Марсель Гоше

Правые и левые. История и судьба

УДК 329.1/.6

ББК 66.60

Г74

Редакторы серии «Интеллектуальная история»

Т. М.  Атнашев  и  М. Б.  Велижев

Перевод с французского В. А. Мильчиной

Марсель Гоше

Правые и левые: история и судьба / Марсель Гоше. – М.: Новое литературное обозрение, 2024. – (Серия «Интеллектуальная история»).

Изобретенная во Франции трехчастная партийная структура «правые» – «центр» – «левые» стала одним из важнейших понятий универсального языка модерной политики. Почему именно эта модель стала самым удобным способом навигации в многообразии идеологий, интересов и понятий в массовых представительных демократиях? Книга Марселя Гоше – попытка реконструировать традицию использования этих терминов, а также взглянуть свежим взглядом на французскую и западную политическую историю в целом. Автор показывает, как связана трехчленная модель с представлениями об исторической динамике и прогрессе, насколько важна интегрирующая функция разделения на левых и правых, понятых как части единого целого. В центре исследования стоит главный вопрос: сохраняет ли эта структура смысл своего существования в условиях потрясений, которые переживают наши общества, или же она принадлежит эпохе, которая подходит к концу? Марсель Гоше – один из ведущих современных историков и публичных интеллектуалов Франции, редактор журнала «Débats». Книгу перевела Вера Мильчина, ведущий научный сотрудник ИВГИ РГГУ.

ISBN 978-5-4448-2476-4

La droite et la gauche. Histoire et destin. Marcel Gauchet. Gallimard, 2021

© Éditions Gallimard, Paris, 2021

© В. А. Мильчина, перевод с французского, 2024

© Д. Черногаев, дизайн обложки, 2024

© OOO «Новое литературное обозрение», 2024

Предисловие

Исследование, которое предлагается вниманию читателей, впервые вышло в свет как статья в составе третьего тома сборника «Места памяти. Разные Франции», а точнее, в составе его первой части «Конфликты и разделы». В самом деле, как можно было говорить о французской памяти, не рассказав об этой паре слов, за которой встает история, полная политических баталий и непримиримых конфликтов? Оппозиция правых и левых впитала в себя противостояния, создавшие нашу демократию, какой мы ее знаем. Все начинается с Французской революции и борьбы между адептами Старого порядка и сторонниками революционных преобразований. Эта борьба продолжается в форме многолетнего соперничества между монархистами и республиканцами, которое сменяется борьбой клерикалов и антиклерикалов, а затем возрождается в виде оппозиции буржуа и пролетариев, – это если перечислять только самые явные этапы. Иначе говоря, эти два привычных слова: «правые» и «левые» – резюмируют всю историю французских политических разногласий.

Но помимо исторического аспекта разговор об этих двух понятиях предполагает и постановку проблемы более общей и более теоретической, а именно вопроса о том, как формируются политические идентичности. Правое и левое – это не просто удобные, упрощающие этикетки, которые позволяют разобраться в плюрализме мнений, существующих только внутри Франции. Эти два понятия сделались неотъемлемой частью всеобщего словаря современной демократии; они приобрели статус главных опознавательных знаков, с помощью которых граждане определяют свое место в политическом поле и свое отношение к разделам, без которых немыслима представительная демократия. Быть гражданином в сегодняшней демократической стране – значит так или иначе, изблизи или издалека, активно или пассивно быть правым или левым – или не желать быть ни тем, ни другим, а это еще один способ определить свою позицию относительно указанной альтернативы. Именно вопрос о том, как во французском обществе сформировался этот опознавательный знак, и лежит в центре нашего исследования.

Оно не сводится к перечислению тех смыслов, какие французы на разных этапах своей истории вкладывали в понятия «правое» и «левое». Его цель – понять, почему именно эти, а не другие слова пригодились для выражения основополагающего раздела, впитавшего в себя множество противоборствующих мнений и сил. Оно призвано осветить обстоятельства, благодаря которым то, что изначально было всего лишь формой классификации парламентских фракций, превратилось в средство структурирования электорального процесса, а следовательно, предоставило гражданам самый простой способ определять собственное место в пространстве демократического выбора. Наконец, на этой основе мы строим гипотезу относительно функции разделения на правых и левых, гипотезу, которая одновременно позволяет объяснить причину всеобщего распространения этой оппозиции.

Позволительно думать, что своей всемирной популярностью она обязана уникальной способности не столько выражать, сколько воплощать противоречия демократического мира. Противоречия специфические, поскольку они рождаются из общих принципов и сплачивают те самые позиции, какие сталкиваются. Демократия – это одновременно и разделение, и единство: единство принципов, принимаемых всеми, разделение в способах их выражения. И разделение, и единство живут внутри каждого из нас, точь-в-точь как правое и левое. Это-то и сообщает подобному разделению его изумительный символический потенциал. Не одну тысячу лет тело человека использовалось для символического изображения внутренней связи частей политического организма. Но оно предоставляло и другую возможность – возможность символически обозначать взаимодополняемость противоположностей. Весьма вероятно, что разделение на правых и левых обязано своей огромной популярностью именно этой способности связывать антагонизмы, являющиеся неотъемлемой частью демократической жизни, с жизнью тела.

Именно добавление этого теоретического аспекта оправдывает новую публикацию работы, которая впервые увидела свет довольно давно, в 1993 году. Три десятка лет спустя она обретает новую актуальность. В самом деле, сейчас только и слышно, что о стирании разделения на правых и левых, которое якобы устарело и которым избиратели все меньше пользуются для определения собственной позиции. По правде говоря, эта проблема вырисовывалась уже в начале 1990‑х годов, на фоне такого важнейшего политического события, как распад советской империи и «конец истории», который он якобы повлек за собой. Уже тогда можно было предвидеть дальнейшее. С тех пор тенденция сделалась лишь более явной за счет возникновения множества различных политических сил и партий, которое нарушило прекрасную простоту разделения на два четко определенных лагеря; самый же главный источник беспорядка – это, вне всякого сомнения, развитие так называемого «популистского» протеста и стоящее за ним разочарование во всех предлагаемых партийных вариантах. Во Франции в 2017 году во время президентских выборов Эмманюэль Макрон, кандидат, объявивший себя представителем «и правых, и левых», стал убедительным подтверждением того факта, что старая оппозиция правого и левого больше не отвечает ожиданиям избирателей и что она окончательно устарела.

Действительно ли это так? Сейчас самое время задаться этим вопросом. А для того чтобы его разрешить, не делая скоропалительных выводов, нужно пристально вглядеться в толщу истории, которая скрывается за мнимой ясностью этих понятий, и в процесс их становления. Иначе слишком велик риск принять сиюминутное стечение обстоятельств, каких в истории случалось немало, за структурную трансформацию.

Разумеется, в принципе вполне возможно, что традиционное разделение на правых и левых однажды утратит смысл и будет вытеснено другим или другими. Однако если учесть, какие глубокие символические механизмы лежат в его основе, такая перемена будет предполагать радикальное изменение всех условий функционирования демократии. В этом смысле нет ничего невероятного в том, что происходящие уже несколько десятилетий перемены мирового устройства будут способны произвести столь решительную трансформацию. Но так ли это? Снова повторю, ответ требует анализа, соответствующего серьезности проблемы.

Возьмем хотя бы уже приведенный пример с Макроном. Не погружаясь особенно глубоко в разбор всех обстоятельств, неуместный в этом коротком предисловии, скажем, что самый поверхностный взгляд на становление оппозиции правого и левого показывает: она всегда предполагает активное присутствие третьего члена – центра. Избрание Эмманюэля Макрона иллюстрирует правило, сформулированное одним из его предшественников, Валери Жискар д’Эстеном: «Франция желает, чтобы ею управлял центр». Вопрос заключается в том, почему традиционные правые и левые не сумели образовать правый центр и левый центр, которые негласно обеспечивали бы их чередование. Само же по себе возникновение центра, претендующего на преодоление оппозиции между правыми и левыми, не содержит в себе ничего революционного. Между тем центр предполагает существование двух противоположных полюсов; без них он не существует. Конечно, условия функционирования этой системы ориентиров переменились; традиционные самоопределения расходятся с политической действительностью, избиратели, считающие себя левыми, голосуют за правых по причинам, которые им кажутся вытекающими из левых убеждений, а избиратели, считающие себя правыми, голосуют за левых по мотивам, которые им представляются сугубо правыми; случается также, что те и другие соглашаются поступиться своими убеждениями и заключить прагматический союз, но все это не означает, что ориентиры больше не существуют.

Мы вернулись к нашему исследованию именно ради того, чтобы принять участие в этой важнейшей дискуссии. Оно дополнено анализом, призванным ответить на вопрос, который сегодня формулируется так: сохраняет ли смысл деление на правых и левых? Ответ, как нетрудно догадаться из сказанного выше, безусловно положительный. Внимательное рассмотрение обстоятельств, которые могли поколебать, поставить под сомнение или опровергнуть эффективность традиционной оппозиции, показывает в конечном счете их весьма ограниченное влияние. Можно поручиться, что разделению на правых и левых суждена еще долгая жизнь, а быть может, и новый расцвет.

Текст, опубликованный в «Местах памяти», воспроизведен с незначительными стилистическими изменениями и обогащен ссылками на новые работы, вышедшие из печати с тех пор.

Введение. История слов

Странная вещь! Люди очень мало задумывались об истории этой пары слов, столь тесно связанной с интеллектуальным и символическим функционированием современных обществ. Люди вообще неохотно размышляют о том, что позволяет им мыслить.

Попыткам дать определение интересующим нас понятиям несть числа. Замечательные работы посвящены решению этой задачи. Богатая политическая история научила нас распознавать различные вариации французских правых и левых и следить за их эволюцией. Авторов всех этих трудов роднит уверенность в том, что сами понятия «правые» и «левые» давно сделались общеизвестными, а их классификационная роль – узаконенной. Тех, кто интересуется их происхождением, удовлетворяют ритуальной отсылкой к эпохе Революции, и это считается достаточным. Между тем понятия эти проделали огромный путь от робкого и нерегулярного указания на разницу между «правой стороной» и «левой стороной» во время Французской революции до их воцарения в парламентском языке эпохи Реставрации. И еще большая дистанция отделяет жаргон палат депутатов и пэров от тех эмблем политической идентичности, тех базовых категорий демократической конфронтации, какими правые и левые сделались для нас в полной мере лишь в начале ХX века. Но мы настолько привыкли осмыслять различные убеждения и их конфликты в соответствии с этой дихотомией, что применяем ее к прошлому, не обращая большого внимания на то, что в речах и представлениях людей ушедших эпох она еще не приобрела того вида, какой имеет сегодня. Тем более что, строго говоря, понятия эти были включены в наш язык среди прочего именно ради того, чтобы указать на преемственность по отношению к борьбе, начавшейся в 1789 году. Разделение на правых и левых кажется существующим так давно, что не вызывает потребности задуматься о рождении самого принципа такого разделения. Зато оно провоцирует на рассмотрение флуктуаций и метаморфоз его содержания – предмет, освещенный во множестве работ.

Цель настоящего исследования – восполнить пробел в изучении традиционных терминов и пролить свет на возникновение этой традиции. Оно не сообщит ничего нового об электоральных, социальных, антропологических, культурных или географических реалиях, связанных с делением на правых и левых. Автора интересует только система обозначений. Как кажется, проследить на уровне лексики за становлением дуалистической системы наших политических репрезентаций – не самый плохой способ постичь механизм ее действия. Путь от самых первых шагов представительного правления до эры партий и масс содержит в сжатом виде полную историю демократического развития. Кроме того, такой подход позволяет поставить во весь рост нелегкий вопрос о всеобщем значении истории Франции. Ведь всемирный успех рассматриваемой пары понятий – одна из самых интригующих загадок, какие связаны с его судьбой.

Иначе говоря, наша цель – понять разом и почему эта пара возникла здесь, а не в другом месте, и каким образом, несмотря на специфические условия ее возникновения, она смогла в то же самое время найти отклик в умах людей из многих других стран. Правые и левые: или как французы благодаря своей уникальной истории породили эту упрощающую символику, которая распространилась так широко, что можно подумать, будто в ней скрыт секрет современной политики и гражданственности.

1. Революционные собрания, или фальстарт

Как уже было сказано выше, полагать, что правые и левые вышли готовыми из революционной матрицы, – значит сильно упрощать реальное положение дел. Они в самом деле возникают и получают первоначальное распространение во время Революции, но сфера их употребления остается весьма ограниченной; они вполне могли так и остаться достоянием этой эпохи и не создать никакой традиции.

Сами термины «правое» и «левое» для обозначения разных частей политических собраний зафиксированы гораздо раньше революции конца XVIII века: они встречаются уже в 1672 году в книге «Современное состояние Англии» Чемберлена. Автор описывает членов палаты общин, сидящих «по правую руку от Короля и по левую руку от Короля»[1]. Впрочем, сомнительно, чтобы между этим словоупотреблением и революционными терминами существовала какая-либо преемственность; гораздо более вероятно, что во время Французской революции эти термины были изобретены заново.

Конечно, нельзя сказать, что английский пример совсем никак не повлиял на пространственную классификацию депутатов в смутные летние недели 1789 года, когда было основано Национальное собрание. Сам термин «коммуны» представители «третьего сословия», как известно, заимствовали у англичан, несмотря на всю его обидную неточность[2]. И именно британские формы дебатов обсуждались в качестве возможного образца для организации дебатов французских. Во всяком случае, это совершенно открыто предлагал Мирабо. Его предложение было отвергнуто[3]. Однако подспудно на этот же образец ориентировались и предыдущие проекты, например «план временного регламента» от 6 июня, где утверждается: «Те, кто возьмут слово, будут иметь право обращаться только к председателю»[4]. Победил другой вариант, согласно которому оратор не говорит со своего места, а обращается с трибуны ко всему Собранию – для нашей темы обстоятельство довольно существенное. Вообще если английский прецедент важен, то потому, что во Франции все развивалось прямо противоположным образом. Разумеется, нельзя исключить, что столкновение лицом к лицу правительственной партии и оппозиции легло в основу двухпартийности, которая стала вырисовываться довольно ясно в течение июля и августа 1789 года в среде французских депутатов. Но что касается деления на «правых и левых», оно возникло по контрасту с этой логикой.

Во всяком случае, оно оформилось и тем более обрело имя далеко не сразу. Зародилось оно, возможно, очень рано, в самом начале заседаний Генеральных штатов, в форме голосования среди депутатов третьего сословия, по видимости не имевшей никакого будущего. В самом деле, 8 мая, когда потребовалось сделать выбор между соперничающими предложениями Мирабо и Малуэ относительно совместных заседаний депутатов трех сословий, было принято решение сосчитать сторонников обоих вариантов следующим образом: «те участники Собрания, которые согласны с Малуэ, перейдут на правую сторону, а те, которые предпочитают предложение Мирабо, перейдут на левую»[5]. По правде говоря, от процедуры, по причине своей тяжеловесности обреченной остаться исключением из правила, очень далеко до формирования постоянного распорядка. Но вполне вероятно, что людям, оставшимся в меньшинстве, в то время как «наибольшее число» перешло направо, это дало возможность опознать друг друга и объединиться. По-видимому, именно так и произошло – во всяком случае, если верить позднейшему свидетельству, которое, не упоминая этого эпизода, возводит, однако, разделение собрания на «два сектора по обе стороны от кресла президента» к отдельным заседаниям третьего сословия еще до объединения представителей всех сословий в одной зале. «То ли по воле случая, то ли потому, что общее чувство заставляло друзей народа сближаться друг с другом и отдаляться от тех, кто не разделял их убеждения, обнаружилось, что эти депутаты предпочитают левую сторону залы и охотно собираются именно там»[6]. Следует ли считать, что событие, происшедшее уже после объединения депутатов всех сословий, – возвращение духовенства на то место, какое оно занимало изначально на заседаниях Генеральных штатов, – положило начало формированию правого лагеря?[7] Как бы там ни было, несомненно, что уже в последние дни августа, в ходе дискуссии о правах человека, а затем о королевском вето интересующее нас явление становится достаточно заметным для того, чтобы привлечь внимание наблюдателей.

Так, показательно, что Дюкенуа отмечает его в своем дневнике, когда ведет речь о заседании 23 августа, в ходе которого завязался спор по поводу статьи Декларации прав, касающейся свободы вероисповедания. «Примечательно, – пишет он, – что зала разделилась таким образом, что в одной ее части поместились люди, которые, конечно, высказывают порой взгляды неумеренные, но в общем имеют весьма возвышенные понятия о свободе и равенстве…»[8]. Дюкенуа не дает партиям названий, он поражается прежде всего самому факту разделения, и первые, кто бросается ему в глаза, это «левые», хотя он этого слова не употребляет. «Другая партия, – продолжает он, – занята людьми, у которых взгляды менее возвышенные, убеждения менее определенные и которые потому отличаются слабостью и боязливостью, гибельными в нынешних обстоятельствах». Тенденцию к сбору некоторых депутатов в левой половине и постепенному оттеснению их противников направо подтвердил, насколько можно судить, 29 августа, на следующий день после начала дискуссии о вето, не кто иной, как один из депутатов правой части, барон де Говиль. «Мы постепенно начали узнавать друг друга, – констатировал он, – те, кто остался привержен религии и королю, сгрудились справа от председателя, чтобы не слышать криков и непристойных речей, звучавших в противоположном конце зала». Но самая выразительная часть свидетельства Говиля касается его собственного пути. «Я пытался, – сообщает он, – переходить из одной части зала в другую и не выбирать для себя раз и навсегда определенного места, чтобы быть свободнее в своих убеждениях, но вынужден был покинуть левую часть, ибо там мне пришлось бы голосовать одному против всех, а следовательно, навлекать на себя шиканье трибун»[9].

В этих словах виден не только сам факт разделения, но и причина, по которой в течение всей Революции такое разделение не может стать узаконенным, пусть даже негласно. Эта причина – нежелание депутата быть завербованным в чьи-то ряды, которое отнюдь не является фактом чьей-то личной биографии. Оно связано с тем основополагающим политическим идеалом, которому люди Революции сохранят почти маниакальную верность. Поскольку, согласно знаменитой формуле Ле Шапелье, не должно существовать ничего, кроме частных интересов и интереса всеобщего, в ходе дискуссий следует высказывать только мнения строго индивидуальные, дабы их соединение помогло выявить волю поистине всеобщую. Никаких «партий» и «групп», а из разнообразия точек зрения естественным путем родятся единство и универсальность коллективного представительства. Правда, начиная с конца августа 1789 года революционные собрания всегда будут расколоты. На практике их участники с этим смирятся, но никогда не признают это нормальным и даже характерным для их деятельности.

Вдобавок между разделением на практике, которое замечают участники событий, и его первым публичным упоминанием пролегает немало времени. Название появляется, согласно разысканиям Пьера Рета́, изучившего тогдашнюю прессу, не раньше 12 сентября. «Первое четкое, хотя и единичное обозначение, – пишет Рета, – находим в бернских „Политических известиях“, где об „угле Пале-Руаяля“ говорится следующее: „так называют левую часть залы, где обыкновенно собирается эта партия“»[10]. Более распространенным это обозначение становится, уточняет Рета, только с декабря; именно тогда Камиль Демулен впервые «субстантивирует две половины залы». В своем отчете о заседании 19 декабря, когда было принято решение о выпуске ассигнатов, гарантированных имуществами Церкви, он говорит уже не о правой части, но о «правых», которые располагаются по одну сторону от председателя и которым аббат Мори предлагает покинуть заседание; а те, кто рукоплещет, «как после отставки Мунье», – это не левая сторона, а «левые». После чего, продолжает Демулен, «правые почли за лучшее не уходить, но начался адский шабаш и святоши принялись вопить как резаные»[11].

Почтение к историческим истокам вынуждает уделять этому отзыву большое внимание, однако следует сразу признать, что он еще долгое время будет относительно редким. Мы находим нечто подобное под пером некоторых авторов, например у Дюкенуа, который отмечает в начале 1791 года «удивительное поведение правых», а чуть позже констатирует, что «левые разделились на две различные и даже противоположные партии»[12]. Однако все это исключения, а правилом остается топографическая привязка к «стороне» или «партии», даже тогда – и это весьма примечательно, – когда выражение превращается в синекдоху, обозначающую определенных людей. Так, Шабо заявляет якобинцам в сентябре 1792 года, что «все правые стороны Национального собрания ему, можно сказать, низко льстили»[13]. Географическая составляющая ощущается даже тогда, когда правая часть удостаивается чуть более абстрактного именования «правой партией»[14]. Составляющая эта продолжает чувствоваться и в 1791 году, в последние напряженные месяцы работы Учредительного собрания, когда возникает понятие «левый край» – вначале как «левый край левой партии», который сокращается до «края левой партии», а затем становится еще проще[15]. Как видим, в основном все эти обозначения ограничиваются сферой парламентских отчетов.

В то же время ясно, что среди депутатов они пустили корни, причем глубокие; заседания Законодательного собрания доказывают это совершенно неопровержимо. Правило о запрете повторного избрания, принятое членами Учредительного собрания, приводит к полной смене персонала. Конец приходит и разнородности депутатов, унаследованной Учредительным собранием от первоначального трехсословного состава Генеральных штатов. Можно было бы подумать, что размежевание, сделавшееся привычным в прежнем собрании, исчезнет вместе с представителями той весьма необычной истории, которая их породила. А между тем происходит обратное: депутаты Законодательного собрания немедленно разделяются на правых, левых и центр. «Места, которые в Учредительном собрании занимали в левой части залы истинные защитники свободы, были захвачены, взяты приступом самыми неистовыми сторонниками нововведений, – рассказывает один из участников тех событий, фейян Матье Дюма. – Гораздо большая часть людей просвещенных и исповедующих умеренные взгляды, так называемые мудрецы, почти равнодушные наблюдатели, устремились в центр, чтобы своей массой и сплоченными рядами, весом и численностью сообщить себе в своих собственных глазах видимость огромного большинства и тем побороть свою робость. Совестливым друзьям конституции не осталось других мест, кроме тех, которые в предыдущем собрании занимали справа защитники Старого порядка». Именно среди этих «патриотов», превратившихся в глазах народа в «аристократическое меньшинство» исключительно благодаря своему месту в пространстве, поместился, как нетрудно догадаться, и наш очевидец. «Так с самых первых заседаний распределились члены Законодательного собрания, – заключает он, – и до самого его закрытия в этом местоположении депутатов ничего не изменилось»[16]. Как если бы на сей раз это местоположение вошло в ранг закона.

Читая эти строки, мы не можем не поразиться тому, что словно бы присутствуем при ускоренном повторении процесса, начавшегося летом 1789 года. Инициатива слева, а справа вынужденная реакция при возросшей роли центра. До сих пор у нас еще не было случая подчеркнуть это последнее обстоятельство, а между тем оно имеет первостепенное значение. Дюкенуа ведь отмечает не только поляризацию залы начиная с 23 августа 1789 года. Он пишет о знаменательной роли тех, кто «занимает середину»: «они желают всего, что происходит, но они хотели бы, чтобы все совершалось медленно и с меньшими потрясениями»[17]. Беспристрастные[18] сыграют существенную роль в организации Учредительного собрания и в тех его чертах, которые смутно предвещают будущую политическую традицию. Концептуальное разделение надвое, на правых и левых, находится в тесной связи с реальным делением на три части, с центром в середине.

Сходный сценарий повторяется, по всей видимости, в начале работы Конвента, вследствие той же несбалансированности. На сей раз левые Законодательного собрания, отрезанные от своего «левого края», превращаются в «правую сторону». В течение нескольких месяцев между двумя частями Собрания нередко вспыхивают конфликты. После государственного переворота 2 июня 1793 года и ареста жирондистов возникает совершенно новая ситуация: правые исчезают. «Поскольку вожди Горы считались самыми ревностными республиканцами, – вспоминает Тибодо, – все прихлынули к ним, а правая сторона, с тех пор как из нее изъяли жирондистов, опустела; те, кто прежде были за нее, теперь, из честности или из робости не желая сделаться монтаньярами, укрылись в брюхе, где всегда охотно привечали людей, искавших спасения в его снисходительности или в его ничтожности»[19]. Освободившееся после этого место предназначается исключительно «посланцам народа»: один из монтаньяров предлагает 12 августа «предоставить правую часть залы в распоряжение депутатов первичных собраний; они ее очистят, и тогда в дебатах будет принимать участие только левая сторона»[20]. Термидор восстановит равновесие. Более того, в этот момент, когда будущее станет неопределенным, разделение собрания на партии приобретет особенно большое значение. Это станет еще более очевидным во время кризиса жерминаля и прериаля года III, который, впрочем, закончится выведением из игры самых видных представителей «левого края». По традиции, восходящей по крайней мере к первым заседаниям Конвента, разделение депутатов сопровождается соответствующим разделением публики на трибунах. Так, 12 жерминаля петиционеры, заполонившие залу собрания, «направляются под рукоплескания депутатов и трибун к левому краю»[21].

Тем более примечательно, что, несмотря на эту поляризацию, обозначающие ее слова по-прежнему не порождают эффекта идентификации. «Правая сторона» и «левая сторона» соответствуют вполне установившейся практике, но не служат политикам для определения собственной позиции. Дело в том, что даже внутри парламента, где оппозиция давно уже стала привычным явлением, она считается не столько неизбежным выражением глубинных тенденций, сколько патологическим плодом гибельных распрей, каких в здоровой организации быть не должно. Поэтому последним словом Конвента по этому вопросу станет запрещение оппозиции. Конституция года III будет дополнена регламентом работы будущих собраний, специально предназначенным для «роспуска групп и партий, которые принимают заседания Законодательного собрания за поле битвы, где сталкиваются несколько армий, и ожесточенно бьются за победу»[22]. 14 сентября 1795 года Ларевельер-Лепо пространно рассуждает о «чрезвычайно тяжелых последствиях» ситуации, при которой депутаты вынуждены высказывать не собственное мнение, а то, «какое, по мнению публики и других членов собрания, им следовало бы высказывать в соответствии с тем местом, какое они занимают»[23]. По этой причине он предлагает, чтобы места каждый месяц определялись по жребию и каждый депутат занимал место в соответствии с выпавшим ему номером. Благодаря этой частой ротации, объясняет он, депутаты лучше узнают друг друга, оставаясь при этом более свободны от влияний, а следовательно, мнения сделаются более индивидуальны, а оттого «легче сольются в мнение истинно всеобщее»[24].

Из чего следует, что если Французская революция в самом деле обогатила политический язык понятиями «правые» и «левые», то нехотя и невольно. Правда, в тот момент раздались несколько неожиданных голосов, которые сделали из происшедшего другой вывод и убедились в неизбежности деления на партии. Сьейес, например, дошел до того, что 20 июля 1795 года признал «существование двух партий, похожих частично или полностью на те, которые известны под именами партий министерской и оппозиционной и которые неотрывны от любой представительной системы. Скажем правду, они встречаются повсюду, независимо от формы правления»[25]. Напрасный труд. Верх берет в этот финальный период Термидора практическое освящение фундаментальной философии единства, насаждению которого сам Сьейес в свое время как раз и способствовал. Следовательно, недостаточно сказать, что Революция создала наши привычные категории для обозначения двух партий, необходимо добавить, что она с неменьшим усердием старалась их уничтожить. В этом случае вернее говорить не о рождении, а о фальстарте.

2. Реставрация: зарождение французской парламентской традиции

Истинное рождение французского парламентаризма происходит в эпоху Реставрации. В этой сфере дело Революции довершат ее заклятые враги. В самом деле, запустят процесс в 1815 году ультрароялисты. Именно их судорожная активность приведет к новому явлению «партий» в «Бесподобной палате»[26]. Они сплачиваются и организуются так интенсивно, что это вызывает тревогу у общественного мнения, еще не оправившегося от революционных травм. «Вскоре после того, как палаты начали заседания, – сообщает тогдашний наблюдатель, – в публике распространились известия о существовании различных собраний депутатов, именуемых клубами. В основном называли два из них. <…> Одна лишь мысль о появлении таких клубов привела в ужас тех, кто помнил о роковом влиянии, оказанном ими в течение Революции с самого ее начала»[27]. Дело тут не только в воспоминаниях, дело в некоем предубеждении, заставляющем предпочитать «благородную независимость, которой надлежит быть главным достоинством депутата». «Люди спрашивали себя, – продолжает тот же свидетель, – какая польза общему делу от того, что некий депутат приносит свое мнение в жертву партии и оно перестает быть его собственным». Стремление одних к объединению порождает аналогичные тенденции в стане других. Умеренные отделяют себя от ультрароялистов. Через два месяца после открытия сессии, 7 октября 1815 года, разрыв, судя по всему, уже совершился. «Борьба началась, партии определились; палаты разделились на узаконенные большинство и меньшинство»[28]. И, что важнее всего для нашей темы, ультрароялистское большинство «после недолгих колебаний», пишет Дювержье де Оран, «окончательно обосновалось в правой части залы»[29]. Нет сомнения, что, если бы оно обосновалось в левой части, всемирная история пошла бы по другому пути!

Как известно, все более непримиримые разногласия между кабинетом министров, вынужденным вести дела в согласии с реальностью, и чересчур ревностными защитниками монархических традиций вынудили короля уже в сентябре 1816 года распустить палату. В октябре на выборах ультрароялисты терпят ощутимое поражение. С этих пор кабинет министров начнет опираться на сторонников компромисса – приверженцев Хартии, именуемых по этой причине «конституционалистами»; вскоре из них составится «центр». Он возникнет одновременно с появлением сразу после выборов 1817 года группы «Независимых», достаточно мощной, чтобы сформировать левую оппозицию – оппозицию, которая только усилится вследствие выборов 1818 и тем более 1819 года. Образовавшаяся в результате система – правительство, стоящее на позициях центра, и противостоящая ему двойная оппозиция – оказалась крайне далека от прекрасной простоты английской двухпартийности. Еще в августе 1816 года Витроль, один из вождей ультрароялистов, мог призывать к принятию системы, копирующей британский образец[30]. В 1820 году Людовику XVIII остается только горевать о безвозвратно утраченном идеале: «О тори, о виги, где вы?»[31] В самом деле, логика функционирования парламента сделалась совершенно иной – и управлять им стало куда труднее из‑за распределения политических сил внутри него. Именно по причине этой специфической ситуации названия «правые» и «левые» обретают смысл и необходимость. Период с 1815‑го по 1820 год – эпоха, когда они сложились окончательно.

Пара, впрочем, не образовалась бы, если можно так выразиться, без «брака втроем». Правые и левые существуют только потому, что существует центр. Такая система, пишет Дювержье де Оран, – плод отклонения от «нормального существования парламентского государства, которое лучше действует при наличии всего двух партий». Но, продолжает он, «как могли существовать всего две партии, если одна партия выказывала враждебность Хартии, а другая – враждебность Династии? Естественно, что министерство, преданное разом и Хартии, и Династии, вынуждено было держаться в отдалении и от той, и от другой и выбирать себе путь посередине между ними»[32]. В результате оттеснения непримиримых ультрароялистов в одну сторону и несгибаемых либералов в другую рождается система раз и навсегда определенных позиций, исключающая ротацию мест после новых выборов. Система, в которой партии во всякий момент относятся к ориентации министерства неизменным образом, а оно неминуемо определяет себя относительно них. На практике, однако, чтобы получить большинство, министерству чаще всего приходится заручаться вдобавок к своим естественным союзникам – центристским группам – поддержкой по крайней мере одной фракции с той или другой стороны. Так, в конце 1818 года Деказ и де Серр пытаются править «в соответствии с пожеланиями левых и с опорой на них, хотя при этом левые не представлены в министерстве», а в конце 1819 года переориентируются с тем, чтобы править «в соответствии с пожеланиями правых и с опорой на них, хотя правые не участвуют в управлении государством»[33]. Таким образом, среди конституционалистов одни выступают за союз с правыми, а другие – за союз с левыми, точнее сказать, с фракциями правых или левых, способных отделяться от собственных «неумеренных». Эта необходимость определять свое место относительно, с одной стороны, откровенных крайних, а с другой – относительно уравновешивающего крайности правительственного центра приводит к чрезвычайно изощренному распределению депутатов в пространстве, с помощью которого они выражают оттенки своих политических убеждений.

Поскольку в этом распределении коренится ключ ко всей политической игре, оно становится предметом публичного обсуждения. Появляется целый ряд «Статистик», «Картин» и «Планов», призванных извещать об этой говорящей топографии; достаточно привести заглавие, которое настолько красноречиво, что не нуждается в комментариях: «Топографический план палаты депутатов, с точностью указывающий место, занимаемое каждым из ее членов»[34]. Издатель одной из этих «Статистик» (освещающей положение во время сессии 1819 года) берет на себя труд объяснить читателю, что не следует ограничиваться разделением амфитеатра на три крупных разряда, ибо не только правая и левая часть разделены каждая на две «секции», но и каждая секция неоднородна: «Господа депутаты, которые заседают во второй секции слева, во второй секции справа и в центре, занимаемыми местами обозначают, кого они поддерживают внутри собрания». И это не все: важен не только горизонтальный порядок, но и вертикальный. «Три колонны незаметно разделяются на три ступени»[35]. Чтобы описать это целиком размеченное пестрое пространство, необходима специальная терминология. Именно поэтому вдобавок к правой и левой частям прибавляются крайне правая и крайне левая, правый центр и левый центр. «Однако и эта классификация, – как заметит наблюдатель спустя два десятка лет, – неспособна отразить все разнообразие политических убеждений внутри наших собраний. Какое множество оттенков, от крайне правых левого центра до крайне левых правого центра»[36]. Заметим кстати, что именно в этом и заключается когнитивная сила нашей пары понятий: они позволяют совместить радикальный антагонизм с бесконечно множащимся спектром нюансов.

Сессию 1819–1820 годов следует признать важнейшим моментом в истории политического словаря. Поскольку именно в течение этой сессии, судя по всему, происходит окончательное закрепление и освящение лексической системы. Газеты, брошюры и переписка свидетельствуют о том, что интересующие нас термины теперь употребляются не от случая к случаю, а регулярно и систематически. Обстоятельства, надо сказать, способствуют подобной кристаллизации. На первом этапе сессии вырабатывается механизм изменения парламентских альянсов. После успеха либералов на сентябрьских выборах 1819 года Деказ «переобувается», перестает поддерживать левых и образует правоцентристский кабинет, ищущий союза с правыми. Естественно, он наталкивается на сопротивление «непримиримых». Виллель, ведущий переговоры, констатирует в декабре 1819-го, что «Фьеве и Ла Бурдонне желают самостоятельно вступить в войну на крайне правом фланге»[37]. Логика процесса ведет к изоляции крайних. «Европейский цензор» двумя месяцами раньше сообщает: «левых одобряют, а крайне левых осуждают»[38]. Однако тем самым создается и возможность союза между крайними – явление очень важное, потому что оно способствует концентрации того семантического единства, которое в тот момент только рождается.

Иллюстрацией служит победа на выборах цареубийцы Грегуара благодаря голосам ультрароялистов, что вызвало громадный скандал[39]. В высшей степени роялистская «Ежедневная газета» (La Quotidienne), верная принципу «чем хуже, тем лучше», спрашивает, «не лучше ли было бы вместо изгнания цареубийцы предоставить ему возможность сидеть в рядах левых депутатов, вставать вместе с ними и таким образом самим своим присутствием показывать сомневающимся роялистам, как чудовищны намерения сторонников Революции»[40]. Напротив, сразу после отмены избрания Грегуара «Историческая библиотека» (Bibliothèque historique) возмущается тем, что «старец, у которого за плечами шесть десятков лет беспорочного существования, не нашел защитника в рядах левых»[41]. Но накануне голосования за принятие бюджета та же самая «Ежедневная газета» не страшится призвать разных оппозиционеров к объединению: «Надобно, чтобы левые и правые наконец совместно выразили г-ну Деказу свое негодование»[42].

Союз создан не был, но у обеих сторон появилось общее пугало – министерская партия, которую они сообща осыпали колкостями. Центр получает презрительную кличку брюхо, унаследованную от эпохи Революции и переживающую новый расцвет при Реставрации. В связи c сессией 1818 года Беранже сочиняет песню о «пузане», поедающем министерские обеды и занимающем место «от Виллеля в двух шагах, в десяти – от д’Аржансона»[43] – указание, интересное тем, заметим в скобках, что поэт предполагает в своих читателях доскональное знакомство с парламентской топографией[44].

А затем, в феврале 1820 года, Лувель убивает герцога Беррийского. Реакция, которую вызвало это убийство, разрушает едва установившиеся изощренные правила игры. Ей на смену вновь приходит простое столкновение двух сил. Министерство объединяется с ультрароялистами, чтобы провести целый ряд законов, ограничивающих общественные свободы. Либералы всех оттенков, вновь сблизившиеся под действием общих невзгод, пытаются отсрочить принятие этих мер и для этого пускают в ход самое пышное парламентское красноречие. Парижская публика с восторженным вниманием наблюдает за дебатами, причем в ее ряды вливается студенчество и становится заметным социальным актором. Накал страстей не только не уменьшается, но даже увеличивается после ноябрьских выборов 1820 года, которые приносят подавляющее большинство сторонникам министерства и правым. Двадцать четыре либерала, оставшиеся в палате, изо всех сил противятся атакам контрреволюции в течение сессии, которую Дювержье де Оран называет «сессией гражданской войны», а другая часть их войска продолжает борьбу тайно.

Поляризация умонастроений, разумеется, оказывает влияние на публику, в которой тоже возникают первые случаи определения собственной позиции в терминах парламентской географии. Это проявляется, например, в рассказе Поля-Луи Курье о выборах конца 1820 года: «Среди приглашенных к префекту были люди трех сортов: правые, которых можно было пересчитать по пальцам, левые, тоже не слишком многочисленные, и люди середины – в изобилии…»[45]. Стендаль в 1824 году делает следующий шаг: по поводу очередного Салона он пишет, что «в отношении живописи он единодушен с крайне левыми», тогда как в политике он, «как и огромное большинство, разделяет взгляды левого центра»[46]. В отличие от Курье, Стендаль определяет свою позицию вне связи с электоральной перспективой; термины обрели выразительность достаточно общепринятую, чтобы в свою очередь получить дальнейшее метафорическое расширение.

Эту символическую субстантивацию нельзя объяснить одной только напряженностью парламентских сражений. Ничего бы не произошло без молчаливого признания того факта, что эти термины очень полно выражают своеобразие исторической ситуации. В этом отношении контекст был как нельзя более подходящим. Борьбу ультрароялистов против либералов невозможно было спутать с более или менее искусственными распрями между фракциями, борющимися за власть. Для публики было очевидно, что в противопоставлении правых и левых отражается глубинный разлом страны, ее прошлое, настоящее и будущее разом. Возможно, одно из главных отличий от революционного периода состоит в этой абсолютной четкости противостояния, которой, впрочем, эпоха Реставрации была обязана именно наследию 1789 года и памяти о нем. Взгляд назад позволяет различить гораздо более ясно цели битвы, порой ускользавшие от внимания участников в пылу борьбы. Ни у кого не остается ни малейшего сомнения: лицом к лицу столкнулись старая и новая Франция, и весь вопрос заключается в том, возможен ли компромисс между «двумя народами».

В то же время историки: Монлозье с реакционной стороны, Тьерри и Гизо со стороны противоположной – стремятся отыскать истоки этой двойственной Франции, «обреченной своей собственной историей образовывать два лагеря, соперничающих и непримиримых»[47], в далеком прошлом. Именно постольку, поскольку политическое разделение страны наделяется в глазах всех французов существенными, неотменяемыми причинами для существования и воспроизведения, люди начинают понимать, что им важно определить себя в этих категориях, придать распределению парламентских сил более общее значение и превратить их случайное расположение в пространстве в существо политики.

Таким образом, термины «правые» и «левые» входят в привычку благодаря совпадению двух факторов, доведенных на рубеже 1810‑х и 1820‑х годов до пароксизма: драматизма истории и изощренности политиков. Само намерение реставрировать старый порядок, воскрешающее и проясняющее революционный разлом, придает огромную значимость партийной идентификации. Но она становится действенной только потому, что незадолго до этого схожий антагонизм в стенах парламента, где разыгрывалась чрезвычайно напряженная игра, навязал ей свою собственную семантику.

Следует, пожалуй, подчеркнуть и роль 1828 года, когда происходит закрепление прошлых завоеваний. В самом деле, в этом году внутри разных партий и в прессе завязывается горячая дискуссия по поводу того, какую линию поведения следует избрать после ноябрьских выборов 1827 года; дискуссия эта вновь напоминает о важности языка политических классификаций. C 1824 года она, можно сказать, пребывала под спудом из‑за подавляющего большинства правых в «Обретенной палате»[48], хотя таланты полутора десятков оппозиционеров, собранных в крайне левом секторе, а главное, разногласия в стане большинства, раздираемого противоречиями между их крайне правыми и их умеренными «левыми», в высшей степени оживляли парламентскую жизнь. В 1827 году священный союз против министерства заключается вновь, и происходит возвращение к тройственному делению эпохи Деказа. Министерский лагерь, сократившийся до 180 членов, сталкивается с двойной оппозицией: 70 роялистов справа и 180 либералов слева. В связи с чем вновь встает вопрос о союзах, способных образовать большинство.

Следует ли добиваться сближения министерского правого центра с левым центром? Некоторые выступают за этот вариант, будучи убеждены, как и Стендаль несколькими годами раньше, что таково «общее мнение Франции и дух века: вся Франция принадлежит к левому центру»[49]. Решение, резко критикуемое и правыми, и левыми, ибо каждая сторона желает гегемонии в предполагаемом союзе. «Кабинет должен действовать вместе со всеми левыми, – возражает «Газета прений» (Journal des Débats). – Чистое безумие – желать посредством объединения правого и левого центров создать партию достаточно сильную, чтобы противиться атакам крайних с той и с другой стороны»[50]. Сходным образом Бенжамен Констан называет утопией попытку оторвать левый центр от тех, «кого именуют крайне левыми». «Левые останутся едиными, – пишет он, – хотя в их рядах есть и люди нетерпеливые, и люди безропотные»[51]. С этим соглашаются и молодые сотрудники газеты «Земной шар» (Globe), презрительно именующие наследием прошлого «различение левого центра и левых, напоминающее о 1819 годе… Настоящее большинство принадлежит левым, неважно каким – левому центру или крайне левым»[52]. Но и в правом лагере влиятельный публицист виконт де Сен-Шаман точно так же силится убедить, «что союз между правым и левым центром невозможен и дистанция между самым умеренным человеком из правого центра и самым умеренным человеком из левого центра больше, чем та, что отделяет того и другого от самого рьяного члена своей партии»[53]. Вследствие чего он выступает за «союз правых с правым центром»[54]. Между прочим, в подкрепление своей мысли он приводит любопытный аргумент: «четыре партии и их тонкие оттенки существуют скорее внутри палат, чем внутри нации в целом», поскольку в ней «какую-либо силу имеют только убеждения откровенно правые и откровенно левые»[55].

На практике министерство Мартиньяка, стоявшее на позициях правого центра, в течение полутора лет своего существования старалось осторожно поддерживать связи с левыми в надежде на маловероятный союз с умеренными либералами. Опасный маневр, отдавший его на милость сплоченным членам разных оппозиций, что в конце концов его и погубило. А ему на смену пришло, как и предупреждал Виллель, «безумие правительства крайне правого»[56]. Как бы там ни было, можно сказать, что совершившаяся в тот момент всеобщая ревизия определений и вытекающей из нее тактики позволила названиям парламентских фракций окончательно утвердиться в качестве общепринятых политических категорий.

3. Эра масс: от топографии палат к категориям идентичности

Остается понять, каким образом интересующие нас термины сделались основополагающими категориями для определения политической идентичности. Путь к этому оказался весьма извилистым и весьма растянутым, поскольку занял не меньше трех четвертей века – к цели он привел лишь в 1900‑е годы. Результатом стала радикальная трансформация, превратившая специализированный язык парламентской кухни в базовый язык всеобщего избирательного права.

Дело в том, что образцовая ясность эпохи Реставрации очень скоро сошла на нет. После 1830 года слова сохраняются, но реальность, которой они были обязаны своей мощью, изменяется. Разделение парламента на фракции перестает быть точным отображением вопроса, стоящего перед страной: завоевания Революции или контрреволюция? – и определения этих фракций утрачивают точный смысл. После победы либерального орлеанизма положение усложняется, а зеркало замутняется. В отсутствие крайнего роялизма, который обострял противоречия, антагонистические партии сближаются. «После Июльской революции, – отмечает публицист в 1842 году, – дюжина почтенных членов, осколки легитимизма, растворяются среди депутатов самых разных убеждений. Вследствие этого слова „правые“ или „правая сторона“ перестают обозначать какую-либо политическую партию»[57]. Политическая игра сужается до сугубо профессиональных разборок, в ходе которых личные взаимоотношения и соперничество клиентел берут верх над принципами и доктринами. Официальные дискуссии становятся весьма эзотеричными, тем более что две основные проблемы, приобретающие важность с течением времени, установление Республики и социальный вопрос, в их ходе практически не затрагиваются. В силу уже установившейся традиции понятия «правые» и «левые» сохраняют смысл в парламенте, но не выходят за его пределы и утрачивают ту идентификационную способность, какую им на время придали славные битвы 1820‑х годов.

Поэтому когда в 1848 году во Франции вводится всеобщее избирательное право, этот язык входит в употребление далеко не сразу. Слова «правые» и «левые» по-прежнему слишком тесно связаны с внутренней парламентской практикой для того, чтобы стать выражением главных направлений общественного мнения. Они остаются словами профессионального языка, парламентских отчетов, политического анализа. И когда Прудон, например, описывает в «Исповеди революционера» разные типы партий и утверждает необходимость существования двух умеренных партий в середине между двумя крайними, он не забывает уточнить, что употребляемые им термины не универсальны: «на парламентском языке это называется правый центр и левый центр»[58].

Электоральные соревнования и партийная принадлежность будут описываться совсем иными лингвистическими средствами. В ходе майских выборов 1849 года, надолго определивших, как известно, карту политических сил Франции, два противоборствующих лагеря именуются на народном языке соцдемами и реаками. Тогда же возникает очень мощная символика противостояния, сформированная войной флагов: красные против белых[59]. В течение следующего полувека политические лагеря будут определять себя с помощью этих цветов. Да и гораздо позже, в 1960‑е годы, Эдгар Морен обнаружит, что в коммуне Плозеве́ (департамент Финистер), описанной под прозрачным псевдонимом Плодеме́, этот способ идентификации остается наиболее распространенным[60]. В первой четверти ХX века, когда понятия «правое» и «левое» уже прочно вошли в политический язык, в напряженные моменты, когда требуется подчеркнуть ответственность выбора, цветовая символика берет верх. «Я за силы революции против сил контрреволюции; есть белые и красные; я за красных!» – восклицает радикал Мальви во время демонстрации, служащей подготовкой к созданию Картеля левых в конце 1923 года[61]. И даже перед выборами 1936 года находятся кандидаты, провозглашающие «вечную борьбу» «блока красных» против «блока белых»[62].

Для исследуемой нами истории этот факт важен чрезвычайно. Всеобщее избирательное право сразу порождает огромную потребность в политической идентификации. Каждый обязан выбрать свою позицию. Так вот, поначалу эту потребность удовлетворяет противопоставление красного и белого. Именно оно на первых порах предоставляет возможность до крайности упростить позиции оппонентов и позволяет каждому из них немедленно определить собственную позицию в конфликте, возникшем вследствие вторжения масс в политику. Лишь на втором этапе, медленно и постепенно, место красного и белого заняли левые и правые, выступающие в той же роли. Дело в том, что красный и белый пустили очень глубокие корни и сделались, особенно в некоторых южных регионах, едва ли не принадлежностью фольклора. Костюмы, маскарады, ритуальные столкновения красок: эта битва эмблем стала настоящей традицией. И не удивительно: ведь символика красного и белого воздействует на воображение и сердце. Тем более загадочно, каким образом понятия «правое» и «левое», несмотря на всю свою холодную абстрактность, смогли вызывать такие же страстные чувства, завоевывать таких же горячих сторонников, порождать такое же сильное отвращение.

По-видимому, прежде всего эта замена свидетельствует о триумфе парламентской системы. К 1900 году она сделалась неотъемлемой частью французской жизни. Именно на нее ориентируется не только политика, но и общественные силы. Даже самые непримиримые ее противники разговаривают на ее языке. Чтобы это произошло, понадобились тридцать лет – тридцать лет, в течение которых во Франции привилась демократия. Быть может, эволюция политической лексики способна помочь осветить изнутри некоторые составляющие этого процесса на уровне ментальностей.

Язык электоральный, язык парламентский

О правых и левых вновь вспоминают при Второй империи в период либерализации режима, а именно во время выборов в Законодательный корпус в 1869 году. Девяносто депутатов от оппозиции, констатирует журналист-современник Л. Юльбак, «намерены принудить собрание возвратиться к прежнему разделению на левых, крайне левых, левый центр, правый центр, крайне правых»[63]. Прогноз очень точный, потому что не пройдет и нескольких недель, как Гамбетта в прозвучавшем очень громко «Письме к избирателям первого округа департамента Сена» попытается произвести размежевание внутри левого лагеря. Он предлагает «разделить нынешних левых на две части»; хотя он и не употребляет терминов «левый центр» и «настоящие левые», понятно, что речь идет именно об этом. Гамбетта стремится вернуть слову «левые» его «точный, четкий, определенный смысл», с тем чтобы оно обозначало «сплоченную политическую партию, объединенную общим происхождением и общими принципами», партию, все члены которой выступают за всеобщее избирательное право и введение демократических институтов[64]. Текст Гамбетты интересен своим промежуточным характером. С одной стороны, он продвигает идею партии как группы единомышленников, поддерживающих одну и ту же доктрину: «нужно организовать левых таким образом, чтобы в их число входили только граждане, поддерживающие одни и те же принципы». Но, с другой стороны, Гамбетта мыслит исключительно внутрипарламентскими категориями, доказательством чего служит следующее утверждение: «Пестрые, разнородные левые, исповедующие самые разные взгляды, могут произносить речи, критиковать, словесно преследовать общего противника, и это очень важно; но действовать они никогда не смогут»[65].

Эта точка зрения будет господствовать на протяжении многих лет. Оживление старых терминов происходит на фоне военного конфликта, падения Империи и Коммуны, а затем возвращения к нормальному парламентскому режиму, закрепленному принятием конституционных законов в 1875 году. После февральских выборов 1871 года в Национальном собрании совершенно официально возникают Республиканская левая, Правый центр и Левый центр[66]. В 1876 году возникнет Крайняя левая, в 1881 году – Радикальная левая. В 1885 году крайние левые провозглашают себя отдельной группой в Сенате и объявляют об этом в манифесте, показывающем, насколько привычными и четкими сделались политические этикетки: «Именование крайне левыми достаточно ясно обрисовывает мотивы, диктующие необходимость организации группы»[67]. Что касается палаты депутатов, то там после выборов 1885 года вновь образуется Союз правых. В следующем году Рауль Дюваль берет на себя инициативу создания Республиканской правой. В 1893 году Жак Пью заимствует это название для своей бывшей Конституционной правой. В парламентских речах, в политической аналитике, развитию которой дает мощный толчок бурный рост прессы, правая, левая и их производные правят бал.

Почти неизбежно обращение к ним в двух случаях: с одной стороны, когда в ходе дебатов страсти накаляются до предела, а в другом, когда производится хладнокровный анализ соотношения сил между лагерями, точнее говоря, состояния различных составляющих этих лагерей. Неисчерпаемый источник примеров такого анализа предоставляют степенные комментаторы газеты «Время» (Le Temps). «Нет такого преимущества правых, которое не вытекало бы из опрометчивости радикалов»[68], – сокрушаются они, например, в 1873 году, а годом позже констатируют, что «левые и левый центр имеют между собой несравненно больше общего, чем правые и правый центр»[69]. Не меньше примеров употребления интересующих нас терминов в текстах полемических. «Возблагодарим республиканскую нетерпимость за установление полного единодушия в рядах правых», – восклицает в июле 1876 года бонапартист Кассаньяк. Со своей стороны, радикал Флоке в январе 1879 года призывает к союзу левых; возможно, именно тогда и рождается соответствующая формула: «Спасением Республики стал Союз левых… Союз левых – вот истина»[70]. Следует, разумеется, упомянуть и такое явление, как коалиция крайних, благодаря которой Гамбетта в январе 1877 года получил пост председателя бюджетной комиссии. «Правые решили исход противостояния между двумя группами левых, – комментирует бонапартистская газета. – Они почти единодушно и ничуть не скрываясь голосовали за радикальных кандидатов, а теперь радуются их победе»[71]. Механизм отлажен так четко, что Ферри делает его центральным пунктом своей избирательной кампании 1881 года, истинная цель которой, признается он, устранение достаточного числа непримиримых монархистов, дабы «раз и навсегда уберечь кабинет министров, отвечающий воле большинства, от коалиций правых с крайне левыми»[72].

Именно в этом контексте «сплочения республиканцев», дистанцирующихся от крайних меньшинств, и рождается одна из наиболее знаменитых формул оппортунизма, ошибочно приписываемая самому Ферри: «Опасность грозит слева». В действительности он только намекнул на нее, когда 14 октября 1883 года в Гавре указал на «частичные успехи партии непримиримых»: «Монархической угрозы более не существует, но ей на смену явилась другая, и мы обязаны взглянуть ей в лицо…»[73]. Формулировку и популяризацию лозунга взяли на себя противники Ферри. Так, накануне выборов 1885 года «Манифест комиссии республиканского радикального социалистического конгресса» клеймит «злополучного человека, который, забыв из ненависти к радикалам, кто наши исконные враги, не побоялся сказать стране: опасность теперь грозит не справа, а слева»[74]. Примеры можно было бы умножать до бесконечности. Для равновесия приведем высказывание Рауля Дюваля, сделанное в тот уже упоминавшийся момент, когда в 1886–1887 годах наметилось сближение партии старых бонапартистов и монархистов со сторонниками консервативной республики. «Если я смотрю налево, – объявил этот оратор членам палаты, – я вижу недоверие и подозрительность. Если я смотрю направо, я вижу многих коллег, которые из страха перед словом [Республика] не продвигают политику, которую в глубине души находят самой разумной»[75]. Несоответствие готовых этикеток реальному положению дел – другая тема, которой суждено большое будущее и на которую следует обратить внимание уже сейчас.

Обилие упоминаний не должно вводить в заблуждение. Оно по-прежнему тесно связано с парламентской жизнью и ее специальным наречием – наречием, которому политическая стабильность и новые формы передачи информации позволяют распространиться гораздо шире, чем прежде. Но стоит обратиться к электоральному контексту, и эти слова практически исчезают из поля зрения. Мобилизация активистов и выбор кандидатов опираются на другие категории – хотя при подведении итогов и анализе результатов «правые» и «левые» вновь становятся необходимы. Коммуна возвращает и оживляет цвета 1848 года. Она, в частности, надолго воскрешает красное (а следовательно, и белое) и как опознавательный знак, и как пугало. Сама революция для ее участников становится «Красной», а «красные» наводят ужас на буржуа[76]. На многие десятилетия на этом будет строиться язык обличений, имеющий огромное значение для того «приручения» оппозиции друг/враг, которое совершается в ходе голосования.

В более мирном контексте главную роль в рассматриваемый период играют такие этикетки, присвоенные каждым из лагерей (и принятые другим), как консерваторы и республиканцы. Именно с их помощью строятся союзы, заключаемые во втором туре и сделавшиеся неизбежными после принятия в 1875 году закона об избрании от каждого избирательного округа по одному депутату. Именно они обсуждались во время решающей консультации в октябре 1877 года, которая открыла республиканцам дорогу к власти. Именно вокруг них велись электоральные баталии 1880‑х годов – и временный возврат к голосованию за списки[77] в 1885 году ничего в этом не изменил.

Мы можем судить об этом по оригинальному документу – «Сборникам» программных установок избранных депутатов, основу которых радикал Бароде заложил в 1881 году, чтобы составить лучшее представление о пожеланиях избирателей[78]. В интересующем нас смысле «Сборники» весьма показательны. Почти до самого конца 1890‑х годов ни правые, ни левые практически не фигурируют в речах, с которыми кандидат обращается к своим избирателям. Если же они и упоминаются мельком в программах, призывах или прокламациях, то в значении сугубо парламентском, как, например, в речи генерала Фрешвиля, который в 1889 году объясняет, что «вместе со своими коллегами из правого лагеря сделал все, что только может сделать меньшинство», или в выступлении Монгольфье перед избирателями из Турнона: «Программа, которую я хочу вам представить, – это программа правых»[79]. Термины эти сохраняют относительную нейтральность на фоне таких проклятий, как «реакционеры» или «красные», и на фоне других наименований, позволяющих гражданам определить собственную позицию. В первой фазе существования Третьей республики эту роль играют прежде всего другие термины: республиканцы и консерваторы.

Разделение и единство

Ситуация меняется к 1900 году, в период «республиканской обороны»[80] и конфликта, порожденного делом Дрейфуса и захватившего все общество. В этот момент «правые» и «левые» оказываются наилучшими названиями для двух Франций, которые страстно спорят о самых главных вещах: истине, справедливости, религии, нации, революции. В канун войны 1914 года за «правыми» и «левыми» окончательно закрепилась роль опознавательных знаков. Парламентская топография сделалась для граждан основным средством определять свое место в политике[81]. Это становится очевидным уже в ходе выборов 1902 года, на которых победу одерживает «Блок левых». Еще более масштабно это проявляется во время выборов 1906 года, хотя период наиболее острого столкновения двух блоков по религиозному вопросу закончился годом раньше вместе с падением кабинета Ко́мба. Интересующие нас термины переживут даже союз между социалистами и радикалами в последующие годы. Они больше не зависят от конкретных обстоятельств. Отныне, каковы бы ни были отношения между разными составляющими, правой и левой, предвыборное соперничество будет осмысляться именно в этих категориях – ибо на этом языке говорят не только народные избранники, но и сами избиратели, а кандидатам приходится идти им навстречу.

Остается понять, какая маленькая ментальная революция скрыта за этой лексической мутацией. На наш взгляд, скажем сразу, дело прежде всего во вступлении в эру демократии в современном смысле слова и вытекающих из этого переменах в области представительства. Вдобавок эта глубинная трансформация политического порядка накладывается на весьма своеобразные исторические обстоятельства. Именно этот пучок взаимных влияний, выразившийся в лингвистическом сдвиге, нам и предстоит рассмотреть. Пойдя на очень сильное упрощение, можно сказать, что массовое принятие терминов «правые» и «левые» решает разом три главные проблемы: как ориентироваться в происходящем, когда появление новых партий постоянно сдвигает ось противостояния; как справляться с противоречиями, когда разлом проходит не только между лагерями, но и внутри каждого лагеря; как совмещать позиции деятеля и наблюдателя, когда политическое представительство отражает раздел общества на разные лагеря.

Исторические обстоятельства – это, разумеется, прежде всего гражданская война умов, которую обостряет в начале 1898 года (напомним, что «Я обвиняю» Золя вышло 13 января) полемика вокруг виновности капитана Дрейфуса. Так начинается семилетний период, включающий в себя наступление националистов, отпор республиканцев, а затем антиклерикальную кампанию кабинета под председательством Комба; за эти годы противостояние мнений доходит до небывалого накала. Именно в этот напряженнейший момент, благоприятствующий утверждению дуалистических категорий, и осуществляется тот переход, который нас интересует. Впрочем, эта чрезвычайная конфликтность сама по себе ничего не объясняет. Существуют уже устоявшиеся категории для обозначения участников конфликта, и сложившееся положение дел вполне могло бы сделать еще более распространенной оппозицию между республиканцами и консерваторами или между красными и белыми. Разве не под знаком «обороны Республики» совершается в 1899 году сближение левых с крайне левыми и их мобилизация против националистических выступлений – от демонстрации 11 июня до открытия 18 ноября «Триумфа Республики» Далу?[82] Однако вместо усиления старых понятий происходит их замена.

Чтобы объяснить, почему это происходит, нужно рассмотреть эволюцию политических сил и сопутствующее ей устаревание привычных определений. Здесь главным фактором следует признать появление и постепенное укрепление социалистов. «Заря 1893 года», по выражению Жореса, успех на выборах, в ходе которых во главу угла был поставлен социальный вопрос, принесли им небывалую популярность. Несмотря на разногласия в стане нового партнера, несмотря на ограниченность его электорального и парламентского веса, его вторжение самым решительным образом меняет правила политической игры. Все прочие перемены обретают смысл лишь на этом фоне.

Прежде всего усиление социалистов поразительным образом высвечивает постоянный дрейф французских партий слева направо, то двойное движение, на которое Андре Зигфрид указал в 1913 году и которое, с одной стороны, «стремится сблизить партии, ослабить их левую энергию, сместить их в центр, в этот рай людей всем довольных», но, с другой, вызывает на левом фланге рождение новых протестных сил[83]. Первым выразительным примером этого процесса стал приход радикалов на место оппортунистов. Усиление социалистов, повторившее этот феномен, возвело его в ранг правила. В результате назавтра после майских выборов 1914 года палата депутатов представляла собой удивительное зрелище: «всю левую половину зала занимали группы, возникшие лишь три десятка лет назад и выступавшие под именем социалистов (объединенные социалисты, социалисты-республиканцы, радикал-социалисты)», в то время как «все группы, сохранившие в названии эпитет „левые“ (радикальные левые, левые республиканцы, демократические левые), расположились в правой части зала; что же касается двух групп прогрессистов – остатков прежнего республиканского большинства (в 1880–1898 годах), они оказались оттеснены на правый край»[84].

По этому описанию можно судить о том, насколько сильно утратили смысл все изначально принятые этикетки. Утратили на двух уровнях. Во-первых, на уровне парламента: ведь если партии, именующие себя «левыми», на самом деле занимают правую часть зала, название «правые», изначально закрепленное за монархистами, стремительно утрачивающими влияние, тоже становится весьма туманным. Тут следует сделать одно замечание: усвоение публикой терминов «правые» и «левые» произошло параллельно с утратой ими ролей, которые были им отведены в Национальном собрании начиная с 1871 года. Произошел не просто трансфер или расширение одного регистра в пользу другого, но переизобретение понятий. Это повлияло и на отношение к партийным этикеткам, в особенности к эпитету «республиканский». Социалисты критикуют его за политическую узость. С другой стороны, смысл его размывается из‑за перехода на сторону Республики части бывших консерваторов. Смута различима в брошюрах, посвященных выборам 1902 года; в этих текстах значительное место занимает обличение ложного республиканизма. «Объединяйтесь против всех правых партий, которые притворяются республиканскими», – призывает радикальный депутат из Лиона, и призыв этот весьма типичен[85]. В довершение всего и сами консерваторы отныне не чуждаются социальных проблем, примером чего служит создание в том же 1902 году организации под названием «Народное либеральное действие» Жака Пью, а также перестройка другой консервативной фракции под лозунгом национализма – «нового слова, которое никого не вводит в заблуждение»[86], – два фактора, вносящие сумятицу в первоначальные представления о политических лагерях.

Все эти процессы эрозии или дестабилизации при своем завершении создают потребность в идентификации: именно создавшуюся пустоту заполнит оппозиция правых и левых. Понятно, в чем она черпает свою силу: ценой релятивизации членов оппозиции она придает самому противоборству четкую и стабильную идентичность[87]. Эта оппозиция фиксирует совершившийся сдвиг и отвечает на него тем, что делает сам принцип разделения неподвластным будущим переменам. Вместо того чтобы заменить одни доктрины, более или менее устаревшие, другими, она очищает конфликт от идеологической окраски. Она отделяет его постоянный принцип от изменчивого и случайного содержания. Уникальное могущество понятий «правые» и «левые» заключается в их бесконечной открытости, в способности к постоянному семантическому обогащению или обновлению. Отсюда неизбежные, но тщетные поиски исконного смысла этих понятий, в то время как их главная ценность – в их широте. Их особенность состоит в том, что они функционируют в своей абстрактности как мемориальные понятия, благодаря которым история сохраняет свою непрерывность. Они обеспечивают тождество политического конфликта самому себе, благодаря чему обнаруживается, что столкновение жирондистов с монтаньярами, либералов с монархистами и националистов с социалистами – это все одна и та же длящаяся история. Их сложно описать как продукты истории именно потому, что они не только помогают найти в ней свое место, но и эволюционируют вместе с ней.

В 1890‑е годы появилась формула, которой, по-видимому, принадлежит немаловажная роль в установлении новой системы координат: левые нам не враги. Ее выдвинули молодые новаторы-радикалы, которые объединяются в 1894–1895 годах, видя в перспективе союз с социалистами[88]. Это – вывернутая наизнанку формула, предложенная в предыдущем десятилетии Ферри и его соратниками. По словам одного из ее создателей, это лозунг всех тех, кто отказывается «видеть в левых опасность или угрозу» и кто, напротив, считает их «друзьями, братьями демократии»[89]. Именно под этим знаком пройдет в 1901 году учредительный конгресс радикальной партии. Циркулярное письмо Комитета действия за республиканские реформы, созывающее участников конгресса, берет это за правило: «Конгресс отвергнет перед лицом общего врага все, способное внести раздор в ряды республиканцев; согласно формуле, выдвинутой Комитетом, конгресс будет исходить из того, что левые нам не враги»[90].

Распространение этой формулы напрямую связано с другим комплексом причин, облегчивших укоренение понятий «правые» и «левые»; в основе лежит потребность в символическом объединении глубоко разобщенных политических семейств. Конечно, разлад в стане «левых» начинается не с выхода на сцену таких участников процесса, как социалисты. Точнее будет сказать, что вторжение социалистов обостряет прежние противоречия, многие из которых возникли еще во время Французской революции и с тех пор никогда не предавались забвению, возродились в 1848 году и обострились при Коммуне, – противоречия, которым расцвет рабочего движения и язык классовой борьбы придали беспрецедентную выпуклость и ясность. Интерпретируемые в терминах социальной борьбы, противоречия превращаются в пропасть, глубину которой подчеркивает отказ призывать республиканцев поддерживать «буржуазных» кандидатов (это, как известно, испытал на себе Клемансо в 1893 году[91]). Партия определенного класса неспособна заключать союзы не столько в силу неколебимости своих принципов, сколько по своей природе. Впрочем, и на правом фланге, в особенности в католическом лагере, противоречий не меньше, и если они носят иной характер, они столь же значительны, как показали выборы 1898 года и их последствия. Переход на сторону Республики, неприятие антиклерикализма и сближение с национализмом: эти позиции уживаются между собой с большим трудом. Именно эти внутренние противоречия придают острейшему конфликту, связанному с решением религиозного вопроса при кабинетах Вальдека-Руссо и Комба, парадигматический статус. Дело не только в том, что в противостоянии клерикалов и антиклерикалов возрождается исконный конфликт между Старым порядком и Революцией. Не меньшего внимания заслуживает тот факт, что в ходе этой битвы два лагеря разделились так, как почти никогда еще не разделялись. Непримиримость участников противостояния, неистребимое разнообразие внутри каждого лагеря, «дуализм тенденций» и «множественность партий и групп», по формулировке Франсуа Гогеля[92]: сочетание таких двух измерений превращает этот период в образцовое проявление традиции, рожденной во Франции Революцией; насколько упрощает картину поляризация центрального конфликта, настолько же ее усложняет разнородность участников. Именно потребность в единстве на фоне напряженности внутри каждого лагеря и обуславливает канонизацию понятий «правые» и «левые».

В этой ситуации мы видим под новым углом зрения решение старых проблем. В частности, становится понятно, как абстрактная нейтральность распределения противоборствующих сил на разных пространственных полюсах сочетается избирательным образом с конфигурацией, при которой ни один из партнеров не способен навязать своему лагерю свою повестку. Иначе говоря, если бы во Франции существовали всего две большие партии или два основных течения, не было бы никакой нужды обогащать лексику понятиями «правые» и «левые». Они используются так широко по той причине, что в реальности существуют разные правые и разные левые.

Не случайно именно так эти понятия употребляются в официальном языке, идет ли речь о «делегации всех левых», учрежденной при Вальдеке-Руссо для координации парламентской деятельности, или о «Блоке всех левых», сформированном в преддверии выборов 1902 года[93]. И чем более разнообразны на деле левые (и правые), тем сильнее потребность на словах объединять тех и других под этими обобщающими названиями. Что, впрочем, не исключает возможности обозначать потенциальные линии разломов, как, например, это сделал Вайян, выступая в палате в 1907 году: «Для нас правые начинаются гораздо левее, чем вы думаете». Другое преимущество определения чисто формального, а потому открытого к бесконечным уточнениям: слова, обозначающие союз, легко могут превращаться в слова, указывающие на разрывы.

Показательно, что в сборнике Бароде слова «правые» и «левые» как опознавательные знаки в изобилии появляются в связи с выборами 1906 года[94]. С одной стороны, внедрению новой лексики способствуют долгие годы напряженной борьбы. С другой – не меньшую роль играют новые расколы в левом лагере. После того как Амстердамский конгресс 1904 года осудил политику классового сотрудничества, социалисты, объединившись в следующем году, объявляют, что их новая партия (S.F.I.O.) отказывается от любых союзов «с какой бы то ни было частью капиталистического класса». Предупреждение тем более своевременное, что после падения кабинета Комба политика правительства очевидно склонилась к центру. Это, впрочем, не мешает выборам проходить под знаком республиканской дисциплины. Однако эти предвестия будущих расколов тоже явно связаны с успехом новых категорий, означающих единение в столкновении. Вот несколько многозначительных формул: «Правому блоку вы противопоставите левый блок, более прочный, более неколебимый, чем когда бы то ни было»; «главное – обеспечить в первом туре неколебимое единение левых партий»; «я водружаю свое знамя в центре блока, заодно с теми, кто не видит врагов среди левых и не идет ни на какие компромиссы с правыми»[95]. Правда, следует уточнить, что все это произносится в начале 1906 года, сразу после скандала, вызванного принятым в конце предыдущего года законом о разделении церквей и государства и предусмотренных им описях церковного имущества[96]; закон этот не вызвал единодушного протеста среди католиков, но, напротив, породил среди них, благодаря своей относительной умеренности по сравнению с непримиримым антиклерикализмом Комба и его сторонников, сомнения, споры и раздоры. Для расцвета нашей дуалистической системы ситуация сложилась идеальная: напряжение, вдохновляющее на борьбу (участие в выборах оказалось самым массовым после 1877 года), и расслабление, позволяющее высказывать несходные мнения. Таким образом, сочетание биполярного антагонизма и противоречий на каждом полюсе может действовать в полную силу.

Участник и наблюдатель

Наконец, есть и третий ряд причин, приведших к тому, что правые и левые сделались общепринятыми категориями для определения политической идентичности; эти причины коренятся в происшедших в описываемый период очень глубоких изменениях политической системы. В это время устанавливаются новые принципы представительства и рождается демократия в современном смысле слова. Правые и левые – это слова, с помощью которых изменяется функция представительной системы, а вместе с ней и тот способ, посредством которого гражданин определяет свое место в политическом поле.

В этом случае путеводной нитью нам вновь послужит судьба социалистических партий, вступивших на это поле. На их примере новизна ситуации проявляется особенно явно в двух отношениях: происходит рождение настоящих партий, а оно невозможно без политического представительства социальных групп. Впрочем, во Франции социалисты были на этом пути не первыми и не единственными. Как мы видели, они объединились только в 1905 году, тогда как радикальная партия сформировалась, хотя и не окончательно, еще в 1901 году, а на правом фланге «Народно-либеральное действие» Жака Пью[97], любопытным образом взявшее за образец немецкий Zentrum[98], родилось в 1902 году. Зато Французская секция рабочего интернационала в довоенный период оставалась единственной организацией, настаивавшей на исключительном тождестве парламентской группы и партии. Известно, что во Франции это явление было величайшей редкостью, особенно в сравнении с немецкой или британской моделью. (Напомню в этой связи, что две значительные работы, фиксирующие рождение нового политического устройства, книги Острогорского и Михельса, вышли в 1903 и 1911 годах[99].) Но реальная малочисленность не должна заслонять важности символического разрыва. Он приобретает особенную значимость, если учесть, что со времен Революции во Франции господствовала антиномическая модель, враждебная образованию партий, и это провозглашалось весьма отчетливо.

Такая традиция предполагала, что цель политического представительства – определение общей воли, в основе которой – единство граждан. Поэтому депутат должен оставаться лицом совершенно независимым: именно действуя исключительно по указу собственной совести, он может достойно исполнять свою роль, которая заключается в том, чтобы высказываться от лица всей страны. Иначе говоря, представительство есть не что иное, как способ позволить высказаться Нации, которая, по причинам как практическим, так и «мистическим», неспособна выразить свою волю лично. Нация может высказываться только устами своих представителей, их голос и есть ее голос, другого голоса она не имеет. Желание превратить закон в выражение воли политического тела в целом приводит, таким образом, к отождествлению представительства и Нации, хотя на самом деле первое подменяет вторую. В рамках этой подмены выборы есть акт делегирования коллективом своей воли индивиду, который, лишь только трансфер совершился, в принципе становится совершенно независимым от тех, кто его делегировал.

С возникновением новых форм политической организации и устройства выборов вся эта система, лежащая в основе французской республиканской традиции, ломается: интерес и оригинальность ситуации состоят именно в том, что во Франции становление демократии совершалось в противоборстве с Республикой. Ведь само существование партий означает, что общество не отождествляет себя с избранными представителями; более того, во всяком случае теоретически, все происходит ровно наоборот: выбор депутатов всего лишь переносит в сферу власти систему организаций, которая существовала прежде нее и которая ее предопределяет. Идея классовой партии или, шире, партии как организованного выражения специфических интересов и групп лишь подкрепляет эту конструкцию. Изменяется сама природа представительства: происходит переход от монистического образа коллектива, который открывает самому себе свою единую волю, к дуалистическому образу двух разграниченных сфер, между которыми следует поддерживать соответствие. Раньше представительствовать означало наделять лицом и телом сущность, неспособную выразиться иначе и в другом месте; отныне это означает адекватно отражать сложные реалии общества, структурированного, в том числе и политически, свободной инициативой своих членов; обретение независимости рабочим движением имело в этом смысле, повторим еще раз, решающее значение, поскольку тем самым был подан важный пример.

Отсюда параллельный процесс – усиление требований справедливого представительства. Самая яркая его иллюстрация – мощные кампании в пользу пропорционального представительства, которые проходят начиная с 1902 года и в которых консерваторы и социалисты выступают единым фронтом, но проигрывают из‑за сопротивления радикалов. Но явления аналогичного порядка – проекты профессионального представительства, возникающие в тот же период. Антипарламентские настроения, резко усилившиеся в конце десятилетия, свидетельствуют о фрустрациях, вызванных не столько частой сменой кабинетов, сколько тем фактом, что Национальное собрание живет по своим внутренним законам. Эти настроения – обратная сторона стремления к прозрачности парламентской жизни, которая позволяла бы стране получить четкую и постоянную картину ее противостояний и дебатов, – требование, которое отчасти удовлетворила реформа 1910 года, узаконившая существование парламентских групп и предписавшая депутатам публично причислять себя только к одной из них.

Эти протесты и ожидания вытекают из одного источника – поиска способа обеспечивать точное соответствие между обществом в данный момент его развития и средоточием его политической идентичности в парламенте. Суть всех требований – в том, чтобы парламент перестал быть инстанцией, принимающей решения вместо политического тела, и, наоборот, сделался инстанцией, в точности отражающей все различные убеждения и множественные силы, действующие в социальном теле, а возможно, даже и разделение труда между ними. Перестал быть инстанцией, которая замыкается сама в себе и функционирует вдали от общества, чтобы точнее выразить единую общую волю, и сделался инстанцией, которая открыта обществу и показывает ему различные позиции, подлежащие оценке и вынуждающие к поискам компромисса.

В этом контексте сам акт голосования приобретает новый характер. Он больше не заключается только в том, чтобы делегировать представителя, который бы обеспечил победу убеждению, тобою разделяемому. Теперь он превращается в способ понять самого себя, определить свою идентичность, отыскать свое место в политическом поле, оцененном по объективным критериям. Иначе говоря, избиратель уже не только протагонист, но еще и аналитик, пусть на самом элементарном уровне, и, быть может, именно в этом секрет символической действенности выборов. Демократия в ее развитом виде, зачатки которой возникают в начале ХX века, – это не просто сосуществование де-факто и де-юре противоборствующих партий. Она состоит прежде всего в примиряющем представительстве существующих в обществе сил, которые парламентская структура должна резюмировать. Ее суть – в удивительном процессе состязательной объективации, превращающем каждого гражданина в зрителя той борьбы, в которой он сам выступает также и участником. Гражданин-избиратель – это, в сущности, двойственное существо, в котором политическая ангажированность соседствует с беспристрастностью наблюдателя, фиксирующего результаты, оценивающего последствия и принимающего решения на этой основе.

Понятия «правое» и «левое» предоставляют опознавательные знаки, подходящие для этой двойной игры, разом и оценочные, и нейтральные, позволяющие одновременно и утвердить четко выраженные пристрастия, и определить свое место в глобальной политической конфигурации. Именно их способность к подобному функциональному раздвоению обуславливает их решительное преимущество по сравнению с такой оппозицией, как красные и белые. Контраст красного и белого так ярок, что их оппозиция может указать только на противоборство двух лагерей, не имеющих между собой ничего общего. Но дело ведь не только в том, чтобы узнать и пересчитать соратников накануне сражения. Гораздо важнее понять причины этого сражения и оценить относительную мощь всех партий, которые сойдутся в схватке. И вот тут-то соответствие между лексикой парламентских размежеваний и лексикой определения политической идентичности обретает весь свой смысл. Ибо оппозиция «правого» и «левого» обладает уникальной гибкостью в характеристике позиций, она чудесным образом сочетает абсолютную простоту с открытостью мелким нюансам. Тот факт, что социальная война, вместо того чтобы все сильнее увеличивать пропасть между спонтанными знаками противостояния и условным языком политической сцены, в конце концов приняла в качестве основного уже готовый язык представительной системы, означает решающий шаг к ментальному укоренению демократии. Демократии, которая отныне будет восприниматься как «приручение» конфликта посредством организации его протагонистов в большом масштабе и ритуализации их противоборства даже на уровне слов. Правые и левые вместо белых и красных – это имплицитное согласие на превращение члена партии из активиста в аналитика и обратно.

Выйти за рамки конфликта

Впрочем, нельзя не сказать и о том, что это вступление в эпоху постоянного, неизбывного и институционализированного политического конфликта порождает чудовищную травму, бесконечно воспроизводящиеся последствия которой породили трагедию всего ХX века. Это крайняя двусмысленность вышеупомянутого антипарламентаризма: если, с одной стороны, в нем выражается смутная потребность в адекватном представительстве, какого не могли обеспечить классические формы работы парламента, с другой стороны, он является частью общего нежелания согласиться с тем, что публичное пространство навсегда останется раздробленным. Ведь эта раздробленность означает ни много ни мало крушение той глубоко укоренившейся традиционной культуры, согласно которой общественная жизнь непредставима иначе, как под знаком единства. Культуры единства, которую сохраняли и передавали один другому основатели социологической мысли от Конта до Дюркгейма, культуры, которую в начале века не случайно заново изобрел Моррас, усмотревший в органическом единстве сообществ, цехов и рангов принудительный принцип любого коллективного сплочения. Культуры якобинской, представляющей слияние народа и власти высшим идеалом Республики.

К сказанному следует добавить и потерю уверенности в конечном разрешении конфликта. Когда республиканцы сражались с монархистами, цель была ясна: следовало просто-напросто разгромить противников. Но после победы Республики выясняется, что, хотя основные политические силы, пусть и не сразу, перешли на ее сторону и ее поддерживают, никакого единства нет и в помине. Более того, разноречивость убеждений остается неотъемлемой составляющей самой Республики. Что бы ни случилось, там всегда будет продолжаться противостояние каких-то правых и каких-то левых; именно глубинную уверенность в бесконечном воспроизведении такого раздела и призваны транслировать эти два понятия.

Ретроспективно нам трудно ощутить, какую растерянность могла вызвать у многих французов драматическая перспектива своего рода пожизненного заключения в конфликте, опровергавшая самые укоренившиеся верования в идеал совместного существования. Она вызвала мощную реакцию, которую катастрофа 1914 года и ее последствия лишь усилили и обострили. Реакцию двойную и полностью противоположную в лагере крайне правых и крайне левых: первую – на основе пассеистического отрицания, вторую – на основе футуристического преодоления[100]. С одной стороны, была выдвинута идея, что это разделение умов и противоборство интересов не что иное, как патологическое отклонение, в противовес которому следует воскресить полностью солидарную организацию общества, примеры же для нее изыскать в прошлом, для которых естественной рамкой служит Нация. С другой стороны, напротив, идея, что нужно дойти до края этих противоречий – не потому, что они хороши сами по себе, но потому, что это приведет к Революции, а та закончится возникновением общества примиренного и единого. Оба эти подхода могут образовывать бесконечное множество гибридов: от реакционного модернизма до революционного национализма.

Следует заметить, что эти крайние позиции позволяют понять, насколько различается у правых и левых отношение к разделению на правых и левых. Очевидно, что заостряют на нем внимание левые, тогда как правые остаются к нему равнодушны или даже отказываются его признавать. Дело в том, что левые, какими бы умеренными они ни были, видят в этом разделении источник будущего согласия и надеются на такой исход, тогда как правые, пусть даже не отрицающие существования разлада, смотрят на него как на явление прискорбное, искусственное, отвлекающее от главной цели – поисков коллективной сплоченности и гармонии. Два очень несхожих практических подхода, по сути рождаемых одним и тем же намерением загладить этот скандал. Если вернуться к уже упоминавшемуся различию между участником и наблюдателем и уточнить его, можно сказать, что правые приходят к признанию оппозиции правые/левые на основе холодных рассуждений аналитика, преодолевая естественное отвращение, тогда как левые с радостью соглашаются исполнять в сложившейся ситуации роль протагонистов, но при теоретическом осмыслении этой ситуации не готовы принять ее за норму. Впрочем, все это не вечные позиции, вытекающие из некой абстрактной политической характерологии. Это продукты совершенно определенного исторического момента, когда либеральный взгляд на представительную систему уступает место нашей демократии партий и конфликтов.

И здесь особенно показательна перемена в отношении правых к тому, что их называют правыми: вплоть до 1890‑х годов они против этого не возражали, но после 1900 года перестали соглашаться с таким наименованием. Изменились не правые, а смысл и значимость понятия. Оно не превращалось в проблему до тех пор, пока отсылало только к месту в парламенте. Проблемы начались после того, как стало ясно: понятие это неразрывно связано со своим антагонистом, а это значит, что противостояние будет длиться вечно. В начале века даже многие сторонники демократии считали его аномалией, подлежащей преодолению; потребовались несколько бурных десятилетий, чтобы принять эту нелегкую правду демократии.

4. Время крайних и сакрализация разделения

«Существует ли сейчас мистика чистых левых, сохранило ли слово „левые“ тот священный характер, какой оно имело в пору антиклерикальной борьбы и сражений за республику?» Любопытно, что такой внимательный наблюдатель, как Тибоде, задается этим вопросом в 1931 году. «Не думаю, – отвечает он сам себе, а затем добавляет: – Подождем выборов 1932 года»[101]. Похвальная осторожность. Тибоде отвечает на вопросы анкеты, распространенной монархическим публицистом Бо де Ломени; тема ее сформулирована так: «Кого вы называете правыми и левыми?» Именно отвечая на эту анкету, Ален породил формулу, которой была суждена большая слава: «Когда меня спрашивают, имеет ли по-прежнему смысл противопоставление правых и левых партий, правых и левых политиков, мне первым делом приходит в голову, что человек, задающий этот вопрос, безусловно не из числа левых». Между прочим, Ален с самого начала своей литературной деятельности, еще в довоенное время, очень точно подмечал эссенциализацию понятий «правое» и «левое». Тем не менее для своего времени наблюдение Тибоде звучало очень справедливо, поскольку после Первой мировой войны противостояние правых и левых в самом деле несколько сгладилось. Оно стало привычным и начало казаться громоздким грузом старины, которым новые силы не хотели себя обременять. Правда, картель 1924 года[102] подлил масла в огонь после грандиозной смены всех ориентиров по окончании мировой войны и долгого правления Национального блока. Однако происшедшего было, как выяснилось, недостаточно, чтобы покончить со скептическим и даже враждебным отношением к этому устаревшему символу радикальной Республики.

Мало того, что он больше не пробуждал прежних страстей, он превратился в предмет регулярного обличения со стороны как крайне левых, так и крайне правых: первые осуждали его именем пролетарской революции, вторые – именем национальной реставрации. То, что в 1900‑е годы лишь вызревало, на сей раз приняло форму сложившихся доктрин и организованных сил, прежде всего стремившихся покончить с устаревшей и смехотворной политической игрой, символом которой осталось мнимое соперничество правых и левых. Самое удивительное, что в конечном счете этот двойной отказ от оппозиции правых и левых привел не к чему иному, как к ее усилению. В 1936 году, через пять лет после того, как Тибоде обнародовал свой диагноз, она выглядела более живой, более важной, более священной, чем когда бы то ни было. Говоря короче, она сделалась неизбежной. На левом фланге коммунисты, которые поначалу ниспровергали ее со строго классовых позиций, в конце концов приняли ее как данность. А идеологи фашиствующих движений, настаивавшие со своей стороны на симметрическом отрицании: ни правые, ни левые, тем самым лишь подчеркнули непреложность этих опознавательных знаков.

Левые: коммунистическая апроприация

В сущности, коммунисты лишь повторили тот шаг, который проделали до 1914 года социалисты: опровержения закончились приятием. Громогласно утверждаемый разрыв в конечном счете лишь увеличил потребность в объединении. Коммунисты поначалу еще более непримиримо отказывались участвовать в «республиканских» играх. Их новая революционная партия, образованная в 1920 году в результате выхода из Французской секции рабочего интернационала, не ограничивается обличением классового сотрудничества; она без колебаний ставит на одну доску оба традиционно противостоящих друг другу лагеря, именуя их «двумя фракциями буржуазии»[103]. В 1924 году, в ходе первого большого совещания, в котором партия принимает участие, ее члены с пеной у рта клеймят «блок буржуа-выскочек», которые под маркой «левых» борются за места с «блоком буржуа-толстяков»[104]. Национальный блок, имевший большинство до 1924 года, выборы проиграл; радикалы и социалисты, памятуя о неприятностях 1919 года, когда каждый выступал поодиночке, заключили «союз левых»[105], именуемый Картелем; что же касается Французской коммунистической партии, она учредила «Рабочий и крестьянский блок», вся пропаганда которого сводилась к обличению ложных политических альтернатив, маскирующих единственно важное противостояние – борьбу труда и капитала. «Правые капиталисты ничем не отличаются от капиталистов левых»[106]. Левые – всего лишь другое лицо правых; лица разные, а голова одна и та же: «11 мая вы увидите не один национальный блок, а целых два: правый и левый»[107]. Отсюда решительный лозунг, повторяющийся, как лейтмотив: «Нам не надо ни правого национального блока, ни левого»[108].

Однако нельзя не отметить, что в то же самое время эти отвергаемые категории имеют широкое употребление в культуре и даже в практике новой организации. На конгрессе в Туре[109] делегаты размещаются в соответствии со старым парламентским разделением на правую, левую и центр. Протокол фиксирует «аплодисменты центра», «протесты справа» или «шум слева», как в самом замшелом буржуазном собрании. Момент решающего голосования описан так: «Слева запевают Интернационал. Справа подхватывают Интернационал. Справа кричат: Да здравствует Жорес! Слева кричат: Да здравствуют Жорес и Ленин!»[110] Больше того, эти категории используются и в ходе дискуссии внутри партии. В ноябре 1924 года Монат, Росмер и Делегард публикуют «Письмо к членам Коммунистической партии» и в нем протестуют против эпитета «правые», который применило к ним руководство партии. «Мы совершенно точно не принадлежим к правому флангу партии», – уверяют они. Их следует отнести к «рабочим левым», а не к «проклятым правым», с которыми их пытаются отождествить[111]. Известно, что в последующие годы руководство партии охотно прибегало к этим категориям для пропаганды борьбы на два фронта: против «правого оппортунизма», с одной стороны, и против «так называемой радикальной левизны», с другой.

Все это доказывает, что географическая организация политического пространства пустила корни очень глубоко: хотя официально ее отрицают, в повседневной жизни политики ориентируются именно на нее и именно с ее помощью осмысляют действия собственной партии. Поэтому не стоит удивляться, что Центральный комитет в 1928 году, во время следующих выборов в Законодательное собрание, с сожалением отмечает приверженность избирателей к этим категориям. Все дело в том, что за это время закон о выборах изменился. Выборы 1919 и 1924 годов проводились по пропорциональной системе; тогда каждая партия могла действовать в одиночку. Возвращение к другой системе (по одному депутату от избирательного округа) вновь подняло деликатную проблему второго тура: какую кандидатуру оставлять, а какую снимать. Между тем, вынуждены констатировать руководители Коммунистической партии, «большое число тружеников считает ее самой левой из всех партий», вследствие чего «механическая тактика снятия кандидатуры коммуниста, идущего следом за кандидатом от „левых“, придает Коммунистической партии, сколько бы мы ни утверждали обратное, вид крайнего крыла левого картеля или участника неокартеля»[112]. А это не позволяет подчеркнуть оригинальность партии, которая «по самой своей сути непримиримо противостоит всем политическим образованиям буржуазии»; ментальные привычки избирателей, прочно укоренившиеся в их умах, неумолимо возвращают ее к изначальной символике. Именно для того, чтобы разорвать этот порочный круг, Центральный комитет выдвигает «пролетарскую формулу класс против класса» в противовес «республиканской формуле красные против белых»[113]. Тактика систематического оставления своего кандидата во втором туре создает целый ряд треугольников, отчего выигрывают правые, хотя часть крайне левых избирателей, проявив непослушание, голосует за республиканцев.

В конце концов традиция одержит победу над стремлением к расколу. На выборах 1932 года выясняется, что стратегия «класс против класса» не всесильна: Коммунистическая партия сдает позиции (от 11,3 до 8,3 процента), но все-таки упорно оставляет своих кандидатов во втором туре, однако на сей раз пятьсот тысяч избирателей из примерно восьмисот тысяч предпочитают отдать свой голос не за нее, а за левых. Последняя крупная попытка избавиться от установившейся оппозиции и заменить ее оппозицией классовой терпит крах. Привычные политические категории вытесняют социальную дифференциацию. Сами «сознательные» пролетарии видят в себе скорее участников широкого левого движения, противостоящего правым, чем исключительно пролетариев, противостоящих буржуазии.

Мы не станем лишний раз излагать обстоятельства, которые вынудили Коммунистическую партию в конце концов пойти тем же путем, что и масса ее избирателей. Не станем выяснять, какие смутные соображения заставили того самого Тореза, который 6 февраля 1934 года клеймил позором «холеру и чуму», «фашистские банды» и «левых правителей и парламентариев»[114], 10 октября того же года произнести волшебные слова «народный фронт». Чем более свирепым было стремление к расколу, тем более могущественной оказалась мистика этого нового бракосочетания, плодом которого стал в 1936 году «Победный союз левых сил»[115]. В этом случае произошло возрождение левых партий за счет крайне левых; примечательно обилие словосочетаний, в которых сближаются – то с одобрением, то с осуждением – «левые» и «крайне левые» в сборнике Бароде 1936 года. 28 марта 1934 года Эмманюэль Берль указал в «Марианне» на контраст между «сильной сентиментальной привязанностью» французов к словам «правые» и «левые» и малой политической эффективностью этих слов по причине их неопределенности[116]. В самом деле, неприятие этих категорий разом двумя партиями, добровольно устранившимися из политической игры: и крайне правыми, весьма немногочисленными, но влиятельными в интеллектуальном плане, и крайне левыми, изолированными, но социально репрезентативными, – затрудняло использование их на практике.

С появлением в повестке дня темы антифашизма, приведшей к перегруппировке левых сил и их союзников, все замечательно проясняется. Об этом свидетельствует отмеченный Торезом контраст с довоенным Блоком и теми, кто продолжал его политику сразу после войны. «Порой говорят или пишут, – сказано в его докладе на конгрессе в Виллербане в начале 1936 года, – что Народный фронт не что иное, как старый картель левых, расширенный за счет коммунистов. Это не так». Понятно, что Торез стремится снять с партии подозрения в классовом сотрудничестве, которым запятнали себя предыдущие союзы: «В этот картель левых входила часть рабочего класса, последовавшая за кланом буржуазии <…> Напротив, Народный фронт – это рабочий класс, влияющий своей деятельностью на тружеников средних классов и вовлекающий их в борьбу против буржуазии, капитала и фашизма»[117]. Речь Тореза полна стереотипов и канцеляризмов, но сквозь них просвечивает важная мысль. Дело не просто в расширении старой, хорошо налаженной системы союзов. Вступление в нее коммунистов влечет за собой перестройку лагеря, к которому они присоединились, и обновление образа левого лагеря как такого, который способен пренебречь различиями своих составляющих, – обновление, которое события подкрепляют с двух сторон: избранием – впервые в истории Франции – социалиста (Блюма) председателем правительства и возросшим почти вдвое числом коммунистических голосов.

В этом случае мы видим повторение основополагающего механизма, то есть пересоздание единой идентичности за счет присоединения того, что раньше казалось неприсоединяемым, а точнее, превращения классовых различий (истинных или мнимых, неважно, поскольку речь идет об образах и символах) в политическую принадлежность. Из обличителя «левых» в кавычках, какой она была до того, Французская коммунистическая партия вскоре надолго сделается воплощением левых «настоящих».

Этому будут в большой мере способствовать память и история. Начиная с эпохи Народного фронта коммунисты смогут укреплять свою легитимность причастностью к наследию якобинской революции – тем правом первородства, какое дается людям, «возвратившим Марсельезе ее прежний народный дух», как сказано в знаменитом «Письме Центрального комитета к Эдуарду Даладье», датированном 17 октября 1936 года[118]. Вторая мировая война и участие в Сопротивлении прибавили к этим заслугам защиту отечества в опасности. Репрезентируя разом и национальное прошлое, и мировое будущее (поскольку считалось, что большевистская революция осуществила обещания 1793 года), партия пролетариата предстала главной носительницей левых ценностей, как бы ни противоречила этому зачастую ее политическая практика и ее собственное неоднозначное отношение к понятию, которое используется, потому что обозначает символическое господство над широким кругом политиков и избирателей, но вызывает подозрения своей недостаточной революционностью[119]. Но все это лишь укрепляет и расширяет последствия основополагающей операции 1936 года, последней и окончательной. Символическое слияние левых играет в пользу партнера, в течение полутора десятка лет воплощавшего бескомпромиссный отказ от слияния. Точнее, оно превращает в символического хозяина положения того, кто сумел вписать классовую борьбу в рамки политической конкуренции, но может и вернуть все в прежнее состояние.

Правые: отрицание как подтверждение

Повторим еще раз: инициатива исходит от левых. Было бы искусственным утверждать, что на правом фланге все происходит симметричным образом. Раздел между правыми и левыми подчеркивается, драматизируется стараниями левых, которые одновременно заново определяют себя в качестве левых. Под их давлением правые консолидируются как партия сопротивления. Их нежелание именоваться правыми объясняется не столько неприятием термина, сколько еще более резким неприятием той ситуации антагонистического противостояния, которую левые навязывают им в агрессивной форме. Показательно, что в предвыборных речах правых обличения левых звучат гораздо чаще, чем утверждения себя в качестве правых или, по крайней мере, выступающих под этой маркой. Правые предпочитают стигматизировать название противника и предсказывать гибель Франции в случае «победы левых»[120], свое же название вперед не выставляют. Иначе говоря, даже отрицая то разделение, какого они не хотят признавать, они, по сути дела, его подтверждают.

Парадоксальным и поучительным образом именно крайне правые активисты, отказывающиеся признавать оппозицию правых и левых, употребляют сам термин без всяких сомнений. Правда, применяют они его, как правило, не к самим себе, а к недостойным соседям и попутчикам. Это особенно очевидно, когда в марте 1936 года Бразийяк обращается с письмом к «правым придуркам», осудившим нападение активистов «Французского действия» (Action française) на Леона Блюма: «Самое скандальное в том, что можно назвать делом Блюма <…> это позиции депутатов правой…»[121]. Не так резко, но, в сущности, о том же самом говорит Тьерри Монье, когда несколько месяцев спустя предупреждает членов «традиционной правой», чтобы они не рассчитывали на помощь «отважных молодых людей, на которых возлагали надежды»[122]. Вынудить правых признать себя таковыми – это уже означает вырвать их из того оцепенения, в каком они пребывают вместе с «аморфной массой умеренных». Так действуют люди, которые, находясь на краю этой массы, пытаются ответить на ее «банкротство». Поэтому определение применяется к реально существующим политикам исключительно с пренебрежительной интонацией, а то и в брезгливых кавычках. Так, например, поступает Жан-Пьер Максанс, основатель фашистского журнала «Инсургент» (L’Insurgé): изложив причины своего разочарования в «организованной правой», «буржуазной правой» и «правой военизированной», он утверждает, что «в самые темные недели декабря 1936 и января 1937 года» его журнал хотел выступить против «чувства унижения, одиночества, отчаяния и бессильной злобы, охватившего лучших людей при виде краха „правых“»[123]. Раздел проходит между умеренными, которые стремятся закрыть глаза на все, что им не нравится, и активистами, которые решились хладнокровно наблюдать за происходящим, поскольку намерены идти дальше. Первые хотели бы игнорировать противостояние, которое вторые решились уничтожить и которое хотя бы по этой причине не стесняются обозначать. Стернел датирует возникновение лозунга «ни правые, ни левые» примерно 1927 годом. Одним из первых его пустил в оборот Валуа, автор книги «Фашизм»[124]. Коммунисты задолго до Валуа также отказывались иметь дело с обоими «буржуазными блоками». Симметрия налицо, но разница в том, что коммунисты обличают ложное противопоставление, за которым скрывается истинное противостояние – борьба классов, тогда как ультраправые отбрасывают искусственную оппозицию партий ради того, чтобы возвратить Нации ее верховный принцип единства. А главное, коммунисты в конце концов примут и сакрализируют эту оппозицию, а их самые рьяные противники увидят в этом дополнительный повод для отказа от нее.

Эта фаза отрицания со стороны крайне правых и крайне левых сыграет важнейшую роль в закреплении оппозиции правые/левые. Она значительно усложнит ее статус, с одной стороны, сделав отсылку к ней неизбежной, а с другой – сделав менее жесткими ее связи с действительностью. В конечном счете, сколько бы политики ни сомневались в ее необходимости, она выходила из этих испытаний лишь более закаленной. Пересмотр коммунистами своего первоначального недоверия возродил центральную оппозицию. Отказ фашистов ее признавать косвенно подтвердил ее всевластие: желание обойтись без нее подтверждало невозможность без нее обойтись. Отрицать разделение на правых и левых – это значит все равно с ним соглашаться, хотя бы ради того, чтобы в будущем оставить его позади. Чем громче политики предсказывают его недолговечность, тем сильнее ему подчиняются.

Вообще революционное обещание возврата к единству, будь то в форме бесклассового общества или Нации, обретшей органическую целостность, в очень большой мере способствовало признанию политического разделения общества характерной чертой настоящего времени. Однако критика не прошла даром. Она даже оказала решительное воздействие на употребление терминов. Настоятельно заставляя принимать в расчет их расхождение с подлинными данными социального опыта, она придала им некоторую условность, значительно увеличившую гибкость в их применении. Ясно, что разделение на правых и левых не идентично разделению на пролетариев и буржуа. Очевидно, что на правых и левых разделяются люди, принадлежащие к единой Нации. Иначе говоря, политическое разделение – весьма специфическая конструкция, с помощью придуманных терминов помогающая описывать реалии иного порядка. И именно благодаря элементу искусственности и дистанции по отношению к первичным формам социальной жизни она способна, бесконечно адаптируясь, их впитывать.

Итак, с одной стороны, в милитаризованной обстановке мира, живущего в ожидании революции, оппозиция правых и левых обретает цель и смысл, но, с другой стороны, под давлением тех же самых бескомпромиссных чаяний земного спасения на первый план выступает именно ее политическая относительность – до такой степени, что подозрения в поддельности иных левых, равно как и иных правых, в 1930‑е годы становятся неотъемлемым атрибутом политического дискурса[125]. В этой двойственности мы могли бы усмотреть противоречие, если бы уже многократно не убеждались, что удвоение функций – неотъемлемое свойство интересующих нас категорий. В сущности, два движения дополняют друг друга: с одной стороны – живое участие, с другой – холодное наблюдение.

В этом и заключается весь секрет пары правые/левые: она равно способна провоцировать и активность борца, и отстраненность аналитика. Благоговение перед понятиями, освященными судьбой, и недоверие к лживым словам и абстрактным этикеткам вовсе не вредят друг другу, а, наоборот, друг друга укрепляют. Так создается цельная система определений, позволяющая действующим лицам сообща высказывать убеждения и строить планы.

5. Логика укоренения

Драматическое противостояние двух полюсов: коммунизма и фашизма – в конечном счете способствовало оживлению тех структурных факторов, которые еще раньше предопределили укоренение дихотомии правые/левые в самом сердце французской политической жизни. Поэтому в течение бурного десятилетия, предшествовавшего Второй мировой войне, эта дихотомия не претерпела радикальной трансформации. Условия изменились радикально; и тем не менее в эпоху масс и тоталитарных страстей мы по-прежнему обнаруживаем ту же диалектику единства и разделения, центра и крайностей, которая двигала узкой парламентской политикой эпохи Реставрации. Масштаб, содержание, цели в 1935 году уже не те, что в 1815‑м, однако противоборствующие стороны занимают аналогичные позиции, и это сочетание изменений содержания и устойчивости структуры не отменяет оппозицию правых и левых, но, напротив, способствует ее укоренению, поскольку наиболее емко ее выражает.

Все дело в комбинации резкой поляризации общественного мнения с политической игрой, включающей больше двух участников. Если бы партий существовало только две, не было бы никакой необходимости накладывать на исконные естественные названия некие другие определения идентичности. Достаточно было бы причислять себя к «республиканцам» или «демократам», как в Соединенных Штатах. Правых и левых не бывает там, где нет третьего участника – центра. Но существование этого центра означает, что каждая из партий, располагающихся по краям, сама находится во власти противоборствующих тенденций, вследствие чего правые делятся по крайней мере надвое: на правых-правых и крайне правых; аналогичная ситуация и у левых. Вдобавок притягательная сила полюсов делит пополам и центр; отсюда возникновение правого центра и левого центра. Раскол умов, ставящий под сомнение способность каждого из лагерей оставаться у власти, в практической политике сглаживается трехпартийностью, повторяющейся и внутри каждой партии: это позволяет нам понять, почему именно правое и левое были приняты в качестве основополагающих опознавательных знаков. Это приятие – следствие того, что биполярность во Франции невозможна; вместо того чтобы уменьшить число партий, она постоянно его увеличивает. Так вот, после большевистской революции и прихода к власти Муссолини и Гитлера историческая ситуация с особой отчетливостью актуализирует эту изначальную логику. Она, впрочем, никогда и не исчезала: смесь конфликтности и дробления – постоянная черта французской политической жизни, особенность ее собственного стиля. Просто-напросто под влиянием радикализации всех партий в ХX веке она становится заметна и очевидна, как никогда.

Происходит это потому, что в течение рассматриваемого периода обостряется господство идеологических крайностей (показательно, что словарь Ларусса датирует появление слова «экстремизм» 1922 годом). Мы говорим идеологических, потому что если столкновение Революции и контрреволюции, также ставшей революционной, подавляет публичное пространство своим символическим весом, от этого повсеместного присутствия на социальной сцене очень далеко до политического главенства. Полтора миллиона голосов, полученных коммунистами на выборах 1936 года, составляют, конечно, примерно треть от всех голосующих за левых, чуть-чуть больше, чем у радикалов, но все еще гораздо меньше, чем у социалистов. Коммунисты остаются вне игры, и их способность влиять на собственных партнеров в практической политике по-прежнему весьма ограниченна, зато их видение будущего общества внедряется во все умы как идеальная цель. На крайне правом фланге расхождение теории с практикой еще более разительно: успехи Французского действия (Action française) на выборах более чем скромны, зато интеллектуальное и моральное влияние, оказываемое им на убеждения буржуазии, очень велико; не говорю уже об откровенно фашистских организациях, которые очень слабо капитализируют симпатии, какие завоевывают восхваляемые ими режимы в правом лагере и особенно в прессе.

В этом-то расхождении и состоит все дело. Именно из‑за него одновременно обостряются и общий антагонизм, и умножение числа противоборствующих лагерей. Господство боевых доктрин окончательно придает соперничеству партий вид неразрешимого конфликта между двумя блоками, которые во всем противоположны и на чередование которых навсегда обречен человеческий род. Однако в моменты самого большого напряжения сталкиваются вовсе не фашизм и коммунизм, а – более чем когда-либо – правые и левые. Потому что чем более сплоченными выглядят оба лагеря в метафизическом плане, тем сильнее они раздираемы внутренними противоречиями, так что никто не чувствует себя вправе присвоить им свое имя или какую-то особенную марку. Те, кто главенствуют символически, лишены реальной власти, а те, кто сильны политически, на символическом уровне занимают подчиненную позицию. Поэтому раздел оказывается столь же резким, сколь и неопределенным.

Правые и левые превалируют как наилучшие опознавательные знаки политических противников по причине невозможности присвоить таковые знаки конкретным протагонистам. Чтобы резко свести все к противостоянию друга и врага, требуются единые категории; названия конкретных партий для этого не годятся, а вот абстрактная нейтральность, бесконечная вместительность и четкая простота оппозиции правого и левого подходят здесь как нельзя лучше.

Следует признать: хотя на первый взгляд кажется, что манихеизм питается простым противостоянием двух элементов, на самом деле пищей для него становится сегментация политического поля. Он проявляется не в двухпартийной системе – где партии, как правило, сражаются друг против друга в центре, – но в системе, где лагеря неизменно многосоставны. Если Франция смогла развить те драматические и четкие оппозиции, которые принесли ей репутацию классической земли политического конфликта, то лишь потому, что в ней всегда сосуществовало огромное множество умственных течений, политических убеждений и организованных сил. Это особенно ярко проявилось в 1930‑е годы. В это время наблюдается полное расхождение между планом реальности и планом политических идентичностей или, если угодно, между политикой мыслимой и политикой практикуемой. По негласному уговору дела ведут одни люди, а воздействуют на умы – другие.

На практике все решается сговором умеренных и чередованием представителей того или иного центра – если от этой модели отходят, то очень ненадолго. Она не только не мешает расцвету доктрин крайне правых и крайне левых, но, напротив, их подпитывает. Тот факт, что одни идут на компромиссы, выгодно подчеркивает принципиальность других (со своей стороны, непреклонность этих последних оправдывает бесславную податливость первых). Действуют люди не по велению идеологов, но определяют свою позицию именно исходя из нее. Политические идентичности формируются не исходя из прозаических решений, к которым вынуждает реальная жизнь, а исходя из таких возвышенных понятий, как спасение общества[126]. Вследствие деятельности этих прислужников идеологии, бескорыстных в электоральном отношении и владеющих умами в отношении символическом, политическая сцена становится полем бескомпромиссной борьбы между добром и злом, между тенью и светом. Но этот неумолимый и яростный дуализм не мешает разногласиям и не менее резким расколам внутри каждой из этих армий, на словах сражающихся не на жизнь, а на смерть: более того, он из него рождается и им живет. Можно даже сказать, что он образует единую систему с присутствующей в каждом лагере внутренней оппозицией между правительственным центризмом и утопическим экстремизмом. Система эта будет тем более активной и явной, что историческая ситуация благоприятствует крайностям.

Три левые и три правые партии

Вглядимся более пристально в распределение сил и состав лагерей. Тоталитарная эпоха ставит перед центром и периферией, находящимися в очень напряженных отношениях, совершенно определенную задачу: речь идет о принятии или отвержении демократического сосуществования. Крайне правые и крайне левые видят свою задачу в том, чтобы окончательно преодолеть наличествующий разрыв; для этого должны восторжествовать единодушная Нация или бесклассовое общество. Поэтому в рамках демократии, которая, таким образом, остается жива благодаря тому, что жизнь ее постоянно ставится под сомнение, на каждом фланге происходит принципиальный разрыв между партией, которая ценит превыше всего поддержание демократического соревнования, и партией, которая вступает в это соревнование, причем со страстью, позволяющей ей вырываться вперед, лишь ради того, чтобы его отменить. Тут же почти непременно возникает партия промежуточная, пытающаяся примирить стремления идеологических соперников к полной победе и демократические реалии. Другими словами, перед нами предстают три левые партии и три правые. На левом фланге это левые радикалы, верящие в то, что социальный вопрос способна решить только Республика; левые коммунисты, свято верующие в революцию и в отмену частной собственности, а между ними левые социалисты, надеющиеся совместить доктринальный коллективизм и республиканскую практику. На правом фланге это правые либералы, отстаивающие предпринимательство и связанные с ним индивидуальные свободы; правые традиционалисты, мечтающие о реставрации иерархического порядка, который покончит с разрушительными химерами индивидуализма (течение, по правде говоря, само раздираемое противоречиями между старыми и новыми, между классическими реакционерами, тоскующими по монархическому режиму, и фашистами, считающими, что для обретения органического единства Нация и вождь важнее Короля), а между ними авторитарные правые, стремящиеся совместить народный суверенитет с полномочиями верховной власти.

Заметим кстати, что противоречия между тремя составными частями гораздо более ярко выражены в правом лагере, чем в левом. Левых объединяет одно и то же ощущение «мы против», одна и та же вера в необходимость и плодотворность борьбы, и это облегчает конвергенцию. Радикалу может претить грубый язык классовой борьбы, на котором говорят коммунисты; но у него всегда в запасе обличение клерикальной угрозы, которое позволяет ему с большим или меньшим успехом сражаться в едином строю с остальными. Зато на правом фланге неприязнь к самой логике антагонизма выливается в решительное расхождение между крайними и умеренными. Неважно, что даже самые большие примирители восстают против наступающего противника. Их же и обвинят в расколе, которого вообще-то не должно было существовать. То же чувство выражается и в отказе открыто называть себя правыми, даже если вражда с левыми вынуждает объявлять себя таковыми от противного: произнести это слово значило бы признать, что внутри сообщества, которое хочется считать гармоничным, или внутри Нации, которую хочется считать изначально сплоченной, существуют структурные причины для раскола и вражды.

Между тем эта же самая идея, окостеневая и радикализируясь, приводит к противоположным поступкам. Отрицание превращается в бешеную страсть к предъявлению обвинений. Из того факта, что существование сообщества прочно увязано с его внутренней солидарностью, тоталитарное сознание делает вывод о том, что главная опасность исходит от рокового врага, каковым объявляются чужаки, иностранцы и их подрывная работа внутри сообщества (ведь внутренних причин для раскола быть не может); особую же тревогу вызывают евреи – неассимилируемые, но сделавшиеся похожими на остальных. Постольку, поскольку идет борьба, неизбежная борьба, необходимая для выживания национального организма, образуются лагеря, к которым борец, убежденный в своей миссии, не колеблясь присоединяется. Отсюда неоднократно отмечавшаяся страсть крайне правых к использованию речей и методов крайне левых, которые, как им кажется, гораздо лучше отвечают их боевым наклонностям, чем речи и методы их естественных союзников.

Какой бы сильный разлад ни вносил в лагерь левых спор о формах демократии, левых объединяет общая культура, общее понимание конфликтов, способное ради общего дела сгладить политические разногласия. Тогда как дистанция между либеральной минимизацией противоречий и фашистской, или просто авторитарной, агрессивностью людей, отрицающих возможность демократизации конфликта, кажется непреодолимой даже мысленно: слишком велика разница намерений, языка и стиля. Правда, это не мешает конечным идеологическим схождениям: обе части правых живут мечтой об идеальном государстве, избавленном от гибельных ферментов разлада. Однако очевидно, что даже если бы эти обе части образовали коалицию, они не смогли бы забыть о былых разногласиях. Говоря короче, если в теории существует единый левый лагерь, то правых лагерей на практике несколько. Отсутствие симметрии между двумя краями происходит в большой степени от этой оппозиции между символическим единством и неистребимым практическим многообразием[127].

Новое и неизменное

В свете сказанного становится, пожалуй, возможным взглянуть с новой точки зрения на сложный вопрос о том, существует ли, как настаивал Рене Ремон, преемственность между многообразием правых объединений в XIX веке и множественностью правых течений в веке ХХ[128]. До какой степени легитимизм, бонапартизм, орлеанизм находят продолжение в течениях ультранационалистических, авторитарных и либеральных, которые переформируются и расцветают после 1900 года? Впрочем, многочисленные утверждения преемственности между якобинством и коммунизмом доказывают: тот же вопрос имеет смысл и применительно к левым. Не претендуя на его решение, попробуем показать, что делает его в высшей степени правомерным.

Если преемственность существует, то в первую очередь на структурном уровне. Относительно неизменным остается правило распределения, согласно которому на каждом этапе наличествуют три идеальных типа правых и левых. В той мере, в какой становление представительного порядка во Франции происходило под знаком его радикальной критики, в одном случае извне, во имя сохранения традиций, в другом – изнутри, во имя придания ему социального содержания, его конкретное политическое воплощение почти неизменно сопровождалось разделением на его умеренных сторонников (монархической или республиканской направленности) и его решительных противников (одних из желания его отменить, других из стремления его превзойти), и непримиримость этих лагерей порождала на обоих флангах срединные примирительные позиции. Наполеоновский режим очень рано придал мощное, влиятельное и более чем живучее выражение этой потребности в синтезе: он завершил Революцию, примирив тоску по персонифицированной сильной власти с ее плебисцитарной легитимизацией. Но в то же время, начиная с жирондистов и кончая «соцдемами» Второй республики, умами владела потребность в гармоническом сопряжении расцвета свобод с утверждением коллективного суверенитета в области экономической и социальной.

Разумеется, ось конфронтации постоянно сдвигается. В период между 1815 и 1848 годами, когда маятник качнулся в сторону реакции, предметом публичных дискуссий становится сугубо политический вопрос выбора между монархией и республикой. Тем не менее именно в эту эпоху регулярное функционирование институций, каким бы ограниченным оно ни было, позволяет размежеванию внутри каждого из лагерей принять форму, можно сказать, классическую: правительственный центризм противостоит оппозиционным крайностям, а между ними, разделяя и связывая одновременно, действуют люди, занимающие промежуточные позиции и стремящиеся соединить идеализм с реализмом, верность доктринам с поисками осуществимого. Важнейшая вещь: наследие Революции раз и навсегда определило репутацию крайних позиций, которые остаются на удивление неизменными в течение почти двух столетий. В результате чего продвинутых либералов 1820‑х годов, которые даже не осмеливаются признать себя республиканцами, отождествляют с якобинцами. И дело тут не просто в полемическом преувеличении: подобная идентификация имеет реальную символическую значимость как отсылка к первичной сцене, без которой ни одно политическое действие не может быть истолковано. Так что и республиканизм, и социализм внутри республиканизма и рядом с ним в свой черед будут обязаны вписаться в эту первичную сцену. То же относится и ко всем прочим, не исключая и коммунистов. Рассуждения о буржуазной ограниченности робеспьеризма не помешают им страстно желать отождествления с ним.

Таким образом, несмотря на гигантский «сдвиг влево», явившийся следствием вековой борьбы за воплощение в жизнь демократического принципа, символические границы политического поля, располагающегося между ультрароялизмом и ультраякобинизмом, остаются на удивление неизменными. Все значение этого важнейшего фактора преемственности можно оценить, если принять во внимание то постоянство, с каким и партия порядка, и партия движения сохраняют, несмотря на все перемены, ту же тройственную структуру.

В этом отношении чрезвычайно характерна политическая перегруппировка, намечающаяся в начале ХX века. Параллельное переформулирование революционного проекта и проекта контрреволюционного происходят так, как если бы ХX век вознамерился повторить век предшествующий. Казалось, что демократия полностью укоренилась во Франции и сделалась элементом повседневности. И на глубинном уровне так оно и есть: ее легитимность столь прочна, что ее уважают даже противники. Тем не менее, несмотря на эту победу, под сенью демократии зреют две силы, опровергающие ее во имя утопии двух видов: одной пассеистической, другой футуристической; обе они атакуют демократический порядок, впрочем, с разной мощью. И под их давлением наследие Революции претерпевает радикальное изменение. В отношении структуры оно кажется неизменным, но если взглянуть на содержание, выяснится, что преемственность иллюзорна, пусть даже сами участники процесса на ней настаивают. Что бы ни думал Шарль Моррас, у него очень мало общего с предшественниками – роялистами XIX века. Дело в том, что с тех пор случилось основополагающее событие – на сцену вышел национализм. Перейдя слева направо, он заставляет правых по-новому осознать себя, сплотиться вокруг фигуры, воплощающей коллективную силу, а это, что ни говори, приобщает их к индивидуалистической современности. Ультранационалистическое преображение тоски по Старому порядку открывает путь к «эпохе фашизмов».

Это, впрочем, не означает, что ссылка на прошлое не играет никакой роли. Совсем напротив. Чтобы понять, что отделяет Французское действие, пионерское воплощение фашизма, от гораздо более агрессивных течений, которые пришли на смену этой организации в Италии, а затем в Германии, следует обратить внимание именно на этот пассеизм. Пожалуй, можно даже вывести нечто вроде обратно пропорциональной связи между тоталитарными устремлениями и силой уважения к традиции. Чем больше формы организации общества, сцементированного властью (что составляет всеобщую цель), откровенно заимствованы из монархического прошлого, иерархического и органического, тем менее силен и последователен тоталитаризм. Реакционная составляющая ослабляет составляющую тоталитарную. Напротив, чем меньшим уважением пользуется традиция, тем больше потребность в укреплении собственной мощи и соперничество с большевизмом вынуждают, как это произошло в случае с нацизмом, к новому изобретению идеи нации, сплачивающейся ради войны вокруг вождя и расы, и тем более тоталитарным становится режим. Быть может, именно тем, что во Франции сохранился настоящий контрреволюционный дух, что культурная модель Старого порядка не утратила своей влиятельности, следует объяснить тот факт, что фашизм гитлеровского и даже муссолиниевского типа не укоренился здесь и не расцвел в полную силу.

В любом случае с точки зрения коллективной символики небезразлично, что новое на редкость прочно связано со старым и небывалые явления ХX века интерпретируются в свете вечного конфликта, разгоревшегося в 1789 году. Точно таким образом дела обстоят, как уже говорилось выше, в противоположном лагере, несмотря на то желание порвать с прошлым, включая традиции рабочего движения, которое характерно для большевизма. Не подлежит сомнению, что ленинская партия как орудие захвата власти, а также и прежде всего как вектор практического движения к бесклассовому обществу с традицией порывает. И тем не менее образ этого совершенного боевого единства умов, воль и действий, этого безоговорочного подчинения каждого из колесиков механизма общей доктрине – подчинения, которое после растворения государства призвано распространиться на все общество в целом, – все это во Франции без труда совместится с богатейшим образным наследством 1793 года, Комитета общественного спасения, народного единодушия и признания необходимости Террора.

Как бы там ни было, благодаря этому многообразию истоков эпоха тоталитаризмов должна быть признана для французской политической сцены, хотя это и может показаться странным, эпохой классицизма, воскрешающей самую каноническую форму распределения сил и самую основную эмблематику. Под действием этих неумолимых и систематических врагов демократии внутри каждого лагеря размежевание из‑за вопроса о свободе возвращается к элементарной простоте, осложняющейся лишь вечными попытками ускользнуть от выбора.

Более того, на левом фланге распределение партий почти в точности совпадает с идеальной тройственностью: социалисты в середине, а по краям бдительные защитники индивидуальных прав в лице радикалов и непримиримые борцы за социальные права в лице коммунистов. Ничего подобного не наблюдается в правом лагере, даже на крайне правом фланге, где вместо партийной дисциплины вечно царят разброд и неопределенность. Именно здесь пригождается типология течений, помогающая выделить в этой туманности три главных направления, соответствующих, если угодно, «легитимизму», принципиально чуждому вниманию к индивидам, «орлеанизму», открытому для консервативной версии современной материальной цивилизации с ее представительным режимом, и «бонапартизму», стремящемуся конвертировать народный суверенитет в собственную власть. Впрочем, вся эта конструкция сохраняет убедительность, лишь если не присматриваться слишком внимательно к реальным преемственностям, правдоподобие которых связано с видимой (и по сути дела обманчивой) непреклонной приверженностью роялизму.

Но что бесспорно сохраняется и имеет значение, это структура, порождающая симметричные тройственные деления. Содержание и цели на каждом фланге разные, но центральный вопрос стоит перед всеми один и тот же, а он предопределяет формальный набор возможностей. Определяются при этом, разумеется, не партии и даже не «родные по духу» (familles d’esprit), в том смысле, в каком о них писал Тибоде[129]. Это просто тенденции общественного мнения, разом и относительно независимые, и замечательно постоянные. Они формируют некую скрытую арматуру политического поля, на фоне которой давление контекстов, влияние исторического опыта, характеры людей образуют более или менее сложные и подвижные партийные конфигурации, более или менее верно отражающие ситуацию.

Однако не все на публичной сцене может быть сведено напрямую к этому ядру. Некоторые настоящие сообщества «родных по духу», рожденные определенной ситуацией или потребностью, вовсе от него не зависят. Таков, например, индустриализм, справедливо выделенный Тибоде в отдельную категорию и вызванный к жизни трудностями перехода страны, начиная с ее правящих кругов, к современным формам материальной жизни. Такова христианская демократия, и ее усилия, впрочем столь характерные, вписать религиозное сознание в мир свободы.

Но все это не что иное, как доказательство неспособности понятия «родные по духу» решить ту проблему, которая интересует нас. Понятие это важно, потому что вводит различие (в самом деле основополагающее) между мимолетным и длительным, а тем самым позволяет подчеркнуть неизменные направления чувств и мыслей, скрывающиеся за непрерывно обновляющимися партийными объединениями. Однако при этом поиске глубинных исторических преемственностей, определяемых с помощью одного-единственного чересчур описательного критерия, происходит смешение явлений самого разного уровня. Не все элементы, которые на первый взгляд обладают долгой жизнью, – явления одного и того же порядка. Сообщества «родных по духу» существуют, но смесь психологических корней и семантической инерции, которая для них характерна, не имеет отношения к тому постоянству, каким обладают по-настоящему важные линии раздела политического поля. Это постоянство коренится во внутренней логике всей системы позиций. Логика эта заключается в политическом дуализме, который разделяет каждый из двух лагерей надвое, с тем чтобы в конечном счете разделить их натрое. Отсюда относительная независимость этих линий раздела от исторических обстоятельств. И все это, разумеется, в рамках поиска ответа на основополагающий вопрос: что станется со свободой в ходе противостояния Революции и Контрреволюции? – и на фоне удивительной незыблемости крайних фигур, сопровождающих неизменную постановку этого вопроса.

Но в другом смысле постоянство позиций и ментальностей в течение разных эпох, пусть даже оно отвечает в определенном смысле тому, что вообще известно о неизменности представлений и страстей, является не чем иным, как оптическим эффектом. На самом деле неизменным остается правило разделения на лагеря, меж тем как, несмотря на застывший язык традиций, выражение различных составляющих обновляется коренным образом. Однако поскольку рамка неподвижна, зрители испытывают уверенность (во многом иллюзорную), что они присутствуют при метаморфозах одной и той же сущности. Отсюда нескончаемый спор между сторонниками прерывистости, чувствительными прежде всего к огромным переменам, которые произошли с политическим полем за два столетия, и сторонниками преемственности, внимательными прежде всего к регулярной повторяемости разделов внутри этого меняющегося политического поля. Разрешать этот спор бессмысленно. Лучше попытаться понять, каким образом одновременные требования структуры и давление символики обрекают нас вечно его длить.

Итог многолетней истории

Навязчивое присутствие пары правые/левые, достигшее своей кульминации в 1939 году, не является, как видим, плодом случая: это итог многолетней истории. Вовсе не случайно эти два слова получили поразительную способность все впитывать в себя и все собой выражать: дело в том, что их базовый манихеизм концентрирует все превратности и хитросплетения целой политической традиции. Они приводят к краткому итогу сложную, многосоставную алгебраическую формулу. Их упрощающий дуализм вытекает из по меньшей мере двух тройственных тенденций, которые переплетаются между собой: первая лежит в основе внутреннего дробления как партии порядка, так и партии движения, вторая – в основе организации политического пространства вокруг правительственного центра, по обе стороны которого располагаются два оппозиционных крыла. Ибо все эти особенности, которые на первый взгляд кажутся противоречивыми, в действительности прочно увязаны между собой. Можно счесть как минимум странным сосуществование столь упрощающей оппозиции со столь неистребимой (и конфликтной) множественностью этих якобы простых элементов. Сходным образом можно счесть удивительной пропасть, отделяющую агрессивную полемику, господствующую на идеологической сцене, от примирительной практики, превалирующей в реальной политике. Но по сути все это – разные стороны одной и той же системы[130]. Системы, порожденной оригинальными условиями, предшествовавшими укоренению представительного правления во Франции.

Сразу после Революции противостояние позиций было настолько резким, что установление власти в соответствии с общественным мнением могло произойти только благодаря делению каждого из противоборствующих лагерей на собственных крайних и собственных умеренных. Такова исходная ситуация, на основе которой развернулась впоследствии политическая система, оригинальная по целым трем причинам: во-первых, в ней, в отличие от двухпартийной системы, сторонники правительства и сторонники оппозиции противостоят друг другу внутри каждого из лагерей; во-вторых, исходя из этого в ней устанавливается путем внутреннего распределения трехчленная структура; в-третьих, в ней происходит разграничение политической теории и политической практики со всеми ее тяготами; забота об идентичностях и расколах предоставляется тем, кто находится на крайних флангах. Постольку, поскольку политическая жизнь разворачивается вокруг неподвижной центральной оси, вместо того чтобы видоизменяться вместе со сменой блоков, приходящих к власти, возникает естественная потребность в терминологии, применимой к противоположным флангам. В той мере, в какой в этом случае требуется выразить глубинный радикальный разрыв, а осуществляется он с помощью представителей крайних полюсов, здесь может пригодиться лишь резко упрощающая оппозиция (которая, впрочем, не исключает других разделов внутри самой себя). Наконец, в той мере, в какой этот разрыв не может осуществляться кроме как в форме коалиций, в каждой из которых никто не имеет абсолютного преимущества, возникает понятная потребность в нейтральных номинациях, которые ни в коем случае не должны быть названиями партий, ибо необходимо, чтобы с ними соглашались все одновременно, но чтобы никто не мог их себе присвоить.

Вот почему правые и левые, элементы сухой классификации, смогли сделаться универсальными идентификационными категориями, впитавшими в себя чувства и воспоминания. Редко случалось так, чтобы столько страстей, событий и идей сконцентрировались с такой неизбежностью в двух скупых словах и полностью в них растворились. Поэтому за ними встают душа и память политического бытия. Эти вездесущие слова выражают самую парадоксальную черту политической жизни: примат идентификации над причастностью. Использовать понятия правые и левые – это значит определить свой лагерь, не примыкая ни к какой партии, а ведь примыкать к какой-либо партии трудно в мире, где активисты постоянно разделяются на все новые образования, противостоящие одно другому, и именно эта трудность и обеспечила успех оппозиции правые/левые. Она сделалась тотемом – и каким выразительным! – общества, одна из удивительных черт которого заключается в том, что оно соединило традиционно сильную политизацию с хронически слабыми политическими организациями.

6. О дуалистической организации современных обществ

Мы показали, каковы исторические корни интересующих нас политических категорий; но два вопроса пока остаются нерешенными. Первый состоит в том, каковы, в сущности, их роль, их смысл и их способность к существованию в мире, глубоко отличном от того, в котором они возникли и получили распространение. Первый вопрос связан со вторым. Дело в том, что за последние годы оппозиция правое/левое сделалась универсальной, а это не могло не повлиять на точность ее употребления. Следует попытаться понять, как могло случиться, что термины, настолько тесно связанные с самыми оригинальными чертами истории Франции, сумели войти в мировой язык и стать применимыми ко всем контекстам. Произошло ли это ценой извращения их первоначального смысла? Или же французские особенности выявили в самом деле универсальное измерение современного политического опыта, который может быть повсюду выражен с помощью этих категорий, его избирательно впитавших?

Конец исключительности

На первый взгляд после 1945 года превалирует по-прежнему французская политика традиционного образца, а с нею и разделение на правых и левых. Конечно, крайне правые исчезают почти полностью после поражения фашистских режимов. Конечно, классические правые выходят из периода испытаний весьма сильно дискредитированными. Зато на противоположном фланге левые в ореоле героических побед больше, чем когда-либо, желают утвердиться именно в качестве левых и больше, чем когда-либо, тон среди них задают крайне левые коммунисты. Однако не бывает левых без правых. Поэтому символическое и моральное доминирование левых будет сопровождаться поддержанием оппозиции правые/левые во всей ее силе. Просто эту оппозицию будут более яростно, чем когда-либо, отрицать правые, ведь их нежелание признавать себя таковыми удвоится из‑за стремления не иметь ничего общего с позорным прошлым. Голлисты сделаются глашатаями этого отказа. Даже выборы президента начиная с 1962 года[131] не повлияли на бинарную систему. А ведь они оказали воздействие на один из главных ее параметров, поскольку неоднократно абсолютное парламентское большинство получала одна партия, партия президента. И в то же время они обострили противостояние правых и левых, сделав его в реальности основанием и «железным законом»[132] выборов верховной власти. Тем более что сохранение мажоритарного голосования в два тура вызывает к жизни добрые старые рецепты изначального рассеивания каждого из двух лагерей и их последующей манихейской перегруппировки. Множественность партий по-прежнему господствует, хотя победа на выборах президента республики требует большинства, сложенного из голосов «правых» и голосов «левых».

В результате после окончания эпохи де Голля, когда мажоритарная логика, связанная с плебисцитарным голосованием за главу исполнительной власти, казалась несокрушимой и когда «между коммунистами и нами» оставалось, кажется, «всего-ничего», внезапно, вместе с возрождением социалистической партии и Союза левых в 1970‑е годы, начался период, когда на первый план вышел фундаментальный антагонизм. Политический центр практически исчез. Однако постоянные напоминания о необходимости «повернуться» к его остаткам показывают, что организационный рефлекс никуда не делся. «Франция хочет, чтобы ею управляли из центра», – как заявил весьма показательным образом один президент Республики (Валери Жискар д’Эстен) в один весьма интересный исторический момент. То был момент, когда возрождение социалистов на левом фланге и отделение партии президента от голлистской партии на правом фланге превратили французскую политическую систему в четкую четырехпартийную структуру, знаменитую «биполярную кадриль», по выражению Мориса Дюверже[133]. При наличии четырех партий описанный выше механизм продолжает функционировать: разделение на правых и левых вытекает из коалиций между партиями, вынужденными действовать сообща на фоне напряжения между правительственной неуступчивостью одних и оппозиционными рефлексами других. Если же вспомнить о месте президента республики в этой конфигурации, то окажется, что старый механизм восстановлен в полном виде. Правда, президент вынужден поддерживать действия правительства, а потому центр, воплощенный в нем, обладает мощью не столько политической, сколько символической. Таким образом, на практике, хотя институциональный контекст радикально отличается от старинных республиканских традиций, распределение политических сил по-прежнему совершается в соответствии с классической формулой. Лишнее свидетельство неистребимой верности этой страны самой себе.

И тем не менее в 1945 году что-то надломилось. Что-то, созревавшее подспудно, затем постепенно выходившее на поверхность и наконец сделавшееся очевидным со всеми вытекающими последствиями. Мы покажем это на примере более или менее произвольном. Он выбран, чтобы продемонстрировать, насколько сильно отличались две послевоенные ситуации и общей обстановкой, и сугубо политическими последствиями. 1918 год, как всем известно, – это возникновение после большевистской революции мирового коммунистического движения, приведшего к радикализации и полной перестройке левого лагеря во Франции. Это также радикализация крайне правых, пусть даже их главные темы начали складываться еще до 1914 года; страшный опыт мировой войны довел их до пароксизма и выпустил на свободу. Что же касается 1945 года, он, напротив, хотя осознали это далеко не сразу, начал изменять вековое соотношение сил на противоположное. В этот момент был положен конец соскальзыванию влево, тому «левому крену», который характеризовал французскую политическую жизнь начиная с 1815 года. Никакая новая сила левее коммунистов, способная одним махом сбросить с доски шахматные фигуры, после 1945 года не родилась. Казалось, это могло произойти сразу после событий 1968 года, под давлением леваков. Однако наступление крайне левых получилось совсем нежизнеспособным, и очень скоро они сами кардинальным образом изменили свою позицию. Левацкая критика коммунизма не замедлила переродиться в критику либеральную.

На сей раз дело было не только в том, что силы левых иссякли. Дело было в том, что Франция вступила в период размывания и даже деградации крайних политических сил, неопровержимым свидетельством которого является показательное ослабление коммунистов в течение 1980‑х годов, – процесс, довершенный крушением советской системы. Но было бы ошибкой видеть только этот бесспорный кризис, не замечая в нем проявление неких общих тенденций. В менее явных формах тот же распад происходит и на правом фланге. Прощание с католическим изоляционизмом, усвоение ценностей индустриального и торгового общества, модернизация нравов – вот веяния нового времени, которые не обходят стороной и правых; все их реакционные симпатии, вся их враждебность эгалитарной, капиталистической и демократической современности, все это терпит не менее бесспорный крах. Пожалуй, самое показательное проявление этой тенденции – переход крайне правых ксенофобов из Национального фронта, вошедших в силу и начавших одерживать электоральные победы в 1980‑е годы, к ультралиберализму американского образца – доктрине, которая вовсе не пользовалась симпатиями их предшественников[134].

Кризис 1929 года обострил жажду власти и тоталитарные амбиции. Длительный кризис, начавшийся после 1974 года (по правде говоря, разразившийся после трех десятилетий триумфального роста и расцвета государства всеобщего благосостояния), вновь привел к сакрализации индивида, к агрессивному воскрешению либеральных принципов, к глубокому укоренению плюралистического духа и явственному разочарованию в радикальных коллективистских концепциях, и реакционных, и прогрессистских. Дело дошло до того, что Революция, как показало празднование ее двухсотлетия в 1989 году, перестала исполнять роль первичной сцены французской политики. Не осталось ни одной значительной силы, которая претендовала бы на традиционалистское наследие. Что же касается последних поклонников неумолимой якобинской диктатуры, их влияние становится еле заметным.

Впервые за два столетия свобода делается во Франции ценностью, которая не подлежит сомнению и может не опасаться атак со стороны крайних политических сил. Тут намечается тенденция, которая, в случае если она укоренится, непременно исказит самым существенным образом классическую оппозицию правых и левых. Ибо она работает непосредственно против основополагающего принципа этой оппозиции. За отсутствием крайних сил, достаточно сильных, чтобы воздействовать на все устройство публичной сцены, мы, возможно, в свой черед придем к двухпартийной системе, при которой в центре будут противостоять друг другу две крупные силы без отчетливого идеологического стержня. В этом случае правые и левые станут не более чем рудиментарными этикетками, которые больше не будет животворить дух, их породивший и продлевавший их существование, а именно настоятельная потребность соединить лагеря, переживающие трудные времена и страдающие от непоправимых расколов. Но тут нужно учесть влияние культуры, сделавшейся второй натурой. Если, с одной стороны, политическая игра стремится таким образом к упрощению, в результате которого она сведется к противостоянию одной правительственной партии и одной оппозиционной, то, с другой, разве не возникают на наших глазах новые крайние партии? Аналитики утверждали, что всплеск национализма и ксенофобии, упомянутый чуть выше, – это не более чем протестные реакции без всякого будущего. Меж тем этот национализм прочно укореняется в политическом пейзаже и грозит существенно на него повлиять. Сходным образом и экологическое движение, казалось, обречено оставаться милым маргинальным активизмом. А между тем оно набирает такую популярность, что уже сейчас сделалось настоящим сообществом «родных по духу». Следовательно, мы, по всей вероятности, переживаем сейчас переходный этап, примерно такой же, какой переживало французское общество на рубеже XIX и ХX веков, когда повсеместное проникновение демократического принципа влекло за собой полное обновление споров относительно его воплощения; этап, по окончании которого мы, возможно, увидим в совершенно новом обличье прежнюю конфигурацию политических сил.

Обновление или разрыв? Колебания в ответе на этот вопрос характерны для современного французского общества, не уверенного в своей идентичности, более, чем когда-либо, мечущегося между двумя точками зрения: либо непрерывность своей истории, либо «конец исключительности», вследствие которого прошлое продолжает жить только в воспоминаниях.

Символическая функция разделения

Что бы ни случилось в будущем, отныне правые и левые существуют независимо от той матрицы, в которой они развивались изначально. Они завоевали всю планету. Они сделались универсальными политическими категориями. Они принадлежат к базовым понятиям, с помощью которых объясняется функционирование современных обществ в целом. В конце книги мы хотим рассмотреть это чудесное распространение двух понятий. Почему именно они понадобились всем без исключения? Ведь совершенно недостаточно объяснять это, как нередко делается, сведением демократического устройства к выбору между двумя возможностями. И в любом случае необходимо объяснить, почему эти возможности описываются непременно словами «правые» и «левые», хотя и не везде с одинаковой интенсивностью: чаще в Европе, чем в Северной Америке[135].

Нам говорят, что введение всеобщего избирательного права требует предельного упрощения выбора, предлагаемого избирателям. Допустим. Однако бинарных оппозиций, способных пригодиться в подобных ситуациях, немало; некоторые почерпнуты из истории, некоторые – из общего символического репертуара. Мы уже говорили о триумфе и закате одной из них – оппозиции красных и белых. Почему же из множества оппозиций была в конце концов выбрана именно оппозиция правых и левых, которая не столько вытеснила остальные, сколько закрепилась в качестве последней инстанции, той, которая вмещает в себя все прочие: республиканцев и демократов, лейбористов и консерваторов, социалистов и буржуа, либералов и прогрессистов? Неизбежно, говорят нам также, что в обществах откровенно исторических, ориентированных в будущее, сознающих, что находятся в движении и обсуждают свои дальнейшие трансформации, возникает большой разлад между партией прошлого и партией будущего. Разумеется. Прудон сформулировал эту мысль с большой ясностью сразу же после 1848 года. «Коль скоро человечество прогрессирует, – пишет он, – и коль скоро оно действует лишь исходя из воспоминаний и предвидений, оно естественным образом разделяется на две большие категории: одна, более верная опыту древних, не желает идти вперед в неопределенность и неизвестность; другая, не терпящая нынешнего зла, склоняется к реформам»[136]. Колебания между консервацией и переменами представляют собой основополагающую, неизбежную черту обществ, члены которых мыслят свою жизнь как находящуюся в процессе становления. Но почему же в таком случае было не выбрать противопоставление порядка и движения – пару, которая, как показал Франсуа Гогель, начиная с Третьей республики лучше всего подходила для анализа выборов во Франции?[137] Несмотря на свое соответствие фактам, несмотря на свою соотнесенность с основами существования современного общества, оппозиция порядка и движения осталась оппозицией ученой, лишенной общедоступной выразительности: самое большее, на что она оказалась способной, это проникнуть в сферу социальных репрезентаций в форме пары равно нелестных идентификаций реакция/революция. А вот пространственная оппозиция правого и левого, несмотря на свою малую способность отражать длительность или передавать темпоральное напряжение, оказалась наиболее пригодной для выражения главного раздела между любовью к устоявшейся традиции и надеждой на новое. Чем же все-таки питается эта многообразная выразительность?

Чтобы ответить на этот вопрос с наибольшей убедительностью, следовало бы изучить во всех подробностях распространение этих двух понятий во всем мире, страна за страной. Следовало бы, например, исследовать – и это исследование оказалось бы очень поучительным, – какими путями понятия «правые» и «левые» вошли в обиход в Великобритании; произошло это в переходную эпоху трехпартийности, когда, после выборов 1906 года, возникла и начала входить в силу партия лейбористов, которая в конце концов в период между двумя войнами полностью вытеснила с политической арены либералов и сделалась второй большой силой в английской политике. Сопоставление множества разных случаев показало бы, по какой причине в той или иной стране в данный конкретный момент новая оппозиция с успехом вытесняла те, что были приняты на национальной почве. Как и когда разделение на правых и левых сделалось обыденным языком стран с представительным правлением, которые изначально и не думали им пользоваться? Вопрос увлекательный, и ответ на него отлично дополнил бы анализ происхождения этой пары понятий, однако для такого ответа потребовалась бы целая книга.

За отсутствием такой возможности сформулируем две гипотезы или, скорее, двойную гипотезу о причинах этого всемирного распространения. Первая часть гипотезы касается субъективных причин укоренения оппозиции правые/левые; вторая – ее объективного соответствия политическому полю, каким его определяют основополагающие принципы наших обществ. Первая главная причина успеха интересующей нас оппозиции состоит, по-видимому, в том, что она позволяет акторам телесно отождествлять себя с тем целым, к которому они себя относят. Иначе говоря, разделение на правых и левых есть не что иное, как замена извечной органической символики в обществе, которое, в отличие от предшествующих, не может больше представлять себя в виде тела. Вторая причина исходит из совсем других оснований. Она вытекает из самой логики демократической легитимности и неотделимых от нее антиномий. В обществе, которое признает своими основаниями исключительно права индивидов, неминуемо возникают разногласия касательно способов их соблюдения, более того, всякая политическая сила, претендующая на такое соблюдение, оказывается раздираема внутренними противоречиями. Вследствие чего мы вновь обращаемся к указанной выше первой причине. Отождествление себя с правыми или левыми позволяет не только символически впитать в себя все целое, но и придать этим внутренним раздорам телесную оболочку. Именно на пересечении этих двух тенденций: потребности в том, чтобы индивид становился образом социального, и возможности воплощать противоречия, раздирающие наше общество из‑за тех самых ценностей, какие оно признает базовыми, – и располагается, как нам кажется, глубинная причина популярности, какой пользуется в политике эта всемогущая и всепоглощающая оппозиция. Именно поэтому она отныне принадлежит к нескольким главным свойствам, благодаря которым мы мыслим наш мир как пригодный для жизни[138].

В самом деле, одно из главных требований, предъявляемых к политической символике, состоит в том, чтобы она позволяла индивидуальному отождествляться с коллективным. Необходимо, чтобы отдельный актор мог узнать себя в целом, необходимо, чтобы он мог к нему приобщиться и приложить его к себе. Именно такова была в течение тысячелетий функция изображений социального в виде телесного, с ее бесчисленными вариантами и ответвлениями. Эта органическая символика обладает очень определенной архитектурой. Она неотделима от религиозной организации мира. Ее краеугольный камень – это соединение видимого общества с его невидимым основанием, соединение, из которого вытекает телесная общность, связывающая между собой всех членов сообщества. Иначе говоря, это та символика, которую Луи Дюмон называет холистической моделью социальной организации[139]. Когда целое важнее составляющих его частей, когда коллективный порядок предшествует индивидам и ставится выше них, этот императив принадлежности к целому лучше всего изображается с помощью телесной символики поглощения. Связь между людьми символически изображается в виде связи органической во всех тех случаях, когда она метафизически ставится выше их воли. Во многих обществах, особенно западных, эта образность воплощалась прежде всего в особе короля. Король – существо, в котором политическое тело концентрируется целиком и который, ставя зеркало перед своими подданными, позволяет им вообразить связующую их физическую солидарность как растворение в королевской индивидуальности, разом и материальной, и мистической.

Нужно иметь все это в виду, если хочешь понять неистребимую тоску по монархической власти, которая так долго владела умами. Дело в том, что за ней стоит нечто большее, чем сознательное убеждение: речь идет о возможности для индивидов получить доступный образ их общества. Ибо вступление в новую, современную эпоху – индивидуалистическую, историческую и демократическую – сопровождается среди прочего сломом в символических представлениях. Оно влечет за собой безвозвратную потерю воплощений социальности. А также полную независимость от божественного источника, от каких бы то ни было сакральных уз и переход к самостоятельному становлению. А также разрыв связей между людьми, которые отныне признаются изначально автономными. А также безличность власти, исходящей от воли граждан. Современные общества перестают быть мыслимыми в виде тела, после того как перестают на всех уровнях определять себя под знаком единства. По этой причине они очень скоро становятся обществами, перед которыми встает во весь рост проблема идентичности; уточним: идентификации для их собственных акторов. Обществами, которые не случайно сотрясает протестная лихорадка и в недрах которых рождаются радикальные подрывные проекты, стремящиеся, хотя и под противоположными лозунгами, восстановить то общинное единение, ту уверенность в себе, то сознание причастности к целому, а следовательно, ту способность представлять точку зрения индивидов, которые в течение самого долгого срока существования человеческих обществ рождались из образа тела, предоставлявшего людям свою богатую, неисчерпаемую и успокоительную чувственную опору. Не случайно также революционные (или контрреволюционные) страсти достигли своего апогея в ХX веке, когда стало окончательно понятно, что становление демократического мира сопровождается безусловным расколом общества и институционализацией конфликта; когда на рубеже двух столетий стало совершенно ясно, что демократия отныне не выражает единую общую волю, а выпускает на волю дух гражданских раздоров. Клод Лефор был абсолютно прав, когда разглядел в самой глубине тоталитарного проекта фантазматическое стремление вернуться к воплощению единого общества в теле, ведь ставка на эгократа, усиленная персонификация власти играют при этом определяющую роль.

Если же демократические общества, пережившие столько бурных событий, после 1945 года вступили в эпоху гораздо более спокойную, это объясняется во многом тем, что им был предложен символический механизм, способный удовлетворить потребности, которые прежде оставались неудовлетворенными. Быть может, забвение старой органической и сакральной организации заставило граждан свыкнуться с тем, что деятельность граждан и действия государства происходят порознь, что все это пронизано конфликтностью? Или, быть может, были найдены способы сделать условия коллективного существования, прежде вызывавшие резкий протест, более пригодными для жизни, а исконная модель, к которой умы сознательно или бессознательно безуспешно пытались вернуться, постепенно утратила свои чары? Как бы там ни было, очевидно, что эпоха ностальгии на сей раз завершилась окончательно, разрыв безвозвратен. Впервые демократические общества, судя по всему, нашли способ жить в согласии с самими собой – согласии, которое частично порождается готовностью к несогласию.

В этом процессе появление целого ряда символических ответов на неопределенности, неотрывно связанные с обществом индивидов, играет решающую роль. Ответы эти даются с помощью практических средств, влияние которых на коллективные представления, в отличие от их реформаторского потенциала, чаще всего недооценивается. Государство всеобщего благосостояния удовлетворяет конкретную потребность в защите. Но, кроме этого, оно еще и делает ощутимым абстрактное единение общества, лишенного того естественного чувства причастности и солидарности, которое некогда было дано людям в непосредственных ощущениях. Более того: оно наделяет обликом скрытый закон, управляющий нашим миром, а именно социальную ответственность за деятельность индивидов. Усиление исполнительной власти улучшает функционирование представительных режимов. Благодаря сопровождающей его персонализации власти оно уменьшает то смятение, какое вызывает не поддающаяся осмыслению фигура анонимного правительства; оно возвращает гражданам возможность идентифицировать орган, призванный материализовать коллективную волю, и влиять на него. Сходным образом расцвет информационного общества, подчиняющегося общественному мнению, представляет собой, по сути дела, не только плод технических новаций, но и первый набросок оформления таких требований к функционированию демократии, как непрерывность общественного контроля и проявление постоянного внимания к ясно выраженной всеобщей воле.

Универсальное распространение понятий «правое» и «левое» – часть этого процесса. Оно встраивается в построение системы ориентиров, которая превратила глубинное устройство наших обществ в более читабельное, более внятное, более выносимое для тех, кто в нем существует. В этой системе оно занимает очень важное место. Оно выражает причастность к миру, который живет разделением на части. Оно предоставляет символический вектор, который сделает возможной такую совершенно невозможную вещь, как отождествление с коллективом, который разъят на противоположности – и потому долгое время вызывал отталкивание, не поддавался целостному восприятию, ощущался лишь по частям. Оно сводит этот разъятый мир к более глубокому единству – единству одного тела.

В этом и заключается секрет всемирного распространения пары правые/левые. Она позволяет помыслить двойственность как органическое единство. В ход она была пущена не по этой причине и во французской политике до последнего времени функционировала иным образом. Но именно эта причина позволила ей распространиться так широко и сделаться формой классификации, принятой повсюду. Дело в том, что благодаря другому аспекту телесности, каким является разделение тела на две симметрические половины, она позволяла произвести символическую редукцию социального разлада к той дуальной неделимости, которая характеризует нашу индивидуальность. В течение тысячелетий тело служило для репрезентации того неделимого единства, каким наделялась община; теперь же его стали использовать для репрезентации основополагающего разделения. Но такого разделения, какое я могу признать без труда и без риска, поскольку оно проходит сквозь меня и меня определяет. То, что в общественном пространстве предстает расколотым, то я ношу внутри себя соединенным. Если как участник политической жизни я отношу себя или к правым, или к левым, то как человек могу быть одновременно и справа, и слева, переходить мгновенно справа налево и слева направо и немедленно отдавать себе отчет в причинах перехода.

Это означает среди прочего, что экспансия наших категорий совершается в обстановке, совсем несхожей с той, какая сопутствовала их возникновению во французской традиции. Тогда они, как правило, становились выражением манихейства и духа исключительности. Теперь же, напротив, они распространяются скорее под знаком конечного единства противоположных терминов. Я могу быть только с одного края, но неизбежно и даже необходимо, чтобы краев было два. Еще один источник популярности нашей пары понятий – это гибкость, которая позволяет ей выражать как самый радикальный антагонизм, так и узаконенную причастность конфликтующих партий к одному целому. Правое и левое в политике служили для обозначения крайних страстей; теперь перед ними открывается новое поле деятельности и они станут эмблемой умеренности. Приобретая большую органичность, они неминуемо сделаются менее агрессивными. Будущее это покажет. Ибо можно поручиться, что это символическое восстановление причастности индивидов к телу их общества – только начало очень долгой истории.

Это воплощение конфликтности обретает весь свой смысл, только если сопоставить его с подспудной экспансией ощущения, что противоречия составляют часть социальной реальности – до такой степени, что отражаются в каждом из нас. Это смутное ощущение связано с глубоким изменением обстановки в наших обществах по выходе из тоталитарной эры, а оно в большой степени есть не что иное, как изменение спонтанного представления акторов о том, что такое нормальная форма общества. Тоталитарное общество строилось на уверенности, что противоречие – скандал, нуждающийся в преодолении, причем это неприятие чужих противоречий сопровождалось нежеланием признавать противоречия собственные. Противоречия эти особенно заметны в коммунистическом лагере, где, как очень скоро выяснилось, укрепление коллективной власти плохо уживалось с эмансипацией индивида, которой по идее должно было способствовать. Но они ничуть не менее реальны, хотя и менее заметны, в лагере фашистском, где тайное утверждение роли индивида подтачивает реставрацию органического господства Нации. Тоталитарные идеологии подводят под это необходимое возвращение к Единству историческую базу. Они разворачивают две антагонистические версии одного и того же убеждения: всякое движение может заканчиваться только воссоединением. В фашистском варианте аргументация бедновата: речь идет просто-напросто о восстановлении общинной и расовой правды, которую замалчивала концепция материалистическая и революционная. Коммунистический вариант гораздо богаче: здесь развязка мыслится как примиряющий финал долгого пути человеческого рода к производству и осознанию самого себя. Однако по сути смысл движения от настоящего к будущему все тот же: будущее не может не стать окончанием нынешних несносных раздоров. Не стоит забывать, что именно благодаря этому мифическому представлению о будущем, в котором разрешатся все проблемы, идея истории начиная с первых лет XIX века постепенно проникала в коллективное сознание.

Не меньшее, а возможно, даже большее внимание следует уделить тому «кризису будущего», который под влиянием большого кризиса 1970‑х годов, до сих пор не забытого, решительно дискредитировал все сценарии примирения, пассеистические или футуристические, радикальные или умеренные[140]. Во время этого кризиса окончательно исчезла из умов такая перспектива, как какой-либо конец истории. Отныне перед нами будущее бесконечно открытое. Именно эта бездна неведомого заставляет людей возвращаться к доктринальным источникам нашего мира и принципам, его легитимирующим, называются ли они права человека, либерализм, индивидуализм…

Смысл этому возвращению придает мысль о том, что никакого перехода в другое состояние ждать не приходится, но зато на основе этих данных и основополагающих правил возможен бесконечный процесс творчества. Мысли этой сопутствует предчувствие того, что в этих же основополагающих принципах кроются корни непреодолимых противостояний, терзающих наши общества. Противостояний, которые не только вносят разлад в общественное мнение, но и проникают внутрь каждого из нас. Как обычно, процесс этот зрел подспудно уже давно. Умы проницательные и свободные не сегодня заметили, как действуют на них самих эти непримиримые внутренние противоречия. Так, Валери делает запись в своих «Тетрадях» в 1934 году (дата особенно интересная): «Я – справа чутьем; слева умом; справа посреди левых и слева посреди правых. Здесь мне отвратительны идеи, а там манеры»[141]. А в другой записи поясняет ту же мысль: «Мои политические убеждения? Отсутствуют. Но если я обращаюсь к своему чутью – я вижу противоречия во всех. Анархия. Монархия»[142]. Это означает, что подобные мысли родились уже довольно давно. Но одно дело, когда они были результатом отдельных прозрений, а другое – когда они становятся неотъемлемой частью общих верований и умонастроений. Ибо в этом случае подобный вывод перестает быть плодом чистых спекуляций, далеких от реальности, и превращается в силу, нечувствительно трансформирующую установки, повадки, ожидания и, возможно, способную породить новый практический способ заниматься политикой.

Было бы ошибочным приписывать психологическим особенностям то, что вытекает из объективной социальной логики. Противоречие коренится не в индивидах; в них оно только отзывается эхом, вообще же вписано в систему наших обществ. Это прирожденное и неистребимое противоречие общества индивидов, общества, которое не признает иного основания и источника всякого права, кроме изначальной независимости его членов, кроме свободы и равенства существ, от природы независимых одно от другого.

Если попытаться сформулировать это в самом общем виде, можно сказать, что описанное противоречие неотделимо от способа устройства общества, которое не желает сознавать себя таковым и по этой причине разрывается между требованиями своей эксплицитной идеологии и имплицитными условиями своего функционирования. Это, если угодно, противоречие между видимым и невидимым лицом индивидуалистического принципа легитимности. Общество, которое мыслит и моделирует себя с теми чудовищными последствиями, какие нам известны, как общество, созданное волею индивидов, в реальности является обществом, основополагающая норма которого состоит в том, чтобы иметь индивидов своими членами, а следовательно, в том, чтобы их производить. Только в первом случае каждый обязан отвечать за себя сам при минимальном присутствии государственной сферы, тогда как во втором дело утверждения и защиты подданных в самом их статусе индивидов предоставляется коллективной силе, со всем вытекающим отсюда расширением ее компетенций и средств.

Именно в этом заключается глубинный смысл того вопроса, который встанет острейшим образом как «социальный вопрос» в ходе индустриальной революции, но который на самом деле возник впервые в процессе политического переустройства, предпринятого во время Французской революции. Дело не в том, что существовал некий полный и логичный либеральный порядок, который выступления рабочих подвергли извне социальным коррективам. У либерального порядка есть своя внутренняя дилемма – противоречие между его лицевой стороной, где господствуют исключительно свобода и интересы личностей, и стороной изнаночной, где ради этих же целей требуется расширение социальной власти. А это означает, не в обиду будь сказано либералам, что более или менее удачный компромисс между этими двумя логиками, найденный в рамках государства всеобщего благосостояния, есть неизбежная и нормальная судьба либеральных обществ.

Итак, недостаточно сказать вместе с Луи Дюмоном, что холистическая составляющая непременно сохраняется, пусть даже в размытом или отрицаемом виде, в процессе переустройства, осуществляемого индивидуалистической идеологией. Она не просто сохраняется, она трансформируется, а в определенных отношениях приумножается. Новое определение целого исходя из отдельных воль есть также источник изменений коллективной власти, следствия которых в виде насильственного присоединения могут быть разрушительны. Пример тому – концепция Нации. Признать свободу индивидов высшей ценностью означает, с другой стороны, предоставить неограниченную свободу действий социальной власти, поскольку независимость каждого неминуемо конвертируется во власть всех, виртуально распространяющуюся на всё без исключения. Холистическое общество во всех своих частях было устроено согласно одной и той же логике – логике субординации. Вторжение индивидуализма влечет за собой разделение индивидуальной и коллективной точек зрения, порождающее две логики, которые разом и солидарны, и антагонистичны: логику эмансипации и логику социализации. Интеллектуально они исключают одна другую, но в то же время друг без друга существовать не могут. По сути дела, именно невозможность соблюдать одновременно обе эти неразлучные логики и лежит в основе политических противоречий, раздирающих наши общества. В версиях симметрических и противоположных они постоянно оказываются друг другу противопоставлены и постоянно друг с другом связаны.

Вывод о том, как тесно требования независимости сопрягаются с обязанностью сопричастности, близок к анализу, проделанному Дюмоном; это важно подчеркнуть, потому что дюмоновская интерпретация много объясняет и в противопоставлении правые/левые[143]. Дюмон предлагает, в сущности, видеть в левых прежде всего партию индивидуалистической идеологии, какой эта идеология утверждается и расцветает вследствие Французской революции. Что же касается правых, они, напротив, являются, по Дюмону, партией тщательно поддерживаемого холистического императива. Отсюда следует, что идеологическое господство левых уравновешивается той реальной властью, какую сохраняют в обществе правые. Все вместе образует, по-видимому, некое конфликтное выражение иерархической дополнительности, вытекающей из взаимного поглощения противоположностей, закон которого Дюмон и вывел в других работах[144].

Эта интерпретация имеет то неоспоримое достоинство, что представляет политическое разделение как конститутивный принцип современных обществ и проливает яркий свет на главное напряжение, которое существует внутри них. Однако по причине такой чересчур глобальной формулировки она изображает слишком односторонне как правых, так и левых, сильно недооценивая внутренние противоречия тех и других. Чтобы быть примененной к историческому материалу, она должна сопровождаться взглядом внутрь каждой партии: там обнаруживается то же самое напряжение между двумя составляющими[145].

Нельзя не признать, что эта интерпретация адекватно описывает самое начало процесса; она дает почти точную картину распределения сил в 1815 году. «Левые», насколько возможно применять к ним это ретроспективное наименование, отстаивают в тот момент принципы 1789 года и «буржуазные» свободы, тогда как «правые» воплощают традицию, иерархию, чувство причастности. Но уже в течение Второй реставрации картина эволюционирует, а в 1848 году изменяется кардинально. Вместе с социализмом появляются левые, которые более всего заботятся о коллективной организации и не мыслят индивидуальное освобождение вне рамок системы, где на первое место поставлена забота об удовлетворении общих потребностей. Иначе говоря, внутри левого фланга возникает конфликт, который уже никогда не разрешится, между приоритетом политических свобод и абсолютной необходимостью социальной власти. Конфликт, который возрождается внутри новых крайне левых, раздираемых противоречием между желанием довести до конца индивидуальное освобождение, покончив с отчуждением труда, и невозможностью это осуществить без принудительной организации, на что справедливо указывал еще Эли Галеви в докладе 1936 года[146].

Но и на правом фланге происходит такое же усложнение. Экспансия индустриального общества выдвигает вперед предпринимательские таланты, инициативу и конкуренцию индивидов; между тем сосуществование всего этого с иерархическим порядком также весьма проблематично. Внутреннее напряжение на правом фланге между либерализмом и консерватизмом, между языком интересов и проповедью духовности, между гибкой властью денег и идеалом коммуны, привязанной к земле, объединенной верностью предкам и естественным ценностям, по своей силе ничуть не уступает тому, какое существует на левом[147].

Таким образом, мы уже не можем говорить о противостоянии партии индивида и партии целого. Мы можем говорить о партии, которая в самом деле родилась как защитница прав индивида, но перед которой в ходе ее развития остро встал вопрос о примате коллектива, и о партии, которая, разумеется, родилась под знаком защиты власти и авторитета, но которой в ходе ее развития пришлось принимать во внимание настоятельные требования экономических акторов.

Коротко говоря, перед нами две варианта первенства индивида и два варианта господства целого. Левые прославляют автономию сознаний и свободное распоряжение собой, а правые тем временем продвигают эффективных предпринимателей, которые сами судят о своих интересах. Именно в борьбе против этой эмансипации эгоистических инициатив левые вновь напоминают о необходимости подчиняться воле всего коллектива. Точно так же, как именно в борьбе против анархии мнений и атомистического раздробления социальности правые апеллируют к обязательности духовного авторитета, морального принуждения, семейным узам, силе традиций или благодетельным плодам общинного существования. Не говоря уже о том, что каждый лагерь не монолитен, что по каждому из этих пунктов в свою очередь существует расхождение. Есть правые, которые как раз во имя защиты наследственности, общины, подлинных иерархий ненавидят деньги, промышленность и рынок, – и есть правые, которых либеральная логика заставляет отстраняться от консервативного авторитаризма. Сходным образом есть левые, которые в своем непреклонном коллективизме обливают презрением жалкие претензии буржуазного «я», – но есть и левые, которые привержены индивидуализму и потому с большим недоверием относятся к власти. Взаимодополняемость конфликтов осуществляется именно благодаря этим раздвоениям.

Развертывание этой сети противоречий в каждом лагере и между ними, противоречий, которые ход истории лишь обострит, помогает понять хотя бы частично причины торжества тоталитаризма. То было не что иное, как отчаянная попытка избегнуть противоречия внутри самих себя посредством безжалостного истребления противника. Тут имело место нечто вроде смутного осознания неразрешимости внутреннего конфликта и попытки избавиться от него стремительным движением вперед. Совершенная автономия индивидов как плод полного коллективизма; слияние индивидов в лоне Нации как путь к истинному освобождению; антиномия, разрешением которой объявляется уничтожение врага: вот факторы, которые в конкретных исторических обстоятельствах обусловили то насилие над реальностью и людьми, под знаком которого прошел ХX век.

Но процесс становления продолжается, единство противоположностей в устройстве нашего мира в конце концов одержало победу над их невыносимым разрывом: на смену фазе бунта пришла эпоха смирения, момента, когда система приоткрывает акторам свою природу. Мы начинаем осознавать, что наши неизбежные внутренние противоречия и непреклонное сопротивление, которое ожидает нас на политической сцене, – вещи тесно связанные, а еще теснее связаны между собой все составляющие этого пучка разногласий. Я не могу не быть противоречивым и не могу существовать без того, кто мне противоречит. Невозможно утверждать прерогативы индивида, с одной стороны, без того чтобы, с другой, не вернуться к требованиям вписать его в коллектив. Невозможно также не обнаружить напротив себя антагониста, который показывает вам, как в зеркале, ваши собственные дилеммы, вывернутые наизнанку. Те же самые либералы, которые мечтают об уменьшении роли государства, не отказываются требовать установления сильной власти, способной обеспечить соблюдение закона и порядка. И те же самые левые, которые ненавидят принуждение и репрессии, не отказываются мечтать об усилении государственного контроля над экономикой. Зато они же в вопросе об иммиграции настаивают на праве людей свободно перемещаться по миру, тогда как правые склонны отдавать первенство национальным императивам. Мы не можем не хотеть одновременно и того и другого; и тем не менее мы обречены противопоставлять одно другому; но нашу неспособность совмещать эти две противоположные вещи мы компенсируем противостоянием противнику, столь же беспомощному в этом отношении, что и мы сами. Посему нам стоит отождествлять себя с обеими этими позициями, могущими меняться местами, и не забывать при этом, что источник противоречий коренится в нас самих. Мы суть правые и левые, хотя в каждый конкретный момент времени мы можем быть только правыми, противостоящими левым, или левыми, противостоящими правым.

В течение более чем ста лет политическая борьба имела вид сражения между прошлым и будущим, между Старым порядком и Революцией, между монархией, иерархией, привилегиями и Республикой. Как примирить две системы мыслей и ценностей, совершенно несовместимые одна с другой? Республика победила, требования подчинения целому и социальной интеграции полностью переменились, они перестали заимствовать язык у старинного общества, но они никуда не делись, и невозможно не признать, что они неотъемлемая часть мира демократии. По мере того как Старый порядок переставал быть устрашающим пугалом и становилось понятно, что принцип конфликта связан теснейшим образом с организацией общества, росла вера в то, что мы вступаем в финальный этап развития, который избавит нас от любых конфликтов. Эта вера вызвала к жизни устрашающие силы, она разрушительно подействовала на весь ХX век, перевернула весь мир, а конфликт по-прежнему существует, несмотря на перемену всех ориентиров он ничуть не изменился, и ясно, что он решительно неотделим от нашего мира. Трудно продолжать закрывать глаза на его основополагающий характер.

Именно этот процесс осознания проявляется как нельзя более четко в новом статусе, какой постепенно получает пара правые/левые. Мы вдвойне едины с нашими противниками: во-первых, в противопоставлении им обнажается общая истина нашего мира, которая заключается в том, что никто не может ограничиться односторонней позицией. А во-вторых, то, что разделяет нас с ними, это, по сути дела, то, что разделяет нас с самими собой.

Становится понятнее и откуда берется чехарда тем, которые переходят с одного фланга на другой; самый знаменитый пример здесь – это перетекание слева направо понятия «Нация»[148]. Причем пример этот доказывает не столько относительность или даже непрочность противостояния сторон, как хотелось бы думать скептикам, сколько, напротив, его устойчивость: пусть даже позиции по тому или иному вопросу могут меняться местами, это не ликвидирует общего разрыва между сторонами. А уникальная способность пары правые/левые состоит именно в том, что она выражает обе позиции разом. Она воплощает высшее единство антагонистов, напоминая при этом о разделении внутри каждого из них.

Эта пара, составные части которой получили названия на языке тела, совершает чудо превращения объективного пространства в пространство субъективное посредством бесконечной трансформации взаимного отвержения (в объективном пространстве) во взаимное воссоединение (в пространстве субъективном); в результате правые и левые становятся воплощением символической обратимости индивидуального и коллективного. Благодаря этому когнитивному инструменту дуалистическое устройство наших обществ и конфликтная настроенность, которую оно нам навязывает, делаются для нас органически приемлемы и понятны. Неизбежная противоречивость мира, в котором я обречен жить, разом выражается и отражается во мне посредством этой исконной системы ориентиров, коль скоро я могу с ее помощью и быть противоречием, и его превзойти, оставаться отдельной частью и сравняться с целым.

Заключение. Универсальное и особенное

Очевидно, насколько неверным было бы думать, что менее бурный характер политической жизни повлечет за собой скорую смерть разделения на правых и левых. Это означало бы дважды принять поверхностное за глубинное: и в плане функционирования символов, и в плане функционирования обществ. Конечно, манихейская привлекательность понятий несколько ослабела, и они утратили свой мобилизационный потенциал. Но то, что они потеряли в страстности, они приобрели в функциональности. Они сделались менее воинственными, но более укорененными антропологически. Эмблемы потускнели, но оппозиция стала опорой одной из тех идентификаций, которые дают акторам ключ к символическому овладению миром.

Отныне роль правых и левых следует оценивать не по их способности привлекать и отталкивать: их новое призвание заключается в том, чтобы делать представимым мир, основанный на противоречии. Ибо из того, что эти противоречия проявляются ныне с меньшей силой, никак не следует, что они вскоре исчезнут вовсе. Одно дело – умеренность их выражения, и совсем другое – неистребимость их источника. Может показаться, что ставки не так привлекательны, что суть конфликтов не так отчетлива, тем не менее логика, согласно которой антагонисты занимают противоположные позиции, остается неизменной. Она связана с самим устройством нашего общества. До тех пор, пока мы будем существовать в мире, основа которого – индивид, политики продолжат биться над разрешением вечного конфликта между частным и государственным. Противоречия, которые беспрестанно порождаются этим конфликтом, исчезнут далеко не скоро. И можно поручиться, что, если обсуждаться примирение между сторонами будет в центре, осмыслять его мы еще долго будем в категориях правое/левое.

Метаморфоза, которая произошла с этими понятиями, особенно остро ощущается в стране, которая изобрела их для обозначения своих непримиримых раздоров. Кажется, будто их более мирное звучание здесь явственнее, чем в любом другом случае, предвещает им скорую смерть, хотя на самом деле и в этом случае оно лишь указывает на изменение их роли. Как бы там ни было, во французском пейзаже они обретают совершенно особый статус переходного звена между прошлым и будущим.

Правые и левые воплощают эпоху, когда французская политика мыслилась под знаком универсального именно потому, что перед политиками во Франции всякий раз вставал очень четкий выбор. 1815 год, или снова выбор между Старым порядком и Революцией; 1900 год, или выбор между Верой и Просвещением, между Правами человека и Нацией; 1935 год, или выбор между фашизмом и социализмом: это три ключевых момента, когда противопоставление образуется и кристаллизуется на фоне неизменной первичной сцены 1789 года, и в эти моменты спор идет о последних решениях и основополагающих ставках. Мы видели, каким образом особые исторические обстоятельства, обеспечившие это первенство идеологического универсализма, выразились в примате категорий правого и левого. И всемирная слава этих заветных слов в каком-то смысле явилась подтверждением этого универсализма.

Правда, это всемирное распространение включается в общий процесс стабилизации демократий, заставляющий Францию по-новому взглянуть на ту особенность, что открывала ей путь к универсальности. Если ее специфическое наречие становится языком всего мира, то лишь посредством сдвига, благодаря которому понятия «правое» и «левое» начинают обозначать обычное и неизбежное сосуществование противоположностей вместо непреклонного антагонизма, какой они обозначали изначально. Чем шире популярность французских слов, тем у́же применимость породившей их модели. По мере того как французские слова завоевывают мир, сама Франция банализируется, стремится к превращению в демократию, неотличимую от других.

Больше того, ей нужно научиться сравнивать себя с другими и убедиться: то, что всем участникам процесса казалось всеобщим образцом, не более чем местная специфика. Вступление в эпоху настоящей универсальности заставляет бросить взгляд назад и понять, что традиция, казавшаяся универсальной, – вещь совершенно особенная. Отсюда напряжение между прошлым и настоящим, которое встает сегодня за понятиями «правое» и «левое» и превращает каждое из них в понятие-память.

Они отсылают к прошлому активным образом, потому что остаются живы, но выступают в роли, которая делает с каждым днем все более ощутимым отличие от их первоначального бытования. Сегодня они прокладывают путь к размыванию французской оригинальности. Однако чем менее исключительным делается положение Франции сегодня, тем ярче становятся по контрасту воспоминания об исключительности вчерашней. Чем точнее наша пара понятий будет вписываться в новую всеобщую норму, тем важнее будет их роль как хранилища воспоминаний об уникальном прошлом, полном расколов и сражений, – том прошлом, которое в течение многих лет делало бывшую старшую дочь Церкви родиной современной политики.

Послесловие [149]

Имеет ли по-прежнему смысл разделение на правых и левых?

Три десятка лет, прошедшие после написания всего вышесказанного, не затормозили те процессы, констатацией которых оно заканчивается. Напротив, они продолжились и расширились. На левом фланге не появилось новой силы, которая могла бы оттолкнуть направо предыдущие формирования, и это подтверждает версию о конце «левого крена», который господствовал на политическом поле последние два века. Знаменитый «призрак коммунизма», пугавший Европу (и весь мир) начиная с 1848 года, окончательно развеялся, и в то же самое время идея «революции» потеряла последние остатки своей привлекательности. Параллельно в Европе продолжалась дехристианизация, в результате чего христианство перестало питать политические направления, будь то консервативный традиционализм, христианская демократия, в которой от христианства осталось одно имя, и даже «христианский» прогрессизм, также христианский только по названию. И все эти изменения вписываются в большое движение умиротворения и укоренения демократии, которая сделалась неотменяемым условием коллективной жизни, так что даже если ее функционирование порождает фрустрацию и разочарование, ни у кого не появляется претендентов на ее замену.

Масштаб этих изменений политического климата наших обществ так велик, что неминуемо возникает вопрос: не ушло ли разделение на правых и левых, каким к нему привыкли почти повсюду, во всяком случае в Европе, в XIX и XX веках, в прошлое без возврата? В силах ли оно по-прежнему точно описать разброс публичных мнений и способы, какими граждане определяют свои позиции в политическом поле? Не сделалась ли старая дихотомия археологическим объектом, интересным только для историков? Вопрос этот постоянно встает перед современными людьми на основании бесспорных данных. Многие избиратели объявляют, что разделение это уже преодолено, и отказываются голосовать в соответствии с ним. Новые силы, такие как экологические или популистские движения, не вписываются в классические рамки и нарушают принятые границы. С 2017 года на французской политической сцене первенствуют две крупные электоральные силы, Республика на марше и Национальное объединение, которые, каждая на свой лад, отвергают оперативную ценность канонической оппозиции правых и левых. Короче говоря, есть ли смысл размышлять над этой оппозицией, которая так долго организовывала нашу публичную жизнь, или следует признать, что она не соответствует реалиям демократического устройства, что она представляет собой багаж не столько полезный, сколько громоздкий и что ее следует похоронить раз и навсегда?

Вопросы эти вполне законны, и потому я хотел бы привести здесь некоторые дополнительные выкладки, способные актуализировать приведенные выше рассуждения, опубликованные уже довольно давно. Тезис, который я собираюсь доказать, заключается в следующем: пускай у разделения на правых и левых появились конкуренты, пускай оно стало менее отчетливым и более сложным, оно по-прежнему сохраняет свое значение. Конечно, оно гораздо меньше способно мобилизовывать избирателей, но не утратило своей идентификационной функции. Более того, функция эта в новых условиях усложнилась. Одно дело самому определить свое место в пространстве, открытом для демократического выбора, другое – отыскать соответствие своей позиции среди электоральных предложений. Очень возможно, что сегодня первая из этих функций потеснила вторую. Возможно и то, что сложность выбора одного из партийных предложений оживляет разделение на уровне одного гражданина. Как бы там ни было, в этом случае условия и модальности богатого выбора позволяют лучше понять причины его существования.

Идеологический плюрализм, политическое разделение

Сила оппозиции правых и левых заключается в ее слабости: воспринятая буквально, она не означает вовсе ничего, она пуста, поскольку не предлагает ничего, кроме размещения конкретных опций в абстрактном пространстве. И, видит бог, ее в этом постоянно упрекают; особенно часто такие упреки раздаются с крайних флангов политического поля. Обличение обманчивой неопределенности этих понятий, которая позволяла и правым, и левым вступать в противоестественные союзы, было с самого начала любимым занятием как крайне правых, так и крайне левых. Критика «лжеправых» и «лжелевых», прячущихся за этими слишком туманными этикетками, не мешала, впрочем, тем же самым критикам объявлять себя «истинными правыми» или «настоящими левыми». Иными словами, неопределенность, представлявшаяся опасной у других, сохраняла тем не менее в их глазах способность идентифицировать их собственную позицию. Именно эта гибкость, позволявшая переходить от самых широких коалиций к самому узкому сектантству, во многом определила успех нашей пары понятий. Она обуславливает ее естественное соответствие представительному порядку, при котором мажоритарный принцип принуждает все наличествующие силы непременно разделяться на две части: партию правительства и партию оппозиции. Отсюда две возможности: либо до выборов редуцировать множество мнений внутри двух партий ради того, чтобы завоевать большинство в рамках мажоритарной системы, либо после выборов формировать парламентские коалиции с меняющимся статусом, которые определяют большинство исходя из результата выборов. Но в обоих случаях относительная неопределенность понятий «правые» и «левые» делает их очень удобной и эластичной «шапкой» для основных объединений, образующихся как до, так и после выборов: партии консервативной / партии прогрессистской, партии порядка / партии движения, партии нации / партии народа, партии свободы / партии равенства.

Чтобы дать более точное представление о природе сталкивающихся сил и об их эволюции, следует различить за этими фундаментальными оппозициями элемент еще более фундаментальный – разделение, организующее идеологическое поле демократий. Поле это отличается замечательной неизменностью с самого своего возникновения в начале XIX века по причинам, которые я в рамках этого исследования могу лишь коротко обозначить[150]. Оно делится на три крупных идеологических семейства, составляющих неделимый фундамент демократического плюрализма: консерватизм, либерализм и социализм. Каждое из этих семейств опирается на одну из основ нашего общества и связанный с нею набор ценностей: у консерваторов – политика как вектор власти и стабильности; у либералов – право как гарант свободы; у социалистов – история как коллективная способность к переменам и обещание справедливости. Содержание этих базовых установок постоянно эволюционирует вместе с трансформациями общества и историческим контекстом, но линии раздела между ними остаются на удивление постоянными. Партии более или менее произвольным образом используют эти установки в зависимости от обстоятельств, наследственной политической культуры и игры амбиций. Но при этом мажоритарный механизм все равно диктует им последний, окончательный выбор: быть на стороне правительства или на стороне оппозиции – а это возвращает нас к корням нашей дихотомии правого и левого.

Итак, рассмотрению подлежат три уровня: уровень базовых идеологических установок, уровень партийных систем, на котором одна и та же базовая идеология может представать в разных версиях (несколько консервативных партий, несколько либеральных и несколько социалистических), и, наконец, уровень правительственной системы, непременно разделяемой на большинство и оппозицию. Тот, кто помнит об этой трехуровневой конструкции, без труда поймет, какая структурная проблема не может не встать перед нашими плюралистическими режимами: им предстоит совместить три идеологические установки с механизмом принятия решений, который рассчитан только на два лагеря. Осознание этой структурной проблемы, которая рождается из столкновения между функциональными ограничениями представительного правления и субстанциональным плюрализмом идеологического поля демократий, дает ключ к решению целого ряда вопросов, включая наш, который оно позволяет поместить в рамки, где он обретает всю полноту смысла.

Исходя из этого конститутивного давления, можно еще лучше понять как успех пары правые/левые, так и связанные с ней фрустрации. Она осуществляет благодетельное упрощение ситуации, чудовищно запутанной в содержательном плане, упрощение, которое в то же самое время вызывает справедливые упреки в произвольности и искусственности. Ведь в реальности не существует «чистых» правых или левых, даже если кому-то такая идея могла взбрести в голову. И правые, и левые по необходимости смешивают различные идеологические составляющие. Правые всегда оказываются явными или тайными коалициями консерваторов и либералов, а левые – эксплицитными или имплицитными альянсами либералов и социалистов (впрочем, важно не путать партийные этикетки с глубинными идеологическими сущностями).

Исходя из этого можно также понять, какую решающую практическую роль играет «центр» в этой игре, в принципе имеющей только двух участников, но в реальности состоящей из постоянных колебаний между большинством или оппозицией. Отсюда соблазн создать властный центр, который сыграет роль арбитра. Отсюда же необходимость, оставаясь в рамках двухпартийной логики, искать победу в центре. Эти колебания – месть идеологической тройственности за дуалистические требования, навязанные мажоритарной системой.

В конечном счете и прежде всего, именно в свете этой структурной проблемы следует рассматривать изменения, которые в последнее время внесли такую нечеткость в оппозицию правых и левых, что заставили усомниться в ее применимости к нашему новому контексту. Три явления, тесно связанные между собой, которые возникли еще в начале 1990‑х годов, но с тех пор становились с каждым годом все заметнее, пошатнули политические ориентиры, господствовавшие в европейском пространстве после 1945 года: это полная культурная победа принципов либеральной демократии, дисквалификация не только коммунистической идеи, но и проекта государственного контроля над экономикой и, наконец, экономическая и финансовая глобализация со всеми ее последствиями. Мне могут возразить, что все эти явления составляют единое целое, и я не стану спорить: в самом деле, это три лица одной и той же трансформации мира. Тем не менее правильнее рассматривать их по отдельности, чтобы лучше разглядеть специфическое воздействие, которое они уже оказали и продолжат оказывать на определение политических идентичностей.

Релятивизация

Распространение демократического духа и всеобщее принятие плюрализма релятивизировали оппозицию правых и левых, представавшую прежде как фронтальное противостояние или даже радикальный антагонизм. Согласие несогласных одержало победу над непримиримостью. Эту разрядку облегчила маргинализация авторитарного консерватизма, вырастающего из контрреволюционного духа, на правом фланге и решительное отступление тоталитарного коммунизма на левом. Пара антифашизм и антикоммунизм, которая обрекала каждый из лагерей на перспективу беспощадной борьбы против абсолютного врага, ушла со сцены. От плюрализма де-факто мы перешли к плюрализму де-юре. Холодная гражданская война уступила место мирному сосуществованию противников, вынужденных не только считаться друг с другом, но и признавать за другим своего рода легитимность.

Вследствие этого политическая борьба утратила ту страстность и ту мобилизационную мощь, какие отличали ее раньше. Она сделалась менее драматичной и более банальной. Центральное противостояние, причина политических сражений, релятивизировалось в глазах избирателей. Многие граждане перестали давать правым или левым присягу на верность; они стали делать свой выбор в зависимости от конкретных ситуаций или лиц.

Смута на левом фланге

Глобальное переустройство мира затронуло оба лагеря, но один пострадал сильнее другого. Левые в ХX веке мыслили себя в основном как левые социалисты, обещавшие избирателям политический контроль над экономикой. По этому поводу они разделились на левых коммунистов, которые требовали коллективизации системы производства вместе с диктатурой пролетариата, и левых социал-демократов, которые предпочитали ограничиться контролем за главными рычагами экономики при сохранении институтов представительной демократии, а это открывало путь для контактов с либералами, по крайней мере в политическом плане. Однако этот «великий раскол» по вопросу о средствах (реформы или революция?) не мешал согласию в определении целей и общей вере в превосходство государственного управления экономикой, которое считалось более рациональным и более эффективным, чем управление частное, подчиняющееся близорукой жажде наживы и погрязшее в рыночной анархии. Даже более традиционные левые республиканцы были готовы согласиться с мыслью, что продуманное соединение национализаций и планового хозяйства представляет собой оптимальный способ экономической деятельности. Именно эту общую веру пошатнуло и истребило развитие мировой экономики. Даже главным пропагандистам коллективистского способа ведения хозяйства сделалось совершенно ясно, что способ этот неэффективен и не может не завести в тупик; советская система из‑за него рухнула, а китайские единомышленники Советского Союза были вынуждены изобрести такой удивительный оксюморон, как «рыночный социализм».

Поначалу казалось, что это поражение революционного лагеря усилит позиции левых социал-демократов. Думать так значило недооценивать широту и глубину кризиса, рожденного новым взлетом либеральной идеи. Взлетом, обусловленным, с одной стороны, ее связью с экономической и финансовой глобализацией, а с другой – индивидуализацией общества. Взлет этот дисквалифицировал не просто коллективистские решения, но все формы государственного контроля за экономикой; отныне первенство полностью отдавалось частному управлению и экономике рыночной. Социал-демократию это лишило души и смысла существования. Ей осталось только защищать социально справедливое перераспределение. В поисках источников такого перераспределения она сблизилась с неолиберальными защитниками приватизации и дерегулирования как единственных эффективных средств. Проникнувшись в социологическом и культурном отношении господствующим духом индивидуализма, она сочла, что компенсирует утраты в экономической области, посвятив себя защите меньшинств и расовой или гендерной идентичности. Из-за этого отречения от экономики и перехода на культурные рельсы она утратила большую часть сторонников в народных кругах, среди своего естественного электората. Отсюда ее ослабление, с которым ничего нельзя поделать.

Но последствия этой эволюции гораздо серьезнее, чем постепенное отмирание главной партийной составляющей левого фланга. Они ставят под сомнение идентичность самого этого фланга. Сближение с неолиберальными политиками тех, кого отныне правильнее называть «правительственными левыми», не имеющими четкого идеологического лица, вызвало бурную реакцию у тех левых, которые делают ставку на отказ от подобных компромиссов и выставляют себя хранителями чистоты риз. Они считают невозможным для себя отказаться от критики капитализма и обличения неравенства. Впрочем, ввиду невозможности выстроить на этих основаниях политическую программу, способную завоевать большинство голосов, они выбрали для себя роль оппозиционного меньшинства, хранящего верность классическим идеалам и ценностям своего лагеря. Вот почему наименее неточным их названием кажется мне такое, как «моральные левые». Да и у них находятся критики и конкуренты куда более агрессивные: это «радикальные левые», электорально очень слабые, но зато весьма влиятельные в культурном отношении; эти вообще не желают иметь никакого дела с институциями. Радикальность их питается окружающим индивидуализмом, которому приискивает самые передовые политические выражения вроде требований прямой демократии или общественной борьбы против всех форм господства.

В результате все эти расходящиеся версии образуют такую какофонию, с которой невозможно иметь дело. Насколько проект общества, которое могло бы существовать именно благодаря тому, что само управляет своей экономической организацией, мог бы стать в конечном счете объединяющим, несмотря на расхождения в вопросе о способах его создания и его модальностях, настолько вынужденное приспособление к миру и обществу, созданным по неолиберальным стандартам, приводит на левом фланге к разрыву, после которого никакое сближение становится уже невозможно. Не то чтобы участники этого нового раскола отрекались от названия «левые». Напротив, за него борются конкуренты: одни во имя осуществимого, другие во имя вечных стремлений, третьи ради единственной стоящей цели – «эмансипации». Но эти попытки вытеснить других претендентов на звание «левых» порождают смуту, которая убеждает простого гражданина, следящего за всеми этими поединками, что понятие «левые» просто перестало значить что бы то ни было.

Смута на правом фланге

Хотя правые поначалу оказываются менее затронуты эволюцией, которая им скорее выгодна, их также рано или поздно настигает эта диссоциативная динамика. Как уже говорилось, правый фланг состоял из коалиций, в которых в разных пропорциях соединялись силы идеологически консервативные и силы идеологически либеральные, а общим фундаментом для них служили антикоммунизм и антиколлективизм. Исчезновение общего пугала, с одной стороны, политические и социальные последствия неолиберальной глобализации, с другой, пробудили центробежные тенденции в недрах весьма хрупкого альянса.

Для классических либералов вписывание их программы действий в национальные рамки представлялось вещью совершенно очевидной, и это делало их соседство с консерваторами вполне естественным до тех пор, пока эти последние оставались уверены, что экономическое развитие есть условие политической мощи и социальной стабильности. Неолиберальный поворот, включивший национальные экономики в глобальные рамки, нарушил эту близость. Выход на мировой рынок, свободная торговля и открытые границы поставили под сомнение суверенитет государств и даже целостность наций, а это вновь напомнило о важности политики. Вдобавок если либералы в большинстве своем восприняли социальные перемены, вызванные ростом индивидуализма, довольно спокойно, консерваторы этим похвастать не могли. Эволюция нравов и общественных отношений под знаком гедонизма и либертарианства резко противоречила привязанности к авторитету и «семейным ценностям» как фундаменту коллективного порядка. Между консерваторами и либералами пролегла пропасть, которая могла привести к полному разрыву и сделать невозможным их сосуществование в рамках одного лагеря; решающим как в практическом, так и в символическом плане стал вопрос об иммиграции. Брексит показал, какой большой раздор этот вопрос может посеять. Соблазн разрыва вырос также вследствие либеральной эволюции правительственных левых. Она создала условия для конвергенции в центре, отчего старое разделение стало выглядеть устаревшим в глазах самых предприимчивых либералов. Согласие между вчерашними противниками, отказавшимися от старых догм, было сочтено более выгодным, чем привычное сосуществование, сделавшееся обременительным. Пример Макрона во Франции отлично иллюстрирует эту ситуацию. Зато среди консерваторов это нарушение границ не преминуло вызвать активизацию «настоящих правых».

В конечном счете большой неолиберальный глобалистский поворот подействовал на правых ничуть не менее разрушительно, чем на левых. Разрушения эти менее очевидны, во-первых, потому, что новый курс не влечет за собой для них, в отличие от левых, краха больших надежд, а во-вторых, потому, что их исконные претензии на прагматичность уменьшают силу идеологических разногласий. Но в том, что касается глубинных ощущений, смута ничуть не менее значительна. Вопрос, может ли существовать прочный союз между консерваторами и либералами, стоит не менее остро, чем другой: могут ли на левом фланге сотрудничать либерал-демократы и социалисты?

Новая смена?

Дополнительную сложность вносит появление новых политических интересов и сил под флагом экологического движения и того, что принято называть популизмом. На первый взгляд они не нарушают классическую географию политического поля, поскольку популизм в общем соответствует программе крайне правых, а экологизм – крайне левых. В самом деле, партии и движения, именуемые популистскими, образовались в основном вокруг ядра, унаследованного от старых национализмов, которому протест против следствий глобализации, в частности миграционных процессов, придал новую актуальность. Этот источник естественным образом сблизил их с консервативным крылом классических правых и тем внес в их ряды дополнительную рознь, поскольку рост привлекательности популистов делал для консерваторов все более соблазнительным разрыв с либеральным крылом, которое, в свою очередь, сближалось с центром. Сходным образом экологические партии и движения в большинстве своем родились из переориентации и обновления крайне левого антикапиталистического движения: обличение «рабства наемных работников» сменилось обвинениями индустриального общества в порче окружающей среды. Этот экологизм так же способствовал внутреннему расколу левых, как популизм – розни в лагере правых; он тоже на свой лад подпитывал критику правительственных левых с их увлечением «либерал-продуктивизмом». Таким образом, на первый взгляд ничто в этих процессах не может изменить исходные данные интересующей нас проблемы, кроме разве что увеличения прежнего напряжения и на правом, и на левом фланге.

Однако этот поверхностный взгляд нуждается в серьезных уточнениях. Он охватывает только одну сторону вопроса. С другой же стороны, мы присутствуем при размывании старого разделения. Возможно даже, что эти два новых фактора оказываются наиболее мощными пружинами его переосмысления.

Внутренне оппортунистическая и демагогическая природа популистских движений заставила их отдалиться от своих корней или даже от них отречься. Мало-помалу они, каждое на свой лад, пошли на поводу у электората, способного обеспечить их экспансию, – народного электората, оторвавшегося от левых, чьей опорой он был некогда. Популистские лидеры поднимают на щит интересы этого электората, чувствительного к проблемам безопасности и враждебного массовой иммиграции, но столь же озабоченного ухудшением собственного социально-экономического состояния, обусловленным невозможностью конкурировать со странами дешевой рабочей силы. Поначалу авторитарный и традиционалистский, национализм расширился вплоть до превращения в социальный суверенизм и дошел до того, что в своем популистском дискурсе принялся провозглашать лозунги, какие раньше звучали из уст коммунистов. Эта эволюция не преминула придать некоторое правдоподобие утверждениям популистских лидеров о неприменимости к ним наименования «крайне правых». Одновременно она придала больший вес их декларациям об исчерпанности оппозиции правых и левых на фоне нового разделения – противостояния патриотически настроенного народа и глобалистских элит (диагноз, повсеместно поддержанный народным электоратом, отвергающим «правительственных» левых).

Рядом с этим популизмом развился и другой, на сей раз левый и ориентированный прежде всего, в соответствии со своими истоками, на обличение пороков капиталистической глобализации. Популизм, отрекающийся от авторитарного и ксенофобского популизма, рожденного в среде крайне правых, но также отрицающий актуальность прежнего разделения на правых и левых и требующий неслыханной политической конвергенции народных чаяний и народной борьбы. Сегодня влияние этого левого популизма и его способность мобилизовать электорат кажутся менее мощными, чем у его правого аналога, однако, как бы там ни было, именно аналогия диагнозов и предприятий дает возможность ощутить надлом классической рамки, внутри которой прежде определялись партийные предпочтения.

Ситуация с экологами предстает в противоположном свете. Насколько распространение популизма сопровождается конфликтами, настолько экологи завоевывают популярность в атмосфере всеобщего согласия – согласия, которое, впрочем, сопровождается несогласием в вопросе о решениях проблемы, а в особенности о тех способах, которые предлагают представители экологических движений. Экологи первыми забили тревогу, источники которой за последние десятилетия постоянно множатся; тут и загрязнение окружающей среды, и глобальное потепление. Но чем шире распространялось движение в защиту природы, тем незначительнее казалась заслуга тех, кто его начал; экологические проблемы постепенно сделались всеобщей заботой. Воспринятые всерьез, они становятся делом надпартийным, которое стоит выше традиционных разделений и сильно уменьшает их значение. Между прочим, самые пылкие защитники окружающей среды охотно утверждают, что и классические правые, и классические левые суть варианты одних и тех же «продуктивистов», не заботящихся о последствиях своих действий. В подобных речах нетрудно ощутить пафос антимодерна, равно чуждый и либеральным правым, и прогрессистским левым. Политическое поле, занятое организациями, которые объявляют себя экологическими, разделяется между наследниками традиционных крайне левых, соединяющих защиту природы с радикальным либертарианским видением общества, и людьми, не признающими прежнего разделения и готовыми ради достижения главной цели вступать в коалицию хоть с правыми, хоть с левыми. На фоне неотложных проблем, связанных с климатом, подлинное разделение проходит не между правыми и левыми, а между сторонниками «интегральной экологии», которые подчиняют защите биосферы всю организацию жизни, и людьми, которые мыслят более реалистично и принимают во внимание позиции разных сторон. Последние предпочитают изменять соотношение сил внутри каждого из лагерей во имя императива, стоящего выше разногласий. Чем бы ни кончились эти споры, очевидно, что под давлением экологических проблем наша старая дуалистическая система будет постепенно устаревать, чтобы не сказать маргинализироваться.

Сопротивление

А между тем она оказывает сопротивление! А между тем наша почтенная оппозиция правых и левых, несмотря на многочисленные факторы, оспаривающие ее первенство, опровергающие ее или размывающие, по-прежнему продолжает организовывать поле политической конкуренции и помогать партиям определять свою идентичность. Конечно, она больше не представляет собой summa divisio, разделение, которое суммирует все остальные. Ее золотой век позади нас вместе с эпохой второй индустриальной революции и институционализацией классовой борьбы, когда возникало впечатление – обманчивое, – что разделение идеологическое и разделение социологическое более или менее совпадают и что класс собственников (правые) противостоит классу тружеников (левым). Эта прекрасная простота нас покинула, и, по всей вероятности, навсегда, если судить по доступным данным[151]. Тем не менее старое противостояние сохраняется и не перестает окрашивать, пусть даже подспудно, новые разделения. Оно оттеняет их и усложняет. Отвергнутое эксплицитно, разделение воскресает имплицитно.

Так, кто бы что ни говорил, существуют популизм правый и популизм левый, как бы ни старались протагонисты обоих перешагнуть линию раздела; отличие «нации народа» от «народа нации» тончайшее, но разом и важнейшее. Там, где одни подчеркивают постоянство нации и выражение ее суверенитета, другие выдвигают на первый план защиту представителей этой нации от нежелательных последствий глобализма. Сходным образом можно говорить о существовании «правой экологии» и «экологии левой»; они отличаются тем, насколько глубокую трансформацию коллективной деятельности планируют, и их представители молчаливо подтверждают это различие. Примечательно в данном случае, как в свете новой поляризации происходит перераспределение старинных идентичностей. «Левые экологи», проповедуя полный разрыв с образом жизни продуктивистским и консюмеристским, впускают в свои ряды перебежчиков из числа старых консервативных правых, которые получают здесь орудие для борьбы с ненавистной сатанинской современностью. Со своей стороны, «правые экологи», убежденные в возможности переориентировать индустриальное и торговое общество и направить его по более приемлемому пути, охотно принимают в свое объединение немалое число бывших левых, которые, несмотря ни на что, продолжают верить в силу науки и техники. Разлом в рядах классических правых и классических левых, который отделяет их либеральное крыло от крыла консервативного или социалистического, заставляет в такой же степени настаивать на необходимости существования «истинных правых» и «настоящих левых», в какой объявлять эту оппозицию устаревшей и пропагандировать объединения в центре. А объявление себя «и правым, и левым», которое провозгласил президент Французской Республики, означает, что противоречие, как бы ни старались его превзойти, сохраняет свою силу.

Говоря короче, пускай со всех сторон раздаются решительные требования пересмотреть старую оппозицию, она не сдается. Создается впечатление, что избавиться от этой дихотомии, которую развитие политических обществ ставит под сомнение, невозможно. Лишнее доказательство этой невозможности: граждане, которые объявляют противопоставление правые/левые бесполезным при выборе своих представителей или своих правителей, тем не менее продолжают определять свои позиции по отношению к нему[152]. Если многие люди заявляют, что не видят в оппозиции правые/левые достаточный критерий для оценки разных партий и определения своих электоральных предпочтений, это не мешает им определять исходя из нее свою политическую идентичность. И в самом деле, все чаще встречается ситуация, при которой человек, постоянно голосующий за левых, сам себя причисляет к правым, потому что ждет от левых того, что, по его мнению, должны были бы сделать правые, а человек, сам себя относящий к левым, голосует за правых, потому что они поддерживают требования, которыми левые несправедливо (с его точки зрения) пренебрегают. Это расхождение между субъективными идентичностями и объективной классификацией политических сил – пожалуй, самая значительная черта совершающейся революции, которая ярче всего показывает природу и функцию интересующей нас оппозиции.

Воплощение политики

Остается решить вопрос: как интерпретировать это долголетие оппозиции правые/левые? Следует ли считать, что мы имеем здесь дело со следами особенно богатого наследства, которое с годами мало-помалу все-таки выветрится и сотрется из памяти? Или следует признать, что перед нами симптом более глубокой необходимости – необходимости надолго сохранить связь, которая установилась между этими категориями, рожденными по воле случая, и состоянием демократии? Я склонен придерживаться последней гипотезы, хотя решающее слово здесь, разумеется, остается за историей. Покамест можно заключать пари. Я исхожу из того, что перемены, проанализированные мной в этой новой главе, подтверждают ту интерпретацию успеха и прочности оппозиции правые/левые, которую я предложил тридцать лет назад. Оппозиция утратила прежнюю страстную мощь и электоральную эффективность, но зато приобрела дополнительную символическую функциональность.

Особое достоинство понятий «правые» и «левые», писал я в 1993 году, состоит в том, что они метафорически подводят телесную базу под ту дихотомию, которая неотрывна от функционирования представительного правления. Оно непременно сводится в конечном счете к разделению – временному и обратимому – на большинство и оппозицию. От этого у граждан-избирателей рождается когнитивная потребность в упрощении выбора, а у соперничающих партий – необходимость соединять кандидатов в определенные лагеря. Но все это еще ничего не говорит о содержании опций. Содержание формируется большими идеологическими течениями, связанными с самой структурой наших обществ. У этих течений есть имена, они называются консерватизм, либерализм и социализм. Мажоритарный механизм требует сведения этой троицы к бинарной оппозиции. Для идентификации сталкивающихся лагерей могли бы подойти и другие понятия. В некоторые периоды и в некоторых контекстах они и использовались. Специфическая сила, принесшая успех именно паре понятий правые/левые, – это, как можно предположить, ее связь с той симметрией наших глаз и ушей, рук и ног, которая превращает нас в существа разом и единые, и раздвоенные. А наша пара понятий позволяет установить символическое соответствие между нашей телесной двоичностью и разделением коллективной сферы на разные мнения, среди которых нужно выбрать единый путь.

Мы, современные люди, не можем больше представлять наши общества, как это было тысячу лет назад, в виде тела, а самих себя в виде его членов. Мы больше не можем этого, потому что мыслим себя отдельными индивидами со своими правами, а целое, к которому мы принадлежим, предстает раздробленным, разделенным. Но двоичность правого и левого позволяет нам проецировать себя в это разделенное пространство и возвращать его себе единым. Очень возможно, что пара правое/левое обязана своей прочностью невидимому мосту, который она прокладывает между индивидом и политическим сообществом, мосту, который помогает индивиду отыскать свое место в этом сообществе, невзирая на раздельное существование как индивидов, так и составных частей общества.

В то же самое время эта пара отвечает и другой важнейшей когнитивной потребности гражданина – потребности отдавать свой голос на выборах. Проголосовать – это значит выразить свое мнение и занять место в одном из лагерей. Но это также значит продемонстрировать принадлежность к своему политическому сообществу, представив себе все конфликты, которые его пронизывают и к которым голосующий становится причастен. Нужно уметь вообразить целое, чтобы расположить в нем конкурирующие элементы. Голосование – двойственная процедура, в ходе которой голосующий проявляет верность одним и дистанцируется от других. Избиратель – существо, в котором соединены мобилизованный активист и бесстрастный наблюдатель, соединены до такой степени, что второе состояние может стать сильнее первого и диктовать человеку его действия. Эта ситуация порождает актора, хорошо известного политологам, который именуется «избирателем-стратегом» и совершает выбор, лишь проанализировав соотношение сил. Особая символическая эффективность пары правые/левые объясняется ее способностью связывать эти два состояния, соединять полемический разрыв с органической сопричастностью. Мыслить категориями правые/левые – значит играть сразу на двух досках, подспудно сопрягать антагонизм с взаимодополняемостью. Это значит объявить о более или менее радикальном разрыве, одновременно помещая противоположные стороны в рамки единого неделимого пространства, которое возвращает вас к самому себе, отождествляя с ним.

Если это истолкование справедливо, оно позволяет понять, каким образом в течение последнего периода функция нашей пары понятий плавно переменилась. Если раньше на первом плане были раздоры и конфликты, теперь мы нечувствительно перешли к сосуществованию противоположностей. Противоречия теперь выражены менее ярко, зато корни их стали глубже. Причины показать свою оппозиционность ничего не потеряли в своей резкости, но теперь их осознание соседствует с более ясным ощущением единства противников, и это смягчает выражение несогласия. В этом смысле самая главная трансформация, которая произошла с демократией за четыре или пять последних десятилетий, не только не отправила нашу почтенную пару понятий в музей древностей, но, напротив, сообщила ей новую глубину и новую актуальность. Ибо эта трансформация насаждает противоречие на всех уровнях демократического опыта. И это открывает новое поле деятельности для пары правые/левые, которая предоставляет удобную форму для подобных расколов.

Эта трансформация очищает структуры, лежащие в основе наших обществ, будь то в плане политической рамки, в которую они вписываются, или системы легитимности, которой они подчиняются, или темпоральной ориентации, предшествующей коллективным действиям[153]. Поэтому первое ее следствие заключается в том, что она освящает неистребимый идеологический плюрализм, который прививается к этим глубинным структурам и мысленно их продолжает. Плюрализм, который, однако, не носит уравнительного характера по отношению к соперничающим вариантам. Он выдвигает на первый план либерализм, основанный на фундаментальных правах индивидов, отодвигая в тень консерватизм и социализм. Но эта градация не должна смущать. Относительная субординация этих вариантов не мешает им всем прочно сохранять свое место в агонистическом политическом поле, так что вопрос о редукции этого веера возможностей к бинарному выбору между большинством и оппозицией становится еще более проблематичным, чем когда бы то ни было.

Самое же большое новшество заключается в осознании нераздельности этих соперничающих вариантов, которое сопутствует обретению ими нового статуса – обретению, свершившемуся в случае либерализма, нарождающемуся в случае консерватизма или социализма[154]. Отныне трудно замыкаться в сектантской исключительности и не помнить о том, что ваше убеждение сосуществует с другими, которые не просто наличествуют, но по праву связаны с вашим.

И это еще не все. Ибо переделка структурной рамки коллективного существования и его интеллектуальных выражений обнажает внутреннее напряжение во всех составляющих его элементах. Чтобы получить об этом хотя бы предварительное представление, достаточно упомянуть на самом поверхностном уровне альянс либералов и либертарианцев – следствие господствующего неолиберализма. Нет нужды в глубоком анализе, чтобы заметить внутренние противоречия, превращающие такой союз в нечто нестойкое. При первом удобном случае конфликт между конкурентной дисциплиной одних и анархической беззаботностью других обнаружится во всей своей силе. А на гораздо более глубоком уровне фундамент индивидуальных прав, на котором покоится либеральная идея, отсылает к двум очень разным картинам общества. Равная свобода индивидов, провозглашенная вначале, содержит в зародыше как проект общества равных, так и перспективу свободного рынка, безразличного к неравенствам, которые он способен породить. Изначально существуют два либерализма, либерализм демократический, ставящий на первое место равный доступ к свободам, и либерализм олигархический, возводящий в ранг «железного закона» коллективного существования конкуренцию и естественный отбор лучших или победителей. То же самое касается консерватизма и социализма. Амбивалентность политики, на которую консерваторы возлагают надежды, была выявлена уже давно, а сегодня она вырисовывается еще сильнее. Власть, которая подавляет и навязывает свою иерархию, имеет мало общего с властью, которая защищает и усиливает общинную солидарность. Да и социализм не сегодня начал раздваиваться на конкурирующие варианты. Но на сей раз противоречие проникло в самый источник идеи, на тот уровень, где история входит в противоречие со справедливостью. Каким будет общество по-настоящему социальное? Между независимостью индивидов, требуемой во имя свободы, и более прочной причастностью к коллективу, требуемой во имя равенства, выбор так сложен, что производит почти парализующее действие.

Куда ни глянь, куда ни кинь, везде нас встречает противоречие – противоречие внутреннее, прежде всего с самими собой, а уж потом с противниками. Можно было бы начертить нечто вроде таблицы Менделеева полемических элементов коллективного опыта. Напряжение между ними, по сути дела, не ново. Оно присутствовало и проходило красной нитью в публичных дискуссиях, но было спрятано за резкими оппозициями, выведенными на передний край: класс против класса, лагерь против лагеря, сплоченные правые против объединенных левых. Раскрытие глубинных источников этого напряжения сделало его если не очевидным, то по крайней мере достаточно чувствительным для акторов, чтобы они увидели в нем одну из значительных характеристик политической жизни. Между вынужденным признанием плюрализма и открытием огромных противоречий внутри себя, прежде чем они обнаружатся вовне, дистанция велика, однако единство противоположностей сделалось фундаментальным элементом демократии. Оно помогает изменить климат политической жизни, и, между прочим, не только в направлении ее приятия. Оно предполагает также и отказ, тоже в двух противоположных формах: один отказ мирный и деполитизирующий, проистекающий из нежелания пускаться в неизведанные области, а другой – агрессивный, принимающий форму воинствующего отчаянного сектантства и не боящийся обнажать свое желание подавить собственные противоречия.

Именно этот опыт изменяет статус нашего разделения на правых и левых. Он уменьшает его значение, но увеличивает его долголетие. Он не просто подтверждает его призвание переводить эту нераздельность противоположностей в символику тела, которая сделалась менее очевидной, но не стала от этого менее говорящей. Он сообщает тому, что было тайной функцией, если не эксплицитную, то хотя бы имплицитную форму, и не стоит сильно давить на акторов, чтобы вынудить их признаться: они ощущают связь со своими противниками, и эхо этой связи отзывается в их собственных тревогах. Разделение на правых и левых сегодня имеет вид не такой блистательный, как в ту пору, когда армии выстраивались в боевом порядке для решительного, если не «последнего», боя. Оно утратило часть своей классической функции, заключавшейся в том, чтобы впитывать и резюмировать варианты, предложенные гражданам на выбор. Но зато оно, как выясняется, содержит истину нашего политического существования, и это сулит ему долгую жизнь.

1

Chamberlayne E. L’Estat présent de l’Angleterre. Amsterdam, 1672. T. 2. P. 59; цит. по: Mackensie F. Les Relations de la France et de l’Angleterre d’après le vocabulaire. Paris, 1939. T. 1.

2

Палатой общин (англ. House of Commons) называлась и называется нижняя палата британского парламента. Обидность этого наименования объясняется, по-видимому, одним из значений слова commune – сельское население. – Примеч. пер.

3

См.: Dumont É. Souvenirs sur Mirabeau et sur les deux premières assemblées législatives. Paris: PUF, 1951. P. 107–108. Другая версия событий изложена в предисловии Дюмона к его переводу «Тактики законодательных собраний» И. Бентама (Bentham J. Tactique des assemblées législatives. Paris, 1822. T. 1. P. X). Об общем положении дел в этом отношении см.: Furet F., Halévi R. Orateurs de la Révolution française. Paris: Gallimard, 1989 (Bibliothèque de la Pléiade); Brasart P. Paroles de la Révolution. Les assemblées parlementaires, 1789–1791. Paris: Minerve, 1988, а также старое исследование: Dodu G. Le Parlementarisme et les parlementaires sous la Révolution (1789–1799). Paris: Plon – Nourrit, 1911.

4

Brasart P. Paroles de la Révolution. Р. 32.

5

Дневник Пьера-Поля Нерака, депутата от департамента Эр; цит. по: Lemay E. H. La vie quotidienne des députés des États généraux. Paris: Hachette, 1987. P. 189.

6

Réimpression de l’ancien Moniteur. Paris, 1850. T. 1. P. 393. Перед нами один из тех рассказов, на основе которых инициаторы переиздания «Монитёра» в году IV составили недостающие номера от 5 мая до 24 ноября 1789 года, когда начался реальный выход этой газеты; иначе невозможно было бы осветить все течение Революции начиная с открытия Генеральных штатов. Рассказы эти заимствованы из отчетов и первых описаний текущих событий, которые начали публиковаться с конца 1789 года.

7

Такой вывод, по крайней мере, делает Патрик Бразар на основе разбора знаменитой гравюры Эльмана, изображающей заседание ночью 4 августа (Brasart P. Paroles de la Révolution. P. 241). Мы склонны полагать на основании некоторых других признаков, что процесс развивался гораздо быстрее.

8

Journal d’Adrien Duquesnoy, député du tiers état de Bar-le-Duc, sur l’Assemblée constituante (3 mai 1789 – avril 1790) / Éd. de R. de Crèvecœur. Paris, 1894. T. 1. P. 311. По поводу анализа заседания 23 августа я позволю себе отослать к моей книге: Gauchet M. La Révolution des droits de l’homme. Paris: Gallimard, 1989. P. 167–174.

9

Journal du baron de Gauville, député de la noblesse aux États généraux / Éd. E. de Barthélemy. Paris, 1864. P. 20.

10

Rétat P. Partis et factions en 1789. Émergence des désignations politiques // Mots. 1988. № 16. P. 69–88. Следует ли говорить, насколько отлично это постепенное, неуверенное становление терминов от обманчивой простоты мифа, согласно которому во время обсуждения королевского вето обозначения «правых» и «левых» родились сразу полностью готовыми? Миф этот берет свое начало в одном из исторических сочинений, написанных непосредственно по свежим следам событий; это «История Революции 1789 года и принятия конституции во Франции, сочинение двух друзей свободы» (Histoire de la Révolution de 1789 et de l’établissement d’une constitution en France, par deux amis de la liberté. Paris, 1790. T. 3. P. 51–52). Рассказ этот повторен с гораздо большей определенностью и без указания источника в «Парламентской истории» Бюше и Ру, обширном собрании документальных свидетельств, которое само приобрело статус источника. Там фигурирует версия, ставшая канонической и с тех пор повторявшаяся несчетное число раз: «Именно после этого заседания ассамблея окончательно разделилась на левую и правую сторону. Все сторонники вето уселись справа от председателя; все противники сгрудились в противоположной части залы» (Buchez P.‑J.‑B., Roux P.‑C. Histoire parlementaire de la Révolution française. Paris, 1834. T. 2. P. 349). В действительности же даже столкновения, возникшие во время этой дискуссии, хотя и были весьма ожесточенными, не сумели произвести столь четкого размежевания участников и тем более не смогли приобрести в глазах многочисленных наблюдателей статус опознавательного знака. Напротив, в то время, когда Бюше и Ру взялись за создание своего памятника, все условия для этого ретроспективного крещения были уже готовы: с одной стороны, заседания Первой реставрации приучили всех к подобному разделению, с другой – Французская революция стала восприниматься как первичная сцена политической жизни, а все последующие события – как ее продолжение.

11

Révolutions de France et de Brabant. 26 décembre 1789. № 5. P. 194–195.

12

L’Ami des patriotes. № 13. T. 1. P. 371 n. и № 21. T. 2. P. 141: «Правые, входящие в собрание, уже давно сделались так ничтожны, что их трудно брать в расчет при каких-либо политических спекуляциях; левые же разделились на две различные и даже противоположные партии…». См. также в № 26 от 21 мая 1791 (P. 285–286): Казалес просит слова, «все правые вскочили, чтобы ему в этом отказать, но все левые выступили за то, чтобы дать ему слово». В том же самом начале 1791 года, когда происходит бурное обсуждение Гражданского устройства духовенства, в «Монитёре» появляется упоминание о выступлениях «нескольких правых» (Moniteur. T. 7. P. 44). Во время заседания 14 января, сообщает та же газета, «рукоплескания левых заглушили ропот правых» (T. 7. Р. 135). 25 февраля «правые кричат нет! нет! Левые ропщут» (Ibid. P. 184). Упоминаются «голос левых» и «правые, участвующие в заседании». Впрочем, все эти случаи, повторим еще раз, остаются исключительными на фоне господствующих упоминаний «стороны» и «партии», по отношению к которым служат просто эллиптическими вариантами – неотъемлемой частью профессионального жаргона.

13

Aulard A. La Société des Jacobins. Recueil de documents. Paris, 1889. T. 4. Р. 276 (заседание 10 сентября 1792 года).

14

Roland Mme. Lettres. Paris, 1902. T. 2. P. 252 (письмо от 29 марта 1791 года); цит. по: Brunot F. Histoire de la langue française. T. 9. La Révolution et l’Empire. Paris, 1967. P. 769. Случай исключительный; обычно г-жа Ролан именует правых «черными». См. также: Frey M. Les transformations du vocabulaire français à l’époque de la Révolution. Paris, 1925 (там приведены другие примеры).

15

Реальная траектория, впрочем, была сложнее. В действительности простые и сложные наименования накладывались одно на другое и сменяли друг друга до тех пор, пока «левый край» не вошел в обиход окончательно. В том же «Монитёре» в отчете о заседании 20 февраля 1791 года (T. 7. P. 439) фигурирует «край левой стороны», тогда как 24 марта газета сообщает о том, что «с левого края раздались громкие крики» (T. 7. P. 732). Но 7 мая речь снова заходит о «левом крае левой партии» (Т. 7. Р. 343). «Край правой партии» упоминается рядом с «правым краем» в отчете о заседании 26 марта 1791 года (Т. 7. Р. 726). 14 февраля на странице газеты появляются даже «крайне правые», но исключительно ради того, чтобы отметить проворство депутата, прервавшего затянувшееся молчание: «Г-н Фуко, из крайне правых, поспешно устремляется к трибуне» (Ibid. P. 390).

16

Dumas M. Souvenirs. Paris, 1839. T. 2. P. 4–5.

17

Journal de Duquesnoy. T. 1. P. 312.

18

Сторонники конституционной монархии в Учредительном собрании, бывшие члены клуба Беспристрастных, возникшего в 1789 году. – Примеч. пер.

19

Thibaudeau A.‑C. Mémoires sur la Convention et le Directoire. Paris, 1824. P. 47–48.

20

Moniteur. T. 17. P. 382. Другие примеры см. в: Brasart P. Paroles de la Révolution. P. 149–150.

21

Moniteur. T. 24. P. 115. Отчет о заседании уточняет, что при входе петиционеров «члены, сидевшие с левого края, равно как и особы, находившиеся над ними на трибунах, приветствовали их громкими рукоплесканиями» (Ibid. P. 111). На многих иллюстрациях, датируемых этим периодом, левый край виден очень отчетливо; о том же свидетельствуют и различные парламентские отчеты.

12 жерминаля III года – 1 апреля 1795 года, день народного мятежа в Париже, направленного против термидорианского Конвента. – Примеч. пер.

22

La Revellière-Lepeaux // Moniteur. T. 25. P. 748.

23

Ibid.

24

Ibid. P. 749.

25

Moniteur. T. 25. Р. 296. Приведем аналогичный пример из Лезе-Марнезии: он различает «конституционную, или консервативную, сторону, в просторечии именуемую правой, и противоположную ей сторону революционную, или разрушительную, известную под именем левой…». Революции, продолжает он, начинаются людьми с левой стороны, заканчиваются людьми с правой стороны, а продолжают их партии середины (Lezay-Marnesia A. de. De la faiblesse d’un gouvernement qui commence. Paris, 1796. P. 58–59).

26

«Бесподобная палата» – палата депутатов, избранная в августе 1815 года, сразу после окончания Ста дней и начала Второй реставрации; она называлась бесподобной из‑за исключительного скопления в ней рьяных ультрароялистов. – Примеч. пер.

27

Annales historiques des sessions du corps législatif, années 1814, 1815, 1816, par X… et Gautier du Var. Paris, 1817. T. 2. P. 392–393. В 1815 году председатель палаты депутатов призывает одного из ее членов воздержаться от выражений, дающих понять, что внутри собрания «не только возникает, но даже укрепляется некая партия» (Archives parlementaires. 2e série. T. 16. P. 594).

28

Duvergier de Hauranne P. Histoire du gouvernement parlementaire en France. Paris, 1857. T. 3. P. 293.

29

Ibid. P. 348.

30

Aperçu de la situation de la France au 15 août 1816 // Vitrolles E.‑F.‑A. Mémoires. Paris: Gallimard, 1951. T. 2. P. 450. Министры жалуются «на страсти и дух партий, – пишет Витроль, – но разве они не знают, что принятая система правления основывается на узаконенном существовании партий» и в ее устройстве надлежит брать пример с «равновесия между вигами и тори, установившегося еще сто сорок лет назад».

31

Письмо Деказу от 10 октября 1820 года; цит. по: Daudet E. Louis XVIII et le duc Decazes. Paris, 1899. P. 74.

32

Duvergier de Hauranne P. Histoire du gouvernement parlementaire en France. Т. 4. Р. 535.

33

Duvergier de Hauranne P. Histoire du gouvernement parlementaire en France. T. 5. Р. 315.

34

Документы подобного рода появляются, судя по всему, начиная с сессии 1818 года. Они собраны в Национальной библиотеке в серии с шифром Le 55.

35

Statistique de la Chambre des députés. 6 mai 1819 (BN. Le 55 13).

36

Dictionnaire politique (1842) / Sous la dir. d’Eugène Duclerc et Laurent Pagnerre. Paris, 1868. P. 207.

37

Письмо жене от 18 декабря 1819 года; цит. по: Villèle J. de. Mémoires et correspondances. Paris, 1888. T. 2. P. 248.

38

Le Censeur européen. 30 octobre 1819. Та же газета упоминает 15 января 1820 года «всех депутатов крайне левой», а 16 февраля 1820 года – «четырех других членов крайне правой». См. многочисленные материалы на эту тему в: Mönch B. Der Politische Wortschatz der Französischen Restauration in Parlament und Presse. Thèse. Bonn, 1960.

39

Анри Грегуар (1750–1831), аббат и активный участник Революции, был членом Конвента в январе 1793 года, когда было принято решение о казни короля Людовика XVI; правда, он не участвовал в голосовании, поскольку был в отъезде (занимался присоединением Савойи к Франции), однако дальнейшие его высказывания заставляли думать, что он эту казнь поддержал, и потому за ним, как и за прочими членами Конвента, закрепилась репутация цареубийцы. В палату депутатов он был избран в 1819 году благодаря поддержке ультрароялистов, которые стремились провалить на выборах его конкурента, кандидата от министерства; однако вскоре после открытия парламентской сессии палата практически единогласно проголосовала за его исключение из числа депутатов. – Примеч. пер.

40

Цит. по: Duvergier de Haurannne P. Histoire du gouvernement parlementaire en France. T. 5. P. 287.

41

Ibid. P. 306.

42

Цит. по: Thureau-Dangin P. Le Parti libéral sous la Restauration. Paris, 1888. P. 211.

43

Жозеф де Виллель (1773–1854), впоследствии (1822–1827) глава кабинета министров, в 1818 году входил в палате депутатов в правое, ультрароялистское большинство; Марк-Рене-Мари де Вуайе де Польми, маркиз д’Аржансон (1771–1842) принадлежал в палате к левому меньшинству. В наиболее известном переводе Вал. Дмитриева парламентская топография нарушена: «В ста шагах от д’Аржансона, // От Виллеля в десяти». —Примеч. пер.

44

Le ventru, ou compte rendu de la session de 1818 // Béranger P.‑J. de. Œuvres complètes. Paris, 1839. T. 2. P. 2. Виллель рассуждает о возможном «разрыве между правыми и правым центром» в 1821 году (цит. по: Thureau-Dangin P. Op. cit. P. 233). Ремюза́ в 1819 году хочет «усилить левый центр» (Rémusat Ch. de. Correspondance pendant les premières années de la Restauration. Paris, 1883. T. 6. P. 96). Он же в 1818 году сочиняет юмористическую политическую классификацию, бесконечно язвительную по отношению к депутатам из «брюха» (Op. cit. T. 4. P. 157). Приведем также отрывок из обличительной брошюры 1820 года «Люди центра»: «Примечательно, что сам центр делится на три части: у него есть правая сторона, левая сторона и середина» (Les Hommes du centre. Paris, 1820. P. 26).

45

Courier L.‑P. Lettres particulières // Courier L.‑P. Œuvres complètes. Paris: Gallimard, 1951. P. 63 (Bibliothèque de la Pléiade).

46

Stendhal. Mélanges d’art. Paris, 1932. P. 6; цит. по: Haskell F. De l’art et du goût. Paris: Gallimard, 1989. P. 152.

47

Thierry A. Considérations sur l’histoire de France // Thierry A. Œuvres complètes. Paris, 1858. T. 4. P. 117.

48

«Обретенная палата» (1824–1827) – преемница палаты «Бесподобной» (см. выше примеч. 1 на стр. 25); в ней тоже подавляющее большинство составляли ультрароялисты. – Примеч. пер.

49

Saint-Chamans, vicomte de. De l’état des partis dans les chambres. Paris, 1828. P. 43.

50

Цит. по: Thureau-Dangin P. Le Parti libéral sous la Restauration. P. 408.

51

Ibid.

52

Ibid. P. 409.

53

Saint-Chamans, vicomte de. De l’état des partis dans les chambres. Р. 41.

54

Ibid. Р. 177.

55

Ibid. Р. 173.

56

Цит. по: Thureau-Dangin P. Le Parti libéral sous la Restauration. P. 360.

57

Dictionnaire politique. P. 425. Выразительный отчет об этом положении дел содержится, например, в «Путешествии вокруг палаты депутатов» Жозефа Тански (1845). Автор отмечает отличие от Первой реставрации, подчеркивает «рассеяние» парламентского персонала и «малую слаженность его действий», а также смешение топографических ориентиров: так, Ламартин, голосовавший «то вместе с центром, то вместе с левыми, то вместе с крайне левыми, первым уселся на третью скамью на крайне правом фланге» (Tanski J. Voyage autour de la Chambre des députés. Paris, 1845. P. 277).

58

Proudhon J. Œuvres complètes. Paris, 1929. T. 8. P. 77.

59

См.: Ormières J.‑L. Les rouges et les blancs // Les Lieux de mémoire, t. III. Les France, vol. 1. Conflits et partages. Paris: Gallimard, 1993. P. 231–273.

60

Morin E. Commune en France: la métamorphose de Plodémet. Paris: Fayard, 1967.

61

Цит. по: Soulié M. Le Cartel des gauches. Paris: Dullis, 1975. P. 83.

62

Например, социалист Анри Буле в Маконе. См.: Recueil des textes authentiques des programmes et professions de foi et engagements électoraux des députés proclamés élus pour les élections de 1936. Paris, 1937. P. 1251. Другой социалист, Р. Може, высказывает то же мнение в Блуа: «Красные против белых – вот к чему в очередной раз сводится эта битва» (Ibid. P. 662). Напомним девиз Огненных крестов: «Ни белое, ни красное, синее, белое, красное». См. также приведенную выше статью Ж.‑Л. Ормьера.

Огненные кресты – военизированная националистическая организация, основанная во Франции в 1927 году как ассоциация бывших фронтовиков. – Примеч. пер.

63

La Cloche. 12 Juin 1869; цит. по: Dubois J. Le Vocabulaire politique et social de la France de 1869 à 1872. Paris: Larousse, 1962. P. 311.

64

Discours et plaidoyers politiques de M. Gambetta. Paris, 1881. T. 1. P. 432.

65

Ibid. В следующем году Эжен Обри-Вите в статье «Всеобщее избирательное право в будущем» употребляет термин «левые» в более широком значении, но сам подчеркивает необычность такого употребления: «…замечательная вещь – это левые, передовая партия, то есть часть избирателей, которым следовало бы в первую очередь сплоченно выступать за всеобщность избирательного права» (La Revue des Deux Mondes. 15 mai 1870. P. 387).

В XIX веке всеобщее избирательное право для мужчин было введено во Франции в 1848 году при Второй республике, однако просуществовало всего два года, а затем было вновь введено в 1870 году после провозглашения Третьей республики. – Примеч. пер.

66

Формирование этих групп со всеми подробностями описано в кн.: Hüdemann R. Fraktionsbildung im französischen Parlament. Zur Entwicklung des Parteiensystems in der Frühen Dritten Republik (1871–1875). Münich: Artemis Verlag, 1979. О дальнейшем развитии этого явления см.: Tournier M. Vers une grammaire des désignations socio-politiques au début de la IIIe République, 1879–1905 // Mots. 1981. № 2. P. 51–71.

67

Манифест от 28 февраля 1885 года; цит. по: Kayser J. Les Grandes Batailles du radicalisme, des origines aux portes du pouvoir. Paris: Rivière, 1962. P. 125.

68

Le Temps. 27 avril 1873; опубликовано после избрания Бароде; цит. по: Kayser J. Op. cit. P. 70.

Клод-Дезире Бароде (1823–1906) – радикальный республиканец, победивший на частичных выборах 1873 года умеренного кандидата Шарля Ремюза, ставленника президента Республики Адольфа Тьера; поражение Ремюза испугало членов правого центра и привело их к более тесному союзу с правыми, а для Тьера окончилось отставкой. – Примеч. пер.

69

Le Temps. 11 mars 1874 ; цит. по: Caron F. La France des patriotes de 1851 à 1918. Paris: Fayard, 1985. P. 256.

70

Цит. по: Kayser J. Op. cit. P. 105. Другой возможный момент кристаллизации – тот «союз левых», который безуспешно пытался создать Гамбетта в марте 1876 года.

71

Цит. по: L’Année politique. Paris, 1877. P. 5–6.

72

Речь в Эпинале 19 июня 1881 года; цит. по: Ferry J. Discours et opinions. Paris: Armand Colin, 1897. T. 6. P. 60.

73

Ferry J. Discours et opinions. P. 172.

74

Recueil des textes authentiques des programmes. Paris, 1886. P. 70.

75

Цит. по: Rudelle О. La République absolue. Aux origines de l’instabilité constitutionnelle de la France républicaine. Paris: Publications de la Sorbonne, 1982. Р. 177.

76

Многочисленные примеры см. в: Dubois J. Vocabulaire politique et social. P. 121–122, 411–412.

77

В этом случае каждая партия предлагает список кандидатов, избиратель голосует за тот или иной список, и члены того списка, за который проголосовало большинство на уровне департамента, получают все депутатские мандаты. – Примеч. пер.

78

Recueil des textes authentiques des programmes et professions de foi et engagements électoraux des députés proclamés élus. Тома эти публиковались тщанием Национального собрания, как правило, на следующий год после выборов. Ниже мы будем ссылаться на них как на Recueil Barodet с добавлением даты выборов. Подробный анализ этих сборников за определенный период см. в кн.: Prost A. Le Vocabulaire des proclamations électorales de 1881, 1885 et 1889. Paris: PUF, 1974.

79

Recueil Barodet. 1889. Р. 587, 59.

80

«Правительством республиканской обороны» называлось правительство Пьера Вальдека-Руссо, находившееся у власти с 22 июня 1899 года по 3 июня 1902 года и стремившееся противостоять крайним политикам любого толка. – Примеч. пер.

81

После выхода первого издания нашего исследования появилась работа, где этот тезис иллюстрирован множеством примеров: Crapez M. Naissance de la gauche. Paris: Michalon, 1998. См. также: Crapez M. De quand date le clivage gauche-droite en France? // Revue française de science politique. 1998. Vol. 48. № 1. P. 42–75.

82

Демонстрация 11 июня проводилась в поддержку недавно избранного президента Эмиля Лубе, поддерживавшего дрейфусаров. Статуя скульптора Жюля Далу «Триумф Республики» была воздвигнута на площади Наций в Париже. – Примеч. пер.

83

Siegfried А. Tableau politique de la France de l’Ouest sous la IIIe République. Paris: Armand Colin, 1913. Р. 496–497.

84

Politique républicaine. Paris, 1924. P. 60 (статья Шарля Сеньобоса в коллективном сборнике).

85

Казенёв из 4‑го лионского округа (Recueil Baridon. P. 688). В Жуаньи сходным образом Лу рассуждает о «подлинных республиканцах» и отпускает шутки по поводу «республиканцев-монархистов»: «должны появиться и такие республиканцы, раз существуют все прочие» (Ibid. P. 100).

86

Все еще действенное обличение, к которому прибегнул Рену, выступая в городе Люр (Recueil Baridon. P. 713).

Рене Рену (1867–1946) – депутат от департамента Верхняя Сона с 1902‑го по 1919 год, председатель Радикальной партии. – Примеч. пер.

87

Это та самая идентичность, которую Зигфрид рационализирует и гипостазирует в своей теории политических темпераментов, изложенной в книге, которая ценна еще и как документальное свидетельство процесса возникновения правых и левых. Программы, партии, этикетки меняются, утверждает Зигфрид, а темпераменты остаются, так что Ламартин, Тьер или Гамбетта, если бы они ожили, не заняли бы то место, к какому обязывали их вчерашние идеи; нет, они бы инстинктивно объединились с людьми того же темперамента, либо слева, либо в центре, либо под потолком (Siegfried А. Tableau politique. Р. 497; цитирования достойна вся эта страница).

88

Об истории Центрального комитета республиканского действия, превратившегося в 1895 году, вследствие слияния с Ассоциацией борьбы за республиканские реформы, в Комитет действия за республиканские реформы, см.: Kayser J. Les Grandes Batailles du radicalisme; Nordmann J.‑T. La France radicale. Paris: Gallimard – Julliard, 1977 (coll. «Archives»); Berstein S. Histoire du parti radical. Paris: Presses de la FNSP, 1980. T. I.

89

Рене Рену, 24 февраля 1895 года; цит. по: Kayser J. Les Grandes Batailles du radicalisme. P. 226.

90

Actes du Premier Congrès du Parti républicain, radical et radical socialiste. 1901. Р. 4. Та же мысль повторена в речи Мезюрера (Р. 10).

91

В 1893 году Клемансо проиграл выборы вследствие кампании, развернутой против него в консервативной прессе. – Примеч. пер.

92

Goguel F. La Politique des partis sous la IIIe République. Paris: Seuil, 1958. Р. 19.

93

Поразительно, что Комб, например, в своих антиклерикальных речах, собранных в книге под названием «Светская кампания», употребляет только эти выражения; см.: Combes É. Une campagne laïque (1902–1903). Paris, 1904.

94

Этот тезис нуждается в подробном обосновании. Чисто количественных показателей недостаточно, хотя частота упоминаний бросается в глаза. Следовало бы изучить значимые контексты, например те, которые позволяют увидеть, как совершается подстановка одних терминов на место других. Речь Амперёра в Мутье: «…его [соперника-клерикала] армия представляет собой правый блок, или блок реакции. Ему противостоит левый блок, блок республиканский» (Recueil Barodet. P. 808). Здесь представлены все варианты.

Врач Сезар Амперёр (1848–1929) – республиканский кандидат; цитируется его предвыборное выступление в городе Мутье, столице савойской провинции Долина Тарантез. – Примеч. пер.

95

Формулы, выдвинутые Изоаром в Фуркалькье (Recueil Barodet. P. 46), Шенавазом в Гренобле (P. 437), Деовом в Авене (P. 619).

96

Принят 9 декабря 1905 года; описи движимого и недвижимого имущества церкви составлялись для того, чтобы определить часть, необходимую для отправления культа, а остальное передать в собственность государства. – Примеч. пер.

97

Основанная в 1902 году правоцентристская партия, выражавшая интересы католиков, поддерживавших Третью республику. – Примеч. пер.

98

Партия центра, или Партия католического центра (1879–1933), – немецкая политическая партия, выражавшая интересы католической части населения. – Примеч. пер.

99

Ostrogorski M. La Démocratie et l’Organisation des partis politiques. Paris, 1903, 2 vol.; Michels R. Zur Soziologie des Parteiwesens in der modernen Demokratie. Untersuchungen über oligarchischen Tendenzen des Gruppenlebens. Leipzig, 1911 (фр. пер.: Sociologie du parti dans la démocratie moderne. Paris: Gallimard, 2015).

100

Пассеизм – пристрастие к прошлому в ущерб настоящему и будущему; футуризм (зд.) – интерес к будущему в ущерб настоящему и прошлому. – Примеч. пер.

101

Beau de Loménie E. Qu’appelez-vous droite et gauche? Paris, 1931. P. 77.

102

Электоральная коалиция радикальных и социалистических партий, созданная перед выборами 1924 года ради победы над Республиканским национальным блоком – коалицией центральных и правых партий, находившейся у власти с 1919‑го по 1924 год. – Примеч. пер.

103

Слова Рено Жана, произнесенные 15 июня 1923 года; цит. по: Bourgin G. Manuel des partis politiques en France. Paris, 1928. P. 219.

104

Рабочий и крестьянский блок департамента Нижняя Шаранта (Recueil Barodet. 1924. P. 169). Процитируем также манифест Рабочего и крестьянского блока департамента Сена и Уаза, впервые поставивший слово «левые» в кавычки (прием, которому было суждено большое будущее): «Боритесь с Национальным блоком без жалости. Боритесь с кандидатами от „левых“ без пощады» (Ibid. P. 846).

105

Формулировка «союз левых» была предложена в октябре 1921 года Республиканской лигой (цит. по: Bourgin G. Manuel des partis politiques. Р. 207).

106

Мёрт и Мозель (Recueil Barodet. Р. 538).

107

Арденны (Ibid. P. 71).

108

Алье (Ibid. P. 34).

109

Конгресс 1920 года, в результате которого была создана Французская коммунистическая партия. – Примеч. пер.

110

Цит. по: Kriegel A. Le Congrès de Tours (1920). Naissance du PCF. Paris: Julliard, 1964. P. 241. Те же термины используют и ораторы; так, Фоссар, чей выход на трибуну приветствуют «аплодисменты справа», говорит о «о наших друзьях справа и в центре» (Ibid. P. 159).

111

Cahiers du bolchevisme. 12 décembre 1924; цит. по: Bodin L., Racine N. Le Parti communiste français pendant l’entre-deux-guerre. Paris: Armand Colin, 1972. P. 135.

112

«Открытое письмо членам партии»; цит. по: Bodin L., Racine N. Op. cit. P. 96.

113

Ibid.

114

Thorez M. Œuvres. Paris, 1950. Livre II. T. V. P. 20; Bodin L., Racine N. Op. cit. P. 228.

115

Имеется в виду Народный фронт – коалиция левых партий, пришедшая к власти в 1936 году. – Примеч. пер.

116

Цит. по: Estier C. La Gauche hebdomadaire (1914–1962). Paris: Armand Colin, 1962. P. 102.

117

Thorez M. Œuvres. Livre III. T. XI. P. 104; Bodin L., Racine N. Op. cit. P. 243.

118

Bodin L., Racine N. Op. cit. P. 257.

Эдуард Даладье (1884–1970) в правительстве Народного фронта 1936 года занимал должности заместителя председателя и министра обороны; письмо, о котором идет речь, адресовано ему как председателю партии радикал-социалистов накануне конгресса этой партии и посвящено разногласиям внутри Народного фронта. – Примеч. пер.

119

Непревзойденным свидетельством этого двойственного отношения остается номер 112/113 журнала «Новое время» (Temps modernes) за 1955 год, посвященный «Левым». См. в особенности статьи Жана Пуйона, Диониса Масколо и Жана-Туссена Десанти, блестяще иллюстрирующие те колебания, о которых у нас идет речь. Сакрализация и подозрительность выступают здесь рука об руку.

120

Один из десятков примеров почерпнут из речи Блезо в Кане в 1936 году (Recueil Barodet. P. 222). Тот же мотив звучит еще более отчетливо в прокламации республиканцев и национального союза перед выборами 1924 года: «…левые партии у власти – это иностранцы, распоряжающиеся у нас дома» (Recueil Barodet. P. 31). Любопытный пример можно почерпнуть из книги Абеля Боннара «Умеренные» (1936). Он много говорит о левых, но совсем не упоминает правых и объясняет это: «…потому что во Франции есть только одна партия, которая включает в себя левых и крайне левых, а умеренные – это не партия. Кто же они в таком случае?» (Bonnard A. Les Modérés. Paris: Livre-club du Labyrinthe, 1986. P. 75). В другом месте Боннар пишет: «Во французской политике есть только одна крайность – это левые: они существуют без противовеса, они царят, они управляют, а умеренные зависят от них во всем: в идеях, чувствах и действиях» (Ibid. P. 122).

121

«Письмо правым придуркам» (Combat. 1936, mars); цит. по: Bodin L., Touchard J. Front populaire, 1936. Paris: Armand Colin, 1965. P. 35.

13 февраля 1936 года автомобиль, в котором ехал политик-социалист Леон Блюм, оказался рядом с траурным кортежем писателя-националиста Жака Бенвиля; участники кортежа заставили Блюма выйти из машины и избили. От линчевания его спасли рабочие соседней стройки. – Примеч. пер.

122

Цит. по: Sternhell Z. Ni droite, ni gauche. Idéologie fasciste en France. Bruxelles: Complexe, 1987. P. 40. Подобных примеров в этой книге множество.

Тьерри Монье (1909–1988) – литератор и публицист, в 1930‑е годы идейный лидер молодых националистов, стремившихся к созданию «французского фашизма». – Примеч. пер.

123

Maxence J.‑P. Histoire de dis ans. Paris, 1939. P. 328–329.

124

Sternhell Z. Ni droite, ni gauche. P. 145; Valois G. Le Fascisme. Paris, 1927. P. 67, 139.

125

Мы уже видели это на примере Максанса с его правыми в кавычках. В тогдашней периодике обнаруживается красноречивый заголовок: «Правые, которые не отрекаются» (1930–1937). В противоположном лагере кроме серьезных выражений «левая оппозиция», «революционные левые» или «ультралевые» возникают показательные «„левые“ интеллектуалы»: кавычки обозначают ироническое отношение коммунистов к предмету разговора.

126

В «Тетрадях» Барреса есть признание самому себе, прекрасно показывающее, на какой выбор это разделение труда обрекает людей, занимающихся политикой: «Я бы охотно предпочел таких людей, как Мун или Жорес, но нужно покоряться порядку. Покоряться центру, унижаться в центре со средним человечеством, которое желает лишь спать, есть и размножаться» (цит. по: Toda M. Henri Massis. Un témoin de la droite intellectuelle. Paris: La Table ronde, 1987. P. 180). Замечательное описание этой диалектики центра и крайностей находим также у Алена в 1935 году. С одной стороны, говорит он, каждый лагерь определяется своими крайними: «Весь левый лагерь существует только благодаря анархии, благодаря крайне левым. А весь правый лагерь существует благодаря монастырскому духу, духу покорности» (Alain. Propos. Paris: Gallimard, 1956. T. 1. P. 1285–1286). Но это не мешает ему в другом месте заметить: «Человек – существо среднее, человек – это смесь, человек – это тот, кто в центре, и к этому приходят все, подобно тем радикалам, к которым, пожалуй, можно причислить и меня, которые начали отступать с большим или меньшим достоинством, когда увидели, как пустеет их кошелек. Люди из правого лагеря тоже совершают эти естественные движения…» (слова 1930 года; Ibid. P. 984).

127

Ребате в своих «Руинах», которые вообще-то полны абстрактных рассуждений, делает на этот счет проницательное замечание: «Левые все как один получили одно партийное воспитание, благодаря которому они, в зависимости от темперамента каждого, становятся либо твердокаменными коммунистами, либо социалистами, либо более или менее марксообразными радикалами. <…> Правые, за исключением нескольких верных последователей Морраса и независимых вроде нас, получили воспитание либеральное <…>, которое превосходно формировало поколения умеренных, проникнутых жалким индивидуализмом, тогда как самые сильные умы растрачивали себя на бесконечные и бесплодные анархические споры» (Rebatet L. Les Mémoires d’un fasciste. I. Les Décombres, 1938–1940. Paris: J.‑J. Pauvert, 1976. P. 52).

Люсьен Ребате (1903–1972) – интеллектуал откровенно фашистских убеждений. – Примеч. пер.

128

La Droite en France de 1815 à nos jours. Continuité et diversité d’une tradition politique. Paris: Aubier-Montaigne, 1954 (переиздано в 1982 году под названием «Les Droites en France»).

129

Thibaudet A. Les Idées politiques de la France. Paris, 1932; удобное переиздание в сб.: Thibaudet A. Réflexions politiqes / Choix de textes d’ A. Compagnon. Paris: Laffont, 2007 (Bouquins.).

130

В этих выводах мы сближаемся с умозаключениями, к которым пришел Жак Жюльяр в статье для третьего тома «Истории Франции» (Histoire de la France / A. Burguière et J. Revel dir. Paris: Seuil, 1990. T. 3. L’État et les Conflits. P. 343–347). Он различает внутри французской партийной культуры за все время ее существования три системы: идеологическую, электоральную, правительственную. Мы прибавили к этому указание на наличие системы, объединяющей все эти системы и устанавливающей между ними взаимозависимость.

131

В 1962 году на референдуме было одобрено избрание президента Франции всеобщим голосованием. – Примеч. пер.

132

«Железный закон» – сформулированная Ф. Лассалем концепция, согласно которой средняя заработная плата определяется величиной затрат, обеспечивающих существование и воспроизводство рабочей силы. – Примеч. пер.

133

Это выражение он сделал заглавием своей статьи в газете «Монд» от 27 января 1976 года: кадриль образовали на левом фланге Социалистическая партия и Французская коммунистическая партия, а на правом – Объединение в поддержку Республики (RPR) и Союз за французскую демократию (UDF).

134

Национальный фронт, превратившись недавно в Национальное объединение, отказался от этих взглядов в пользу более классической «социальной» позиции, что вдобавок дало ему возможность отказаться заодно и от причисления себя к крайне правым. Но тем не менее он демонстрирует терпимость к либерализации нравов, что еще сильнее отличает его от старых крайне правых – традиционалистов и консерваторов.

135

См.: Laponce J. A. Left and Right. The Topography of Political Perceptions. Toronto: University of Toronto Press, 1981, а также: Inghehart R., Klingemann H. D. Party Identification, Ideological Preference and the Left-Right Dimension among Western Mass Publics // Party Identification and Beyond. Representations of Voting and Party Competition / Ed. by I. Budge, I. Crewe, D. Farlie. London; New York: Wiley, 1976. Р. 243–273.

136

Proudhon J.‑J. Confessions d’un révolutionnaire // Proudhon J.‑J. Œuvres complètes. Op. cit. T. 8. P. 71. Весь этот текст проникнут замечательным желанием выстроить рациональную типологию партий. Особенно достойны внимания те страницы, где Прудон показывает, как между двумя крайними партиями вырастают две умеренные (Ibid. P. 77).

137

Goguel F. La Politique des partis sous la IIIe République. Paris: Seuil, 1958.

138

Важные соображения на сей счет высказаны в небольшой книге: Aebischer S. Gauche-droite. Au-delà de cette limite, la politique n’est plus pensable. Paris: Nicolas Philippe, 2003.

139

Холистический – целостный, противопоставленный индивидуалистическому; идеи холизма подробно развивал французский антрополог Луи Дюмон (1911–1998); см.: Туторский А. В. Равенство, индивидуализм, холизм: перспективы «дюмоновской этнографии» // History HSE. 2022. № 1. С. 61–81. – Примеч. пер.

140

Pomian K. La crise de l’avenir // Le Débat. 1980. № 7; то же: Pomian K. Sur l’histoire. Paris: Gallimard, 1999 (Folio histoire).

141

Valéry P. Cahiers. Paris: Gallimard, 1974. Т. 2. Р. 1494 (Bibl. de la Pléiade).

142

Ibid. P. 1401–1492.

143

Dumont L. Sur l’idéologie politique française. Une perspective comparatiste // Le Débat. 1990. № 58.

144

См., в частности, его послесловие к переизданию книги «Homo Hierarchucus. Le système des castes et ses implications» (Paris: Gallimard, 1979 ), а также его статью «La valeur chez les modernes et chez les autres» (Dumont L. Essais sur l’individualisme. Paris: Seuil, 1983).

145

Ту же самую критику можно отнести и к интересному предположению Норберто Боббио, который предлагает видеть в правых партию свободы, а в левых – партию равенства. Но ведь в то же самое время правые – это партия власти, а левые – партия, ратующая за индивидуальную эмансипацию и против социального принуждения. См.: Bobbio N. Droite et gauche. Essai sur une distinction politique. Paris: Seuil, 1994.

146

Halévy É. L’Ère des tyrannies. Études sur le socialisme et la guerre. Paris: Gallimard, 1938; rééd. 1990. P. 213 sq. Жан Лабасс подчеркивает «раздвоение как правых, так и левых в экономической сфере, где сталкиваются классовые интересы» (Labasse J. Hommes de droite, hommes de gauche. Paris, 1947. P. 51).

147

См. об этом превосходные размышления Раймона Арона: Aron R. Espoir et peur du siècle. Essais non partisans. Paris: Calmann-Lévy, 1957. P. 13–121 (глава «О правых»). См. также ряд замечательных очерков, за знакомство с которыми я сердечно благодарю Пьера Манана: Kornai A. Konservatives und revolutionäres Ethos // Rekonstruktion des Konservatismus / Hrsg. G.‑K. Kaltenbrunner. Fribourg-en-Brisgau: Verlag Rombach, 1973. S. 95–136; The Moral Theme in Political Division // Philosophy. 1960 (July). P. 234–254. В неопубликованной заметке «Диалектика крайностей и диалектика умеренности» Корнаи доходит даже до утверждения, что разделение позиций и превращение их в собственную противоположность коренятся в самой природе вещей. Выбор необходим, но обречен: «Осуществляясь, утопия опровергает сама себя»; «победа умеренности – это всегда счастливый случай», не гарантирующий от нового вторжения крайних сил.

148

Этому посвящена книга: Rossi-Landy G. Le Chassé-croisé. La droite et la gauche en France de 1789 à nos jours. Paris: J.-Cl. Lattès, 1978. Об отыскании источников разделения в «темпераментах» и культуре см.: Slama A.‑G. Les Chasseurs d’absolu. Genèse de la gauche et de la droite. Paris: Grasset, 1980.

149

Поскольку это послесловие имело целью актуализировать предшествующий исторический анализ с учетом тех трансформаций, какие произошли с идеологическим и политическим полем за последние годы, я избрал здесь иной путь. Я предпочел уделить больше места теоретическому анализу, так как эмпирические данные в основном известны всем читателям. Я оставил в стороне анализ электоральных обстоятельств, партийных конфигураций и предвыборных речей ради того, чтобы сконцентрироваться на выявлении фундаментальных механизмов, которые предопределили значительную трансформацию французской и европейской политической сцены за последние три десятка лет. Трансформация эта существенно изменила место и содержание оппозиции правых и левых. Я стремился сделать эти изменения более внятными, выстроив их жесткую схему. Читатель сам легко восполнит отсутствие конкретных иллюстраций, которые сделали бы изложение чрезмерно длинным, но ничуть не более ясным. Подробный анализ перемен, происшедших на французской политической сцене, который может послужить дополнением к сказанному здесь, см. в моей статье: Gauchet M. Droite et gauche en redéfinition // Le Débat. 2016. № 192 (Novembre – décembre).

150

Позволю себе отослать читателя за более подробными разъяснениями к моей статье «Религиозные верования, верования политические» (Croyances religieuses, croyances politique) // Gauchet M. Démocratie contre elle-même. Paris: Gallimard, 2002. P. 91–108.

151

См.: Gethin A., Martinez-Toledano C., Piketty T. Clivages politiques et inégalités sociales. Paris: EHESS; Gallimard; Seuil, 2021. Это исследование позволяет проследить во всех подробностях за отступлением от того, что авторы называют «классической структурой западного электорального конфликта», на примере 50 демократических стран в период с 1948‑го по 2020 год.

152

Глубокое исследование, которое проводила в течение длительного периода Жанина Моссю-Лаво, убедительно доказывает это постоянство в определении людьми собственной политической идентичности. См.: Mossuz-Lavau J. Le clivage gauche-droite. Toute une histoire. Paris: Sciences-Po; les Presses, 2020.

153

За более подробной картиной я отсылаю к своей книге: Gauchet M. L’Avènement de la démocratie. T. IV. Le Nouveau Monde. Paris: Gallimard, 2017.

154

В этой связи необходимо отослать к пророческому тексту Лешека Колаковского «Как быть консерватором-либералом-социалистом. Кредо» (Commentaire. 1978/1979 (Hiver). № 4. Р. 455–456); см. также одноименный сборник статей ученого, вышедший в Париже в 2017 году. Он заслуживает внимания как первое свидетельство новой идеологической эпохи, для которой характерно прежде всего хотя бы смутное осознание взаимодополняемости антагонистов.

Content

Марсель Гоше
Правые и левые. История и судьба

Предисловие

Введение. История слов

1. Революционные собрания, или фальстарт

2. Реставрация: зарождение французской парламентской традиции

3. Эра масс: от топографии палат к категориям идентичности

Язык электоральный, язык парламентский

Разделение и единство

Участник и наблюдатель

Выйти за рамки конфликта

4. Время крайних и сакрализация разделения

Левые: коммунистическая апроприация

Правые: отрицание как подтверждение

5. Логика укоренения

Три левые и три правые партии

Новое и неизменное

Итог многолетней истории

6. О дуалистической организации современных обществ

Конец исключительности

Символическая функция разделения

Заключение. Универсальное и особенное

Послесловие

Идеологический плюрализм, политическое разделение

Релятивизация

Смута на левом фланге

Смута на правом фланге

Новая смена?

Сопротивление

Воплощение политики

1