. Не обращались к нему и по званию. Пожилого, рассудительного сержанта-финишёра, в прошлом таёжного охотника, Михаила Мироновича Авдеева называли просто — Миронычем. И к этому все привыкли.

— Ну, Мишка, пойдём, — говорил он косолапому каждый раз, когда Петька улетал, и они брели на финиш.

У Мироныча скрипучий, похожий на Петькин, приятно пахнущий ремень, серебряные и бронзовые медали, которые при случае можно лизнуть, мозолистые, но ласковые руки. У него также приятно свернуться калачиком на коленях, подремать, уткнув нос в подол гимнастерки. Мироныч был свободнее других, Мишка с ним коротал время в ожиданиях.

— Без меня, — говорил Мишке финишёр Мироныч, — ни один самолёт не взлетит и не сядет. Это я, брат ты мой, сигналю, и штурмовики поднимаются серебряными стрекозами в небо. А когда нельзя, не принимаю, и они кружатся в отдалении, чтобы не выдать аэродром.

В самом деле, самолёты садятся, если Мироныч разложит на траве белые полотнища буквой «Т» и начнёт сигналить флажками — красным и белым. А сидит под кустом у телефона со свёрнутыми флажками — и самолёты не появляются над аэродромом.

Но Мишка особенно не разбирался в делах Мироныча. Да и разговаривал сержант больше с самим собою, потому что словом не с кем было переброситься. Вот он, старый, и нашёл себе подходящего собеседника. Правда, безответного. Так что слова человеческие были Мишке ни к чему, а вот флажки, которыми сигналил Мироныч при взлёте и посадке самолётов, пришлись косолапому по душе. Он утащил один к себе в каморку, за что Мироныч осерчал и даже шлёпнул косолапого флажком по известному месту. А когда отнял флажок и глянул на древко, где остались вмятинки от зубов, на память, — улыбнулся.

— Эх ты, озорник! — сказал, окончательно примиряясь.

И, видя медвежье любопытство, занялся обучением зверёныша.

Старый охотник хорошо знал повадки зверей, считай, весь век прожил рядом с ними. Потому ладно у них получалось. Вскоре Мишка мог перенести ведро, подцепив его лапой, перекатить с места на место бочку, пройтись на задних лапах, держа в передних финишёрский флажок.

Не понимал зверь, почему парни в лётных формах так довольны, если он что-нибудь сделает. Не понимал, но охотно выполнял задания своего учителя — на радость людям.

ИГРЫ

Но больше всего Мишка любил борьбу и ещё — играть в пятнашки. Хоть малый, а задирается. Придёт Мироныч — цепляет старого лапой: давай, мол! Вызывает на поединок.

Мироныч отскочит молодцевато назад — расставит руки. Идёт на зверя. А тот — навстречу. Тоже лапы развёл, чтобы сломать противника. И так сходятся, пока не схватятся в обнимке. Завертятся на месте, топчась ногами. Зверь старается повалить человека, Мироныч же сопротивляется, сам норовит оказаться сверху. Сцепились в мёртвой схватке, покатились — кто кого прижмёт лопатками к земле.

Ясное дело, медвежонок был ещё мал. Повалить его не составляло особого труда, хотя силы уже чувствовались в нём недюжинные, звериные. Но обычно Мироныч уступал, потому что Мишка очень уж злился, если ему не удавалось положить на лопатки соперника. В такие минуты зверь дико рычал, из его красной пасти остро оскалялись жёлтые клыки, а шерсть на спине вставала дыбом. И хотя Мишка побывал уже на лопатках не раз, и надо было по правилам игры прекращать борьбу, он всё равно наскакивал на Мироныча до тех пор, пока тот не сдавался. Мироныч поддастся — Мишка тут же прижмёт его лопатками к земле. И такой довольный, как ребёнок. Мурлычет на радостях. Да Мишка и был ещё дитём.

Зато он всегда побеждал во время игры в пятнашки. Обычно начинал Мишка. Стукнет лапой — удирает. Попробуй догнать! На вид медведи кажутся неуклюжими и косолапыми. Идёт — нога за ногу цепляется. А такой прыткий, что не угонишься! И когда вырастает, становится необычайно сильным. Уложит лапой быка или оленя, затем схватит зубами тушу, забросит на спину, тащит бегом.

Догнать Мишку трудно не только из-за прытких, хотя и косолапых ног. Хитрость тоже помогала. Чувствует, что его уже настигают сзади — раз на дерево. Вскарабкается живо на самую вершину — достань!

Сидит на ветке, поглядывает сверху довольный: ага, поймал? Щурится на солнце, почёсывает лапой за ухом. Губу вытянет — ну точно ухмыляется.

РЕВНОСТЬ

Иногда лётчики собирались по вечерам отдохнуть возле «клуба» — небольшого помоста из досок под кронами деревьев.

Петька взял гармошку, сел на скамью. Мишка устроился рядом, у ног. Петька расстегнул поясочек, растянул меха. Перебрал лады — и враз бойко заработали его пальцы на чёрных и белых пуговках. Трудно уследить за ними. Замельтешили спицами.

Мишка поднял морду, посмотрел на друга. Затем свернулся калачиком. И хотя он ничего не смыслил, музыка на него действовала особым образом: смирел зверь. А может, и понимал, что люди в эти часы заняты чем-то очень серьёзным. Может, не менее важным, чем там, куда летают каждый день.

Сошлись на переносице белые брови, сбежались в кучу под глазами веснушки. Губы сжал и весь в игре. Никого не видит и ничего не замечает.

Но вот он передаёт гармошку Грише Алиеву, а сам становится в круг. Мишка настораживается. Вытягивает шею. Не нравится ему, когда его Петька уходит на помост. Всё же лежит на месте. Свернётся опять, прикидывается, вроде дремлет. А чуть прищуренным глазом следит за другом. Сопит недовольно.

Волжанов выходит на середину, встряхивает плечами, плавно идёт по кругу, перебирая, как пальцами на ладах, носками сапог, — рядом с ним появляется Мироныч. Хлопнул ладонью по голенищу и приглашает в круг Мишку поклоном до земли.

Косолапый набычился. Отвернул голову. Заворчал недовольно. И когда Мироныч настойчиво ещё раз топнул сапогом, выкинул ногу перед ним и, согнувшись, постлал рукой дорожку, Мишка встал, отошёл прочь, лёг под комлем сосны.

В кругу появилась Надюша. Волосы её перехвачены ленточкой, лицо вспыхнуло лёгким румянцем. Петька подходит к Надюше, берёт её за руку, ведёт в круг.

Этого Мишка не выдерживает. Неуклюжий и неповоротливый на первый взгляд, он проворно, никого не задев, пробрался между танцующими. Подкрался к Волжанову сзади, край гимнастёрки захватил зубами. И, упираясь ногами, всё настойчивей и сильнее начал стаскивать его с помоста.

— Смотрите, ревнует! — кричали лётчики, указывая на косолапого.

Старый охотник Михаил Авдеев — Мироныч, знающий отлично повадки зверей, сказал:

— Зверь-то он зверь, а всё понимает.

— Где там всё! — возразил ему кто-то.

— Всё, — убедительно сказал финишёр.

Понимал ли зверь, что такое ревность? Возможно, и не понимал. Но когда снова забирался к Петьке на колени, зарывался носом в его куцый подол гимнастерки и вдыхал такой знакомый и родной запах портупеи, сразу успокаивался. Тогда ему казалось, должно быть, что никто, даже красивая Надюша, не сможет отнять у него любимого друга — русоволосого парнишку с щедрой пригоршней веснушек на лице, отменного лётчика, весёлого гармониста и просто чудесного человека, Героя, которому надо ещё расти до двадцати, — Петьку Волжанова.

МУРАВЕЙНИКИ

Мишка перебрался к лётчикам в землянку. Ему отвели место в углу, бросили на пол старую шинель. На ночь укладывался он вместе со всеми, пробуждался рано, терпеливо ожидая, когда лётчики поднимутся. И стоит кому шевельнуться — он тут как тут. Уже на ногах. Как он слышит, что кто-то встал — спит же, высунув язык, непробудным сном, а настороже.

— Ну, пойдём на зарядку, — потёр кулаками в глазницах Петька.

Мигом обогнав своих дружков, Мишка первый выскочил на улицу. Все эти приседания, подтягивания, бег на месте казались ему игрой, зверёныш, глядя на лётчиков, заражался каким-то детским восторгом, метался с одного края полянки на другой, не зная, куда себя деть.

— Переходим на водные процедуры, — объявил Петька.

— Волк и медведь не умываючись здоровы живут, — заметил Мироныч.

Ребята посмеялись над словами старого охотника, да увидели, что не всегда пословицы оправдывают себя. Петька с Гришей Алиевым убедились, что Мишка не прочь поплескаться в воде.

— Всё! — брызгаясь, отряхнул руки Петька. Вытерся полотенцем. — Теперь генеральная уборка.

Мишка, видимо, полагал, что продолжается та же игра. В землянке передвигали скамейки, скребли веником пол, вытирали тряпкой самодельную столешницу. Косолапый путался под ногами, норовил схватить зубами веник, утащил тряпку. Выследил, когда лётчики отвлеклись, потянул её к себе в угол. Он вроде мешал, да ребята не сердились. Наоборот, охотно затевали с ним возню, шлёпали слегка веником по спине. Петька стал вырывать тряпку, а Мишка, озоруя, сцепил зубы ещё крепче. Петька помотал рукой из стороны в сторону — и медвежонок, держа тряпку в пасти, помотал вслед головой.

— Отдай, бесёнок!..

После утренней разминки лётчики собрались в столовую. Следом за ними ковылял рыжемордый. И как поели, направились к своим боевым машинам. Прошли мимо штабной землянки, Мишка задержался.

— Что, интересуешься?

Девчата-связистки вынесли стол под густую тень клёна, сидят возле рации в наушниках, принимают сообщения с пункта наведения.

— Ну, пойдём, — окликнул Мишку Волжанов.

Возле «девятки» рычал мотором, наполняя баки, бензозаправщик; Вася Хохлов, перегнувшись, копался в моторе. Оружейник Смирнов чистил пушку. Петька помог завинтить крышку горловины бака, присел в тени под кустом сирени. Бензозаправщик отъехал к соседнему капониру, а Мишка устроился в ногах своего друга.

Скрипели маленькими пружинками кузнечики. Мельтешили в воздухе бабочки. Садились на шток антенны, сгоняя друг друга, и снова садились красные стрекозы.

— Сегодня тоже, наверное, полётов не будет, — с досадой произнёс, подходя, Гриша Алиев.

В такие «безработные» дни Мишка брёл на взлётное поле, отыскивал себе муравейник.

На широком поле аэродрома, окружённого с трёх сторон лесом, в траве, густой и зелёной по краям взлётной полосы и вытоптанной посредине, бесчисленными колониями селились муравьи. Их топтали сапогами, давили шинами самолётов и машин, с землёй перемешивали гусеницы тягачей, но муравьи упорствовали, не переходили в лес. Кислые на вкус, они были для Мишки особым лакомством. Чудно подвернув голову, целясь глазом в каждого муравья, Мишка рылся в земле, перебирал носом травины. Часами он мог просиживать на одном и том же месте. И сколько их ни поедал, насекомых не убывало.

Мишка отыскал нору, разрыл её. Когти у него не втяжные, торчат редкой гребёнкой. Землю грести удобно. Вот он и увлёкся охотой. Мимо с грохотом проносились автомашины, косолапый не обращал на них внимания. Раздул ноздрями пыль, отыскал среди корешков белые личинки, похожие на подушечки.

Но ему помешали. Огромное колесо мелькнуло перед самыми глазами, обдав морду пылью. Чуть не придавило голову! Мишка отпрянул назад. Отряхнулся, встал на задние лапы, посмотрел вслед — что за штуковина?

Таких больших самолётов на аэродроме ещё не было. Мишка заинтересовался. Двухмоторный транспортник подкатил к лесу, и оружейники тут же натянули над ним маскировочную сетку с нашитыми кусками жёлтого и зелёного полотна. Механик приставил лесенку. Из открытой двери самолёта сошёл на землю стройный человек в чистом комбинезоне. Следом за ним спустились ещё несколько офицеров. Майор Лысенко подал команду: «Смирно!» — и, приложив руку к фуражке, стал докладывать…

Мишке мешал муравей. Муравей забился в ноздрю, и медведь сбивал его лапой. Наконец, мотнув головой, выдул его. Встал на задние лапы.

Человек в новом комбинезоне тем временем поздоровался с каждым лётчиком и, подойдя к Волжанову, долго тряс его руку. Звёздочка на груди Волжанова трепетала золотой бабочкой.

Никем не замеченный, Мишка подкрался сзади. Встал на дыбы, ткнулся влажным и холодным носом в мягкие, приятно пахнущие пальцы гостя. После муравьёв пальцы показались слаще конфет. Мишка даже облизнулся.

А гость, вздрогнув от неожиданности, отдёрнул руку. Заметил под локтем мохнатого медвежонка — удивился. Может, даже испугался. Глянул строго на командира полка.

Майор Лысенко оробел. По правде, он боялся командующего, и теперь, видя, как некстати подвернулся этот зверёк, пожалел, что не приказал держать медвежонка на замке.

Почуяв беду, Мишка бросился к своему защитнику, прижался к ноге. Петька взял косолапого на руки, и тот, как всегда, прильнул ушком к портупее.

— Твой? — спросил командующий, стараясь не показать, что он струхнул, обнаружив под рукой мохнача.

— Так точно, товарищ генерал. На дороге нашёл. Без матери по лесу скитался. Сирота, значит.

Конечно, генерал не прилетел в полк специально для того, чтобы поздравить Волжанова с присвоением звания Героя. У командующего, понятно, были дела поважнее. Но звёздочка помогла. Мишке, разумеется. Глянув на лётчика с медвежонком, на золотую звёздочку, генерал смягчился:

— Не мешает?

— Наоборот, — ответил Волжанов, — помогает.

Заморгал белыми ресницами.

Генерал подошёл ближе, потрепал косолапому загривок:

— Эх, Мишка, Мишка…

И не досказал, задумавшись о чём-то. Смотрит куда-то вдаль отрешённо. Ведь и для него медвежонок — это капелька детства.

Лётчики тоже замерли. Ждут, что скажет генерал. Очнувшись, он выговорил с болью в дрогнувшем голосе:

— А пока… Пока предстоит работа. Большая работа…

БОЕВАЯ ГОТОВНОСТЬ НОМЕР ОДИН

В самом деле, вскоре после визита командующего, который осмотрел всю материальную часть авиаполка, на аэродроме началась необычная подготовка. Техники регулировали моторы, оружейники чистили пулемёты и пушки. Автоцистерны подкатывали к обвалованным подковообразно землёю капонирам, заправляли штурмовики бензином и маслом. Вася Хохлов настраивал мотор «девятки», прислушиваясь, точно к музыкальному инструменту. Стучал по деталям гаечным ключом, пробуя их на звук, проверял и ещё раз проверял затяжку гаек. А утром следующего дня, до восхода солнца, лётчиков подняли по тревоге.

Странное дело: Мишка всегда предчувствовал разлуку. Надо уходить, а он обхватит сапог лапами — ногу не сдвинешь с места.

— Миш… — дрогнул Петькин голос.

Медведь встал на задние лапы, обнял друга. Лизнул руку. И так больно стало отчего-то — слёзы навернулись на глаза…

Перекусив на скорую руку, лётчики отправились к самолётам. Мишка вертелся тут же. Он чувствовал, что Волжанов чем-то озабочен, но не понимал, что происходит. Сунулся в ладонь друга носом — Петька оставил его без внимания. Надел шлемофон, сел в кабину.

Из штабной землянки вышел капитан Сигимица. В одной руке он держал бумажку с приказом на вылет, а в другой — ракетницу.

В такие минуты Мишка прятался в кусты. Он боялся хлопанья ракетницы и змеиного шипения ракет. Правда, вначале эта железная вещица, похожая на большой пистолет с толстым, точно в охотничьем ружье, дулом привлекла его внимание. Такая машинка была и у Мироныча. Как-то, улучив момент, Мишка попробовал её, лизнув языком. Да когда увидел, как эту вонючую штуковину поднимают вверх и стреляют из неё разными — синими, жёлтыми, красными — змеями, вытянутыми в небо, стал опасаться её. Залез в кусты, пригнул голову, ожидая хлопка.

А выстрела всё нет и нет. Приказ на вылет отменили, и Мишка просидел в кустах минут двадцать. Высунулся на свет, увидел чистое поле аэродрома.

Самолёты стоят на своих местах, готовые ринуться в небо, лётчики сидят в шлемофонах за бронестеклом. Всегда бывало, как только Петька сядет в кабину, «девятка» трогалась с места. Теперь же происходило что-то непонятное. Подкрался сзади, стал на задние лапы. Царапнул когтём обшивку фюзеляжа.

Петька отодвинул форточку, улыбнулся. Но тут же развёл руками:

— Ничего, брат, не выйдет: боевая готовность номер один.

Откинулся на спинку сиденья, ответил что-то в пуговки ларингофонов.

Мишка покачал головой из стороны в сторону, как всегда делал, когда вызывал друга, сморщил нос. Вытянул ковшиком губу. И на это Петька ничего не ответил. От нечего делать зверь погрёб лапой под фюзеляжем, почесался спиной о колесо самолёта. Он часто чесался спиной, приседая и вставая на задних лапах. Неожиданно отскочил вбок. Без причины. Постоял около куста, юркнул в заросли. Там, если обойти неглубокий овраг, начинается малинник. Малинник приманивал Мишку вкусной ягодой. Обогнул овраг, потянулся к розовым ягодам. Наколол нос — быстро-быстро стал втягивать воздух ноздрями. Сморщил уморительную рожицу, громко чихнул. Если б видел Петька!

Затем встал на задние лапы, обнюхал подвешенные фонарики ягод — не опасно, смешно выставляя лепёшками губы, осторожно, чтобы не наткнуться на колючки, стал обгладывать прутик за прутиком.

НЕОБЫЧНЫЙ ОБЕД

Так, в боевой готовности номер один, лётчики просидели до обеда.

— Вот тебе и работка, — вспомнил Петька обещание командующего и вздохнул.

Ларингофоны донесли его негромкий голос во все точки связи: и в шлемофоны лётчиков, и на КП полка, и далеко, до самого фронта — на станцию земного наведения.

— Погоди, Волжанов, будет тебе ещё работка, — ответил ему кто-то из лётчиков.

И снова молчание. Потому что загружать линию посторонними разговорами запрещается.

Шипит, чуть потрескивая, радиосвязь. И в промежутках, если установится тишина, слышно дыхание товарищей. Будто все плечом к плечу встали.

Принесли обед в больших термосах, начали разливать в миски и подавать прямо в кабины через отодвинутые фонари. На знакомый звон алюминиевых мисок прибежал Мишка. Морда его была в красных пятнах малины.

Мишка путался под ногами у Надюши, и она, подавая миску, пролила суп. Лётчики рассмеялись. Зашумело, заполнилось добрым гулом радио. И вдруг строгий голос Сигимицы:

— Разговоры!

Снова тишина в эфире. Слышно, как течёт по проводам ток. Петька хотел сказать что-то Надюше, да работало радио. Выключил на время передатчик, а она отошла за хлебом. И когда подошла снова, не смог ничего сказать, а только смущённо опустил белые ресницы. Густо покраснел. Так, что на лице веснушки начали сливаться друг с дружкой. Попросил только, указывая на медвежонка:

— Пожалуйста, накорми его.

А она смотрит на лётчика, мигает широко открытыми глазами. Перед нею Петька и не Петька. Своими белыми, точно вылинявшими ресницами, своими дробными — одна в одну — веснушками он похож на мальчишку. Такого, казалось, и в армию не должны были взять по недостатку лет. Но его взяли. И он сидит в боевом самолёте, в лётной форме офицера. Следит за приборами, и на груди у него горит яркая звёздочка, которую можно увидеть далеко не у каждого фронтовика.

Надя поставила на землю кашу, и Мишка завертелся вокруг миски. Управился живо, поднял удивлённо морду. На чёрном пупырышке носа белела крупинка риса. Смахнул её языком мимоходом, подбежал к Надюше. Девушка налила в миску молока — Мишка сочно зачмокал ртом. А потом отдала всю бутылку, и он, завалясь на спину, задрал кверху лапы и, ловко удерживая бутылку, вылакал всё до капли.

Завороженно смотрит сквозь бронестекло кабины Петька Волжанов. И трудно разобрать, на кого больше: на косолапого Мишку с бутылкой в лапах или на стройную девушку с большими, грустными почему-то, глазами…

ФОТОГРАФИЯ НА ПАМЯТЬ

— Отбо-о-ой! — кричит Петька Волжанов и первым вылезает из кабины.

И не летали, а устали больше, чем в бою. Нет ничего худшего, чем сидеть в самолётах при полном обмундировании, в полной боевой готовности и ждать приказа на вылет.

Вышел из тёмной землянки Сигимица. Щурится от света. Вынес маленькую скамейку, поставил на неё, распутывая провода, телефон. Сел на траву, греется на солнышке. Ждёт…

Лётчикам также приказали не отходить от самолётов…

Петька присел под крылом, Мишка положил ему голову на колени.

Тихо вокруг. Листья на верхушках деревьев не шелохнутся. Полосатый конус метеобашенки обвис чулком.

— Эх, в такую пору с удочками бы посидеть…

Снял фуражку, осмотрел заколотые в неё крючки и лески. Лески у него из кетгута, крючки вороненой сталью синеют. С каким трудом он добывал их по одному до войны у ветошника, меняя на тряпьё…

Осмотрелся вокруг, отрезвел от неуместного желания. Штурмовики, нацеленные вверх трехлопастными винтами, притаились в капонирах, вклиненных в лес, под ветки деревьев; дежурная эскадрилья выдвинута к стартовому полю. Спрятана под маскировочные сетки, натянутые над самолётами. Мотористы и оружейники сидят под самолётами в безделье: траву мелкую выщипывают, раструшивая её на крыльях. Виктор Дорошенко — комсорг полка — идёт с фотографическими снимками.

Присел возле ребят, и фотоснимки — результаты недавней работы у той хитрой станции — ещё влажные, похожие на отпечатки неведомых планет, пошли по рукам: поле, изрезанное противотанковыми рвами, одиночные шарики деревьев, белые крапинки стен дальней деревушки, а на переднем плане столб чёрного дыма упёрся в небо. От полотна железной дороги. Присмотрелся Петька — под столбом дыма продолговатое тело паровоза на боку. И сзади — нагромождение платформ и вагонов. В несколько этажей. Не верилось, что там, на земле, скручивается и рвётся в куски толстое железо, сыплются с платформ, точно игрушки, многотонные танки, крошатся, как сухари, красные товарные — для солдат — и зелёные пассажирские посередине — для офицеров — вагоны…

Мишка подлез под руку, лизнул снимок языком.

— Ты что? — спросил Виктор.

Медвежонок лизнул фотографию второй раз, теперь с гладкой, эмульсионной стороны.

— Вить, сними, а? На память. Матери пошлю… — попросил Волжанов.

Дорошенко отстегнул пуговку футляра, широко расставил ноги. Приник глазом к фотоаппарату. Согнулся немного, навёл резкость.

Петька поднял медвежонка на руки.

Другие лётчики тоже начали подходить по очереди фотографироваться с медвежонком. На память. Чтоб домой послать. Мало ли как сложится у каждого жизнь…

НАЧАЛОСЬ

Мишка ещё ни разу не пропустил подъёма. Не прозевал он и этот. Лётчиков подняли ещё затемно. Дали лёгкий, из молочной каши и какао, завтрак, отправили к самолётам. Прогрев моторы, товарищи по эскадрилье собрались возле «девятки» Волжанова.

— Начинается!..

Неожиданно посветлело. Красным заревом, как при восходе солнца, зарозовело небо. Оно зарозовело не на востоке, как бывает обычно, а на западе, и теперь можно было взлетать не на белеющую кромку рассвета, а по-тёмному, на вспышки артподготовки.

Через минуту глубоко под ногами заработала, сотрясая землю, фантастическая машина. Багровые отсветы разрастающегося зарева легли на плоскости штурмовиков, тёмную зелень кустов, суровые лица лётчиков.

— Началось!

Еле ощутимая дрожь прошла по телу. Петька Волжанов, Гриша Алиев взошли на пригорок; чётко, будто вырезанные, вычеканились их чёрные силуэты на фоне полыхающего неба. И рядом с ними, встав на задние лапы, точно в знакомой картине, замер медвежонок.

Вынесли из штабной землянки полковое знамя. Сняли чехол, установили перед стартом. Выехала на финиш, начала маскироваться санитарная машина.

— Пора, — сказал Волжанов, застегивая шлемофон.

Подошёл к Мишке, обнял его. Боязно почему-то за медвежонка. С тех пор, как он появился в полку, Петька стал чаще задумываться о жизни и смерти…

Перекрывая затихающий гул артподготовки, послышался усиленный рупором голос дежурного по полётам:

— Внимание! К вылету приготовиться!

Лётчики помогли друг другу пристегнуть лямки парашютов, разошлись по машинам. Косолапый поковылял за Петькой. Медвежонок сразу почувствовал невнимание к себе. Его будто забыли. Тронул лапой Петькин сапог, да тот будто не услышал, сел в кабину, стал запускать мотор. Мишка вроде понял, что сейчас Волжанову мешать нельзя, отошёл в сторону.

Аэродром зарокотал. Из лесу начали одна за другой выкатывать боевые машины. Они выезжали на стартовую дорожку, строились по тройке в ряду.

Хлопнул на командном пункте выстрел, взвилась в небо зелёная ракета. Мишка, испугавшись, присел на лапах. Яркий огонёк, оставляя на своем пути волнистый след белого дымка, рассыпался на мелкие искры, и в тот же миг штурмовики стронулись с места.

Отпуская очередную тройку самолётов, капитан Сигимица приседал на корточки, смотрел на светлеющее небо. Так лучше следить за ошибками лётчиков при взлёте. Взлёт был сложным, в воздух поднимался весь полк.

Петька вырулил на стартовую дорожку, почти до пояса высунулся из кабины. У штурмовика, пока он на земле, плохой обзор спереди — мотор мешает. Заметил серый комочек с багровым отливом красного зарева на шерсти, помахал рукой. В темноте показалось, будто медвежонок ответил ему лапой.

Всё оставалось на земле. Поднимаясь вверх и наблюдая, как ревущая машина врезается в светлеющий сине-молочный воздух, как начинается рассвет и расступаются дали, как багровая кромка в стороне фронта приседает, никнет, затягиваясь клубами дыма, перемешанного искорками разрывов, Волжанов думал уже не о земле.

«ВОТ, ТАК БЫВАЕТ…»

Измаялся Мишка без Петьки. Восемь боевых вылетов сделали за один день лётчики.

Прилетел Петька в первый раз — Мишка встретил его, как всегда, на старте, побежал за «девяткой», подождал, пока «сгаснет» мотор. И только Петька на крыло, затем на землю — прыг, косолапый к нему на руки. Думал, что теперь, как было, Петька останется с ним, а он подождал, пока бензозаправщик наполнил баки, пока оружейники зарядили пушки и пулемёты, пока моторист тем временем осмотрел двигатель, и снова в кабину. Завёл мотор — скрылась за горизонтом, растаяла в небе крылатая машина. И так восемь раз подряд!

Мишка встал на задние лапы, проводил друга в небо, побрёл на финиш к Миронычу. Лёг на траву, лениво осмотрелся вокруг. Во время полётов медвежонка одолевала невыносимая тоска, и он время от времени жалобно поскуливал, качал из стороны в сторону, как бывает звери в клетке, головой, тяжело вздыхал. А когда наступало время Петьке вернуться, задирал голову, прислушивался к отдалённому гулу. Каким-то особым чутьём зверь, как хороший механик, различал «девятку» по звуку мотора. Поведёт мордой, быстро-быстро заработает кончиком носа. Вытянет губу. Вскочит на ноги — встречает.

Солнце клонилось к горизонту. На аэродром один за другим после тяжёлого дня возвращались самолёты. А Мишка ждал. Он лежал возле расстеленных буквой «Т» полотнищ и время от времени поднимал морду, внюхивался в прозрачный воздух. Печально смотрели его глаза в небо.

— Ты не грусти, дружок. Прилетит наш Волжанов. Он, брат, герой. Храбрый он человек. Обязательно вернётся.

Мишка поднялся, отряхнул шубу. С благодарностью сунулся в руку Мироныча носом. Понюхал полотняную букву «Т» и лёг на неё.

С рёвом проносились над головой штурмовики. Вернулась, тарахтя подбитым мотором, «восьмёрка» Гриши Алиева. Еле дотянула на аэродром. Села, и тут же пропеллер остановился. Подъехал тягач, спрятанный в кустах, подцепил тросом штурмовик, потянул к лесу, освобождая посадочное поле. А Волжанова нет. С тревогой смотрел Мишка в темнеющее небо, не затерялась ли где в нём Петькина «девятка»?

Подошёл Мироныч. Руку мозолистую положил на лоб зверю.

— Не печалься. Вернётся наш Волжанов. Обязательно вернётся!

Тихо вокруг. Длинный мешочек метеобашенки еле заметно колышется на ветру. Наполнится воздухом и сникнет. Ласточки на бреющем полёте беззвучно идут над посадочным полем. Там, где должен сесть Петька. Долетят до края, отворачивают вбок, показывая брюшко. Надя подошла. Прямо из столовой — в белом передничке, в чепце. Стала одиноко под сосной, ожидает молча.

Наконец на горизонте появилась точка. Точка быстро растянулась в чёрточку. И вот уже в чёрточке угадываются контуры самолёта.

«Девятка» пронеслась над полем, в её крыльях светились сквозные пробоины. Штурмовик сел на землю, и у него тотчас обвисли крылья. Как у подбитой птицы. Один осколок, ударивший в бронестекло, оставил продолговатую вмятину с трещинами, расходящимися паутинками.

Машина остановилась и так постояла, будто в ней не было никого из живых. Ощутимо несло от кабины гарью жжёной изоляции. Но вот чуть слышно щёлкнул, медленно отодвинулся фонарь. Пошатываясь на ногах, Петька вылез на крыло раньше, чем подоспели люди. Лицо его было в пятнах масла и капельках крови.

Спрыгнул с крыла, сел на землю. Мелким бисером выступили на лбу крупинки пота. Кромка от шлема вдавилась сильнее обычного. Глаза глубже ушли под брови. Снял сапог, выкручивает горячее масло из портянки. Тяжело подчиняются руки. Спать хочется. Разморило всего. Осколок вражеского снаряда повредил медную трубочку маслопровода, идущего к прибору, который определяет давление масла в моторе — вязкая жидкость забрызгала изнутри фонарь из бронестекла, панель управления, лицо. Еле дотянул на перегретом двигателе до аэродрома. Стащил с головы шлемофон — мокрый чуб взъерошился.

Что-то косматое сунулось под локоть.

— Мишка!..

Запустил пальцы в шерсть, точно в чуб добрый, скупо улыбнулся.

— Вот, бывает… — как человеку, сказал зверю.

ПОБЕГ

За ночь самолёты Волжанова и Гриши Алиева отремонтировали. Заменили на «девятке» лобовое стекло, положили на крылья заплаты, поставили новую трубочку к прибору, показывающему давление масла. Отбуксировали на аэродром, закатили в капонир — обвалованное земляным бруствером укрытие, вырытое между деревьями. И когда Петька пришёл, оружейник Волжанова Лёша Путинцев уже почистил пулеметы и пушки, подвесил под крыльями эресы — реактивные снаряды, загрузил оба люка ПТАБами — противотанковыми термитными авиабомбочками. Принёс краску, дорисовал на фюзеляже красную звёздочку. Ещё одну к тем, что были уже, для чего пришлось начать новый ряд.

Мишка следил за рисовальщиком, как тот старательно выводит пятиконечную звёздочку. Не знал, конечно, медвежонок, что каждая из этих звёздочек обозначает сбитый вражеский самолёт. Ему только очень хотелось попробовать языком баночку, что Лёша держит в руке. Ну, на худой случай, хоть понюхать кисточку с красным пёрышком волосков на конце.

Штурмовики поднялись в небо, ушли поджигать «тигры», а Мишка, проводив Петьку, поплёлся к Миронычу. Обнюхал белую букву «Т», лёг на неё. Чмокнул губами, зевнул, вытягивая длинный, ленточкой, красный, в пупырышках, язык. Положил голову на лапы.

Так он дождался своего друга и побежал следом. Петька поставил машину, взял Мишку на руки. А к штурмовику сразу подъехал бензозаправщик. Леша Путинцев подкатил тележку с ПТАБами, загружает их по сто пятьдесят штук в оба люка.

Неожиданно завыла сирена. Совсем близко, так, что сквозь листву пробились копья огней из тонких стволов, захлопали зенитные пушки. Сколько раз Мишка лазил по лесу, а зениток не обнаружил. Точно эхо, ответило им небо столькими же хлопками разрывов. Из тучи, надвигающейся со стороны леса, высыпали бомбардировщики. Восемь штук. Хорошо видны жёлтые кресты под крыльями и зубчатые шпоры свастик на рулях поворота.

— По самолётам! — крикнул Петька и приказал: — Мишка, в землянку!

Медвежонок не понял Петькиных слов. Помчался в лес, высоко подбрасывая задние ноги. Забился в кусты. Выглянул оттуда, увидел, как летчики спешат к самолётам, захлопывают за собой фонари кабин.

Немецкие бомбардировщики вытянулись в небе цепочкой, изготовились, притормаживая, к пикированию. Их невтяжные колёса с круглыми, точно в касках, обтекателями торчали в стороны и казались лапами хищных птиц. Ринулся первый вниз, где метались на поле рассеянными точками люди, отделил несколько чёрных капель из-под крыльев. Завыл неистово, поднимая нос кверху, начал выбираться из пике. А чёрные капли, тронув траву, бешено взмыли фонтанами земли, перемешанной огнём. Заухала земля чёрными взрывами у штабной землянки.

Воздушная волна ударила в крылья «девятки». Машина упруго вздрогнула, что-то треснуло в ней. Но она вырулила на взлётную полосу и, лавируя между дымящимися воронками, набрала скорость.

Нырнул в пике следующий бомбардировщик — взлетел в воздух, брызнув во все стороны горящими крапинами, бензозаправщик, в щепки разнесло помост «клуба», свалился шток метеобашенки. Повис разорванный осколками полосатый конус.

А Петька упрямо рулил по испорченной воронками дорожке. Попался небольшой клочок нетронутой земли — ускорил ход, оторвал машину от хвоста пыли под колёсами. Задрал нос, развернулся и упёрся трассирующими спицами снарядов в бело-зелёное, как брюхо камбалы, днище бомбардировщика, выходящего из пике. Рябая сверху, вся в маскировочных пятнах, туша осела на хвост, подорвалась на собственных бомбах.

Следом за Петькой вырулил Гриша Алиев. Его штурмовик выбрался на участок без повреждений, начал разбег и уже пошёл на взлёт — как вмиг вспыхнул огромным пламенем. Взрыв потряс землю. Во все стороны полетели горящие обломки.

Мишку толкнуло в грудь воздушной волной. Оглушённый, он упал навзничь. Что-то с диким фурчанием стригануло шерсть, обожгло бок. Рядом, ломая кусты, упал блестящий кусок дюралюминия. Медвежонок подхватился, будто на горячей сковородке, ошалело бросился бежать прочь.

Клубы чёрного дыма застили свет. Гарь выедала глаза, жгла в горле; на зелень листьев осаждались лохмотья копоти. Взлётное поле покрылось рябью воронок и обломками покорёженного железа. Разбросанными пожарищами догорали подбитые штурмовики. И ещё долго, до самой ночи, на аэродроме что-то горело и рвалось, пугая зверя и отгоняя его глубже в лес…

ОБЕЛИСК НА КРАЮ ВЗЛЁТНОГО ПОЛЯ

Из штабной землянки вынесли гвардейское знамя. Приспустили к земле. Надя стала на колено, повязала на древко чёрную ленту.

Вместе с трубами громко ударил барабан. Звякнули и тут же смолкли медные тарелки. Потянул траурную мелодию оркестр. Процессия поэскадрильно двинулась на край аэродромного поля, к свежевырытой могиле.

Гриша Алиев лежит высоко над головами, в красном с чёрной окантовкой на гранях гробу. Широкоскулое лицо его потемнело, брови и ресницы обгорели. Только, где был шлем, волосы остались нетронутыми. И кожа светлее — узкой кромкой на лбу и возле ушей. Точно маска, уродующая лицо, наброшена.

Гнутся под ветрами травы, полощется, отбрасывая чёрные ленточки, ещё не веря тому, что случилось, бархатное полотнище знамени. Тяжела на Петькином плече ноша.

А как легко было с ним в небе! Гриша Алиев превосходно держался в паре, надёжным щитом стоял за спиной комэска и никогда не отрывался от него. Настоящий ведомый!..

А теперь оторвался…

Белеет за бортом гроба шёлковый шарфик. Тот шарфик Гриша Алиев повязывал перед воздушным боем. В полёте приходилось следить за врагом, часто поворачивая голову. Гриша повязывал шарфик, чтобы не натирать до красноты шею. Белой полоской виднелся он под бронестеклом кабины, и Петька издали различал друга. Увидит белую полоску — спокойнее становится на сердце. И уверенней.

Добрую службу сослужил белый шёлковый шарфик, и его положили вместе с Гришей.

Травы клонятся под ноги, грустно играет оркестр. Ветер скупую слезу выдул из глаза.

Поставили гроб на свежевырытую землю, стали вокруг молча. Только листья деревьев шепчут о чём-то.

Молчит и в жизни молчаливый Гриша Алиев. Губы потрескались на огне, колодочки орденов обгорели. Эмаль на Красной Звезде слущилась.

Надюша стала на колено, ордена сняла. В красный кумач завернула, передала Волжанову. А он хотел что-то сказать и… не смог. Винтовки за него заговорили. Залпом. Раз, другой, третий.

Умели ребята воевать, да не умели говорить. Взял Волжанов горсть земли, бросил на гроб в яму. Отошёл в сторону, смотрит, как холмик вырастает на месте ямы, и в его изголовье солдаты из БАО свежеокрашенный обелиск со звёздочкой устанавливают.

С фотографии улыбается живой Гриша. Смотрит на Петьку чуть прищуренными глазами. Сказать что-то хочет. В жизни Гриша редко улыбался — фотограф заставил. Таким остался в памяти навечно…

— Вот и всё… — сказал тихо Волжанов.

Побрёл, опустив голову, к землянке. Стал вещи собирать. Душно в землянке. Сыро. Как в могиле. Одиноко. И Мишки нет. Вышел на улицу — темнеет. Очертания деревьев теряются. Чернота выступает из леса.

Раньше, бывало, Петька серчал, когда медвежонок где шкоды наделает: ящик сопрёт, на котором сидят вместо скамейки, занесёт его в лес; или наоборот — притащит из лесу какую-нибудь ненужную в землянке дубину. А то украдёт у Надюши кастрюлю. Подцепит крючками когтей за ушки, тащит. Бывало, смотришь — уже волочёт что-то.

Теперь же всё было на местах. Да не радовало — что ящик-скамейка у стола, что дубины, о которую то и дело спотыкаешься, тоже нет, что не слышно голоса Надюши, бегущей за Мишкой: «Отдай кастрюлю!».

— Мишка, — позвал негромко. Не откликается.

— Мишка!

Молчит лес.

БЕЗОТВЕТНЫЙ ЛЕС

На аэродроме шли необычные сборы. Оружейники грузили на автомашины ящики с патронами, штабисты упаковывали папки с бумагами, работники метеостанции разбирали походный домик. Солдаты батальона аэродромного обслуживания ровняли после бомбёжки взлётную полосу. Прилетела первая партия транспортных самолётов, их загрузили и отправили на место нового аэродрома.

Войска пошли в наступление, фронт сдвинулся, началась передислокация частей.

Петька сложил в чемоданчик личные вещи: мыло, полотенце, бритвенный прибор, фотографии письма матери. Попался снимок с Мишкой — грустно улыбнулся. Вышел из душной землянки.

Подняв капот, ладит что-то в моторе «девятки» Вася Хохлов — моторист Петьки. Готовит самолёт к дальнему перелёту. Мироныч собирает взлётно-посадочные знаки. Оружейники покинули поле. Тяжело. Очень тяжело. И вдруг Петька сорвался с места, понёсся мимо моториста, мимо землянки, мимо деревьев, скрылся в лесу.

Мелькают по сторонам толстые стволы сосен, хлещет по сапогам низкорослый лозняк, фуражку сбивают ветки.

— Мишка-а!

Озеро блеснуло меж ветвей, тропка вильнула к воде. Остановился на берегу, ладони приложил к губам.

— Мишка-а-а!.. — отозвалось эхо на той стороне.

И снова тишина. До звона в ушах.

Снял фуражку, волосы мокрые откинул. Смотрит: следы на песке. И кажется ему, что вот-вот из-за куста выкатится на дорогу, юркнет назад, забьётся в заросли лещины, как было уже, тёмно-бурый комочек…

— Мишка!.. — дрогнул голос.

Мёртвый лес. Безответный лес.

ПРОЩАНИЕ

Петька вынес из землянки чемоданчик, подошёл к «девятке». Постоял немного с чемоданчиком в руке, поставил его на крыло самолёта. Побрёл на край аэродромного поля, где бугорком виднеется свежая могила. Опустился на колено, снял фуражку.

Лес дремучий обступил взлётное поле, деревья склонились, приспустили ветви-флаги над обелиском. Травинки шевелятся на дёрне; фонарик одуванчика пошатывается у изголовья. Гриша смотрит с фотографии чуть прищуренными глазами. Ордена и медали на груди. Чистый подворотничок с изломинкой против погона…

Ревут, проносятся мимо самолёты. Уходят тяжело в небо. И не идёт на финиш с флажками и свёрнутой буквой «Т» под мышкой старый Мироныч. Не семенит следом косолапый медвежонок…

— Прощай, друг.

Лицо Волжанова изменилось — яснее проступили веснушки, резче вычертились ранние морщины. Тихая скорбь залегла в глазах на самом донышке. Ветер сбил на лоб прядь русых волос. Горячая слеза запуталась в белых ресницах. Сурово сошлись на переносице брови… А Гриша улыбается с портрета под стеклом. Редко он улыбался в жизни.

Легонько, чуть слышно, толкнуло что-то под локоть. Сунулся рукой — шерсть мягкая. И, не глядя, больно сжав веки, так, что слеза спрыгнула на веснушки, смешалась с ними, обнял крепко дорогой комочек, прижал к себе. На аэродроме кричат. Машут руками.

— Пора, — сказал тихо.

С грохотом, набирая скорость, проносятся штурмовики. Уходят в небо. Пустеет аэродром.

— Пойдём.

Мишка встал, осмотрелся по сторонам. Поплёлся, медленно переставляя лапы, за Петькой.

А на краю взлётного поля, там, где финишёр Мироныч раскладывал белую букву «Т» и вместе с Мишкой ожидал возвращения лётчиков, остался навсегда небольшой холмик земли с красным обелиском.

ВОЗДУШНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

— Кто видал, чтоб медведь летал!.. — воскликнул Вася Хохлов, увидев, что Мишку повели к большому транспортному самолёту:

Определили зверька в багажном отделении транспортного самолёта. Захлопнули дверцу, проверили затворы.

Багажное отделение показалось ему каморкой. Такой, как была на аэродроме, заваленная ящиками, лопатами и маскировочными сетками. Только дверь здесь пригнана плотнее, в ней не было щелей. Обнюхал для порядка моток провода, устроился на брезенте. Да сразу подхватился, потянулся лапами к окошку — иллюминатору. В круглое окошко он увидел высокие деревья, бугорки покинутых землянок между соснами и крыло самолёта. Широкое крыло находилось перед самыми глазами, оно ложилось заостренным концом на лес.

Заревели моторы — вздрогнул пол. Сильно качнуло, и медвежонку показалось, будто из-под ног уходит почва. Какая-то неведомая сила потянула его назад, он не мог удержаться и сунулся по железному полу, пока не упёрся в стенку. Пол ударился о что-то жёсткое в последний раз, подпрыгнул и, плавно покачиваясь, стал нажимать на лапы так, что Мишка присел. Но трясти перестало, и медвежонок потянулся к свету и увидел в иллюминатор, как быстро понеслись назад вершины сосен и как они начали проваливаться за борт самолёта.

Внизу, под крылом, медленно двигалась полосатая земля. Удалялись тёмные массивы леса, в котором затерялся аэродром. Вспыхивали, отразив солнце, блестящие стёклышки озёр. Сплывали назад рудые морщины оврагов, серые ниточки грунтовых дорог, серебряные жилки речушек. Да всё это мало интересовало зверя. Он лёг на брезент, прищурил глаза; и ему представилось, будто он снова в своей каморке, где находился, как только попал к людям. И всё было как прежде, как всегда, если бы не заложило от гула уши. Если бы воздушные ямы не нагоняли под шкуру муравьёв. Если б рядом был его друг, Петька Волжанов…

А Петька летел впереди, уже над бывшей передовой, изрытой траншеями и воронками. Вот под крылом показалось поле с остатками «тигров» и «пантер». Подбитых танков было так много, как головастиков в луже, высохшей на солнце.

Здесь Петьке Волжанову повредили прибор, измеряющий давление масла. Мелкие осколки стекла брызнули в лицо, горячее масло хлюпнуло на колени, потекло в сапоги. От перегрева мотора в кабине запахло изоляцией. Лицо стало мокрым. Петька думал, что это пот, и сдувал капли, сбегающие на кончик носа, отчего розовая пыль крови оседала на раструбы перчаток, на рукоять штурвала, на стёклышки приборов.

И как пролетел над грудой ржавеющего железа и начал снижаться, вспомнил Мишку — вот кому будет трудно приземляться в первый раз.

Через несколько минут прошёл над кладбищем битой техники и транспортный самолёт, в котором летел медвежонок. Мишка почувствовал, как пол начал проваливаться. Ничего не поймёт: живот подхватило, дух забило. Он всё вытягивался на лапах и не знал, к чему приткнуться, а тому падению не было конца. Но вот багажное отделение сильно тряхнуло, пол зашатался, запрыгал, точно возок на мостовой. Неведомая сила потянула теперь Мишку вперёд, и он упёрся лбом в стену. На этот раз в противоположную. Пнулся ещё раз головой — осел на задние лапы. Прошла минута — две, и моторы заглохли. Чудно в ушах. Вроде шума нет, а звенит. Голова кружится. Тошнит. Медвежонок с перепугу заревел, но открылась дверь.

Радуясь яркому свету, радуясь солнцу, улыбкам, Мишка так расчувствовался, что чмокал носом всех подряд, переходя из рук в руки. Очутился на руках у Петьки, прильнул к золотой звёздочке. Вдохнул знакомый и родной запах портупеи, заскулил на радостях. Теперь никто, должно быть, казалось ему, никто не разлучит его с дорогим другом — Петькой Волжановым.

ПЕРЕМЕНЫ И ИСПЫТАНИЯ

Незаметно подошла осень. Украсилась незнакомым для Мишки цветом земля. Полетели, завихрились красные и жёлтые листья; подули холодные ветры. Стало сыро, зябко, неприятно.

По утрам поле аэродрома затягивалось молочными туманами. Лётчики подолгу сидели в землянках безвылетно. Петька Волжанов обычно поднимался с постели, тянулся к маленькому оконцу.

— Погода нелётная, — говорил безнадёжно и потягивался.

Мишка отвечал ему таким же сладким потягиванием из угла. С наступлением холодов лётчики набросали в угол всякого тряпья, и Мишка долго возился там, устраивая логово. Подрыл носом фуфайку, обнюхал её. Наконец улёгся. Сунул морду в рукав, угрелся. Засопел, довольный.

Дни становились короче. Серые тучи низко неслись над лесом грязными клочьями, чуть не цепляя новую башенку метеостанции. Назойливо моросил дождь, заливая капониры. Техники ругались, отводя ручьи в сторону, черпая воду согнутыми вёдрами. И если надо было непременно взлететь, самолёты, точно глиссеры, скользили по мокрой полосе, выстреливали из-под колёс на рытвинах брызгами воды, неистово выли моторами и с трудом отрывались от земли. С колес отваливались на лету и шмякались на поле увесистые лохмотья грязи.

К зиме лётчики преобразились. Вместо сапог получили унты с коричневыми — лисьего цвета — плешинами на белом мехе. Поверх шерстяных гимнастёрок — удобные куртки, подбитые цигейкой телесно-розового цвета. Стеганные на вате брюки.

Преобразился и Мишка. К осени он подрос, набрался сил. Придёт Мироныч, затеет с ним борьбу. Набычит голову, расставит руки рогатиной. Идёт на зверя. Медведь в такие минуты оскалялся, кровью наливались его дёсны. Шерсть на загривке вставала дыбом.

— О-о-о! Наш Мишка становится настоящим Михаилом Ивановичем! — кричали лётчики, видя, как Мироныч не может справиться с медведем, на что финишёр отвечал шуткой-прибауткой:

— Несподручно бабе с медведем бороться: того и гляди — юбка раздерётся!

С наступлением холодов Мишка стал жадно поедать хвою. Старый охотник говорил, будто зверь запасается витаминами, чтобы залечь в спячку. И действительно, Мишка начал мостить в своём углу что-то наподобие берлоги. Повалился на бок, зарылся в тряпье. Глазки его сделались маленькими, затянулись мутной плёнкой. Взял лапу в рот, веки невольно сами сомкнулись. Но тут же вздрогнули во сне. Проснулся и, не открывая глаз, опять начал сосать, захлёбываясь, лапу. Так и заснул с лапой во рту.

Да не пришлось косолапому залечь в зимнюю спячку. Как-то раз в землянку вбежал Волжанов, громко крикнул:

— Мороз!

Мишка вздрогнул и проснулся. Для Петьки эти слова много значили: полёты начнутся. Мишке же — ничего. Повернул голову, увидел на плечах Волжанова белый пушок. Потом глянул на дверь: оттуда исходил необычный свет.

Тогда он вскочил на лапы, живо перебрал ступеньки, замер невольно на пороге: белый покров, под который за ночь упряталась земля, ослепил глаза. Попробовал неведомый пух носом — кольнуло иголкой. Лапой ступил — обжёг подошву. Сунулся назад, оседая на задние лапы.

Передние лапы у медведей длиннее задних, в землянку Мишка спускался по ступенькам задом, так удобнее. А внизу развернулся и, поджав хвост, кинулся вниз, в спасительный угол. Зарылся в тряпье, спрятал нос. Но и этого оказалось мало. Полез под кровать Волжанова, стащил унт. Сунул морду в мех, успокоился.

Перемены произошли и в жизни Волжанова. После налёта вражеской авиации на старый аэродром Лёша Путинцев дорисовал кисточкой ещё одну звёздочку на фюзеляже «девятки». Прибавилась звёздочка и на погонах Волжанова, теперь он стал гвардии старшим лейтенантом. Да Мишке было всё равно. Ему всегда хотелось одного: скорей бы возвращался из полёта Волжанов. Очень плохо без друга.

БАНЯ

Зимней порой счастливых дней выпадало больше. Навалит снегу внепроходь — все выходят чистить взлётную полосу. Такая уж выпала зима: за день расчистят поле, ночью — снова по колено. Ещё и днём подтрушивает. Самолёты, взбивая тучи снежной пыли, садились, как в муку.

Петька взял деревянную лопату, Мишка засеменил следом. Под ногами скрипит снег, в искристой пыли мельтешат лопаты, звонкий смех несётся над поляной.

Надюша поставила лопату, оперлась руками. Подбородок положила на руки. Смотрит удивлённо на мир широко раскрытыми глазами. Каштановая прядь волос виднеется из-под солдатской шапки-ушанки, щёки зарозовели. То ли от мороза, то ли от жаркой работы. А, может, и оттого, что он рядом, Волжанов Петя!..

А Мишке хоть бы что. Таранит сугроб за сугробом. Зарылся с головой, вылезает, точно белый медведь. Вся морда снегом залеплена. Только ресницы прорвали снежную пелену, освобождая красноватые глаза. Отряхивается, как пёс, выйдя из воды. И снова летит на сугроб! Все околицы изрыл мягкими следами. Напугал его только первый снег. Шуба надёжно оберегала Мишку. Осенью она слиняла и заменилась новой, с густой и мягкой подпушью.

Петька улыбнулся своей мальчишеской улыбкой, глянул украдкой на шапку, из-под которой выбилась каштановая прядь волос. И Надюша, кажется, улыбнулась. Ему улыбнулась, Волжанову!

Вообще, в полку никто не видел её улыбки. Надиной улыбки.

«Надюша, улыбнись», — просили, шутя, лётчики.

На один только миг чуть заметно менялось красивое лицо. Девушка больше смущалась, чем улыбалась. Но взглянув на её удивленно приподнятые брови, на вздёрнутый носик, на узенький, по-детски мягкий подбородок, сам невольно улыбнёшься. Это и была её улыбка. Надина улыбка.

Не могла она удержаться лишь перед проказами Мишки. И улыбалась. Медвежонку улыбалась. А, может, через него, Мишку, ему улыбалась, Петьке…

После работы Петька брал мыло, полотенце, шёл к небольшому бревенчатому домику с маленьким окошком под самой крышей. Мишка не отставал от него.

В бане косолапый купался, как все, только не раздевался. Бултыхался в корыте, совал морду в бочку с горячей водой. Петька обдавал медвежонка из шайки, и он, завалясь на спину, задирал кверху ноги от удовольствия. Шум и смех стояли в душной парной.

А выйдя из бани, Мишка валился в сугроб. С визгом катался по снегу. Мокрая шерсть бралась струпом. Но он таранил сугроб за сугробом, валился на спину, задирал кверху лапы и продолжал купаться. Ему, должно быть, казалось, что на улице тоже баня.

Петька загонял Мишку в землянку, и косолапый согревался. Высыхал, облизывая шерсть розовым языком.

Воет за оконцем ветер, снег шаркает по стёклам оконца, гогочет пламя в железной, сделанной из бочки, печурке, а в углу, под шинелью, зарывшись с головой, тихо спит чистый медвежонок, и снятся ему, должно быть, светлые и сказочные сны.

ПУТЕШЕСТВИЕ В ЛЕСНЫЕ ДЕБРИ

К весне лётчики стали чаще вылетать на боевые задания. У Мишки снова начались мучительные расставания-возвращения.

Петька садится в кабину, запускает мотор, Мишка отходит в сторону. Пропускает упругую струю воздуха от винта. Слабый ветер шевелит на нем шубу. За долгую зиму Мишка похудел, подрос, вытянулся на ногах и стал похож на медведя-подростка. И всё же это был ещё забавный медвежонок, хотя его можно уже называть пестуном, то есть перегодовалым медведем.

Петька взмахнул рукой, косолапый поднимается на задние лапы. Взревел мотор: сухие листья полетели назад. Машина напряглась, будто порывается вперёд, но стоит на заторможенных колёсах. И вот срывается с места, набирает скорость, несётся вдоль взлётной полосы и где-то там, на краю аэродромного поля, отрывается от хвоста клубящейся пыли, подламывает под себя шасси.

Мишка весь вытянулся. Стоит в охотничьей стойке, замерев. Следит, пока штурмовик Волжанова превратится в чёрточку и затем растает незаметной точкой в голубом небе. А проводив самолёт, плетётся на финиш. Отыщет Мироныча, сунется холодным носом в его ладонь. Поздоровается.

Проходило время, и Мироныч раскладывал на траве букву «Т». Мишка обнюхивал белое полотнище, ложился на него. Ожидал, выгреваясь на солнце. И лётчики, возвращаясь после боя, ещё издали замечали чёрную крапинку на белом полотнище буквы «Т». Медвежонок был для них особым знаком, и они садились спокойно, уверенные в том, что на аэродроме всё в порядке.

Мишка лежит на белом полотнище. Рядом проносятся боевые машины. Косолапый вроде не замечает их. Но так только может казаться. Он зорко следит за самолётами и, как только штурмовик Волжанова появится над аэродромом, вмиг срывается с места.

Вот самолёт тронул колёсами землю, мчится полем, замедляет, притормаживая, ход, подруливает к стоянке. Отодвигается стеклянный бронеколпак. Петька спрыгивает на крыло. На его лице неизменная мальчишеская улыбка. Веснушки сошлись у переносицы.

— Здравствуй, Мишка! Здравствуй, друг!

И снова расставание…

И снова возвращение…

…Расставание…

…Возвращение…

В тяжёлые годы войны часто случалось, что за расставанием не следовало возвращения.

Случилось это весной, в яркий солнечный день, когда буйно цветёт черёмуха и когда даже сама мысль о смерти кажется нелепой.

Но это случилось: Волжанов не вернулся с задания.

До поздней ночи стояли лётчики, всматриваясь в чернеющее небо, вслушиваясь в отдалённые гулы. Молча ждали.

Прибежала на старт Надя, вовсе не похожая на черноглазую Надюшу с удивлённо поднятыми бровями — растерянная, оглушённая страшной вестью. Уронила лицо в передник, вздрогнули её плечи.

Время полёта вышло, лётчики, не глядя друг другу в глаза, разошлись. Побрела к одинокому домику, опустив голову, Надя. Как-то сразу стала меньше ростом. Еле передвигает не своими ногами…

А Мишка ждал…

Он по-прежнему лежал на белом полотнище буквы «Т», настороженно выставляя округлое ушко, чуть прислушивался к далёким гулам. Временами ему казалось, что где-то работает мотор. Медведь задирал голову, вытягивал шею. Внюхивался в воздух. Не ошибался зверь. Гудели самолёты. Много их в ту пору летало в небе. Но среди них не было уже «девятки» Волжанова.

…Мишка ждал. Ждал и, должно быть, своим звериным умом никак не мог постичь, почему так долго не возвращается его Волжанов.

Мироныч понимал зверя. Не тревожил его, хотя надо было убрать букву «Т».

До поздней ночи вглядывался медведь в темнеющее, кое-где светящееся бледными звёздами небо. И когда финишёр убрал белое полотнище, зверь поднялся, лёг рядом на траву. По-прежнему вытягивал шею, выставлял круглое ухо, чутко внюхивался в чистый воздух.

— Будет тебе… Вернётся наш Волжанов. Не может быть, чтоб такой лётчик погиб… — сказал Мироныч, и голос его выдал — дрогнул.

Положил руку на лоб зверю; зверь остался безразличным к ласке человека.

— Не может!.. — сказал ещё раз и, чтобы не наговорить лишнего, отвернулся.

Пошёл тяжёлой походкой пожилого человека, смертельно уставшего от войны.

…Звали Мишку в столовую, манили в землянку. Но зверь не поднялся. Не отозвался на зов людей. Так и остался лежать на поле еле приметным бугорком, глядя печальными глазами в пустое небо…

Занимался рассвет. Горизонт на востоке слегка посерел тонкой полоской. Вырисовались неровные очертания леса. Мелкие капли росы посеребрили траву, листья кустов, Мишкину шубу.

Медведь встал. Отряхнулся. Вяло осмотрелся по сторонам. Ещё раз вытянул вверх толстую шею, внюхался в светлеющее небо. И опустив к самой земле морду, еле волоча лапы, двинулся в путь.

Где-то вверху, над кронами деревьев, мигнул слабый лучик. Он постепенно яснел и ширился и вдруг вспыхнул ярким светом: над горизонтом выдвинулся краешек утреннего солнца. На аэродроме послышались голоса, гул заводимых моторов. Там начиналась обычная суета боевых будней.

…А Мишка плёлся уже где-то далеко, в непролазных дебрях дремучего леса. Он временами останавливался, вытягивал толстую шею, внюхивался чутким носом в прозрачный, полный волнующих запахов воздух, и, тяжело волоча лапы, брёл дальше, может быть, каким-то неведомым человеку, звериным чутьём отыскивая своего доброго друга, отменного лётчика, Героя, русоволосого парнишку с щедрой пригоршней веснушек на лице, весёлого гармониста и просто чудесного человека Петьку Волжанова…

Примечания

Content

Владислав Мефодьевич Шаповалов
Мишка

ГРОЗА В ЛЕСУ

САМОСТОЯТЕЛЬНАЯ ЖИЗНЬ

ОДИНОЧЕСТВО

ВСТРЕЧА

ПОДАРОК

НОВАЯ ЖИЗНЬ

НЕБОЛЬШОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ

ЭКВИЛИБРИСТ

БАО

РАССТАВАНИЕ

ВОЗВРАЩЕНИЕ

ЕЩЁ ОДИН ДРУГ МИШКИ

ИГРЫ

РЕВНОСТЬ

МУРАВЕЙНИКИ

БОЕВАЯ ГОТОВНОСТЬ НОМЕР ОДИН

НЕОБЫЧНЫЙ ОБЕД

ФОТОГРАФИЯ НА ПАМЯТЬ

НАЧАЛОСЬ

«ВОТ, ТАК БЫВАЕТ…»

ПОБЕГ

ОБЕЛИСК НА КРАЮ ВЗЛЁТНОГО ПОЛЯ

БЕЗОТВЕТНЫЙ ЛЕС

ПРОЩАНИЕ

ВОЗДУШНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

ПЕРЕМЕНЫ И ИСПЫТАНИЯ

БАНЯ

ПУТЕШЕСТВИЕ В ЛЕСНЫЕ ДЕБРИ

Примечания