Отец Пепла

Пролог

Великий город гномов Охсфольдгарн был вторым по красоте и богатству в гномской империи Кхазунгор, он перекрывал своей каменной тушей одноимённый перевал, а власть в городе принадлежала колену Зэльгафову, — династии Зэльгафиваров.

Ко дню нынешнему на престоле Охсфольдгарна восседал рекс Улдин Кромах эаб Зэльгафивар по прозвищу Необъятный, гном множества достоинств и неисчислимых недостатков. Из своей твердыни он декадами правил обширной державой, постоянно укрепляя власть и обогащаясь. Даже Горный Государь, — верховный правитель всех гномов, — поражался умению двоюродного брата копить золото.

По коридорам и залам твердыни разносился басовитый рёв труб, — рекс приказывал наследнику крови прибыть и склониться перед троном; Оредин Улдин эаб Зэльгафивар отложил дневные дела и отправился. Чернобородый и темноглазый гном в самом расцвете сил, облачённый в синие одежды с злотыми и серебряными украшениями, шагал по твердыне, гордо держа руку на эфесе меча, один, без свиты и собственной охраны. В преддверии тронного зала он передал оружие страже и прошёл в приоткрывшиеся двери.

Тронный зал рекса Улдина был запрятан в самом сердце твердыни, под охраной грозных Собственных. Обширную залу составляли стены полированного чёрного мрамора с серыми прожилками; восьмигранные колонны поддерживали сводчатый потолок, с которого свисали родовые стяги; пламя гигантских очагов, играло на камне и платиновых капителях.

Сам Улдин расплылся на золотом троне, который был столь широк, что почти превратился в ложе. Перед ним на большом столе громоздились яства со всего света, рекс ел и пил безмерно, однако, никогда не бывал полностью сыт либо совершенно пьян. Его кормили и поили молодые красивые гномки, потому что самостоятельно правитель мог только жевать. При каждом движении на шеях кормилиц позвякивали усыпанные самоцветами ошейники.

Наследуя престол, этот гном подавал надежды великого правителя, и первые десять лет у всех вызывал восхищение мудростью, основательностью, храбростью. Но власть выявляет изъяны в каждой душе, а безмерная власть ещё и питает их. К своему двести двадцать девятому году жизни рекс Охсфольдгарна подошёл непомерно раздутым бурдюком жира, который уже более ста лет не держал в руках оружия и не носил брони. Некогда густая борода цвета воронова крыла поседела и стала казаться редкой на четырёх подбородках, карие глаза скрылись в наплывах жира, из оттопыренных ушей торчали пучки волос, а все зубы во рту заменяли протезы рунного золота. Улдин покрывал необъятное тело своё лишь самым дорогим чёрным шёлком и носил мантию лишь из самой дорогой чёрной парчи, отделанной бриллиантовым мехом кайлудан-зверя; где-то в шейных складках потерялась толстая золотая цепь, а ещё он любил короны. Последние несколько месяцев рекс отдавал предпочтение венцу с четырьмя широкими тупыми зубцами, в которых сидело по громадному ромбическому изумруду.

Улдин вяло шевелил руками, открывая рот, когда одна или другая наложница подносила к жирным губам ложку, медленно с наслаждением пережёвывал пищу, смакуя каждую порцию, громогласно отрыгивал и повторял всё сызнова. Его глаза-щёлочки были совсем закрыты, казалось, рекс насыщался во сне, но, когда дверные створки раскрылись, он приподнял веки.

— Государь, — старший наследник приблизился на предусмотренное расстояние и поклонился, — ты звал меня?

Оредин ненавидел тронный зал. Это огромное место казалось ему сотканным из твёрдой тьмы, расчерченной серыми молниями тлена; как бы жарко ни горел огонь в очагах, морозец всё равно пробирал до костей. Во времена деда Кромаха, как говорили, это место было шумным и душным от пировавших гномов, стены покрывали тёплые деревянные панели с развешанными трофеями, мёд и пиво текли рекой, а в середине пылал длинный очаг, над которым шипели разделанные туши. Очага того больше не было, вместо него рекс Улдин заказал во всю длину зала громадную карту Хребта, выложенную самоцветами, по которым теперь шагал его сын. Никогда и нигде Оредин не чувствовал себя более скованным, чем здесь.

Необъятный шумно втянул воздух, облизнулся и заговорил сиплым, придушенным голосом:

— У меня есть для тебя задание… сын.

— Приказывай, — ответил Оредин, стараясь смотреть чуть левее или правее, но только не в расплывшееся родительское лицо.

— М-м-м, недавно в наши руки попал человек… дикарь, один из тех бесчисленных паразитов, которые забились в складки нашего прекрасного Хребта. Мастерам заплечного ремесла пришлось поработать, он был крепок и хорошо терпел боль… но недостаточно хорошо.

Рекс надолго замолчал, словно уснул посреди разговора, и Оредин перевёл взгляд намного правее, туда, где подле одной из колонн, в тенях стояла его семья. Мать Тайнара, законная жена Улдина; брат Груориг и две сестры. Они всегда стояли там, когда рекс призывал наследника. Негласные заложники. Отец пристально следил за тем, чтобы Оредин проявлял покорность, и чтобы не пришлось поступать с ним также, как с первенцем, пожалей его Мать-Гора.

— Оказывается, в наших владениях есть одна непримечательная долина, — продолжил рекс, — А вход в неё закрыт воротами, откованными из бронзы. Ты слышал о таком?

— В горах сотни тысяч ущелий и долин, многие перекрыты воротами, это не диковина, государь.

— Не диковина… Хм. Человек показал, что в долине живёт народ… давно живёт, полторы тысячи лет. И у этого народа есть… дракон.

Оредин ждал, что сейчас отец исправится, скажет то, что хотел сказать, а не то, что получилось. Но нет, Улдин следил за наследником сквозь узкие щёлочки, и глаза его поблескивали.

— Дракон, государь?

— Дракон, — сипло выдохнул рекс. — Нам стало известно, что за прошедшие сотни лет эти… людишки… доставляли много бед окружным племенам. Да. Якобы они очень воинственные, грабили золото и воровали женщин поколениями… заслужили дурную славу. И у них есть дракон.

— Не повредился ли пленник умом от боли, государь? Невозможно жить рядом с драконом.

— Невозможно… нет. Странно, однако, я склонен верить ему… Уж слишком подробными вышли показания. Старый дракон… они поклоняются ему как богу, и веками стаскивают сокровища в его пещеру, чтобы твари слаще спалось, думаю… Я уже сказал, что дракон очень стар?

— Да, государь.

— Хм…

Наследник молчал, когда рекс опять впал в оцепенение, только сиплое дыхание выдавало в нём жизнь.

— Экспедиционный корпус…

— Государь?

— Пять тысяч ратников и три сотни моих Собственных, отборных… Артиллерия… Немного гулгомов и рунных мастеров для острастки, большие вагоны для перемещения… Ты поведёшь их… сын.

Оредин сказал бы, что рекс мог присовокупить ко всему этому и другого полководца ему на замену, однако, не посмел дерзить. Наследник видел в отце чудовище, средоточие великого зла на теле мира, и, возможно, возглавил бы мятеж, если бы не память о старшем брате. Вот, кто был отважен и умел вести за собой, вот, кто истреблял зло везде, где находил его, вот… кого предали все самые близкие друзья, когда Улдин понял, что наследник непреклонен в своей решительности. Оредин содрогался всякий раз, когда в памяти всплывала картина: изрубленные останки Трорина, заливающие кровью самоцветную карту Хребта, вот здесь, на этом самом месте, где ему самому теперь предписывалось стоять.

Почему все повиновались воле алчного рекса? Да потому, что у него была власть. Истинная, не привязанная к золоту, стали, чистой крови, власть. Враги рекса страшились роптать, они верили, что он всё знает, и что лишь ждёт, когда они ошибутся, чтобы нанести удар. Ожирелое сердце Улдина ещё билось только благодаря бесконечной алчбе, острый ум сплетал интриги даже в грёзах, а вялые бессильные пальцы насмерть вцепились в власть. Все подданные Охсфольдгарна были у него в заложниках, даже если сами не понимали этого, и прежде остальных — собственная семья.

— Отправляйся в долину… уничтожь этих людишек… убей дракона… принеси мне… всё! Я хочу… всё! Золото, и тело! Всё…

«Какой безумный бред!» — воскликнул Оредин про себя. — «Я должен убить целый народ лишь ради твоей ненасытной жадности⁈»

И, тем не менее, наследник не имел права отказать собственному родителю, а переубеждать рекса было бессмысленно. Слишком явно поблёскивали золотые искры в заплывших глазах.

— Будет содеяно, государь.

— Собирайся немедленно, приказы отданы, корпус будет ждать тебя… под стенами Сондрома…

Оредину оставалось только поклониться.

///

Слуги закончили складывать всё в походные сундуки и понесли их из покоев. Наследник остался один, и теперь, когда суета стихла, шумело только в его голове, да ещё за глазами поселилась боль. Виски пульсировали, тяжёлые кулаки сжимались и разжимались, Оредину хотелось кричать и швырять дубовую мебель об стены, однако, он презирал несдержанность. Следовало приберечь силы для дороги.

Кто-то крался за распахнутой дверью, достаточно тихо, но Оредин всегда обладал тонким слухом.

— Опять прошёлся над пропастью, глупец? Клянусь бородой Туландара, один раз ты оступишься и украсишь мозгами плиты внизу.

— И хорошо! Тогда у него останется лишь один законный наследник! А из-за того, что этот бурдюк с жиром неспособен больше зачинать детей, ему придётся начать тобой дорожить!

— Не смей так отзываться о нашем родителе, иначе я своими руками поучу тебя уму-разуму.

— Ладно-ладно, не сердись только!

На пороге появился Груориг, третий из сынов рекса. Оредин осмотрел брата, в который раз удивляясь тому, как сильно он отличался от старших: русоволосый, светлоглазый и слишком худощавый для гнома, но зато невероятно ловкий и быстрый, да и силы ему было не занимать на самом деле. Пожалуй, из всех детей мать любила младшего сына больше прочих именно потому, что он удался таким непохожим на отца. Луч света в кромешной тьме.

— Как они?

— Волнуются, — ответил Груориг, прикрыв двери, — скучают. Он всё никак не соглашается выпускать нас из внутренних покоев. Боится тебя.

— Рекс никого не боится, — процедил Оредин, скрестив мускулистые руки на груди, — страх подразумевает неожиданность, а он слишком хорошо всё знает.

— Не всё.

— Всё. Уверен, он знает, как ты сбегаешь из-под присмотра, знает, что ты сейчас здесь, а скоро узнает, и о чём мы говорим. Так или иначе.

Груориг по-мальчишески скривил лицо и достал курительную трубку. Порой Оредин забывал, как молод был этот гном, о Мать-Гора, всего шестьдесят лет! Он ещё не потерял детских иллюзий… и хорошо.

— Его жадность с годами всё растёт. Подумать только, теперь я должен истребить целое племя. Целый народ…

— Людей, — уточнил молодой гном.

— И что? Люди — не наши подданные?

— Ну, эти люди — нет. Не уверен, чтобы они когда-либо присягали Охсфольдгарну или платили гельт.

— И за это их нужно убить? — спросил наследник.

— Не за это, а за золото и драконью тушу, которой, скорее всего, не существует.

Чёрные брови Оредина зашевелились сердитыми гусеницами, он засопел, медленно опустил голову, словно намереваясь боднуть младшего брата.

— Знаю, бред! — расхохотался Груориг, набивая трубку табаком. — Кровожадный бред!

Оредин шумно выдохнул, сбрасывая с себя объятья злости. Он прошёлся по дорогим коврам и упал в кресло у белокаменного очага, череп тяжело лёг на подставленный кулак, боль за глазами не утихала.

— Если тебя это утешит, я видел того пленника. В нём мало что напоминало человека. То есть, это был один из дылд, несомненно, однако, ещё до того, как за него взялись палачи, бедолагу изрядно мучали.

Оредин приоткрыл один глаз.

— Да-да! Почти вся его кожа была покрыта шрамами, знаешь, такими бугорками, похожими на чешую. Лицо — нет, там она была нарисована иглой и тушью, а ещё его язык был разрезан вдоль как у змея, зубы подпилены для остроты. Люди и так не особо красивы, но этот урод был совсем из ряда вон! — Младший брат затянулся, и продолжил вместе с дымом: — Я вот, что подумал, если они такое друг с другом творят, может быть, и не жалко их?

Оредин закрыл глаз, собрался с силами, заговорил:

— Если это племя обитает рядом с драконом, то нет ничего странного в том, что его члены желают быть похожими на драконов. Хотя всё ещё звучит слишком безумно. Откуда вообще взялся этот проклятый дылда⁈

— Его красная стража доставила, — тихо ответил Груориг, и глубже затянулся. — Я видел их краем глаза.

Головная боль усилилась, Оредин чуть не застонал. Красная стража, чтоб ей провалиться во тьму глубин! Главная отцова тайна, в которую он не посвящал никого, — гномы в красных плащах с глубокими капюшонами, которые то и дело появлялись в твердыне и могли входить в тронный зал без обыска, без доклада. Невероятное доверие. Всегда, когда они появлялись при дворе Улдина, тот начинал суетиться, плести интриги внутри интриг, а потом становился богаче прежнего. И всегда это стоило кому-то большой крови.

— И вот, опять, они предложили ему кровавого золота, а он и не подумал отказываться. Как вообще можно отказаться от золота, верно?

Вопрос не требовал ответа и Груориг молча попыхивал трубкой. Какое-то время Оредин сидел неподвижно, словно пытался убаюкать боль и отстраниться от мира, но, всё же, поднялся. Братья обнялись.

— Передай матери и сёстрам, что я их люблю.

— Они знают, и передают, чтобы ты себя берёг.

— Пусть не волнуются, отец посылает меня творить беззаконие в компании пяти тысяч рубак. Пострадает моя честь, но не тело.

Красивые черты младшего наследника заострились, крупный нос с горбинкой и складки у переносицы сделали его немного похожим на покойного Трорина. Груориг спросил:

— Сколько нам ещё терпеть всё это? Сколько нам страдать в неволе?

Голова раскалывалась и глаза немного подводили, но Оредин держался.

— Столько, сколько отведено судьбой. Он наш родитель, не забывай никогда. Ты можешь ненавидеть его всем сердцем, но почитать и слушаться обязан, таков закон гор, так писано в Укладе. Иначе ты не гном. Иначе ты никто. И я тоже.

С этим напутствием Оредин выставил младшего брата за дверь и добрался до ложа. Хоть бы немного сна перед дорогой, в поезде он не отдохнёт.

* * *

Гномы Кхазунгора знали твёрдо, что вены, по которым течёт кровь их империи — это дороги. Потому Царство Гор было оплетено самой большой и совершенной системой путей на, в и под Хребтом. Артериями этой системы служил Великий Железноколёсный Трек, — грандиозная сеть тоннелей, по которым были проложены колеи паровых поездов. Благодаря ему Горный Государь мог отправить свои войска в любую часть страны вместе с законом и порядком на остриях копий, что держало Кхазунгор единым уже много тысяч лет. Гномы почитали благословенные железноколёсные пути так сильно, что строили вокзалы по красоте и величию не уступавшие дворцам их царей.

Оредин Зэльгафивар прибыл к охсфольдгарнскому вокзалу в прекрасной колеснице, запряжённой белоснежными козерогами. Он был облачён в свой рунный доспех синей эмали, украшенный традиционным орнаментом, с позолоченным зерцалом на животе и тяжёлым плащом за плечами. Наследника сопровождали три сотни рексовых телохранителей — Собственных, лучших воинов города; впереди процессии шагали напыщенные знаменосцы, а герольд трубил в закрученный рог и призывал народ расступиться. Жители города приветствовали будущего правителя возгласами, образовывали гудящую толпу.

Поезд состоял из громадного, пышущего паром тягача, углярки, роскошного вагона-дворца, и пяти вагонов-казарм для телохранителей. Основные войска ждали наследника крови в Сондроме, откуда корпус выдвинется к месту будущей войны.

Будь на то воля Оредина, он покинул бы Охсфольдгарн тихо, но положение обязывало соблюдать приличия. У рекса было много врагов, даже Горный Государь приглядывал за двоюродным братом вполглаза, и начни Необъятный тайно рассылать полководцев, тихо готовить войска, кто-то мог бы неправильно понять. А так, всё происходило открыто, громко, чин по чину. Разве что народу не сообщали, ради чего по-настоящему наметилась эта короткая победоносная кампания.

Оредин поднялся по ступеням и вошёл в роскошно обставленную гостиную на первом из трёх этажей своего вагона. Инженеры проектировали его когда-то для путешествий рекса вместе с небольшой свитой, однако, наследник свиты не имел, — после смерти старшего брата он отдалил от себя всех, кого считал близкими, подозревая в каждом отцовского наушника. Но в гостиной его ждал гном, бывший приятными исключением.

— Поторапливайся, мальчик, уважай труд железноколёсников, поезд обязан убыть по расписанию.

В глубоком кресле с резными ножками, попивая грибной суп, перед камином сидел старик с очень длинным носом и седой бородой до пола. Он носил синие с золотом одежды рунного мастера и глядел сквозь очень толстые кристаллические линзы; ужасно морщинистое лицо, как и руки, было синеватым от наползавших одна на другую рунных татуировок.

— Озрик? — не поверил наследник. — Что ты здесь потерял старый гриб⁈

— Направлен приглядывать за тобой, давать советы и упреждать от глупостей.

— Правда ли? А я думал, ты где-то тихо помер! — Оредин швырнул плащ слугам и приблизился к креслу.

— Нет-нет, я должен пережить ещё, хотя бы, твоего отца. — Старик безмятежно хлебнул супа. — Так мне сказала одна ведьма: «послужишь трём царям и двух переживёшь». Я успею пригодиться и тебе, когда станешь…

— Слышал эту историю тысячу раз.

Оредин сгрёб бывшего наставника в объятья, и тот захрипел.

— Что б у тебя борода вылезла, гоблинолюб! Ты хоть понимаешь, насколько хрупки эти кости⁈

— Твои с годами только прочнеют, уж я-то знаю, — ответил наследник, отпуская старца.

///

Позже, когда он избавился от доспехов, и слуги накрыли стол в трапезном зале, Оредин вместе с рунным мастером долго перебирал воспоминания под стук железных колёс. Озрик, по своему обыкновению, пил только грибные напитки, заедал только грибными блюдами, и утверждал, что лишь на грибах продержался четыреста с лишним лет. Он начинал службу рунным мастером ещё у Орединова деда Кромаха, дорос до канцлерского чина, перешёл к Улдину по наследству, но был понижен, когда чин упразднили. Зато Озрику выпало исполнять почётные обязанности наставника рексовых детей, а также много прочих.

— Где ты пропадал эти шесть лет? — спросил наследник. — Я ведь действительно думал, что ты, помер, а отец не пожелал раскошелиться на достойные похороны.

— От него дождёшься. Слуги для рекса — как вещи, должны быть полезными и радовать взгляд. Либо одно из двух. Если полезность исчерпана и смотреть больше неприятно, хоронить «вещь» с почестями незачем. Нет, Оредин, мой мальчик, нет, я, как видишь, ещё посыпаю мир песочком, хотя… за эти шесть лет настолько устал, что, думаю, лучше бы уже отправиться в чертоги предков поскорее.

Старик покривился, будто перебарывая желание плюнуть на паркет из драгоценного кадоракара. Даже свет хрустальных люстр больше не разгонял тени, притаившиеся вокруг его глаз. А Оредин обратился к памяти:

— В то время только и говорили, что о чудовищах странной природы, появившихся в Кхазунгоре. Якобы сами горы начали гнить, в них открывались дыры словно дупла в зубах, а оттуда выползали твари, более омерзительные и опасные чем всё, что мы видели прежде. Потом отец взял тебя с собой в столицу, а вернулся один.

— М-м-м, ну, да.

— Это всё? Не желаешь рассказать, что произошло? Где ты был эти шесть лет?

Рунный мастер собрал все свои морщины, губы причудливо скукожились.

— Горный Государь велел укрыть это дело завесой тайны, мой мальчик.

— Вот оно как? Тайны, значит? Послушай, старче, после твоего исчезновения мне пришлось дважды водить армию к дырам. Я видел зловонную жижу, вытекавшую из них, и видел, что она творила с живыми существами, на которых попадала. Я выжигал всю эту мерзость царским уксусом и посылал вперёд сотни огнеметателей. Думаешь, от меня надо что-то скрывать?

Внутри вагона было светло и тепло, ароматы вкусной пищи и выпивки наполняли атмосферу чувством уюта под стук железных колёс. Но вот, разом будто стало холоднее, и тени обрели густоту везде. Два гнома хранили молчание, слушая голос ветра снаружи, пока, наконец, рунный мастер не мотнул головой. Его колпак съехал на оттопыренные уши, пришлось поправлять.

— Горный Государь, да будет славно имя его в веках, создал совет мудрецов, которые пытались решить проблему. Нами руководил канцлер Ги, но это несильно помогло…

— Ги? Это про него говорят, будто он бессмертный?

— Про него, разумеется, но ты не бессмертный, так что не перебивай меня больше! Я тоже был возле дыр, поучаствовал в нескольких экспедициях, выяснял, как биться с новыми чудовищами.

— И что же, мудрецы придумали оружие лучше огня и кислоты?

— Нет, — коротко ответил старик, — не придумали. Твари не боятся ни стали, ни пороха, ни силы рун, никакие металлы и кристаллы их не заботят. Огонь помогает, но кислота всё же, лучше. Мы даже использовали наёмных магиков из числа дылд, однако, эти оказались очень ограниченно полезны.

— Ограниченно полезны?

— Они… как бы… они теряли рассудок, Оредин.

— С магиками такое случается.

— Да, — Озрик стянул с носа очки, протёр кристаллические линзы краем рукава, — но не в расцвете лет, и не так стремительно. Чем ближе экспедиции подбирались к дырам, тем хуже делалось нашим магикам, они докладывали о ночных кошмарах и постоянном чувстве тревоги. Видимо, оттого, что их умы были намного более открыты миру нематериального, чем наши.

— Защити Мать-Гора, — тихо пробормотал наследник. — И что же?

— Что? Ты о дырах или о магиках?

— О дырах, но теперь мне и о магиках интересно.

— Любопытство крота сгубило. Магиков мы удалили, после того как один из них впал в буйство, а другие чуть не погибли, пока усмиряли его. Стало понятно, что рядом с дырами они опаснее для нас, чем для чудовищ. Этих, кстати, мы положили без счёта, а дыры закрывали сплавом серебра и ртути, массу ресурсов извели. Скорее всего, бесполезно, новые будут открываться и впредь.

— Скорее всего.

На лице Озрика все морщины разом углубились, глаза погасли в провалившихся глазницах. Наследник отставил кружку, покрутил меж пальцев золотую вилку, с лязгом отбросил и её.

— Скажи только, это связано с колоссальной стройкой, что отец ведёт в толще камня вокруг Охсфольдгарна?

Старец молчал, но Оредина это не удовлетворяло.

— Год за годом неимоверные суммы растворяются в этой стройке, инженеры и рабочие крошат пласты-ровесники мира, возводят механизмы, и, я слышал, не только здесь, но и во всех великих городах. Даже в столице.

— Не лезь в это, мальчик. Что запрещено знать, того знать не следует.

— Мы к чему-то готовимся? Что-то большое грядёт?

— Уймись! — грозно воскликнул Озрик. — Я клялся на Укладе, что не стану распускать язык! Уж не об этом! Хочешь сделать из меня клятвопреступника⁈

Некоторое время слышался только треск поленьев, звон люстры и грохот железных колёс. Да ещё Озрик перемалывал сухари твёрдыми как гранит дёснами; не задумываясь, водил длинными грязными ногтями по татуировкам на запястьях, отчего те начинали светиться. Наследник блуждал взглядом по чрезмерно роскошному, но, нельзя не признать, прекрасному интерьеру. Глаза остановились на подставке, куда слуги водрузили его доспех, включая шлем с личиной. Рядом был великолепный рунный семиконечный щит из каменного дерева, обитый металлом, покрытый синей эмалью, с родовым гербом в центре. Прекрасный щит, столько ударов принял за своего владельца, и сколько ещё примет.

— Чтоб Мать-Гора придавила вас, тихарей, всею своею тушей! — наконец воскликнул Оредин. — Ладно, всё! Твоя работа в этой ложе мудрецов закончена, и теперь ты здесь. Зачем? Прости, старый друг, но я и сам умею водить войска!

— И драконов грамотно разделывать, наверное, тоже?

Ах да, дракон, которого нет, и которого жаждет Необъятный.

— Ты же не веришь в это?

— Я верю только в пользу грибов и приказы рекса.

— Озрик, осторожнее, у тебя верноподданство воспалилось.

— Шути, шути. Я не люблю твоего отца, он об этом знает, и ему плевать, что делает мою службу намного проще. Однако же я верный слуга, а у Необъятного нюх на золото лучше, чем у дрэллера.

— Хм, стало быть, дракон?

— Да, в молодости я был охотником, но потом решил, что это слишком беспокойная стезя. Я не рассказывал?

— О том, как бил змеев неба? Всего пару десятков тысяч раз. — Отошедший от раздражения Оредин потянулся к кружке и кувшину. — Но я не буду против послушать ещё, путь впереди длинный.

* * *

Рекс Сондрома расщедрился на церемонию встречи, — не каждый день выпадает честь принимать наследника одного из колен Туландаровых. Оредин хотел бы сразу выступить в поход, но законы гостеприимства обязывали нанести визит почтения.

Пиршество тянулось долго, Оредин жестоко страдал, думая о завтрашнем дне, и отправился спать, как только позволили приличия. В поезде он глаз не сомкнул.

Следующим утром колесница неспешно катилась впереди колонны из трёх сотен Собственных. У главных городских врат рекс наделил Оредина прощальными дарами, и под крики толпы наследник выехал из Сондрома.

Приближаясь к лагерю экспедиционного корпуса, он увидел, что воеводы не подвели, — зная характер наследника, эти почтенные гномы начали сборы загодя. К времени прибытия Оредина лагерь уже почти полностью погрузился внутрь гусеничных вагонов. Почти три десятка этих громадных машин вытянулись в длинную цепь и громко выдыхали пар сквозь свистки.

Офицеры встречали Оредина близ командного вагона, все пять тысячных воевод, облачённые в латы прекрасной ковки. Они по очереди поклонились наследнику, удостоившись затем крепких рукопожатий. Всех их он знал, со всеми в прошлом водил войска.

— Что ж, рад нашей новой встрече. Моему отцу угодно, дабы мы послужили Охсфольдгарну вместе ещё раз, так пусть же предки гордятся вашими делами, а потомки — памятью о вас!

— Да будет вечна кровь Туландара! — ответили седобородые гномы, вскидывая кулаки.

— Славно. Показывайте, чем будем воевать.

Рекс Улдин Необъятный придал корпусу артиллерию: две великие мортиры у которых были собственные прославленные имена. Чтобы перетаскивать эти реликвии войны по горам Рунная Палата выделила двух монументальных гулгомов, чьи тела были выточены в виде плоских каменных платформ о четырёх ног. Поэтому кроме воевод Оредина встречали ещё два гнома: мастер-канонир и рунный мастер экспедиции, а кроме них, восьмым присутствовал широкий коренастый гном в чёрной шубе и с всклокоченной опалённой бородой. Он опирался на рунное копьё и нёс на груди ожерелье с тремя осколками драконьей кости — трёх змеев неба убил этот мрачный охотник.

«Отец не поскупился,» — подумал Оредин, — «он всегда становится щедр, когда рассчитывает обогатиться стократ».

— А что дрэллеры? Будем воевать без них?

— Переход уж очень долгий, господин, а вы знаете, как они тяжело переносят железные коробки. Было решено, что дрэллеры в этой кампании не понадобятся.

— Хм, жаль, с ними всегда спокойнее. Что ж, больше времени терять нельзя, выступаем.

* * *

Колонна ползла по Государевым дорогам не слишком долго, пришло время сворачивать на бездорожье и скорость спала ещё сильнее. Паровые крепости на гусеницах, обшитые металлом, дарили хорошую защиту от большинства бед Хребта, однако, за это они платили медлительностью и множеством внутренних неудобств. Каждый вагон перевозил экипаж, включая собственные пушечные расчёты, запас провизии, а также грузы либо пассажиров. Под листами брони всегда было жарко и влажно, царил дурной запах, и почти каждая поверхность блестела от машинной смазки. Тем не менее, вагоны ехали круглыми сутками, останавливаясь у водоёмов только для того, чтобы пополнить запасы топлива, а гулгомы вообще могли двигаться вечно.

Измученный духотой Оредин проводил много времени на крыше командного вагона вместе с Озриком. Старому гному не нравилось стоять на ветру, но он верно следовал за молодым господином, хотя и не отказывал себе в праве на ворчание. Вместе они наблюдали за тем, как группы разведчиков верхом на скаковых овнах разъезжались от колонны и съезжались обратно. Их работой было разведывать препятствия на пути, перевозить и охранять сапёров, а также приносить командирам сведения для прокладки курса. Последним занимался старший навигатор поезда, худородный гном-инженер средних лет, чьего имени Оредин запоминать не стал.

В горах было лишь три напасти, способные угрожать паровым вагонам: гнев природы, дикие великаны и драконы. Благодаря сапёрам и разведчикам, завалы на дорогах расчищались и лавины сходили досрочно, а против великанов помогали бортовые пушки. Последняя напасть была самой грозной, — против змеев неба надёжного оружия не существовало.

Тем не менее, рекс Улдин щедро заплатил одному из охотничьих братств за помощь. Теперь на крыше каждого четвёртого вагона в колонне стояла массивная баллиста, — чёрный лафет, горящий огромными рунами, широченные плечи из лучших пород дерева, и гарпуны вместо обычных снарядов. Эти гигантские самострелы могли поворачиваться и брать на прицел очень быстро и точно, однако, сами по себе они вряд ли представляли угрозу для драконов. Нет, последний удар мог нанести только мастер с баснословно дорогим копьём. Трёх змеев он уже убил и, возможно, в этом походе удача подарит ему четвёртого.

///

Дни складывались в недели, путешествие тянулось медленно и мучительно. Оредин переселился жить на крышу вагона, а старый Озрик не выдержал и спрятался внизу, где было тепло.

Когда тяготы дороги стали по-настоящему проявлять себя среди воинов, наследник прибег к старому и хорошо проверенному методу. Гномов, маявшихся бездельем за игрой в торжок, и устраивавших потасовки, он приказывал сотнями высаживать в полной броне, чтобы они по несколько часов бежали рядом с поездом, не сбавляя скорости. Заканчивались такие броски, как правило, у горных озёр, где измученные ратники бросались голышом в ледяную воду. После такого выбранное подразделение по нескольку дней испытывало умиротворённость и соблюдало строгую дисциплину.

Порой, холодными ветреными ночами, Оредин с крыши вагона следил за тем, как небо рассекала красная комета. Ему казалось, что каждый следующий раз её хвост делался немного длиннее, и это пугало. Летописцы утверждали, что год появления этой странницы стал первым из череды несчастливых, которые вылились в болезни, нашествие чудовищ и междоусобные дрязги рексов там и тут. Обычно гномы верили только в свои собственные приметы, которые находились под землёй, а не в небе, однако, эта комета… В год её появления отец расправился с Трорином. Оредин помнил то лето, тот самый день, когда кровь брата разлилась по самоцветной карте, а в небе пронеслась кавалькада призрачных всадников.

— Ты долго ещё будешь здесь пятки морозить, мальчик? — Длинный Озриков нос показался из люка. — Спускайся давай, у меня здесь густейший грибной суп готов, иди, погрейся.

— Позже.

Старик недовольно заворчал и глянул из-под меховой оторочки колпака в другую сторону. Там рядом с баллистой возвышалась фигура охотника на драконов.

— Совсем о здоровье не думаете. Вот придёт старость, — пожалеете, что в молодости так пренебрегали советами мудрецов! Я вот жалею!

Металл гудел под сапогами, облака пара неотступно следовали за поездом, их сносил ветер и звёздное небо становилось видно вновь.

«Ещё немного», — думал Оредин, — «ещё немного и я покончу с этим. А что потом? Обратно под гнёт отца… Вот бы сбежать. Вот бы… бросить Груорига и мать? Бросить сестёр? Нет. Всякий гном обязан нести свой камень сам, — так велит Уклад».

— Эй, Озрик, оставь мне супа!

Наследник спустился в душный жар вагона, а драконоборец остался высматривать змеев неба.

* * *

Разведчики вернулись. Сейчас, когда экспедиционный корпус был так близок к цели, они носились по окрестным горам постоянно и их доклады изучались немедленно. Казалось бы, чего бояться целой армии гномов среди скалистых гряд? Какого-то дикого человеческого племени? Но Оредин не терпел подобных размышлений, — старый Озрик всю жизнь твердил ему, что недооценённый противник уже наполовину победил.

— Кецаргхаген? — переспросил один из воевод, что заседали в душном прокуренном штабе внутри командного вагона.

— Слушаюсь! Так, господин, кецаргхаген! — ответил разведчик. — Судя по одежде, — из народности итбеч и или кто-то близкий к ним! Он имел при себе ездового яка! Объясниться устно не смогли, но он вывел рунописью по снегу!

— Текст не повреждён? — уточнил другой воевода, отвлекаясь от карты.

— Слушаюсь! Не извольте волноваться, господин! Оставлен в целостности!

Офицеры с облегчением переглянулись, — мало чего гномы боялись так сильно, как преступления против письменности. Разве что тварей из самой непроглядной тьмы глубинного рубежа, да и это не точно.

— И что же такого ценного пожелал сообщить этот дикарь? — спросил третий воевода.

Гномий народ итбечи относился к общности номхэйден, — глубинных гномов, — хотя они и жили на поверхности. Полукочевники, ездящие на яках, торгаши чуждые технологиям и высокой культуре.

— Слушаюсь! Он сообщил, что мы движемся в земли смерти и горя! Он посоветовал нам повернуться вспять и навсегда забыть о народе Пепельного дола!

— Пха! Как славно, что не приходится слушаться указов немытых дикарей, воняющих прогорклым ячьим маслом! — воскликнул один из воевод.

Оредин рассеянно подумал, что внутри вагона, в этой жаре и духоте пахло уж точно не розовыми лепестками.

— Хватит нам дурных предзнаменований, — раздражённо сказал он. — Долина близко?

— Слушаюсь! Два дневных перехода, господин!

— Выдвигайтесь, разведайте путь, пускай сапёры его расчистят, если понадобится. Глупо рассчитывать, что мы остались незамеченными хоть для кого-то.

— Слушаюсь! Будет содеяно!

Глубоко вздохнув, наследник крови взял остро наточенный грифель и нанёс на карту крестик, отметив вход в долину.

«Ну, вот и добрались. Посмотрим, что это за дылды, что это за сокровища, что это за дракон».

Глава 1

День 11 месяца иершема ( XII ) года 1650 Этой Эпохи, восточные пределы Эстрэ.

Караван из десятков подводов шёл на восток по заснеженным землям Эстрэ. Всего восемь дней назад он покинул испепелённый Астергаце и устремился к Драконьему Хребту. Путь давался нелегко, ночь от ночи мороз обретал новые силы, а ветра выли о грядущей метели. Люди торопились как могли, выбиваясь из сил, вперёд их гнала воля бога.

Он двигался впереди своих слуг, шагал по оледеневшей дороге, прогревая её камни, и предавался размышлениям.

— Как меня зовут? — спрашивал он у заснеженных холмов.

«Мы боимся,» — ответили те едва слышно.

— И всё же… Если припомнить, то родился я человеком, и носил за жизнь три разных имени. Да, так и было.

Первое, данное родителями, до пяти лет; второе, выбранное в Академии, до тридцати четырёх; третье, взятое для войны, до срока четырёх. В датах он был не вполне уверен, но это уже не важно. Теперь у него было новое имя: Доргон-Ругалор, Дракон Нерождённый. Имя для бога.

Не дождавшись ответа у природы, он посмотрел внутрь себя.

— Кто я такой?

«Несчастный искажённый уродец,» — сказал один голос в голове.

«БОГ!!!» — проревел другой.

Позади раздался треск, громко заржала лошадь. Он остановился, выпустил молочно-белый пар сквозь зубы, и вернулся к каравану. Люди сильно задерживали продвижение, но без верующих бог обречён на гибель, а Доргон-Ругалор возвысился совсем недавно, и умирать пока что не спешил.

Смертные расступались, он чувствовал их ужас и благоговение.

Фургон сломался, ось не выдержала веса припасов и пассажиров, да и лошадь едва дышала.

— Мы переложим всё на другие подводы, о всевластный владыка, просим о снисхождении.

Верховная жрица. Лишь она отваживалась обращаться к нему первой, остальные боялись.

— Перенесите груз в сторону, отведите лошадь.

— Повинуемся, — прошептала Самшит, кланяясь.

Они действовали быстро и слаженно, пока он продолжал размышления. Бог? Несомненно, какие-то божественные силы принадлежали ему теперь, но все они были направлены на разрушение. Тем не менее, в памяти остались знания из прошлых жизней, когда он ещё являлся волшебником.

Охвостьем копья он стал чертить на дороге большой круг, оставляя расплавленный след; мастерски точно, как когда-то, разделил его, вплёл другие фигуры, расставил знаки, вымерил и рассчитал всё до толщины волоска. Круг элементарной трансмутации был готов.

— Внесите фургон внутрь.

Люди исполнили приказ и бросились прочь, он осмотрел сломанный предмет, вспомнил формулы строения корпускул различных материалов от дерева до металла, ощутил в руках божественную силу и ткнул копьём в край чертежа. По линиям с треском и щебетом побежали красные молнии, округу затопил тревожный свет, но, когда он погас, в круге остался целый, исправный фургон.

Получилось… надо же, сколько лет он уже не занимался магической практикой, и какое удовольствие испытал от такого простого преобразования. Впрочем, процесс разрушения материи дал легко, а вот собирал её обратно Доргон-Ругалор с заметным усилием.

«Но ведь получилось же».

Среди людей пронеслось вдохновлённое бормотание, — там, где любой маг увидел бы хорошо проделанную работу, они видели чудо. Однако же он ещё не закончил.

— Подведите лошадь.

Животное боялось до полусмерти, только не имело сил на сопротивление. Доргон-Ругалор поднял правую руку, бронзовые пальцы разрисовали по воздуху нужную чарограмму и пустили по ней ток энергии. Грудь лошади осветилась изнутри красным, стали видны тёмные рёбра и пульсирующий сгусток сердца; свечение распространилось в лёгкие, а затем, через крупные артерии — по всему телу.

— Она ещё послужит, но недолго. Запрягайте и в путь.

— Повинуемся, о всевластный владыка, — поклонилась Самшит.

* * *

Холмогорье встретило караван метелью на закате; люди шли до поздней ночи, когда бог разрешил наконец-то отдохнуть. Вокруг него холодно не бывало, жар проистекал во все стороны, топя снег, испаряя воду. От этого ветр а оглушительно завывали за пределами тёплого щита, но ничего сделать не могли.

Когда зажглись вечерние костры, люди воссели за молитву. Самшит пела, и ей вторили, потоки энергии сходились над верующими и устремлялись к живому богу. Только после этого усталые и измученные элрогиане занимались животными и готовили пищу.

В ту ночь он призвал к себе предводителей, которые расселись вокруг, немногочисленные, но такие важные сейчас. Особенно Самшит, Верховная мать культа Драконьих Матерей. Она прибыла с далёкого юга, проделала немыслимый путь, чтобы найти его в Астергаце; удивительно красивое и экзотическое сокровище. Самшит имела кожу цвета шоколада, женственное, но сильное тело, светло-серые глаза и белые волосы; лицо — совершенство в каждой чёрточке.

За ней пришли её слуги: великаны из народа Пламерождённых, закованные в красную бронзу, и женщины-воительницы Огненные Змейки; ещё был лысый монах с красной кометой, вытатуированной на скальпе, никчёмный в прошлом человек, пропойца, но теперь, — последний пророк Элрога Пылающего. Его звали Хиасом и за ним шли те немногие братья Звездопада, что выжили в Астергаце.

Эти двое, жрица и пророк, управляли несколькими сотнями последователей, драгоценным маленьким ресурсом, подпитывавшим бога. Самшит горела мыслями о грядущем, а Хиас пребывал в умиротворении, — монах уже выполнил предназначение и ему оставалось лишь греться в тепле божественного огня.

— Слушайте и запоминайте, мою волю вы доведёте до остальных. Я Доргон-Ругалор, бог, не рождённый богом, но рождённый смертным. За моей спиной несколько жизней, и в каждой из них я носил множество имён. Теперь я желаю иметь новое, собственное, не молитвенное. Имя, через которое я буду думать о себе.

Они молча внимали.

— Но боги не придумывают себе имён, это обязанность смертных. Жрица.

— Всевластный владыка? — Самшит быстро и грациозно поднялась.

— Придумай мне имя.

Её прекрасные серые глаза расширились, нежный рот приоткрылся в удивлении. Она не могла сказать, что недостойна такой чести, потому что её бог думал иначе.

— Может быть…

— Нет, — сказал он, взглянув на её мысли.

Самшит пришлось задуматься крепче.

— Тогда…

— Ты ищешь в памяти, жрица, ищешь в истории, думаешь о величии, силе, обещанном спасении. Поищи в сердце, ибо лишь оттуда боги черпают силу.

Самшит подняла взгляд, выбор родился сам собой.

— Неожиданно, и, всё же, искренне. Хорошо, — решил Туарэй, — я беру его. Второе: отныне вы станете обращаться ко мне «мой бог». Иное утомляет.

— Повинуюсь, мой бог, — ответили смертные вместе.

— Можете отдыхать.

Он развернулся и похромал от огня в темноту, но Верховная мать молча последовала.

— Жрица?

— Мой бог, — она подошла вплотную и задрала голову, такая маленькая перед ним, — я была призвана…

— Знаю, — сказал Туарэй, — но ты не готова.

— Мой бог? — Её глаза мерцали в отсветах красного ореола, который исходил от божества.

— И я тоже не готов.

Мантия из чёрного дыма с огненными всполохами, спала, обнажив его ужасное тело. Человеческая кожа и драконья чешуя переплетались в уродливом узоре, изнутри шёл такой жар, что плоть горела на обугленных костях, но не могла сгореть, и сквозь трещины выходил кровяной пар; в разверзнутой ране на груди билось огненное сердце, а на спине только одно из крыльев развилось до нужных размеров, тогда как второе висело маленьким отростком. У него был хвост, были шипы, когти и клыки, были кривые разновеликие рога, искажённое лицо, и всё это бесконечно страдало от боли.

— Я как треснувший сосуд, посмотри, едва держу себя вместе. Неужели похоже, что я способен зачать ребёнка?

— Вы способны на всё, мой бог, — ответила Самшит вкрадчиво, — я верю…

— Иди и помолись перед сном.

— Повинуюсь, мой бог.

* * *

Когда-то Холмогорье было сказочным местом, плодородный край зелёных холмов и нетронутых лесов, где обитали невысоклики, — маленький народец пивоваров, башмачников и хлеборобов. Они растили лучший табак по эту сторону от Хребта, пока не бросили всё и не ушли.

Одно поселение за другим встречало караван распахнутыми воротами и дверьми, пустыми холодными домами, а то и хуже, — следами грабежа, убийств.

— Где они? — спрашивал Туарэй у покинутых жилищ, — те, кто обогревал вас?

«Ушли,» — шептали духи остывших очагов.

— Куда?

«Прочь».

— Почему?

«Голод. Холод. Хворь. Страх».

— Всадники скачут по небу, — сказал Туарэй, рассматривая покинутые жилища, — четыре их: Король, что Хаос, и Война следом, и Глад, пожинающий, и Мор, сеющий. Четыре их… Ты видел своими глазами, пророк.

Брат Хиас глубоко поклонился:

— Мой бог осведомлён обо всём.

— В ту ночь, когда комета появилась на небосводе.

— Истинно, мой бог.

— Это сделал я. Освободил её, убив одного очень старого и безумного бога.

— Первого, но не последнего, мой бог. Вы идёте дорогой великих дел, и не дошли ещё даже до середины.

Пылающий взгляд медленно перешёл на смертного, Туарэй вгляделся в его разум, но не нашёл там ничего истинно ценного. Разумеется, Хиас был избран пророком, но видения его касались только того, что д о лжно знать и делать пророку. Он не ведал будущее Туарэя, это было неподвластно никому.

После тяжёлого дня караван остановился в одном из поселений на склоне большого холма. В нём было множество круглых дверей и окон, распахнутых настежь. Невысоклики любили селиться в норах с низкими потолками, но, всё равно, место нашлось каждому путнику и из кирпичных труб опять потёк дым.

Туарэй держался в стороне от последователей, суета смертных раздражала его, а сами люди не могли ничем заниматься, когда рядом находилось их божество, отвратительное и величественное. Он поднялся на вершину холма, встал там один и повелел духам ветра немного потеснить зимние облака. Хотелось звёзд. Но вместо них Туарэй получил распухшего красного червя, маравшего ночное полотно.

Копьё в руке запело громче. Оно никогда не умолкало совсем, вибрировало, звенело, рассказывало ему истории о предках. Доргонмаур звали его — Драконий Язык, и в руках господина копьё было горячим, лёгким, смертоносным. Длинное древко опутывал драконий хвост, затем были раскинутые крылья и голова, изрыгающая волнистый язык-лезвие.

Туарэй почувствовал, как нечто мерзкое приближалось к нему, запах распада тёк по воздуху и отравлял даже Астрал. Огромный силуэт вышел из тьмы, бледный, нечеловечески длиннорукий. Его звали Марг у, и он был орком из числа белых, отмеченных глубинным проклятьем. Эти уроды не рождались, а прогрызали себе путь из материнских утроб, они походили на акул неуловимыми чертами, и через них с дикарями Зелёных островов говорил их бог. Туарэй заметил странный изъян в ауре чудовища, — вокруг головы материальный план искажался чем-то, похожим на тончащий бесцветный нимб. Никогда прежде он не видел и даже не слышал ни о чём подобном.

— Ты далеко забрался от южных морей.

Орк молчал, как всегда, тёмные акульи глаза казались неразумными, кожа была изувечена кислотными ожогами; нижняя челюсть, зубы, гортань — всё блестело металлом, но было гибким, словно живая плоть. Это чудовище через многое прошло, его привёл покойный Кельвин Сирли, но вот, человека нет, а орк жив, и присоединился к каравану. От него пахло морской солью, гнилыми водорослями, потрошёной рыбой и холодом глубины, на которую никогда не проникает солнечный свет.

Маргу указал в ночь, плоское лицо оставалось бесстрастным. Туарэй проследил за рукой, но ничего не увидел на заснеженных лугах. Белый орк сорвался с места и побежал вниз по склону, не разбирая дороги, бог решил проследить. Он создал в воздухе плетение, прошептал словоформулы, и заклинание Крылья Орла подняло его над землёй, понесло вслед за орком. Тот взрывал снег мощным торсом, добрался до скованной льдом речки, взломал корку и стал подниматься по ледяной воде против течения, пока впереди не показалось другое поселение.

Три небольших холмика на берегу, обнесённые частоколом; между ними высился вековой дуб, а причалы, вынесенные наружу, были разрушены. Глаза Туарэя, зависшего в небе, прозрели огромный сгусток пульсирующей энергии. Нечто продолговатое лежало там, на берегу, под снегом, источая психический смрад.

Белый орк уже стоял на берегу, когда Туарэй спустился и повёл копьём, — волна жара растопила снег, обнажая длинное чёрное тело. Оно походило на исполинскую голотурию, покрытую светящимися отростками; по её поверхности перемещались изменчивые узоры, способные лишить разума, а длинные ленты щупалец как выброшенные кишки висели на запертых воротах и уходили куда-то вглубь поселения.

— Я знаю этот смрад, — сказал бог, — так пахнут создания не-жизни.

Маргу смотрел на пульсирующую тварь молча, в акульих глазах не было ни мыслей, ни чувств, ни даже блеска жизни.

— Спасайся, если хочешь.

Орк бросился к воде и нырнул в не успевшую затянуться прорубь.

Божественная энергия потекла через руку в древко Доргонмаура, песнь копья усилилась, стала подниматься на новые высоты, переходя в раскалённый звон где-то за гранью восприятия смертных, такой громкий и ослепительно яркий, что все духи поспешно бежали прочь. Копьё раскалялось, превращаясь в прут чистого света и жара, пока не стало средоточием абсолютной белизны. От жаркого ветра снег таял, земля трескалась, а вода в реке начала кипеть. Туарэй чуть отвёл руку назад и разжал пальцы, больше ничего не требовалось, его оружие вытянулось тонкой белой линией. Ночь превратилась в день без солнца на небосводе, но только на долю мгновения.

Голотурия исчезла с ткани бытия, огромную зловонную тушу вымарало как уродливое пятно, земля вокруг расплавилась, часть посёлка, причалы, — всё это пропало. Бог повёл рукой и Доргонмаур появился в его пальцах, сгустившись из чистого света и жара обратно в материальную форму.

Он опёрся о копьё, тяжело навалился, прикрыл глаза. Не следовало так бездумно тратить силу, она не восполнялась иначе как через последователей и всё время утекала вовне сквозь трещины астрального тела. Заставить людей повторить молитву? Но они едва выдерживают дневной темп и нуждаются в отдыхе ночью. Эти размышления вызвали ярость у части его сущности, которая принадлежала к божественному, но другая часть молча одобрила бережливый подход.

Переведя дух, он вошёл в поселение через огромный почерневший провал. Жар испепелил частокол и часть одного из двух холмов, земля ещё мерцала углями. Туарэй прошёл дальше, туда, где у подножья холмов рос необъятно толстый дуб. Он огляделся, повёл носом и учуял запах жизни, — вокруг было множество живых.

Встав под голыми ветвями, он произнёс:

— Выйдите к огню, или огонь войдёт к вам.

Голос раскатился волной и накрыл охваченные страхом умы. Им пришлось повиноваться, и за круглыми дверями загремели разбираемые баррикады. Один за другим невысоклики стали появляться: старики, зрелые, взрослые, доростки и дети. Шестнадцать семейств, — вот сколько пряталось внутри холмов, и семьи то были обширные. Туарэй осмотрел их, спустившихся к подножью, кто-то уже плакал от вида спасителя.

— Что произошло? — спросил Туарэй.

«Снежная буря,» — ответил дуб тихо, но гулко. — «Оно выбралось из реки, перекинулось через ограду. Его яд превращал всех в чудовищ. Многие погибли».

— Что ж, я вас…

Он не смог произнести «спас», потому что внутри шла борьба противоположностей.

«БЕСПОЛЕЗНЫЕ, СЛАБЫЕ, ОБРЕЧЁННЫЕ!!! СКОРМИ ИХ ОГНЮ И ПРОЖИВИ ЕЩЁ ДЕНЬ!!!»

«Ты спас их от чудовища, чтобы самому погубить? Пустая трата времени и сил. Мы должны защищать, а не губить».

«МЫ НИЧЕГО НЕ ДОЛЖНЫ!!! ВСЁ ПРИНАДЛЕЖИТ НАМ!!! НЕ ТЫ, ТАК ТВАРИ ГОСПОД!!! ПУСТЬ ИХ ДУШИ ПРИСОЕДИНЯТСЯ К ТЕБЕ И ВЕЧНО ГОРЯТ ВНУТРИ!!! ЭТО ЛУЧШАЯ УЧАСТЬ!!!»

«Проживая достаточно долго, все мы становимся чудовищами. Решай сам, но помни, что Шивариус тоже считал всех вокруг своей собственностью и пищей. Так мыслят драконы».

«МЫ И ЕСТЬ ДРАКОН!!!»

Туарэй коснулся головы бронзовой рукой, постарался унять боль.

— Всё вокруг принадлежит мне, их жизни, их мясо, их души, — всё моё. И мне нужно восполнить утраченное… Скажите, бестолковые существа, чем вы можете выкупить право жить в моём мире? Дышать моим воздухом? Пить мою воду и есть мою пищу? Почему я не должен испепелить вас?

По толпе прокатились возгласы ужаса, плачь стал громче, но бежать невысоклики не могли.

— У нас нет ничего, кроме нас самих, какого-то скарба и запасов еды на зиму, — сказал один из мужчин, взрослый, но не старый, упитанный, с проседью в каштановых кудрях. Он был смертельно бледен, однако, держал себя намного достойнее прочих.

— Ничтожно мало.

«Пощади их. Возьми меня. Забери их отсюда, они — добрый народ».

Бог повернулся к дубу и положил руку на грубую кору. Тут и там её украшали шрамы от ножей, имена сотен невысокликов, признания в любви, даты.

— Сколько поколений родились, пожили и умерли вокруг тебя? Сколько любви ты видел, сколько впитал?

«Много».

Гений места, мелкий бог-хранитель.

— Никаких обещаний.

Доргонмаур прошил толстую кору и жар расколол ствол, пламя и искры взметнулись под небо, гигантский огненный цветок распустился в невыносимом своём великолепии, такой мимолётный и величественный. Все невысоклики обратились бы в пепел, позволь Туарэй жару распространиться. Сущность гения была поглощена вместе с огнём и теперь струилась в повреждённом астральном теле без собственного сознания, памяти, желаний. Полная утрата самости.

Туарэй вдохнул полной грудью, из его повреждённого тела сквозь дымную ткань выметнулись язычки пламени, трещины осветились внутренним светом, копьё запело чище. Он точно проживёт ещё один день.

— Соберите припасы, запрягите свиней в телеги и завтра утром сможете присоединиться к моему каравану. Если захотите. Если же нет, рано или поздно всё равно умрёте от чумы или голодных тварей. Стариков и детей лучше бросьте, они слишком слабы для долгого пути, а те из вас, что выживут, смогут завести новых. Впрочем, решайте сами.

Оставив мёртвый обугленный ствол позади, Туарэй ушёл в ночь.

Глава 2

Ретроспектива.

Небольшая восьмигранная комната была отделана тёмно-зелёным нефритом и вставками редкого белого опала; камень сверкал округлыми полированными формами в виде цапли, осетра, тигра, вепря, обезьяны, змеи, собаки и многих иных тварей, в которых мог превращаться местный хозяин. В центре пола был очерченный золотой каймой круг светло-зелёного малахита, а всё остальное пространство делилось на восемь равных частей, в каждой из которых помещалась большая триграмма. Стены залы украшали тростниковые циновки, служившие холстами для изящных пейзажей; на полах стояли восемь больших и безумно дорогих ваз, обладавших тысячелетней историей; массивные курильницы свисали с потолка, прямо с фигурной деревянной люстры, и истекали приторно-сладкими ароматами, делая воздух сизым.

В центре залы, на малахите стоял круглый стол, и по разные стороны его сидели двое: местный хозяин и его гостья. Он был тяжеловесен и рыхл, одет в халат из шёлка такого же белого, как и его собственная кожа; пальцы с длинными неухоженными ногтями сжимали металлическую трубку, набитую насварой, наркотический дым вырывался сквозь бурые зубы, лысый скальп матово поблёскивал. Восседал хозяин на массивном белоснежном троне, имевшем множество паучьих ног и несколько живых красных глаз — в спинке. Гостье досталось обычное, хоть и богатое кресло, слишком большое и мягкое для неё. Женщина была болезненно, смертельно худа, что подчёркивали чёрные облегающие одежды; лицо её воплощало оживший кошмар: треугольник чересчур натянутой кожи, постоянно сменявший жуткие гримасы; в кривившемся рту виднелись две иззубренные пластины вместо раздельных зубов, а радужки в глазах поминутно меняли форму и даже растекались жирными каплями по склерам. Смотреть в эти глаза без риска попасть под влияние было нельзя, и куритель насвары не смотрел.

Третий из присутствовавших, высокий, но сутулый, одетый для путешествия в старую чёрную одежду и длинный плащ, не стал садиться. Он кособоко стоял рядом с женщиной, крепко держась за длинный зловещий посох, увенчанный набалдашником в виде рогатый змеи. Поперёк темени этого человека тянулся серебряный ободок, с которого на левую половину лица ниспадала чёрная вуаль, правая же половина казалась такой бледной и измождённой, словно принадлежала мертвецу.

— Через три часа, — говорил Шан Баи Чен, раскуривая очередной шарик насвары, — я отправлю послание Араму, скажу, что вы ворвались в мои владения и всячески здесь бесчинствовали, и спровадить вас удалось, лишь натравив дракона.

Тихо вошёл слуга-биоморф с подносом, полным пиал и тарелок.

— Если он прикажет послать за вами погоню, — продолжал разглагольствовать биомаг, — я пошлю… ещё через час.

— Как мило, — ответила Зиру, чей голос походил на скрежет острого лезвия по стеклу, — собираешься предать своего господина и так бесстыдно делишься планами.

— Единственным моим господином, дорогая Зиру, — ответил биомаг, — был твой великий отец. Не ты ли столько лет объявляла себя единственной, кто сохранил ему верность? Допустим, я решил поверить в тебя и изо всех сил пытаюсь помочь, но мне совершенно ни к чему вызывать гнев Арама Бритвы. К тому же, если ты преуспеешь, наш Второй Учитель вернётся и даже Арам будет доволен.

— Желающий занять два престола, — бесплотным, почти неслышным голосом прошелестел Эгидиус Малодушный, — будет низложен с обоих.

— Мудрая обезьяна не встревает в тигриную ссору, а сидит на дереве и смотрит, — поделился мудростью своего народа белокожий индалец. — Угощайтесь!

На предложенные яства Зиру даже не взглянула, ей не терпелось покинуть тайный инкубаторий и отправиться на север, да поскорее!

— Зачем ты тратишь моё время? — скрежетнула госпожа убийц, меняя одну жуткую гримасу на другую. — Задерживаешь? Арам уже направил сюда армию путём порталов?

— Отдаю дань законам гостеприимства, — с ехидцей отмахнулся биомаг. — Таковы законы богов, добрая моя Зиру. Есть вы не хотите, так, может, вина?

Её рот исказился, обнажая иззубренные костяные пластины.

— Отдых вам тоже не нужен? Что ж, ладно. Может, дать вам скакунов в дорогу? Прощальный подарок — это важно.

— У меня есть вот он, — голова Зиру, кривовато сидевшая на шее, дёрнулась в сторону колдуна, тряхнув копной похожих на солому волос, и щёлкнув шейными позвонками. — С ним я попаду куда угодно и получу всё, что захочу. И убью, кого захочу.

— С этим у тебя никогда не было проблем, — отметил Шан Баи Чен, скосив взгляд на Эгидиуса. — Что ж, раз вам ничего не нужно, осталось лишь попрощаться. — Внезапно ехидный индалец сменил тон и сделался очень серьёзным. — Другие не питают надежд, но я верю, что от вас зависит судьба мира.

Разновеликие глаза Зиру сузились… насколько смогли.

— Издеваешься?

— Нет, прекраснейшая, — прошелестел колдун, — он искренен.

— Искренен, да. Ты слышала сказку о змее и соколе?

Госпожа убийц возмущённо хмыкнула и поднялась на ноги.

— Идём, Эгидиус.

— Однажды змея выждала, когда сокол улетит на охоту, заползла на дерево и добралась до гнезда. Змея нашла там пять яиц, она была голодна и сразу же проглотила одно, а затем и второе. Голод отступил, однако, не совсем, и змея проглотила третье яйцо. Она насытилась и могла уползти, но, в желудке ещё было место, и змея проглотила четвёртое яйцо, наевшись до отвала. Осталось одно яйцо, змея была совершенно сыта, но жадность оказалась сильнее и затмила мудрость, — змея раскрыла пасть. Она так обожралась, что оцепенела и уснула прямо в гнезде. Когда вернулся сокол, он растерзал змею и съел.

Шан Баи Чен затянулся и выдохнул наркотический дым. Поняв, что продолжения не будет, Зиру издала высокий скрежещущий звук.

— И что? Что я должна понять из этого? Что жадность до добра не доводит? Ты зачем отнял у меня бесценную минуту жизни, ублюдок⁈

— Твой голос услаждает слух почище соловьиной трели, — поморщился биомаг. — А речь здесь идёт не о жадности, но о гостях, что приходят без спроса, пока хозяев нет, Зиру. Народы этого мира — змея, Валемар — гнездо, а сокол — хозяин, который вот-вот вернётся. И сожрёт всех. Твой великий отец знал это и готовился, но проклятая тварь, это насекомое, этот выродок из Марахога по какой-то шутке рока помешал ему! И всё. Некому больше защитить нас, Зиру, нет никого, кто дал бы отпор… и если ты неправа, если Второй Учитель не вернётся, — белокожий Шан Баи Чен не мог побледнеть ещё сильнее, но страх в его узковатых глазках плескался безграничный, — нас всех пожрут. Именно поэтому я желаю вам великой удачи. Ступайте с миром.

Зиру хотела сказать что-то резкое и оскорбительное под конец, но тратить злость на этого белого выродка было всё равно что колоть кинжалом кадку теста.

— Идём.

Она быстро устремилась прочь, Эгидиус Малодушный заторопился следом, но отстал, ибо левая нога его не сгибалась и могла лишь волочиться по полу. Вскоре Зиру замедлилась, позволив колдуну себя нагнать.

— Тебе известно, что нёс этот ничтожный червяк?

— В общих чертах, прекраснейшая, — шепнул он. — Твой великий отец не считал нужным посвящать меня особо глубоко, гораздо больше знает Арам Бритва и, возможно, ещё несколько наиболее могущественных членов совета.

— И что же?

— Второй Учитель принял предложение встать во главе Ордена Алого Дракона, чтобы превратить его в огромную силу. Его враги считали, что целью всегда был захват власти в Вестеррайхе. Это было правдой, но отчасти, — целью, а не самоцелью. Твой великий отец хотел установить контроль над западной половиной мира и подготовить её к Последним Временам. К этим временам.

Их выпустили из тайной крепости не водным путём, а через потайной ход на вершине холма. Отряд оказался среди искривлённых, будто агонизирующих деревьев, что росли на бугристой, изборождённой впадинами земле. Тут и там валялись человеческие кости, порой целые скелеты, порой, — фрагменты. Жиденький туман стелился у корней, переползал от ствола к стволу, наполняя пустые глазницы черепов.

Часовня, воздвигнутая в честь старых богов, имела форму восьмигранного павильона с выгнутой крышей-пагодой. Во многих местах черепица слетела, в стенах виднелись трещины, но, двери были забраны печатями.

Стояла гнетущая тишина, однако, вечерний воздух казался сладким как пряный мёд, который Зиру пробовала в детстве. Спазмы почти прекратились и её лицо впервые за долгое время разгладилось, став, почти не страшным. Она подняла глаза к длинной красной змее, бесконечно долго переползавшей по небу, налетел свежий ветер и из высоких трав поднялось облако синих светлячков, холм расцвёл их призрачным свечением. По глади озера Лаоцао внизу побежала рябь, заставившая отражение кометы извиваться словно живое.

— Твои моккахины готовы отправляться в путь, прекраснейшая, — прошептал колдун, — прикажи, и Рокурбус понесёт нас к цели.

Госпожа убийц продолжала смотреть на комету.

— Ты веришь в это, Эгидиус? Последние Времена? Потому что звучит…

Он тоже поднял единственный глаз к небу.

— Уже много лет с приходом ночи комета наливается всё новым цветом, словно пиявка, присосавшаяся к телу божества. Многие клянутся, что давно привыкли к ней, прекраснейшая, более того, народилось изрядно тех, кто не представляет небесного свода без этого жуткого знамения, но одно лишь точно: оно вселяет тревогу во все сердца.

— И в твоё? — полюбопытствовала Зиру.

— Моё сердце находится левее вертикальной оси, так что оно совершенно мертво.

— А когда ты был полностью жив, она пугала тебя?

— Не помню… кажется, тогда она едва успела появиться и была намного меньше…

— Я её не боюсь, — сказала Зиру, — и никогда не боялась. Все говорили, что она внушает им глухую тоску и ужас неизбежного, но не мне. А теперь, кажется, весь наш мир рушится из-за неё.

— Мир, вероятно, погибает, а единственной надеждой его оказались мы. Иронично.

— Полумёртвый колдун и некромант без цели для существования, — ехидно сказала она.

— И глава ордена убийц, столь же прекрасная, сколь и смертоносная. Обычно от таких как мы не ждут ничего хорошего.

— Обычно правильно делают. — Зиру стала издавать жуткие звуки, в которых едва угадывался смех.

— Ты готова продолжать путь, прекраснейшая?

— Мне нравится, как это звучит. Но ты так и не ответил.

Колдун умолк, припоминая начало разговора.

— Верю ли? Мне, скорее, безразлично. Половина моей души горит в Пекле, а вторая заключена в полумёртвой оболочке и полностью принадлежит Тьме. Этой самой половиной я понимаю, что в итоге Тьма поглотит всё, а значит, любые сомнения не имеют смысла. Ты готова продолжать путь?

Зиру со вздохом опустила голову, её искривлённая шея громко хрустнула.

— Да.

Вуаль, скрывавшая левую часть Эгидиусова лица, шевельнулась, и из-под неё высунулась треугольная чёрная головка с маленькими как шипы розы рожками. Рокурбус зевнул, широко распахнув алый зев, чуть ли не вывернув его наизнанку, выполз целиком и по телу хозяина опустился на землю. Тёмный фамильяр принялся расти на глазах, превращаясь из крохи в тварь, способную проглотить буйвола целиком.

— Прошу, прекраснейшая.

Колдун ступил на чешую у основания змеиной шеи, госпожа убийц уселась чуть дальше, а её слуги устроились поблизости. Как и прежде неведомая сила словно приклеила Зиру к Рокурбусу, так что ни упасть с него, ни соскользнуть сделалось невозможно.

— Давно хотела спросить, — она провела рукой по гладким чёрным чешуйкам, — у тебя под вуалью что, есть экстрамерный карман? Где он там прячется?

— Нет, прекраснейшая, экстрамерный карман у меня в подкладке плаща, и он довольно большой. А Рокурбус живёт в голове.

— В голове?

— Да, — шепнул колдун, тыкая в змея пятой посоха, — левая половина мозга была мертва, я удалил её через ноздрю, вырезал глаз, пробил дыру от пустой глазницы, и устроил Рокурбусу гнездо. Очень удобно и ничего не пропадает даром.

Фамильяр тронулся с места, а госпожа убийц крепко сжала бёдра, дрожа всем телом от сладкого и горячего чувства внизу живота. Услышанное взбудоражило её фантазию.

* * *

Эгидиус Малодушный направил своего фамильяра по долине реки Луюцьян, на берегах которой было без счёта рыбацких деревень и небольших городков. Колдун, однако, старался держаться от больших скоплений народа подальше, так что змей нёсся по бамбуковым лесам, лишь изредка выползая на дороги в ночное время.

Рокурбус пожирал всё, что не успевало убраться с пути, и изредка хозяин позволял ему проноситься прямо через небольшие деревни в глуши. Тогда змей рушил дома словно шипящий ураган, проглатывал всё живое и мчался дальше, оставляя позади ужас и смятение.

Постепенно путь становился сложнее, — в северных провинциях Индаля ландшафт был изуродован бесчисленными скальными грядами, в которых прятались дозорные крепости императорских пограничных воинств. Солдаты разведывательных подразделений сновали по тысячам тайных троп, выискивая разбойников, контрабандистов и малые отряды северных налётчиков. Продвигаться приходилось ночами, очень осторожно, чтобы не призвать на себя ярость всей миллионной армии.

Так они всё сильнее отдалялись от плодородных земель и приближались к границам Имем-Муахит. Поросшие лесами скалы сменил странный, чужеродный пейзаж: холмистые земли приграничья были покрыты разноцветными полосами, почва синяя, красная, жёлтая, белая, зелёная, охряная, яшмовая, и сотни других оттенков перемежалась там, будто божественный художник потратил век, выводя исполинской кистью полосы.

— Это опасные земли, — прошептал Эгидиус на исходе очередного дня.

Колдун заставил Рокурбуса остановиться на возвышенности, с которой открывался вид на цветные холмы, поросшие цветными же травами.

— Опасные даже для тебя?

Он повернулся к Зиру так, чтобы видеть её единственным глазом.

— Для нашей миссии, прекраснейшая. Через эту территорию на северный Индаль часто нападают кочевники ибн-джакалла, поэтому здесь много патрулей.

— Я надеялась, что мы оставили это позади…

— Оставили крепости с большими гарнизонами. Но здесь, на просторе, кочуют отряды целой конной армии.

— И это такая проблема?

Колдун чуть приподнял и опустил праве плечо.

— С одним отрядом, даже большим, я справлюсь легко. Но у индальцев хорошая система связи, и они умеют быстро концентрировать силы. Можно устроить полноценную битву, это истратит все мои запасы гурханы с сомнительной пользой. Разумнее просто не попадаться им на глаза, что непросто под открытым небом.

Хотя солнце уже клонилось к закату, его свет ещё мог ослепить, и ужасная женщина осматривалась, прикрыв глаза ладонью.

— Что ты знаешь о Семи Пустынях?

— Многое, прекраснейшая. Мне известны все опасности, которые кроются в дюнах, и как эти опасности обойти. У нас впереди может быть непреодолимо долгий путь, днём солнце посылает испепеляющий жар, а ночью по пустыне бродят чудовища и нежить.

— Мы опаснее чудовищ и нежити.

— Да, мы опаснее, — прошептал Эгидиус, — но беда в том, что глазами мертвецов смотрят некроманты. Они внимательно следят за своими владениями, как только нас обнаружат, не пройдёт много времени, прежде чем салих натравит на нас несметное воинство.

— Кто этот салих?

Колдун не сразу нашёлся с ответом.

— Салих — это круг великих визирей Вечно Спящего Фараона, прекраснейшая Зиру, правящий совет Чёрных Песков, если угодно, архииерархи Аглар-Кудхум — Культа Шакала. Он состоит сплошь из личей и демоличей огромной силы.

— И эти старые кости держат под присмотром всю пустыню?

— Едва ли всю, — слишком большие расстояния. Но чем ближе к Чёрным Пескам, тем тяжелее оставаться незаметным. Кстати, сердце пустыни можно разглядеть и отсюда, оно там.

Посох указал в даль, туда, где на горизонте едва виднелось густое чернильное пятно.

— Над Чёрными Песками солнце не светит уже тысячи лет, прекраснейшая, это край тлена и вечной ночи.

— Понятно, понятно, — раздражённо скрежетнула Зиру, по лицу которой пробежали пугающие спазмы. — Пока что я слышу только, что попасть туда нельзя. А нам ведь надо.

— Разумеется. По земле нельзя… анклавы джиннов… кочующие станы ибн-джакалла… по воде невозможно, ибо её нет… остаётся воздух.

— То есть, — глаза Зиру попытались сощуриться, но кожа была столь натянута, что получилось только у одного и ужасная женщина стала казаться очень подозрительной, — можно долететь? Вот так просто?

— Летать над пустыней также опасно, как и над Драконьим Хребтом, здесь за небом смотрят некроманты, и у них достаточно средств кого угодно опустить на песок, прекраснейшая.

— Ты можешь говорить прямо?

— Приношу извинения. Я предлагаю нам с вами не стремиться на север, в сердце пустыни, куда мы никак не сможет попасть ни при каких обстоятельствах. Давайте возьмём западнее и направимся в Изумрудный халифат. Нам нужен любой крупный город, собирающий Мёртвый налог. Именно с ним мы и отправимся в Чёрные Пески, потому что некроманты собирают этот налог по воздуху. Тут главное успеть в этом месяце.

— А если не успеем? — нервно спросила ужасная женщина.

— Придётся ждать ещё месяц, — прошелестел колдун.

Зиру прикусила губу, но кровь почти не вытекла из ранки. На востоке мира большинство народов пользовались аунуанским календарём, в котором год делился не на двенадцать, а на двадцать два месяца, так что, в случае опоздания, они потеряют примерно… две недели!

— Нет, нам нельзя опаздывать! Индаль и так задержал нас сверх всякой меры!

— Ночь — лучшее время для движения, не желаете ли продолжить путешествие, пока солнце вновь не поднялось?

* * *

Всю ночь Рокурбус нёсся по цветным землям, огибая границу жёлтых песков. Постепенно этот сказочный пейзаж надоел Зиру до тошноты, благо она давно ничего не ела. А вот жажда мучала всё сильнее. Эгидиус говорил, что может отклониться на юг, на территории Индаля много рек, но пустынные оазисы под запретом — в Имем-Муахит не было бесхозной воды, за каждой каплей следили внимательные глаза, живые или мёртвые. Поэтому Зиру терпела. Ей всегда было нужно меньше, чем другим, она могла перетерпеть любые лишения, любую боль, так что лучше было поспешить.

Ночь прошла, красивое звёздное небо должно было скоро окраситься красным, и, хотя можно было проделать ещё несколько лиг, колдун стал придерживать фамильяра, когда заметил по пути небольшую помарку цивилизации. Останки пограничной дозорной башни с фрагментами стен стояли посреди одичалых земель, уже не в Индале, но ещё не в Имем-Муахит.

— Почему мы замедляемся?

— Скоро встанет солнце, прекраснейшая, оно здесь свирепое, мы все пострадаем, особенно я. Придётся тратить силы на защиту, а потом их может и не хватить… в самый решающий миг.

— Ладно, пусть… Когда мы доберёмся до ближайшего города?

Колдун задумался ненадолго.

— О, мы уже бывали там проездом, когда спешили в Индаль, ты помнишь, прекраснейшая?

Она что-то смутно припомнила.

— Самый южный из халифатских городов, Аби Бахрат, в двух ночных переходах отсюда, мы успеем как раз к концу месяца. В ночь с буш-дхи на ин-батор все большие города отдают дань Чёрным Пескам, мы успеем. Я обещаю тебе, Зиру.

Его проникновенный шёпот подействовал, госпожа убийц почувствовала облегчение, тревога утихла.

Рокурбус остановился близ руин башни, и колдун первым сошёл на цветную почву. Край его плаща колыхнулся, — сквозь подкладку, как сквозь дверь вышел пустоглазый. Зиру уже неоднократно видела этих забавных уродцев, которым Тьма заменила и разум, и душу. Покорный воле хозяина, он заковылял к башне и скрылся внутри, а через некоторое время Эгидиус прошептал:

— Безопасно.

Зиру вошла на первый этаж, в пустое пыльное помещение: каменные стены, пол, устланный песком и больше ничего.

— Не осталось даже малейших следов живого в Астрале, — прошептал Эгидиус, — я сказал бы, что это место покинули несколько веков назад. Хорошая кладка и сухой воздух позволили сохраниться…

Он заметил, как лицо Зиру стало перекашиваться сильнее обычного, плащ сам соскользнул с кривых плеч и расстелился по полу, покрывая песок, затем колдун выдохнул чёрный дым, который перекрыл все источники света, создав густейшую тень. Зиру тихо улыбнулась: Эгидиус думал, что она боялась песка, что её протезы могли засориться. Как наивно и мило.

— Попытаюсь вспомнить старые навыки.

Колдун повёл посохом, рисуя что-то навершием по воздуху, губы вяло зашевелились, а в глазу появилось свечение. На середине движения он замер, начал всё заново, но и вторая попытка не удалась, лишь с пятнадцатой Зиру увидела, как в воздухе появляется из ниоткуда колышущийся сгусток воды.

— Это тебе.

Влага подплыла к растрескавшимся губам Зиру и была медленно поглощена, она оказалась тёплой и горькой, но смогла утолить жажду и принесла облегчение. Солнце успело встать, прежде чем он создал достаточно воды чтобы напоить ещё и моккахинов. Им требовалось также мало, как и Зиру, однако, Эгидиус много раз терпел неудачи.

— Приношу извинения, прекраснейшая. Моя связь с Тьмой сильна, она поглощает все остальные таланты, которые когда-то были. Тьма поглощает… — Его взгляд затуманился, но почти сразу прояснился. — Отдыхайте все, я буду стеречь.

Зиру улеглась на плащ, а её слуги растаяли в густом мраке, будто их не было вовсе. Она прикрыла глаза, думая, что совсем не устала, но перед внутренним взором вспыхнуло воспоминание о поцелуе… первом поцелуе в её жизни. Сладкое чувство наполнило живот и чресла, Зиру погрузилась в сон.

///

Шакал сидел совсем рядом, неподвижно. Он был совершенно чёрным, но как-то по-особенному, и не сливался с обычным мраком; длинные острые уши чуть подрагивали, ловя тишайшие звуки, а невидимые на морде глаза следили за Зиру. Госпожа убийц не шевелилась, она только что проснулась и пока не понимала, что происходит. Вокруг было пусто, ни моккахинов, ни Эгидиуса, только она и шакал.

— Зиру, — произнёс зверь, — какая странная у тебя душа. Какая больная и гнилостная в сердцевине своей. Мало таких мне доводилось видеть.

— Не нравится, — не гляди… — Она попыталась шевельнуться, но обнаружила, что тело совершенно ей неподвластно.

— Я пришёл сюда по воле моего господина, — того, кто знает конец всех путей, включая твой. Он, кстати, окончится очень скоро и это будет ужасная смерть, какой даже ты не заслужила.

— Ой, как же я испугалась…

— И правильно, — чуть шевельнул хвостом шакал, — такого стоит бояться. Мой господин послал меня с подарком: если захочешь, я устрою тебе мгновенную смерть, прямо сейчас, безболезненную, спокойную, во сне. Очень щедрый дар, если хочешь знать, мой господин благоволит тебе.

— Вот как? Почему же? — прошептала она.

— Разве непонятно? Ты убила так много, как мало кто из женщин этого мира смог, а мой господин крепнет, когда гаснут огоньки жизней. Скажи только слово, и спасёшься от ужасной судьбы.

— А можно мне… просто не умирать?

— Глупая Зиру. Никому нельзя не умирать, таков закон бытия. Ты неспособна пока оценить щедрость моего господина, однако, подумай, скольким из тех, кого ты жестоко и изощрённо лишила жизни, был дан выбор? Несомненно, все они скорее предпочли бы тихую безболезненную смерть во сне, нежели встречу с твоими когтями. Или промежностью.

— Как грубо так говорить с женщиной, — скрежетнула Зиру.

— Так что же? Воспользуешься шансом? Поверь, смерть твоя близка и быть ей ужасно долгой…

— Нет. — Она не сомневалась ни мгновения.

— Что ж, значит, таков твой кисмет. Когда старики вынесут тебе приговор, просто скажи им…

///

Зиру распахнула глаза и рядом очутились её моккахины с обнажёнными клинками. Они были готовы встретить любую опасность на подступах к госпоже, пусть даже и не видели этой опасности. Ужасная женщина поняла, что во сне выпустила когти и тем всполошила слуг.

— Где он?

Убийцы отступили и замерли коленопреклонённые, опустив головы, мимо них, подволакивая левую ногу, прошёл колдун.

— Что-то случилось?

— Где шакал?

— Какой…

Зиру села, собралась с мыслями, и как могла подробно пересказала увиденное. Колдун задумался.

— М-м-м… он спрашивал твоё имя?

— Нет! Он его знал!

— Истинное?

— Да… нет, общеизвестное.

Колдун вновь задумался.

— Это и хорошо, и плохо.

— Это меня взбесило! Что вообще происходит⁈

— Прекраснейшая, нусридадские ночные шакалы овеяны множеством суеверий и страхов. Несмотря на то, что они являются просто небольшими хищниками и падальщиками, сардацары всячески избегают их, ненавидят. Издревле считается, что они умеют проникать во сны и воровать истинные имена. Как ты не можешь не знать, завладев истинным именем, иной завладевает всей судьбой того, кому имя принадлежит. Ныне люди верят, что шакалы несут имена самому Зенребу.

— То есть, шакал предвещает смерть?

— По мнению ныне живущих, — да, — прошептал колдун. — Но это полнейшая ерунда. Зенреб — бог, он знает наперечёт все имена…

— Но шакалы с ним как-то связаны?

Единственный глаз колдуна долго сверлил её снулым взглядом, так что госпожа убийц почувствовала себя безмозглой дурой. Ну, разумеется, они служат богу-шакалу, у которого есть целый культ, который так и зовётся: Аглар-Кудхум — Культ Шакала!

— Не так, как можно было бы подумать, — наконец ответил Эгидиус. — Я считаю, они достались ему в наследство.

Пришёл её черёд молча ожидать пояснений.

— Это долгая история, прекраснейшая. Суть в том, что волноваться не стоит. Шакал, скорее всего, был, и это не сулит ничего хорошего, как не сулит и дурного. Неопределённость, однако, бывает хуже дурных знамений. Что он… хотел от тебя?

— Чтобы я умерла, — проскрежетала Зиру, выпуская когти-клинки на всю длину. — Но я не согласилась.

— Отрадно. Что-то ещё?

— Кажется… — Ужасная женщина осеклась, спазмы разбили её лицо на совсем мелкие конгломераты морщин. — Проклятье! Часть сна рассеялась!!!

От её крика на одной из стен появилась глубокая трещина.

— Я должна была что-то сказать… я должна была что-то… но… он же… забыла!

Когти втянулись внутрь её искусственных рук и пальцы вцепились в копну непослушных ломких волос.

— Прекраснейшая, не кори себя, и не пытайся вытянуть это силой, так не получится.

Его шёпот подействовал, госпожа убийц отняла руки от головы, но глаза её продолжали бегать, и радужка совсем потеряла целостность.

— Тише, — он с трудом смог присесть рядом, преодолев сопротивление негнущейся ноги и положил руку на запястье Зиру. — Всё будет хорошо, прекраснейшая. День уже на исходе, нам пора выдвигаться.

* * *

День 13 месяца иершема ( XII ) года 1650 Этой Эпохи, южные пределы Изумрудного халифата, оазис Аби Бахрат.

Все большие города в Семи Пустынях всегда зарождались на окраинах природных оазисов, там, где били ключи, делавшие из песка грязь, в которой могли расти деревья. Так появлялась плодородная земля, — бесценное сокровище. Вместе с оазисами города росли, крепли, богатели, вместе с оазисами и погибали, если на то была воля Отца-Древа.

Жители Аби Бахрата свою зависимость всегда понимали, а потому испокон веку старательно помогали оазису расти: насаждали новые деревья, дарившие тень и защищавшие от песчаных бурь, очищали берега прудов, отбивали нападения шакалов пустыни и жёстко контролировали расход воды. Аби Бахрат являлся важной точкой в великом караванном пути, многие торговцы через него везли свои товары из Дервии в Индаль, обратно, или отправлялись на север, в центральный и северный халифат. Возможно, своим богатством и благополучием город был обязан ещё и заступничеству богов, потому что больших храмов в нём было целых два… вернее, один храм был внутри городских стен, а другой стоял за пределами оазиса, в присыпанных песком холмах.

— Почему она так далеко? — шептала Зиру, двигаясь по дикому склону, где никто никогда не ходил.

— Так всем лучше, прекраснейшая, — отвечал неутомимо хромавший колдун. — Некроманты не любят селиться в больших городах, мельтешение чужой жизни раздражает и отвлекает их. Намного больше они любят уединение, компанию нежити. Самое лучшее место для некроманта — это перекрёсток двух дорог, там они обретают особую силу. К тому же, Зенреб для сардацаров как сама смерть, — неприятная неизбежность. Вот мы и пришли…

Одинокая чёрная пирамида стояла на присыпанной песком квадратной площади посреди ничего. К ней от Аби Бахрата вела добротная, но узкая дорога, явно редко используемая. Пирамида была погружена в полную тишину, и без усилий разглядеть её позволял лишь тревожащий красный отсвет кометы, игравший на полированных гранях. Конструкция высотой в без малого сорок шагов, казалась совершенно заброшенной.

— Это… неправильно… — прошелестел колдун. — Сборщик должен прибыть за налогом завтра, значит, уже сейчас перед пирамидой должны… или… Нет.

— Что случилось?

— Я распадаюсь, прекраснейшая. С тех пор, как твой великий отец спас меня, оставшаяся половина души постоянно уменьшается. Тебе известно о врождённых чувствах волшебников?

Зиру думала миг.

— Вы всегда чувствуете ток времени и всегда знаете, где находитесь, — чувствуете направление, где бы ни были и куда бы ни стремились.

— Именно. Это — корень Дара, способность ощущать время и пространство, необходимая для управления материей и энергией. Однако же от меня остаётся всё меньше, я настолько деградировал, что не уследил за ходом времени. Утро следующего дня не будет пятнадцатым в иершеме по западному календарю, оно будет… четырнадцатым… или тринадцатым? Не знаю…

— То есть, мы не опоздали? — страстно заскрежетала госпожа убийц.

— Нет, мы пришли раньше…

— Это ж прекрасно!..

Зиру осеклась и с испугом посмотрела в сторону пирамиды, которая оставалась безмолвной. Запоздало ей показалось, что она что-то упустила, — что-то важное. Не обученная с детства сочувствовать и перенимать чужие горести, Зиру с большим трудом вывела для себя правильный ответ:

— Мне… очень жаль… — Слова прозвучали через силу, будучи сказанными, возможно, впервые. При этом лицо женщины шло жуткими нервными гримасами, рот кривился самым невероятным образом, скаля иззубренные костяные пластины.

— Не стоит, прекраснейшая. Тьма поглощает, это естественно. У меня ещё достаточно времени, чтобы завершить миссию, а пока что нам лучше удалиться от пирамиды.

Он неуклюже двинулся обратно, вниз по пологим склонам, к окраине оазиса Аби Бахрат. Оставаясь незамеченным, отряд спустился с холмов и вступил под пальмовые листья, Зиру бесшумно шла мимо фисташковых деревьев, слушая голоса караванщиков, которым городские власти позволили остановиться невдалеке на ночлег. Верблюды и ослы проявляли беспокойство, чувствуя присутствие Эгидиуса, но люди и прочие разумные не замечали этого. У костров велись беседы, звучала музыка и смех, по воздуху плыли запахи пряной пищи.

От всего этого Зиру стала чувствовать позывы. Они походили на то, что испытывают люди, долгое время бывшие лишёнными телесной близости, но для госпожи убийц секс и смерть, неразрывно взаимосвязанные причины для существования, перекручивались в единое томящее желание. Медленно сквозь чёрную ткань перчаток стали выдвигаться клинки-когти; они в несколько раз превосходили длиной сами пальцы, но тому не стоило удивляться, ибо рунное Ремесло гномов могло творить и не такие чудеса.

— Прекраснейшая.

Шёпот колдуна прорвался через полог захлестнувших её чувств.

— Я понимаю и уважаю твои потребности, но сейчас не самое подходящее время. Для некроманта в той пирамиде каждая смерть — как вспышка света во мраке, он находится здесь именно чтобы считать все тела, которые город должен передать Аглар-Кудхум. Нас заметят, за нас возьмутся, миссия надолго будет отложена. Впрочем, я служу тебе и исполню любую твою волю. Решай, прекраснейшая.

Убийцы, сливавшиеся с темнотой среди деревьев, замерли в абсолютной неподвижности, следя за госпожой. Они могли устроить большую резню по единому её знаку, а могли затаиться и быть незримыми сколько того потребуют обстоятельства. Правда состояла в том, что, если дело не касалось работы её ордена, Зиру всегда выбирала первое, и возглавляла слуг.

Ужасная женщина с хрустом повернула голову, чтобы снова окинуть взглядом караванное стойбище. Во рту воцарилась жажда более сильная, чем недавно в пустыне, шершавый язык оцарапал пересохшие губы.

— Проведём ночь в тишине и философских мыслях, — сказала она и побрела прочь.

Моккахины бесшумно двинулись следом, похромал и колдун. Он один оставлял следы на песке, но из-под плаща вытягивалась бесформенная темень и затирала их.

Позже отряд устроился на вершине бархана. Комета заливала мир бледно-красным, портя серебристый свет убывающей луны. Облаков было мало и взгляд устремлялся на сотни лиг вокруг, в застывшее песчаное море. Эгидиус расстелил у ног Зиру свой плащ и замер, тяжело опираясь на посох. Пустынный ветер налетал холодными волнами, ероша её бесцветные волосы, но не в силах пошевелить его вуаль, и тени медленно двигались по кругу.

— Если ты позволишь мне высказать мнение…

Она сидела на плаще, сложив ноги по-сардацарски, а руки — на груди, казалась нахохлившимся птенцом, трогательным и хрупким.

— Ну? Я жду.

— Твоё самообладание внушает восхищение. Не понаслышке знаю, каково это, отказывать себе в необходимом.

Она повернула голову как сова.

— Правда?

— В другие времена я проводил прекрасные исследования, прозекторский стол был моим холстом, а хирургический резак — кистью.

— А палитрой…?

— Плоть и кровь, разумеется. Материала всегда не хватало, я должен был добывать его, но соблюдать осторожность. Однажды выдержка изменила мне, я взял слишком много и был самонадеян, думал, что безупречно замёл следы. Но я ошибся… Твоя воля намного крепче моей, это внушает восхищение.

Госпожа убийц отвернулась, пряча улыбку.

Ждать осталось недолго.

Глава 3

День 14 месяца иершема ( XII ) года 1650 Этой Эпохи, южные пределы Изумрудного халифата, оазис Аби Бахрат.

Жизнь — не право, а привилегия, которую живые со временем неизбежно теряют. Когда их души отправляются в последнее путешествие через Кромку, в материуме остаются пустые оболочки, для которых редко находится достойное применение. Только некроманты могут приставить их к делу, а поскольку живым чужие оболочки всё равно не нужны, адепты Аглар-Кудхум предъявляют свои права. Это очень скромная цена за мирное соседство, и не только. Слуги бога-шакала держат в узде многие опасности пустыни: не дают бушующим джиннам разбрестись по свету, сея хаос; умеряют воинственность ибн-джакалла; отваживают духовных хищников всех мастей. А взамен всего лишь скромный дар, всего лишь мёртвая органика, чтобы всегда был материал для мертвотворения. Воистину велик и щедр бог смерти Зенреб! Однако же когда смертные надолго усваивали уроки? Когда им не требовались напоминания?

Гигантская тень распростёрла крылья над ночной пустыней и медленно скользила, проглатывая и выплёвывая тысячи барханов. Ещё больше она затмевала звёзд, если смотрящий был внизу. Волна невидимого ужаса заполняла мир от горизонта до горизонта, а за ней катился смрад и гибель для всего, что не зарылось глубоко в песок. Гигантская тень имела птичьи лапы, в которых несла огромную железную корзину, и длинный хвост, с веером растрёпанных перьев на конце. Она летела к оазису Аби Бахрат, где стоял город, в котором не осталось ни одной зажжённой лампы. Ночной ветер завывал в пустыне, и только это нарушало тишину.

За барханами появилось пятнышко света, — подобно маяку сверкала гранями чёрная пирамида, окружённая десятками горящих жаровен. Когда до неё осталось совсем немного, тень издала протяжный рёв, раскатившийся по пустыне, поднимая волны песка. Железная корзина опустилась на каменную площадку перед пирамидой, и та вздрогнула. Тень плавно взмахнула крыльями, разжимая когтистые пальцы, и поднялась в небеса.

Из портала пирамиды появилась процессия, возглавляемая грузной фигурой в серой мантии с откинутым капюшоном. Живот некроманта сильно выделялся, подпоясанный кушаком, за который был заткнут ятаган в богатых ножнах; костяной футляр хранил его книгу заклинаний, а пальцы правой руки сжимали чёрное древко элехаса — священного посоха. Набалдашником тому служили несколько позвонков с насаженным на них шакальим черепом, у которого были серебряные зубы. Гладко выбритый скальп некроманта блестел в свете жаровен, глаза тонули в глубокой тени, уголки широкого рта подёргивались, а на лбу виднелся вытатуированный знак длани Зенреба, — чёрный стервятник. Вслед за пастухом мёртвых шли крупные умертвия.

Жрец бога-шакала остановился в шестнадцати шагах от корзины, он развёл и приподнял руки, читая заклинание низким голосом, череп заклацал пастью, и с серебряных зубов стали слетать бледно-зелёные искры. Подцвеченный фосфором ветер накатился на корзину, пробуждая выгравированные на ней знаки, линии чертежей; залязгали скрытые замки, провернулись невидимые шестерни, в монолитном железном боку образовалась щель, обозначились петли.

— Открыть.

Два умертвия вцепились в створки ворот и с трудом потянули их, открывая пространство, заполненное стеллажами с сотнями полок.

— Начать.

Перед пирамидой заблаговременно были сложены и окружены нетающим льдом укутанные в белую ткань тела. Мёртвые слуги стали перетаскивать их, заполняя один ряд полок за другим под присмотром повелителя. Некромант размышлял над отчётностью, в этом месяце тел было собрано на девять меньше, чем в прошлом, и на три меньше, чем в позапрошлом. Пастух мёртвых испытывал лёгкую неприязнь оттого, что люди не изволят умирать равномерно, однако, на всё воля Зенреба. До конца года совсем немного, нагнать прошлогоднее число вряд ли получится, то был урожайный год, но ничего, будущее сулит много смертей богу смерти.

Что-то мелькнуло на границе восприятия, мастер Хладного искусства моргнул и медленно обернулся вокруг своей оси. Погрузка шла своим чередом, полки заполнялись, и никого лишнего вокруг. Некромант принюхался, повёл левой рукой, оставляя в воздухе шлейф фосфорного дымка, потянулся к поясным мешочкам; толстые пальцы с чёрными ногтями копались там долго, пока не вытащили небольшой стеклянный шарик, внутри которого, в особом бальзаме плавал глаз. Шакалий череп на элехасе приоткрыл пасть и глаз поместился меж серебряных клыков. Несколько тихих напевов, и зрение волшебника преобразилось, подёрнулось зеленоватой дымкой. Глаз стал вращаться в сосуде, ощупывая взглядом всё вокруг.

— Показалось? — прошептал некромант через некоторое время.

Будь вокруг что-либо потустороннее, живое ли, мёртвое ли, никакая магия не скрыла бы это от ока Сайклуса. Этот артефакт был дорог и труден в создании, но стоил всех усилий, давая доступ к особым глубинам восприятия.

Слуги закончили работу и медленно закрыли ворота. Некромант убрал око, задрал голову, отчего у него на затылке собралось множество бледных складок, и громко проговорил формулу.

Сборщики Мёртвого налога были простой нежитью, могущественной, безусловно, однако, очень простой. Они летали по одним и тем же маршрутам с одной и той же целью; если налог уплачивался, — улетали, если же налог не уплачивался или жрец терпел притеснения со стороны халифовых нузретов, сборщик мог зависнуть над провинившимся городом. Тогда через сутки налог собирался в стократном размере.

Получив разрешение, сборщик снизился, порождая бурю своими исполинскими крыльями, сжал когти на ручке корзины, а затем тяжело вернулся в небо. Напоследок он издал второй рёв, знаменуя отбытие, но можно было не сомневаться, что Аби Бахрат будет трепетать в темноте и тишине вплоть до рассвета. Смертным всегда нужно напоминать, иначе они забудут и начнут делать глупости.

Провожая великую тень взглядом, маг-жрец бормотал, споря со своими сомнениями. Что это могло быть? Было ли вообще что-то?

* * *

Зиру не могла оторвать взгляд от чудовищных когтей, сжимавших металлическую балку над их головами.

— Что бы меня раскалённой кочергой рвали, — шептала она, — что это такое? И почему я никогда об этом не слышала⁈

Она поспешно зажала рот, но колдун успокаивающе зашептал:

— Не бойся, мы можем делать здесь что угодно, ему абсолютно безразлично.

— И он даже не защищает свой груз? Почему здесь нет крыши?

Колдун приподнял правое плечо.

— Когда-то это была просто огромная железная корзина, в которую скидывали тела, потом её улучшили, но традиции есть традиции. Защита грузу не нужна, потому что ни одно живое существо не сможет пробыть рядом со сборщиком хоть сколько-нибудь долго и не присоединиться к грузу. А не слышала ты о нём, потому что днём сборщики летают над почти безжизненными регионами Семи Пустынь, к податным городам же являются ночами.

— Мы летим…

— В Чёрные Пески. — Эгидиус Малодушный тяжело привалился к одному из стеллажей, где лежал небольшой свёрток, бывший недавно, судя по всему, человеческим ребёнком. — И никто нас не задержит, сборщик Мёртвого налога не подлежит досмотру.

Натянутое лицо Зиру перекосилось улыбкой, руки подрагивали, желая заняться чем-нибудь, а ноги приплясывали, госпожа убийц напоминала взволнованного ребёнка в ожидании подарков.

— Подожди, а мы… а нас?

— Нет, не коснётся, прекраснейшая. Все мы, включая твоих слуг, не вполне живы. Или живы, но несколько иначе, если я хоть что-то понимаю из особенностей твоего естества. Но даже если бы кому-то из вас грозила опасность, я защитил бы. Тьма поглощает всё, в том числе и проклятья некротического свойства.

Зиру двинулась меж стеллажей, легонько касалась то одного тела, то другого; большое количество трупов вокруг волновало её.

— В один момент я думала, что этот жирный хряк нас заметил…

— Он заметил. Но Тьма поглощает даже свет, через что ослепляет всякого смотрящего. Она прекрасно умеет скрывать и прятать… Прекраснейшая, куда ты?

Зиру подпрыгнула, уцепилась за край корзины, ловкой кошкой приблизилась к основанию ручки, а потом на всех четырёх прокралась по ней к огромной тёмной лапе с ужасными когтями. Воздух полнился запахом разложения, крупные чешуйки кожи трепыхались на ветру, а внутренний ребёнок подзуживал госпожу убийц рискнуть. Она медленно подползла, протянула руку и на миг прикоснулась к сборщику Мёртвого налога. Великая нежить не обратила на это внимание, она продолжала лететь на северо-северо-восток, затмевая звёзды.

— Видишь, — колдун присоединился к Зиру, нижняя часть его тела превратилась в клубящуюся черноту, которая прилипла к балке, позволяя Эгидиусу не падать, — ему всё равно.

— Насколько же он огромный?

— Не желаешь ли перебраться на спину? Днём это будет затруднительно…

— А можно?

— Тебе всё можно, — прошептал Эгидиус.

Он весь превратился в тёмное облако, охватил клубами Зиру, и она почувствовала, как потянуло вверх по ноге твари, по чёрным перьям и длинным угольным нитям шерсти, по животу и груди, в которой зияли гнилостные раны и обнажённые рёбра, через основание плеча на спину, залитую светом ночных светил.

Размах крыльев поражал, холодные ветра заставляли трепетать перья и шерсть, далеко позади извивался хвост существа, а впереди огромным куполом высился совсем не птичий череп, сидевший на полуобнажённых шейных позвонках. Почувствовав интерес Зиру, колдун понёс её туда, по шее и круглому затылку, через костяное темя и даже удлинил свой «хвост», чтобы госпожа убийц очутилась над пустотой, но смогла взглянуть в лицо ужасающему посланнику Зенреба. Его череп величиной с султанский дворец, напоминал человеческий, но был особенно уродлив: несколько зубов ещё остались в челюстях, глазницы, пылавшие фосфорным светом, были очень широко расположены, а над большими носовыми щелями вверх через переносицу и лоб устремлялась плоская костяная пластина; она поднималась над сводом черепа, образуя нечто похожее на большое белое перо или, своего рода, султан.

Когда облако перенесло Зиру обратно к позвонкам, торчавшим меж лопаток, и вновь приняло форму Эгидиуса, женщина бросилась колдуну на грудь.

— Он великолепен!

— Не столь великолепен, как ты, — прошептал Эгидиус невпопад, глядя снулым глазом, — но не признать величие этого творения нельзя. В мире нет более крупной нежити, чем сборщики Мёртвого налога. И уже не будет.

Ей очень нравилось, когда Малодушный о чём-то рассказывал, — отец Зиру тоже часто приоткрывал для неё бездонную сокровищницу его знаний, тогда девочка была уверена, что Шивариус Многогранник владел ответами на все вопросы, — даже не заданные, — и именно таким должен был быть истинно великий мужчина.

— Почему? — спросила она,

Он не сразу ответил, превратился в статую на какое-то время, неотрывно следя за пляской ужасающих спазмов и движением растёкшихся по склерам радужек.

— Нет больше материала, — прошелестел колдун, — да и творец погрузился в мёртвый сон. Во время Второй Войны Магов Зенреб Алый призвал на свою сторону великанов дэвов, что обитали на хребте Шамаш. А ещё он поработил чарами птиц рух, что могли вылавливать из моря китов, словно сельдь. Но война была долгой и тяжёлой, Зенреб потерял многих своих сторонников, и ему пришлось создавать новых. Сращивать мёртвое, меняя и подгоняя его, объединяя сущности, а не просто сшивая куски суровой ниткой, — это истинно великое искусство, уж я-то знаю. Зенреб срастил мёртвых рух с дэвами, а получившиеся создания обрели штормовую силу первых и умение наводить ужасные проклятья — вторых. Мало их осталось после той войны, но сколько именно никто не знает.

— Как они называются?

— Никак, прекраснейшая. — Колдун побрёл среди перьев и развевающихся длинных волос, позволяя плащу трепыхаться за спиной как вороным крыльям. — Первонекромант Зенреб не придумывал им имён, по крайней мере, нам об этом ничего неизвестно.

Он остановился и посмотрел на ужасную женщину через плечо, Зиру раскинула руки и плавно двигала ими, прикрыв глаза, ловя пальцами ветер. Её ассиметричные ноздри жадно раздувались, широкая улыбка переползала с одной стороны лица на другую.

— Ты чувствуешь протезами, не так ли?

— О да! Приглушённо. И никакой боли! Достаточно и той, которая бывает во время присоединения. Помнишь мастера Гурдвара? Отец похоронил состояние, меняя мне набор за набором… я ведь это уже говорила?

— Да.

— Что ж… он любил делать мне подарки. В основном, острые, колющие и режущие… — Она открыла глаза. — Тебе не кажется, что все наши разговоры рано или поздно всегда сводятся к моему великому отцу?

— Разумеется. Он — главное связующее звено между нами.

— В таком случае не пора ли нам это немного… исправить?

Колдун медленно моргнул.

— Хочешь… поговорить о твоей матери?

Зиру переломило пополам, она схватилась за впалый свой живот и начала хохотать так громко, что самую каплю обмочилась.

— Нет! Об этой женщине я не буду говорить никогда! Пускай она горит в заднице своего драконьего бога! Мама, я надеюсь, что ты всю жизнь ошибалась и узнала об этом только за Кромкой!

Ветер унёс пронзительный вопль к звёздам.

Отсмеявшись, госпожа убийц вновь приблизилась к колдуну вплотную, неспешно положила руки ему на плечи, думая при этом, что Эгидиус был первым и единственным человеком, не пытавшимся уклониться от её касаний. Даже отец этого не терпел. Хотя он не позволял касаться себя вообще никому, ненавидел это.

— Без тебя я не знала бы, что делать, куда идти, наверняка не нашёлся бы в этом мире ещё один такой надёжный и знающий проводник для женщины в нужде.

— Наверняка нашёлся бы.

Зиру нахмурилась.

— Романтика — не твоё, верно?

— Нет, и никогда не была.

— Но здесь, на этой высоте, в этом бескрайнем просторе так хочется, что бы…

Он отпустил посох парить, и крепко обнял Зиру за талию своей единственной послужной рукой.

— Ты никогда не будешь одинока, пока сама не пожелаешь этого, прекраснейшая.

Зиру спрятала лицо в ладонях, прижалась лбом к груди колдуна и надолго они остались такими в полном покое, под бесконечным звёздным небом, далёкие ото всего на свете.

— Эгидиус, — прошептала госпожа убийц, — ты действительно считаешь меня… красивой?

— Красота в оке смотрящего, — ответил колдун, — и не только она. Зиру, в тебе больше силы, чем в мохобороде, с которого содрали кожу, но который продолжает биться, прикованный к прозекторскому столу. Больше мудрости, чем в оголённом мозге философа, подвергнутом алхимической стимуляции. Больше любви, чем во всех тех женщинах, которых бледный индалец превратил в живые инкубаторы, отдающие себя без остатка ради дарования жизни. Ты не просто красивая, Зиру, ты — прекраснейшая.

Она задрожала всем телом и, плохо владея голосом, выдавила:

— Ещё никогда мне не говорили таких красивых слов.

— Это упущение должно было быть исправлено рано или поздно. Поцелуй же меня, прекраснейшая, только на твоих губах я ещё могу почувствовать вкус жизни.

* * *

Хронисты всего мира поколениями собирали историю этих земель по кусочкам, но, как ни старались они, избавиться от лакун не смогли. Доподлинно известно, что во времена Третьей эпохи Валемара пустыни ещё не существовало; земля была плодородна и принадлежала великим императорам Киметилам, победителям орков, объединителям народов. Впрочем, их династия пресеклась очень скоро, и к концу эпохи Тангрезианская империя распалась. Следующие без века две тысячи лет Валемар не помнил, ибо вся Четвёртая эпоха была покрыта мраком; но в ранние десятилетия Пятой пустыня уже была, совсем не такая великая и опасная, впрочем. В течении многих веков пески прибывали, расползались, заставляя народы приспосабливаться, бежать прочь или погибать, а солнце всё больше свирепело. На языках джударской группы, включающих джуд, бомхийский и древний хассун она получила имя Вархали-Дебура-Муахит — Великая Белая пустыня.

Лишь много позже, когда Императоры-драконы были уже не на пике мощи, но ещё в великой силе, окрепший Культ Шакала распространил свою власть над песками и привёл многочисленные тамошние народы к порядку. Великая Белая пустыня была поделена меж семью самыми великими из них; уделы эти много раз перекраивались, разрастались и сжимались, народы продолжали враждовать, но уже не так, как прежде, ибо некроманты терпеть не могли бурный хаос жизни. Ко времени нынешнему последним хоть сколько-нибудь цельным уделом остался Изумрудный халифат, скреплённый верой в бога жизни и роста — Отца-Древа. Прочие шесть великих народов пустыни жили теперь смешанно промеж собой, в анклавах посреди песков, в городах некромантов, скрытых среди барханов, или вовсе вымерли. Таков был их кисмет.

Дни сменяли ночи. Когда солнце уходило за горизонт Эгидиус и Зиру перебирались на спину нежити и проводили время в компании друг друга. Днём же приходилось возвращаться вниз, где всех защищала от палящего солнца тень сборщика. Далеко внизу она медленно ползла по золотистым барханам, огибая редкие оазисы и волновалась от изгибов бескрайних песков. Изредка можно было разглядеть один из городов, больших и малых, со странной смешанной архитектурой, населённых и почти поглощённых пустыней. Зиру сидела на краю железной корзины, обдуваемая смрадным ветром, беспечная и вполне счастливая впервые, возможно, за всю свою жизнь.

— Смотри! — скрежещущим голосом воскликнула она. — Я уже видела это раньше!

Колдун, проводивший путешествие в оцепенении, шевельнулся, немного выпрямился и растянулся, превратив часть своего тела в непроглядную черноту. Он поднял голову над краем корзины, чтобы увидеть далеко внизу, среди залитых раскалённым солнцем барханов, мираж. Зелёные склоны, уставленные дворцами один другого краше, фруктовые сады, водоёмы с искристой водой, и всё это подёрнуто мреещей дымкой раскалённого воздуха.

— Анклав джиннов, прекраснейшая.

— Джинны… Во внешнем мире их считают сказкой. — Зиру смотрела во все глаза, болтая при этом ногами, словно беззаботный ребёнок над пропастью. — Какие они?

— Сам я никогда не встречался с детьми бездымного пламени, но твой великий отец не раз бывал почётным гостем во дворце султана Абу-адев Яшрета аль-Якса ибн-Джавраха, предводителя всех джиннов Валемара. Он рассказывал, что этот народ нельзя найти, если джинны сами не захотят быть найденными, или если ты не являешься могущественным волшебником с развитым восприятием тонких планов. Джинны и их анклавы неосязаемы и незримы, целый караван может пройти насквозь и не заметить, однако, издали их порой может увидеть и невооружённый взгляд. Именно это и есть миражи, которые манят заблудившихся в пустыне путников, но вблизи пропадают…

— Они исполняют желания?

—…джинны могут, но всё происходит не так, как об этом пишут в сказках, прекраснейшая. Желания смертных для джиннов всегда глупы, и исполняются лишь смеха ради, чтобы потешиться тем, как человек радуется тленному. А порой джинны исполняют желания так, чтобы просители совсем не обрадовались результатам. Эти существа бывают жестоки и милостивы, наделяют сокровищами и предают смерти без малейшего сомнения. Если бы не власть Зенреба над пустыней, они могли бы привнести немало хаоса в жизнь окружающих народов, особенно воинственные ифриты. Зенреб не любит хаос.

— И у него получилось?

— Прости?

— У моего великого отца. У него получилось склонить джиннов на свою сторону?

— Нет, он не преуспел. Хотя и с пустыми руками не ушёл, выиграв у султана сто тридцать три кутруба.

— Это ещё что? — Зиру с хрустом шейных позвонков повернула голову.

— Джинны земли, самые дурные маги из всех. Зато они обладают большой физической силой и склонны к пожиранию смертных. Второй Учитель нашёл им применение…

Чем ближе становилось сердце пустыни, тем холоднее делалось солнце, а тёмное пятно на горизонте разрасталось и густело. Однако же песок внизу наоборот становился всё белее. Эгидиус сказал, что цель близка, а песок состоит из костной крошки на изрядную долю. Но затем «костяной пояс» остался позади и песок начал стремительно чернеть как угольная пыль.

Глава 4

День 21 месяца иершема ( XII ) года 1650 Этой Эпохи, Имем-Муахит, Чёрные Пески.

В этом краю по воле Зенреба царила бесконечная ночь и холод. На многие лиги внизу простиралась лишь песчаная гладь, сплошное чёрное зеркало, не отражавшее ничего и остававшееся незримым для незваных гостей. Сборщик Мёртвого налога преодолевал её, сливаясь с небесами, в полной тишине.

— Нам нужно прыгать, прекраснейшая, — едва слышно произнёс колдун. — Мы летим прямо в костлявые лапы приёмщиков некрополя, там слишком много внимательных взглядов, ото всех просто так я не спрячу.

За бортами железной корзины простиралась пустая темень, Чёрные Пески казались бездонной пропастью.

— После такого падения никто из нас не выживет.

— Положись на меня.

Услышав это, Зиру попыталась улыбнуться, но очередной спазм, исковеркавший её натянутое лицо, ничем на улыбку не походил. Госпожа убийц без колебаний сделала шаг во тьму, а слуги последовали за ней. В ушах Зиру засвистел ветер, она раскинула конечности, немного замедляя падение и сквозь слёзы пыталась разглядеть приближающуюся землю, но темнота продолжала оставаться непроглядной. Постепенно ветер стих и появилось чувство невесомости, под приталенные чёрные одежды стал заползать холод и слёзы превращались в лёд, пока вдруг Зиру не коснулась мягкой сыпучей поверхности. Она изогнулась и села, пытаясь разглядеть что-либо вокруг.

— Эгидиус?

— Я рядом, прекраснейшая.

— Не вижу ничего.

— Трудно видеть там, где нет ни одного фотона. Добро пожаловать в Чёрные Пески, край смерти и покоя.

Зиру неуклюже поднялась, ей всё ещё казалось, что вокруг простиралась темнота, или что глаза крепко закрыты, она потянулась к лицу, но мягкое касание остановило её.

— Песок попадёт и потом от него будет уже не избавиться.

— Ты видишь меня?

— Для того, кто познал Тьму, темнота — не загадка. Тебе нужен ориентир, поверни голову левее, ещё, ещё немного, вот.

Теперь Зиру видела где-то вдалеке бледно-зелёный отсвет, одинокую звёздочки посреди небытия.

— Это Пирамида Зенреба в великом некрополе, прекраснейшая. Она переполнена некротической гурханой и светит в ночи, однако, если бы ты могла смотреть сквозь Астрал, то увидела бы её сияние в несравненно более великом масштабе. Именно туда мы и пойдём сейчас. Неспешно. Положи руку мне на плечо, и пусть тебе на плечо ляжет рука кого-нибудь из твоих слуг. В стране слепых, говорят, и одноглазый — король. Я на корону не претендую, но поводырём послужить ещё могу.

Он помог ей найти плечо и вот, цепочка незрячих медленно двинулась вслед за Эгидиусом Малодушным к тусклому зелёному светочу. Под ногами Зиру беззвучно расступался чёрный песок, она вдыхала холодный воздух, лишённый запахов и широко открывала глаза, инстинктивно пытаясь начать видеть. Так они двигались неопределённо долго, в полном молчании, наблюдая, как медленно приближался зелёный свет. Вокруг светлее при этом не становилось, очертания мира оставались незримыми, бесконечно далёкими, а воздух всё сильнее вымораживал тела. Будь они все обычными смертными, погибли бы уже давно, просто попадали бы с оледеневшими лёгкими, но моккахины прошли через сложные мутации, чтобы умертвить слабости человеческих тел; живую половинку Эгидиуса питала сама Тьма, а Зиру всегда являлась… чем-то иным, чем-то чуждым роду людскому. Поэтому они смогли пройти достаточно, чтобы на фоне некротической зелени разглядеть тёмные «зубы» иных пирамид.

— Второй Учитель бывал здесь несколько раз. — Шёпот Эгидиуса гремел в тишине. — Комплекс некрополя состоит из всего четырёх великих пирамид, прекраснейшая. Самая маленькая — Пирамида Хутфа, в ней дремлют лучшие силы Мёртвой армии, самая совершенная нежить, а под ней, глубоко в песке зарыто без счёту солдат попроще. Всем в этой пирамиде заправляет главный полководец Семи Пустынь Хариз Бестелесный. Следующая по величине Пирамида Дешрета, где обитает большинство некромантов, ибо там находится их школа, центр магии Смерти. Управляет процессом обучения старший бальзамировщик Эпэп Пустынный Змей. Третья, Пирамида Нуптха, храмовая пирамида, средоточие культа и пристанище салиха. В ней обитают высшие жрецы, то есть, самые могущественные некроманты, немало демоличей, видевших самого Зенреба ещё во времена его зенита, первые ученики. Там хранится казна: несметные богатства, артефакты и диковинки невообразимой мощи, сохранившиеся со Второй Войны Магов. Твой великий отец не раз упоминал с раздражением, что мертвецы уселись на ресурсе, способном перевернуть мир, но не имеют ни малейшего желания делиться им, либо применять. Самая большая, Пирамида Зенреба, Великая Пирамида, принадлежит лишь ему, мёртвому богу Смерти. Там пребывает Вечно Спящий Фараон с тех пор, как был сражён в последней битве Эпохи Тёмных Метаний. Именно туда мы должны попасть.

— Постой, — прошептала Зиру, — прямо туда? К богу?

— К его материальной оболочке, к которой всё ещё привязан его дух. Подле Зенреба ткань материального мира и Кромки близки, как нигде, если я смогу провести ритуал, то окину взглядом немыслимые широты в поисках души Второго Учителя. Через Зенреба я смогу дотянуться до любого закутка предзагробного лимба, а найти его поможешь ты, Зиру. Родная кровь, родная плоть, сильная эмоциональная связь, это всё, что нужно…

Долгое время она шла сквозь темноту, обдумывая услышанное, покусывая покрытые рубцами зубы.

— И как к нашим нуждам отнесётся сам Зенреб?

— Узнаем. Скорее всего, он нас даже не заметит.

— Не заметит? Возле своего тела, Эгидиус?

— Прекраснейшая, ты удивилась бы, узнав, как редко боги замечают смертных. Особенно в собственных храмах. Самая большая опасность — личи салиха. Они ни за что не позволят нам провести ритуал.

— Это я уже знаю. Не знаю только, почему? В прошлом я требовала у них разыскать дух моего великого отца, но эти сухие кости через своего посланника отвечали, что уже пробовали, но…

— Может быть и пробовали, может быть, и нет, — прошептал колдун. — Никто в Валемаре лучше них не разбирается в искусстве призыва мёртвых душ, и Арам поверил. Глупец.

— Они предали отца? — с потаённой злобой спросила Зиру.

— Думаю, прекраснейшая, они никогда не были ему верны. Оказывали какую-то поддержку, Второй Учитель познал многие тайны магии Смерти в Пирамиде Дешрета, но верны некроманты всегда были только Зенребу. И то с оговорками.

— Что это значит? — потребовала госпожа убийц.

Эгидиус Малодушный некоторое время собирался с мыслями, продолжая хромать к далёкому некрополю.

— Я владею некромантией, прекраснейшая, причём весьма недурственно, мог бы стать дланью Зенреба в местной магической школе, и я уверен, что с твоей помощью смогу отыскать дух Второго Учителя. Но мои таланты не годятся в подмётки могуществу Сорока Четырёх салиха. Они могли бы легко призвать тебя в Чёрные Пески, могли бы провести ритуал гораздо искуснее меня, но никто из них и костяшкой пальца не пошевелил. Потому что они не хотят. И потому что боятся.

— Я на их месте боялась бы отцова гнева за бездействие…

— Они боятся не Второго Учителя, прекраснейшая, но Зенреба. Боятся прикасаться к его посмертному покою больше, чем кто бы то ни было. Ибо сейчас он Вечно Спящий Фараон, символ, источник мощи, пребывающий в полном покое и статике. Нет ничего более ужасного для жреца, чем бог, который находится в мире смертных и постоянно отдаёт указания, карает, сам осуществляет свою власть. Нет уж, гораздо лучше для жрецов тот бог, который спит вечным сном.

Они приблизились к некрополю настолько, что четыре пирамиды, освещённые фосфорной зеленью, вознеслись над песками и закрыли остальной мир своими громадами. Они были гороподобны, не чета смешной маленькой пирамидке, стоявшей возле Аби Бахрата. Грань ближайшей — Пирамиды Дешрета — обращённая к чужакам, оставалась непроницаемо чёрной, но грани, обращённые к великой Пирамиде Зенреба, отражали её бледный свет полированным чёрным камнем; также зелень играла на громадных серебряных вершинах пирамид, между которыми в далёкой вышине то и дело появлялись и пропадали ломаные всполохи некротической энергии.

— Ещё один сборщик летит…

Колдун остановился, Зиру задрала голову, но не услышала ничего и ничего не увидела, пока огромные крылья не зависла на фоне Пирамиды Зенреба. Даже так нежить была видна едва-едва; она медленно опустилась, полностью скрывшись за пирамидами.

— Прекраснейшая, — Эгидиус обернулся к Зиру, — дальше мы с тобой отправимся вдвоём. Наши слуги остаются.

Из подкладки плаща колдуна стали выбираться пустоглазые. Вскоре десятки уродцев сопели во тьме, пыхтели и харкали, принюхивались к холодному воздуху.

— Это будет особенно нелегко для тебя, но мы должны проскользнуть мимо охраны, мимо некромантов намного более сильных чем я. Тьма поможет, но придётся очень постараться. И заплатить. Ты готова?

Она могла бы потребовать объяснить, к чему должна готовиться, но Зиру уже некоторое время ощущала стойкое желание отвечать на всё, что предлагал Эгидиус только «да».

— Да.

— Я буду рядом, приму на себя б о льшую часть платы и не позволю ничему плохому случиться. Но двигать нас к заветной цели придётся тебе, своей волей, сквозь боль. Рокурбус.

Над Эгидиусом поднялись две большие алые сферы, змей распахнул пасть и всё то немногое, что Зиру могла ещё воспринимать, померкло. А потом её сдавило со всех сторон, перекрутило и вместе с тем стало раздирать; тысячи острых твердокаменных зубов вонзились в живое мясо, проникли внутрь и сомкнулись на органах, костях, стали рвать их и крутить, обливая раскалённым ядом. Ни пошевелиться, ни вдохнуть, ни закричать Зиру не могла, агония схватила саму её душу и подтолкнула к безумию…

— Держись, — призвал бесплотный шёпот, прорвавшийся сквозь многоголосый вой, заполнявший её сознание, — не сосредотачивайся на мучениях, иначе Тьма поглотит тебя без остатка. Отвлекись, у тебя сильная воля, ты перенесёшь всё. Вот, смотри…

Холодные пальцы Эгидиуса коснулись её лица и в кромешной удушающей тьме проступило пятно. Отрывая сознание от бесконечных мук, Зиру сосредоточилась на тусклой картине мира, увидела гороподобные пирамиды и мысленно потянулась к ним. Песок пополз навстречу… нет, это она ползла по песку к пирамидам, огибала ту, что носила имя Дешрета и стремилась к самой большой, — смертному ложу Зенреба. Путь был бесконечно долог, потому что Зиру превратилась в маленькую чёрную змейку немногим крупнее дождевого червя; она сливалась с песком, то и дело ныряя в него и выныривая. Бесконечно долго она добиралась до обширного плато из тёсаных каменных плит, которое держало на себе весь некрополь и уходило под пески.

Меж четырёх пирамид простиралась площадь величиной с город, ровная и пустая, за исключением гигантского каменного шакала, лежавшего близ центра. Перед ним и под его горящим взглядом неживые слуги некромантов разбирали тела и тащили их с площади к подножью Пирамиды Дешрета. Вход в Пирамиду Зенреба предварял длинный путь мимо прямоугольными тумбами, на которых также восседали каменные шакалы, — малые копии гиганта с площади.

— Не думай о них, не смотри на них, они чувствуют жизнь, они чувствуют взгляд, они стерегут покой бога, нас нет, никого нет, не думай о них, не бойся их, забудь, что они существуют, их нет… — шептал Эгидиус.

Безумно медленно, чтобы не привлекать ничьего внимания, преодолевая бесконечную боль, Зиру ползла, огибая бесчисленные тумбы, покрытые иероглифами. Огромный портал, ведший внутрь пирамиды, украшенный орнаментом человеческих костей, приближался. Её муки длились уже многие месяцы как будто, и вся сила воли уходила на то, чтобы ползти, смотреть вперёд, ползти ещё дальше. Родившись без рук и ног, Зиру самой судьбой была предназначена для пресмыкательства, и сейчас ей уже казалось, что ничего иного никогда не было, — она ползала в мире пирамид со дня рождения и будет ползать так до самого конца, пока боль не прервёт это жалкое существование…

У портала замерли две статуи, два тощих великана из чёрного мрамора, облачённых в золотые доспехи. Они держали перед собой громадные башенные щиты, опирались на копья чёрного стекла, имели за спинами большие луки, а на ярких поясах — мечи, похожие на топоры. Вместо лиц у великанов были шакальи маски. Зиру очень медленно проползла рядом со стопой одного, осторожно обогнула пятку, чтобы не коснуться ни единой чешуйкой, и заползла в портал.

Внутри великой гробницы были длинные галереи, перемежавшиеся квадратными и прямоугольными залами. Колонны, исписанные светящимися иероглифами, уходили в тёмную высь. Громадные помещения были пусты, но стены покрывали прекрасные фрески из серебра, обсидиана, алебастра, золота и самоцветов. По напольным плитам передвигались только чёрные гиганты с шакальими головами, грозные, ужасающие, совершенно неживые. В некоторых залах находились большие квадратные бассейны, на поверхности воды зеленели листья гигантских кувшинок, а на бортиках, где плитку покрывал тростниковый узор, замерли ибисы. Не сразу удавалось понять, что кувшинки были нефритовыми, ибисы — яшмовыми, а вода — стерильной. Никакая жизнь не обитала в гробнице Зенреба, даже незримая.

Между залами и анфиладами находились всё новые массивные порталы, которые, один за другим приходилось преодолевать. Не прекращая агонизировать, Зиру ползла, прячась от стражей за колоннами, обползая помещения по краю, то и дело замирая, что было мучительнее всего, потому что тогда боль захватывала всё её естество. Если бы не касания Эгидиуса, его поддержка, вера в неё, сущность Зиру была бы разорвана в клочья. Но он всё время был рядом, проходил через это вместе с ней.

— Совсем немного, прекраснейшая, остался последний, сорок четвёртый.

Она хотела спросить, куда они движутся, что у них за цель, ведь за прошедшие эпохи госпожа убийц уже не помнила, кто она и зачем явилась в это проклятое место, почему ей так больно.

Зал за последним порталом был квадратным и находился на самой центральной оси пирамиды, прямо под грандиозной серебряной вершиной, накопившей за века колоссальный зарядю. По стенам зала в иероглифах и фресках струилась история Зенреба Алого, сначала просто великого мага с горячей кровью и живым сердцем, потом — ещё не бога, но уже не смертного. Великий волшебник своего времени, первый, кто ощутил тягу к силе не живого и разработал сложный метод выделения гурханы из смертельных эманаций. Даже Джассар Ансафарус не делал ничего подобного, а Зенреб додумался и смог.

В тот заветный день и час, когда подтвердилось исчезновение Джассара вместе с сотней виднейших светил Искусства, когда оставшиеся архимагистры не смогли отыскать их следов ни на одном плане бытия Валемара, они собрались в Абсалодриуме Закатном и стали держать совет. Самые сильные маги и магессы со всего мира были смятены тем, что ни один из них больше не мог прикоснуться к бесконечным энергетическим ресурсам Астрала, будто поставлена была неразрушимая прозрачная стена. Также они отказывались понимать нового положения, которое появилось в ткани реальности и запрещало отныне волшебникам осуществлять власть над живыми и разумными, ограничиваясь существами магическими. Да когда же такое было, чтобы одарённые великим Искусством, вынуждены были служить немогущим? Величайшие маги мира задались вопросом будущего. Что определится для пребывающего в благоденствии Валемара, такого огромного, богатого, красивого мира, в котором волшебство решило все проблемы кроме, разве что, самой смерти? Окажись среди них один безусловно превосходящий по могуществу лидер, остальные подчинились бы. Маги любят иерархию и, несмотря на то, что могущество часто туманит их умы, имеют чувство ранга. Но на беду фаворитов было два. Три, вернее! Однако же Таримар Годалунг по прозвищу Кракен отказался от любых притязаний на власть, пока не вернётся Маг Магов. В том он и поклялся на имени самого Джассара, и все увидели, что клятва была принята во внимание самой магической силой, — что с исчезновением Абсалона правила работы мирового механизма не изменились.

На редкость не жадный до власти Кракен мог поддержать одного из оставшихся претендентов, раз не хотел первенства сам, и всё закончилось бы в Абсалодриуме, быстро и с наименьшими потерями. Зенреба тогда поддерживал прежде всего младший брат Карохаш, верный и надёжный, пусть и не вполне здоровый. За Огремоном Серебряным, этим напыщенным высокомерным болваном стояли Аглая Семицветная и Кветцар Палица. Примкни к ним Кракен, остальные маги последовали бы его примеру и Зенреб оставил бы притязания. Он всегда был очень прагматичен и не уважал авантюризма, хоть и трепетно хранил собственную гордость; примкни Кракен к Зенребу, уже Огремону пришлось бы укоротить себе бороду и согнуть выю. Но проклятый дурак просто покинул город и запретил беспокоить себя до возвращения Джассара Ансафаруса. Тогда ещё многие были уверены, что Маг Магов мог появиться в любой миг, что он отлучился из Валемара по срочным и важным делам, забрав сотню величайших архимагистров с собой.

Дебаты продолжились, превратились в озлобленный спор, началась свара, а потом и схватка. Истинно, не будь Абсалодриум выстроен великим Джассаром Ансафарусом, в тот день он был бы разрушен до основания. Несколько сильных волшебников погибло, многие были ранены, даже без доступа в Астрал они обладали колоссальным могуществом. Эндондэ Обсидиан впал в приступ дурной крови и атаковал всё живое, чтобы остановить его Дельфия Полынь едва не выгорела, архимагистр шёл на архимагистра, круговорот насилия втягивал даже тех, кто изначально желал придерживаться нейтралитета, имматериум кипел и взрывался.

Сторонников Зенреба на западе мира было меньше, он родился и провёл большую часть своей жизни на востоке, и потому им с братом не удалось пересилить. Зенреб получил тяжелейшую рану, лишь благодаря Карохашу он не погиб. Младший брат сбежал по мосту, унося его с собой, а оказавшись в Абсалодриуме Восходном, приказал запечатать дорогу, объединявшую две половины мира. Потом, не теряя времени, Карохаш отправился вместе с Зенребом в Великую Белую пустыню, туда, где находилась самая тайная лаборатория, о которой знали только они двое.

Рана, которую Огремон Серебряный нанёс лично, не заживала и медленно приближала полную смерть Зенреба. Руководствуясь указаниями слабеющего брата, Карохаш подготовил экспериментальный ритуал, соблюл все возможные меры предосторожности и, переступая через совесть и человеколюбие, принёс в жертву четыре тысячи четыреста сорок четыре жизни. Такова была важнейшая цифра: четыре на четыре, на четыре, на четыре и ничего, что бы дало восемь.

Исследования Зенреба оказались верны, сущность без имени, обитавшая в пустыне и ширившая её, обратила на архимагистров свой отстранённый взор и услышала их просьбу. Помощь, спасение… она не умела говорить, но проникала в разум, душу и тело холодным присутствием и ставила условия: нужен проводник; в результате получится существо, которое уже не будет прежним. Что им оставалось, кроме как согласиться? Карохаш нанёс на своё тело знаки, что только через тысячелетия станут узнаваемы как некротические иероглифы; покрыл ими же тело умирающего брата и создал поток. Сущность не обманула их ни в чём, умирание Зенреба остановилось, как и его жизнь. Сердце билось, кровь текла по жилам, рана заросла, но стал он бледен и холоден, отрешён от эмоций, зато полон стремлений и абсолютной решимости привнести в этот мир покой и порядок смерти…

— Зиру, его мысли захватили тебя… Зиру, если ты не отвлечёшься, то умрёшь… Мы в обители мёртвого бога… Рокурбус глух и это защищает нас от голоса, но Рокурбус разумен и мысли втекают в нас… Отстранись, пока твоя жизнь не угасла.

Она не понимала, что за мысль он пытался донести, её несло в воспоминания о былом, о древних временах, тяжёлой непрекращающейся войне, перемалывавшей мир, о том, как он боролся с хаосом, неся покой и порядок…

Приступ жгучих страданий вырвал Зиру из холодного успокаивающего потока мыслей, она беззвучно завизжала в тесноте и темноте, стала дико извиваться безо всякого толка.

— Прости, мне пришлось, присутствие влияет на тебя сильнее, чем я мог предположить… Мы у цели, теперь надо действовать быстро.

Сквозь ужасную боль Зиру ощутила непреодолимую тошноту, спазм сдавил её изнутри и снаружи, а через мгновение госпожу убийц выбросило на холодный пол и кошмар остался позади. Лишь для того, чтобы начался другой: огромная кубическая зала полнилась шёпотом.

Это помещение подпирали гигантские колонны чёрного камня, покрытые всё теми же фресками и иероглифами, по которым пробегало волнами ядовитое фосфорное свечение. Когда это происходило холодный голос шептал слова, написанные на колоннах, и на стенах, и на потолке, и на полу. Записанные воспоминания и мысли Зенреба внедрялись в разум, постепенно занимая там всё больше места. Точно в середине гробницы, на линии оси великой пирамиды, стоял прямоугольный каменный саркофаг, белоснежный, выточенный из цельного необычайно большого кахолонга. Единственной надписью на нём была украшавшая крышку череда иероглифов, гласившая: «Вечно Спящий Фараон». Над саркофагом, всё на той же невидимой струне оси висело вертикально чёрное копьё о двух длинных прямых наконечниках с каждой стороны. Этот артефакт при жизни заменял Зенребу Алому посох, а после апофеоза превратился в атрибут бога смерти наравне со священным серебряным серпом.

— Зиру… Зиру… ЗИРУ!!!

Сквозь шёпот бога и её собственные ладони, сжимавшие голову, до сознания дорвался голос Эгидиуса. Колдун смотрел на неё снулым глазом, его губы шевелились, но она вновь не могла ничего разобрать, пока…

«ЗИРУ!!! КРОВЬ ДОЧЕРИ, ДАРОВАННАЯ ИЗ ЛЮБВИ!!! ТЫ ДАЁШЬ МНЕ ЕЁ?!!»

Это прогремело в голове так, что заметалось эхо.

— Да!

Маленькая копия Рокурбуса, украшавшая посох, ожила, когда колдун протянул набалдашник к Зиру, и царапнула той лицо своим крохотным рогом. Тёмная кровь не хотела вытекать, и змея нанесла ещё несколько ранок, пока не выступила густая капля. Она отделилась от своей хозяйки, оказавшись в пасти змеи, и колдун приступил к подготовке ритуала.

Настоящий Рокурбус заполз хозяину под одежду, опутал там его полумёртвое тело и заставил левую половину слушаться, ловко сгибать и разгибать члены. Из-под вуали на живую половину тела хлынула чернота, сгладившая все черты и зажёгшая в глазнице алый кратер. Чернота хлынула также из-под его тела, образовав квадрат, а когда отхлынула, на полу остались четыре уродливых деформированных черепа, повёрнутые в центр лицами, и с жировыми свечами, на лбах. Старые пожелтевшие кости были исписаны бессмысленными узорами, челюсти зияли прорехами, но оставшиеся зубы отличались длиной и остротой. Каждый череп принадлежал прежде могущественному колдуну, которого поглотила Тьма, а Эгидиус собрал раритетные останки и даже вытопил жир для создания свечей. От них остались уже почти огарки, но для этого ритуала волосяных фитилей ещё хватит.

Свечи зажглись тёмно-красными огоньками. Щупальце черноты из плаща, словно длинная рука, водило меж опорными точками, сжимая мешочек и рассыпая костную муку вперемешку с кальциевым порошком из панцирей, вымерших три эпохи назад гигантских моллюсков. Поверх серо-белых линий легли сорок фаланг: по одной от сорока гробовщиков, умерших за работой, а в середине поместился крест чёрного чугуна с вытравленными кислотой именами сущностей, которые не имели никаких имён, пока Зенреб не придумал их им. Четыре черепа на четырёх углах, четыре материала; простая, но действенная настройка на бога этих земель через его священное число.

Закончив готовить ритуал, колдун погрузил левую руку в темноту под вуалью и вытащил оттуда большую чёрную книгу с окладом, увитым змеями. Она распахнула свои чёрные страницы, на которых мерцали изломанные линии алого, пурпурного, ядовито-зелёного света, злобные и голодные строки текста, попытавшиеся вырваться наружу, но вернувшиеся назад по приказу хозяина. Глубоким басом, словно откуда-то из тьмы Подземья, никогда не знавшей солнечного света, Эгидиус начал читать заклинание.

Зиру, всё это время пытавшаяся не пускать бога смерти в свою сущность, отчётливо услышала колдуна, чей голос вибрировал в её костях, протезах и органах. Высоко подняв посох, на конце которого тёмной звёздочкой сияла кровь госпожи убийц, Малодушный всё сильнее закручивал непрерывный речитатив; тёмная гурхана била из его астрального тела огромными гейзерами. Перед ним наметилось и стало раскрываться окно серого марева, кипящего, но вместе с тем и совершенно спокойного, — доступная для восприятия глаз частица Кромки. Зиру никогда не обладала магическими способностями, её отец проверил это множеством надёжных способов, в том числе и очень болезненных, но у неё всегда была прекрасная интуиция, и потому ужасная женщина стала думать о нём, вспоминать черты лица родителя, которого не видела много лет, тембр его голоса, взгляд, решительные властные жесты, ауру силы, заполнявшую всё вокруг, когда он появлялся. Зиру вспоминала отца, а Эгидиус половиной собственной души стремился в нематериальные дали, словно охотничий пёс, разыскивая след…

Вспыхнувший свет был совершенно чист и безумно ярок. Он затопил и выбелил усыпальницу Зенреба до абсолютной незримости, Зиру завизжала от боли, пряча глаза, и покатилась по полу.

* * *

Эгидиус ощутил присутствие враждебной силы за миг до удара. Он успел вернуться обратно в тело сквозь распахнутое окно и вскинул Опору Сильных, принимая поток чистого, ничем не замутнённого Света на посох. Колдуна опалило, он отшатнулся с пекущимися ранами на теле и половине души, однако, Тьма поглотила всё, кроме боли, ревущей ярости и безграничной ненависти. В портале, через который они с Зиру проникли в усыпальницу, стояла рослая широкоплечая фигура: белая мантия, белый плащ с капюшоном, белый посох. От него шёл такой ослепительный свет, что даже в Астрале оставались белые пятна.

— Что бы ни задумал ты здесь, колдун, в том нет добра. Сдавайся.

— Люменомант… — прошептал Эгидиус, перехватывая посох Архестора распахнутой пастью Рокурбуса на левой руке. — Разве вы ещё не все мертвы?

— Все, — ответил маг Света.

— Видимо, нужно закрепить… результат.

Посох врага полыхнул и Ослепляющий Луч ударил по колдуну, тот мгновенно выбросил вперёд правую, опалённую до костей ладонь с растопыренными пальцами, обозначив Щит Угасания, чем не позволил прожечь себя насквозь. На кончиках пальцев Эгидиуса сгустилась темень — пять Чёрных Шипов устремились во врага, но тот мгновенно переместился в сторону, уходя от четырёх, а пятый развеивая вспышкой. Щит Угасания распался после второго Ослепляющего Луча; Эгидиус быстро завращал посохом, шепча тарабарщину, от которой неподготовленный свидетель потерял бы рассудок и душу. Чёрный гримуар, паривший рядом с хозяином, словно лающий пёс, стал распахивать «пасть», выплёвывая со страниц Злогны и Мразмы. Эти воющие сгустки чистой Тьмы врезались в стены усыпальницы, оставляя на них глубокие раны, а враг ускользал, обращаясь потоком заряженных гурханой фотонов. Ему не нужно было даже защищаться, свет был достаточно быстр сам по себе, чтобы Тьма не поспевала. Но, будучи колдуном, Эгидиус Малодушный постигал её философию, а не только силу; он знал, что Свет — маленький одинокий странник во вселенной, где властвует Тьма.

— Куда бы Свет ни стремился, Тьма будет ждать его там всегда. Оставь надежды, ибо она поглотит всё, и тебя тоже, — шептал колдун, защищаясь Тёмным Пологом от нескольких жгучих Световых Кинжалов. — Поглотит всё…

Сражаясь с заклятым врагом такие как Эгидиус всегда должны были, прежде захватить поле битвы, дабы сполна воплотить своё мировоззрение и получить преимущество над более быстрым и неуловимым противником. Пока Тёмный Полог держался, колдун плёл заклинание:

Я служу мёртвым богам, и они вершат судьбы через меня, аукхайякрэк.

Язык мой почернел, но не отмер, им говорят теперь они, исх-айакхайарэх.

Эйяхт, циадунн, я отрёкся от имени, данного матерью, ибо Тьма даровала мне новое.

Я отрёкся от сострадания и жалости, жаждя узнать её тайны, ноххаэззаэ.

Я жрец забытых алтарей, взываю к заступе мёртвых богов и моей мачехи, тузканэт.

Бойдалах-хайатен, я отверзаю себя, и пусть явится скрозь меня Темень Ползучая!

Завершив чтение, он влил в плетение поток тёмной гурханы. Пятка посоха ударила о пол, из-под тела колдуна стал расползаться туман, чёрный как нефть. Он глотал иероглиф за иероглифом, стремился к стенам, полз по колоннам вверх, на потолок, и даже самый малейший свет увядал рядом с ним; воздух густел и полнился отравой, а из самого тумана поднимались без счёта страшные твари, — эмблемы Тьмы. Одни были похожи на чёрных пауков, другие на змей и скорпионов, огромных, зловеще уродливых, переполненных ядом и злобой.

— Никогда не дрогнет сердце, в котором горит искра, — сказал люменомант, возвестив пробуждение Ока Белизны.

Мощный и широкий поток света ударил из-под его капюшона, сжигая подползавшие эмблемы и сам туман. Светлый маг водил взглядом из стороны в сторону, соскребая скверну со всех поверхностей, отталкивая Темень Ползучую назад, стерилизуя от тёмных эманаций сам Астрал.

Но мёртвое сердце Эгидиуса уже некоторое время билось, оживлённое глубочайшей, невыразимой ненавистью к заклятому врагу Тьмы. Эта сила и помощь посоха наделяли его могуществом за гранью собственных пределов, и единственное, чего Эгидиус боялся, — это Великое Очищение, которое некогда уничтожило архиколдуна Димитра Багалепского. Но это заклинание магии Света являлось высшей формой проявления, и, если враг не носил его в голове, отдавая хранению огромную часть своего внимания и сил, то на сплетение требовалось время. К тому же Эгидиус понимал, что ни он, ни люменомант не находились на собственной территории, они затеяли бой в гробнице бога смерти, и присутствие кахолонгового саркофага ни одному из противников не позволило бы развернуться во всю мощь. По сути, Зенреб лишь потому не обратил ещё внимания на возню подле своей земной оболочки, что возня та являлась частью его мировоззрения. Некроманты не были темны или светлы, они всегда шли серым путём, понимали глубокую важность равновесия, находили силу на перекрёстках дорог и терпели жизнь, потому что без неё смерть теряла смысл.

Из Темени Ползучей уже начали подниматься эмблемы Второго Круга, Тёмные Братья: Человекоподобные фигуры, опрометью бросавшиеся к светлому магу, сгоравшие в его Оке Белизны и продолжавшие бесконечно нарождаться. Люменомант, орудуя одним своим заклинанием, тоже творил новое, более весомое.

— Везде, где царствует Тьма, вас ждут, о Вестники Света, баэл олкоэ паргайнен, — гремел он, рисуя посохом ослепительный узор линий, наполняя их искрящейся светлой гурханой. — Эрсеткотол итри боаэррет.

Из-за спины люменоманта появились бесчисленные фигуры, выглядевшие как тени, если бы те могли состоять из чистого света. Крылатые, словно ангелы, они вытянулись, рассеивая Темень Ползучую, круша мелкие эмблемы небрежными взмахами рук, убивая Тёмных Братьев, распадаясь мириадами палящих искр то тут, то там, создавая в чёрном тумане прорехи. Но Малодушный уже вытягивал из самого сердца темноты три высокие чёрные фигуры, согбенные, с опущенными головами и лицами, к которым приросли ладони. Чёрные Плакальщики, эмблемы Пятого Круга, воплощения бесконечной скорби мёртвых богов по тем временам, когда боги эти были живы, любимы, когда принимали жертвы и заботились о вероломных смертных…

Плакальщики зарыдали. Сами по себе эти эмблемы не могли сражаться, но и не должны были, зато их голоса убивали всё живое вокруг, гасили свет и наполняли силой созданий Тьмы. Стоило Плакальщикам начать стенать, как мелкий гнус ринулся в атаку с удесятерённой силой, Тёмные Братья перестали гореть от единого соприкосновения со световой пылью и стали напоминать грозное воинство. Вестники Света приносили себя в жертву один за другим, удерживая наступление Тьмы, создавая в ней большие дыры, но которые тот же миг затягивались. Они покупали создателю время и тот продолжал плести, отступая к дальней стене. Темень Ползучая подбиралась к нему по полу, стенам и потолку, эмблемы Первого Круга сыпались сверху дождём, однако, сгорали, ударяясь об Ореол Непротивления, а затем люменомант закончил…

— Эйнан-сэй гайад эн амут. По пути бесконечного круга иду за тобой, о, Солнцеворот.

Над его головой возник диск чистого Света с десятками пламенеющих лучей, который завращался, создавая воронку, втягивавшую и расщеплявшую самаю Тьму. Заклинание комкало Темень Ползучую, эмблем, ядовитые миазмы, скручивало и разрушало, делаясь ярче, наращивая силу и скорость. Солнцеворот сиял, пока создатель продолжал сосредоточенно держать его силой воли.

— Ни одна звезда не может кормиться вечно, люменомант, — прошептал Эгидиус, поднося левую руку к лицу и приподнимая край вуали жалами Рокурбуса, — рано или поздно она превратится в сверхновую, а потом либо в белого карлика… либо в чёрную дыру.

— В любом случае тебя испепелит, колдун.

— Если ты не выжжешь себя прежде.

Из-под вуали хлынула концентрированная Тьма, ставшая менять очертания Эгидиуса, раздувая его, открывая всё новые алые кратеры глаз и уродливые расщелины пастей, поток тёмной гурханы, исходивший из его ополовиненного астрального тела удесятерился, Темень Ползучая вновь наступала, сама втекала в сияющее плетение Солнцеворота, заставляя «звезду» набираться силы. Взаимоуничтожение заклинаний враждебных друг другу аспектов бытия набирало мощь, Астрал изгибался уродливым потоком, замыкавшимся на самом себе в форме знака бесконечности, — бесконечного противоборства начал. Тьма валила из-под вуали, маленькое солнце сражалось с ней, процесс затягивался, и маг Света начинал замечать, что Темень Ползуча медленно брала верх. Она горела и распадалась, но с каждым мгновением становилась гуще, теснила свет, подбираясь со всех векторов атаки.

* * *

В пылу противостояния у Исмаила не было времени, чтобы вглядеться в своего врага, но теперь, когда оно сошло к давлению силами, он, поддерживая Солнцеворот, пробудил Истинное Зрение, и обнаружил по ту сторону вражды искалеченный огрызок от человека. Маг Света встретил на пути бытия существо с лишь половиной души, настолько исковерканное и отравленное Тьмой… настолько укреплённое ею, что этот колдун показался идеальным проводником зла в мир. Ничего лишнего, насквозь пропитанная ненавистью и злобой сущность, управляющая огромным потоком силы… Однако же, что это? Позади и в стороне от врага, на клубящейся ткани тумана виднелась прореха.

— Ответь, враг, сколько силы воли нужно, чтобы оттаскивать Темень Ползучую от этого существа? Ведь мне известно, — это заклинание не делает различий, а убивает всех, до кого может дотянуться. Насколько сильно ты хочешь уберечь своего спутника?

---

Слова долетели до разума, затопленного Тьмой, и она не оставила их без внимания. Дотоле сосредоточенная на жажде убийства заклятого врага, Тьма разделилась и заставила голову Эгидиуса повернуться к Зиру. Та скорчилась на полу в позе эмбриона и обхватила голову руками, такая уязвимая, беспомощная… милая. Он действительно посвятил бою не всего себя, но уделил внимание защите прекраснейшей, даже беспощадная Темень Ползучая не могла накатиться на неё и поглотить, и пока враг не сказал о том, Тьме не было дела. Теперь же она закручивалась в остатках души Эгидиуса жгутами ненависти, и многоголосый её вой креп каждое мгновение. Тьма была оскорблена его изменой, его преданностью не только ей одной, но и этой… чувство, которое колдун испытывал к Зиру происходило из враждебного Тьме спектра, слишком светлое чувство, слишком тёплое и живое, дающее надежду и делающее Тьму слабее. Это было немыслимо! Недопустимо! Тьма взбесилась внутри колдуна и всё больше сил перенаправляла на то, чтобы согнуть его внезапно непокорную волю.

— Не время… — шептал Эгидиус Малодушный придушенно, — враг вносит смуту…

Но было поздно, люменомант смог воспользоваться ослаблением концентрации колдуна и с яростно пылающим Солнцеворотом, пошёл в наступление против откатывающейся Тьма. Он медленно, но неотступно теснил Эгидиуса к ближайшей стене, держа перед собой белый посох как оружие и защиту единовременно. Борясь против озлобленной Тьмы, колдун пытался бить: из пасти Рокурбуса вырывались визжащие сгустки Злогнов и Мразмов, потоки Чёрных Шипов, но вернуть себе инициативу он так и не смог. Наконец Свет загнал Тьму в угол, попутно расчистив пространство вокруг Зиру, и Эгидиус оказался в ловушке. Ему оставалось только сопротивляться, чтобы не дать выжечь себя, но освободиться не получалось.

* * *

Добить колдуна не получалось, подобно загнанной в угол крысе, он сопротивлялся с отчаянной свирепостью, покрылся коконом скверны, из которой били чёрные жгуты. Огромные силы Исмаила уходили на то, чтобы не потерять превосходство и не упустить Солнцеворот.

— Совершенные.

Ответ последовал немедленно, защитники Вечно Спящего Фараона стояли при входе, за порталом. Один из них, украшенный особенно богатыми золоченные доспехами, и с человеческой личиной вместо морды шакала на шлеме, сделал небольшой шаг вперёд.

— Мы не можем войти, сеид Исмаил, концентрация Света уничтожит нас безо всякой пользы.

— Так позовите живых, — приказал маг, — пусть войдут с цепями и закуют этого… это существо.

Колдун взбрыкнул особенно яростно, безумно, свирепо, Исмаилу пришлось сконцентрировать всё своё существо, чтобы удержать его.

— Торопитесь.

Посланник унёсся прочь вихрем, прошло немало времени, прежде чем в святая святых Аглар-Кудхум прибыли несколько дланей Зенреба, опытных, но ещё живых некромантов. Свет был им неприятен и сильно давил на астральные тела, однако, маги-жрецы смогли войти в зал и сковали корчившееся на полу существо зачарованными цепями, оно не сопротивлялось.

— Что нам делать дальше, сеид Исмаил?

— Спрашивайте у старших жрецов. Всё, что могу делать я сейчас, это сдерживать Тьму.

Глава 5

День 1 месяца дженавя ( I ) года 1651 Этой Эпохи, Кхазунгор.

Когда караван вошёл в предгорья, стоял очень ясный и солнечный день, снега искрились на равнинах и на хребтах. Переход был тяжёлым до самого конца, Туарэй гнал своих последователей, допуская только самый необходимый отдых. И, всё же, по мере того, как гибли лошади со свиньями, продвижение замедлялось.

Горная цепь перекрыла мир от горизонта до горизонта, поднялась невероятными грядами выше облаков. Вдалеке надо всем высился царь царей всех пиков, исполинский Элборос. Его вершина всегда была сокрыта снежной бурей, уже много тысячелетий никто не мог покорить её, и это внушало трепет.

Туарэй много часов шёл по дороге, не сводя глаз с Хребта. Годы тому назад, будучи смертным человеком он чувствовал зов, исходивший с гор. В те времена он скитался по Вестеррайху, прячась ото всех, и думал даже податься на восток, в царство гномов, но так и не решился. После перерождения в огне и пепле Астергаце зов стал громким и чистым. Кто-то звал из долин, чей-то голос отбивался от стен ущелий и разносился по миру.

— Зачем он зовёт меня?

«Он зовёт не тебя,» — ответили духи вездесущего ветра, — «он зовёт всякого, кто способен услышать».

— Не об этом я спрашиваю.

В ужасе перед гневом божества они разлетелись и растворились в эфире.

Тракт постоянно шёл вверх, далеко впереди он перекидывался по мосту через пропасть. Длинные опоры того моста исчезали в тумане, сквозь который доносился рёв бурного потока, а на противоположной стороне виднелась малая тёмная точка. Туарэй пожелал рассмотреть её лучше и в тот же миг словно оказался у стен небольшой, но хорошо сложенной гномьей крепостицы. Над стенами торчали шестиугольные раструбы пушек, барбакан украшали изображения бородатых воителей, вытесанные в камне, а над ними реяли знамёна Кхазунгора, вышитые золотой нитью. Пограничная застава, даже такая скромная, держала под прицелом мост и могла бы остановить хоть десятитысячную армию.

У Туарэя не было сомнений в том, что дальше гномы никого не пропустят. Царство Гор не желает принимать у себя жителей равнины, бегущих от мора, и этот самый мор переносящих; «Всякий упорствующий путник сам будет повинен в собственной гибели» — гласили наборные послания на встреченных придорожных плитах. Карантин.

— Продолжайте двигаться, — бросил он Самшит, прежде чем сплести Крылья Орла и подняться в воздух.

Полёт был стремителен, вот уже край пропасти под ногами, а на нём, под снегом — мёртвые. Туарэй ощущал тех беженцев, что погибли от холода, голода или разорвавшегося ядра, не получили захоронения, прокормили своей плотью снежных барсов и горных медведей. Пограничники Кхазунгора точно соблюдали царски указ.

«Гномы расстреляют любого, кто приблизится к мосту. А, если понадобится, обрушат и сам мост. Попробуй договориться с ними».

«УБЕЙ ИХ!!!»

Туарэй перелетел через пропасть и опустился во внутреннем дворе замка, прямо среди солдат, нёсших службу. Они занимались обычными делами: наводили порядок, латали одежду и правили доспехи, сходились в тренировочных поединках, кормили скотину, играли в торжок и пили пиво, грели руки возле жаровен. Появление бога застало гномов врасплох, но через несколько мгновений зазвучал набат и крики на скрежещущем языке: «Сомкнуть щиты! Враг в крепости! Сомкнуть щиты!»

Он стоял неподвижно, тяжело навалившись на Доргонмаур, следил пылающими глазами, как бородачи выбегали во двор и на стены, бренча металлом. Сверху мушкетёры и арбалетчики, а внизу — латники с топорами, булавами, копьями да мечами; щиты образовали неразрывное кольцо, десятки пар колючих глаз следили по над них.

— Хорошо, — Туарэй выделил среди прочих командира и заговорил на языке гор: — не мешайте каравану пройти.

Тот отшатнулся, будто получил удар в лицо, а заодно и плевок в глаза; красное лицо пошло морщинами гнева.

— Не будет такого, чтобы волшебник, демон или дух командовал в моих стенах! — вскричал гном, чей шлем был украшен серебряной чеканкой и самоцветами. — Горный Государь закрыл пути, и я, Гронстват Саулд эаб Дунно прослежу, чтобы так и осталось!

В жёлтых глазах Туарэя горело бессмертное пламя, безумный гнев рвался наружу, но тонкая перегородка старой личности ещё едва удерживала его.

— Не волшебник, — выдохнул Туарэй, — не демон и не дух перед тобой, но бог и хозяин всего. Повинуйся.

— Ха! — Рот командира широко раскрылся, сверкая золотыми зубами. — Отвага, честь и верность долгу — вот, мои боги, и других не надо! Сомкнуть щиты, клянусь кремнием и камнем, порубим его на кусочки!

Мушкеты загрохотали со стен, свинец бился о растрескавшуюся кожу и чешую, превращаясь в раскалённые брызги, бородачи с грозным воем надвинулись, замелькали топоры и заработали копья, но дерево горело, а сталь плавилась и калечила смертных. Туарэй стоял посреди толпы, содрогаясь от гнева. Два голоса звучали в голове, и один угасал, тогда как второй набирал мощь:

«ИСПЕПЕЛИТЬ!!!»

Изуродованный рот бога приоткрылся и наружу хлынул ревущий поток огня. Ближайшие гномы погибли в плазменной вспышке, остальные отшатнулись прочь, т а я, словно плоть их стала воском. Через мгновение он запрыгнул на стену, схватил когтистой рукой одну из пушек, поднял её, разрывая цепи, крепившие лафет к галерее, и швырнул, убив десяток стрелков. Доргонмаур указал на противоположную стену, волнистый язык побелел от жара, издал тонкую ноту, и исторг луч, который мгновенно обращал гномов пеплом. Покончив с этим, Туарэй повернулся к бойницам цитадели, из которых другие солдаты продолжали стрелять.

«Окажи милосердие…»

«ИСПЕПЕЛИТЬ!!!»

Туарэй повёл левой рукой, расчерчивая по воздуху пылающее плетение, шепча слова. Когда-то у него были безобидные светящиеся мотыльки, потом он заменил их на воинственных огненных светлячков, теперь же, слушая внезапное вдохновение, он сочинил новое заклинание. Да будут плазменные стрекозы!

Десятки насекомых, созданных из раскалённого газа, застрекотали в горном воздухе, наполняя его жаром. Слушаясь создателя, они понеслись к твердыне, прорвались внутрь и тут же загремели взрывы. Огонь, пар, предсмертные вопли неслись наружу несколько минут без перерыва, а потом всё перекрыл рёв огня. Туарэй стоял, прислушиваясь к ощущениям, открыл рот и потянул воздух. Тот же миг все огненные лепестки стали скручиваться и стремиться к божеству, они рекой протекали сквозь драконьи и человеческие зубы в глотку, неся с собой души погибших. Пожар закончился, не успев разрушить крепость, не пожрав склады и деревянные стойла, в которых вопили скаковые овны и козероги, только жидкий дымок теперь убегал в высь.

«МАЛО!!! ЕЩЁ!!!»

«Пожирать других — удел паразитов».

— И хищников, — сказал Туарэй, выдыхая пар, — не стоит забывать о хищниках.

Он спрыгнул в чёрный от копоти двор, полоснул копьём по железной решётке, плавя её, а потом ударом кулака выбил тяжёлые гранитные врата наружу. Крепость пала.

///

Караван переправился по мосту лишь к вечеру, люди прошли через врата и Самшит начала молитвенное пение прямо во дворе, среди обугленных останков. Её чистый голос каким-то образом делал место боя одновременно и более прекрасным, и ещё более ужасным. По крайней мере, так чувствовал Туарэй, глядя с высоты. Чистая сила, не испачканная в золе, и не приправленная горечью пепла, втекала в его сердце через развороченную грудь. Души гномов, хоть и наполнили его, были жалкой подкормкой по сравнению с искренним поклонением.

— Нужно больше верующих.

«ПОЛОВИНЧИКИ БЕСПОЛЕЗНЫ!!! СОЖГИ ИХ!!!»

— Половинчики, — повторил Туарэй, задумчиво.

Из шестнадцати семей, живших в памятном селении, к каравану присоединилось всего три, и до пограничной крепости они добрались далеко не в полном составе. Вопреки его слову, нелюди выступили все вместе, ибо кровные связи в этом племени весьма прочны. Но даже под защитой от зимней стужи и голодных тварей многие не пережили путь. Прежде всего, — дети и старики. Первых морил голод, вторые уходили в ночь сами, когда понимали, что всех их обильных припасов не хватит, ведь невысоклики едят за троих, а бесконечная дорога в горы тяжела. В конце концов, они забили своих ездовых свиней и тащили повозки сами, сколько могли, потом бросили их тоже, вместе со всем, кроме тёплой одежды и простых инструментов.

Наверное, их следовало пожалеть, но Туарэй в своём сердце жалости не находил, только следил, как сгорал жир под обветренной кожей, как выступали толстые жилы, и суровели худеющие лица. Прожив тысячи лет в плодородных холмах, невысоклики забыли, что произошли от кочевников древнего мира, от юрких, незаметных и очень выносливых существ. Они забыли, а их тела ещё помнили, и вернулись к старым привычкам куда как быстро. Ты приспосабливаешься, или погибаешь.

Особенно внимание Туарэя привлекал лидер примкнувших к каравану невысокликов, тот, с седоватыми каштановыми кудрями и баками. Он назвался Реджинальдом Вестен-Трумоосом.

Туарэй со свистом втянул обжигающе холодный воздух и спрыгнул с крыши твердыни во двор. Он прошёлся по обугленному камню, вдыхая останки павших защитников, оглянулся на Самшит, которая ловила каждое его движение.

— Крыша над головой, пища из кладовых, ездовые звери. Дальше дорога пойдёт быстрее, но сначала потребно сменить телегам колёса на полозья. Займитесь с завтрашнего дня.

— Со всем рвением, мой бог!

Во дворе был каменный проём без двери, за которым бежала вниз лестница. Он нырнул внутрь, сгорбившись, чтобы не царапать рогами потолок, клацанье когтей отдавалось громким эхом, дымящиеся раны мерцали в темноте. Он спустился в подземелье, где оказалось множество очень низких камер, — нор, зарешечённых толстыми прутьями. Все кроме одной пустовали. Внутри полулежал гном, закованный в кандалы, узник выглядел бледным и измождённым, одежды из свалявшегося меха делали его похожим на старую облезлую росомаху, а мерцание Туарэя заставило щуриться — настолько давно он не видел света.

— Имя?

— Кто ты? — прохрипел гном.

— Я проявлю милосердие на этот раз, ибо сыт. Имя?

— Таргон…

— За что тебя посадили в такое тесное узилище?

— Контрабанда, браконьерство…

— Как хорошо ты знаешь горные пути?

Глаза гнома наконец-то привыкли к мерцанию, и он смог рассмотреть Туарэя и ужаснуться:

— Мать-Гора, что ты за чудовище такое⁈

Бог повёл пальцами, составляя чарограмму, вложил в неё каплю силы, — и гном закричал. Он катался в тесноте, звеня цепями, ударяясь головой о низенький свод, пока ужасная боль не стихла.

— Я проявил милосердие в последний раз, ещё один ответ невпопад, и огонь будет настоящим. Как хорошо ты знаешь горные пути?

— Не только горные, — прохрипел узник, ощупывая своё невредимое тело, — я знаю тропы и дороги на поверхности и под ней, заброшенные поселения, ветки железноколёсных путей, где давно не ходят поезда, тайные схроны…

— Ты сможешь провести несколько сотен людей так, чтобы власти не заметили этого?

Всё было бы намного проще, знай Туарэй, куда стремился, — просто поднялся бы в воздух и достиг цели напрямик. Но это было невозможно, зов указывал направление, но не говорил о расстоянии, возможно, он исходил даже не из тела гор, а с Правого Крыла, и путь продлится долго. Поэтому, Туарэй нуждался в почитателях, которые наполняли бы его разбитый сосуд каждый день, смертных нужно было довести живыми, защитить стольких, скольких вообще возможно, иначе, от бога в нём останется только имя, а чуть погодя, — и того меньше.

— Я сделаю всё, что угодно, если пощадишь меня…

— Скоро мы выдвинемся дальше на восток… или северо-восток. Ты поведёшь моих людей и нелюдей, будешь дипломатом и толмачом, если попытаешься сбежать, я найду тебя и сожгу дотла.

Туарэй перевёл рычаг над камерой в верхнее положение, заставляя толстые прутья спрятаться внутрь стены, узник медленно пополз наружу. От гнома разило нечистотами, двигался он через силу и никак не мог подняться на ноги, тело ослабло от истощения и долгого лежания в холоде. Бросив узника в темноте, бог перенёсся на поверхность и указал последователям:

— Отправьте нескольких мужчин, пусть принесут его наверх.

Они бросились исполнять божью волю, не задавая вопросов, скоро измождённый гном оказался под открытым небом, кашляющий и грязный.

— Позаботься о нём, жрица, этот гном будет показывать нам горные пути.

— Будет исполнено, мой бог!

Камни после расправы были всё ещё горячи, из-за них в воздухе клубился лёгкий пар, и, когда вдруг начался снегопад, над крепостью полился дождь. Туарэй мог бы заставить духов зимнего ветра угнать облака прочь, но он не стал. Сейчас разбитому богу хотелось бездействия, «отдыха», как сказал бы он из прошлых жизней. Потому, Туарэй замер и стал молча следить за тем, как последователи ставили палатки во внутреннем дворе, исследовали стойла, отправлялись исследовать пострадавшую от огня цитадель.

Среди людей невысоклики казались группой измученных детей, они продолжали держаться наособицу, жались друг к другу, ибо таков был образ их мышления, образ восприятия мира. Среди остальных взгляд бога выделил Реджинальда Вестен-Трумоосо, под его глазами лежали густые тени, лицо сильно осунулось, а длинные мохнатые уши поникли. Совсем недавно он похоронил младшую из дочерей, дитя не выдержало пути. Туарэй знал, какие сильные сомнения терзали невысоклика теперь.

«Он понёс жертвы и думает, что они пусты. Нам неведомо это чувство, но для тех, кто видел, как растут их дети, потеря потомства…»

«СЛАБЫЕ ОБРЕЧЕНЫ, ТОЛЬКО СИЛЬНЫЕ УНАСЛЕДУЮТ МИР. ЭТОТ НИЧТОЖНЫЙ ЕЩЁ НЕ ВИДЕЛ МУК, НЕ ЗНАЛ СТРАХА!»

«Если бы все были сильными, то сильных не было бы вовсе. Кому-то дано больше остальных, и он обязан защищать тех, кто менее везуч. Помнишь, мы ведь когда-то хотели служить? Хотели помогать и защищать».

«И НЕ ЗАБЫВАЙ, ЧЕМ ЭТО ОБЕРНУЛОСЬ: ТЕБЯ ОБМАНЫВАЛИ ВСЕ, КТО ХОТЕЛ, ТЫ БЫЛ ОРУДИЕМ В РУКАХ ПОДЛЕЦОВ, ПОКА НЕ ОБРЁЛ СВОБОДУ! ТЕПЕРЬ ВСЁ В НАШЕЙ РУКЕ! ТЕПЕРЬ МЫ МЕНЯЕМ МИР ПО НАШЕМУ РАЗУМЕНИЮ! СЛАБЫМ НЕТ МЕСТА! СОЖГИ ИХ!!!»

— Нет. Пока повинуются, будут жить, таково слово, данное богом.

* * *

Солнце уже несколько часов освещало равнину Вестеррайха, прежде чем смогло перевалиться через вершины и скатиться по западным склонам. Люди торопились как могли, но только к этому «позднему рассвету» смогли поставит телеги на полозья. Туарэй не стал им помогать, хотя мог исполнить работу намного быстрее, с помощью элементарной трансмутации. Он не хотел тратить бесценную силу, и не желал быть богом, нянчащимся со своими смертными. Молитвы слабых и ленивых бесполезны, только сильные и самоотверженные нужны богу огня и войны.

Запряжённые скаковыми овнами и козерогами сани с провиантом и последователями, заскользили по снежным склонам. Туарэй больше не растапливал снег и не окружал караван жаром, потому что Таргон пообещал месть гор за такие проделки в зимнее время.

— Когда горы злятся, они посылают лавины, — говорил отмытый, накормленный и выспавшийся гном, которому было всё ещё тяжело самостоятельно держаться на ногах.

Был объявлен небольшой привал, караван остановился, животные фыркали и блеяли, выдыхая облака пара.

— Мы двинемся в том направлении, — бог указал бронзовым пальцем в пейзаж.

Под его взглядом проводник сделался ещё ниже, — горящие жёлтые глаза опаляли, выдерживать их было по-настоящему больно.

— В том направлении много чего лежит: побочные хребты, пики, пропасти и ущелья, горные реки, скрытые под снегом ямы. Но главное, что там есть — владения могущественных гномов.

— Насколько могущественных?

Таргон пожал плечами:

— Почти что самых. Город Охсфольдгарн стоит на перевале своего имени… или носит имя своего перевала… Э… оттуда правит рекс Улдин из колена Зэльгафова, прозванный Необъятным.

Туарэй почувствовал волнение в ментальном океане, он обернулся к Самшит, которая неподалёку благословляла последователей от его имени. Спокойная и величественная красота этой женщины могла бы очаровать его в прошлом, но сейчас, обладая Самшит, бог чувствовал лишь удовлетворение, — она снимала с него все обязанности по присмотру за смертными.

— Ты хочешь что-то сказать, жрица. — Туарэй не спрашивал.

Самшит была неподалёку и слова проводника достигли её слуха.

—…латум! — Она обернулась и глубоко поклонилась господину. — Я вспомнила, мой бог, что бывала в этом городе. Мы попали в Охсфольдгарн после битвы с чудовищами на озере, когда… — жрица задохнулась от кома в горле, но преодолела себя, —…Кельвин Сирли немного оправился от ран. В Охсфольдгарне этому примерзкому созданию сделали новую челюсть и не только.

Её взгляд скользнул по орку, чьи металлические части засверкали на солнце.

Туарэй обратился напрямую к памяти Самшит, чтобы увидеть Охсфольдгарн словно собственными глазами: его высокие стены белоснежного гранита, его платину, золото, медовый мрамор и газовые фонари, неприступные крепости знатных кланов, украшенные помпезными статуями перекрёстки, по которым двигались паровые механизмы и гулгомы. Познал он и нижнюю часть, тёмную, душную, чадную, где грелась вода, качался газ, где десятки тысяч чернорабочих глотали угольную пыль, пропитывались машинной смазкой и старились задолго до срока. Но гораздо чаще перед его взором мелькал Кельвин Сирли, и лицо красивой брюнетки с ярким смеющимся ртом.

— Отдых закончен, жрица — проронил Туарэй, оставив её память.

— Мы ждём лишь вашего указания, мой бог.

— Э… направление, куда вы указали, господин, — сипловато, удерживая кашель, заговорил проводник, — там… из того, что ближе прочего, земли нескольких кланов. Они совсем дикие, и, я сказал бы, что лучше нам найти другой путь…

— Нет.

— Так и знал, — Таргон всё же согнулся от сильного приступа кашля, утёр рот рукавом своей меховой куртки. — Тогда напрямик. Я постараюсь выговорить нам свободный проход на возвышенность, но, если не получится…

— Они сгорят, — решил бог.

///

Сани скользили несколько суток, оставляя позади искристые шлейфы снега и глубокие следы. Государева дорога плавно изгибалась к югу, потворствуя рельефу, но проводник указывал только вперёд, на отвесную стену льда и камня. В этом месте край плато Богденсфаттенмер нависал над долиной, а в каменной толще под плато обитал гномский клан Дриадун. Проводник рассчитывал договориться с вольными гномами, чтобы те пропустили караван через свои тоннели на плато, в противном случае пришлось бы ещё два дня ехать к ближайшему городу, а там платить совершенно скотскую цену за место на воздушном пароме. Крюк был бы дорогим и по времени, и по деньгам, не говоря уж о том, что Доргон-Ругалор никому не сулил золота, — лишь огонь и смерть.

Со слов проводника члены клана Дриадун жили, в основном, разведением овец, а также подкармливались диким зверем и рыбой. Не брезговали они, однако, и разбоем, а также взымали пошлину за проход близ их земель, что от разбоя мало отличалось. По Хребту были разбросаны десятки тысяч таких диких кланов, безумно отставших от городской цивилизации, обособленных, агрессивных, но, вместе с тем, и безумно гордых своей свободой от налогов. Умные рексы никогда не посылали против этих разбойников серьёзные силы, гораздо дешевле было откупаться от дикарей, либо, — ещё лучше, — стравливать их промеж собой. Улдин Необъятный славился своим умением к последнему, он слыл одним из хитрейших гномов на Хребте.

Когда пришло время, караван стал постепенно замедляться на подступах к каменной стене. Далеко наверху с отвесных выступов свисали сосульки величиной с морской корабль, и, казалось, они поют звонкими голосами каждый раз, когда налетает горный ветер.

Гном Таргон с трудом выбрался из саней, он двигался уже лучше, но неуклюже, требовалось время и упражнения. Два монаха сгрузили по мешку с других саней, внутри были дары, ничего особенного: просто доспехи и оружие из арсенала пограничной крепости, немного пуль и пороха. Отсталые дикие кланы ценили такое намного выше денег.

Туарэй, сопровождавший своих людей по небу, опустился и развеял огненные крылья. Он выступил из облака пара, опираясь на копьё, оглядел изгиб долины, провёл огненно-янтарным взглядом по зазубренному абрису гор, двинулся рядом с проводником.

— Я не смею тут распоряжаться, — сказал тот, — ну… выше меры, которую вы определили, господин, однако… э… возможно, ваше присутствие необязательно. Это дикие ребята, они хватаются за оружие раньше, чем в головах зарождаются хоть какие-то мысли.

— Заботишь о моей безопасности, Таргон? — процедил бог сквозь зубы.

— Скорее боюсь, господин, за их безопасность. Мы договоримся и проедем на плато без крови, если… если они не оскорбят вас… э… действием, так сказать. С испугу.

Бог ничего не ответил, но продолжил идти рядом. Таргон сник, постарался не отставать, но скоро стал беспокойно крутить головой.

— Уже должен был бы из-под снега часовой показаться. Они так делают, — если не стреляют сразу, то показывается переговорщик, а другие следят из укрытий.

— Здесь нет никого живого, — сказал Туарэй, выдыхая молочный пар, — ни одного огонька жизни, нигде. Только мы.

Его взгляд проник сквозь толщу породы, туда, где были тоннели, пещеры, отнорки.

— Там их тоже нет.

— Возможно ли… Нет! Они жили здесь с начала времён и будут жить до конца времён, они не могли…

— Конец времён уже близок, — сказал бог, пристально выглядывая жизнь в темноте тоннелей, — и ни на что не следует полагаться. Отведите гнома обратно.

Монахи Звездопада бросили мешки и бегом потащили проводника. Туарэй же потянулся своим разумом к разуму Самшит по тонкой, но нерушимой огненной нити, которая связывала бога с его верховной жрицей.

«Ждите здесь».

«Повинуемся, мой бог».

Он не стал искать вход, — удар Доргонмаура сотряс каменную стену и проплавив глубокий тоннель. Когда копьё вернулось в ладонь, бог пошёл по ещё текущей породе в темноту.

Тот же миг он ощутил изменения в Астрале, словно войдя в облако выворачивающей нутро, нестерпимо отвратительной трупной вони. Перед внутренним взором предстало бескрайнее болото, заваленное несметным количеством трупов, которые разлагались тысячи лет, но так и не смогли обрести покой. Бесконечно крепнущий бульон из трупного яда и забродившего гноя, сама не-жизнь с удушливо-сладким запахом. В памяти Туарэя возник образ из далёкой молодости, из тех времён, когда он, ещё в иной жизни, ещё смертным магом осмелился вступить в Дикую землю. Подземные руины, переплетение ужаса, уродства и древней мощи.

«Я надеялся больше никогда не ощутить эту психическую вонь».

Бог двигался, прозревая сквозь темноту, по грубо вытесанным тоннелям, неровным, грязным и тесным. Тишина, не считая его собственных шагов, была оглушительной, и Туарэй стал слышать отголоски чужих криков. Прошло немного времени, прежде чем он разделил царства материи и энергии, чтобы понять — крики звучали в Астрале.

Не желая тратить время, он шёл напрямки, прорубая стены между тоннелями, пока не проник в большую пещеру, чей свод поддерживали сталактоны, а стены усеивали оспинки небольших каменных карманов-пещерок; эхо в том месте звучало особенно громко, а вонь была почти материальной. Бог оказался на стоянке первобытного племени, среди потухших кострищ, брошенных инструментов и сломанного оружия, он шёл, выискивая следы жизни, хотя понимал, что никого живого в пещере уже давно не было. Всюду на грязном полу виднелись борозды оплавленной породы, обрывки шкур и тканей, костяное крошево, а ещё слюдянистые пятна, похожие на высохший след гигантского слизня.

Зловонье достигло пика, густой трупный смрад висел в пещере, Туарэй не только чуял его, но видел в Астрале как облако клубящегося пара, кристально-прозрачного, но, вместе с тем и жирного. Туарэй прислушался, протянул руку, словно пытаясь нащупать тех, кто обязан был обитать в пещере: гениев места, тотемов-покровителей, хотя бы духов камня, но не почувствовал их в зловонном тумане.

— Я приказываю: ПРОЯВИТЕСЬ!!!

Охвостье Доргонмаура ударило в пол и раскололо его, горы вздрогнули, а эхо рёва унеслось по тоннелям в неведомые дали, заставив даже Астрал заволноваться. На краткие мгновения после этого мир полностью затих и тогда в зловонной тьме раздалось лишь едва уловимое хныканье. Туарэй медленно зашагал в направлении звука, мимо сталактонов, в самый дальний угол, волнистое лезвие копья разгорелось, освещая забившееся туда существо, нечто со спутанными косматыми волосами, прятавшее лицо в коленях. Оно пыталось стать невидимым, но красное свечение проявляло его всё лучше.

— Посмотри на меня.

Приказ бога нельзя было не услышать, существо умолкло, подняло голову и явило свой облик. Возможно, раньше эта сущность была похожа на что-то внятное, домашнего духа, чьего-то обожествлённого предка-покровителя, однако, теперь оно являлось безобразным клубком боли, обрывков памяти и миазмов смерти.

«То, что мы видим — аналог внешнего пищеварения в астральном плане, его отравили и переваривают».

«УБЕЙ ЭТО!»

— Покажи мне.

Бронзовая рука Туарэя коснулась сущности и мир расцвёл пронзительными криками, картинами страшного пира, след которого сохранился в Астрале. Когда видение истаяло, он нанёс быстрый удар и рассеял сущность. Затем бог двинулся по следу высохшей слизи через один из тоннелей, и шёл, пока не обнаружил в полу большое круглое отверстие, блестящее как слюда. Гладкая каменная кишка уводила куда-то на неведомую глубину под острым углом, и источала смрад.

«Отсюда оно явилось».

Туарэй указал остриём, — поток ревущего пламени устремился к корням гор, и проход оказался запечатан; место, где он был, мягко алело во мраке.

///

Не прошло и часа, когда бог вернулся под открытое небо.

— Распрячь сани, я выберу достойных, чтобы нести их наверх.

Последователи ретиво бросились исполнять божественную волю, животных отвели в сторону и держали теперь, а Туарэй вглядывался в души своих смертных. Сделав выбор, он приказывал то одному мужчине, то другому, отделиться от прочих, а затем велел обнажиться. Он рисовал копьём по воздуху тонкие огненные линии, расписывал их знаками, и бормотал, пока, наконец, не наполнил заклинание силой и не отпустил. Избранные закричали, их тела стали меняться, с треском разрастаясь; увеличивались мускулы, росли кости, бугры плоти перекатывались под «ошпаренной» кожей; через боль, они превращались в красных гигантов, от которых валил молочный пар, а в глазницах мерцали угли.

— Пускай каждый возьмёт сани и ступает по горящей борозде, которую я оставил. Она выведет наверх.

Красные гиганты повиновались, их новая сила опьяняла, и никто ещё не подозревал, как долго придётся расплачиваться неподготовленным телам. Туарэй потянулся к мыслям Самшит, передал по ментальной нити череду образов и знаний. Она часто заморгала, коснулась виска, взглянула на господина и кивнула.

— Прежде чем отправиться внутрь, — громко заговорила Верховная мать, — найдите чем закрыть лица! Смочите ткани, используйте благовонья, если они у вас есть, дышите ртами!

Туарэй благосклонно кивнул, а через некоторое время, когда последними в пещеру вошли невысоклики, он неспешно замкнул караван. Поход наверх мог показаться бесконечно долгим, он был тяжёл, хоть и безопасен, а когда все выбрались на плато, в небо устремились плачущие голоса, полились слёзы. Невысокликам было тяжелее всего, вера не поддерживала их, и теперь члены семей рыдали друг у друга в объятьях. Никто из них не обладал магическим даром, никто не был чувствителен к вселенской энергии, но каждый ощутил дух места.

Туарэй приступил к ним и навис огромной ужасной фигурой. Реджинальд Вестен-Трумоос выглядел ещё более осунувшимся, чем прежде.

— Впредь, — тихо пророкотал Доргон-Ругалор, — каждый раз, когда в твою голову начнут закрадываться сомнения, а не стоило ли остаться дома, быть может, маленькая Матильда выжила бы, вспомни это чувство. Это самое, что обволакивает сейчас твою душу гнилостью и пытается вывернуть её наизнанку. Это вкус обречённости, ужасной и горькой судьбы тех, кого родные стены не защитили. Это судьба, которую разделили те, кто решил не покидать Холмогорье. Они уже мертвы, не сомневайся и никогда больше не стремись назад.

Оставив дрожащего Реджинальда позади, бог направился мимо саней, которые опять запрягались, и в которые укладывали обессиленных носильщиков. Когда Сила Гиганта перестала действовать, их тела отомстили полным бессилием и нескоро смогут восстановиться.

— Выдвигаемся.

Глава 6

День 20 месяца дженавя ( I ) года 1651 Этой Эпохи, Кхазунгор.

Пройдя по плато Богденсфаттенмер, более-менее ровному и открытому, караван выбрался к поросшим лесом берегам горной реки. Проводник назвал её Смортанэльв, и сообщил, что они достигли границы владений великого города-крепости Охсфольдгарн. Вся земля дальше находилась под властью Улдина эаб Зэльгафивара, могущественного, и очень жадного рекса, повелителя Гор Полумесяца. На дальнем берегу Смортанэльв, более высоком, скалистом, можно было видеть каменные башни, расставленные через каждые четыре лиги друг от друга; на вершинах башен горели большие костры. Туман ранних сумерек приглушал их свет, но цепь тускнеющих огоньков уходила далеко вверх и вниз по течению. Границы владений Охсфольдгарна были на замке, между башнями в хорошую погоду передавались световые сигналы и о любых замеченных нарушителях быстро становилось известно в крепостях с верховыми отрядами.

Караван пересёк Смортанэльв под покровом ночи, в одном, строго определённом месте, и только когда Таргон решил, что туман достаточно густ. Он спешил и старался заметать следы за санями, надеясь, что это на время отложит погоню. Путь продолжился меж скал по тропкам контрабандистов, которые перемежались со звериными, в постоянно крепчавшем холоде. Бог указывал направление, а гном с трудом прокладывал маршрут сквозь беспощадную горную зиму. Люди и невысоклики убывали, не перенося тягот пути, и Доргон-Ругалор давился гневом от их ненадёжности. Он чувствовал источник зова всё ближе, и терял последнее терпение.

///

Однажды, когда караван едва-едва полз вверх по склону скальной гряды, после череды хмурых дней выглянуло солнце. Снег заиграл мириадами бликов, а несколько часов спустя с вершины горы донеслось рокочущее эхо. Люди остановились и следили, задрав головы, как свыше стало медленно сползать белоснежное облако. Вскоре их накрыл поток ледяного ветра, лавина следовала за ним, обволакивая выступы, поглощала леса. Она клубилась и росла, слизывая бесконечные снежные толщи, набирала скорость, гудела.

Туарэй продолжал идти вверх по склону, когда смертные замерли в ужасе перед наступлением гибели. Бог вытянул вперёд руку с зажатым Драконьим Языком и крутанул им, формируя стену испепеляющего жара. Катящееся снежное облако с гудением напоролось на преграду и ураганные ветра от столкновения разных температур с воем устремились ввысь, лавина разошлась в стороны, остатки её опустились к изножью склона двумя разными путями, миновав караван. Ещё долго слышался отдалённый рокот, однако, никто не обращал на него внимание — все взгляды были прикованы к радуге, игравшей в свете солнечного дня. Такой большой и чистой радуги ещё никогда не видели горы.

Туарэю эта красота оказалась безразлична, огненный бог продолжил восхождение, а смертные потянулись следом, боясь отстать от покровителя. Никто из них не знал, какой ценой были спасены жизни, никто не мог слышать, как громко Туарэй дышал, никто не замечал, как трещины на его коже расширились, истекая чёрным дымом вместо крови, а сердце, видневшееся сквозь дыру в груди, потускнело.

Он поднялся на скалистый гребень первым и, обернувшись, окинул взглядом бескрайнюю равнину. Там, далеко внизу лежал Вестеррайх, западная половина континента, почти плоская от предгорий до самой Дикой Земли. Глаза бога преодолели пространство на сотни лиг, увидели древние города на заснеженных землях, и Туарэй удивился тому, насколько умиротворённым и красивым казался тот терзаемый бедами край. Ни война, ни мор, ни ползучее вторжение древних сил не могли испортить его облик этой зимой.

— Дом…

— Мой бог? — Самшит вместе с телохранителями только что поравнялась с Доргон-Ругалором, её ресницы стали ещё белее от инея, дыхание облачками вырывалось изо рта, утеплённая одежда скрадывала очертания тела.

— Мой дом. Я исходил его почти вдоль и поперёк, не был только в южных землях, за озером. Ты пересекала их по пути в Эстрэ.

— Да, мой бог, — сказала она, хотя он и не задавал вопросов. — Взгляните в мою память, тот край поистине чуден.

— Нет. Южные земли ничего не значат для меня, пускай они сгорят.

Глаза бога слабо мерцали.

— Я дерзну сказать, — прошептала Самшит бледными губами, — мой бог, нам следует помолиться для вас…

— Не сейчас. Люди слишком вымотаны, пусть лучше отдохнут, чтобы двигаться хоть немного быстрее.

— Цель близка, мой бог?

Подул северный ветер и над склоном пошёл чёрный снег. Зазвучали возгласы удивления, ибо сочетание сияющей радуги и чёрных хлопьев, падающих с неба, являлось чем-то невероятным. Туарэй высунул дымящийся раздвоенный язык, поймал кусочек пепла и ощутил горечь.

— Там. — Доргонмаур указал вдаль, туда, где меж гор поднимались столбы чёрного дыма. — Зов исходит оттуда,. Передай проводнику, чтобы проложил для нас путь.

* * *

Дорога отняла ещё несколько тяжёлых дней, и с каждым часом вокруг становилось меньше снега, и в горячем воздухе прибавлялось гари. На подступах к долине, истекавшей дымом, смертные громко кашляли и слабели на глазах, так что в один момент Туарэй принял решение:

— Дальше пойдём только мы с тобой, жрица. Остальным лучше отойти на безопасное расстояние и ждать.

— Это величайшая честь, мой бог, ваше милосердие не знает границ.

Он перевёл взгляд на двух Пламерождённых, которые подступили ближе.

— Не вы. И не Огненные Змейки. И не братья Звездопада. Только я и моя жрица.

Гиганты, закованные в красную бронзу, повернули головы к Самшит, в этом мире они не повиновались никому среди смертных и бессмертных, — только той, которую поклялись защищать.

— Н’фирия, Р’ухул, останьтесь, — улыбнулась она, — в мире нет места безопаснее, чем рядом с моим богом.

Туарэй двинулся вперёд, заметно опираясь на копьё, Верховная мать покорно и без тени сомнений пошла за ним к входу в долину. Пепел устилал их путь, горячий воздух жёг лёгкие и наполнял рот горечью, а под землёй что-то глухо рокотало. У Самшит слезились глаза и горело в глотке, она смочила платок талой водой из фляги, и кое-как обвязала лицо. Вместе они шли по дороге, которая давно одичала, но на которой всё равно виднелись чудовищных размеров колеи. Вскоре их глазам открылся мир камня: обугленного чёрного и расплавленного алого. Туарэй и его жрица вступили в страшное место, — долину, стиснутую множеством чёрных гор с дымящимися вершинами. По их склонам медленно текли огненные реки, образовавшие внизу целое озеро лавы; воздух извивался от жара, нося пепел как мириады мух и гоняя горький ядовитый дым. Самшит ощущала растущую слабость.

Это не укрылось от Туарэя, он повёл левой, когтистой рукой, — воздух вокруг жрицы очистился.

— Мой бог?

— Ты нужна мне в полном рассудке и твёрдой памяти.

Он вышагивал рядом, огромный, ужасающий, перековерканный, с горящими янтарным пламенем глазами. Самшит осмеливалась смотреть на своего бога лишь украдкой, и постоянно вздрагивала, когда по его лицу пробегала судорога.

— Я жажду служить, мой бог. Какова ваша воля?

— Пусть твои глаза будут открыты, уши навострены, а память — цепка. Позже, когда придёт время, ты перескажешь то, что видела и слышала. Не только сегодня, но и прочее. После нашей победы придёт время восстановления и строительства, народам возрождённой империи понадобится история, легенда, миф, закон свыше и священное наставление. Им понадобится эпос.

Она обдумала услышанное и зацепилась за одно слово:

— Победим, мой бог?

— Что тебе неясно?

— Мой бог, — осторожно ответила Верховная мать, — в основе нашей вере стоит упование на вашу защиту. Основательницы культа Драконьих Матерей пообещали спасение в Последние Времена. Мы ждали вас, дабы вручить вам наши судьбы, и быть проведёнными в безопасное убежище на время ужасных невзгод.

Доргон-Ругалор оскалил рот в грозной улыбке:

— Убежище. Хм, да, я укажу вам на убежище, несомненно.

Бог ступил на лаву и пошёл, не проваливаясь в озера. Самшит последовала за ним без раздумий и сомнений, жар никогда не волновал её меньше, чем сейчас, даже такой беспощадный и смертельный. Доргон-Ругалор постоянно осматривался, искажённый рот приоткрывался, та его часть, которая походила на человеческую, шевелила чёрными растрескавшимися губами, сквозь острые зубы просачивался дым. Самшит тоже смотрела по сторонам и обратила внимание на остов громадной металлической конструкции, покрытой копотью, что стояла на одном из вулканических склонов. Верховная мать не сразу смогла узнать гномский гусеничный вагон, — медлительный, но вместительный транспорт, порождённый паровой наукой.

— Мой бог, можно ли мне спросить, что произошло в этом месте?

— Война, — ответил Доргон-Ругалор. — Духи рассказывают мне историю сейчас. Вот, взгляни на отблески имматериума.

Протянутая рука была очень горячей и шершавой на ощупь, Самшит ощутила боль, коснувшись её, а потом на неё накатила волна, преобразившая мир. Тут и там на озёрной глади появились смутные силуэты, широкие и низкорослые, они бродили вокруг и беспрестанно кричали. В воздухе раздавалось эхо отдалённого грома, что-то взрывалось, но Верховная мать не могла найти источник; озираясь, однако, она увидела, что из жерл вулканов поднимались великанские фигуры, они ревели и раздирали свои огненные тела когтями, а из ран валил чёрный дым. Кроме них вокруг вместе с пеплом витали обрывки… Самшит не понимала их природы, но, когда один задел её самым краем, тело пронзил импульс мучительной боли, сильное страдание, тоска по дому, семье, ненависть, страх перед невидимым врагом, жестоким и подлым.

Доргон-Ругалор прекратил связь.

— Мой бог, — дрожащим голосом произнесла она, — вы всегда видите мир… таким?

— Да. Здесь шла война, из-за неё проснулись вулканы, они разъярены и ещё долго не уснут вновь. Души погибших, не смогшие пересечь Кромку, лоскутья предсмертных страданий — вот, что ты ощутила.

— Они не мучают вас? — спросила Самшит с волнением. — Даже одно прикосновение заставило меня…

— Мне немного щекотно.

Над озером лавы шёл пепельный снег и ядовитый дым не раз застилал всё вокруг. Наконец, они ступили на твёрдую почву, к тому времени стал виден дальний конец долины. Та сужалась в тесную горловину, над которой горы вырастали и больше не дымили. Высокими острыми шпилями они сходились к очень узкой трещине. По сторонам от ущелья порода сильно пострадала от множества взрывов, её куски устилали землю, почти полностью скрывая громадные металлические створки.

Бог вошёл во тьму, стиснутую двумя каменными стенами, Самшит готовилась увидеть там более ужасные следы войны, однако, даже когда Доргонмаур засветился, не обнаружила ничего. Лишь позже под ногами стали попадаться фрагменты костей, потом — целые кости, все какие-то неправильные, искажённые.

Вместе они достигли конца ущелья, где кости лежали целыми кучами, они устилали землю под ногами, а воздух был тяжёл от праха. Свет извне уже не проникал в это место, его зловещий дух оседал на коже плёнкой мёртвой пыли. Бог поднял копьё выше, и оно засветилось ярче; Самшит увидела, что каменные стены были испещрены тысячами надписей, выбитых тут и там; владея старым гроганским языком, она смогла распознать множество мужских имён. Зачем всё это пряталось во тьме?

Но интерес испарился, когда свет лёг на тысячи плоских камней, сложенных в форме четырёхугольной пирамиды. Её подножье скрывали кости, в центре виднелась пустая арка, а вели к ней огромные, грубо вытесанные ступени. Пылающие глаза бога не сводили взгляд с тёмного зева; Самшит ощутила лёгкий озноб.

— Это оно? Мы достигли цели, мой бог?

Доргон-Ругалор молчал, как молчала и пирамида в этом тёмном, сокрытом месте; молчали кости и прах под ногами, но отчего-то Верховной матери казалось, что за тишиной кто-то искусно прятался, выжидая подходящего момента. Наконец он низко зарычал и взмахнул копьём, отчего Драконий Язык издал тонкую злую ноту.

— Духи этого места очень надоедливы. Идём.

Подхватив Самшит, бог одним прыжком переместился к проёму, ведшему внутрь пирамиды. Они вошли в просторный зал со скошёнными стенами, уходившими в высшую точку потолка. Каменная порода под ногами сильно отличалась от стен, это был сплошной монолит, белый как слоновая кость и покрытый замысловатым узором из бесконечных борозд. В центре залы имелась небольшая выпуклость, встав у неё Доргон-Ругалор надолго замер; копьё мягко освещало это тихое место, а Самшит боялась дышать, чтобы не нарушить задумчивость господина.

— Не здесь, — наконец тихо произнёс он.

— Мой бог?

— Ответ на вопрос: мы не достигли цели, зов идёт не отсюда, хотя источник уже очень близко.

— Мы готовы продолжать путь сколько угодно, пока вы ведёте нас…

— Однако же мы с тобой не зря пришли.

Бог полуобернулся, его горящий взгляд обратился на единственный вход, Самшит тоже повернула голову и потянулась к рукояти ритуального криса, но одёрнула себя, — что мог и для чего нужен был её нож под опекой истинного бога?

Фигуры были почти неразличимы в полумраке, и двигались они совершенно бесшумно, словно не дыша. Их было множество, все — в плащах тёмной ткани, вооружённые мечами, топорами и копьями. Они расходились широким полукругом, держа наготове оружие, и походили друг на друга словно были созданы по единому лекалу. Лишь один сильно выделялся, огромный, невероятно широкий силуэт, более крупный даже, чем белый орк Маргу. Он нёс в руках громадный молот. Однако же не гигант выступил вперёд, а один из заурядных силуэтов, сжимавший в руке клинок. Бог прищурился, заметив нечто странное в этой фигуре, аура не представляла особого интереса, — мало ли в мире было сильных людей? А вот искажение в потоках имматериума, отдалённо похожее на нимб, вызывало интерес. Точно такой же, как у белого орка.

— С некоторых пор в нашей долине уже не чтятся законы гостеприимства, — раздался тихий, холодный голос, — назовите свои имена.

— Я не нуждаюсь в приглашении, ибо всё вокруг — моё, и везде я — дома, — пророкотал Доргон-Ругалор.

— Дерзкие слова, но слишком длинные. Счастье, что мне не придётся их запоминать. Убить.

— Жрица, стой здесь и не вмешивайся.

— Да, мой бог.

Самшит зажмурилась, ожидая, что последовавшая вспышка обратит богохульников пеплом, но к её удивлению, кара не воспоследовала. Зато тихий смех Доргон-Ругалора испугал Верховную мать сильнее чего-угодно иного. Самшит привыкла видеть своего бога грозным, свирепым и нелюдимым, скорым на расправу, но он никогда прежде не веселился.

Бог ступил навстречу противникам с улыбкой, похожей на огненную трещину, в тот же миг он исчез в облаке дыма и искр, возник рядом с одним их врагов. Тот не растерялся замахнулся топором, но бронзовый кулак расколол ему голову словно гнилую дыню и тело упало ничком, подёргивая конечностями. Замешательство было кратким, они попытались напасть на Доргон-Ругалора с нескольких направлений, он изящно уклонился от всех и каждого, после чего совершил выпад. Драконий Язык вошёл в живот одному из врагов, тот выгнулся, истошно крича, а через долю мгновения из его рта и глаз хлынули огненные струи, тело почернело, растрескалось и распалось углём за один короткий вздох. Такая же участь настигла ещё нескольких, которые безуспешно пытались дотронутся до бога своим оружием; в воздухе растекался сильный запах гари.

— Маг! — Голос лидера прозвучал громко, но без страха.

Бог стоял среди смертных, которые по скудоумию сочли его каким-то жалким чародеем; теперь враги проявляли намного больше осторожности. Один из них метнул копьё, оружие достигло цели, но древко превратилось в пепел, а расплавленный наконечник скользнул каплей по лицу Доргон-Ругалора; удар Драконьего Языка поразил святотатца в грудь и обратил углём через миг.

— Цепи!

В темноте раздался звон и гудение, три длинных тонких цепочки оплели тело бога и натянулись.

— Керберит. — Доргон-Ругалор поддел звенья когтем левой руки, разглядывая их в свете копья. — Какая роскошь, и раньше это создало бы много проблем.

Цепи лопнули, бог совершил несколько резких движений Доргонмауром и трое погибли, вместе с предсмертным воплем изрыгая пламя и дым.

Самшит почувствовала укол в правом боку и в полумраке разнеслось грозное:

— Я взрежу ей печень!

Не то, чтобы она упустила стремительного противника, который метнулся к ней, — просто бог приказал стоять и не вмешиваться, так что она полностью подчинилась. Теперь враг обхватил её шею левой рукой, а правой вдавливал кинжал в бок. Было неудобно, однако, Самшит ничего не боялась.

Доргон-Ругалор же утратил весёлый настрой в тот же миг, ужасное лицо бога пошло огненными трещинами, он пристально взглянул на Самшит, её пленителя, и вместе с искрами выдохнул:

— Больше ты не человек, проклинаю.

Кинжал выпал из дрогнувшей руки, хватка на шее Верховной матери ослабла, и враг отступил, плащ на нём затлел, во все стороны повалил чёрный дым, он хрипел и дёргался, а когда одежда сгорела, взглядам предстал человеческий скелет, обтянутый почерневшей, смолистой, сухой кожей; с точащими из натянутого рта зубами, тлеющими искорками в тёмных глазницах и огромным, вздутым словно у беременной женщины животом. Внутри живота что-то мягко светилось сквозь толщу жидкого сала.

— Ниц.

Страшное давление опустилось на плечи врагов, заставляя пасть на колени.

— Согнуть выю.

Их спины и шеи скрутило так, что все оказались на четвереньках, но двое остались на дрожащих ногах. Это стоило им очень многого, Самшит слышала зубовный скрежет и тяжёлое предсмертное дыхание.

— Легат, понимаешь ли ты, за что наказан?

Бог обращался к одному из стоявших, и тот долго набирался сил, чтобы ответить:

— Убей меня сейчас, колдун, или я найду способ убить тебя, клянусь пламенем Элрога.

Услышав имя бога, Самшит вздрогнула и прикрыла рот ладонью.

— Сначала меня это даже позабавило, — продолжил Доргон-Ругалор, — столько веков ожидания, столько надежд, страхов, и новых надежд, но, когда пришёл миг, вы просто не узнали своего бога. Должно быть, я не совпадаю с тем образом, который сплели и хранили твои предки, передавая из поколения в поколение, легат. Это можно понять, и даже простить. Однако же я могу быть и иным.

Свет Драконьего Языка усилился, дымное одеяние развеялось, открыв тело бога во всём его ужасном величии, песнь копья набирала силу, огненные язычки вырывались из трещин в чёрной коже, правое, развитое крыло, расправилось, и Самшит удивилась тому, какое же оно было огромное. Доргон-Ругалор сделался больше себя прежнего, чувство его присутствия захватило каждый разум и каждую душу, наполняя бесконечным благоговением и страхом. Воля двух стойких рухнула, как и сами они перед богом. Самшит ощутила покой, как в объятьях пламени, там, дома, в Анх-Амаратхе.

— ФУРИУС БРАХИЛ, Я ТВОЙ БОГ! И Я ПРИШЁЛ ВЗВЕШИВАТЬ СУДЬБЫ ТВОЕГО НАРОДА!!!

Драконий Язык угас и возвышенная песнь стихла, силы стали возвращаться к людям, ничто больше не давило на их плечи, но бывшие враги оставались на коленях. Человек, которого бог называл по имени, стянул с головы капюшон дрожащей рукой и посмотрел на него снизу-вверх.

— Время… пришло?

— Латум. Я здесь, чтобы провести смотр войск и решить, отправится ли мой последний легион на войну, либо погибнет, будучи недостойным, выродившимся в ничтожество. Пошли весть в поселение, пусть будут готовы. Остальные могут убираться, но ты останься.

Воины обождали мгновение, ожидая подтверждение от своего предводителя, и в ярости Доргон-Ругалор испепелил пятерых одним взмахом копья.

— ВОЛЯ БОГА ИСПОЛНЯЕТСЯ БЕЗ ПРОМЕДЛЕНИЙ!!!

Они бросились прочь из пирамиды и растворились в темноте.

— Жрица, приди.

Самшит оказалась рядом, теперь она видела лицо Фуриуса Брахила достаточно хорошо: вытянутое, с твёрдыми чертами, несколькими шрамами; крупный нос, утолщённый ниже переносицы, густые брови и пронзительные бледно-голубые глаза, похожие на зимние звёзды. В этом человеке чувствовалась сила, но и смятение тоже.

— Перед тобой Фуриус Брахил, легат Девятого легиона, — Ильдии. Некоторые историки считали этот легион четвёртым потерянным вслед за Сепреттой, Талитой и Радаттари, но истина в ином: Ильдия не пропала, Ильдия ушла. Вскоре я решу, принять ли их на службу, или истребить за предательство.

Фуриус Брахил опустил взгляд.

— Пока же есть дела более насущные. Поднимись, легат.

Человек повиновался.

— Веди нас к нему.

— Слушаюсь.

— «Слушаюсь, мой бог», — твёрдо поправила Самшит.

— Слушаюсь, мой бог, — покорно повторил Брахил.

Он развернулся и быстро зашагал прочь.

— Путь не самый близкий, жрица, поспешим.

Они покинули пирамиду вслед за легатом. Он обошёл её, и в том месте, где мрачная постройка прилегала к стене этого каменного мешка, в самой непроглядной тьме, прикрытая кучами костей, обнаружилась трещина, — вход в тоннель. Брахил скользнул внутрь и уверенно двинулся вперёд, не отрывая правой руки от стены; скоро обнаружилась ниша, в которой лежало несколько факелов и огниво. Задержавшись на миг, он продолжил путь без факела.

Верховная мать следовала за своим богом, она спешила и не чувствовала усталости, но, шагая сквозь почти полную тьму, боролась с целым ураганом мыслей. Доргон-Ругалор привёл её в это потерянное мрачное место, и здесь живут настоящие элрогиане; почему бог упорно скрывал от неё такую невероятную истину? Доверял ли он своей жрице? Принимал ли искренность её веры? Какие могли быть сомнения, когда её распахнутая настежь душа легко читалась… До сих пор в ней страшным эхом отдавались его слова: «Ты не готова». Но ведь она готовилась к встрече с ним всю жизнь, через столькое прошла, и всё равно оказалась… Самшит с ужасом осознала, что проявляет сомнения, перечит в мыслях, почти что придаёт своего бога! И для него её душа воистину — открытая книга!

Она почувствовала лёгкое тепло, которое стало быстро расти в груди и голове, по мере того, как увеличивалось присутствие Доргон-Ругалора. Он обратился к ней без слов:

«Я шёл на зов, который будоражил меня многие годы, жрица. Явление новых последователей стало неожиданностью. Пока мы стремились к пирамиде, духи рассказывали мне историю. Ты хочешь узнать, что случилось в Пепельном доле?»

— Если мой бог сочтёт меня достойной, — прошептала Самшит.

«Что ж…»

Глава 7

Цена свободы часть 1

Ранее.

Поезд ехал без каких-либо рукотворных преград на пути, никто не прятался в складках среди скал, и разведчики не замечали посторонних наблюдателей. Шеренги латников маршировали по сторонам от вагонов под прикрытием пушек. А затем, когда до входа в долину оставалось всего ничего, поступило новое донесение.

— Что, совсем никого?

— Слушаюсь! Никого и ничего, господин! В долине нет признаков жизни, только убранные к зиме поля и несколько десятков построек, — времянки для хлеборобов и сараи для инвентаря! Дозорные башни на той и вон той высоте также пусты! В долине давно никто не живёт, хотя здания находятся в хорошем состоянии, и земля не одичалая!

Воеводы растеряно молчали.

— А что ворота? — спросил Озрик, сверкая кристаллическими линзами. — Отсюда их не видать.

— Слушаюсь! Ворота есть, но они перекрывают вход не в долину, а в ущелье!

— Так что же ты молчал, разгильдяй⁈ — разъярился один из вояк.

— Слушаюсь! В дальнем своём конце долина сильно сужается, горные гряды становятся значительно выше и стискивают её горловину! Там стоят ворота красной бронзы! В каменной породе по сторонам от створок видно множество отверстий, вероятно, — бойниц, но сами ворота явно не открывались очень давно, они вросли в землю!

Штаб наполнился бормотанием и сизым дымом, старые гномы шелестели картами, обсуждали доклад.

— И нигде вы не встретили никого живого? — Голос Оредина заставил все остальные стихнуть.

— Слушаюсь! Нет, господин, совершенно нигде!

Долгое время было тихо, только Озрик перемалывал грибной сухарик.

— Похоже на западню, — решил высказаться один из воевод, — но, если можно ждать от дылд хитрости, то их боевой потенциал ничего кроме смеха не вызывает! Поедем и взорвём эти ворота на радость предкам!

— Поедем и присмотримся, — поправил наследник. — Пусть мушкетёры и арбалетчики займут позиции на крышах вагонов, гулгомы будут двигаться в середине колонны. Входим в Пепельный дол.

— Будет содеяно! — ответили офицеры, поднимаясь из-за стола.

///

Вскоре наследник перебрался на крышу командного вагона. Стрелков там не было, как и на остальных вагонах, снаряжённых драконобойными баллистами, — слишком тесно. Далеко впереди головной вагон вползал в начало длинной, чуть изогнутой долины, перевитой реками и ручьями. Оредин осматривался через подзорную трубу, шаря взглядом то по полям, размежёванным невысокими каменными оградками, то по склонам гор, защищавших долину от ветра.

— Вижу дым, — сказал драконоборец, указывая направление копьём.

Не сразу, но Оредин тоже увидел. Чудн о, как чужой глаз был натренирован для поиска драконьих признаков даже без оптики.

— И вон там. И там. И там тоже.

— Костры? — предположил Озрик, зябко кутаясь в подбитый мехом плащ. — Хотя нет, судя по цвету склонов, все эти горы — дремлющие вулканы. Хм, надо же, не меньше десятка.

— И дылды выращивают здесь хлеб?

— Не знаю, мальчик мой, может быть и хлеб.

— Нужно много упрямства, чтобы пахать землю на такой высоте.

— Всем хороши горы, но почва их, даже удобренная пеплом и тёплая, щедра только на камни. Только их она может рожать бесконечно, всё остальное нужно поливать потом от зари до зари. Кроме грибов, разумеется, эти замечательные формы жизни могут расти сами по себе и где угодно, их жизненную силу можно и нужно перенимать…

— Слезь-ка с этого овна, старый друг, нам сейчас не до грибов. По крайней мере теперь мы знаем, откуда это место получило имя — Пепельный дол.

Пустые поля и небольшие каменные домишки ползли мимо, пока огромный поезд шёл по долине, временами руша ограды. Ратники прочёсывали всё, но без результата. Долина становилась чем дальше, тем у же, горы с обеих сторон приближались и очень быстро росли, отвесные склоны были черны. Когда впереди наконец показались бронзовые ворота, ширина горловины составляла не больше сотни шагов и продолжала уменьшаться. Дорога упиралась в совершенно отвесную стену чёрного камня, испещрённого как оспинами — бойницами. Её рассекала трещина, уходившая вверх шагов на триста, но в ширину имевшая не больше двадцати. Даже издали бронзовые створки выглядели монументально.

— Сигнальщики, — позвал Оредин, убирая подзорную трубу, — мой приказ в оба конца колонны!

Два гнома подбежали к сигнальным фонарям на корме и носу.

— Остановить продвижение!

Защёлкали затворы, послание замечали и повторяли сигнальщики на других вагонах, постепенно движение замедлялось, пока совсем не остановилось. Внизу, у командного вагона сами собой оказались разведчики верхом на овнах.

— Что-то заметил? — спросил Озрик.

— Нет. Эй, там, сообщите воеводам, что если у врага есть порох, он может обрушить на нас каменный вал! Я запрещаю приближаться к воротам всеми силами! Отходим на простор и обустраиваем лагерь!

Верховые разведчики разлетелись в стороны, свистом подгоняя скакунов.

— Мудро, — покивал рунный мастер, — многие по глупой торопливости терпели крах.

Поезд пополз назад и Оредин, никогда в жизни не испытывавший страх перед замкнутым пространством, вздохнул с облегчением, когда склоны отдалились. Скоро вагоны выстроились квадратом посреди Пепельного дола и замерли, образовав нечто вроде крепостных стен, из которых наружу смотрели пушки. Они заняли солидное пространство среди полей с достаточным количеством колодцев, выстроили надёжные заграждения между вагонами и под ними; были выставлены часовые, возведён палаточный городок со штабным шатром в центре. Бригады землекопов начали окружать лагерь рвом и земляным валом.

К вечеру Оредин созвал старших офицеров под свод шатра, где боевые слуги накрыли большой и сытный стол. Светили кристаллические лампы, и большая жаровня прогревала воздух.

— С завтрашнего дня мы перейдём на умеренное потребление припасов, так как неизвестно, сколько придётся простоять здесь, — сказал наследник, становясь у кресла во главе стола. — Садитесь, ешьте, пейте, думайте.

— Мне кажется, господин, ты чрезмерно предусмотрителен.

— Следовало просто снести эти ворота! Вряд ли у каких-то дикарей нашлась бы гора пороха!

— Всегда следует верить, что порох у врага есть, — возразил Оредин.

— Не сочти за дерзость, я уважаю твою прозорливость, господин, однако, если опасаться каждого варвара на хребте…

— Садитесь, ешьте.

Офицерам пришлось отложить свои мысли на время.

Оредин, как наиболее родовитый и могущественный, должен был занимать место во главе стола, но, при этом, он дождался, пока все старшие гномы усядутся, после чего опустился сам, — так велел Уклад и только рексы могли обходить этот обычай. По правую руку от наследника клевал носом Озрик.

Подали горячую пищу и холодное густое пиво от Тронтольпа Пивомеса, аромат рагу из отборной крысятины заполнил пространство, гремел в тарелках каменный хлеб, истекали соком грибные салаты и многое другое тоже манило. Оредин пил смородинное вино из золотой кружки и, подперев голову кулаком, размышлял. К голосам военачальников он почти не прислушивался, казалось, тысячники всё же, не особо чего-то опасались. Они пришли сюда убивать и грабить, а не сражаться, и единственное, что смущало умы этих гномов — отсутствие врага в поле зрения.

— Не дай им наделать ошибок, — тихо сказал Озрик, подняв лицо от грибного супа-пюре.

— Попытаюсь.

— Делай или не делай, пытаться не надо.

Оредин вздохнул и, словно от его дыхания полог распахнулся, световые кристаллы мигнули и в шатре появился незваный гость. Прежде чем кто-либо что-либо понял, прозвучал голос:

— Мир этой обители! Странника честного угостите ли? Без оружия и злого умысла, в холодной ночи скитаюсь я! Проявите сострадание, поделитесь теплом и питанием!

Слуги, офицеры, даже Собственные за спиной незнакомца замерли с растерянными лицами. Оредин обдумал услышанное, выходило, что просьба о гостеприимстве была высказана вполне внятно и обстоятельно, причин отказать не было.

— Незваный гость — в горле кость, — скрипнул Озрик.

— Это так, — ответил тот, — но просто прогнать всех вас с нашей земли у меня сил нет, придётся пока потерпеть.

Оредин принял решение.

— Посадите его, пусть ест среди нас и пусть никто не чин и т ему зла.

Очнувшиеся слуги стали суетиться, и незнакомец тоже зашевелился. Распахнулся грязный обтрёпанный плащ, и оказалось, что перед гномами стоял человек, — стоял на ногах, обрубленных по колено. Он не имел оружия и передвигался, опираясь на замотанные в плотную ткань кулаки. Резво, но неуклюже, калека перебрался к столу, сел у дальнего конца справа и сразу подвинул к себе золотую тарелку. Он ел грязными руками, облизывал пальцы, поглощал нежную крысятину с аппетитом, пытался кусать каменный хлеб, зачерпывал салаты ладонью. Всё происходило в относительной тишине, гномы молчали, не зная, как относиться к происходящему. Была подана большая пивная кружка, и человек от души приложился к ней.

— Фуах! Славно! Люблю гномское пиво, но заполучить его слишком тяжело, а наше ни в какое сравнение не годится! Кисляк!

— Мы рады, что оно тебе по нутру. А теперь скажи, зачем ты пришёл сюда?

Человек стянул с головы капюшон и открыл синее от туши лицо. Кожа, покрытая чешуйчатым узором, обтягивала череп довольно туго, только под челюстью немного провисала из-за возраста; и глаза были по-старчески утоплены в морщинистых кратерах; лоб раздваивался залысинами по сторонам от мыса седых волос, которые паклей ниспадали на плечи; поблёскивала недельная щетина. Глаза были обычные, но, когда взгляды встретились, Оредин понял, что калека не умел бояться.

— Я пришёл, чтобы спросить, зачем вы пришли, — ответил он, — и когда уберётесь?

— В стойло, человек!

— Наглец!

— За дерзость поплатился бы жизнью, не будь принят как гость!

— Ты хоть понимаешь, кто перед тобой⁈

На это чужак ответил самыми наглыми интонациями:

— А как же, понимаю! Судя по стягам снаружи, все вы слуги Колена Зэльгафова, вассалы жирного и алчного рекса Улдина. Скорее всего ты, молодой гном, — Улдинов сынок.

Калека произнёс это так, чтобы всем было понятно, что ему знатность чужой крови совершенно безразлична.

— Итак, Оредин эаб Зэльгафивар, зачем ты пришёл с мечом в наш край?

— В стойло, человек!

— Какова наглость!

— Здесь нет ничего вашего!

— Эти горы принадлежат гномам, дылда!

— Лестью меня не пронять! — хохотнул укороченный в ответ на последнее.

Оредин тяжело вздохнул, думая, что захмелевшие воеводы слишком словоохотливы.

— Горы, — усмехнулся калека, — принадлежат тем, кто проливает за них кровь. За эту долину кровь проливаем мы, и мы, милостью божьей, — её хозяева. Так зачем же вы пришли? Тоже хотите крови пролить? Это дело благородное.

Воеводы громко запыхтели от гнева.

— Я отвечу, но не раньше, чем узнаю твоё имя, человек.

— Хах, верно. Ты не спросил вовремя, вот я и забыл представиться. Имя: Квинтус Бракк по прозвищу Обрубок, эвокат Девятого легиона.

— Какого легиона?

— Девятого легиона Императора-дракона Кариноса Грогана.

— Кариноса… Последнего императора людей? — переспросил Озрик, много лет своей жизни проведший в библиотеке.

Человек кивнул.

— Тебе полторы тысячи лет, что ли?

— Мне шестьдесят два.

— Тогда как твои слова соотносятся с истиной?

— Просто, старик. В день, когда вероломные эльфы Далии пришли и уничтожили столицу вместе с императорской династией, Девятый легион возвращался из военного похода в горы. Размах катастрофы оказался настолько велик, что его было видно издали, почва тряслась на тысячи лиг вокруг, солдаты поняли, что мир изменился. Тогда старший жрец легиона убедил легата, что империя обречена, и что нужно сохранить силы для будущего реванша. По мне так он просто струсил, но сейчас это не важно. Мои предки так и не спустились на равнину и не поучаствовали в войнах, образовавших новый Вестеррайх. Вместо этого они пришли в Пепельный дол, убили тех, кто жил здесь прежде, и заняли их место. Я, как и другие жители долины, являюсь потомственным легионером. В отставке, разумеется, — без ног особо не послужишь.

— И что же вы здесь делаете… легионеры? — спросил Оредин.

— Ждём.

— Чего?

— «Кого», — поправил калека. — Мы ждём, когда Император-дракон возродится и позовёт нас на войну, для которой мы сберегли силы. Либо, когда он истребит нас, приняв предусмотрительность за трусость. Больше полутора тысяч лет мы ожидаем его возвращения. А теперь скажи, Оредин эаб Зэльгафивар, зачем вы явились в наш дом?

Наследник огладил бороду. Перебирая золотые кольца в ней, он подбирал слова, которые могли бы выставить грабительский поход в наиболее приглядном свете.

— Мы явились, чтобы восстановить законность. На протяжении многих веков в Охсфольдгарн приходят жалобы на обитателей Пепельного дола. Верные данники моего рода говорят, что вы грабите их, воруете женщин, скот, хлеб. К тому же вы не платите гельт. Рекс Улдин Необъятный послал меня, чтобы положить бесчинствам конец. Хочешь отвергнуть обвинения?

Квинтус Бракк по прозвищу Обрубок издал неясный звук, похожий на смешок, его морщины искривились в премерзкой усмешке.

— Мы забираем всё, что хотим по праву сильного и воруем женщин из иных племён, чтобы не выродиться. Это верно. Однако же мы делаем это полторы тысячи лет, но прежде никому из вас, потомков Зэльгафа, и дела не было. Что изменилось?

Оредин поморщился, лицемерие претило ему, а фарс надоедал.

— Если хочешь правду, то она такова: мой отец уверовал, что в вашей долине хранится великое сокровище, а ещё целый дракон на последнем издыхании. Рекс хочет наложить на всё это свою тяжёлую руку, он послал меня убить вас всех и ограбить.

Такое объяснение заставило воевод раздражённо ворчать, но Оредину было безразлично, — все они знали, для чего посланы сюда.

— Как глупо, — произнёс калека.

— К сожалению, воля рекса не подлежит обсуждению. Горько осознавать, что такая беда нависла над вами из-за пустяка, наговора…

— Как глупо, что вы осмелились посягнуть на чужое, — продолжил мысль Квинтус Бракк.

— Что?

— Алчные гномы, вы не получите сокровищ, потому что они принадлежат дракону. И дракона вы не получите тоже, потому что он принадлежит сам себе. Мы не позволим вам даже посмотреть на то, ради чего вы явились, это запрещено.

Оредин ошарашенно молчал, разглядывая калеку в свете кристаллов; молчали воеводы, поражённые как громом; задумчиво молчал старый Озрик, перемалывая дёснами сухарь. Драконоборец, до того не обращавший внимание ни на что, кроме тарелки и кружки перед собой, впервые поднял взгляд. Теперь всё это прямо касалось и его.

— Ты говоришь нам, что это правда? Что вы где-то прячете дракона и его сокровища?

— Так и есть, — подтвердил калека спокойно. — Наверное, вы узнали об этом от мерзавца, что ушёл от правосудия. Он опозорил звание легионера, совершил преступление против чести чужой женщины и сбежал. Мы долго преследовали его, но не поймали. Зато поймали вы. Он мучился?

— Какая разница…

— Разница в том, что он опорочил мою внучку, — прорычал калека и повторил с нажимом: — Он мучился⁈

В его глазах отразилась такая свирепая ненависть, что Оредин не смог умолчать.

— Да. Его долго пытали…

— Хорошо! За это вам земной поклон бы отвесить, да боюсь, у меня он выйдет недостаточно глубоким.

Калека неловко встал на свои обрубки, взял со стола золотое блюдо, слизал с него остатки пищи и спрятал под плащ.

— Прощальный дар, — пояснил он, — отправится в сокровищницу, чтобы дракону было удобнее спать. А вам всем совет, горные карлы: убирайтесь. Вы не обретёте в Пепельном доле ничего кроме смерти, ибо эта земля — последний клочок Гроганской империи. Не торопитесь с ответом, времени вам до завтрашнего заката. Тогда вернусь.

Квинтус Бракк покинул шатёр и какое-то время гномы только и делали, что растеряно переглядывались, пока один из тысячников не вскочил, ударяя кулаками о столешницу.

— Да что эти варвары о себе возомнили⁈

— Тише, — приказал Оредин, — раньше надо было возмущаться.

— Он угрожал нам! Обычаи гостеприимства попраны, мы можем…

— Схватить безногого и пытать его? Я не приветствую подобные дела в отличие от моего отца, так что успокойтесь все и просто отправьте за ним пару опытных разведчиков. Вряд ли будет трудно выследить калеку даже в ночи. Озрик, что думаешь?

Старый гном степенно отёр усы, щипнул себя за кончик длинного носа.

— Что-то странное творится здесь. Зная, зачем мы пришли, посланец подтвердил наши надежды, можно сказать, воодушевил, хотя до сих пор верится с трудом. Что это? Оговорил ли он себя? Зачем? Чтобы заманить в ловушку? Где она? За воротами? А если бы он отрицал, то поверили бы мы ему? А если бы поверили, то ушли бы, не проверив? Нет, рекс не принял бы такой доклад. По итогу, не важно, есть ли дракон, есть ли сокровища, признал бы он, отрицал бы, — мы всё равно обыскали бы всё и убили бы всех, кто встал бы на нашем пути. Думаю, этот Бракк понимает, что мы не уйдём просто так.

* * *

На следующий день разведывательные отряды вышли из лагеря, чтобы изучить отдалённые части Пепельного дола. Им было приказано как следует прочесать подножья и склоны гор, выявить секреты, из которых люди наверняка следили за гномами. Тем временем Оредину оставалось только ждать. Порядок внутри лагеря налаживался сам собой, каждый, от тысячника до последнего каморника знал, что и когда должен делать.

На закате разъезды вернулись ни с чем, а после от периметра пришло сообщение: калека явился.

— Как вы ухитрились потерять его вчера?

— Слушаюсь! — Командир разведчиков ударил кулаком о шлем, он дико потел и старался не смотреть на Оредина. — Не могу знать, господин! Он исчез в темноте…

— Разгильдяи.

Вскоре калека проковылял в шатёр как животное на четырёх неуклюжих конечностях и стянул с головы капюшон.

— Мир этому дому. Ты принял решение, Оредин эаб Зэльгафивар?

Наследник отложил трубку на янтарную подставку и поёрзал в кресле.

— Мы пришли сюда за гельтом, который вам следовало платить в течении полутора тысяч лет, и за драконом, который принадлежит Кхазунгору. Выдайте требуемое, и кровь не прольётся.

Квинтус Бракк словно пропустил слова мимо ушей, он стоял на всех четырёх, сутулый, неподвижный, молчаливый, только глаза медленно вращались, перебегая взглядом с одного бородатого лица на другое. Вдруг его собственное пошло трещинами, — улыбка, — блеснули сточенные десятками лет работы грязно-жёлтые зубы.

— Значит, прольётся кровь. Не мы начали эту войну, однако, Элрог будет доволен. Лишь только наступит завтра, мы будем врагами до смерти, гномы.

Калека неуклюже поковылял прочь, но, только выйдя под открытое небо, развернулся и закричал, указывая на Оредина грязным пальцем:

— Не мы начали эту войну! Не мы! Но Элрог засвидетельствует нашу доблесть! Лишь только наступит завтра, принц, люди и гномы станут врагами! Девятый легион выступает на войну!

На этом встреча уже точно завершилась, Квинтус Бракк поковылял дальше мимо рядов палаток, под сотнями пристальных взглядов.

— У тебя есть ещё один шанс, постарайся хотя бы сегодня не потерять калеку, или можешь лишиться бороды, — сказал Оредин командиру разведчиков. — И головы заодно.

— Слушаюсь! Будет содеяно!

///

До глубокой ночи наследник совещался с воеводами, пытался определить, с чего им начать военные действия? Признаться, люди смогли прибавить ему головной боли просто тем, что не явились. Вышли бы на честный бой, и гномья рать перемолотила бы их… Этой мысли Оредин усмехнулся с иронией. Честный бой? Кучка дикарей в открытом поле против пушек, мортир и рунной стали, — это теперь называется «честно»?

От всех советов и мыслей, наследник изрядно устал, так что отпустил воевод и остался, наконец, в одиночестве, даже адъютанта прогнал. Полог в задней части шатра приподнялся, и он прошёл в маленькую спальню, тяжело улёгся на походную койку.

Оредин плохо спал с начала похода, не прошло и ночи, чтобы наследник пробыл в забвении больше пары-тройки часов, а потом ещё часа-двух в дневное время. Это выматывало. На сей раз сон опять долго не шёл, уж слишком распухла голова. Ещё немного и пришлось бы просить лекаря о сонных травах, после которых утром она болела бы гораздо сильнее, но до этого не дошло. Оредин забылся; ни сновидений, ни мыслей, только пустота. Предел мечтаний. Пожалуй, если бы он умер в эту ночь, то не стал бы сокрушаться в чертогах предков, — разом ушёл бы от стольких бед с чистой совестью… Но у него был очень тонкий слух, а ещё в походе наследник ложился, не снимая доспехов. Посему, когда полог едва слышно зашуршал, глаза гнома распахнулись.

Глаза давно привыкли к темноте и заметили явственное движение. Оредин вскинул руки, стальное жало пронзило ладонь и замерло, не добравшись до глаза. Нервы остались целы, так что пальцы сжались на кулаке убийцы. Тот навалился всем весом и давил, глубоко размерено дыша, однако, мышцы гнома — стальные канаты; одним усилием он оттолкнул врага, рванул в сторону, переворачивая койку, вскинул руку опять. Лезвие лязгнуло о подставленный наруч, в темноте вспыхнули искры, раз, другой. Убийца был гораздо выше Оредина, — человек, — он быстро полосовал, натыкаясь на непробиваемый металл, пока запястье не оказалось в широкой гномской ладони. Оредин сжал пальцы правой руки, почувствовал, как ломаются кости и рвутся жилы убийцы, однако, тот не издал и звука, ловко перехватил выпавший кинжал свободной рукой и нанёс резкий удар. Боль обожгла лицо, горячее хлынуло по коже в бороду, вырвав из глотки возглас, и Оредин резко подался вперёд. Гном повалил человека на пол, навалился, перехватил своей раненной рукой ту, в которой поблёскивал кинжал, и от души боднул врага лбом. Рыча и плюясь, он ещё трижды использовал собственный череп как молот, а, когда почувствовал, что убийца ослаб, вцепился ему в горло и надавил до хруста.

Поднявшись над трупом, наследник пошатнулся, судорожно вдохнул, кое-как подхватил раненной рукой щит, второй вытянул из ножен меч и ринулся через шатёр наружу.

— Сомкнуть щиты! Сомкнуть…

Он едва не упал, споткнувшись о труп часового, холодный ветер ударил по лицу, и рана полыхнула, будто в неё угодили раскалённые угольки. От боли Оредин ослеп на левый глаз, ему даже показалось, что слух пропал, потому что вокруг было совсем тихо, только удары сердца отдавались в голове набатом. Чтобы разубедиться в этом, наследник заревел во всю глотку:

— Сомкнуть щиты! Сомкнуть щиты! Сомкнуть щиты!

Меч с лязгом бил о щит, Оредин рвал связки, пока в отдалении не послышался вскрик, затем другой, ещё один и дальше п нарастающей. Ратники выбегали из палаток в исподнем, но вооружённые, мало кто успел надеть полные латы; десятники и сотники выкрикивали своих подчинённых, а тем временем отовсюду неслись нечленораздельные возгласы. В лагере словно шёл бой, но никто не понимал, где именно?

— Там, они там!

— Сюда!

— Воевода убит! Воевода убит!

Готовые сражаться, но не видящие врага, гномы бестолково метались, пока рёв Оредина не перекрыл растущий гомон:

— Больше света! Враг в лагере! Идите к своим воеводам! Защищайте воевод! Больше света!

Рексовы Собственные окружили наследника, отделив его стеной от остального лагеря. Они были полностью вооружены и одоспешены, но мешали командовать.

— За мной, туда!

— Тебе лучше оставаться под защитой, господин, — сказал трёхсотенный командир.

— Кто ты такой, чтобы мне приказывать⁈ Я…

В следующий миг трёхсотенный повернул голову и резко вскинул щит, раздался пронзительный лязг, — длинная стрела, летевшая Оредину в лицо, сломалась и отлетела от внезапной преграды. Телохранители схватили наследника, погребли под своими телами, создав сплошной панцирь из щитов, и не отпускали, сколько бы он ни проклинал и ни требовал. Стрелы бесполезно бились об этот «панцирь» ещё трижды, четвёртая вонзилась одному из телохранителей в горло, найдя щёлочку между шлемом и латным воротом, а пятая угодила другому в прорезь полумаски. Шестая стрела проскользнула в открывшийся между щитами зазор, но сломалась о нагрудник Оредина.

Пронзительный голос старого Озрика пробился сквозь лязг металла:

— В шатёр! Немедленно!

Не отпуская наследника, телохранители сдвинулись с места. Когда они внесли его под матерчатый свод, стрелы ещё трижды били вслепую, но никого не задели.

— Руки прочь, глупцы! Я обрею вас начисто! — Оредин рычал и плевался в бешенстве.

— А ну, уймись! — зашипел согбенный веками гном. — Враг хочет добраться именно до тебя, и у него почти получилось! Эти воины исполняют свой долг!

— Я должен командовать…

— Командуй же! Любой из них ринется наружу с твоим приказом, но ты останешься… Свет не разжигать, глупцы! Хотите, чтобы стрелок увидел наши тени⁈

— Отдавай приказы, господин, — сказал трёхсотенный, глядя на Оредина с непоколебимым спокойствием.

— Уже отдал! Нужно проследить, чтобы они были исполнены!

— Больше света в лагере и защищать воевод, — кивнул трёхсотенный, — слушаюсь, будет содеяно.

— И лекаря сюда, — вставил рунный мастер, — наследник ранен, оружие могло быть отравлено!

— Слушаюсь, будет содеяно.

То время, что Оредин провёл в темноте шатра, тянулось вечно. Снаружи раздавались команды, звенел металл, звучали мушкетные залпы, кто-то кричал от боли, кто-то сквернословил и проклинал, топотали тяжёлые сапоги, разгорались костры. Тени гномов метались по ткани, а время превратилось в тягучую патоку. Наследник дрожал, — не от страха, а от жажды действия.

Пока лекарь осматривал его, Оредин получал донесения.

— Воевода Валошт эаб Оклар мёртв, господин.

— Воевода Фернхал эаб Скагос мёртв, господин.

— Воевода Троин эаб Феладан ранен и находится при смерти, господин.

— Враг проник в загон и перебил почти всех овнов, господин. Ваши козероги уцелели.

— Враг устроил несколько пожаров, пострадали склады с продовольствием и питьевой водой.

— Врага теснят к внешней стене на севере и северо-востоке.

— Мне нужны пленные.

— Приказы отданы, господин, однако, пока не удалось захватить ни одного.

Сквозь приоткрытый полог виднелся краешек неба, и, хотя в самой долине ещё царила тьма, небесный купол уже окрасился алым.

— Думаю, можно выйти, — сказал Озрик, — внешние стены под контролем?

— Полностью, — ответил трёхсотенный.

— Хорошо. В наследника стреляли с большой высоты, а, значит, лучник был на крыше одного из вагонов. Не теряйте бдительности.

Оредин вырвался из шатра, огляделся. Над лагерем вились дымы от потушенных пожаров, большинство палаток пребывали в удручающем состоянии, ратники выглядели усталыми и озлобленными. Однако же когда наследник шёл мимо, гномы подтягивались и били кулаками о шлемы. Он стремился туда, где ещё звучал бой, он бежал, приказывал всем убраться с дороги, но всё равно не успел. Прижатые к внешней стене люди были перебиты.

Воевода Нильссан эаб Годвур в окровавленной броне, с топором, на лезвии которого были чьи-то мозги, приблизился к Оредину.

— Не смогли, — сказал он, тяжело дыша, — они не сдавались, господин. Раненные добивали себя сами, либо их добивали другие… У нас просто не получилось.

Ничего не сказав ему, Оредин двинулся меж трупов гномов и людей, чья кровь смешивалась в вязкую тёмную лужу. Всё выглядело так, словно прошло сквозь одну большую мясорубку.

— Надо восстановить порядок. Старшие офицеры докладывают по готовности.

///

Спустя час Оредин был в развёрнутой под гулгомами полевой лекарне, где на кроватях разлеглись раненные ратники. Главы служб докладывали ему о последствиях ночного боя, и лицо гнома становилось всё темнее.

— Они лишили нашу разведку скорости, практически ослепили экспедиционный корпус.

— Слушаюсь! — воскликнул командир разведчиков. — Всё так, господин. Но в двух дозорных башнях на том и том хребтах остались мои ребята, по десятку в каждой. Соответственно, там по десять овнов, что лучше, чем ничего. Они регулярно выходят на связь и сигнализируют, что всё спокойно.

— Из восьми десятков осталось два. Что с продовольствием?

Главный каморник, низкорослый и толстый, громко прочистил горло.

— Слушаюсь! Изрядная часть запасов погибла в огне, но, многое удалось спасти, господин. Голод нам пока не грозит, а при умелом распределении порций, продержимся хоть месяц…

— Месяц?

— Э… Слушаюсь! Да, месяц… если хотим сохранить провизию на обратный путь…

— Обратный путь, — очень тихо повторил наследник, и голос его походил на рычание. — Вода?

— Слушаюсь! Привезённых запасов почти не осталось, ушли на тушение огня, либо выкипели в пожаре, но, мы проверили местные источники в первый же день: вода в колодцах пригодна для питья, а после небольшой очистки она и вовсе замечательно пойдёт.

— Уголь? — Взгляд Оредина перешёл на старшего навигатора.

— Слушаюсь. Запасы топлива и технической воды для вагонов не пострадали, господин, — ответил низкорождённый, смотря в землю. — Однако же уголь, который предназначался для питания кухонь и обогрева по ночам уцелел не в полноте. Полыхало очень жарко, чудом весь лагерь не сгорел… У нас есть ещё пятьдесят бочек крови земли, первое время этого хватит для освещения, но вонь и чад будут стоять…

— Скольких мы потеряли?

Главный лекарь, всё это время, изучавший тела людей, отвлёкся, шмыгнул большим пористым носом, оглядел свою вотчину сквозь линзы маленьких очков.

— Слушаюсь. Порядка ста ратников ждут захоронения, господин. Ещё почти сотня — вот она, разлеглась и стонет, мои подчинённые с ног сбиваются. В основном, колотые и резаные раны от кинжалов, стрел и мечей, большая кровопотеря, нужно перекачивать от уцелевших. К счастью, враг не использовал отравленное оружие, а вот лекарств могло бы уцелеть и побольше.

— Твои запасы тоже пострадали от огня?

— Слушаюсь. Совершенно верно, господин.

— Очевидно, что враг знал, куда бить, — прокряхтел Озрик.

— Эм… Не всё так плохо, — ответил ему лекарь, возвращаясь к трупу человека, лежавшему перед ним на столе, — рана воеводы Феладана не особо серьёзна, скоро он встанет на ноги. Ты же, господин, и вовсе отделался царапинами, вон, как аккуратно я тебя зашил, шрамы будут загляденье! Мужам на зависть, женщинам на восхищенье, как говорится!

«Может, ударить этого жизнерадостного дурака по голове несколько раз, чтобы пришёл в ум?» — мучительно подумал Оредин.

— Сколько было нападавших, почтенный эаб Годвур?

Тысячный воевода Нильссан эаб Годвур давно страдал бессонницей и оттого он оказался единственным из всех, кто был полезен прошлой ночью. Рослый гном с густой гривой и длинной рыжей с серебром бородой, чуть опустил плечи и отвёл взгляд.

— Неизвестно, господин. Трупов у нас на руках сорок девять, но вообще нападавших было намного больше, они орудовали повсюду, эти проклятые тени. Резали спящих, резали скакунов, поджигали припасы. Сеяли хаос.

— Куда же делись остальные, если трупов неполных полсотни?

— Утекли, господин, — глухо ответил воевода. — Мы обнаружили бреши в заграждении между вагонами и под ними, нашли следы на валу, оставленные беглецами. Судя по всему, они подготовили пути отступления прежде чем начать своё подлое дело.

— Итог, — Оредин глубоко вдохнул, — враг лишил нас части высшего командования и многих сотенных, почти уничтожил разведывательный отряд, урезал нам ресурсы, забрал жизни у ста ратников и ещё сотню превратил в обузу. За всё это он заплатил лишь сорока девятью трупами. Я ничего не упустил?

— Да, господин, — кулаки эаб Годвура сжались, — всё так.

— Ошибаешься, почтенный, ведь я ничего не сказал о том, как низко пал боевой дух выживших. Но знаете ли вы, что ещё худе всего перечисленного?

Офицеры молчали, только Озрик шмыгнул длинным носом и тихо ответил:

— Нам непонятно, как им это удалось.

— Именно. А раз нам непонятно, то мы не защищены от повторения. Вот, что хуже всего.

Наследник отвернулся, прикрыл глаза, пытаясь совладать с мучительной болью. Он обязан был думать, искать ответы, но в голову ничего не шло, раны горели огнём, пульс бился в них, заставляя вздрагивать. Лекарь уже давно передал Оредину снадобье, чтобы уснуть без мучений, но тот лишал себя отдыха, виня в происшедшем. Это было глупо, — отдохнув, его разум мог бы справиться с загадкой, но, в то же время, терзало чувство, будто, если Оредин уснёт, без его присмотра всё повторится. Старый Озрик понимал, что творилось в голове у бывшего воспитанника, но молчал, зная, что это состояние необходимо переждать.

— Нашли что-нибудь интересное? — спросил он у лекаря.

— О, примечательные дылды, господин! — улыбнулся тот. — Много старых ран и переломов, но все — сильные выносливые особи. Хотя и разные. Обычно, жители таких маленьких уединённых углов испытывают нехватку свежей крови, все друг другу родичи, все похожи, но у этих масса различий, цвет волос, глаз, рост…

— Они поколениями воровали чужих женщин.

— Дерзко и мудро, — хмыкнул лекарь. — И выбраковка у них была неплохая. Видишь эти шрамы, господин? Похожи на чешую, правда?

Оредин тяжело выдохнул, открыл глаза. Несомненно, обнажённые трупы людей представляли некоторое зрелище. Плечи, предплечья, а также грудь, живот, бёдра и голени каждого трупа покрывали многие тысячи тёмных рубцов, похожих на чешуйки. Лицо каждого из мужчин было татуировано соответствующим узором, бород и усов никто из них не носил, а языки у всех были разрезаны вдоль, словно у змей.

— Членовредительство как часть культуры, — размышлял лекарь, — может быть, ритуал эмансипации. В эти надрезы втиралась зола, чтобы они обрели цвет, дольше заживали и выглядели более выпукло. Я уверен, что многие особи умерли от заражения крови, но самые крепкие выжили и вот они теперь, лежат перед нами. Обрати внимание, господин, у них есть и более традиционные татуировки.

На правом плече у каждого мертвеца среди «чешуек» находился участок гладкой кожи, где было вписано: «LECIXILDIA».

Оредин вновь сомкнул глаза; боль и не думала отступать.

— Нам всем нужно понять одну важную вещь, — сказал он так, чтобы каждый офицер навострил уши, и чтобы никто вне круга командования ничего не услышал, — мы пришли ставить на колени дикарей, но оказались лицом к лицу с вражеской армией. Мы думали, что будем сражаться на своей территории, но нам придётся сражаться на территории врага. Всё это должно быть уяснено иначе подобное повторится ещё не раз. Недооценённый противник уже наполовину победил, так не отдадим же ему победу целиком.

Он сглотнул вязкую слюну, перетерпел новую вспышку боли.

— Тебе нужно отдохнуть, мальчик мой…

— Вынесите трупы врагов наружу, сложите вместе, пусть гниют под открытым небом, раз у нас недостаточно угля, чтобы их сжечь. Наших покойников захоронить по обычаю, сложите воеводам подобающие кэрны, камней вокруг полно, и…

Левое веко Оредина дёрнулось, он замер и стоял так неподвижно, пока старый Озрик не толкнул его.

— Мне было озарение. Камни.

— Что? — не понял рунный мастер.

— Мы сражаемся с армией, они все носят на своей коже одинаковую «броню», знаки принадлежности, наверняка имеют понятие о дисциплине, умеют следовать приказам, строить планы военных действий. Тот человек, пусть калека, но, всё равно солдат, он участвовал во всём с самого начала. Ты был прав, старина, для этих дылд с самого начала было очевидно, что кровопролитие неизбежно, и они с самого начала следовали плану. Безногий дал команду.

— Команду, господин? — Воевода эаб Годвур подался вперёд.

Оредин разозлился:

— Вы что, ещё не взяли в толк? Он отдал команду лазутчикам, когда стал кричать, будто мы в первый раз его плохо слышали. Это было не для нас, а для наших врагов, которые уже были в лагере, успели осмотреться в самую первую ночь, а на вторую получили разрешение действовать. Как только миновала полночь, наступило «завтра» и началась война. Дылды соблюдают какие-то правила, быть может, сохранили воспоминания о воинских законах прошлого. А раз мы на войне, то рейд в лагерь врага — доблестный подвиг. Они выбрались из укрытий, убили часовых и впустили в лагерь большой отряд.

— Но где эти укрытия, и как они в них забрались? — с трудом сдерживая волнение, спросил командир разведчиков. — Прежде чем стать лагерем, мы прочесали каждую пядь, пустили в каждый из колодцев по десятку стрел, швыряли камни, — там никого не было, а больше прятаться…

— Надо было ещё под каждый камень заглянуть, — сказал Оредин.

По середине долины бежала дорога, стиснутая полями. Каждое поле ограждала невысокая ограда, гному по грудь, человеку — и того ниже. Её составляли одинаковые плоские камни вулканических пород, тёмные, стекловидные, плотно подогнанные. Когда корпус встал лагерем, часть этих оград попала внутрь периметра и их использовали для удобного разграничения меж подразделениями. В углах оград находились камни другой породы, большие валуны с выбитыми рунами, укреплявшие кладку. Смысла в этих надписях гномы не увидели, тот, кто наносил руны явно не владел благородным гонгарудом. Тем не менее, суеверный страх повредить писаному слову заставил их аккуратно обойтись с камнями, постараться не повредить их, пускай, надписи были сделаны даже не рунами.

Приближаясь к одному из угловых валунов, Оредин вырвал из рук подвернувшегося ратника кайло и неловким ударом загнал её под край. Рывок получился неожиданно лёгким, камень перевернулся и открыл всем взглядам выщербленное нутро, эдакий рукотворный черепаший панцирь, под которым в земле имелась яма. В ней вполне смог бы уместиться взрослый человек, скрутись он калачом.

— Крэндамора! Клянусь кремнием и камнем! — воскликнул воевода.

— И отверстия для дыхания есть… — сказал Оредин, борясь с острой болью в левой ладони. — Вот где нам пригодились бы дрэллеры, вынюхали бы лазутчиков в первые же часы. Берите ратников, переверните каждую из этих проклятых обманок, вдруг под ними ещё кто-то остался, чтобы следить за нами. А я пока пойду, посплю…

Шаркая, наследник, отправился к шатру; на самом деле он не верил, что поиски увенчаются успехом, и с горечью понимал, что враг знает их привычки, слабости, они же не знают о враге почти ничего, и это значит, что война уже движется к поражению. Но об этом потом…

Глава 7

Цена свободы часть 2

Сон оказался крепким, но пробуждение стало мучительным, раны болели так, словно их нанесли только что. Бодрствуя, он мог это скрывать силой воли, однако, сразу после сна воля была слаба, а боль — сильна. Оредин стиснул зубы, поднимаясь с койки, посмотрел на пятно крови, въевшейся в ковёр.

Боевые слуги помогли умыться, поднесли горячего грибного взвара и еды, много съесть он не смог. Затем сразу же Озрик попросил начать совет вместе с тремя воеводами и командирами служб. Старый гном вёл себя чуть более взволнованно, чем обычно, и Оредин насторожился.

— Что произошло? — потребовал он.

Рунный мастер поморщился.

— У нас новая напасть.

— Это я уже понял, докладывайте!

— Слушаюсь! — воскликнул каморник. — Дело в том… дело в том, что…

— Хватит мямлить, — разозлился Озрик, — во время нападения прошлой ночью они отравили колодцы, а мы не догадались перепроверить, раз вода была чиста изначально… У нас мало угля, так что кипятить не стали, а фильтрация не помогла.

Боль от порезанной скулы ударила в висок, а потом заболели разом все зубы, Оредин с трудом удержал стон; через несколько мгновений понял, что слишком сильно стиснул челюсть.

— И чего это нам стоило?

— Слушаюсь, — прокашлялся лекарь, — это вопрос ко мне. Тридцать один ратник отравился насмерть, ещё вдвое больше жестоко мучаются животами. Сейчас мои подчинённые ищут противоядие, но, пока, безуспешно.

— Воду придётся брать в местных ручьях, — поспешил вставить каморник, — она не отравлена…

— Не надо было ложиться спать. — Оредин сжал кулаки, не обращая внимание на боль в ране. — Я знал, что не надо было… Мы позволили врагу себя опередить, и теперь вынуждены догонять, а пока всё так… Нужно действовать.

Воеводы одобрительно заворчали.

— Но торопиться нельзя.

— А как же…

— Молчать. Пока что, каждое действие нашего врага имеет несколько целей, и все его действия вкупе направлены на то, чтобы заставить нас действовать необдуманно. По его замыслу сейчас мы должны ринуться к воротам и начать их крушить…

— Да! — воскликнул эаб Феладан, который едва не погиб вчера. — Мортирами по этим воротам!

— Нет. Мортиры стреляют далеко, но недостаточно прицельно, они уничтожат и ворота, и ущелье, ведущее… быть может, к сокровищам, быть может, к логову наших врагов.

— Тогда обычные пушки, господин, каждый вагон вооружён…

— Гнев ослепляет вас, — ответил Оредин, и мысленно добавил, что страх тоже не добавляет зоркости, — пушки нужно подвести гораздо ближе, чем мортиры, а в том месте сильное эхо, звуки залпов могут вызвать камнепады.

— Что же нам тогда делать?

— Разведывать. Но нет, они же проредили наших верховых, быстро изучить долину не выйдет, тогда как пищи и топлива стало намного меньше, а больные и раненные требуют дополнительного ухода. Можно отправлять пешие отряды, но это очень дурная идея, люди намного прытче нас, они знают каждый камень в долине и могут вылезти буквально из-под земли.

Он говорил, а гномы за столом становились мрачнее.

— Всё, что им нужно сейчас, — отщипывать от нас кусочки. Мы не знаем, сколько у них ресурсов, зато они знают, что у нас ресурсов мало. Мы не знаем, где они, зато они следят за нами всё время. Мы не знаем их численность, зато они точно знают, скольких им нужно убить. По всему видно…

И он вновь не стал доводить мысль до конца. Ни один здравомыслящий командир не должен оглашать пораженческие мысли перед подчинёнными, нет ничего, что подрывало бы боевой дух и мораль сильнее этого.

— Я хочу от вас невозмутимости и решительности, пускай ратники видят, что у командования есть план, и, что возмездие врагам будет жестоким, а победа окажется за нами.

— Будет содеяно, господин, но… план-то у нас есть?

Оредин медленно сжал и разжал левый кулак, прислушиваясь к пульсу боли, укрощая её.

— Для начала, что там с нашими разведчиками в дозорных башнях?

— Слушаюсь! Мы общаемся бликами если облака не мешают и солнце в нужном положении. Докладывают, что, пока всё спокойно!

— Верните их в лагерь, оставшиеся овны теперь на вес золота. А ещё я хочу знать, насколько он, лагерь, мобилен?

Старший навигатор отсутствовал, ибо низкорождённым номхэйден на совете знатных дваульфари места не было.

— Озрик, разузнай, и пусть он присутствует отныне. Мастер Глосротон?

Драконоборец, сидевший с краю стола, и не обращавший внимания ни на что, ибо ничто кроме драконов его не касалось, повернул голову.

— Твои гарпуны могут пробить панцирь тяжёлого дракона?

— Они для этого выкованы и наделены силой рун, господин.

— Значит, они могут пробить и кусок бронзы. Пусть два вагона с баллистами, будут подготовлены к выходу из стен. Поставим стрелков на крыши и возьмём минимум ратников внутрь.

— Отправимся к воротам и вырвем их с корнем! — кровожадно прорычал Нильссан эаб Годвур. — Без лишнего грохота и камнепадов!

— Исполняйте, и помните, своим видом вы должны вселять в войска уверенность.

Офицеры покидали шатёр в более приподнятом настроении, остались только двое: убийца драконов и бывший убийца драконов.

— Ты ведь понимаешь, что это не лучшее из решений, мой мальчик? — тихо спросил Озрик.

— Разумеется. Лучшее решение — собраться и скорее бежать прочь из этой проклятой долины, вернуться домой с пустыми руками и позором, подвергнуться презрению рекса, а потом привести сюда по-настоящему большие силы. Это займёт месяца полтора-три. Когда вернёмся, они могут подготовиться ещё лучше, спрятаться так, что мы их не найдём, даже если сроем горы, или просто уйти прочь.

— Если бы они могли, то давно ушли бы, — протянул драконоборец.

— Мастер?

— Дракон, — продолжил мысль Глосротон, — старый, как говорилось. Они его стерегут.

— В это всё ещё невозможно поверить. Драконы — безумные чудовища, ведомые голодом и гневом.

— Голод и гнев — да, безумие — нет. Среди них есть такие, что могут не только думать, но и говорить.

— Почему же мы об этом не знаем?

— Кто «мы»? — спросил чернобородый. — Мы — охотники, знаем. А вы, цари, никогда не жаждали болтать со змеями неба. Вам нужно их мясо, кишки, чешуя и кости, — не разговоры. Большинство драконов действительно хотят лишь убивать и пожирать, это лёгкая жизнь, полная радости. Но не все.

— Ты знал об этом? — спросил Оредин у рунного мастера.

— Да, но что в этом знании толку? Нам ведь и правда нужны их кости, а не души.

Оредин закрыл лицо широкой ладонью, он недавно проснулся, но уже так устал. Бесконечная отцовская жадность убивает всё хорошее вокруг,

— Будем надеяться, что здесь череда наших неудач оборвётся.

* * *

Надеждам Оредина не суждено было оправдаться. В скором времени, как только выглянуло солнца, из лагеря к разведчикам в дозорные башни был послан приказ вернуться. Те подтвердили получение, но, не прошло и четверти часа, как засверкали сигналы тревоги. Сразу обе башни подверглись атаке и просили помощи. Без овнов добраться к ним быстро было невозможно, однако, и бросить разведчиков Оредин не мог.

— Немедленно снять мортиры с гулгомов.

— Оредин?

— Что непонятно, Озрик? Более удобного и быстрого транспорта у нас нет.

Приказ наследника бросились исполнять. Пушкари сняли крепёжные цепи и скатили на землю громадные рунные мортиры, а мастеровые гномы на скорую руку оковали каменные платформы перилами. Воины погрузились: латники, стрелки, огнеметатели.

— Спешите!

Гулгомы встали на ноги, вознеся гномов на высоту более пяти саженей, и вышли из лагеря. Один двинулся на северо-восток, другой — на юг.

Оредин поднялся на внешнюю стену и следил поочерёдно то за одним, то за другим, а потом так и остался наверху. Солнце опять скрылось, наследник взглянул на облака с тоской.

///

Прошли часы, погода испортилась окончательно, запорошил мелкий снег. Горящая нефть выбрасывала в воздух черноту и вонь. Наследник крови не спускался, он ждал и первым увидел, как с северо-востока возвращался гулгом. Немного погодя показался и второй. Скоро они вошли в лагерь и опустились, усталые гномы, ступив на твёрдую землю, едва ли не бросались целовать её — качка сильно измучила их. Старшие десятники поспешили в шатёр с докладом. Оба говорили одно и то же:

До прибытия подмоги никто из разведчиков не дожил, причём, они были убиты почти сразу, как только добрались до башен, ещё до нападения на лагерь. Скаковых овнов нигде не было, следы копыт терялись на горных тропках.

— Но кто-то же нам сигналил всё это время! — возмутился один из воевод.

— Они и сигналили, — сказал Оредин мрачно, — дылды.

— Но откуда им знать…

— Вы меня не услышали, почтенные, и я в гневе оттого, что должен повторять: мы пришли на войну с примитивным племенным войском, а вместо него столкнулись с вражеской армией. Вы не можете не понимать разницы. В частности, у них есть своя разведка, и, я уверен, за полторы тысячи лет люди постарались изучить нас во всём многообразии и доступной глубине. Как враг освоил сигнальный язык — Мать-Гора ведает, но он им владеет, и вновь опережает нас.

Гномы за столом шумно сопели.

— И что же это всё значит? — наконец спросил Троин эаб Феладан.

— Разведки у нас больше нет, — вот что, — проворчал эаб Годвур, сжимая бороду в кулаке.

— В какую игру эти выродки с нами играют? Зачем…

— Они не играют. — Оредин смотрел в одну точку прожигающим взглядом. — Каждый их удар до этого момента: по командованию, по припасам и по разведке, наносил ущерб ещё и боевому духу. Сейчас они ударили по духу с удвоенной силой, они хотят, чтобы мы верили, что находимся в полной их власти и наше поражение предрешено.

Офицеры смотрели на Оредина, ожидая, что он убедит их в обратном. Наследник крови молчал, не желая признавать, что единственный разумный путь сейчас — позорное отступление. Он ненавидел своего отца, но при мысли, что Улдин будет презрительно отчитывать сына, крутило кишки и тело покрывалось холодным потом. Толстые узловатые пальцы сжались до хруста, молодой гном шумно сопел.

Озрик с кряхтением поднялся, обошёл стол нетвёрдым старческим шагом, и приблизился к резной тумбе, что стояла в дальнем от входа правом углу шатра. На тумбе имелся футляр, сработанный из горного хрусталя, а над ней висел бронзовый, позолоченный лик Туландара. Эти предметы можно было найти в жилище любого истинного гнома, их также часто помещали в местах, где принимались важные решения. Внутри хрустального футляра находился большой толстый том, убранный в драгоценный оклад, — Уклад, единственная книга, которую гномы считали священной как вещь в себе.

Открывать футляр имел право только хозяин жилища, либо, в некоторых случаях, самый старший из присутствовавших гномов. Обычно эти условия совпадали, но не сегодня. Озрик бережно изъял книгу и с большим трудом перенёс её к столу, аккуратно положил перед Оредином, утёр рукавом пот со лба. Наследник крови посмотрел на оклад, на запыхавшегося старика, разжал кулак.

— Ты прав.

— Знаю, мой мальчик.

Оредин положил руку на священную книгу.

— Как же ты прав, старый друг. Вы, все, слушайте! Я хочу сделать то, что предводитель делать никогда не должен, — признать свою ошибку. Мастер Озрик напомнил мне, что мы с вами счастливцы от рождения, ведь мы — гномы. Я сказал вам, что мы бьёмся на чужой земле, но это не так, Хребет принадлежит нам по праву металла и крови, и мы напомним об этом дылдам. Они умеют красться в тенях, а мы можем бегать по гравию без малейшего шума. Они могут прятаться под камнями, а мы умеем притворяться камнями. Я сказал вам, что у нас нет разведки, но я соврал, ибо у нас есть опытные гномы, которым просто придётся передвигаться самостоятельно. Мастер?

— Слушаюсь! — командир разведчиков стукнул кулаком о шлем.

— Подготовь лучших, пусть облачатся в каменные плащи, возьмут припасы и выступят парами, ночью, желательно, в новолунье. Они умеют выживать в горах лучше кого бы то ни было, пусть не спешат, пусть ищут логово зверя, его тропы, его схроны, его секреты, а когда найдут, — приведут нас и возмездие на лезвиях топоров.

— Слушаюсь!

* * *

Разведчики прокрались за внешние стены следующей ночью, когда облака застлали небо и ни звёзды, ни луна не смогли бы предать их.

Хоть наследник крови и решил, что корпус будет ждать вестей, без дела сидеть он никому не позволил. Оредин внимательно следил за болящими ратниками, а здоровых отправлял наружу копать всё новые линии рвов и валов. Пусть враг думает, что гномы упрямо окапываются для отражения штурма. Пусть враг думает, что гномы не понимают, что никакого штурма не будет.

Вскоре наследник приказал исключить из периметра два вагона и выпустить их из лагеря. Приказ экипажам был простой: доехать до бронзовых ворот и вернуться назад. Оредин следил за их размеренным движением через подзорную трубу, смотрел, как вагоны достигли цели, простояли на месте какое-то время, и развернулись. Они доползли до лагеря без происшествий.

— Нет никакого пороха, — объявил вечером наследник, — им не по силам обрушить на нас горы. Завтра к воротам отправятся вагоны с баллистами, внутри будут воины. Вырвем створки и войдём в ущелье. Почтенный Кумбах эаб Вильтесау возглавит бригаду ратников на втором транспорте, почтенный Нильссан эаб Годвур примет командование в лагере, а я поведу приставленную стражу. Что бы там нас ни ждало, оно испробует сталь и огонь!

* * *

На следующий день, по утру, приказ начал исполняться. Выбранные вагоны медленно поползли на север по долине, присыпанной снегом; гномы тряслись внутри, вооружённые и одоспешенные. Оредин следил за горами через орудийные люки, переходя от борта к борту; раненная рука лежала на эфесе меча, тяжесть доспехов успокаивающе давила на плечи.

Надев свой великолепный шлем, наследник поднялся на крышу, где прислуга подготовила баллисты, а стрелки зорко следили за подступающими горными склонами. Озрик стоял рядом с лафетом, кутаясь в шубу, накинутую поверх плаща, он настоял на том, что будет сопровождать ученика в походе.

Вагоны достигли цели, остановившись в полутысяче шагов и обслуга навела острия гарпунов на бронзовые створки. Оредин нетерпеливо махнул рукой, и раздались громкие хлопки, блоки баллист отправили гарпуны в полёт, а катушки с цепями стали разматываться. Снаряды ковались на совесть, и руны, вложенные в них, давали особую силу. Старая бронза не выдержала, гарпуны засели глубоко, и Оредин дал команду на задний ход. Цепи натянулись, по корпусам вагонов прокатился рокот напряжения. Какое-то время машины буксовали, рыли гусеницами землю, стравливали пар, хрипели и шипели, но, мало-помалу они стали пятиться. Бронзовые створки со стонами поддавались, металл искажался, пока, наконец, не треснул камень, там, где в него были вбиты петли. Эхо от упавших врат само по себе походило на пушечный залп, все гномы замерли, боясь, что горы обрушатся, но, пока что, судьба была милостива.

В открывшемся проходе царствовал пылевой туман и непроглядная мгла.

— Разворот!

Вагоны медленно повернулись вокруг своей оси, открылись грузовые ворота и наружу хлынул стальной вал. Латники, на ходу собираясь в шеренги, смыкая щиты, двинулись в ущелье; впереди шагали командиры, хоругвеносцы и огнеметатели, позади были стрелки.

— Вперёд! — кричал Оредин, неся на левой руке семиконечный щит, и сжимая в правой меч. — Строй держи, печатай шаг!

— Ху-ра! Ху-ра! — отвечали десятки лужёных глоток.

— Света!

Огнеметатели в плотных чёрных плащах, с дыхательными масками на лицах и бочонками на спинах, подняли трубки, и пустили по шлангам алхимическую огнесмесь. Струи гудящего пламени разогнали мрак впереди.

— Шагом марш!

Гномы двинулись дальше по горящей земле, всё глубже в ущелье, в темноту, которая не сдавалась без боя.

— Фонари! Быстрее! Смотри под ноги! Держись плеча!

Чёрная земля, чёрные каменные стены, уходившие в высь, и только там, далеко наверху бежала тонкая белая трещина. Гномы шли. Постепенно им становилось всё труднее держать построение в смыкающейся тесноте; под сапогами начали попадаться кости, и чем дальше ратники продвигались, тем больше становилось костей вперемешку с белёсым крошевом и совсем уж мукой. Появлялись целые кучи костей, а затем свет выявил на стенах ущелья символы.

— Сбавь шаг! — Оредин указал клинком: — Озрик!

Старый гном тяжело дышал, ему было трудно поддерживать маршевый темп, но откликнулся он почти сразу, приостановился:

— Судя по всему, это… ха, как странно…

— Что там?

— Я почти уверен, что это чья-то родословная.

— Родословная? Здесь были гномы?

— Нет, скорее всего, это варвары переняли наш обычай. Тут всё писано на языке старого Грогана, имена сплошь мужские… отцы, сыновья, внуки, правнуки… здесь и там, кажется… Десятки поколений, и, чем дальше, тем старше… вон та надпись, смотри, испорчена… кого-то выщербили из семьи, дикари! Преступление против письменного слова!

Возмущение рунного мастера было близко Оредину, однако, в тот миг его сильнее заботило иное, — костей становилось больше, а мрак так загустел, что казалось, будто горы всё же срослись наверху. Скорость марша совсем упала; гномы думали, что врываются в стан врага, но теперь никто не знал, куда завела их судьба? В сердцах многих зародился страх перед опасностями, сочинёнными в головах, воображение рисовало самые жуткие образы. Только дисциплина и чувство надёжного плеча двигали ратников дальше в темень.

Наконец ущелье кончилось и гномы остановились. Там, в темноте, среди куч древних костей, стиснутая отвесными стенами, стояла пирамида. Вход был в её середине и к нему вела лестница из древних каменных блоков, сваленных на земле. Вокруг царила тишина, Оредин Улдин эаб Зэльгафивар понял, что врага здесь не найти, что врата перегораживали путь совсем не в крепость, а в…

— Могильник, — сказал Озрик. — Но чей? Эти черепа… странные. Похожи на людские, но я вижу тройные глазницы, десятки лишних зубов, вижу костяные наросты в виде ушных раковин. Много мутаций…

— Ты идёшь внутрь?

— Придётся, не оставлять же тебя без присмотра.

Ратники выстроились полукругом, сомкнули щиты, над которыми торчали мушкеты. Часть рексовых телохранителей последовала за наследником по лестнице. Оредин напряжённо вглядывался во мрак, чувствуя, как боль в руке и скуле стала усиливаться и пульсировать. Здесь было темно и тесно, как под землёй, но эта темнота и теснота не успокаивали, — они давили. Он словно оказался в погребальной ячейке родового склепа, заложенной и запечатанной. Навечно.

Гномы поднялись на последнюю ступень и прошли сквозь неровную арку. Внутри было только одно помещение, просторный зал сплошь из камня, с небольшой выпуклостью посередине. Стены были сложены из вулканической породы, в то время как монолитная плита под ногами напоминала колоссальный белый агат. Хотя не такой уж и белый. В центре зала находилась небольшая каменная «шишка», от неё во все стороны бежал сложный резной узор, почти чёрный на фоне основной породы. Свет фонарей не достигал вершины купола, воздух пах тленом и был затхл, в горле наследника запершило. Он осторожно шёл, пока не достиг выпуклости; её чёрную поверхность испещряли многочисленные знаки, происхождение которых было тайной.

— Если их здесь нет, то и нам лучше уйти.

— Погоди, — бубнил Озрик, обходя выпуклость с фонарём в руке, его глаза щурились сквозь линзы, сморщенные губы шевелились, длинный нос двигался из стороны в сторону как палец, бегущий по строкам книги. — Ох… ты прав, мальчик мой, нам лучше идти… Нет, нам лучше бежать! Скорее!

Прихрамывая, древний старик бросился назад. Телохранителям пришлось подхватить рунного мастера, чтобы тот не задерживал наследника крови. Отряд быстро двинулся в обратном направлении, и, когда Оредин бросил взгляд через плечо, ему почудилось, что во мраке стояла высокая фигура, эдакий сгусток, формой напоминавший человека. Возможно, то растерянный разум так играл с хозяином… возможно.

Наследник делал всё, чтобы отступление из ущелья не превратилось в бегство, это требовало гораздо б о льших усилий, чем сохранение порядка по пути внутрь. Постепенно светлело, и выход на простор показался истинным освобождением, вагоны ждали на прежнем месте, и погрузка произошла с лёту. Гарпуны уже были извлечены из створок, цепи намотаны, вагоны зашипели и повезли гномов обратно.

— Что случилось, Озрик?

— Потом, всё потом.

Старый гном кутался в плащ, будто душное нутро вагона было слишком стылым для него. Транспорт дрожал и трясся, телохранители держали мёртвое молчание, только Оредин не находил себе места. Его разум лихорадочно работал. Что это за странное место, и действительно ли там был человек? Каков следующий шаг?

— Господин! — донеслось сверху. — Господин, что-то происходит!

Оредин быстро поднялся по лестнице к рубке управления, где было тесно от рычагов, вентилей и счётчиков. Помощник водителя указывал сквозь толстое стекло на лагерь, из которого сигнализировали солнечными бликами.

—… погоня. Юго-запад. Не вернулся, — прочитал наследник. — Что?

Сообщение пошло по кругу и теперь он получил его целиком: «Люди. Всадники. У кэрнов. Эаб Годвур. На гулгоме. Погоня. Юго-запад. Не вернулся».

— Предки что, наслали на него безумие? — тихо прорычал Оредин.

— Прикажете развернуться на юго-запад, господин?

— Нет. На вагоне только с улитками в скорости тягаться.

Они доползли до лагеря, и внешняя оборонительная линия восстановилась в прежнем виде, и ратники бросились восстанавливать засыпанные рвы. Лишь только покинув борт, Оредин потребовал объяснений у тысячников, будто они могли сказать что-то за Нильссана эаб Годвура.

— Ты оставил его вместо себя, господин, — напомнил эаб Феладан, — захоти он, мы все пошли бы тоже.

— Пошли куда⁈

— Нам известно только направление, господин. Люди верхом на овнах прискакали и стали рушить кэрны, они осыпали нас оскорблениями на гонгаруде, поносили мёртвых и всех наших предков. Стрелять из пушек было нельзя, и…

Оредин обрушил на стол оба закованных в металл кулака, и острая боль резанула левую руку, рана открылась.

— Будь проклята низость этих дылд! Будь проклято их бесчестие! И будь проклята глупость эаб Годвура! Он не ребёнок и даже не отрок, чтобы идти на поводу у таких очевидных уловок! Он — убелённый сединами ветеран!

Воеводы отводили глаза.

— Ответьте мне, на что в этом мире можно положиться, если не на мудрость старших⁈

Вспышка закончилась, наследник рухнул в кресло, ухватил себя за бороду.

— Это моя вина, ведь я положился на него.

— Что нам делать, господин?

— Ждать и надеяться. Озрик?

Старый гном словно выпал из реальности, ничего не слышал, ни на что не обращал внимание, глаза слепо блуждали по полу, пальцы нервно тёрли линзы краем плаща, правая щека подёргивалась.

— Озрик!

— Я… да!

— Что ты такого увидел там, в ущелье?

— Да… — Очки вернулись на длинный нос, рунный мастер пришёл в себя. — Может, прежде стоит избавиться от доспехов и позвать лекаря?

Сквозь сочленения латной перчатки Оредина сочилась кровь.

— Позже.

— Эх, что же с вами, детьми, поделаешь… — Старый гном занял место справа от наследника, окинул взглядом стол. — Не буду тянуть, самому тяжко держать это в себе. М-м-м… дело было лет триста назад. В те дни я был ещё юнцом с недлинной бородой, но уже учился охотиться на змеев неба. Мне повезло попасть в свиту к одному прославленному охотнику, путешествовать с ним.

Воеводы сопели и ёрзали, эаб Феладан кашлянул.

— В то время среди нашего цеха пронёсся слух о человеке. Якобы он, этот неизвестный дылда, явившийся ниоткуда, при многих свидетелях, один, голыми руками убил дракона. Я знаю, что это невозможно, однако, очевидцев было немерено. Мой господин и учитель тогда из кожи вон лез, чтобы разузнать больше, это было важно… Вы можете не знать, но у драконоборцев есть связи везде, и б о льших сплетников ещё поискать…

Мутный взгляд Озрика скользнул к мастеру Глосротону, который незаметно для всех проник в шатёр, миновав стражу, и теперь стоял в углу уже какое-то время. Оредин тоже заметил чёрного гнома, но не прогнал.

— Как бы то ни было, мой господин смог получить весточку не откуда-то, а из твердыни самого Горного Государя. Упомянутый человек предстал пред Владыкой Вершин и Недр с тем, чтобы быть пропущенным за Жуткие ворота. За те самые Жуткие ворота, которыми всех вас пугали в детстве няньки. Он принёс ко двору ключ от них, а также сердце убитого дракона, как доказательство своей мощи. Я так и не узнал, кем был тот человек, иные говорят, что божеством, но…

— А я знаю эту историю, — сказал воевода эаб Феладан, — она о демоне, который грыз корни гор, вызывая лавины и камнепады. Его же победил… победил… Забыл.

— Я тоже слышал, — сказал Кумбах эаб Вильтесау, крутя в пальцах свою большую трубку. — Имя не упоминается в этой истории, говорится лишь, что некий герой с Государева благословения совершил величайший подвиг. Он ступил за Жуткие ворота, спустился в заповедную тьму, и через некоторое время Драконий Хребет начало страшно трясти.

— Это правда, — заверил Озрик, — трясло ужасно, мне казалось, что весь мир ходуном ходил, но потом, когда всё закончилось, тварь из заповедной тьмы больше никогда не досаждала империи. Тот, кто сделал это, вышел из-за Жутких ворот, а дальнейшая его судьба неизвестна, как и его имя, и происхождение.

— И зачем ты нам об этом поведал, почтенный? — спросил эаб Вильтесау.

— Затем, что это важно. Описанное случилось всего три поколения назад, при мне, но Жуткие ворота стоят уже тысячи лет. Тысячи лет Кхазунгор страдал оттого, что чудовище грызло корни гор, и, опять же, так тоже было не всегда. В седой древности тварь вела себя смирно, спала там, внизу, так глубоко, что, даже наши глубинные рубежи покажутся мелкой ямкой. Причину тому я узнал уже в старости, когда смог добраться до богатых библиотек рексов Охсфольдгарна. — Старик перевёл дух, явно собираясь с силами для чего-то трудного. — Оказалось… Оказалось, что наши предки подкармливали тварь кровью, тем покупая себе мир. Потом этот мрачный обычай отвергли, но текст священен и знания сохранились для нас, потомков. Я читал эти строки, дрожа от страха, ведь на ломких страницах были описаны… Существовало одно место, долина Каменного Стола, где тысячи невольников отдавали свою кровь на особом алтаре. Место называлось так неслучайно, в ней стоял древний мегалит, каменная плита огромного размера, поставленная на четыре столба, и сегодня мы видели её.

— Мы видели? — спросил Оредин.

— Её спрятали, обложили стенами вулканической породы, надстроили купол. Я тоже не понял бы, но внутри, на месте заклания, символы… те самые, что в древних книгах. Всё полностью соответствует зарисовкам, до мельчайших деталей. Слушайте меня, воины гор! Пепельный дол — это долина Каменного Стола, место, путь в которое специально не стали описывать наши предки! Проклятое, злое, отравленное место, где они позорно чествовали страх перед тварью недр! Это место помнит нашу слабость, и здесь…

— Довольно, — оборвал бывшего учителя Оредин. — Вы можете идти, почтенные. Выполняйте свой долг, ждите приказов.

Воеводы подчинились с излишней поспешностью, сейчас им больше всего хотелось скрыться, будто под сводом шатра ожили все их застарелые, давно погибшие страхи. Остался Озрик, и Глосротон тоже.

— Ты хотел сказать им, что это место помнит нашу слабость и здесь мы обречены быть слабыми, не так ли? Совсем выжил из ума, старый… друг? — тихо прорычал наследник, расстёгивая ремни левого наруча, стягивая латную перчатку. — Может быть просто сдадимся людям?

— Не надо сдаваться, Оредин. Собрать лагерь и убраться, — вот, лучший выход. Если Улдин захочет отомстить людям, если захочет получить свои обожаемые сокровища, он пришлёт гигантов, пришлёт скраффингов и камнелобых галыванов; у него достаточно слуг, которые смогут одержать победу здесь…

— Чушь! Мы терпим неудачи не из-за сказок, а потому что не рассчитали сил. Выдвинулись сюда потому что один замученный до полусмерти дылда смог что-то там связно прорыдать! И раз уж добыча здесь есть, отец не пришлёт за ней инородцев! Суть в том, чтобы сокровища захватили гномы, верные ему, те, кто не забудет о долге и не поддастся жадности.

Бинты на левой руке были черны от крови, она капала на стол.

— Если у тебя нет других советов, старый друг, прошу, уйди пока. Пусть придут слуги и лекарь, мне понадобятся силы, чтобы ждать возвращения эаб Годвура.

— А когда он вернётся?

— Когда он вернётся, — тихо прорычал наследник крови, — я укорочу его бороду, чтобы она соответствовала юношескому задору и юношеской глупости, которые овладели им!

///

Разобрав доклады о состоянии дел в лагере, точно узнав количество пищи и топлива на складах, Оредин устал. Рука болела, снадобья не особо спасали, зато чёрное вино, густое и сладкое, помогло забыться сном. Однако же спал наследник чутко, и сразу открыл глаза, лишь только услышав голоса.

— Господин? — Один из телохранителей отодвинул полог.

— Что там?

— Послание от врага, господин.

В руке воина лежала длинная стрела, обмотанная чем-то.

— Подай.

Стрела легла поверх бумаг, Оредин с трудом перерезал нитку и размотал кусок тонко выделанной кожи. Ровные линии символов, точно таких, что были высечены за бронзовыми воротами, — язык старого Грогана. Сейчас на западной равнине его использовали жрецы человеческого бога, но Оредин знал гроганский неважно. Пришлось прочитать несколько раз, чтобы вникнуть.

— Эй, там, передайте мой приказ сигнальщикам вагонов: пусть светят в пустоту «условия приняты». После полуночи к нам прибудет переговорщик. Огня не открывать!

Глава 7

Цена свободы часть 3

Боевые слуги закончили облачать его в броню, наследник крови вышел из шатра в ночь, огляделся и понял, что лагерь оживлён. Сегодня небосвод был чист, мириады звёзд и луна украшали его тёмный бархат… и комета растянулась уродливым шрамом. Предвестница бед. Подумав об этом, гном разозлился на себя, ведь, если отрицать глупые предрассудки, то все разом, а не по выбору.

Слуги подвели колесницу, запряжённую белыми козерогами. Править с одной здоровой рукой было тяжело, но Оредин пустил животных рысцой, проехал по главной улице лагеря и покинул периметр. С крыш вагонов за ним пристально следили многочисленные стрелки; сильные фонари с зеркальными отражателями шарили по округе. Наследник крови остановил колесницу, прикрыл глаза и подставил лицо ночному ветру. Если бы не свет со стен, глаза привыкли бы, и он стал бы видеть весьма неплохо, однако, сейчас тьма казалась непроглядной. У людей был прекрасный лучник, такой искусный, что его стрелы искали уязвимости в гномской броне как дрессированные. Оредин был на виду, без шлема, если кто-то пожелал бы убить его, это оказалось бы несложно. Тем не менее, наследник крови не дрожал от страха.

— Потушите их, ради Матери-Горы! — прозвучал злой голос Озрика сверху. — Из-за вас наследник крови там совершенно слеп! Погасите свет!

Фонари погасли и стало действительно легче, луна и звёзды осветили Пепельный дол. Прошло какое-то время, прежде чем вдали зажегся одинокий тёплый огонёк. Пожалуй, всё войско наблюдало за тем, как он приближался. Громкий перестук копыт разносился всё ближе, и скоро всадник на скаковом овне подъехал к той части периметра, которая условно могла считаться воротами.

Человек казался очень высоким, с прямой спиной и в доспехах, каких этот мир давно уже не видел. Торс покрывал мускульный панцирь из начищенной бронзы, украшенный раскинувшим крылья драконом на груди; ветер хлопал полами тяжёлого красного плаща, ноги были обуты в сандалии, а на голове сидел шлем с высоким гребнем, украшенный самоцветами. Глаза человека напоминали пару льдисто-голубых бриллиантов, такие же колючие, твёрдые, почти белые; жёсткое обветренное лицо не выражало никакого чувства и было покрыто вытатуированными чешуйками, длинный прямой нос имел утолщение под переносицей, губы сжимались в тонкую нить, а на подбородке виднелся небольшой шрам.

Человек потушил фонарь, с которым приехал, и бросил его на землю.

— Следует представиться, — сказал он на сносном гонгаруде. — Я Фуриус Брахил, легат Девятого легиона.

— Легат?

— Верховный военный предводитель, как и вы.

— Понятно. Может быть, в твоих жилах ещё и благородная кровь течёт?

— Когда-то, — возможно. Мой далёкий предок был имперским аристократом, но с тех пор Брахилы продолжали род с женщинами ото всех человеческих народов, у которых могли их украсть. Так что сейчас я, скорее всего, абориген этих мест и вообще простолюдин. А вы, господин гном, возводите родословную к самому Туландару, как я слышал? Вызывает уважение.

— Моей заслуги в том нет.

Оредин гадал, сколько лет было собеседнику? С людьми всё всегда непросто, безбородые лица женоподобны, и старятся дылды иначе. Хотя это жёсткое лицо без определённого возраста не казалось женоподобным. Обветренное, безразличное, даже пристальный взгляд не выражал эмоций… так хищник следит за добычей, без гнева, без ненависти. Затем нападает и пожирает. Но Оредин не намеревался чувствовать себя добычей.

— Что ты желал обсудить, легат?

— Обсудить? Ничего. Я хотел взглянуть на вражеского лидера своими глазами и позволить ему посмотреть на меня, раз уж Элрог свёл нас в противостоянии. Ещё я хотел принести извинения за качество провокации прошлого дня. Вы осквернили место, важное для нас, и мы осквернили место, важное для вас. Тем не менее, нападать на мёртвых не слишком почётно.

— Воевать нужно с живыми, — согласился Оредин, стараясь не терять бдительности. — К слову о них: мы видели горы костей в ущелье, мой советник думает, что это место когда-то называлось долиной Каменного Стола.

— Может быть. В хрониках Девятого легиона говорится, что там действительно стояла большая каменная плита на четырёх столбах. Чем не стол?

— Это всё, что описывали ваши предки?

Легат помолчал некоторое время, льдистые глаза не моргали.

— Они считали это место дурным. В то время долина кишела разными существами, неизвестными тварями, уродами всяких видов. Особенно много их было в ущелье. Потребовалось большое напряжение сил, чтобы придать всех мечу.

— А останки просто стащили.

— Вроде как, — сказал Фуриус Брахил. — Вход перекрыли каменным завалом, а через несколько поколений скопили золота, чтобы заказать у свободной литейной артели достойные ворота.

— Но пользоваться ими вы перестали?

— Почему же? Ворота делают то, что должны, — отделяют нас от тех, кто дремлет в темноте. Делали.

— Я видел надписи в камне, мой советник назвал их фамильными древами.

— Он проницателен, — кивнул легат. — Когда-то сложился обычай для юношей, что желали стать мужчинами и вступить в легион. Таковых обязывали искать пути, проникать за ворота и идти в темноту, чтобы прибавить своё имя к именам предков. А вчера гномы выдрали створки с мясом.

Оредин задумчиво огладил бороду, — не ждал ли человек извинений? Хм, вряд ли. Существу с таким холодным взглядом потребна лишь кровь, смывающая вину.

— Дракон существует?

Это вырвалось мимовольно, наследник крови даже не собирался задавать такой вопрос, но, почему-то, слова прозвучали.

— Да, — ответил человек.

— Хм. Даже если так, я хотел бы, чтобы ты соврал.

— Соврал? И вы удовлетворились бы тем, что все смерти до этого времени были ради ничего?

Оредин подумал, что, соври человек, он смог бы сделать вид, что поверил, и решился бы увести выживших. Возможно.

— Знание очень важно, господин гном. Зная, за что умираете здесь, вы делаете свои смерти осмысленными и оттого важными. Найдётся ли судьба хуже, чем умереть за ничто? Нет. Поэтому я подтверждаю: дракон есть, и сокровища тоже есть. Их много, собирались не один век, омывались кровью поколений, целые горы золота. Есть, ради чего погибать гному.

— А что же вы сами? За что вы готовы умереть?

Легат медленно обвёл рукой ночь.

— Пока хоть один легионер жив и может держать в руках оружие, долг Девятого не исполнен.

— Что за долг?

— Стоять на этой земле и ждать возвращения божественного императора, который примет нашу службу или истребит нас. До тех пор любой захватчик должен быть уничтожен.

— Примет или истребит? — Оредину захотелось спрятать лицо в ладонях оттого, насколько глупо звучали слова этого человека. — Зачем? Вы могли бы избрать для себя любой другой дом, могли бы поступить на службу, раз умеете воевать в горах. Зачем вы прозябаете в этом мрачном и зловещем месте? Что вас здесь держит, дракон?

— Уже сказано: долг. — Ответ Брахила был чётким и твёрдым. — Мы не заслуживаем большего, принц Оредин. Мы даже не уверены, что заслуживаем всего этого. Наши предки видели падение империи собственными глазами, они выбрали жизнь, вместо того, чтобы разделить судьбу последнего Императора-дракона, а мы вынуждены мучиться, сомневаясь в их решении. Но одно мы знаем точно, — пока Девятый легион жив, жива империя. Здесь, в этой долине.

— И ты будешь поучать меня о смысле смерти⁈ Гроган пал, его нет, но ты готов погубить весь свой народ во имя… памяти!

И тогда Оредин подумал с горечью, что его собственный народ цепляется за память былых веков с ещё большей фанатичностью. Каждая хроника, каждое писаное слово священны, гномы живут не для того, чтобы строить будущее, а для того, чтобы восхвалять прошлое.

Легат пожал плечами:

— Если вы видите всё это так, то у меня нет причин вас переубеждать. В конце концов, думали ли вы о том, кого станете грабить здесь, пока не оказалось, что мы не слишком лёгкая добыча? Сомневаюсь. Эта беседа возможна лишь потому, что вы чувствуете всю тяжесть положения.

— Не переоценивай себя, легат.

— Мы всех вас убьём, — продолжал человек, — и тех, кто придёт после вас, и других, и так, пока не изведём всех гномов Кхазунгора. Либо, что тоже возможно, пока гномы не изведут нас. В любом случае, нам нестыдно будет предстать перед богом-воином. Больше говорить не о чем, так что, желаю вам крепкого сна в остаток ночи.

Фуриус Брахил развернул овна и поскакал во тьму без фонаря, почти сразу же он исчез и у Оредина не хватило времени решить, приказать ли открыть огонь по вражескому командиру? Это было бы очень бесчестно, и, к тому же, человек мог солгать, назвав себя вражеским лидером, но какой ущерб нанесла бы людям эта смерть в случае, если он не лгал…

* * *

В течение ночи дозорные рапортовали, что им чудится какое-то движение во мраке, там, где были кэрны погибших воевод. Утром, посланные к захоронению ратники сообщили, что кэрны были восстановлены; кто-то очень постарался, чтобы собрать их во тьме. А ещё этот кто-то оставил на кладбище множество отрубленных голов. Останки не стали везти в лагерь, вместо этого Оредин сам отправился осмотреть головы. Он узнал воеводу Нильссана эаб Годвура и одного из сотников, а всего люди сложили возле кэрнов не больше сорока голов. Бороды срезать не стали, украшения тоже остались при мертвецах.

— Что ж, хоть так, — мрачно сказал Оредин.

— Он поплатился за свою ошибку. — Озрик сердито сопел. — Жаль, что она была такой глупой.

— Думаешь, ратники уже знают?

— Уверен, мальчик мой. Если бы ты послал сюда разведчиков, они обязательно удержали бы всё в тайне, но не простые воины. Слухи уже распространяются. Учитывая крепость нашей дисциплины, количество припасов и твой авторитет, думаю, они начнут роптать не раньше, чем через две недели безвылазного сидения. Можешь отправлять их в пробежки вокруг лагеря, по-другому занимать, — всё, что угодно, лишь бы не началась лагерная хворь.

— Будем ждать.

— Однако, ты упрямишься. Мудрее было бы уйти.

Наследник крови поднял с земли рыжую голову эаб Годвура, взглянул в остекленевшие глаза.

— Мне действительно дали выбор, и я выбрал кровь. Жертвы уже есть, и хуже может быть только одно — если это будут напрасные жертвы. А ещё мы гномы, и люди недаром считают нас упрямыми.

— Упрямыми даже в неправоте, — вздохнул Озрик. — Ну, что ж, всё это не особенно важно. Есть приказ рекса, и мы его исполняем.

* * *

Прошла неделя, а затем и вторая стала подходить к концу. Прогноз, данный Озриком, не сбывался. Оставшиеся воеводы, их сотники и десятники, хорошо присматривали за ратниками, вода и пища выдавались вовремя, хотя и не особо щедро, а, чтобы у гномов не было лишнего времени, они разбирали ограды человеческих полей и строили из камней дополнительные стены вокруг внешнего периметра. Если понадобится, Оредин собирался заставить их рыть новые рвы с насыпями, — тяжёлый монотонный труд всегда успокаивал народ, однако, плохо сочетался с урезанием пайка.

А потом извне, под покровом ночи вернулся разведчик. Грязный, заметно исхудавший гном со спутанной завшивевшей бородой, предстал перед военным советом.

— Докладывай.

— Слушаюсь! Мы нашли путь в логово врага!

Ноздри воевод шумно раздувались, командиры служб обменивались ободряющими улыбками, под сводом шатра возродилась надежда.

— Продолжай.

— Слушаюсь! Вокруг лагеря нам удалось обнаружить множество секретов, все действия войск за пределами периметра хорошо видны. Некоторые разведчики выдали себя и были убиты, чем сделали жизнь остальных намного сложнее, — люди стали искать нас днём и ночью. Мне пришлось сразиться с одним из них, а потом долго отлёживаться в случайной норе… Виноват! Вскоре мы освоились и стали следить за врагом, его перемещения по долине были хорошо скрыты, все следы заметались. Всего в долине есть три убежища, в каждом постоянно находится не более десяти-пятнадцати человек, они меняются, одни приходят на отдых, другие отправляются следить за нашими позициями. Постепенно мы стали забираться всё дальше и выше в горы, несколько раз теряли врага из виду, он часто менял пути снабжения своих сил и искусно прятался среди скал. Однако же Мать-Гора помогла нам. Вход в тайную пещеру найден, мой новый напарник остался следить за ним, а я прибыл с докладом.

— Новый напарник? — спросил Оредин.

— Слушаюсь! Тот, с кем я выступал на задание, погиб, спасая мою жизнь, а позже я объединился с другим разведчиком, также потерявшим напарника.

— Понятно. Погибших приставить к наградам и выдать почести семьям. Укажи место.

Разведчик навис над картой и ткнул заскорузлым пальцем в пергамент.

— Хм, не так далеко, как можно было ожидать.

— Южный склон северной гряды, и не очень высоко.

— Слушаюсь! Вход замаскирован, что за ним нам узнать не удалось, поблизости два секрета, из которых за округой следят вражеские дозорные. Может, их больше, но нам удалось выявить только два.

— Любые силы, которые мы направим туда, будут замечены гораздо раньше.

— Враг может устроить много засад на пути, подготовить западни.

— Всё это ерунда. Вот, если они завалят вход…

— Для этого нужен порох, — оборвал размышления офицеров Оредин. — Наша главная слабость осталась прежней — низкая скорость передвижения. Необходим рывок и захват стратегически важного плацдарма, а затем подход основных сил. Если мы войдём в близкое столкновение внутри горных тоннелей, враг обречён, так что, единственное, чего нужно опасаться, — того, что они успеют сбежать.

Воеводы погрузились в молчание, другие старшие офицеры тоже обдумывали сложившееся положение. Цель проявилась, но к ней было не подступиться, никак не достать.

— А что, если покинуть долину, словно мы приняли поражение, потом собрать летательный аппарат легче воздуха, вернуться на нём с отрядом отборных воинов и нанести удар? Если передовой отряд сможет закрепиться в стане врага, то отступившие силы успеют вернуться и вторгнуться на его территорию большим числом.

Благородные дваульфари повернули головы и с удивлением воззрились на стоявшего в стороне начальника поезда. С тех пор как наследник крови приказал звать его на советы, приказ всегда выполнялся, однако, мало кто замечал худородного инженера из номхэйден, — тот старался делать вид, что его не существовало и первый покидал общество знати, как только становилось можно.

— Это выполнимо?

Номхэйден запустил руки в спутанную маслянистую бороду, на грубом лице углубились морщины.

— Если мы возьмёмся за чертёж прямо сейчас и изготовим часть деталей в полевой кузнице, то собирать корабль начнём ещё по дороге из долины. Там было озеро, в нескольких днях пути отсюда, вокруг росли деревья. Древесина тоже понадобится, на обработку не будет времени, однако, без лёгких деревянных деталей никак. Мы сможем собрать алхимическую печь для выработки газа, но я пока не знаю, как обеспечить корабль двигателем. Паровые машины из вагонов слишком большие и требуют много топлива, такие могут ставиться только на полноценные корабли, но наш будет маленьким, унесёт не больше сорока-сорока пяти топоров… Нет, все эти выкладки бесполезны без лёгкого, сильного и тихого двигателя. Простите, я взял себя больше, чем смогу унести, к тому же, летать над Хребтом — это безумие… Забудьте пожалуйста.

Оредин перевёл взгляд с инженера на карту, укрывавшую стол как скатерть. Вот она, долина, вот окружающие горы и скалы, вот дорога, по которой приполз поезд, вот реки и озёра, а вот и место, предложенное для отступления.

— Дошло до того, что наши стратегические планы выстраивает обслуга? — проворчал эаб Феладан.

— Почему нет, раз полководцы только подусники жуют? — Оредин принял решение. — Сколько времени нужно, чтобы изготовить в кузне детали?

Инженер испуганно вздрогнул.

— Но я же… нужно создать и довести до ума чертежи, подготовить сплавы, отковать всё в металле, исправить огрехи, провести испытания и всё переделать, по крайней мере раз…

— Трёх дней тебе хватит?

— Трёх⁈ Помилуй, господин, не меньше десяти, чтобы хоть…

— Мы снимемся с места через четверо суток, — сказал наследник крови, — уложишься в этот срок — озолочу, а нет, не обессудь, — сниму бороду вместе с головой. Итак, почтенные, через неделю мы должны быть уже у озера, вот здесь. Соберём корабль и отправим назад ударный отряд, который будет держать врага в страхе, пока основные силы не вернутся.

— Трое суток придётся держаться, — заметил эаб Вильтесау, — полусотней топоров.

— Я планирую взять не более тридцати топоров, десяток арбалетчиков и пятёрку огнеметателей. Когда проникнем в тоннели, этих сил хватит, ибо никто в целом мире не сравнится с нами в искусстве тоннельной войны.

— Что⁈ Ты сам намерен их вести⁈ — воскликнул Озрик.

— Непозволительно!

— Священная кровь под угрозой!

— Наследник должен руководить, а уж мы-то порубим дылд в фарш!

— Почтенные, — Оредин заставил всех умолкнуть, — я уже принял решение и не потерплю, чтобы мне перечили. Пока что это наш основной план, однако, доводить его до ратников не следует. Отдайте приказы готовиться к отступлению, а ты, мастер Торфур, отправляйся к своим инженерам и начинайте работать над чертежами.

— Но господин, двигатель…

— Озрик, придумай нам двигатель.

— Вот так просто? Придумать?

— Я не прошу ничего, чего не следовало бы просить у рунного мастера, переступившего порог пятого столетия. Ты хотел послужить мне, — вот твоя возможность. — Наследник поднялся. — Мы были посланы сюда рексом, и обязаны исполнить приказы. До этого момента мы только терпели неудачи и несли потери, но задумайтесь, не славно ли, что враг оказался достоин? Не славно ли, что мы обагрим оружие кровью без зазрения совести и покроем себя славой, — не позором? Я скорблю по нашим воинам, но сейчас моё сердце преисполнено радостью! Цель намечена!

— Преграды будут сметены! — громыхнули офицеры. — Ху-ра! Ху-ра! Ху-ра!

Рунный мастер вздохнул, с кряхтением поднялся и двинулся к выходу.

— Идём, мастер Торфур, будем работать вместе. А заодно я поведаю тебе притчу о наказуемости инициативы.

* * *

Утром пятого дня внешняя стена вагонов разомкнулась; дыша паром, машины потянулись к выходу из долины одна за другой и вскоре покинули Пепельный дол.

Вагоны без остановок ползли по своим остывшим следам всё дальше, и остановились только через трое суток близ горного озера, чьи берега покрывал лес. Несколько бригад отправились за древесиной, застучали топоры, и вскоре Озрик сообщил, что работа закончена.

Детали машины уже были вынесены под открытое небо: металлические и деревянные; множество гномов трудились вокруг, составляя из них целое — длинный корпус не ошкуренных досок, похожий на корабельный, с маленьким атанором посередине и таким же мелким гулгомом на корме. Труба атанора напрямую крепилась к большому кожаному шару, который только-только стал наполняться газом, а каменное творение держалось за железные рукоятки, соединённые с большим пропеллером в кормовой части гондолы.

— Неплохая работа за несколько дней, а? — Старый гном гордился собой. — Этого малыша я вырезал своими руками, вложил руны из собственного запаса, теперь он — двигатель, тихий и неутомимый.

— Действительно, малыш.

— Дабы ты знал, юноша, создать гулгома сильным и прочным легко, если он огромен. А вот попробуй наделить этими качествами маленького. Сделаешь его из туфа ради лёгкости, — рассыплется, а из гранита во имя прочности — будет слишком тяжёл. И всё же я выполнил твой приказ, как и Торфур. Он весьма толковый инженер, и наилучшим образом его талант проявился в стеснённых условиях, когда нужно было работать впопыхах с тем, что есть под рукой. Иные ломаются при таком давлении, но некоторые кусочки угля превращаются в алмазы.

— Я обращу на него внимание, когда мы вернёмся с победой. Оно полетит?

— У нас нет времени на пробы и ошибки, только на успех, я донёс это до Торфура. Атанор вырабатывает газ легче воздуха, который поднимет нас в небо, мой гулгом будет работать без устали, чтобы скорее доставить нас в стан врага, но нельзя забывать, что рулей высоты нет, а запас реактивов ограничен. Путь только в одну сторону, а для того, чтобы опуститься, нам придётся стравить газ из баллона, после чего корабль израсходует свой ресурс.

— Я не ослышался, ты сказал «нам»?

— Гулгому нужен мастер, уж прости, но я не мог вкладывать в эту мелочь столько рун, чтобы она понимала команды кого угодно. У меня их с собой столько не было.

— И ты решил рискнуть своими мощами?

— А что мне сделается? Пока жив твой отец, буду жив и я. Давайте, громоздите свои металлические телеса на борт и приготовьтесь к самому неудобному полёту в жизни, потому что скамейки имеют вес, и мы их не сделали!

Воины забрались в гондолу, баллон раздулся от газа и корабль медленно поднялся в небо. Оредин подумал с мрачным весельем, что никогда прежде не осмелился бы рассекать небеса над Хребтом. Насколько же отчаянным оказалось положение, раз он решился на такое?

Гномы правили на, в и под горами, их империя была бесконечно велика и богата, но в небесах над пиками всё принадлежало драконам. Чудовищные змеи могли пропустить мимо себя караван громоздких коробок, ползавших внизу, источая зловонье, но стоило чему-то большому взлететь, как это что-то становилось соперником, посягнувшим на охотничьи угодья. Если бы не драконы, летучие флоты гномов бороздили бы небесный простор.

Инженер Торфур сам встал к атанору, номхэйден рассудил, что раз он придумал этот авантюрный план, то должен был рискнуть тоже. Весьма похвально для худородного. Старый Озрик тем временем кутался в шубу возле своего творения, которое работало рычагами, почти бесшумно заставляя пропеллер крутиться. Корабль плыл по небу.

Сам себе удивляясь, Оредин впервые почувствовал покой с тех пор как на него напал ночной убийца. Именно сейчас, когда он ни на что не мог влиять, был оторван от командования, и корабль сам нёс их к цели, наследник ощутил покой над бездной. Он закрыл глаза и тут же сладко уснул.

///

Оредина разбудили совсем скоро, спустя всего несколько часов полёта. Как всегда бывало после дневного сна, он ощутил себя потерянным, будто пробыл в небытии столетие, но быстро пришёл в полное сознание.

— Мы заходим в долину с северной стороны, господин, — доложил десятник из числа отцовских телохранителей, — пересечём пространство над грядой примерно в том месте, где расположено убежище врага. Инженер сказал, что снижение будет быстрым и неприятным, всем лучше приготовиться.

— Исполняйте.

Внутри к днищу гондолы были прикреплены десятки верёвочных петель, за которые все пассажиры теперь крепко держались. Инженер Торфур потянул за верёвку, шире приоткрывая клапан в кожаном баллоне и горячий газ начал убывать, корабль быстро пошёл вниз, корпус затрясло. Теперь всё зависело от разведчиков, — как бы детально ни было дано описание, сверху никак не удалось бы найти точное место и посадить корабль. Поэтому инженер с рунным мастером то и дело выглядывали за борт с подзорными трубами, пока не раздался взволнованный крик:

— Вижу!

Внизу, среди скалистых гряд заструился чёрный дым, и гномы устремились к его источнику. Они уже не снижались, а почти что падали, но расстояние было очень большим и казалось будто корабль висел без движения; только ветер безумно ревел и тряска нарастала. Торфур смог замедлиться перед самой землёй, но посадка всё равно оказалась жёсткой, днище гондолы застонало и лягнуло воинов, некоторые вылетели наружу, покатились по земле. Из Оредина выбило весь воздух, но он с силой вдохнул, чтобы закричать:

— Встать! Сомкнуть шиты!

Гномы поднимались и сбегались к одному месту, словно капли ртути, создавая круговое построение со стрелками в середине. Вокруг были сплошь извилистые гребни скал, дымная струйка вилась поодаль. Посадка произошла более-менее точно, — большая удача, — но где же сам вход в убежище врага? Известно, что он замаскирован…

— Наверху! — крикнул десятник, указывая на скалу, где появилась шатающаяся фигура.

Это был второй разведчик, он махал рукой и издали доносилось приглушённое «туда». Позади гнома выросла тень с мечом, смерть настигла его в спину, тело сорвалось со скалы, покатилось по склону бесформенным кулем и осыпалось у подножья вместе с мелкими камнями.

— Его жертва не будет напрасной! Туда! Держать строй!

Гномы двинулись. Тем временем на гребнях стали появляться новые фигуры; тренькали тетивы и стрелы со свистом рассекали воздух. Оредин поднял щит, вжал голову в плечи, ожидая, что стальные клювы будут проскальзывать в любую щель, но оказалось, что эти лучники были не такими мастерами, как тот, что выцеливал наследника во время ночного нападения.

— Не задерживаться! Шаг! Шаг! Шаг! Шаг!

Отряд продвигался в складках местности, пока стрелы с визгом отлетали от непробиваемых доспехов. Дальше, ещё дальше. Лучников становилось больше, стрелы падали чаще, но всё это было лишь мелкой помехой для тяжёлой пехоты Кхазунгора. Где же вход? Как его спрятали? Ни троп, ни пересохших русел, только бугристая земля под сапогами, трещины, валуны, дикое место, где вряд ли ступала нога кого-угодно. Уже не стрелы, но выпущенные из пращей камни били по шлемам и наплечникам, а у Оредина было только направление и больше ничего, пока, наконец, из-за склона не показалось основание отвесной гранитной стены, где зияло неровное тёмное пятно. Сама природа спрятала его от посторонних глаз, даже с неба пещеру было не разглядеть, но вот она, всего в неполной сотне шагов!

— Ху-ра! — крикнул Оредин.

— Ху-ра! Ху-ра! Ху-ра!

— Строй держи! Печатай шаг!

— Ху-ра! Ху-ра!

Штурмовой отряд преодолел пространство под дождём из камней и стрел, не понеся потерь; прозвучала команда:

— Огня!

Оредин крепко зажмурился, когда огнеметатели подняли трубки над первой линией и пустили смесь: рёв, горячая волна, алхимическая вонь и вопли. Гномы вошли в пещеру по горящему камню, переступая через останки трёх людей, прятавшихся в темноте. Несколько секунд спустя вокруг уже была темнота, каменные стены, пол и потолок.

— Смокнуть щиты, шагом…

Из теней в дальнем конце тоннеля со свистом прилетела стрела, стальной наконечник лязгнул по шлему наследника, один из арбалетчиков выстрелил без команды, за ним нестройно защёлкали тетивами остальные.

— Вперёд! Не будем мишенью на просвете!

Грохот подкованных сапог заполнил пространство, гномы двинулись сквозь пороховой дым, перекрывая ход от стены до стены, туда, откуда продолжали вылетать стрелы. Враг отступал, пока тоннель не разошёлся в стороны Т-образной развилкой. Оредин огляделся и приказал немного отступить. На этом месте он собирался обороняться в соответствии с планом.

— Будем держать развилку, и вход на хорошем расстоянии. Для тех, кто снаружи мы невидимы, а они для нас — как мишени.

— Наверняка у них есть и другой выход, — проговорил Озрик с хрипотцой, — они могут зайти снаружи, могут завалить нас здесь, могут просто утечь…

— Пусть идут с любой стороны, — ответил наследник, — будь у них порох, давно воспользовались бы, а если попытаются сбежать, то… что ж, мы выкурим их из убежища и перебьём всех до одного! Иного не дано!

— Однако…

— У нас есть пища, вода и крыша над головами, мы продержимся трое суток и начнём очищение долины. Распределить смены дозорного стояния, отныне щиты — наши стены! Расстояние между фронтальной и тыловой шеренгами не больше сорока шагов, разложить спальные места и оставаться настороже!

Глава 7

Цена свободы часть 4

Лишь некоторое время гномы провели в ожидании, пока из глубин не вырвался протяжный душераздирающий вопль. Вскоре уже сонм тоскливых голосов заметался в каменной кишке.

— Сомкнуть щиты!

Люди сплошным тёмным потоком выплеснулись из левого прохода и, почти сразу из правого тоже. Разглядеть отдельные фигуры было невозможно, меж складок плащей тускло блестел металл, они бежали и выли, пока не врезались в шеренгу. Поднялись и опустились топоры, хлынула кровь, гномы не подались назад ни на полшага. В громе голосов и лязге металла Оредин даже собственных мыслей не слышал, громко щёлкали арбалеты. А потом враг отрастил крылья. Наследник крови собственными глазами видел, как несколько человек вскочили на плечи соратников и ринулись вперёд, пригибаясь под сводами тоннеля. Они перемахнули через шеренгу Собственных и оказались внутри перекрытого участка.

Один из врагов, кружась, набросился на ближайшего гнома и филигранно ткнул его в горло мечом, а затем вонзил второй клинок в рот другому гному. Он продолжил двигаться с грацией и скоростью, но тяжёлая стрела снесла человеку полголовы и всё волшебство испарилось.

— Периметр нарушен! Не стрелять, — заденем своих! Держать обратный оборонительный строй! Держать!

Их становилось всё больше, один за другим люди перемахивали через стену щитов и тем гномам, что не были в передней шеренге, приходилось защищать их спины. Оредин сцепился с врагом, на шлем и бронированные плечи посыпались удары, наследник перешёл в контратаку, — два выпада человек отбил, но мастерский удар щитом лишил его равновесия, затем меч распорол бедро и следующий взмах окончился на черепе; металл лязгнул о кость, раздался чавкающий звук, слышный даже за громом схватки, тело обмякло. Наследник зарычал, перешагивая побеждённого, яростные глаза метали молнии, ища нового противника и тот появился, — человек вырвал меч из-за металлического ворота мёртвого гнома, развернулся, резко метая нож в ещё одного, и их с Оредином взгляды встретились. Противники сошлись, человек яростно хрипел, целя по глазам, но не попадая; Оредин пытался достать подбрюшье, пах, взрезать бедренную артерию, однако и ему не везло, дылда был очень подвижен. Вот, наследник крови поднял щит, блокировав резкий выпад в лицо, второй скрежетнул по личине шлема, гном отступил, не позволив сунуть себе меч за стальной воротник, на выдохе с громким «Ха!» рубанул в голень, но промахнулся, попытался боднуть врага в живот и чуть не поплатился левым глазом — личина спасла опять. Человек остервенело крутил клинки, балуясь молниеносными выпадами, зубы оскалены, некогда сломанная челюсть скошена, движения быстрые и гибкие, с таким мастером долго можно было провозиться! Рыча проклятья, Оредин пошёл в лобовую, он теснил человека, пользуясь бронёй, заставлял пятиться, пока шлем и плечи дрожали от ударов, приходилось постоянно дёргаться из стороны в сторону, чтобы стальные клювы не нащупали зазоры в латах, а потом противник просто натолкнулся спиной на одного из сражавшихся гномов. Тот, не глядя, оттолкнул человека плечом, и меч наследника вошёл врагу под грудь остриём вверх.

Только теперь Оредин смог урвать момент чтобы оглядеться, он обнаружил вокруг множество бездыханных тел: людей в одинаковых тёмных плащах; гномов, которых не спасли рунные латы. Все они погибли, сражаясь в темноте, разлеглись на холодном полу, чёрном и блестящем от крови, а новый враг всё шёл и шёл по головам.

— Элрог! Элрог!

— Ху-ра! Ху-ра!

Сжав рукоять меча, Оредин устремился к шеренге, защищать тыл своих воинов, его клинок описал дугу, подрубив колено одному из людей, щит смял темя; неожиданный удар сбоку проник под наплечник гнома, но наткнулся на великолепную кольчугу, второму удару случиться было не суждено, ведь Оредин с криком развернулся, распоров нападавшему живот, горячая кровь брызнула как из переполненного бурдюка. Внезапный сильный удар в спину повалил наследника ничком, что-то тяжёлое придавило сверху, не позволяя встать или, хотя бы, перекатиться; с противным визгом вражеские клинки принялись полосовать плащ и панцирь под ним, пытаясь найти слабину, однако, продлилось это недолго. Вдруг оглушительно громыхнуло, и человек упал рядом с Оредином на каменный пол, вместо груди у него теперь зияла огромная тлеющая дыра.

— Вставай, мой мальчик! — гаркнул Озрик над самым ухом.

Наследник крови перевернулся на спину, чтобы увидеть бывшего наставника, водящего из стороны в сторону тёмным раструбом некоего оружия. Оно походило на мушкет, но не отлитый, а выточенный из каменной породы, грубые линии, кристаллические прожилки, по которым пробегала волна жёлтого света, ровно горевшие руны.

— Вставай!

Тем временем воины уже добивали тех, кто перемахнул через строй, а из тоннелей раздался свист, и враг отхлынул обратно во тьму.

Оредин поднялся без посторонней помощи, сдержал кашель из саднящей глотки, хрипло вдохнул.

— Доложить о потерях…

Гномы провозились некоторое время, затем десятник выпрямился перед наследником крови.

— Девятеро рексовых Собственных погибли, господин, два арбалетчика также мертвы, раненных нет.

Одиннадцать отборных воинов. Одиннадцать, в первом же столкновении, под опекой самих гор. Одиннадцать!

— Потери врага?

— Сорок семь голов, господин.

Всего сорок семь⁈ Каждый его гном стоил десятка опытных ветеранов, это не пустая похвальба, а истина, проверенная во множестве кампаний. Рексовы Собственные отважно сражались в горах и подземельях, даже на глубинном рубеже они славились отвагой, стойкостью и мастерством; лучшие сыны гномского племени. Но… пять к одному в лобовой атаке против людей, которые даже доспехов настоящих не носили и только царапали рунные латы своими жалкими клинками⁈

— Они не считаются с потерями, — сказал Озрик, — выродки. Не позволяй их уродству пошатнуть твою непоколебимость, мой мальчик.

Оредин ничего не ответил, только через боль сглотнул слюну и обратился к воинам:

— Сложите наших павших вот здесь, вражеских мертвецов долой, — выложить валом поперёк прохода. Огнеметателям назначаю дозор со стороны тоннеля, жгите всё, что переберётся через трупы. Арбалетчикам назначаю дозор со стороны поверхности, стреляйте во всё, что проявится на фоне неба.

Оредин стянул с мокрой головы шлем, подшлемник, уложил на землю оружие и взял походную кирку из рук десятника. Он принялся долбить стену, вынимая один кусок камня за другим, углубляясь в тело горы, пока не закончил первую выемку. В это время произошло нападение и ревущее пламя наполнило тоннель. Оредин подхватил оружие, но через миг увидел, что огненный заслон был неприступен.

— Держать оборону.

Наследник крови вновь поднял с пола кирку, у него было ещё десять выемок впереди.

///

Люди шли в атаку каждые три часа. Всё начиналось с душераздирающего воя, а потом они бежали на щиты, но натыкались на пламя и отступали. Глотку драло и слезились глаза, — после каждой атаки тоннель заволакивал едкий дым, смесь горелой человечины и выработанной алхимической огнесмеси.

Пока воины держали оборону, Оредин занимался похоронами. По обычаю, мёртвого гнома следовало раздеть, омыть, переодеть в чистый ритуальный тха’орон, и запечатать внутри стенной ниши плитой, на которой было бы выгравировано краткое жизнеописание. Но так делалось в мирное время, тогда как на войне хватило бы просто чистого каменного пола. Можно было бы привести тело в благообразную позу, накрыть ноги щитом, вложить в руки оружие и сказать слово о почившем, сопроводив его в чертоги предков. Но Оредин не хотел, чтобы мёртвые лежали под ногами у живых, и ему нужно было найти себе полезное применение, ведь командовать глухой обороной посреди тоннеля не то чтобы требовалось. В конце концов, быть похороненным руками одного из потомков Туландаровых — честь, о которой многие могли только мечтать, и предки встретят этих мертвецов как истинных героев, гордость рода.

Наследник передал пыльную кирку, позволил Озрику полить на ладони водой. Жидкость обожгла сорванные волдыри, но боль принесла только облегчение; следом легли бинты. Нужно было отдохнуть, но Оредин опять подумал, что, если заснёт, случится что-то дурное. Как глупо.

Он огляделся в темноте, зажатый меж двух шеренг надежнейших воинов мира, и, хотя тоннели никогда не пугали гномов, почувствовал себя в западне. Всё шло по плану, однако, тревога сжимала его сердце. Прошли многие часы и на поверхности воцарилась ночь, атаки продолжались, гарь лезла в лёгкие, из-за этого постоянно хотелось пить, усталость росла.

Инженер Белаф Торфур сидел под стеной в нескольких шагах от наследника, обхватив колени, и дрожал; рядом лежал небольшой мушкет, который ещё ни разу не выстрелил. Несчастный номхэйден, он не был рождён для войны, ему некуда было приткнуться, негде было принести пользу, лишняя душа. И, всё же, несмотря на дрожь, Оредин видел в нём храбреца.

— Мы продержимся, — сказал Озрик, устало садясь рядом с инженером. — Давай сюда.

Потомок Туландара присоединился, вытянул ноги, едва не застонал. Вокруг на тонких тюфяках лежало несколько раненных, и те, кто должен был отдохнуть, чтобы потом встать в строй.

— Ты устал, мой мальчик, — тихо сказал рунный мастер, — нужно перевести дух.

— Все устали, старый друг. Мне зазорно спать, пока мои гномы держат удар.

— И что же, хочешь встать в первую шеренгу и ждать, часами вглядываясь в темноту? Глупости! Помощь в пути, а пока нам нужен предводитель с живым разумом, на случай, если враг придумает что-то каверзное. Отдохни не для себя, а для нас всех, Оредин.

Он вздохнул, чувствуя, как мерзко першит в горле, несколько раз кашлянул.

— Разве что прикрою глаза ненадолго…

///

Люди стали атаковать каждый час, но не особо упорно, они натыкались на пламя и отступали; заходили со стороны поверхности, пользуясь темнотой, но стрелы прошивали их щиты насквозь словно сухие листья и опять приходилось бежать. А потом они стали донимать каждые полчаса, затем снова час, полчаса, два, час, три, полчаса. Выматывание, вот, чем они занимались, не позволяли перевести дух, платя собственными жизнями. Ни о каком сне речи не шло, враг держал гномов напряжёнными постоянно, стрелы постепенно заканчивались, горючее в бочках огнеметателей — тоже. Так вышли первые сутки стояния.

Внезапно, во время очередной передышки из тоннелей донёсся голос:

— Оредин Улдин эаб Зэльгафивар, желаешь принять парламентёра?

Наследник крови узнал его.

— Квинтус Бракк, это ты?

— Истинно! Так, что, мне выходить, или ещё десять часов поиграем в бессонницу?

Наглость, с которой это было сказано, не удалось бы передать никакими словами, Оредин сжал кулаки.

— Может, и поиграем. Сотня ваших отправилась в чертоги предков, мне нравится, как идёт!

— Сотней больше, сотней меньше! Мы — легион, ибо нас много!

— Может быть, может быть… — Однако же будь вас так уж много, вы смогли бы завалить тоннель своими трупами от пола до потолка. — Ладно, человек, ползи, тебя не тронут, таково моё слово!

Бракк появился из темноты, совершенно не изменившийся с прошлой встречи. Калека двигался неуклюже, опираясь на обрубки ног и длинные руки; рваный чёрный плащ волочился по полу. Он с трудом перебрался через трупы сородичей, подполз к стене щитов и проник внутрь охраняемого участка.

— Мира тебе, мастер гном.

— Не шути о мире посреди войны, калека. Без лишних слов, зачем явился?

— Затем же, зачем приходил и раньше, — осклабился Обрубок, — мне приказали передать послание.

— Говори.

— Легат хочет забрать своих мертвецов.

— Пускай придёт и попробует.

— Так и передам, хотя кажется мне, ты задумал какую-то хитрость. — Бракк не сдвинулся с места, только его ухмылка сделалась более издевательской. — Ладно, шутки в сторону. В обмен на то, что вы позволите забрать тела, легат предлагает шестичасовое перемирие.

— Ого, целых шесть часов? — переспросил наследник крови совершенно безразличным голосом.

— Не больше, не меньше. Он даст вам шесть часов тишины и покоя, которые можно будет употребить с пользой. Даже у гномов есть предел прочности, и ваш скоро проявится. Не хотите отсрочить этот час?

— Жалкое предложение, — презрительно скривил губы Оредин. — Это вы, люди, сделаны из глины, мягкие и податливые что дерьмо. А мы — кость земли, простоим и без ваших поблажек.

— Вот как? Хм, ну, что ж, тогда мертвецов мы заберём безо всяких обязательств, хорошо?

— Нет. Любой, кто появится со стороны тоннелей, либо со стороны поверхности, получит стрелу в лоб. Я всё сказал.

Калека смотрел на гнома так, будто ответ его нисколько не волновал. Наконец он с ворчанием выдохнул:

— Ты думаешь, мы не знаем, что остальные силы возвращаются в долину?

— Плевал я, что вы там знаете, дылды.

— Вы не дождётесь, — сказал человек. — Нет, не дождётесь. Мы всех вас вырежем.

— Ещё одна дерзость, червь, и твоя неприкосновенность истает как снег в горне.

— Умолкаю.

И калека убрался вон тем же путём, каким явился. Озрик тихо подошёл к наследнику крови и прочистил горло.

— Шесть часов отдыха нам не помешали бы. Мы простоим, несомненно, будем держаться столько, сколько нужно и ещё дольше, однако…

— Я не привык платить за то, что могу получить даром, Озрик. Пусть самые свежие встанут в строй, остальным — отдых и пища. Люди не потревожат нас, самое малое, шесть часов.

— Но откуда ты знаешь?

Красивые, покрытые чеканкой и рунами наплечники приподнялись и опустились.

— Разве это не очевидно? Они пришли к нам, значит, это им нужны шесть часов тишины, и мы получили бы отдых в любом случае. Теперь я знаю, что людей больше чем нас, но весь экспедиционный корпус — отборные воины, а у врага есть дети, старики и женщины. Теперь я также знаю, что, хотя у людей имеются другие выходы на поверхность, другого такого же убежища в долине нет. Посмотри на стены, пол и потолок, сколько поколений они рубили камень и строили это укрытие своими примитивными инструментами? О нет, это их последняя твердыня, и они хотят успеть укрепить её раньше, чем подойдут войска. Скоро нас станет много и начнётся настоящая тоннельная война, в которой гномы обречены на победу. Нужно только дождаться.

— А трупы? Почему ты не разрешил убрать их?

Оредин глубоко вдохнул.

— К запаху пора привыкнуть, и мёртвый вал нам не мешает. А ещё я смотрел в глаза их легату и понял, что его сердце не теплее льда с горных пиков, так что, если люди хотят забрать своих мертвецов, то только ради какой-то каверзы, а не из сентиментальности. Они что-то задумали, и мы узнаем, что именно. Через шесть часов.

* * *

Оредин оказался прав, атаки прекратились и, мало-помалу, гномы смогли успокоиться, дать себе отдохнуть. В тоннеле раздавался храп и трещали на зубах сухие пайки, набранные на трое суток. Время тянулось.

Наследник крови стоял в одиночестве, сложив руки на груди, и чуть склонив голову набок. У него всегда было чуткое ухо, и сейчас гном слышал, как люди копошились внизу, там, в тоннелях. Шумное дыхание, скрежет камня о камень, почти неслышный шёпот. Они что-то готовили.

— Мы всегда лучше сражались в обороне, — процедил Оредин себе под нос, — наши доспехи и стены тому доказательство. Мы продвигаемся вперёд и строим крепость, отталкиваемся от неё и вновь продвигаемся вперёд. Нам всегда нужна твёрдая почва под ногами, тогда как нашим врагам нужен манёвр.

— Что ты там бубнишь? — Озрик стал рядом и с кряхтением выпрямил спину насколько получилось.

— Рассуждаю, старый друг. Пытаюсь оглядеть сложившееся положение со всех сторон и вынести для себя основные ошибки этой кампании. Думаю о том, почему мы всегда отдаём инициативу.

— Ага, кхак! Кхм, и почему же?

Оредин поправил растрёпанный ус, чтобы тот не лез в рот, пригладил засалившиеся волосы.

— Нам некуда спешить, раз мы долгоживущие. Мы всегда успеем отвоевать своё, потому что враги старятся и слабеют, а мы только богатеем и совершенствуем планы экспансий… Я привёл сюда воинов, думая, что стены будут поддерживать нас эти трое суток, но позабыл, как хороши люди на коротких отрезках времени. У нас нет сотни лет, чтобы извести их под корень, а им хватит нескольких часов, чтобы придумать что-то хитрое.

Старик ещё раз громко выкашлялся в сторону, потом достал из-под плаща трубку и стал забивать её чагой. Затяжки были сначала скромными, потом всё более длинными, дым заполнял пространство.

— Ничего не хочешь добавить? Или поправить меня? — скосил глаза наследник.

— Что добавить? Рассуждаешь как седой муж, я горжусь тобой!

— Жаль, что сам я не могу собой гордиться.

— Ну, давай, пожалей себя ещё, бедный маленький воевода. Может, дать тебе нож, — заодно и бороду подрежешь в знак покаяния?

Оредин поморщился, словно желая сплюнуть, но, вместо этого, выдавил:

— Благодарю за воспитание.

— Всегда пожалуйста, отрезвляющей правды у меня на всю империю хватит.

Озрик запыхтел дальше, вглядываясь во тьму тоннеля сквозь кристаллические линзы, а наследник крови задумчиво провёл пятернёй по бороде.

— Не расскажешь мне о твоём… м-м-м, каменном мушкете?

— Нечего рассказывать. Рунный громыхун — штука редкая. Изготовить его нетрудно, однако, никто не горит желанием. Слишком расточительный инструмент, расходует сырую силу рун для выстрела. Зато носить удобно.

— И всё? «Носить удобно»? Других преимуществ перед мушкетом нет?

— Ну, как, — Озрик немного смутился, — есть. Ему нипочём никакая броня, хоть рукотворная, хоть природная, хоть волшебная. Даже драконью костяную броню может пробить, кстати… там, где она тоньше.

— О, — искренне удивился Оредин, — такая мощь?

— Повторюсь: дешевле заряжать мушкет бриллиантами размером с новорождённого крысёнка, чем пользоваться громыхуном.

«Но ты всё же притащил его на войну,» — подумал наследник. — «Прихватил с собой оружие, способное пробить даже рунные доспехи».

Они говорили тихо, и место выбрали так, чтобы голоса не отражались от стен тоннеля и не достигали посторонних ушей, но следующие слова Оредин произнёс особенно тихо:

— Ты думал, что среди рексовых Собственных может найтись убийца, подосланный отцом?

— Что значит «думал»? — зло скривился рунный мастер. — Я знал. И знаю. Возможно, среди этих самых, вокруг нас дремлет гном, который приглядывает за тобой, выискивает измену.

— И, если ему что-то не то померещится, твоя громыхалка пойдёт в ход?

— Отстань, мальчик, у меня тоже должно быть оружие, раз мы на войне. Занимайся своим делом, а мне оставь моё.

Старик продолжал пыхтеть трубкой, а наследник хмурился, вглядываясь в темноту.

— Скоро наступит развязка. Есть совет?

Озрик поперхнулся дымом, закашлялся и вытер рот собственной бородой.

— Задать бы тебе трёпку, да что скажут воины, если я воеводу гонять начну, как доростка безбородого? Советов надо было слушаться раньше, а теперь нужно просто побеждать, вот что. Раз война началась, и идти ей до полного уничтожения, то не важно уж, кто ударил первым, важно чтобы именно ты ударил последним. Иного выхода нет, ибо я должен послужить ещё одному рексу. Делай что должен и будь что будет, мальчик мой, вот и всё.

* * *

Оредин поднял гномов на ноги прежде, чем вышел срок, и не зря.

— Слышите этот звук? — спросил он.

— Да, господин, — отозвался десятник.

— Будто что-то тяжёлое… катят. Земля так и дрожит. Арбалетчики, стрелять по готовности!

На фоне неба появился тёмный силуэт, что-то округлое и большое стало подниматься над уровнем земли, постепенно перекрывая свет.

— Это шар, — ясно понял Оредин, — они выдолбили каменный шар… Слушай мою команду! Отступаем вглубь! Не медлить! Все вниз!

Гномы повиновались быстро и слаженно, человеческие трупы лишь немного задержали их. Когда отряд достиг развилки Оредин почти не удивился тому, что проход вправо был замурован.

— Катится! — крикнули позади. — Он катится на нас!

Огромный каменный шар, вырезанный точно по мерке тоннеля, действительно катился на гномов с нарастающим гулом. От поверхности до развилки тоннель всё больше шёл под уклон, а левый коридор был наклонён ещё сильнее, и там, дальше, наверняка была ещё одна свежая стена. Такая простая ловушка, гномам просто некуда было деваться.

— Озрик, стена!

— Что бы ты без меня делал, — прокряхтел старик, поднимая рунный громыхун, — Мать-Гора, какие убытки!

Взрыв; поток света и жара вырвался из каменного раструба и проделал в стене оплавленную дыру.

— Скорее! Ширь!

Валун катился всё быстрее, стены дрожали, тьма становилась всё более тесной и душной от давки.

— Кирки!

Каждый гномский воин обязан иметь при себе походную кирку либо лопату, таков закон войны, — если хочешь устоять, строй укрепления, вгрызайся в землю и камень. Вот и теперь сталь врубилась в свежую кладку, брызнули искры, сквозь дыру вылетело несколько стрел; несколько Собственных протиснулись на ту сторону и послышались звуки боя.

— Скорее! — кричал Оредин, следя за тем, как надвигалась смерть.

Каменный шар наткнулся на вал человеческих трупов и замер, словно в задумчивости. Но он был очень тяжёл и даже сквозь лязг работавших кирок ушей наследника достигал треск и хлюпанье разминаемой плоти.

— Скорее! Вперёд!

Свежая кладка рухнула под напором и гномы прорвались в правый тоннель, где шла схватка. Четыре Собственных уже пали, оросив кровью каменный пол, ещё двое держались из последних сил под клинками людей, когда подмога пришла. Враг не дрогнул, бросился навстречу и был порублен.

Позади оглушительно загрохотало, — камень врезался в развилку, замер на несколько долгих мгновений и медленно склонился к левому тоннелю.

— Хитрые дылды, будь они прокляты. — Озрик вытер со лба пот рукавом одеяния, он тяжело дышал и щурился из-за пыли, покрывшей линзы очков. — Ты был прав, мальчик мой! Куда теперь? Вернёмся на позиции?

— Они наступают.

— Что? Откуда?

— С поверхности, — Оредин прислушался, насколько позволял шлем, — их много. Сомкнуть щиты!

Люди хлынули из-за поворота тёмным потоком, их многоголосый вой заполнил всё пространство, а через мгновение он сменился на истошные крики. Враг ударился о стену щитов, мечи и топоры встретились в почти полной тьме, разгоняемой только парой тусклых шахтёрских ламп, строй не дрогнул.

— Стреляй!

Арбалетчики спустили тетивы, когда люди опять попытались перепрыгнуть через оборонительную линию, — трупы повалились на головы ещё живых.

— Держать строй! По команде шаг вперёд! Шаг!

Рексовы Собственные с грохотом продвинулись навстречу врагу, арбалетчики дали второй залп по верхам, Оредин следил за боем, прислушивался, и видел, что, невзирая ни на какие каверзы, удача была на его стороне… а потом в тоннеле появился гигант.

Он выплыл из-за угла, почти задевая капюшоном потолок, широкий, громадный и неспешный. Гигант продвинулся к гномам, людская масса обтекала его как море обтекает подножье утёса. Оредин следил за этим как заворожённый, видел, словно во сне, как длинная рука выбрасывает вперёд копьё… нет… багор! В тот миг время опять ускорилось; крюк багра зацепил одного из воинов за плечо и выдрал из стены щитов. Гном с воплем скрылся за тёмными плащами, фигура гиганта дёрнулась, и голос несчастного оборвался.

— Стреляй! — закричал Оредин.

Через миг багор врезался в лицо ещё одному Собственному словно снаряд из баллисты, пущенный в упор, личину смяло, череп лопнул внутри шлема, а на обратном движении крюк выдрал из строя третьего воина, и враг прорвался в брешь.

— Ху-ра! — закричал Оредин, бросаясь в атаку. Иное теперь было невозможно.

Мысли угасли, отдав тело на откуп выучке, инстинктам и страху смерти. Но малая частица Орединова сознания отказывалась засыпать, он вступил в бой, продолжая думать о том, какая дорога привела его сюда, в эту душную западню; о том, как он оказался лицом к лицу с врагами во тьме. Неужели не было в мире силы, превосходившей мощь отцовской жадности? Неужели Оредин был обречён остаться её рабом? За что ему ниспослано такое наказание, — родство с чудовищем? За что такая несправедливость? Хорошо… хорошо, что люди оказались не теми, кем счёл их рекс! От этой мысли на душе Оредина стало легче, он расхохотался в голос. Люди отказались быть жертвами и спасли его от позорного звания палача!

Оказаться посреди битвы — крах для полководца. Толчея, оглушительный шум, страх, буравящий кишки, и огонь, охватывающий голову. Кровь лилась во мраке, клинок Оредина рассекал мясо и кость, людям негде было проявлять свою вёрткость, и непробиваемая броня решала, на чьей стороне окажется удача. Семиугольный щит принимал удар за ударом, плечи и голова то и дело сотрясались, противники падали мёртвые, чтобы на их место появлялись другие. Уши Оредина глохли от лязга и воплей, когда меч проникал во вражеское нутро сквозь упругую плоть, скрежетал о рёбра и позвонки, чавкал, освобождаясь.

— Ху-ра! Вместе! Покажите предкам свою отвагу!

— Ху-ра! Ху-ра! Ху-ра!

Клинок пронзил врага насквозь, другой человек попытался ткнуть остриём Оредину под личину, но лишился руки ниже локтя; гном наступил на подвернувшуюся ногу и боднул человека, которому она принадлежала, — дылда упал и топор одного из Собственных отрубил ему голову. Рунный меч принял удар вражеского, оставив на том глубокую щербину, щит закрыл от ещё одного, ответный выпад клюнул человека в печень, он упал на колени и получил удар в лицо, — меч с хрустом вломился в рот и вышел из затылка.

— Ху-ра! Сомкнуть щиты…

Крюк багра ударил Оредина по плечу, зацепился за доспех и наследника поволокло с непреодолимой силой. Гигант вытянул бы наследника к себе за мгновения, но рексовы Собственные вцепились в его руки, ноги, стальной ворот, а позади щёлкали арбалеты, вбивая во врага стрелу за стрелой. Рыча, Оредин неловко взмахнул рукой и рунный меч рассёк древко. Гигант отшатнулся, едва не рухнул, — от его громового рёва задрожал пол, со стен и потолка посыпалась пыль. Сам Оредин вместе с Собственными, таки повалился навзничь.

— Берегись! — услышал он голос Озрика откуда-то сзади, слабый и придушенный.

Гигант вломился в нарушенное построение, схватил и оторвал от пола двух гномов; шлемы лязгнули, когда Собственные были сшиблены головами и сквозь отверстия в их личинах брызнула кровь. Началось побоище. Руки гиганта мелькали как мельничные лопасти в бурю, от его ударов гномов бросало на стены, кулаки с грохотом опускались на головы, шеи ломались. Среди криков и лязга раздавались щелчки, — арбалетчики расходовали последние стрелы.

Оредин следил за бушующим силуэтом снизу, он ждал, что вот-вот тяжёлая нога опустится на грудь. Не было больше сил, его выносливость исчерпалась и вот-вот закончится его служба отцу… Наконец-то. Оредин слабо усмехнулся. Он сделал всё, что мог, рискнул головой наравне со своими воинами и честно проиграл. Больше ничто не имело значения… Так казалось, пока не всплыло в истерзанной памяти лицо матери, сестёр, а, главное, — брата. Всё естество Оредина пронзил холодный ужас от мысли, что по его следам отец пустит последнего живого сына. Улдин Необъятный сделает это, отправит Груорига в проклятую долину, рискнёт всем, ибо его жадность превыше уз крови и мыслей о престолонаследии. А ведь юнец никогда не командовал больше чем сотней…

— Крэндамора!!!

Его локти ударили в пол, бессильное тело изогнулось в тяжёлой броне и поднялось против всех законов бытия.

— Раньше эти горы опадут пылью, чем гном проиграет человеку, отродье глины! Давай же! Ху-ра! Ху-ра!

Чудовище заклокотало, вскинуло руку и ударило. Семиконечный щит закрыл Оредина, однако, боль сотрясла всё тело, каждую связку, каждую кость; хребет застонал от напряжения. С криком наследник оттолкнул тяжёлую лапу и, не помня себя от боли, сделал яростный выпад. Рунный меч врубился в левое колено гиганта, заставив опуститься ниц, освободился, крутанулся вместе с кистью хозяина и вонзился в подбрюшье, сквозь крепкие тугие мышцы, с трудом, всё дальше, пока не добрался до позвоночника.

— Клянусь кремнием и камнем, тварь, — закричал гном нависшей над ним громадине, — ты кончишься здесь!

Огромная ладонь сжала пальцы на правом предплечье наследника. В ту секунду тусклый свет ламп впервые скользнул под капюшон и едва очертил лицо гиганта: грубое, изуродованное болью и яростью, но такое обычное… и эти пронзительные льдисто-голубые глаза. Во рту гиганта не хватало зубов, по подбородку текла кровь, из тела торчало больше десяти стрел, но он был жив и смертоносен.

— Элрог… — выплюнул гигант вместе с кровью, — грядёт…

Одним движением лапы человек согнул локоть Оредина в обратную сторону, треск и ужасная боль вырвали из гнома протяжный вопль, пальцы потеряли рукоять меча.

— Глина! — завопил наследник, ударяя снизу-вверх щитом.

Щит врез а лся в челюсть гиганта ещё раз, и ещё, окованный сталью край рассёк кожу и сломал кость, кровь оросила шлем наследника горячим дождём, а Оредин продолжал исступлённо бить, теперь уже по запястью, только что сломавшему его руку. Каждый удар отдавался волной тошнотворной боли в теле самого гнома, но остановиться он не мог, и продолжал, пока враг не отпустил, пока не завалился на спину. Правая рука Оредина повисла плетью, левая из последних сил держала покрытый кровью и клочками кожи щит.

«Не отступать!» — Он хотел выкрикнуть это, но сил хватило только на стон.

Мечи людей тускло блистали во мраке, а у Оредина не хватало сил даже приподнять щит, левая рука онемела и больше не слушалась. Позади раздался громкий хлопок, один из врагов лишился половины головы, а клинок второго скрежетнул по щиту подоспевшего Собственного. Оредина схватили и потащили назад многочисленные руки, в поле зрения промелькнула дыхательная маска с застеклёнными линзами.

— Господин, уходите, мы задержим их!

Огнеметатели подняли трубки и затопили тоннель пламенем, Оредин ослеп, к сломанной руке прибавилась колющая боль в глазах, и наследник просто позволил вести себя, спотыкаясь на каждом шагу.

Бегство длилось как будто вечность, слышались неверные шаги, шумное дыхание, бряцанье металла, а ещё кости в сломанном суставе скрежетали друг об друга. Оредину одновременно хотелось уснуть и умереть.

— Держись, мой мальчик, — хрипел где-то рядом Озрик, — они везде, они ищут нас, держись, нужно уйти подальше!

Сколько поворотов минуло? Сколько раз шершавый пол уходил под уклон или поднимался в горку? Он потерял счёт, становилось всё жарче, очень хотелось спать, но нельзя было обвиснуть на плечах воинов как мешок с крысиным помётом. Шаг, ещё, следующий. Его всё сильнее подташнивало, и голова грозила скатиться с плеч. Как жарко!

///

Когда ему позволили присесть, наследник уже едва держался, казалось, что пока снимали шлем, чуть не открутили голову, глаза ничего не видели, дышалось с трудом. Оредин пытался сказать об этом, но только открывал и закрывал рот как рыба на суше.

Рядом хлопотал Озрик. Заставив осторожно снять рунные доспехи наследника, он занялся рукой, всё происходило в темноте, боль была мучительная. Несколько раз Оредин терял из-за неё сознание, но также часто приходил в себя, пока, наконец, всё это не кончилось. Измученный, он заснул.

///

Открыв глаза, наследник крови долго не мог понять где он и почему так темно. Поднёс к лицу левую руку, но ничего не разглядел. Гномы не видели в полнейшей тьме, нужна была хотя бы лучинка, но либо вокруг её не было, либо он совершенно ослеп. Понимание происшедшего постепенно возвращалось вместе с болью в сломанной руке.

— Сколько нас?

— Половина арбалетчиков, тринадцать рексовых Собственных, один инженер, один старый я, да ещё ты со сломанной рукой.

— Где мы?

— Где-то в кишках огненной горы. Чувствуешь этот жар? Он идёт от самих стен, хорошо, что воздух чистый.

— Враг?

— Ещё недавно он был везде, но мы покинули их тоннели и спрятались в естественных полостях. Дальше забраться не удалось, слишком жарко.

Оредину действительно сильно хотелось пить. Губ что-то коснулось, в рот полилась тёплая вода.

— Вот так, хорошо.

— Кха…

— Подавился?

Оредину потребовалось время, чтобы прокашляться.

— Озрик, сколько времени прошло?

— С тех пор, как мы отступили?

— Нет, с тех пор, как мы заняли позиции.

— А. Трудно сказать…

— Двое суток и ещё почти десять часов, — послышалось со стороны.

— Инженер Торфур? — узнал голос Оредин.

— Да, господин. Двое суток и почти десять часов. У меня с собой механический хронометр, стрелки покрыты фосфором.

— Как полезно.

— Это что, видел бы ты, как метко он пальнул в одного из тех, что хотели убить тебя! — хмыкнул Озрик. — Полголовы снёс.

— Воинственный дух пробудился? — хрипло усмехнулся наследник крови. — А у меня не получилось…

— Что ты там опять бормочешь?

— План провалился, теперь они завалят вход.

— Пускай. Ты был прав, — другого оплота у них нет и не будет, иначе, стали бы они жертвовать столькими жизнями ради этих тоннелей.

— Откуда нам знать, Озрик, что в головах у кучки дылд, считающих себя осколком Гроганской империи?

— Нет-нет, забудь! Они здесь, в этой горе, все. И скоро стены вздрогнут под ударами гаубиц, и лава вынесет обугленные тела наружу…

— Эй, старик, остынь, а то я уже начинаю бояться.

— Хм, вспомнил молодость, кровь взыграла. С возрастом это происходит всё реже, доживёшь до моих седин, — на себе ощутишь.

— Да… доживу.

— Больше уверенности, мальчик, ты ещё станешь рексом!

Захотелось ответить на это каким-нибудь ругательством, чем-нибудь злым и презрительным, чтобы выразить всё накопившееся в сердце… а потом стало просто всё равно. Думать о короне, пропадая в этом жарком и тёмном подземелье? Какая нелепость.

Оредин прислушивался к своему телу, и то, что он слышал, не обнадёживало. Правая рука пульсировала болью, да так, что её волны прокатывались по телу, вызывая тошноту и подстёгивая другую боль, — ту, что жила за глазами. Хотелось удариться головой посильнее, чтобы потерять сознание и сбежать от этого поганого состояния. Дыхание звучало сипло, хотя доспехи давно сняли, все связки в теле ныли, странно, что они не порвались в клочья под ударами чудовища. Во всём теле властвовала слабость, даже голову держать удавалось большим усилием, и поэтому Оредин попытался встать, заставил тело двигаться в кромешной тьме. Он был истинным гномом, упрямым до предела.

— Тише, тише, уже рвёшься в бой?

— Нужны разведчики, нужно узнать, что делает враг…

— Отдых тебе нужен, мальчик, а ну-ка сядь. Эх, чтобы вы дети, делали без нас, стариков? Нескольких воинов я уже послал на разведку, скоро они вернутся, не беспокойся. Хочешь ещё воды? Здесь жарко словно у дракона в утробе.

— Да, хочу. Но лучше напои других, от них будет больше толку.

— Какой толк от сильного тела, у которого пробита голова?

Наследник набрался смелости.

— Озрик, скажу прямо, кажется, я ослеп, совсем ничего не вижу. Возможно, та вспышка… Озрик?

В темноте сверкнула искра на миг выхватившая длинный нос и сверкнувшие кристаллические линзы, затлела алым чага в курительной трубке.

— Маленький бояка, прямо как в детстве, — хрипло усмехнулся рунный мастер, но так, чтобы никто кроме них двоих не услышал.

Глава 7

Цена свободы часть 5

Разведчикам повезло, прячась в темноте каменных туннелей, они смогли остаться незамеченными. Люди продолжали искать, но, пока что, были далеко. Гномам повезло вдвойне: они нашли логово врага.

— Слушаюсь. Застывший лавовый мешок, — тихо докладывал один из Собственных, — огромная полость в теле вулкана, вытянутая в высоту, широкая внизу и сужающаяся кверху. Они вырубили себе там поселение.

— Не верится, я должен посмотреть сам, — решил Оредин, — веди.

— Слушаюсь, господин.

Небольшой группой гномы выдвинулись к нужному месту. Идти приходилось в темноте, которую изредка освещал тревожный красный свет — ручейки лавы струились из трещин в камне. Разведчик подвёл Оредина к одной из таких трещин, в которой, однако, зияла великая пустота. Наследник увидел с большой высоты лавовую каверну и от волнения замер.

— Безумцы, они действительно это сделали.

Люди устроили себе дом внутри дремлющего вулкана… Мать-Гора, о чём они вообще думали? Только огненные гномы отваживались на такое, но они знали о вулканах больше всех в мире, а эти… просто нашли мешок из затвердевших лавовых оплывов, широкий внизу и суженный к высокому потолку. Один из участков стен выдавался из общей окружности к центру эдакой уродливой грушей в сотню шагов высотой. В её теле было выдолблено без счёту небольших пещерок, через что появлялось сходство с муравейником или ульем; крыши нижних ярусов служили полами для верхних, врезанные в камень лестницы и узкие дороги образовывали серпантин от пола до потолка. Пещера кишела людьми. Во всех жилищах горел свет, дети носились вверх и вниз, старики сидели группками на виду, женщины набирали воду из потока, что падал с высоты близ левого края «улья» и разливался у подножья горячим прудом.

Два входа в пещеру охранялись легионерами, но в стенах виднелось ещё предостаточно трещин, которые людям были безразличны. Большинство располагалось слишком высоко или было слишком мал о для человека, их наверняка не рассматривали как брешь в обороне.

— Самый главный урок, что ты преподавал мне, Озрик, помнишь? — Оредин говорил очень тихо, боясь, что эхо сойдёт вниз как лавина и переполошит врага.

— У нас, стариков, уйма «самых главных уроков», — ответил рунный мастер, — каждый следующий занимает это почётное место по мере необходимости в той или иной…

— Доводи начатое до конца.

— А, этот самый главный урок? Постой, что ты задумал?

— Люди стремятся ввысь даже под землёй, чем больше человек думает о себе, тем выше он пытается взгромоздиться. Не понимают дылды, что с высоты удобнее всего падать.

— Эта их черта всем известна, и даже мы в немалой степени переняли её… Но всё же, о чём ты сейчас думаешь, Оредин?

— На верхних ярусах поселения, видишь, рукотворные постройки, а не вырезанные в породе пещерки? — Оредин повернулся к гномам, его глаза мерцали в красноватых отсветах лавы, их — тоже. — Штурм. Почти все мужчины сейчас ищут нас, на пути будут лишь женщины, дети и старики, какое сопротивление они смогут оказать? Сначала проникнем в пещеру, затем пойдём на штурм, не ступенек же нам бояться? Поднимемся на самый верх и завалим лестницу камнями, будет осадное сидение. Там мало места, никаких обходных путей, возьмём в заложники либо убьём вражеских лидеров, станем бросать врагу на голову камни. Пищи там, возможно, и нет, зато воды сколько угодно, можно набирать на любом ярусе.

— Не лучше ли дождаться подмоги в туннелях? — шепнул Озрик.

— И опять отдать дылдам инициативу? Вся кампания складывается наихудшим образом для нас, кроме тех случаев, когда мы не ждём их шагов, а ходим сами. До подхода корпуса всего несколько часов, и мы не будем проводить их, дрожа в горячей тьме, ожидая, что враг обнаружит и добьёт нас.

Наследник осмотрел рексовых Собственных, большинство из них были так или иначе ранены, грязные повязки стягивали головы и наверняка были под доспехами тоже. Оказалось, что, как бы хороша ни была гномская броня, клинки людей найдут даже самую малую щель.

— Враг не ценит своих воинов и платит десятью за каждого из нас. Кто другой испугался бы, но я не чувствую ничего, кроме презрения. Помните: скорбь по братьям, павшим в бою, не может затмить радости оттого, что честь наша пред ликом предков преумножается. Мы явились в эту долину палачами, но уйдём отсюда победоносными героями. Вы готовы сделать ещё один шаг?

— Веди нас, господин, — ответил старший из Собственных без заминки.

В красном полумраке остальные согласно забормотали.

— Тогда проверьте оружие, доспехи, выпейте воды и обратитесь к предкам. Пусть подождут вас подольше, а лучше — помогут. Мне нужно ещё совсем немного отдохнуть.

Он отошёл на некоторое расстояние и тяжело опустился на пол, вскоре Озрик присоединился.

— Я ожидал большего сопротивления.

— Да? — старик обернулся к воинам и красный свет блеснул на линзах очков. — Поздновато для этого уже.

— Я думал, они предпочтут связать меня и спрятаться во тьме, ожидая подкрепления.

— А, вот как? Что ж, им действительно приказано защищать тебя в первую очередь, но думаю, после того, как ты одолел чудовище в одиночку, ни один Собственный не посмеет перечить тебе.

— Чудовище? Имеешь в виду гиганта?

— Как знать, мальчик мой, возможно, когда мы выберемся и сказание о твоём подвиге разойдётся среди остальных гномов, зародится группа воинов среди Собственных, на которых тебе будет возможно опереться… ну, в спорах с отцом, например.

— Звучит как измена, Озрик, — тихо ответил Оредин.

— Эх… когда я проявляю верность трону, ты меня журишь, когда подбиваю на измену — опять журишь. На тебя не угодить, вот что.

Наследник крови запустил пальцы в бороду, вспоминая тот проклятый день, когда умер Трорин и комета появилась на небосводе. Ему показалось, что думать об этом сейчас куда как неуместно, будто придворная жизнь была безумно далека и совершенно неважна больше, ведь совсем скоро предстояло опять рискнуть жизнью.

Оредин прикрыл глаза и задремал.

///

Найти и протиснуться к одной из малых трещин внизу оказалось непросто, но гномы умели ходить внутри гор, да и поеденную коррозией породу в самом узком месте удалось убрать достаточно тихо. Низко пригибаясь, они проникли в человеческое логово, вышли из трещины в стене близ горячего водопада. Пар тут же проник под броню и Оредина передёрнуло от мерзкого ощущения, будто он медленно варился живьём. В голове зашумело, жара могла сшибить с ног.

Отряд тихо двинулся в темноте по каменистому берегу пруда, скоро гномы приблизились к тому месту, где вода заканчивалась и в каменной стене вот-вот должны были начаться жилища. Оредин жестом дал команду замереть, выглянул из тени. В отдалении были видны нижние ступени, — хвост серпантина, опутавшего человеческое поселение. Никто не охранял их, но только надо было пробраться мимо множества пещер, где жили люди. В животе заурчало от запаха пищи, а чуткого уха наследника достигли детские голоса. Он показался себе чужеродным пришельцем из мира войны, в этом крошечном каменном мешке. Что за странные мысли?

— Как только они заметят нас, поднимется крик, но это не важно. Пусть разбегаются и прячутся, не проявляйте лишнюю кровожадность. Арбалетчикам следить за тылами, стража от входов наверняка ринется к нам, нужно встретить их на подходе. В поселении наверняка есть легионеры, но, я уверен, они ранены либо на отдыхе. Этих убивать без жалости. И помните: мы идём наверх, не останавливаясь, мало что будет для нас настолько же смертельным, как промедление. Готовы? Тогда за мной, и да защитить нас всех Мать-Гора.

Рексовы Собственные выстроились полукругом, за которым стали Оредин, Озрик и инженер Торфур. Арбалетчики следовали за ними, водя оружием из стороны в сторону. Шагали быстро, больше не таясь, целью гномов была лестница.

Первой их заметила человеческая девушка, сидевшая перед пещерой на предвходовой площадке. Из-за жары она была почти не одета, открытую белую кожу покрывала блестящая плёнка старого пота, сальные волосы образовывали неопрятный пучок на макушке. Девушка подняла глаза на группу коренастых фигур, появившуюся из тьмы, большие глаза распахнулись ещё шире, — Оредин видел это ясно, будто время замедлилось, — рот приоткрылся для крика… Протяжный тоскливый вой огласил каверну, пронзительный голос добрался до самых отдалённых закутков, а потом эта дикарка схватила нож и бросилась на гномов.

Того, что последовало, Оредин не предвидел.

///

Гномы смогли пробиться только на четвёртый ярус, они не проделали и половины пути до верха поселения, а тот, что смогли осилить, дался большой кровью.

Оредин думал, что его отряд прорвётся наверх с лёгкостью, что женщины, дети и старики будут разбегаться при виде суровых рубак, но как же сильно он заблуждался. Безумное племя, проклятые люди… наследник содрогался от отвращения к ним. Варварские женщины бросали в гномов своих детей и следом бросались сами, чтобы дать мужчинам хоть немного времени на вооружение. Все они по-звериному выли перед смертью, дикие твари. Старики, которым полагалось прятаться и дрожать, подобно голодным зверям устремлялись к гномам и даже спрыгивали с верхних ярусов им на головы. Эти люди не боялись смерти, они жаждали её.

— Как всё так получилось? — тихо спросил Оредин у самого себя. — Как я пришёл к такому концу?

Это действительно был конец, ведь самое худшее, что могло случиться, уже случилось — отряд замедлился и потерял импульс. Жители более высоких ярусов успели перекрыть подъём, и теперь метали с высоты всё, что подворачивалось им под руку. Пришлось укрыться в одной из жилых пещерок, самой крайней на четвёртом ярусе, близ горячего водопада. Тем временем тревога расползалась по тоннелям, и, несомненно, легионеры Девятого уже стремились к своему дому.

— Как же так? — шипел он. — Как же…

На самом деле Оредин знал ответ на этот вопрос, всё началось с отцовской алчности, будь он проклят! Впрочем, какая теперь разница? Судьба бросила кости и сдала карты, наследнику выпала плохая рука.

Оредин остался с четырьмя уцелевшими Собственными и следил из укрытия за тем, как высокие фигуры в плащах с капюшонами поднимались с третьего яруса. Их было много. Что ж, Оредин сам пришёл в это место, и сам виноват, что оно превратилось в западню, он совершил самую худшую ошибку полководца, — вступил в бой с непознанным врагом, который знал его, гнома, слишком хорошо. Сколькие умерли из-за этого, сколькие испытали боль… Да, боль! Она пульсировала в сломанной руке Оредина, отдаваясь в голову и потроха; череп гудел, словно по нему колотили булавой, терзала влажная жара и слюна во рту стала вязкой. Не самые лучшие чувства перед гибелью.

Люди всё приближались, на остриях их копий и лезвиях клинков мерцала смерть…

— Я успею пальнуть разок, — это хрипел Озрик, для которого подъём был особенно тяжёл, — на все руны… о, так пальну! Пятерых в кровавые брызги превращу!

Старик храбрился, но при этом едва дышал, его согбенное веками тело не могло выдерживать таких тягот, длинная седая борода превратилась в мокрую паклю, горячий влажный воздух стискивал слабое сердце. Но он был славным гномом и продолжал храбриться, даже когда упирался дрожащими руками в дрожащие колени.

— Нам лучше бы спрятаться, мастер, — тихо говорил инженер, поддерживая Озрика, — давайте укроемся в пещере…

— Чушь! — слабо оттолкнул его старец. — Негде прятаться! Незачем! Пускай всё выглядит безнадёжным, пускай, но я знаю точно, что не умру сегодня! Мне предначертано послужить ещё одному рексу, слышишь⁈ А, значит, этот юнец тоже сегодня не умрёт! Потому что мы победим, вот что! Наши силы близко, мы ещё…

Он согнулся пополам и стал надсадно кашлять, будто мог вот-вот исторгнуть из себя душу. Оредину стало бесконечно жалко бывшего наставника, тот не должен был переносить все эти беды по его глупости. Наследник крови вдохнул горячий пар, медленно выдохнул.

— Озрик, — сказал он, — пора прощаться.

— Не спеши, ещё ничего неизвестно! — ответил длинноносый старик, через силу. — Проклятье, как же запотевают линзы!

— Я знаю, что тебя ранили, старый друг, не пытайся скрывать.

Несмотря на свою рану, рунный мастер выглядел намного лучше инженера. Несчастный Белаф Торфур не был скроен для войны, он вцепился в мушкет с отсыревшим порохом и смотрел на приближающихся врагов побелевшими от страха глазами, а ведь… Оредин только что заметил, — за всё время их злоключений худородный инженер не получил ни царапины. Как сильно ему везло.

— Я ещё пригожусь тебе, мой мальчик! Верь! — Озрик продолжал свою излюбленную песню, несмотря ни на что. — Будь прокляты эти линзы… ничего не вижу!

— Ты был прекрасным учителем и верным другом. Скажу прямо, ты был мне за отца и за деда разом, а это бесценно.

Оредин приблизился к старику, бережно обнял его левой рукой.

— Пригляди за Груоригом, видимо, следующим рексом станет он.

Подошвы Озрика мелькнули над краем площадки и рунный мастер с проклятьем ухнул с высоты в горячий пруд. Наследник крови на миг остолбенел от ужаса перед тем, что только что сотворил, но быстро очнулся.

— Позаботься о нём, мастер Торфур.

Инженер закричал, когда его одной рукой оторвали от пола и швырнули следом в клубящееся облако пара. Сам Оредин не осмелился бы прыгнуть даже ради спасения собственной жизни, он был уверен, что шаг с обрыва станет последним его шагом. Однако же старого Озрика поддерживала вера в предсказанную судьбу, а Белаф Торфур был по-своему на редкость везуч. У этих двоих был шанс.

Оредин обнажил меч и встал среди уцелевших Собственных. Он привёл их сюда, и он примет смерть вместе с ними, это меньшее, что он сможет сделать во имя успокоения совести.

— Вы готовы?

Как глупо. Зачем спрашивать, готовы ли они умереть, когда самому так отчаянно хочется жить?

— Это великая честь, господин.

— Мы её не достойны.

— Погибнуть вместе с потомком Туландара…

— Предки встретят нас как великих героев!

— Нашли чему радоваться, — прорычал Оредин и сделал глубокий вдох. — По крайней мере, я умру как подобает, — грудью вперёд, а не от удара предателя в спину.

«Скоро встретимся, Трорин, я уж в пути».

Надвигавшиеся люди вдруг остановились. Из их рядов выступил один, такой же как прочие, высокий силуэт в плаще с капюшоном. Он побрёл по мокрому блестящему камню, медленно вытягивая из ножен меч. Враг замер шагах в пятнадцати, и за шумом падающей воды слух Оредина смог различить череду громких вдохов и выдохов; человек произнёс хрипящим шёпотом:

— Каэфидрагор…

Затем шёпот превратился в протяжный рёв и враг бросился в атаку. Он ос ы пал ударами Струра эаб Друкка, заставив опытного ветерана попятиться; протанцевал неполных три шага к Ранбори эаб Вейму, и едва не выбил из его рук топор, точно целя по пальцам. Блакхен эаб Форус попытался зайти человеку в спину, однако, тот пнул его в голову, не оборачиваясь, и гном отшатнулся, едва не упав, — Тобар эаб Узгрут поддержал соратника и следом Собственные напали вместе.

Оредин присоединился к сородичам, вместе они взяли человека в кольцо, вместе напали, но длинный меч оказался везде и всюду. Тяжёлый удар пришёл по шлему наследника вместе с оглушительным рёвом; человек полоснул Тобара по подставленному щиту, перехватил топор Струра и швырнул воина в сторону с невероятной силой; Форус попытался подрубить врагу ногу, но та взлетела вверх, пропустив топор и опустилась пяткой на плечо Собственного так тяжело, что тот осел на колени. Следующий удар был молниеносным, остриё вошло Форусу в лицо под личиной, металл звонко заскрежетал о кости, кровь хлынула на бороду и грудь. Не успел гном отойти в чертоги предков, а человек уже яростно рубился с Ранбори и Тобаром, тесня их при этом.

Оредин отошёл от гула в черепе, зарычал и бросился в атаку, его меч метил человеку по пояснице, но тот молниеносно обернулся, опустил свободную руку на синий шлем, легко оторвал ноги от земли и совершил прыжок-переворот с опорой. Теперь уже Оредину пришлось скоро оборачиваться на каблуках, и его левая рука замелькала в череде тщетных выпадов; человеческий меч порхал легко, превращая каждую атаку гнома в блок, потому что нападать в этом бою враг намеревался только сам. Он ревел как раненный зверь, двигался то ломанными рывками, то перетекал из позиции в позицию подобно воде, но всегда — хаотично, непредсказуемо, агрессивно.

Оредин отчаянно душил в сердце страх, он не знал, к чему вообще эта схватка, если люди могли задавить их массой, как делали раньше… но плевать! На пороге смерти каждое лишнее мгновение само по себе являлось целью, и наследник рад был продолжать дышать! Тобар эаб Узгрут почти дотянулся до человека топором, но руки и меч того были длиннее и быстрее, атака прервалась на середине, щит поднялся навстречу новому выпаду, однако, вместо того, чтобы завершить удар, человек накинулся на Ранбори и ткнул того остриём под челюсть из невероятной позиции. Гномов осталось три.

— Вместе! Щиты поднять!

Оредин, Струр и Тобар набросились, но враг закружился стальным вихрем. Все его движения смешались перед глазами наследника, хаотическое мелькание на скорости, за которой не удавалось поспевать. Человек яростно осыпал гномов ударами, пока его клинок со звоном не преломился; долговязая фигура вдруг опустилась на все четыре, став похожей на паука, — резкий прыжок и обломок вошёл Тобару под подбородок, через рот в череп. Следующим быстрым и плавным движением спина человека выпрямилась, он долю мгновения просидел на корточках, ноги выпрямились и один невероятный прыжок спустя враг оказался у тела Форуса. Рунный топор был взят из мёртвых пальцев, затем к нему присоединился топор Ранбори. Человек неспешно двинулся к выжившим, вращая оружие в руках, привыкая к весу, новому балансу, длине. Оредин скосил взгляд на Струра, Собственный уже нетвёрдо стоял на ногах, устал, такие как он были неутомимы внутри шеренги, могли маршировать часами, но поединки со стремительными врагами…

— Я первый, — выдохнул Струр эаб Друкк.

— Вместе…

— Нет, господин… Если ты умрёшь раньше, предки не пустят мою душу в родовой чертог. Избавь от такого проклятья.

Он закричал и тяжело побежал вперёд с занесённым топором. Человек ударил навстречу одним из своих, а второй обрушил на голову. Рунная сталь встретилась с рунной сталью, звонко лопнул шлем, а следом и свод черепа. Тело с разбега завалилось на пол, человек продолжил идти.

Сломанная рука Оредина была накрепко примотана к торсу, чтобы не болталась, её пульсирующая боль ни на миг не утихала, «скрашивая» последние мучительные минуты, зато боль в голове совсем прошла, и наследник мог думать ясно. Он видел свою смерть, все его действия последовательно вели к такому исходу и Оредин Улдин эаб Зэльгафивар принял это. Осталось совершить лишь один шаг, чтобы уйти достойно…

В спину ударило что-то тяжёлое, гном пошатнулся, сделал шаг вперёд, но продолжил дышать. Он обернулся и поднял меч, парируя удар окованной металлом дубины, левую руку тряхнуло, пальцы онемели от боли, но жилы были крепки. Он позволил врагам подкрасться за шумом водопада! Прежде легионеры только смотрели и Оредин думал, что мечник сам закончит дело, но уже не в первый раз он ошибся…

Крича проклятья, наследник описал круг рунной стали, совершил один яростный выпад, другой, но люди полностью окружили его и били в спину. Кто-то выставил вперёд шест с цепью-удавкой и ловко накинул её на голову Оредина, затянуть на горле не смог, но цепь врезалась в личину, а потом со всех сторон навалились тёмные фигуры. Вырывающегося гнома скрутили, силой поставили на колени, срезали ремешок, царапнув кожу, и сняли с головы шлем.

Человек, в одиночку убивший четверых Собственных, навис над Оредином. Он тяжело дышал через рот и даже в горячем мокром пару его дыхание выглядело как дым, словно сами внутренности сейчас тлели. Человек вялым движением стянул с головы капюшон, — Оредин сразу узнал его глаза. В этот раз льдисто-голубые алмазы не казались ни колючими, ни холодными, в них горел огонь бесконечной ненависти, дикий, безудержный гнев. Казалось, они освещали череп изнутри. Теперь, без шлема было видно, что у Фуриуса Брахила был широкий выпуклый лоб, который переходил в обширную гладкую лысину, обрамлённую чёрными волосами по бокам. Кожа блестела от пота и воздух над ней извивался как бесцветное пламя.

Постепенно дыхание человека выровнялось и остыло, он сделался почти таким же спокойным как в их первую встречу. Без предупреждения Брахил опустил на темя Оредина кулак и мир вспыхнул мириадами искр.

Глава 8

Ныне.

Она не заметила, как долгий переход пронёсся в одночасье. Она не чувствовала усталости даже спустя часы; легат Девятого легиона упорно шагал во тьму, и Доргон-Ругалор следовал в тишине, безмолвно рассказывая историю. Теперь жрица смотрела в спину проводнику иначе, в её глазах этот стойкий муж представлялся полным достоинств, истинно верующим.

Цель их долгой экспедиции в горы приближалась, нетерпение бога было столь велико, что отдавалось в душе Самшит, она жаждала бежать вперёд, либо подгонять легата, но сдерживалась изо всех сил.

Становилось всё жарче, сухой воздух пах разогретым на солнце камнем, этот запах крепчал тем сильнее, чем выше они поднимались по древней лестнице. Впереди забрезжил свет, и, наконец они покинули тоннель. Над путниками распростёрся купол вечернего неба, такого красивого в горах… а везде вокруг под ногами сверкало золото. Несметные горы золота. Никогда ещё Самшит не видела такого богатства, и, даже будь она падка на блеск металла, не смогла бы представить его в таком обилии. Очень быстро в глазах появилась резь, — от звёздного света, отражённого монетами… а ещё в небесах протянулся длинный багровый шрам кометы.

Богу больше не был угоден проводник, он пошёл средь богатств сам, попирая их стопами как мусор. Легат и Верховная мать молча следовали. Где-то поблизости раздавался мерный рокот, слабая дрожь заставляла сокровища звенеть на грани слуха. Чем дальше они шли, тем жарче становилось, горячий воздух так и мрел, а там, за холмами, горел яркий свет и вился дым. Наконец, глазам Верховной матери открылось целое озеро расплавленного металла. Не сразу она поняла, что эта раскалённая, булькающая, оранжево-красная жидкость — золото. Но даже не оно поразило жрицу: посреди озера стоял вытянутый округлый самоцвет совершенно исполинского размера; сверкающий гранями, отражающий свет озера и невыразимо прекрасный.

— Я здесь, — тихо произнёс Доргон-Ругалор. — Я пришёл.

Бог опустил взгляд, сделал несколько шагов, остановился, выбрав место.

— Здесь. Это произошло здесь, легат.

Лицо Фуриуса Брахила осталось непроницаемым, но глаза блестели как алмазы на льду.

— Да, мой бог.

— Я ни о чём не спрашивал. Духи рассказали мне многое, а остальное открыла твоя душа. Это произошло здесь. Золото — самый помнящий из всех металлов. Оно мягкое, да, и быстро забывает форму, однако, оно никогда не забывает чувства смертных. А особенно хорошо золото помнит кровь, пролитую ради него. Эта кровь пролилась здесь.

Взгляд человека скользнул в сторону, прошло несколько мгновений.

— Его душа…

— Нет, — ответил Доргон-Ругалор, — его душа благополучно ушла за Кромку, и в последние мгновения была счастлив.

Самшит совершенно не понимала, о чём шла речь, и бог пожелал отозваться на её растерянность…

* * *

Раньше.

Изо рта текла слюна, — долгое время он чувствовал только это. Потом прибавилась боль в сломанной руке, череп загремел что камнедробильная машина, и в теле опять царствовала слабость. Приоткрыв глаза, Оредин увидел только каменные ступени, ползшие сверху-вниз. Слабый источник света колебался где-то вне поля зрения.

Прошло какое-то время, прежде чем ступени сменились ровным каменным полом и те, кто нёс его всё это время, опустили ношу. Камень был тёплым, а ещё Оредин понял, что с него сняли доспехи.

— Без лишней ноши должно быть легче дышать.

Оредин лежал молча. Он знал, что Фуриус Брахил стоит в нескольких шагах, и думал, какие шансы у него были… и на что? Что он смог бы сделать сейчас, безоружный, беззащитный и раненный? Проклятое отчаяние, когда же ты придёшь и освободишь мятущийся разум от этих мук?

— У вас есть силы двигаться самостоятельно, принц Оредин?

Гном скрипнул зубами от такого унижения, затем скрипнул ещё раз — от боли в руке, когда начал подниматься на четвереньки. Людей было всего три: легат и пара безликих фигур посреди узкой лестницы в каменной толще. Фуриус Брахил держал факел, одна часть его лица пряталась в тени, тогда как другая багровела, и на обеих сверкали глаза. Легат продолжил путь наверх, — Оредину тоже пришлось.

— Я отправил людей на поиски тех двоих, которых вы скинули в воду, принц. Можете порадоваться, — их пока что не нашли.

Оредин не отказал себе в таком удовольствии.

— А ещё ваша армия вернулась и уже готовится штурмовать наш дом.

Наследник с удивлением понял, что не испытывает особого торжества от услышанного.

— Теперь я ценный заложник?

— А вы хотели бы им стать?

Гном потрогал рану на голове, там рассечённая кожа уже закрылась кровяной коркой, и сильно болела.

— Трудно ответить. До пленения ты думаешь, что не переживёшь такого позора, лучше умереть, но, оказавшись в плену, меняешь свои взгляды.

— И что, вы поменяли?

Вздох.

— Нет. Я выбираю смерть.

— Тогда всё хорошо, именно смерть вам и уготована.

Они продолжили путь молча и неспешно. Каждая новая ступенька была для Оредина испытанием, жар пропекал его до костей, и пот струился по телу горячими ручейками. Дыхание стало громким и прерывистым от пересохшей носоглотки, а язык всё больше распухал. Оредину казалось, что он слышал ток лавы где-то в толще породы.

— Дайте ему воды.

Один из легионеров исполнил приказ и наследник с трудом, одной рукой запрокинул мягкий бурдюк.

— Куда мы идём? — спросил он спустя несколько громких жадных глотков.

— К чему слова, если нужен только один взгляд? Уже недолго.

Оредин вздохнул, ноги и спина болели всё сильнее, но жаловаться было ниже его достоинства.

— Переведём дух. — Легат остановился посреди лестницы, обернулся и сел на истёртые ступеньки.

Гном хотел обнаружить на его лице хоть какое-то чувство, хотел увидеть в льдистых глазах выражение, но остался ни с чем. Он тоже сел на горячий камень, допил воду, вытер пот с лица, и скоро ощутил давление тишины. Совершенно очевидно, что люди остановились ради него, — что за позор!

— Если вы отдохнули, можем идти дальше, — сказал он твёрдо. — Предки и так меня заждались.

Легат кивнул и встал.

Чем выше они поднимались, тем сильнее Оредин хотел услышать гром именных мортир или любой другой признак того, что гномы вернулись и пошли на штурм. Какая глупость. Он не смог удержать для них тоннель, теперь начнётся долгая и тяжёлая осада, внезапная помощь не подоспеет. Значит, нужно было сделать кое-что перед смертью, кое-что важное и постыдное для благородного дваульфари.

— Мне очень жаль, что так случилось в поселении.

— Никак иначе случиться и не могло, — ответил Брахил, продолжая вести наверх.

— Я не рассчитывал, что мирные жители будут… что они… — Он не знал, как назвать то кровавое безумие.

— Да, когда мирные жители вдруг оказывают ожесточённое сопротивление солдатам оккупанта, это всегда заканчивается резнёй, таковы естественные законы войны. Но на самом деле среди нас нет мирных, принц. Наши женщины воспитывают будущих легионеров пока мужчины несут службу, они — хранительницы духа старой империи. Что до стариков, — те горюют, что стали обузой, а не погибли в бою. Вы дали им шанс принести пользу и достойно предстать перед богом. — Легат помолчал несколько мгновений, после чего продолжил также ровно: — О детях ничего утешительного сказать не могу. Как бы то ни было, это я виноват, что не смог защитить их.

— Полагаю, нам обоим есть о чём сожалеть.

— Как и всем в этом мире. Почти пришли.

Оредин и сам видел, что впереди забрезжил свет. По мере приближения его источник превратился в большую трещину, за которой что-то мерцало. Когда они вышли из лестничного прохода Оредин немного ослеп.

Люди привели гнома в кратер вулкана, огромную каменную чашу. Однако же вместо чёрных камней она была наполнена золотом, — целыми горами солнечного металла в виде монет, украшений, посуды, статуй и всего остального, на что хватало фантазии у смертных. Оредин задохнулся от вида такого сокровища, даже он, потомок одной из богатейших семей Кхазунгора не видел столько золота в одном месте и в одно время.

— Оно есть… Оно действительно есть! Сколько веков вы собирали всё это?

— Нисколько, — ответил Брахил, швыряя почти догоревший факел прямо в старинный сундук, полный монет. — Наш взнос ничтожен. За прошедшие полторы тысячи лет Девятый легион принёс сюда меньше одной шестой общего состояния, остальное уже было, когда наши предки поселились в долине. Омекрагогашу нравится золото, и мы лишь в меру сил пытаемся преумножить его богатство.

— Омек… Омекаг…

— Омекрагогаш, дракон, живущий здесь многие тысячи лет. Он великодушно позволил нам существовать.

Наследник крови зачерпнул сверкающих монет, прислушался к их звону, ощутил тепло. Всё, что было ложью совсем недавно, оказалось странной, рушащей его понимание мира правдой. Что ж, как говорил Озрик: если истина причиняет боль, проблема в тебе, а не в истине.

— Туда.

Видимо, внутри кратера всё же было горячее жерло, ибо над золотыми холмами поднимался дымный столб. Легат пошёл по низинной тропе, которая струилась между склонами, Оредин последовал, не в силах перестать крутить головой. Глаза пили блеск солнечного металла, сердце билось всё быстрее.

Вскоре, откуда-то со стороны в их тропу влилась другая. По ней, со звоном и скрипом легионеры Девятого толкали деревянные телеги. Сквозь щели в досках на золото капала кровь, а над бортами виднелись части тел, в основном — руки да ноги. Вереница телег опередила легата и устремилась вперёд, рыская на скользком металле.

— Что это? — хрипло спросил гном, позабыв о сокровищах.

— Причины скорбеть, принц, мои и ваши.

Оредин разглядел среди прочих торчащих конечностей детскую ногу, и холод стиснул его внутренности.

— Зачем они здесь?

— Чтобы быть съеденными.

— Съеденными⁈

— Элрогиане хоронят своих мёртвых в огне. Со временем этот обычай превратился в кормление дракона, ибо где больше огня, чем в его желудке? Соответственно, ради ваших мертвецов мы также не можем слишком утруждаться, у нас сейчас война.

Они вышли к центру кратера, где оказалось целое озеро кипящего золота. Жар стоял такой, что подойти к его берегу было невозможно, а ближайшие горы сокровищ сплавились в единую массу. То, что не удержалось на ней, стекло во впадину золотой чаши и вздувалось хлюпающими пузырями. Но не это поразило гнома, — в середине из жидкого металла возвышалось нечто продолговатой овальной формы. Яйцевидный самоцвет высотой в два и шириной в полтора человеческих роста варился в кипящем золоте. Оредин мог только поражённо смотреть на него, пока пересохшие глаза не заболели.

— Вы об этом не знали, — понял легат, — не выведали у предателя. Я удивлён и обрадован. Вероятно, в этом парии остались ещё крупицы стыда и памяти о долге.

— Мать-Гора… Да что же это⁈ Алмаз? Рубин? Сапфир?

— М-м-м, никогда не любопытствовал. Мы знаем только, что Омекрагогаш дорожит им больше, чем всеми остальными сокровищами и даже собственной жизнью.

Оредин тяжело дышал, испепеляющий зной грозил лишить его чувств, одежда не успевала пропитаться потом, как тот испарялся, волосы начинали тлеть, а на коже выступали волдыри.

Легионеры приблизились к эпицентру жара настолько, насколько смогли, их плащи и даже сами телеги были пропитаны водой и исходили густым паром. Люди как могли быстро выгружали трупы своих и чужих павших на золото, а затем бросались прочь. Не прошло много времени, когда на телах вспыхнули первые лепестки пламени, — где-то вскипел и загорелся жир, под воздействием жара трупы начали двигаться. Это зрелище холодило кровь, но Оредину всё равно было жарко.

Неожиданно кратер огласил звериный рёв, и из-под извивающихся тел вырвался громадный силуэт. Воя и рыча, гигант с изуродованным лицом скатился на золото и пополз, обжигая кожу о раскалённый металл, в то время как его волосы и часть спины уже занялись пламенем. Огромные руки скользили, за бессильными ногами оставался след быстро сворачивавшейся крови, но чудовище цеплялось за жизнь с неистовством и продолжало ползти. Четыре легионера схватили его и потащили к телегам, обессиленное чудовище свесило голову, — возможно, действительно погибло на этот раз.

— Значит, он поборется ещё немного, — произнёс Брахил. — Вы совершили подвиг в тоннелях, принц Оредин, мой брат ещё ни от кого кроме меня не знал поражений.

— Брат? Это… этот человек твой брат?

— Единокровный и младший. Мы думаем, в роду его матери были нелюди, кто-то из гигантов, но наш отец любил вызовы.

— И ты не хочешь отомстить за него?

— Отомстить? — Легат потёр шрам на подбородке. — Забудьте. Атмос проживёт ещё один день, но примипилом ему уже не быть и это хорошо. Время настало, принц, Омекрагогаш никогда не пропускает обновление пламени, а оно вот-вот должно состояться…

Земля под ногами вздрогнула, бесчисленные монеты зазвенели и стали сходить оползнями с холмов, и по спине Оредина пробежал холодок. А потом над дальними золотыми вершинами поднялся шипастый хребет, поднялись и опустились рваные паруса крыльев, — волна раскалённого воздуха пронеслась по кратеру. Медленно, создавая тряску при каждом шаге, чудовище выбралось к озеру. У дракона был непомерно раздутый живот, тёмно-красная, почти бурая чешуя, тусклая и облезлая, костяной панцирь покрывали трещины и не хватало рога.

Он замер, ступив передними лапами в кипящее золото, долго смотрел на невероятный кристалл, будто думая о чём-то, и, наконец, подступил к кровавому подношению. Трупы успели отчасти прогореть, но, всё, что осталось, было поглощено. Потом огромная голова поднялась, дракон повёл носом, изогнул шею и побрёл к двум крошечным существам, наблюдавшим издали. По мере того, как змей неба надвигался, раскачиваясь на слабых ногах, низко держа голову, Оредин чувствовал, как из глубины души поднимался ужас. Голова опустилась, поблёкшие жёлтые глаза вглядывались подслеповато, отчего чудовище напомнило старого Озрика.

«Старый дракон! Всё правда, от первого до последнего слова!»

Вдруг внимание наследника крови привлекло движение, на периферии что-то мелькнула с одного из золотых холмов осыпалось золото, а через миг там поднялся широкий кряжистый силуэт, истекающий паром. Раздался грозный вопль, и рука занесла для броска очень длинное копьё. Оредин не мог поверить своим глазам, кавалькадой в голове пронеслись мысли о том, что в последний раз он видел мастера Глосротона ещё до того, как корпус покинул Пепельный дол ради обманного манёвра. Неужели драконоборец отстал от сородичей и притаился в долине? Что за безумие им…

Копьё взвилось в небо и описав дугу, поразило медлительного дракона в шею, вошло глубоко, но не задело артерий и не нанесло тяжёлых ран.

— Безумный пёс, — прошептал наследник.

Тем не менее, змей неба ощутил боль, он издал вибрирующий низкий рык, повернул голову, набирая в грудь воздух и широко открыл пасть. Легат схватил Оредина.

— Бегите.

Пришлось послушаться, и когда мир затопил белый свет, отразившийся от тысяч золотых поверхностей, наследник крови упал. Брахил навалился на него и укрыл плащом, что, вероятно, спасло гнома от истинной слепоты, но не от потока смертоносного жара. Когда человек поднялся, горящий плащ полетел на сокровища, а сам легат сбил пламя с рукава куртки.

— Какой потрясающе глупый и отважный поступок, — сказал человек, справившись. — Но нельзя не восхититься преданностью этого гнома своему делу.

Глосротон, несомненно, погиб в первое же мгновение, но основной удар пламени пришёлся на золотое озеро, в котором грелся гигантский самоцвет.

Дракон стал медленно надвигаться, издавая звук, похожий на раздражённое мычание. Приблизившись к легату, он опустил шею, позволив тому вырвать рунное копьё из чешуи. Наружу хлынула горячая кровь, от которой Брахил отшатнулся, после чего бросил драгоценное оружие в сторону.

— Всё хуже и хуже, бедный старый господин Омекрагогаш. С каждым годом ему всё труднее думать и изрыгать белое пламя. Мы кормим его селитрой, серой и углём, поим ртутью, и, хотя огонь ещё горит, разум остаётся замутнённым. Омекрагогаш уже был древним, когда Девятый пришёл в долину, однако, его мудрость и милосердие всегда сверкали подобно звездам. Но когда появился этот камень многое переменилось. Ему нужен долгий жар, а дракон стал немощен. Силы, которые продержали бы его ещё тысячу лет, уходят на белое пламя, в то время как разум тает. Он стал неуклюж, рассеян, почти всё время спит, не летает и уже не говорит с нами…

Гигант скрылся за сокровищами, ушёл в тень и залёг там на отдых.

— Пойдём, принц, вы видели всё, что должны были увидеть. К тому же, здесь слишком жарко для человека и даже гнома.

— Видел всё, что должен? Я думал, видеть всё это запрещено, так сказал калека.

— Бракк? Верно, мы не устраиваем прогулок для гостей к этому месту, но для вас я сделал исключение, ибо…

— Каждый должен понимать, за что он бился и за что погиб?

— Так.

Они двинулись назад в молчании. Голова Оредина шла кругом, мысли струились ртутью, то, что ускользало от него за последними бедами, вновь обрело важность и связи. Наследник осознал, что совсем недавно ему довелось пролететь над вулканом, и тогда, он уверен, в кратере не было никаких золотых гор, это не укрылось бы от глаз гномов и не оставило бы их равнодушными. Сколько времени прошло с тех пор, как легат оглушил его? Почему ещё не слышен грохот орудий?

— Мы не в Пепельном доле, мы в каком-то другом вулкане.

— Совершенно в другом, — подтвердил Фуриус Брахил, не оборачиваясь.

— Мы будем штурмовать ваш дом, но, по итогу, сокровищница останется нетронутой.

— Её не найдут. Если не решатся опять взлететь, разумеется, а этого не случится. Вы проявили завидную сноровку и храбрость, когда поднялись в небо.

Они вернулись к трещине в породе, которая вела на лестницу. Там уже ждали легионеры, один из них достал из ящика с почти растаявшим льдом бочонок, второй выбил пробку и подставил два рога. Скоро пена полилась через край, и роги были преподнесены легату с принцем.

— Мы не слишком хороши в пивоварении, — сказал Брахил, поворачиваясь к Оредину, — наше пиво кислое и не слишком крепкое, но, всё же, горный хмель на что-то годен, к тому же, оно холодное. Утолим жажду.

Дважды Оредина просить не пришлось, он, пивавший лучшие хмельные напитки мира, поднимал рог и хлебал напиток с таким наслаждением, словно его послали из своих чертогов сами предки. Когда рука опустилась и гном выдохнул, Брахил уже стоял в десяти шагах, держа ладонь на эфесе меча. У ног Оредина лежал его рунный клинок. Когда они успели?

— Значит, вот так это произойдёт?

— Так.

— Хорошо, уйду с оружием в руках.

— Желаете что-то сказать, принц?

Гном поднял меч, повёл рукой, но тяжесть надёжного оружия не вселила в него ложных надежд.

— Отправляясь на войну, будь готов не вернуться.

— Простое и верное заключение, — кивнул человек.

— Что… что будет дальше?

— Какая разница? Мёртвые до живых дел не имут.

— Я всё ещё жив и пока что хочу знать.

Льдисто-голубые глаза остались безразличными, но всё же, легат ответил:

— Вы нанесли нам значительный ущерб в тоннелях, принц, но ничто не изменилось. Мы будем сражаться и победим.

— Невозможно победить Кхазунгор. У нас сотни миллионов гномов, бесконечные ресурсы и бесконечная армия…

— Бесконечен только гнев Элрога и наше желание умереть в битве.

— Это слова фанатика.

— Да. Вы хотите узнать ещё что-нибудь перед смертью?

Оредин обвёл взглядом бесконечные богатства, рассыпанные вокруг, богатства, за которыми его послал отец, в которые он не верил и которых не хотел.

— Об одном жалею.

— Принц?

— Он пришлёт сюда Груорига.

— Кто бы это ни был, он умрёт не зря, а за величайшие сокровища Валемара. Готовы?

— Я… да. Покончим с этим.

Ноздри легата раздулись на вдохе, воздух с шипением вырвался изо рта, ещё раз, ещё, потом ритм изменился, наконец, враг перестал дышать вовсе. Он чуть согнул колени, подался вперёд, Оредин выставил свой меч; Брахил совершил неуловимое движение, превратился в размытый росчерк и зрение гнома померкло.

Последним, о чём подумал Оредин Улдин эаб Зэльгафивар, было: «наконец-то свободен».

* * *

Ныне.

Самшит сморгнула наважденье, и как только осознала всё увиденное, сердце её стало бешено биться.

— Закройте уши, — велел Доргон-Ругалор, прежде чем отправиться к самому берегу озера, где жар был смертельным.

Он встал там, у кромки, в мягком золоте, словно в грязи, запрокинул голову и вдруг заревел. И Верховная мать, и легат выполнили его приказ, но голос, который вырвался из божественной пасти, ударил по них страшной, рвущей болью. Все кости в телах дрожали, и черепа, казалось, лопнут, не выдержав, а когда мучение подошло к концу, Верховная мать почувствовала на губах кровь из собственного носа.

Но она мгновенно забыла обо всём, стоило лишь увидеть, как над золотыми холмами появляется иззубренный хребет, как распахиваются крылья-паруса, и рогатая голова поднимается в отсветах расплавленного металла. Впервые за свою жизнь Самшит видела дракона так близко, его огромные светло-жёлтые глаза подслеповато щурились, из ноздрей тёк дым, исполин казался дряхлым, неуклюже переваливаясь чрез золотые холмы, но всё равно был прекрасен!

* * *

Двигаясь медленно, тяжело, змей неба наконец-то выбрался к берегу, его пошатывало, будто в когтистых лапах не осталось силы, но дракон упрямо переставлял их, пока не навис над богом. Втянув горячий воздух, гигант замер и простоял так некоторое время. Потом его пасть чуть приоткрылась:

«Моё имя Омекрагогаш… А ты… дракон?» — услышал Туарэй надтреснутый голос у себя в разуме.

— Сейчас — больше, чем когда-либо. Я Туарэй Гроган, потомок Сароса Грогана. Я Доргон-Ругалор.

Гигант опять замер, словно в трансе, его мысли текли медленно, подобно остывающей лаве.

«Гроган… Кажется… не слышал… о таком. Ты… болен?»

— Я повреждён.

«Повреждённый дракон? Что-то… иное? Ты… дракон?»

Понимая, что старец путается, Туарэй ответил:

— Я бог.

«М-м-м… Бог. Никогда не встречал богов».

— А я не встречал драконов, способных связно мыслить.

Выцветшие глаза скрылись за ложными веками, казалось, исполин вот-вот уснёт, однако, он победил эту слабость.

«Раньше все мыслили… Мыслили. Но потом…»

— Ярость и голод, — сказал бог.

«Да… ты понимаешь… ярость и голод. Существование ради борьбы и убийства такое… притягательное».

— Но не для тебя?

Дракон тяжело вздохнул, окатив Туарэя волной горячего зловонного дыма.

«Я философ, мыслитель… я выше этих низменных… удовольствий».

— И не чужд гордыне. Что ж. Я услышал твой зов и пришёл. Ответь, тот, чьё имя Омекрагогаш, зачем я здесь?

Дракон тяжело дышал, его гигантская пасть открывалась и закрывалась что у карпа, в ней не хватало зубов, а те, что были, стали бурыми; многие лунки напрочь заросли. Он медленно повернул голову к самоцвету в центре озера.

«Яйцо… яйцо».

Туарэй чувствовал в этом куске камня и жизненную силу, и великую душу, он уже пытался постичь его истинную природу, но не смог, — тот был совершенно непроницаем.

— Вот как? Я проделал такой путь, чтобы увидеть… яйцо?

Глаза бога воспылали янтарными звёздами, его бешенство раскатилось вокруг и прежний жар показался шуткой. Самшит схватилась за крис, желая вонзить его в… кого-нибудь! Фуриус Брахил заметил её порыв, и медленно отступил.

«Ты ещё более слеп… чем я… неужели ты не видишь… не видишь, что это за яйцо?»

— Большое, — процедил Туарэй.

Дракон задохнулся от возмущения, такое пренебрежение потрясло его.

«Это яйцо благородного дракона… Как можно не знать⁈ Как можно… не чувствовать⁈»

— Я давно решил для себя, что в драконах не больше благородства, чем в волках и медведях. Просто эти хищники намного сильнее обычных, вот и всё.

«Ты… ты не понимаешь о чём… о чём говоришь… ты… ты крови дракона, однако… чужд!»

— Я потерял много времени, я потерял многих людей, я пришёл сюда… зря. Я НЕНАВИЖУ ДЕЛАТЬ ЧТО-ЛИБО ЗРЯ!!! НЕНАВИЖУ!!! НЕ-НА-ВИ-ЖУ!!!

Гора затряслась под ногами, подземный гул стал нарастать, и золотые монеты лавинами посыпались в озеро, которое пузырилось пуще прежнего. Драконий Язык тянул высокую яростную ноту разрушения.

Омекрагогаш мотнул головой, пытаясь избавиться от боли, пронзившей его сознание.

«Заключим… сделку… Помоги мне… а я открою тебе… важное…»

— Я не договариваюсь вслепую.

«Ты живёшь… вслепую… Бог?.. Потерянное дитя… в последнюю эпоху мира…»

— Следи за мыслью, старик, я убивал и за меньшее, — тихо прошипел Туарэй, чьё сердце начало пылать ярче.

«Помоги мне… Яйцо должно проклюнуться… Или они доберутся до него… Ты понимаешь?»

— Кто?

Дракон медленно запрокинул голову и долго таращился на комету, рассекавшую небосвод.

«Если они поглотят… душу такого… масштаба… Они не ограничатся… этим миром… они пойдут дальше… Они… разрастутся… станут новой… Великой силой… Священная жизнь будет… потеряна… Этого нельзя допустить!»

Туарэй тоже поднял взгляд на уродливого красного червя, громадного, длинного, и напоминающего о пережитой боли. Последние времена пришли и с этим нельзя было не считаться.

— Что за сделка?

«Знание — сила… Помоги… и я поделюсь… ты и сам не знаешь о себе… а я знаю… это копьё… Помоги…»

— С тебя больше нечего взять?

«Мои сокровища… Забери всё… Тысячи лет я собирал их… но мёртвому дракону золото… ни к чему…»

— Мусор, — тихо прорычал Туарэй, — но я не призн а ю, что проделал этот путь совершенно зря. Что нужно?

Старый дракон протяжно вздохнул, то ли от усталости, то ли с облегчением.

«Не хватает жара… Нужно разогреть яйцо…»

— Оно затыкает жерло вулкана, какой ещё жар ему нужен?

«Белое… пламя…»

— Этот огонь уничтожает саму материю.

«Но только не скорлупу благородного дракона… Нужно выдохнуть… белое… пламя… У меня остались силы на… один раз… Я не сделал этого лишь… лишь потому… может не хватить… Тогда я умру, а… оно… не проклюнется… Нельзя! Помоги… помоги мне… Ты умеешь выдыхать белое… пламя?»

— Мы узнаем это сегодня.

«Что?.. Нет… Надо знать… наперёд!»

— Омекрагогаш, — угрожающе пророкотал Туарэй, — ты вот-вот умрёшь от старости, и я не вижу вокруг десятка других драконов, которые жаждали бы помочь тебе. Есть только я.

«Они боятся… Тупые звери… След госпожи Анфаноморфы остался на всех уровнях бытия… Угроза всем… послание: „не смейте приближаться к кладке“… Они не смеют… Какой позор… Кто знал, что у меня не хватит сил прогреть яйцо…»

Туарэй не упустил прозвучавшее имя: Анфаноморфа Дерзновенная, Анфаноморфа Разящая, Анфаноморфа Серебрянка, Зеркальная, Ртутный Дождь, и ещё с полсотни эпитетов, которыми писцы прошлого награждали эту легендарную драконицу. Получается, она побывала в Валемаре какое-то время назад и оставила яйцо, а прочие народы даже не подозревали о визите сущности такого масштаба. Или старческий разум просто выдумал это? Сомневаться можно долго, однако, несомненно то, что гигантский самоцвет наделён какими-то совершенно особенными характеристиками, — он оставался непроницаем даже для глаз бога.

— Начинай. Если судьба будет на твоей стороне, оно проклюнется, если нет — ты не первый и не последний, кого постигнет горькое разочарование на склоне лет.

Дракон долго и тяжел дышал, разглядывая бога выцветшими, почти слепыми глазами.

«Какой у меня выбор? Нет его… Я в отчаянии… а ты… ты что-то иное… Человек? Дракон? Бог… Помоги мне… Это будет самым славным деянием… самым…»

Тяжело переставляя ноги, Омекрагогаш развернулся и вошёл в золотое озеро. Его и без того раздутое брюхо расширилось, следом увеличилась грудь, в которой воспылало пламя, и поток огня вырвался из распахнутой пасти, укутав самоцвет ревущим коконом. Через несколько мгновений густой марганцовый цвет уступил белизне.

После апофеоза Туарэй не выдыхал белое пламя. По сути, он не выдыхал его никогда. В прошлом, будучи магом, он использовал заклинание, пропуская собственную гурхану через сложное плетение, создавая инверсию, превращая чистую магию в антимагию. Именно это делали драконы, которых считали иммунными к магическому воздействию существами, хотя на самом деле они были самыми магическими созданиями во вселенной. Любые заклинания рассыпались при соприкосновении с драконами, ибо те просто-напросто втягивали в себя любые магические заряды как воздух при вдохе, и могли в собственном теле полностью менять их природу безо всяких заклинаний. Вдыхаешь магию, выдыхаешь — антимагию. Оформленная в белое пламя, она была оружием тотальной аннигиляции на материальном и энергетическом уровне, перед которым в истории устоять не могло ничто… Однако же этот гигантский самоцвет лишь разогревался.

«Время уходит… помоги… помоги мне!»

Туарэй отставил копьё, его руки пришли в движение, составляя сложную чарограмму, поток слов складывался в длинный непрерывный речитатив, пока всё не окончилось двумя мизинцами, сложенными у широко раскрытого рта с высунутым языком. Он сделал мощный выдох, но на этот раз сила, полученная через молитвы, не пожелала течь сквозь русло заклинания.

В голове проснулся голос из школярского прошлого:

«Заклинание Драконье Дыхание было составлено исключительно ради инверсии магической энергии, которой ты уже давно не обладаешь. Будучи неполноценной сущностью, ты вынужден помогать своей силе понять твои желания с помощью привычных способов, запечатлённых на твоём разуме и душе — заклинаний. Однако же сила бога остаётся силой бога, это энергия иной природы. По сути, ты больше не владеешь гурханой, и ты не можешь инвертировать её в антимагический пламень. Возможно, что не сможешь уже никогда».

Старый дракон тоже не мог молчать, пока тратил последние силы, чтобы оправдать смысл своего существования:

«Скорее! Скорее, помоги! Ты дал слово!»

Зарычав, Туарэй стал повторять ритуал сначала. Его руки, чешуйчатая левая и бронзовая правая двигались очень быстро, речитатив слился в один непрерывный звук с разными тональностями, сложенные мизинцы оказались перед распахнутым ртом и на этот раз поток белого пламени ударил по яйцу.

«Получается! Не сбавляй напора!»

Гигантский самоцвет раскалялся всё сильнее, и только глаза бога могли наблюдать, как менялся его цвет, но гораздо ярче разгорался отпечаток яйца в Астрале. В разноцветных потоках имматериума с ужасной неспешностью рождалось нечто воистину эпохальное, новое солнце. Если бы это невиданное имело материальное тело, то своей массой раскололо бы Мир Павшего Дракона до самой сердцевины. Вскоре даже восприятие бога не смогло больше вмещать понимание того, что зрело в яйце, как не могло восприятие насекомого объять пониманием человека. Но присутствие этого давило воистину нещадно, сильнее, чем, когда в юности Туарэй пробивал собственным затылком барьер между материальным миром и Астралом.

Тем временем оболочка бога начала сыпаться. И без того обугленная плоть незавершённого, повреждённого божества превращалась в золу и проваливалась внутрь, обнажая чёрные кости с тлеющими трещинами. Туарэй действительно не обладал больше гурханой, но у его человеческой, не перерождённой части оставалось ещё гвехацу. И именно эту бесценную силу жизни он сжигал теперь. Божественная часть его сущности была бессмертной и зависела только от молитв, но смертная часть отдавала годы, рассыпаясь на глазах. Он думал о том, сможет ли существовать в половине своей, незавершённой форме естества, но продолжал дуть; понимал, что вот-вот погибнет, но продолжал выдыхать белый пламень, потому что решение было принято, а божественная воля не поворачивается вспять.

«Ещё немного… Ещё чуть-чуть…»

Омекрагогаш пошатнулся, издал высокий клёкот и поток его пламени истончился, а потом иссяк. Громадная туша рухнула на подкошенных лапах и удар поднял волну жидкого золота. Туарэй остался один.

«Не… прекращай… Не… пре… Это будет… самый… великий… поступок… Это…»

Бог продолжал. Его поток превратил гигантское яйцо в средоточие света, чуждого всему материальному, недосягаемо белого и чистого. Золото уже не кипело, а поднималось туманом и распадалось; сквозь всё естество Туарэя прорастала боль, от которой перемалывались кости и выкипали остатки крови, но он продолжал, видя, как уходят последние минуты, и небо над горами становится белым как в самый ясный летний день… Раздался гром, вершина яйца треснула, огонь иссяк.

То, что осталось от бога, начало заваливаться, и упало бы рядом с бездыханной тушей Омекрагогаша, если бы Доргонмаур не скользнул в левую ладонь; правая, бронзовая рука, уже отпала сама собой и погрузилась в озеро. От тела остались лишь обугленные черепки и зола, Туарэй понял, что не может двигаться, едва держится за материальный мир и вот-вот будет выдворен за Кромку, только оружие первого Императора-дракона ещё поддерживало его бытие.

Не имея больше глаз, теперь бог воспринимал мир внутренним оком, и мог следить, как колоссальная аура, формировавшаяся во время нагрева яйца, стягивается в сверхплотную энергетическую сингулярность. Громовое эхо гуляло по всему Астралу, и каждый одарённый маг Валемара сейчас слышал, как с треском ломалась скорлупа, и многие могли видеть отсветы того невыразимо могущественного существа, которое пришло в бытие. Своим внутренним оком Туарэй следил, как сингулярность приобрела черты гуманоидного существа, наделённого парой крыльев и хвостом, лучше рассмотреть не удалось, уж слишком ярко оно пылало, — ярче солнца, на которое драконы могли и любили смотреть подолгу.

Оно наконец освободилось и пошло по золотому озеру, надвигаясь на его слепнущее сознание. Туарэй не знал, что ему кажется, а что действительно происходит, но сущность как будто обняла то, что осталось от его сосуда, подняла и понесла, как ребёнка. Ему казалось, что почти разрушенное тело помещается внутрь пустой скорлупы, части которой сдвигаются и трещины зарастают.

Глава 9

День 29 месяца дженавя ( I ) года 1651 Этой Эпохи, Кхазунгор, Пепельный дол.

В осколке памяти.

Дракон Омекрагогаш лежал на зелёной траве близ пруда, положив голову на вытянутые лапы и прикрыв глаза. Вокруг летали жёлтые бабочки и цвела двухвостая кошка, орковка и ромашка. Туарэй шёл чувствуя, как стебли щекочут его босые ступни. Он приблизился, заглянул в водную гладь, но не увидел отражения.

— Что произошло?

— Не знаю, — ответил дракон, — я умер. Но ты не умер, это ясно. Иначе тот свёрток сознания, который я оставил после себя, не достиг бы твоего разума…

Туарэй быстро обернулся, — показалось, что кто-то позвал его издали. Но нет, луг окружал лес высоких лопухов, создававших прохладную тень, пели птицы, и рыба плескалась в пруду.

— У нас был уговор, — напомнил Омекрагогаш, продолжая лежать с закрытыми глазами, — всё моё золото и некоторые знания вдобавок.

— Да… был уговор… — с трудом вспомнил Туарэй.

— Сначала я не понял, кто ты… м-м-м, потомок какого-то…

— В моих жилах течёт кровь Сароса Грогана, Сароса Драконогласого, первого Императора-дракона.

Старик открыл глаз и внимательно посмотрел на Туарэя.

— Все эти имена ничего для меня не значат, я никогда не слышал их. И тебя я не узнал, но когда душа твоего копья проявила гнев… да, этот гнев я узнал! Разумеется!

— Это копьё Сароса…

— Это вместилище души.

Пели птицы, и рыба плескалась в пруду, стрекозы вели охоту на комаров, а Туарэю опять показалось, что его кто-то окликнул издалека.

— Вместилище… души?

— Кажется, человеческие маги называют это… м-м-м… как же… аберляпий! Да. Артефакт, хранящий внутри себя слепок одного из трёх компонентов существа, а, именно, — разума.

— Драконий Язык — слепок разума первого…

— Ты не слушаешь! — перебил Омекрагогаш. — Маги могут создавать аберляпии, помещая в них свою память, слепки личности, но это убого! Твоё копьё содержит не разум, а материю куда более эфемерную и важную, — бессмертную душу! И, предвидя твой следующий вопрос: не душу человека, но душу благородного дракона.

Омекрагогаш зажмурился, с наслаждением вздохнул, на его нос села крохотная бабочка и стала шевелить крылышками.

— Не понимаешь? — через время спросил он.

— Нет.

Старый дракон засмеялся, раздувая глотку.

— Ты даже не понимаешь, к кому возводишь свою родословную, бог-дракон.

Туарэй хотел разозлиться, но остановил себя, когда несколько больших пластов знания, которые хранились в его разуме на протяжении многих десятилетий, пришли в движение, перемежаясь и срастаясь новым образом, формируя гармоничную, но какую-то глубоко неправильную истину.

— Сарос Гроган летал по небу на драконе, как летали и его потомки. Каэфидрагор Алое Сердце был последним легендарным драконом Валемара, он исчез из мира после смерти императора…

«Нет, он не исчез,» — понимал Туарэй, — «он умер, потому что умер Сарос Гроган, никогда не летавший на спине Каэфидрагора. Он и был Каэфидрагором».

— Как?

Омекрагогаш снова открыл глаз.

— Каэфидрагор Восставший Гнев остался последним благородным драконом Валемара, когда другие ушли. Не было дракона сильнее и злее его, как не было дракона, испытывавшего б о льшую любовь к Матери, чем он. Её же любовь распространялась на всё живое. С тех пор, как в мир пришли эльфы, а за ними — и прочие мелкие существа, всех их она любила. По-матерински, беззаветно. И даже когда они терзали её своими раздорами, она всегда запрещала благородным драконам предпринимать что-либо. А они могли, поверь. Любой из них мог бы смести жизнь с тела Валемара, как ты сдуваешь пыль с книжной полки. Но это был её мир, и её слово оставалось законом.

— Кто такая эта…

— Один за другим благородные уходили вовне, сквозь Пустоту, в иные миры. Для них это проще, чем для нас — летать. Только Каэфидрагор оставался с Матерью, раздираемый гневом и состраданием. Когда маги опять начали воевать, истязая Матерь, Каэфидрагор решил положить этому конец. Тогда она заперла его в темнице достаточно прочной, чтобы сдержать безумную ярость. Он всё же вырвался из неё в конце, когда война стихла, но заплатил за побег почти всей своей мощью… Однако же оставшегося хватило, чтобы начать месть. Я тоже был там, откликнулся на зов и отправился рушить их крепости, палить библиотеки, испепелять армии. Матерь не могла помешать нам, пока впереди летел Восставший Гнев. Это было Великое Очищение.

— Он основал Новую Тангрезианскую империю, покорил все народы и оставил династию правителей, которые могли подчинять своей воле…

— И теперь здесь стоишь ты. — Омекрагогаш поднял голову и взглянул на Туарэя обоими глазами, как показалось тому, — с усмешкой. — Кровь благородных драконов разбавлена почти до состояния воды, но очищенная болью, укреплённая мучениями, сгущённая смертью, и кристаллизованная в огне перерождений. Ты почти достоин зваться его тенью, бог, но ничем большим тебе никогда не стать.

— Да, надо мной неплохо потрудились… — Туарэй резко обернулся, на этот раз он был уверен, что кто-то звал его.

Старый дракон легко поднялся и распахнул крылья, он громко и шумно дышал, подставляя тусклую чешую солнцу, шипел и хрипел от удовольствия.

— Мои обязательства исполнены, теперь ты знаешь историю своего рода и можешь гордиться ею по праву. Прощай, Доргон-Ругалор…

Он крепко зажмурился и распахнул глаза в мерцающей горячей темноте.

///

Наяву.

Самшит пела своим высоким чистым голосом, фокусируя и направляя силу молитвы. По мере того, как золотое озеро достаточно затвердевало, она могла ближе подступать к яйцу. Вера элрогиан, проходившая через Верховную мать, обволакивала этот сосуд, покрытый сетью пульсирующих трещин. Самшит не сомневалась в том, что её бог был заключён внутри, и что он нуждался в её помощи, какой бы кощунственной ни была последняя мысль. Её долг и её судьба велели во что бы то ни стало поддержать его.

Когда ослепительный свет унёсся в ночное небо и пробил его купол, исчезнув, она потеряла зрение. Тем не менее, Самшит приказала Фуриусу Брахилу скорее провести в сокровищницу верующих. Она говорила о своих людях, но легат не стал отправляться за ними, а привёл соплеменников. Самшит не приходилось выбирать, и она призвала их к молитве, а когда услышала в ответ лишь тишину, догадалась повторить на языке старого Грогана. Один за другим голоса из белой пустоты стали тянуть «Тень крыльев покрывает мир». Молитва прославления бога-дракона, старая, и одна из немногих, где верующие не просили помочь в истреблении врага.

Сначала они пели вразнобой, но голос Самшит объединял и увлекал прочие, Верховная мать чувствовала, что люди вокруг, чужие для неё, всё же были истинно верующими. Их вера, возросшая на вулканическом камне, напитанная кровью, страхом, надеждой и гневом, текла к яйцу и проникала сквозь трещины под скорлупу. Понемногу зрение возвращалось к Самшит, но жрица не радовалась этому избавлению, все её мысли и душевные порывы были обращены к богу. Она не смогла бы признаться даже самой себе, что изредка, на грани сознания возникал и прятался не божественный образ…

Вулкан, стихший после восхождения звезды на небосвод, заволновался вновь. От толчка Самшит едва не упала, — она непрерывно пела уже несколько суток, не принимая ни пищи, ни воды, держась лишь на собственной выносливости. Трещины на скорлупе засветились ярко и ровно, у жрицы перехватило дыхание, когда волна жара окатила её, а потом… небо загорелось! Верховная мать потеряла голос, она стала отступать, повинуясь инстинкту, испуганные крики неслись отовсюду, почти заглушаемые звоном монет и рокотом из недр.

— Что это? — Легат оказался рядом и схватил Самшит за руку, чтобы отвести назад.

— Это… — слова еле слышно доносились из охрипшего горла. — Это…

Ударная волна смела их и подняла золотые волны, в красном небе задули огненные вихри, пламя всех цветов, от оранжевого до белого, неслось, гоня тучи чёрного дыма.

— Это зов!!! — Самшит почувствовала, как по горлу скользнуло лезвие, на миг она поверила, что Брахил совершил предательство, но только на миг, — просто её связки не выдержали.

Вторая ударная волна прокатилась по миру и ушла эхом в Астрал, затем ещё и ещё раз. Каждый встряхивал Верховную мать на всех слоях её существа, словно с небес опускался исполинский молот. Многоголосый рёв донёсся отовсюду, и в тёмных небесах появились силуэты. Один, два, пять, восемь; их становилось всё больше, парящих на огромных крыльях, оглашающих мир своими свирепыми голосами.

Легат заставил её отойти прочь, хотя Самшит упиралась, она вожделела лицезреть происходящее, потому что эти ударные волны предвещали богорождение, а драконы, кружившие в огненных небесах, явились засвидетельствовать его. Один раз она уже видела апофеоз, но тот прошёл неправильно, дав ей долгожданного бога, страдавшего каждый миг своего существования. Он думал, что ей ничего неизвестно, однако, Верховная мать не может не перенимать страданий своего повелителя. И теперь для неё было смертельно важно увидеть исправление самого важного события в истории.

Яйцо превратилось в овал золотого света, совсем не такого яркого и ослепительного, как у той белой звезды, но сильного и чистого. Ударные волны сопровождались вспышками, двойные как пульс, учащающиеся.

«Вот-вот,» — поняла она, — «ещё немного!»

Драконы спускались, их были десятки, тёмные крылья затмевали красное небо всё больше. Уже можно было различать их формы, размеры, цвета выдыхаемого пламени. А потом скорлупа распалась мириадами искр, освободив ослепительно прекрасное существо.

* * *

Он наконец освободился из тесноты, раскинул руки, а потом и крылья, натягивая обширные мембраны. Туарэй потянулся, испытывая сладкую истому во всём теле, прикрыл глаза от удовольствия, глубоко вздохнул. Никакой боли? Когда в последний раз он жил совершенно без боли? Какое странное чувство.

Бог посмотрел на свои руки и удивился вновь, не столько тому, что обе они были покрыты сияющей алой и зеркальной чешуёй, а на каждом пальце сидел мощный коготь, сколько тому, что обе руки были одинаковыми, живыми, его собственными. Он чувствовал всё: крылья, хвост, ноги, претерпевшие самые сильные изменения, уподобившись драконьим; чувствовал эфир, духов, кружащийся смерч огненной энергии в Астрале, из-за которого в материуме небо превратилось в отражение Пекла. Он чувствовал драконов, круживших над головой. Прислушавшись, Туарэй не смог распознать ни единой цельной мысли, только обрывки любопытства и удивления, выныривавшие из океана неукротимой ярости. Драконы явились к его второму апофеозу, но не потому что хотели, а потому что чувствовали, что должны. Ни один из гигантских змеев неба не понимал, что он тут делает.

Но Туарэй понимал. Он огляделся, взмахнул когтистой рукой, — и застывшее под ногами золото вновь стало жидким. Потоки его поднялись, оформляемые волей бога, сделались гладкими, застыли в виде громадной чаши.

— Вниз.

Один из драконов, фиолетово-бардовый карпатин, дёрнул головой и стал неохотно снижаться. Этот вид относился к обычным, если драконов вообще можно было называть столь невыразительным словом. Четыреста семьдесят стоунов веса, сорок с лишним шагов в длину, огнедышащий, с прочной чешуёй, но без тяжёлой костяной брони. Он опустился рядом с чашей, тяжело хлопая крыльями, выдохнул через ноздри дым и, повинуясь следующему приказу, вытянул переднюю правую лапу. Туарэй коснулся своей груди, в которой больше не было отвратительной дыры, но над сердцем, в нагрудной ямке пульсировал огненный кристалл: он вспыхнул и сквозь пылающие грани на свет появился Доргонмаур. Быстрый удар копья, рёв, из небольшой раны полилась струйка кипящей крови.

— Лети.

Злобно рыча, карпатин отступил, взмахнул крыльями, порождая вихри, и поднялся в небо, а на его место тяжело упал громадный тяжёлый шипоспинник. Почти тысяча триста стоунов мышц и костяных доспехов, семьдесят пять шагов в длину. Имя этого дракона оправдывал утыканный длинными шипами панцирь на всей спине, а также на голове, плечах и тазе. Гигант уставился на Туарэя с мрачным вызовом, в его глотке клокотало, злобные жёлтые глаза горели, но бог отвечал прямым взглядом, направив остриё копья в грудь дракона. Коротко рыкнув, шипоспинник протянул лапу над огромной золотой чашей, пролилась кипящая кровь.

* * *

Самшит зачарованно следила, как один за другим с небес опускались исполины, как покорно эти яростные и беспощадные существа получали увечья и теряли эссенцию жизни, ибо то было угодно её богу. Почти совершенному существу.

Доргон-Ругалор переродился начисто, его могучее тело покрылось сияющей полированной чешуёй, красной и серебристой, громадные крылья распахивались яркими веерами, длинный хвост оканчивался шипом, а голову венчали рога. Лицо бога, длинное, резкое, уплощилось, приобретя симметричные драконьи черты, а длинные волосы походили на нити раскалённого оранжевого железа; в груди мерцал пульсом огненный кристалл. Самшит не видела ещё ничего хоть отдалённо столь же прекрасного, источающего мощь и власть!

* * *

Невесть откуда в Пепельный дол прилетел вирмифлинг, зелёный дракон, обитатель лесов. Он был одним из самых мелких, среди тех, кто явился на зов, но и его кровь пролилась в золотую чашу. Выдохнув ядовитый жёлто-зелёный дымок, вирмифлинг встал на крыло, а следом, распугав прочих на сокровища Омекрагогаша опустился один из громаднейших драконов.

Работая над своим эпохальным трудом, Тульприс Бесстрашный сформировал класс сторнбас, — «редкие». Драконы этого класса могли быть самыми разными, но всех их объединяло несколько черт: малая численность вида, обитание в опасных для человека условиях, привязанность к природному электричеству и высокое содержание металла в теле. После драконологи пытались переименовать сторнбас в громовержцев, либо добавить дополнительный подкласс «металлических», но изначальное имя закрепилось намертво. Зиппарил был истинным представителем класса редких, хотя своими размерами в сто двадцать пять шагов и массой около полутора тысяч стоунов мог бы смутить многих тяжёлых. У него была чешуя серого до черноты цвета с графитовым отблеском, всю шкуру покрывали продольные борозды от головы до хвоста, напоминавшие узор на горле и брюхе горбатого кита; из спины во множестве росли длинные прямые шипы, сверкавшие как полированный вольфрам; голова была плоской, короткой, треугольной, без рогов и гребней, сидела на очень длинной и гибкой шее, а под нижней челюстью раздувалась воистину большая сумка. Когда зиппарил опустился на золото, меж шипов на его спине забегали разряды молний, а полусложенные крылья загрохотали как громовые раскаты. В природе эти редкие драконы преследовали грозовые фронты, сутками напролёт могли парить внутри тучевых массивов.

Зиппарил по-лебединому изогнул шею, осматриваясь маленькими жёлто-лиловыми глазами. Такие как он редко представляли опасность для наземных существ, их жизнь проходила в небе, а пищей были потоки воздушной гурханы и молнии, однако, изредка сторнбас могли побаловать себя и мясом. Зиппарил увидел множество маленьких мягких существ, и не пожелал терять возможность.

Туарэй издал рокот, без слов и твёрдых мыслей упреждая гиганта. Зиппарил мотнул головой, рыкнул, искры забегали меж его коротких металлических зубов и во множестве мест на шкуре загорелись яркие точки. Неуклюже переставляя короткие лапы, он стал надвигаться на людей. Бог взмахнул рукой, создавая сотни мерцающих огненных лезвий, которые с гудением врезались дракону в бок. Зиппарил взвыл, его голос походил на щебет мириад испуганных птиц, шея изогнулась и с зубов слетели молнии. Они с треском впились в Туарэя и забегали по чешуе, пока тот не поглотил разряд, оставшись невредимым.

— Это измена, — произнёс бог, — кара: смерть.

Доргонмаур поднялся, волнистое лезвие полыхнуло и десятки копий раскалённой магмы ударили по мятежнику. Зиппарила стали покрывать большие дымящиеся ожоги, но дракон не проявил страха, вместо этого сумка на его горле раздулась до огромного размера, в ней зародилось светило, сквозь кожу и мышцы стал виден скелет, а затем огромная шаровая молния зигзагами устремилась к богу. Туарэй выступил вперёд, пронзая снаряд копьём и колоссальный поток молний ринулся по его телу. Прочие драконы, парившие в вышине, нестройно ревели, наблюдая за схваткой, — она тешила их кровожадность и вызывала живой интерес. Бог поглотил заряд, и, когда горловая сумка зиппарила начала копить второй, превратился в росчерк. Неуловимый для глаза выпад разодрал надувающийся пузырь; мимолётная яркая вспышка, электричество ударило в ближайший проводник, сплавив тысячи золотых монет воедино. Вторым движением Туарэй прорвался в тело дракона через грудь, вырвался из спины и взлетел, держа бьющееся сердце на копье. Переместившись к чаше, он излил кипящие струи, а затем сердце опутали молнии, оно скукожилось, высохло, обратилось пылью.

— И так будет с каждым, — тихо сказал Туарэй, зная, что суть достигнет всех и каждого драконов, паривших над вулканом.

Он мягко повёл Доргонмауром, и по древку божественного оружия забегали ослепительные трескучие разряды молний. Хорошо, — теперь он мог опираться не только на пламя земное, но и на небесный огонь.

К завершению церемонии кровавой жертвы, не все драконы внесли свою долю. Многие из них представляли один и тот же вид, а потому не интересовали Туарэя. Решив, что в чаше достаточно кипящей крови, он издал звук, прокатившийся по всем слоям реальности, — один за другим змеи неба стали отлетать.

Однако же это ещё не было концом, потому что золото взвилось фонтаном расплавленных капель невдалеке, и под открытое небо выполз редкий гость. Этот дракон был одним из самых уродливых, каких знал мир, весь покрытый толстой пупырчатой бронёй, чёрной как обсидиан, с массивной бесформенной головой, состоявшей, казалось, из одних только челюстей, и с крохотными, тускло светившимися глазами. У дракона был длинный сегментарный хвост и четыре коротких мощных лапы по бокам, вооружённых страшными когтями; ещё две лапы располагались на спине и ничем не напоминали настоящие драконьи крылья. Хелльматвёрм, точильщик глубин, пожиратель камней и кошмар всех гномских рудокопов, поднялся на поверхность мира, услышав зов. Вне тверди он двигался медленно и неуклюже, кое-как подполз к чаше и закинул одну лапу на её край. Бог не стал отказываться и от этого невзрачного дара, кровь червя бездны пролилась и на том сбор был окончен.

Самшит нерешительно приблизилась к своему богу, её светлые глаза едва ли могли оторвать взгляд от его великолепия. Туарэй слабо улыбнулся жрице со своей высоты, возложил на её голову длань, осторожно провёл когтем по скуле и щеке.

— Ты всё сделала правильно.

Это простое признание осчастливило её сильнее, чем тысячи признаний в любви когда-либо смогли бы.

— Легат.

— Мой бог? — Фуриус Брахил опустился на колено.

— Твой народ стал свидетелем моего апофеоза. Пришло время решать вашу судьбу.

— Мы молим, мой бог.

— Не здесь. Спускайтесь в Пепельный дол, всё свершится в амфитеатре.

— В… где, мой бог?

— В амфитеатре, — повторил Туарэй, очень недовольный тем, что воин проявил такую несообразительность, ведь если бог молвил, значит, амфитеатр есть. Или скоро будет. — Ступай с ними, жрица, и позаботься, чтобы остальные последователи тоже были в амфитеатре. У нас впереди много работы, новая цель зовёт.

Глава 10

День 29 месяца дженавя ( I ) года 1651 Этой Эпохи, Кхазунгор, Пепельный дол.

Он распахнул крылья и взмыл на огромной скорости. Вверх! Быстрее! Ещё! Чувство абсолютной свободы и невероятной силы переполняло его! Внутри Туарэя звенела натянутая струна, певшая о всемогуществе, великих делах, и врагах, которых он сокрушит! Жажда власти была присуща ему и в прошлых жизнях, как полководцу и магу, но прежде он пытался её перенаправлять, подавлять, а богу усмирение страстей оказалось совершенно чуждо.

Туарэй поднялся так высоко, что смог окинуть взглядом весь Драконий Хребет, от Шейного архипелага до пролива Невольников. Вся колоссальная горная цепь, дом сотен миллионов, царство драконов, великанов и гномов, каждая долина, каждое ущелье, каждый перевал, и каждая вершина, — всё стало достижимым! Какая свобода! Какой восторг!

Крылья донесли бы его в любую часть мира, переправили бы даже через моря. Пожелай он, мог бы хоть сейчас лететь на Ору, к Шангрунскому книгохранилищу, чтобы предъявить свои права на древнейшие знания и перебить всех магов, посмевших перечить; мог бы отправиться на Зелёные острова и учинить бойню среди зеленокожих дикарей; открыть для себя краснохвойную Далию и посмотреть, насколько магия эльфов опасна для того, кто неуязвим для заклинаний; обрушить пламя на леса Дикоземья; отправиться искать легендарные острова Тинавло в море Кракенов! Он мог бы… мог бы… Но зачем?

Зависнув над великими горами, Туарэй ощутил вдруг разочарование. Он обрёл свободу и власть, но они пришли к нему вместе с Последними Временами. Бог не видел больше ценности в знаниях древних волшебников, ему не было дела ни до орков, ни до эльфов, ни до страшных лесов Дикой земли, а Тинавло… это сказка. Внизу, под самыми ногами тлели огоньки жизней его последователей, а ещё тугой поток силы шёл к нему с юго-востока, из-за пролива, оттуда, где стоял город Ур-Лагаш. Там жили те, кто вверял ему свои судьбы и ожидал его прихода. Их надежды, страхи и мечты были открыты для него, и все они были обречены погибнуть, когда Господа вернутся в мир.

— И я вновь несвободен, — усмехнулся Туарэй. — А вам, что, нечего сказать?

«Нет никаких „нас“, только ты и остатки тех, кем ты был. Не поддавайся безумию».

Второй голос, яростный и гремящий, молчал уже долгое время.

«Но, если ищешь совета, обрати внимание, что ты всё ещё находишься ниже вершины Валемара».

— Истина. Мне ещё есть куда подниматься, и это любопытство всё ещё сильно.

Элборос, прадед всех гор, великан среди лилипутов, колоссальный каменный конус, покрытый льдом и снегом, рвущий вершиной облака, самый длинный позвонок в хребте мирового дракона. Сколько тысячелетий вокруг него бушует буря? Она сгубила всех, кто пытался проникнуть на вершину, туда, где Джассар Ансафарус воздвиг для детей Туландаровых величайшую из всех столиц, самый богатый город Валемара. Там, в Чертогах Первого Престола, если верить гномьим летописям, до сих пор стоит одно из двух главных сокровищ их народа — наковальня Всеотца. Когда-то, когда им пришлось бросить свою столицу, бородачи смогли унести его молот, но наковальня была слишком прочно закреплена на своём священном месте, они потеряли её, как и другие несметные сокровища, копившиеся тысячелетиями.

Гора была сравнительно близко, её тайна будоражила ум, а ещё взгляд бога не мог проникнуть сквозь круговорот снежной бури, что делало затею лишь интереснее.

Туарэй принял решение и полетел быстрее самого звука, оставляя за спиной один громовой хлопок за другим. Внизу мелькали вершины, некоторые особо высокие горы, накрытые снежными шапками, проносились мимо. Бог летел сквозь облака, испаряя их, и заставляя опадать дождём, который превращался в снег. Буря надвигалась, затмевая весь мир, она почти заставила Туарэя почувствовать себя незначительным. Ветра наращивали силу, чтобы снести его, отшвырнуть, остановить, но бог не позволял этому случиться, направляясь к вершине рывок за рывком. Он ворвался в грохочущую темень, вихри, способные разорвать на куски что угодно, вцепились в него, что бешенные псы, однако, этого было недостаточно. Туарэй приготовился врезаться в склоны великой горы, несколько мгновений он продолжал лететь, и вдруг челюсти ветряных псов разжались. Бог оказался вне бури, смятённый и злой.

Сомнения развеялись быстро, — не ветра сбили его с курса! Чувство направление у Туарэя было совершенным, он точно знал, что пролетел по прямой, просто… Просто он не нашёл в буре самого Элбороса, вынырнул в чистое небо. Рыча, как проснувшийся вулкан, бог ринулся назад, врезался в круговорот снежной бури и пролетел насквозь, затем ещё раз и ещё, под разными углами, но с неизменным результатом. Задыхаясь от гнева, он, тем не менее, менял скорость, пытался пикировать, карабкался по склонам снизу, но всякий раз, оказавшись внутри бури, он скоро вываливался ровно с обратной стороны. Даже его попытки установить контроль над полотном реальности не дали ничего.

— Его будто не существует!

Эти слова вырвались мимо его воли и заставили устыдиться на миг. Нет, — он точно знал, что Элборос был настоящим! Широко известно, что изредка буря ненадолго унималась, всего на считаные часы она исчезала, открывая миру сияющий пик, чтобы затем опять скрыть его. Элборос был! И Туарэй видел его своими глазами! В прошлой жизни.

«Правда? Ты видел?» — послышался голос магистра. — «Внутри наркотической иллюзии, навеянной ядом с дротика болотного народца? Там ты видел Элборос?»

— Уймись, глупец. Кроме горы я видел, как Джассар Ансафарус проходит сквозь зеркало. Я был у этого зеркала наяву, я знал, как открывается путь внутрь, и я прошёл по нем!

«На это… на это мне нечего возразить».

— Присутствует загадка. — Туарэй попробовал потянуться к духам этой бури, призвать их к ответу, но духи остались глухи. — Не замечают меня, полностью поглощены работой. Магии не чувствую тоже. Но во времена Джассара вершина была доступна, и Горные Государи правили с неё всем своим царством.

«Что это значит для нас сейчас?»

— Возможно, что всё. Возможно, что ничего.

Он устремился обратно к Пепельному долу, нашёл один из вулканов, что находился в стороне от остальных, и опустился в сокровищницу. Людей там уже давно не было, все ушли, оставив горы золота, драгоценностей, два драконьих тела и чашу с кровью без присмотра.

Туарэй заставил остывшее озеро вновь разогреться и, взяв Омекрагогаша за хвост, потащил его прочь. Передняя часть дракона теперь была покрыта солнечным металлом.

— Я достоин быть лишь его тенью, да, старик? — беззлобно бросил бог и повернулся к другому телу, ещё более огромному.

Зиппарил лежал в стороне, истекая кровью из разорванной горловой сумки и дыры в груди. Остальные драконы не пожелали даже спуститься и пожрать его тело, так сильно стремились сбежать от возрождённого бога. Озверевшие бездумные твари не знали и знать не хотели, какая сила заставляла их подчиняться, они не сохранили памяти ни о своей знати, ни о долге перед ней, только ярость и голод.

Что ж, по крайней мере, золота они тоже не тронули, хотя и могли польститься. Старый Омекрагогаш собрал внушительное богатство за свои века, Туарэй даже стал ощущать интерес к сокровищам, впервые за все жизни опустившись до чего-то столь низменного. Несомненно, в нём громче заговорила драконья суть.

Решив, что пора продолжить двигаться, он вдруг задержался, ощутив среди гор сокровищ интересный проблеск. В одном из древних металлических сундуков, вываливших своё нутро на всеобщее обозрение, лежал огромный красный камень. Кто другой признал бы в нём рубин, быть может, необычайно красивый и яркий, а ещё тёплый, но для того, кто был наделён истинным зрением, этот кристалл являлся плоть от плоти частичкой огненной стихии. Аловит, притом необычайно чистый, редкий экземпляр, достойный посоха пироманта высшего ранга. Мысль, пришедшая богу на ум, вызвала улыбку.

Пожелав, чтобы чаша отправилась следом, Туарэй взлетел и скоро опустился посреди Пепельного дола, на кипящее красно-чёрное озеро. Он повёл копьём, и лава начала движение, словно невидимый гончар-великан взялся за работу. Доргонмаур вращался и рисовал остриём узоры, по миру текла его песня, — созидающая и оттого непривычная. Реальность приобретала иные очертания в этом небольшом своём фрагменте. Из толщи горячего расплава поднимался грандиозный амфитеатр, громадная чёрная чаша с многоуровневыми трибунами, украшенная постаментами, с которых взирали драконы различных видов. Из их пастей начало бить пламя.

«Когда-то я мечтал стать магом-зодчим, строить…»

— И мне достаточно долго это удавалось. Но славные времена честного труда в забытой миром деревне остались позади. Разрушать всегда получалось лучше.

Он довёл амфитеатр до нужного вида и стал медленно вытягивать жар. Попутно изменялся состав воздуха, молекулярная структура ядовитого газа распадалась. Закончив строительство и опустив чашу в середину арены, бог взлетел и ринулся к ближайшему вулкану, из которого поднимался огромный торс. Дух торчал из кратера словно человек из бадьи с дымящейся водой, он громко ревел в имматериуме и рвал себя руками.

— Приказываю, чтобы лава перестала течь.

Вулкан не услышал, война, разразившаяся в долине, беспорядочная стрельба из гномских пушек, тряска земли, всё это разбудило его и приступ огненной ярости должен был длиться ещё несколько лет. Туарэй не мог столько ждать. Доргонмаур в его когтистой руке взял высокую ноту, удар пронзил эфирное тело духа и тот завизжал от боли. Копьё потянуло сущность в себя, та упиралась, вулкан зарокотал и стал плеваться горящими камнями, но это не имело значения, потому что суть огненной горы перетекла в оружие, наделив его хозяина приятным чувством сытости.

Один за другим вулканы, составлявшие границы Пепельного дола, утихали. Испуганные духи втягивались внутрь жерл как улитки в свои раковины, лавовые потоки быстро мельчали и остывали, воздух очищался от яда.

Вскоре к амфитеатру устремились люди. От входа в долину шли те, с кем Туарэй проделал путь с равнин; со всех других сторон двигались остатки Девятого легиона. И тех, и других, таких разных, объединяло лишь одно — вера в Элрога Пылающего.

Туарэй, воссоздавший на трибунах мрачную ложу императора, следил за тем, как смертные входили в амфитеатр чрез громадные порталы. Жители равнины падали ниц, лицезря своего бога в блеске полной славы и мощи; легионеры избегали их, продвигались ниже, к тёмному кругу арены. Они пересекали его и опускались на одно колено перед ложей, шеренга за шеренгой. Для горцев было совершенно очевидно, что чужаки — неофиты — не являлись ровней потомкам древнего войска; Девятый выжил, Девятый пронёс веру и верность сквозь столетия, не отступив и не склонившись ни перед кем. Их было тысяча шестьсот три, от стариков, едва волочивших ноги, до детей, питавшихся материнским молоком. Тысяча шестьсот три, из которых осталось удручающе мало крепких мужчин и женщин.

«Жрица, пусть люди равнины и народец холмов займут места на трибунах в том порядке, какой пожелают. Сегодня они будут зрителями».

Самшит, находившаяся на расстоянии, начала раздавать указания, заставляя верующих подниматься с колен и переходить на трибуны.

— Девятый легион, — голос бога наполнил чашу и звучал так, словно Туарэй стоял за плечом у каждого, — настало время суда. Вы будете взвешены, очищены, изучены и оценены. Все, кто достиг порога семнадцатого года жизни. Прочим приказываю отделиться и занять места на трибунах.

Подростки и дети стали подниматься с колен, они шли меж своих взрослых родичей, забирали младенцев из рук матерей и занимали первые ряды. Перед ложей осталось меньше четырнадцати сотен душ.

— Все вы будете подвергнуты испытанию, кто-то пройдёт его, кто-то окажется слишком слаб телом или душой. Потом вы будете посчитаны. Если прошедших окажется больше половины, вы получите великий дар и награду выше всех мечтаний. Если же нет, или счёт будет равен, все вы станете пеплом. Такова справедливость Элрога. Слышал ли ты меня, легат?

— Мы все слышали! Слава Пылающему! Пусть его пламя горит в наших сердцах или пусть оно сожжёт нас дотла! — провозгласил Фуриус Брахил, отсалютовав Туарэю поднятым кулаком.

— Да начнётся…

— Подождите!

В портале амфитеатра появилась низкорослая фигура.

— Я отстал! — истошно закричала она. — Я отстал! Подождите!

— Легион двигается со скоростью своего самого медлительного солдата. — Брахил поднялся и обернулся к калеке, что ковылял на обрубках ног и обмотанных тряпьём кулаках. — Ты будешь задерживать нас.

— Не лишай меня этого, легат! Не смей! — ответил Квинтус Бракк. — Я отдал жизнь легиону! Я ещё дышу и ещё воюю! Я эвокат! Я заслужил!

— Ты обрубок человека, — беспощадно отвечал легат, — и в грядущем испытании можешь подвести нас.

— Я задержу легион не больше, чем эти дряхлые старики и старухи здесь! — упрямо кричал калека, подбираясь всё ближе к Брахилу. — И вообще, это не тебе решать! У нас есть бог!

Немолодое лицо, покрытое чешуйчатым рисунком, обратилось к ложе, зрачки пылали фанатизмом из глубоких глазниц, в морщинках терялись скупые слёзы.

— Я выдержу любые испытания и принесу любые жертвы ради того, чтобы исполнить свой долг! О боже, я поползу по углям и сухому терновнику, если на то будет твоя воля!

Туарэй чуть склонил голову:

— Квинтус Бракк, ты будешь взвешен, очищен, изучен и оценён наравне с остальными легионерами.

Бог одним молниеносным рывком переместился к гигантской чаше, парившей над центром арены, его крылья возбуждённо распахивались и медленно складывались, пока огненные глаза вглядывались в бесконечно кипящую, чёрную как нефть кровь драконов. Он сунул палец в пасть и прокусил его клыком, затем капля ихора пала в бурлящую черноту. Копьё опустилось следом, Туарэй стал размешивать, медленно и плавно, наблюдая изменения, — ихор не растворялся, но захватывал и очищал.

— Вы думаете, что приносили жертвы. Вы думаете, что испытывали боль. Вы думаете, что копили силу. Сегодня тот день, когда вы узнаете, что ошибались во всём, кроме одного — будет вершиться суд.

Доргонмаур издал высокую ноту, и золотая чаша отозвалась. От её края отделилась тонкая чешуйка, плавно опустилась, зачерпнула кипящей, чистой как ключевая вода крови, и перелетела по воздуху к Фуриусу Брахилу, опустилась в его подставленную ладонь. Следом чешуйку получил его единокровный брат Атмос Брахил; божественные дары опускались в подставленные ладони молодых, сильных, старых и немощных, мужчин и женщин, покрытых нарисованной чешуёй. Последним был Квинтус Бракк.

— Одной капли хватит каждому из вас. Пейте и встречайте суд. Я посчитаю тех, кто выживет.

Бог неспешно двинулся обратно к высокой ложе, пока легионеры вокруг него, зная о смертельной угрозе, подносили чешуйки к губам. Бог шёл, слушая нараставший кашель, стоны и крики, шипение горящей плоти, плавящегося жира, истошный вой.

Он вспорхнул на ложу, где занял трон чёрного камня и призвал в свою руку Светоч Гнева, — продолговатый цилиндр чёрного чугуна с крупным аловитом, вставленным в один конец. По его воле артефакт распался на детали: композитный корпус, освинцованный изнутри, магическая сердцевина, камень с заметными изъянами. Он изучил плетение чар, которые когда-то сам создал оценил задумку, тонкость исполнения, решил не прикасаться, чтобы не разрушить всё. Работая когтями, Туарэй стал шлифовать новый, чистый камень, и каждый раз, когда от него откалывались осколки, в воздухе полыхал ослепительно-яркий огненный протуберанец. Наконец меч был собран воедино с новым камнем, а старый бог выбросил прочь за ненадобностью. Взвесив тяжёлый цилиндр в руке, он решил, что всё сделано хорошо и можно позволить разуму отдохнуть.

* * *

Когда его веки приподнялись, остатки Девятого лежали вокруг золотой чаши, словно сотни огромных чёрных эмбрионов, источающих жар и дым. Он улыбнулся: почти готовы. Наступила ночь, ясная и звёздная.

— Жрица, пророк, придите.

Самшит и Хиас вошли в императорскую ложу и склонились.

— Мой бог? — тихо обратилась она.

— Смотри внимательно, ты засвидетельствуешь рождение новой расы, не химер, не биоморфов, а существ с душами и волей, не смертных, но полубогов. В грядущем они станут хребтом новой империи и твоим самым сильным орудием. Если переживут эту ночь.

Они походили на большие яйца с очертаниями человеческих эмбрионов, чёрная каменная скорлупа потрескалась; у одних сквозь трещины просачивался свет и язычки пламени, у других — только дым. Туарэй поднялся с трона, улыбнулся шире и ударил охвостьем Драконьего Языка о пол.

— ЛЕГИОН, К ОРУЖИЮ!!!

Одно из яиц лопнуло тотчас, и под свет звёзд в плаще красного пламени выступило существо нового вида. Нечто среднее между человеком и драконом, покрытое алой чешуёй, уподобленное образу бога; у него были чёрные рога и крылья, чёрный шип на конце вытянутой морды, и весь он горел. Только зрачки, похожие на алмазы, были холодны и даже кайма яркой желтизны не делала их теплее. Новорождённый посмотрел на свои руки, схватился за голову и закричал, как младенец, только что явившийся в мир.

Следом проклюнулось самое громадное яйцо, это рождение прошло без искр и пламени, однако вокруг расплескался жидкий камень и металл. Второй новорождённый оказался совершенно огромен, его фигуру покрывала каменная броня, из пасти сочилась лава, следом волочился длинный сегментарный хвост, а из спины росла вторая пара рук с чудовищными когтями.

Один за другим легионеры выходили из скорлупок, расправляя крылья, сверкая разноцветной чешуёй, их голоса сливались в общий гимн боли; растерянные как дети, они не понимали, кем являлись, не знали, что должны были делать, они боялись и жались друг к другу, не понимая, какой силой обладали теперь.

И вновь Фуриус Брахил был первым. Его разум пробудился вместе с памятью, воцарившись в перерождённом теле раньше, чем у остальных. Легат Девятого легиона выступил вперёд, глядя на ложу, опустился на одно колено и распластал чёрные крылья по земле. Его выбрала кровь достаточно необычного дракона — кавгахмора, не самого большого и не самого могучего, но зато самого страшного. Этот чёрно-красный дракон покрывался пламенем целиком, отдавался ему без остатка, а ярость его была настолько всепоглощающей, что даже намного более крупные и сильные драконы избегали кавгахморов. Пожалуй, если бы зиппарил не погиб от своей дерзости раньше, кавгахмор дерзнул бы бросить вызов богу.

Немного времени прошло, прежде чем ужасный Атмос Брахил присоединился к брату. Его выбрала кровь хелльматвёрма, и путь в небо для гиганта оказался закрыт, хотя мощь глубинного дракона была несравненной.

Один за другим легионеры занимали свои места в ровных шеренгах. Они больше не походили друг на друга, не были ни слишком молоды, ни слишком стары, но были сильны и объединены узами боевого братства.

— Однако же ваши ряды поредели, — сказал Туарэй, переносясь к новоперерождённым. — Пророк, сколькие пережили высший суд?

— Из тысячи трёхсот восьмидесяти шести, — немедленно ответил монах Звездопада, — пред вашим божественным ликом предстали ныне шестьсот девяносто три, мой бог. Ровно половина.

Туарэй вздохнул и тронул охвостьем копья ближайшее не проклюнувшееся яйцо, сквозь трещины которого сочился густой чёрный дым. От касания оно провалилось внутрь себя, оказавшись пустым, — всё, что могло переродиться, не выдержало жара и обратилось золой.

— Половина. Всего лишь половина. А было сказано, что нужно больше. Вот и ответ, легат: вы все признаны негодными отступниками, нарушителями присяги. Тысячелетия вы ждали здесь не славы, но смерти, — такова воля бога.

Драконий Язык ударил оземь, распространяя грозную, злую ноту, и незримая сила сдавила сердца легионеров, заставив их выть и хрипеть, впиваясь когтями в грудь и горло.

— Мой бог! — звонко воскликнула Самшит, бросаясь на арену к Туарэю. — Мой, бог, милосердия!

— Огонь никого не милует, ты знаешь это лучше многих, жрица — ответил он, удушая новорождённую жизнь, которую недавно предвкушал увидеть. — Такова их вера, они ждали суда и получили его.

— Но мой бог, посмотрите, одно яйцо ещё живо! Оно может проклюнуться!

Хватка смерти ослабла на сердцах и Туарэй прошёл мимо корчащихся легионеров к последнему яйцу. Оно было меньше многих иных, уродливое, деформированное; из трещин валил дым, но в нём горели яркие искры. Судьба нового народа повисла на волоске, и все зрители на трибунах задержали дыхание.

— Мой бог, — тихо обратилась Самшит, — вы позволите помочь?

— Дракон должен проклюнуться сам, — ответил он беспощадно, — иначе он слаб, иначе он не имеет права жить.

Его голос достиг каждой пары ушей в амфитеатре, каждого разума и каждой души.

— Несомненно, мой бог, — а в голосе Самшит была нежная мягкость… и сила, — но есть то право, которое имеет каждое дитя, будь оно даже из грозного и гордого драконьего рода.

Она подступила к Туарэю, такая маленькая и хрупкая, положила ладонь на предплечье руки, сжимавшей Доргонмаур.

— Каждое дитя имеет право на мать. И, так вышло, что это я — первая среди всех Драконьих Матерей. Позвольте, я расскажу этому чаду, что его в здесь ждут, что оно нужно и желанно. Клянусь, что и пальцем не коснусь скорлупы.

Из его красиво очерченных ноздрей вырвались огненные язычки.

— Что ж, это очевидная истина, даже драконицы любят своих детёнышей. Делай, жрица.

Она поклонилась и грациозно опустилась на колени рядом с последним яйцом. Изящная длинная шея изогнулась по-лебединому, глаза скрылись под веками, и полилась песнь без слов, такая нежная и тёплая, что на чёрном камне амфитеатра лишь чудом не стали расти луналики, — цветы, рождённые из первой колыбельной.

Голос Самшит проникал в распалённые израненные души целительным потоком, отгонял ужасы Последних Времён, она звала ребёнка из темноты к свету, пока скорлупа не треснула под напором рогов и наружу не стал вылезать легионер в зелёной чешуе вирмифлинга. Когда он полностью освободился, стало очевидно врождённое уродство, — очень кроткие, хоть и сильные ноги с чрезмерно мощными когтями, а также непропорционально огромные крылья, и длинные жилистые руки, упиравшиеся в землю. Он почти не познал растерянности и страха, сразу обретя память.

— Я смог… Я смог!

— Пророк? — потребовал Туарэй.

— Шестьсот девяносто четыре, мой бог! — отозвался Хиас. — На одного больше половины.

— Суд свершился, — бог ударил хвостовиком копья оземь, чем заставил амфитеатр вздрогнуть, — придите ко мне и выслушайте вердикт.

Полубоги окружили повелителя и опустились на одно колено, склонив головы. Рядом стояла Самшит, её светлые яркие глаза смотрели с надеждой.

— Девятый легион, Я, Доргон-Ругалор, земное воплощение Элрога Пылающего, провозглашаю, что вы сохранили верность престолу Гроганской империи, не посрамив древние воинские традиции, не предав и не покорившись врагу! Вы будете жить!

Вздох облегчения прокатился по арене и трибунам.

— Мой бог, — Фуриус Брахил поднял рогатую голову, — брось нас в огонь! Ильдия жаждет служить!

Губы Туарэя искривились в подобии презрительной усмешки.

— О, вы будете служить, как только станете достойны. Но сначала вам придётся научиться пользоваться обретённой силой.

Он коснулся умов своих творений, чуть пригасил в них человеческую ясность и распалил драконью сторону.

Глава 11

День 30 месяца дженавя ( I ) года 1651 Этой Эпохи, Кхазунгор, Пепельный дол.

Легионеры сцепились друг с другом в жестокой битве, рёв и хлопки наполнили чашу амфитеатра. Когда равновесие между драконьей и человеческой стороной их природы нарушилось, перерождённые стали намного ближе к змеям неба и кипящий гнев обуял умы. Драконы — территориальные создания, они всегда жаждут утвердить своё первенство и изгнать, либо истребить всех сородичей вокруг. Битва на арене должна была послужить нескольким целям: скорее помочь перерождённым освоиться в новых телах, и выстроить иерархию. Пускай все они теперь являлись полубогами, но субординация не могла просто исчезнуть.

Туарэй следил за побоищем с улыбкой, он видел будущих центурионов и деканов своего маленького, но могучего войска, уже выбрал будущего доргонифера и префекта сагиттариев, осталось определить лишь две главнейшие позиции: центуриона-примипила и легата.

Разделяя общую природу, полубоги находились на одном уровне могущества и, хотя они наносили друг другу ужасающие раны, убить не могли. Сломанные руки, порванные крылья, вспоротые животы, — всё исцелялось благодаря божественной крови Туарэя. Тем не менее, вертикаль выстраивалась, одни легионеры выбывали из битвы, получив слишком тяжёлые раны, другие продолжали сражаться, несмотря ни на что. Наконец, остались двое: Фуриус и Атмос Брахилы, братья, потомки имперского легата, уведшего легион Ильдия в горы. Атмос получил кровь хелльматвёрма, превратился в громадное уродливое нечто с двумя парами рук и страшными когтями-клинками, его челюсти могли дробить гранит, а броня была одной из самых прочных среди драконьего племени. Фуриуса выбрала кровь кавгахмора, и он сражался в плаще из живого огня, совсем не такой огромный и защищённый, однако, бесконечно свирепый и решительный. Они осыпали друг друга ударами, которые убили бы любое другое существо, разбрызгивали кипящую кровь, падали, но снова поднимались, пока, наконец, Атмос не измотался. Старший брат вскинул руки, одна из которых была сломана и огласил амфитеатр победоносным рёвом.

Туарэй потянулся к умам детей и вернул баланс между драконьим и человеческим началами.

— Фуриус Брахил принимает титул легата! — прогремел он торжественно. — Атмос Брахил — примипила! Центурион Второй центурии: Маркос Гах! Центурион Третьей центурии: Гай Борха! Центурион Четвёртой центурии: Радом Долох! Центурион Пятой центурии: Титус Парка! Префект сагиттариев: Квинтус Бракк!

Покинув трон, бог слетел с императорской ложи и оказался среди легионеров, которые поспешили опуститься на одно колено.

— Вы славно бились, но ни один не смог подняться в воздух или выдохнуть пламя. Прежде чем вы станете истинными драконами, этот огрех придётся исправить. Ступайте в горы, ищите уголь, серу, селитру, нефть, всё, что даст вам жар для подъёма! Чутьё подскажет, что нужно есть, и те из вас, кто наделён крыльями, обязаны вернуться к этому месту по небу, иначе я не желаю видеть их больше никогда! А теперь прочь!

Легионеры, с хлопками преодолевая барьер звука, бросились наружу из амфитеатра.

— Жрица, — Туарэй потянулся к разуму Самшит, — уведи всех смертных, когда я начну работу, здесь станет слишком жарко.

— Исполняю, мой бог.

Постепенно трибуны очистились, золотая чаша с кровью переместилась из центра и зависла над императорской ложей.

Туарэй взмыл ввысь и полетел над Пепельным долом, следя за тем, как быстро легионеры карабкались на склоны вулканов, как покидали свой дом.

Вскоре он нашёл остов гномского боевого вагона, нырнул к земле, схватил эту гору потемневшего искорёженного металла и одним движением руки отправил её в небеса. Перелетев по высокой дуге, остов рухнул внутрь амфитеатра, издали донеслось гремящее эхо. Вскоре Туарэй нашёл останки второй машины, к ним были привязаны души сгоревшего экипажа, которые бог изгнал, прежде чем швырнуть остов. Третий вагон напоминал распустившийся уродливый цветок металла.

«Разрыв котла,» — определил голос в голове, — «ужасная, хоть и мгновенная смерть».

Туарэй летал над долиной, над местами битв, там, где гномы и люди ложились в землю вместе с экипировкой. Многое выжившие забрали с собой, что-то присвоили потом легионеры, но осталось достаточно. Лучшее в мире оружие и доспехи поднималось из земли вместе с останками бывших хозяев, и летело за богом.

— Обагрено кровью, значит, — свято. В этом оружии есть дух войны, оно полно сожалений, боли и страха, но было создано для побед и славы. Оно жаждет перерождения и получит его.

Когда он решил, что собрал достаточно, полетел обратно к амфитеатру и сбросил всё на арене, где валялись в ужасном виде три огромных, некогда грозных машины.

— Да начнётся работа.

Доргонмаур запел, его волнистое лезвие раскалилось и исторгло поток света и жара, плавя металл. За считаные минуты арена превратилась в озеро расплавленного железа, прекрасное и безликое, переваривающее души и память того, чем было раньше. Отставив копьё, Туарэй погрузил руки в металл, ощутил его теплоту и податливость, потянул, поднял, стал формировать и уплотнять, пока не создал большую наковальню себе под стать. Придав ей окончательную форму, бог медленно вытянул жар и приказал наковальне больше не плавиться. Следующий кусок расплава был намного меньше, он лёг на наковальню и стал мяться под ударами божественного кулака, звон наполнил гигантскую каменную чашу.

Он уже давно не ковал, и, взявшись за дело, осознал, в каком удовольствии отказывал себе столько времени. Кусок металла был разделён на три, вытянут в длинные прутья, которые оказались переплетены подобно девичьей косе, и, под ударами кулака смяты обратно в один кусок. Так повторялось из раза в раз, разделение, переплетение, соединение, слой к слою, пока бог не решил, что достаточно и не стал придавать заготовке форму боевого топора. Заточив лезвие собственными когтями и окунув раскалённое оружие в драконью кровь, Туарэй придирчиво осмотрел работу. Крученные обводы придавали топору странный вид чего-то, порождённого нечеловеческим разумом. Таковым он и был по сути своей, — изделием бога; сплошной тёмно-серый металл со сверкающим полумесяцем лезвия, протравленный кровью. Лёгким взмахом, Туарэй отсёк от наковальни лоскуток тоньше волоса, а на топоре не осталось и царапины.

— Твоё имя Ошрэй, — решил бог, вдыхая в оружие спящую душу.

Топор взлетел и завис высоко в воздухе, а бог взял расплава для создания меча.

Он ковал часами напролёт, не чувствуя усталости, не отвлекаясь на суету смертных за пределами амфитеатра. Топоры, мечи, ятаганы, скимитары, копья, алебарды, протазаны, булавы, шестопёры, получали свои имена и души, десятками повисая над озером металла. Каждого из своих легионеров Туарэй знал, словно всю его жизнь, каждому ковал инструмент по руке, не заботясь о единообразии. Его легион не будет сражаться в строю.

Кроме оружия он изготовил пять сигнумов — высоких железных пик с укреплёнными на них золочёнными табличками, где были выбиты номера центурий, а также один единственный доргонис, — шест с навершием в виде раскинувшего крылья дракона, древко которого было украшено тремя большими красными очами. На том расплавленное железо вышло, работа закончилась.

«Жрица, пророк, придите, и пусть смертные придут тоже. Наши воины уже спешат назад».

Они появились вскоре и обошли арену с разных сторон, ступив на ложу. Следом появлялись и последователи вместе с детьми Пепельного дола.

— Сколько дней я ковал? — спросил Туарэй.

— Пять дней и четыре ночи, мой бог, — подсказал Хиас.

— Стало быть, сегодня… четвёртый день фебура месяца? Как быстро летит время.

На трибунах воцарилось оживление, когда в небе появился крылатый силуэт.

— Мы встретились в старом амфитеатре, жрица, — сонно сказал Туарэй, следя за полётом перерождённого, — а в новом у нас появились дети. Мне кажется, вместе с тобой в мою жизнь пришла некоторая… театральность.

Самшит не сразу осознала, что было сказано.

— Мой бог изволил… шутить? — спросила она голосом, едва не сорвавшимся от волнения.

Туарэй выпустил сквозь зубы язычок пламени вместо ответа.

— Если мне позволено будет вмешаться, даже под страхом великой кары я скажу, — вкрадчиво начал Хиас, — что исполнено было филигранно, мой бог. Какой расчёт, какая игра. Святейшая мать тоже была неподражаема, в основном, благодаря своей искренности.

— Она чиста в помыслах, — согласился Туарэй, — даже слишком.

Самшит переводила взгляд больших светлых глаз с пророка на бога и обратно.

— Я не понимаю…

Драконий Язык пропел насмешливую мелодию, которую мало кто способен был оценить.

— Пять дней назад, — голос бога стал низок и отстранён, — была заложена основа империи, жрица. Ответь, кто мы с тобой?

Самшит не промедлила:

— Вы — мой бог, а я — ваша раба…

— Неверно.

— Молю о снисхождении…

— Прежде всего мы чужаки. Легионеры Девятого веками ждали возвращения Императора-дракона, который определил бы их судьбу, но вряд ли в исконном культе Пылающего было что-то о перерождении. Они сами выдумали себе эту ересь, потому что нуждались в отдушине, — тяжело считать себя последним угасающим угольком от некогда великого пожара, терзавшего весь мир. Искажённые верования легионеров немного совпали с культом Драконьих Матерей, но это случайность, до недавнего времени им ничего не было известно о Драконе Нерождённом. Эти воины хранили в памяти старый, патриархальный культ, пока не явились мы: самопровозглашённый бог вместе с какой-то женщиной, называвшей себя жрицей Элрога. Тем временем любой верный элрогианин знает, что у бога-дракона нет жриц, — лишь жрецы. И, всё же, они негласно решили терпеть тебя, — извращение тысячелетних устоев, — потому что я так приказал. Их вера в меня, как в их бога утверждалась постепенно, однако, ты оставалась чужой.

— Я чувствовала это, — тихо признала Самшит, — в Фуриусе Брахиле была некая отчуждённость, сомнение, хотя он и был готов защищать меня ценой всего.

Бог вздохнул.

— Это следовало скорее исправить. Знаешь ли, у меня в прошлых жизнях не было родителей, но были наставники. У них, в свою очередь, тоже не было родителей, как и у их наставников. Вот так, из века в век, там, откуда я родом, сироты наставляли сирот, и единственной доктриной наставников была строгость. Детей нужно держать в кулаке.

Жрица и пророк почтительно молчали, ожидая продолжения.

— Легионеры Девятого имели почти всё, чтобы стать лучшим воинством на свете. Я наделил их недостающим — божественной мощью. Они верны мне теперь, но я не буду рядом всегда.

— Не будете? — вырвалось у Самшит.

Он повернул рогатую голову, посмотрел на неё сверху-вниз.

— Разумеется, нет. Основа твоей веры ведь ясно говорит: Доргон-Ругалор — есть переходное звено в перерождении Элрога Пылающего; когда наступит эпоха Доргон-Аргалора, Доргон-Ругалор перестанет быть. И я уйду, и ты останешься вместе с Драконом Новорождённым. Каким он придёт в мир, взрослым, мудрым и могучим, как я, либо же младенцем, которому только придётся расти и крепчать? Ты знаешь?

— Н-нет…

— Я подозреваю второе. — Туарэй вернул своё внимание крылатым силуэтам, которых в небе становилось всё больше. — Эти полубоги — ядро, хребет будущей империи, твои защитники. Тебе придётся нести регентские полномочия, растя будущего полноценного бога. Они должны быть верны тебе также, как мне, но верность подобна уважению и даже любви, — это интимное искренне чувство, которое нельзя истребовать даже с высот божественности, его можно только заслужить.

— И вы превосходно справились, Верховная мать, — поклонился Хиас.

Бог тяжело вздохнул:

— Пророк опережает события и говорит невпопад.

— Молю о наказании.

— Молчи трое суток, — приказал Туарэй и продолжил: — Я пришёл к выводу, что детям нужен не только жестокий требовательный отец, но и безусловно любящая мать. Защитница. Тогда, в день перерождения они ощутили тяжесть моей руки, но лишь твоя доброта спасла их от гибели. Теперь они такие же твои, как и мои, жрица, они будут слушаться тебя, они убьют и умрут за тебя без раздумий. Потому что ты не по сану, однако, воистину их Матерь.

Самшит долго стояла как изваяние, переосмысляя последние дни своей жизни. Она не видела их так прежде.

— Но… Но если бы Квинтус Бракк не смог проклюнуться, что было бы со всеми ними?

Бог выдержал философскую паузу, любуясь отсветами на своих длинных кривых когтях.

— Отказаться от своего слова ничуть не проще, чем отказаться от самой божественной сути. В словах слишком много силы, чтобы разбрасываться ими. Маги знают об этом, а боги знают ещё лучше.

Первым в чашу амфитеатра опустился на чёрных, объятых пламенем крыльях Фуриус Брахил. Легат Девятого легиона сильно обошёл остальных сородичей, его когти впились в камень арены, из ноздрей и рта вырывались язычки огня, глаза горели какими-то невероятными льдистыми углями. Один за другим полубоги опускались в круг и занимали свои места в длинных фалангах. Всего шестьсот девяносто четыре пылающих души, но с этой армией можно было разрушить половину мира, — думал Туарэй.

Атмос Брахил явился одним из последних, ему нелегко было тягаться в скорости с теми, кто покорял небо, однако, позже всех явился, всё же, не он, а Квинтус Бракк. Коротконогий зелёный ящер прилетел на своих громадных крыльях, выдыхая струйки зелёного дыма, ему пришлось забраться особенно далеко, найти в горах ядовитые болота и поглотить такую смертоносную отраву, что могла бы переморить целый город. По итогу с заданием справились все.

Туарэй взял Драконий Язык и поднялся с трона, оглядел воинство пылающими глазами.

— Примите оружие.

Топоры, мечи, копья, булавы, алебарды, висевшие в воздухе неподвижно, посыпались на легионеров, и всякий раз попадали в чьи-то руки. Каждый, получивший божественный дар, немедленно ощущал его как продолжение себя самого, оружие срасталось с полубогами через Астральный план.

— Пусть те, кто остался с пустыми руками, выступят вперёд.

Их было девятеро: легат, центурион-примипил, шесть воинов, и Квинтус Бракк. Для него отдельно с небес опустился огромный стальной лук с тонкой тетивой и колчан, полный стрел, длиной с пилумы.

— Я нарекаю тебя префектом сагиттариев. Сейчас в легионе нет других лучников, но позже ты воспитаешь себе подчинённых, Обрубок.

— Непременно, мой бог, — ответил тот, зачаровано изучая божественное оружие.

— Вы пятеро, — Туарэй указал когтем, — наделены великой честью нести сигнумы центурий. Не посрамите их честь.

Пять длинных пик с номерами обрели хозяев.

— А ты, Палеон Атур, — глаза бога засветились ярче, — наделён особым виртусом, твоя отвага, чистота и чувство долга делают тебя достойным нести доргонис.

Знамя легиона о трёх алых очей перелетело в руки полубогу, который до обращения едва успел переступить порог семнадцатилетия.

— Знаешь ли ты, что за великая ответственность теперь лежит на твоих плечах?

— Знаю мой бог! — взволнованно ответил Палеон Атур, крепко сжимая металлический шест с драконом на вершине.

«Доргонис — это средоточие души легиона, в былые времена его потеря наказывалась децимацией и даже роспуском легиона. Особенно яростные Императоры-драконы истребляли провинившийся легион полностью, дабы смыть позор».

— И мальчишка действительно знает об этом, — тихо сказал Туарэй, — он воспитан на легендах о доблести воинов старой империи, честь и душа легиона в надёжных руках.

Остались двое, братья Брахилы, четырёхрукий Атмос и пылающий как демон Фуриус.

Усмехнувшись, бог спустился на арену и оглядел их с прищуром.

— Центурион, ты вооружён самой судьбой, добавлять что-либо бессмысленно. Разве что…

Бог схватил и легко поднял огромную наковальню, которая раскалилась добела в его руке. Удар был тяжёлым, и наковальня хлынула на Атмоса Брахила оранжево-красным потоком, покрыв его костяную броню красивым хаотичным узором. Металл медленно застывал на мощных челюстях и длинных когтях.

— Займи место в строю, центурион.

Таким образом Фуриус Брахил остался один впереди своих воинов, сотканный из тьмы и огня.

— А для тебя я ничего не выковал, легат, у меня закончился металл.

— Я буду сражаться зубами, рогами и когтями, мой бог, — ответил тот невозмутимо.

Туарэй улыбнулся, обнажая длинные острые зубы.

— Возможно, до этого не дойдёт.

Он коснулся кристалла на груди и в ладони появился цилиндр чёрного чугуна с ярким аловитом, вставленным в один конец.

— Это Светоч Гнева. Его создал не бог, но смертный маг, что неспособен был вдохнуть в оружие душу. Однако же, если хочешь знать, этот меч мне более дорог, чем любой иной, выкованный за прошедшие дни. Хватит ли в тебе силы владеть им?

Светоч тускло блестел в открытой деснице бога, Фуриус Брахил протянул руку, принял артефакт, взвесил его, крепко сжал пальцы, и чистый аловит с гудением исторг длинный стержень белого света и жара.

«Какой безумный, бешеный гнев терзает его душу каждый миг существования…»

— Теперь он твой, — решил Туарэй. — Фуриус Брахил, я, Дракон Нерождённый, нарекаю тебя чемпионом Элрога! Отныне ты — первый среди первых!

Шестьсот девяносто три глотки исторгли протяжный и торжественный рёв, божественное оружие поднималось и опускалось в руках легионеров. Легат потушил Светоч Гнева, медленно опустился на одно колено, увлекая остальных.

— Мой бог, легион просит вас принять империй!

Туарэй усмехнулся, сжал древко Доргонмаура и копьё запело так громко и торжественно, что даже люди и невысоклики услышали его сквозь имматериум.

— Принимаю.

— СЛАВА БОЖЕСТВЕННОМУ ИМПЕРАТОРУ!!! СЛАВА БОЖЕСТВЕННОМУ ИМПЕРАТОРУ!!! СЛАВА БОЖЕСТВЕННОМУ ИМПЕРАТОРУ!!!

Над его рогами из потоков пламени соткался алый венок и повис в извивающемся воздухе.

— Первым указом, как ваш законный император, я объявляю о роспуске Девятого легиона.

Волна тишины захлестнула амфитеатр, казалось, легионеры перестали дышать и окаменели.

— Отныне, — продолжал Туарэй, — будет только один легион, — тот, что прошёл через века и уберёг память, традиции, веру и верность, дабы Гроганская империя смогла возродиться! Отныне вы — Первый и Единственный легион! Я нарекаю вас Верными в награду за все принесённые жертвы! Встаньте, Legio Fidelitas!

Легионеры поднялись в полный рост.

— Вторым указом я дарую вам исключительную привилегию обращения к богу как к императору!

— СЛАВА БОЖЕСТВЕННОМУ ИМПЕРАТОРУ!!!

— Третьим указом, — оскал Туарэя стал шире, злее, глаза превратились в сферы дикого огня, — я объявляю bellum sacrum против города Охсфольдгарна и его рекса!

Эхо неистового рёва затопило амфитеатр, полубоги словно безумные потрясали оружием, выкрикивая: «священная война»; «возмездие». Третий указ императора ввёл легион в экстаз. Среди всех лишь Фуриус Брахил стоял неподвижно, прижимая к сердцу погасший Светоч Гнева, и следил за богом холодными льдисто-голубыми глазами; даже его огненный плащ почти истаял… но потом вдруг голос легата перекрыл все остальные:

— Мой император, брось нас в огонь!!!

После мгновения тишины этот призыв полился из глоток всех легионеров:

— БРОСЬ НАС В ОГОНЬ!!! БРОСЬ НАС В ОГОНЬ!!! БРОСЬ НАС В ОГОНЬ!!!

Рассмеявшись, бог поднял Драконий Язык и пророкотал:

— ЗА МНОЙ, МОИ ВЕРНЫЕ!!! НА ВОЙНУ!!!

Глава 12

День 6 месяца фебура ( II ) года 1651 Этой Эпохи, Кхазунгор, Охсфольдгарн.

Сотни пар крыльев со свистом рассекали небеса над Хребтом. Под завывания ледяных ветров солдаты Первого легиона обменивались мыслями без слов. Теперь, благодаря центуриатным сигнумам и доргонису они могли становиться единым целым. Каждый чувствовал каждого, видел и своими, и чужими глазами, ощущал настрой братьев и сестёр по оружию, — их горящие местью сердца, жар в животах и упоительное чувство свободы. Все они встали на крыло лишь недавно, однако, драконья природа позволила сразу принять необъятный простор за родную стихию. Отныне они больше не были прикованы к земле и не подчинялись её условностям, единые и стремительные настолько, насколько ни одному гроганскому легиону никогда ещё не удавалось стать.

Спустя часы полёта, поднявшись над горными пиками, обрамлявшими перевал Охсфольдгарн, они увидели город того же имени. Даже обуянным яростью воинам потребовалось время, чтобы осмыслить его размер и величие. Второй по богатству и красоте город гномской империи Кхазунгор был выстроен из белого камня, его внешние стены возвышались на семьдесят шагов, каждая крепостная башня не уступала размерами великим замкам Вестеррайха, из бойниц смотрели воронённые стволы пушек, и тридцать тысяч воинов несли дозор под небом и под землёй.

Районы Охсфольдгарна были разделены внутренними стенами, которые сторожили внутренние же крепости, — дома древней знати, могущественных младших ветвей Колена Зэльгафова. Каждая из них контролировала тот или иной ремесленный цех, и все они обладали собственными войсками, богатством, властью, амбициями. Улицы города образовывали красивый узор, тут и там в лучах утреннего солнца блистала платина, золото, серебро, искусные архитектурные ансамбли со статуями служили Охсфольдгарну украшением, как и начищенные трубы, по которым подавался газ и горячая вода; высокие ажурные здания с богатым убранством служили узлами сообщения для подвесного транспорта, двигавшегося над крышами домов, а среди особенно великолепных построек выделялись четыре: дворец главного железноколёсного вокзала, Рунная Палата, отделение Золотого Трона и архитектурная доминанта — крепость рекса.

Невзирая на свою высоту, она казалась скорее широкой, расплывшейся бастионами, башнями, толстыми стенами; ярус за ярусом нерушимого камня, исполинские статуи гномов-воителей с огнём в глазницах и ртах, на её главном шпиле сиял алым отлитый в рунном золоте знак Зэльгафиваров.

«Отсюда они пришли в наш дом,» — послышались мысли Фуриуса Брахила, — «чего им не хватало? Какого богатства? Какой власти можно было желать ещё?»

«Отдай гномам все сокровища мира и очень скоро они почувствуют, что это ещё не все сокровища,» — ответил бог, рассматривая неприступную крепость как большое яркое блюдо, с которого можно было стащить любое лакомство, какое пожелаешь. — «Это голод, который нельзя утолить, голод, который присущ всем смертным, а гномы, к тому же, прожили рядом с драконами достаточно долго, чтобы в них эта черта преумножилась и расцвела».

Налетевший ветер приятно холодил чешую бога и нёс запахи большого города. Невзирая на то, что Охсфольдгарн был построен и всегда принадлежал гномам, с высоты он сильно напоминал человеческие города. Возможно, в том состояла особенность вкусов дваульфари.

«Мой император, легион ждёт приказаний».

Туарэй улыбнулся шире, часть его души пела в унисон с Драконьим Языком, предвкушая скорое будущее.

«Мне нужен этот город, дети мои. Не весь и не целиком. Внешние стены должны уцелеть, как и то здание, над которым пылает сине-золотой пламень. Это Рунная Палата, а вокруг неё мастерские рунных ремесленников, которые тоже не должны пострадать. Крепость рекса пока не следует атаковать, мы возьмём её последней. Дворец, отмеченный эмблемой золотого дракона, — банк, не трогайте его пока; вон там посольские кварталы, где обитают зажиточные путешественники, двигающиеся с заката на восток и обратно, их также не атаковать. Но всё вокруг можете превратить в пепелище. Обратите внимание на двадцать одинаковых квадратных площадей, разбросанных в разных концах города, — это не площади, а гигантские подъёмники, которые могут доставлять солдат с поверхности под землю и обратно тысячами. Большая часть войск находится именно под землёй, гномы сторожат многочисленные глубинные ворота и железноколёсные пути, а также держат в узде чернь. Я хочу, чтобы, когда начнётся битва, они стали поднимать войска на поверхность, так их легче будет уничтожить; бои под землёй нежелательны, — там находятся главные предприятия Охсфольдгарна, его кузницы, алхимические заводы, склады, всё, что нужно мне в целости. Вам приказываю истреблять прежде всего дваульфари, а номхэйден пусть сидят у себя во тьме и дрожат. Сосредоточьтесь на внутренних крепостях города, гнёздах местной знати, я хочу, чтобы все они горели. Не щадить никого, в первую очередь — членов благородных семей. Помните, что рунное оружие может причинить вам вред, не относитесь к нему легкомысленно; так же вам придётся сталкиваться с гулгомами, не пытайтесь разрушать их, взывайте ко мне».

Весь легион излучал жажду действия, перерождённым не терпелось начать мстить.

«ВНЕМЛИТЕ, ВЕРНЫЕ, ЭТА ВОЙНА БЫЛА ОБЪЯВЛЕНА В ПЕПЕЛЬНОМ ДОЛЕ!!! ВРАГ НЕ СМОГ СЛОМИТЬ ВАС И ТРУСЛИВО БЕЖАЛ, ДУМАЯ, ЧТО УКРОЕТСЯ ЗА РОДНЫМИ СТЕНАМИ!!! ОН ОШИБСЯ!!! ИДИТЕ И ПОМНИТЕ: ОГОНЬ — УСТА ЭЛРОГА!!! КОРМИТЕ ЕГО!!!»

///

Над панорамой столицы возвышались величественные пики Баразинбара и Амон Амарта. Прекрасный Охсфольдгарн сверкал белым камнем словно первым снегом, чистый, роскошно богатый, украшенный золотыми куполами и платиновыми шпилями, город изысканных статуй и чудес гномьей науки. В самом его сердце на площади Основания стояла выточенная из глубоко фиолетового обсидиана статуя Зэльгафа, одного из сынов Туландаровых, родоначальника правящего колена.

В то позднее утро ночная стража только-только успела смениться дневной, когда вдруг небо стало быстро темнеть и весь мир приобрёл тревожный, тяжёлый красный оттенок. Затем раздался отдалённый гром, и тонкая огненная нить стала опускаться с небес на землю. Чем ближе к поверхности она была, тем толще становилась, пока мощная пылающая колонна не «наступила» на памятник Зэльгафа и не испепелила всё вокруг него. Гномы с ужасом взирали на это явление, затем волна обжигающего сухого жара затопила город и, наконец, раздалась всеобщая тревога.

Где-то чья-то ответственная рука крутанула нужный штурвал и мощные потоки пара устремились в систему тревожных свистков. Один за другим они начинали громко визжать по всему Охсфольдгарну, этот звук нельзя было ни с чем спутать, он звучал лишь когда к городу приближался дракон, наступал сезон миграции харпесок, или, когда под стенами выстраивалась вражеская армия. Всем войскам предписывалось прийти в боевую готовность и ждать указаний.

Благородный род Моклудан доводился Зэльгафиварам роднёй, много веков гномы этого рода служили старшей кровной линии, они владели прекрасной крепостью в пределе городских стен, участвовали во многих походах, собирали дань, приглядывали за оборотом серебра и пошлинами на шёлк, шедший через перевал на запад.

Когда огненная колонна снизошла, стражи дома Моклудан вооружились и поднялись на стены родовой крепости своего господина. Всё это походило на внезапную атаку магией, — проделки людишек, — но до каких-либо внятных приказов гарнизон намеревался стоять нерушимой преградой между любой угрозой и благородным Тудлагором Логвуртом эаб Моклуданом. Смотреть на колонну было больно, сухой как в пустыне воздух заставлял слезиться глаза и драл глотки, но некоторые наблюдательные воины всё же раньше прочих заметили множество крылатых силуэтов, которые стали выныривать из огня и разлетаться в разные стороны. Один из них, особенно большой, устремился к оплоту Моклуданов.

На стенах раздались призывы к бдительности, стрелки подняли заряженные мушкеты и начали натягивать арбалетные тетивы. Постепенно крылатое нечто превратилось в два существа, которые несли по небу какой-то огромный валун. Стали различимы рога существ, длинные хвосты, гнетущий красный свет играл на их чешуе, словно то были детёныши…

— Драконы! — закричал кто-то истошно.

Мушкеты загромыхали, едкий пороховой дым заволок галерею, существа пронеслись над крепостью и сбросили свою ношу. Удар был тяжёл, валун врезался в цитадель, всё вокруг вздрогнуло, но пробить стену камень не смог. Вместе с обломками он рухнул во внутренний двор, а стрелки продолжали бить по летающим целям, которых становилось всё больше, пока со стороны не начали доноситься тревожные возгласы.

Там, внизу, камень пришёл в движение, он превратился в громадное чудовище, вставшее на две ноги и вытянувшее в стороны четыре длинные руки с ужасающими сабельными когтями. Его уродливое тело покрывал панцирь из камня и металла, шишковатая голова с огромной пастью и маленькими горящими глазами медленно ворочалась из стороны в сторону. Существо тяжёлой поступью двинулось к вратам цитадели, не обращая внимания на болты и пули. Рунный мастер, служивший Моклуданам, не замедлил принять меры — он пробудил спящие руны и те сотворили чудовство: камень внутреннего двора изменил свойство, стал вдруг из твёрдого полностью проницаемым, а мгновением спустя опять затвердел. Будь внизу вражеские воины, они все оказались бы замурованы в каменной ловушке, но гигант погрузился лишь по плечи. Обездвиженный, он хрипло заревел. Десятники приказали сосредоточить огонь на его уродливой башке. Внезапно тварь принялась рвать, из громадной пасти как из вулканического жерла толчками полилась густая светящаяся жидкость, от которой брусчатка стала плавиться. Как только чудовище освободило руки, росшие из спины, оно начало кромсать камень и совать себе в пасть большие его обломки. Тем временем несколько крылатых существ упали на галерею внешней крепостной стены и занялась рукопашная, гномам стало не до четырёхрукого чудовища. Враги были высоки, быстры и могучи, они изрыгали пламя и наносили страшные удары, прорубавшие не только плоть, но и прекрасную латную сталь.

Гигант освободился от каменных оков, приблизился к вратам цитадели и обрушил на них все свои когти. Укреплённые лучшими сплавами и рунами створки хорошо держались, но в конце концов он пробился внутрь и тут же принял выстрел разрывным ядром в грудь. Какие-то мгновения пушкарям казалось, что они победили, и даже благодарности успели понестись в чертоги предков, но вот, монстр вышагнул из пламени и дыма, почти невредимый, безумно разъярённый; тяжело бросился вперёд, расколол ударом пушку, и начал кровавую бойню. Он кромсал, давил, пожирал гномов живьём и неуклонно двигался вглубь крепости. Ни их выучка, ни отвага не могли остановить врага.

* * *

Защитники крепости благородного дома Дуннегран беспрестанно вели огонь, громыхали мушкеты, щёлкали арбалеты, большие многозарядные баллисты метали копья, но толку не было. Даже когда они попадали, крылатые твари не получали урон. Они лишь нарезали круги вокруг крепости на равном друг от друга расстоянии, создавая некое подобие сети, а потом все разом выдохнули пламя. В считаные мгновения крепость окутал непроницаемый огненный кокон.

* * *

В крепости благородного рода Скоциваров шла ожесточённая битва. Гномы отчаянно сопротивлялись тварям, которые падали с небес и дышали огнём. Те обладали невероятной силой и прочностью, шли на копья, топоры и пули без страха, не получая вреда, а сами рубили, пронзали и рвали защитников на куски, делая красный мир ещё краснее. На галереях и стенах то и дело вспыхивало, раздавались ужасные вопли чудовищ, в некоторых частях крепости начинался пожар.

Гномы стойко держали оборону, однако, враг сминал кордон за кордоном. В его рядах был один особенно громадный монстр, почти что настоящий дракон, его тело покрывала тяжёлая костяная броня, голову обрамляла грива из загнутых назад шипов, они же спускались по спине и длинному хвосту, оканчивавшемуся костяным шаром. В огромной лапе он сжимал цельнометаллический шестопёр, удары которого разбрасывали воинов что детей. Изуродованные, смятые тела заливали кровью роскошное убранство крепости.

Гигант ненадолго завяз на последнем, самом прочном кордоне, однако, добив гномов, проломил таранным ударом укреплённые железные двери и проник в самое надёжное убежище цитадели, но никого не застал. Он громко вдохнул, чувствуя запах гномов, которые были там не так давно, а потом ударом шестопёра пробил одну из стен и протиснулся в узкий потайной ход.

Оштукатуренные стены сдавили его, шипы со скрежетом кромсали их, крылья плотно прижимались к телу, но гигант рывками продвигался вниз по лестнице, пока не стало свободнее. Штукатурку сменил необработанный камень, гигант покинул крепость и оказался в толще породы под гнездом Скоциваров. Неровный грязный тоннель некоторое время вёл его в неизвестность, пока не стал слышаться плеск воды, и гигант не вышел к тайной пристани на берегу подземной реки. В полумраке, освещаемом всего несколькими застеклёнными лампами, виднелся небольшой пароплав.

Железная лодка с дымящей трубой гудела своей машиной, однако, гребные колёса ещё не вращались. Неполный десяток воинов уже перетащил на борт почти все сундуки, когда чудовище вышло из мрака. Раздались крики, гномы спешно перерубили швартовы и бросились вверх по сходням; на палубе раздавал команды рыжий гном в богатых доспехах. Гигант неспешно приблизился к берегу, когда колёса пришли в движение и пароплав тронулся по течению. Несколько мгновений он задумчиво следил за лодкой, затем распахнул пасть и выдохнул огненный поток, мгновенно пробивший борт. Паровая машина взорвалась.

///

Столбы жирного чёрного дыма, устремлявшиеся в красное небо, множились. Крылатые чудовища носились над городом и поливали его огнём, охватывавшим улицы и кварталы. Крики погибающих вязли в горячем воздухе; толпы гномов сбегались к подъёмникам, чтобы убыть под землю, появлялись заторы, давка, и всё это продолжалось, пока с небес вновь не падал огонь. Горожане гибли сотнями, которые складывались в тысячи.

Иные гномы прятались в подвалах ещё не горящих зданий или пробирались в те части Охсфольдгарна, которые враг пока что будто не замечал. Отделение Золотого Трона и Рунная Палата остались глухи к мольбам, как и крепость рекса Улдина. Тем, кто не мог улизнуть в подземную часть города, оставалось пытаться проникнуть в посольские кварталы, где проживали состоятельные не-гномы: дипломаты, паломники, маги и путешествующие дворяне.

По улицам пылающего Охсфольдгарна медленно шествовала высокая фигура. Большие чёрные крылья целиком оборачивали её на манер плаща, ужасное лицо покрывала красная чешуя, из головы росла пара крутых чёрных рогов, из вытянутой морды — ещё один; и всё целиком это существо горело. Люди Вестеррайха назвали бы его демоном.

Существо остановилось на перекрёстке широких, ещё недавно прекрасных улиц, вымощенных белым камнем, с домами, украшенными резьбой и ликами Туландара на фасадах. Оно огляделось ледяными бледно-синими глазами, огонь, струившийся по его коже преумножился и крылья распахнулись. Оранжево-красное пламя хлынуло по над землёй как морская волна, захлёстывая первые этажи, не взметаясь к крышам, но затапливая подвалы, переулки, сжигая всё, что могло гореть, и плавя остальное. Вопли затаившихся звучали недолго, их смерть была мучительно, но быстрой. Снова запахнувшись в крылья, демон двинулся дальше, его ноги громко хлюпали, ступая по текущему камню.

Вскоре он столкнулся с большим отрядом латников, двигавшимся от внешних стен. Впереди отряда вышагивали три гулгома, массивные каменные существа с длинными руками и короткими толстыми ногами, покрытые резной, светящейся синей рунописью. От каждого их шага земля вздрагивала и казалось, что началось небольшое землетрясение.

Как только демон был замечен, гулгомы ускорили шаг и с грохотом накатились на него. Удары, способные рушить здания, замолотили по земле, но ни один не достиг цели, поскольку демон оказался невероятно стремителен и ловок. Он взметнулся на высоту их роста и выдохнул пламя кольцом на рунных мастеров, сидевших у гулгомов на загривках. Оставшись без поводырей, каменные гиганты продолжили исполнять последний полученный приказ и пытаться поймать противника, но он распахнул крылья, взлетел ещё выше, а после стремительно упал на одно из созданий. Острые чёрные когти врезались в камень, гулгом пошатнулся, синий свет, источаемый его рунами, медленно изменил цвет на оранжево-красный, гулгом развернулся и шагнул к гномам. Та же судьба постигла двух других.

Демон остался в стороне, наблюдая, как каменные гиганты давили, избивали и подбрасывали в воздух своих бывших господ. Быстро потеряв интерес, он двинулся дальше зачищать остатки жителей верхнего города.

* * *

Прошло несколько часов, прежде чем заработали большие подъёмники и на поверхность стали выходить глубинные войска. Два из них подняли по полторы тысячи ратников и по одному гулгому величиной с осадную башню. Наверху этих горбатых великанов располагались стрелки и бомбометатели, из бойниц в массивных телах смотрели пушки, огромные руки-молоты предназначались для крушения вражеских стен, Охсфольдгарн вздрагивал при каждом их шаге. Повинуясь рунным мастерам, гулгомы стали с ужасной медлительностью разворачиваться фронтами к крепости рекса, поскольку та передавала приказ Улдина Зэльгафивара прибыть на укрепление гарнизона.

Прежде, чем они успели проделать хоть треть пути до грандиозных врат, в небесах замелькали крылатые чудовища. Избегая летящих снарядов, они обрушились на пехоту и стали жечь её огнём, часть врагов приземлилась среди гномов и ввязалась в яростный ближний бой. Среди тех, кто остался в небе, было чудовище с очень большими зелёными крыльями, оно громко смеялось и осыпало спину одного из гулгомов стрелами величиной с пилум. Ни одна стрела не била мимо цели, ни одну не удавалось остановить крепкой броне, все попадания были сквозными и пригвождали покойников к каменному гиганту, а заодно и начинали печь мясо изнутри.

Стрелковые площадки на горбатой спине были очищены, и монстр беспрепятственно смог опуститься. Он весь был покрыт зелёной чешуёй, имел рогатую голову с вытянутым лицом и гриву седых волос, в длинной руке лежал огромный металлический лук, а в когтистых ногах — большой колчан. Когда с нижних ярусов попытались подняться другие ратники, стрелок выдохнул на лестницу поток ядовитого дыма. От громкого кашля и предсмертных хрипов ему вновь захотелось смеяться.

Где-то в глубине гулгома сидел рунный мастер, заставлявший двигаться эту громадину, спускаться в тесные коридоры, кишевшие гномами, чтобы найти его, стрелок не стал, он лишь вонзил когти в камень и вскоре гулгом замер; тысячи рун, соединённых сложной резьбой, потеряли свой синий свет и окрасились в красно-оранжевый. Гигант стал медленно разворачиваться и надвигаться на ближайшие шеренги гномских латников, которые и так были скованы боем.

Посмеиваясь, стрелок собрал все свои стрелы и вспорхнул в небеса.

* * *

Второй полуторатысячный отряд, тоже подвергся нападению, не добравшись до врат крепости. Атаковавший его монстр был также зелен, по его чешуе струился яшмовый узор, грудь была необъятно широка, а шея коротка и толста; из подбородка дракона торчала вперёд «борода» из множество тонких костяных игл, которые расходились надвое белой бахромой и тянулись по шее и туловищу от челюсти до самого хвоста.

Это чудовище сделало глубокий вдох, его грудь и шея раздулись, из распахнувшейся пасти вырвался звук, нечто неописуемо громкое, десятикратно усиленный громовой раскат, но долгий, вибрирующий, смертоносный. Звуковая волна обрушилась на гномов, распугав других чудовищ, заставляя их глаза лезть из орбит, а кровь — хлестать из носов и ушей.

Завершив атаку, ревун рухнул на стрелковую площадку второго гулгома и принялся кромсать выживших гномов зульфикаром, кровь каскадами расплёскивалась всюду. Покончив с ними, он ударил когтями по ребристому парапету, и великан замер, пока сила, питавшая его, не поменяла цвет с голубого на красный. Когда это случилось, он продолжил путь к крепости.

* * *

Из центра города, из самой сердцевины огненной колонны Туарэй следил за ходом завоевания. Бог чувствовал разраставшееся могущество по мере того, как души тысяча за тысячей переходили в его горящий домен. Напутствие легиону не было пустыми словами, огонь — уста Элрога, и, сжигая смертных, воины кормили своё беспощадное божество. Каждый миг казалось, что бурлящая мощь вот-вот перельётся через край незримого сосуда, что её вот-вот станет слишком много, а потом этого просто не происходило, и так бесконечное множество раз.

Глазами легионеров он видел весь надземный Охсфольдгарн, направлял декады и целые центурии то туда, то сюда, приказывал отступить, когда воинов охватывал неконтролируемый драконий гнев, давал поручения. Наконец из-под земли начали подниматься большие соединения, и при них были совершенно гигантские гулгомы. Бога обуяло любопытство, он направил в бой Вторую центурию Маркоса Гаха и Квинтуса Бракка в придачу. Центуриона Гаха выбрала кровь орочара, — дракона, обладавшего самым громким рёвом среди всех, чем он и воспользовался так блистательно. Меткости Бракка не было равных и в прошлой жизни, а теперь он и вовсе позабыл о промахах. Легионеры разгромили двадцатикратно превосходящие силы и перенастроили две шагающие башни заодно. Туарэй направил гулгомов на крепость рекса, а та ударила по них колоссальной огневой мощью. Пушки и мортиры с гранатами накрыли великанов без промедления, превратили в щебень, невзирая на то, что ещё бившаяся пехота также попала под раздачу, да и внутри гулгомов было немало воинов. Улдин Необъятный умел быть безжалостным.

Утолив любопытство, Туарэй отозвал Вторую центурию. Отныне вражеская пехота могла подниматься беспрепятственно, ибо, пока легионеры владели небом, для сухопутной армии они оставались недосягаемыми. Гномов было много, одних солдат не менее тридцати тысяч на начало штурма, даже с полубогами под рукой перемолоть такое количество мяса представлялось трудной задачей. Туарэй мог сам вступить в сражение, стереть этот город с лица Валемара, превратить в глубокий кратер расплавленного камня и металла… Но не хотел. Такое сокровище нельзя было просто расточить, а ещё, бог, получал намного больше, когда собирал души не сам.

Он потянулся к разуму Фуриуса Брахила.

«Вижу, ты отчаялся найти себе достойного соперника, легат, и даже охота на крыс уже не веселит».

Тот отвлёкся от зачистки одной из крепостей, входивших в пояс внешних стен.

«Я готов быть там, где меня желает видеть мой император».

«Банк. Он начал впускать немногочисленных горожан. Судя по всему, это богачи, которые владеют счетами. Если они просто пытаются укрыться, то ничего, мы неизбежно доберёмся и до них. Однако же сегодня кое-кто уже пытался сбежать через потайной ход. Гай Борха не позволил этому случиться, а ты не позволишь дваульфари убыть вместе со своими сокровищами, если они попытаются. Если банкиры проявят разумность, прояви и ты. Если начнут упрямиться, убей их всех».

«Исполню в точности, мой император».

Туарэй знал, что банкиры не проявят никакой разумности. Самый могущественный банк в известном мире охранял вверенные ему сокровища с фанатичностью, присущей культам и сектам. Кроме того, банкиры предоставляли и другие услуги вкладчикам, в том числе: право на убежище. Это значило, что отделение банка будет охранять укрывшихся внутри богачей, будто они сами были из золота, раз уж таков договор.

///

Оставляя за собой хвост пламени, словно живая комета, Фуриус Брахил пронёсся над Охсфольдгарном. Здание банка сильно отличалось архитектурой от остального города, оно было чрезвычайно высоким и выстроенным в виде вертикального прямоугольного параллелепипеда, идеально белого, лишённого окон и только с одним входом за длинной поперечной колоннадой. Единственным украшением этого здания был огромный золочённый барельеф в виде восьмиглавого дракона, — вечного охранника несметных богатств.

Приземлившись у подножья лестницы, Брахил не задерживался, он поднялся по ступеням, прошёл за колонны, и встал перед золотым зеркалом, — запертыми дверьми. Когда его когти коснулись поверхности, сквозь блеск золота проступили руны. Бог молчал, не было того кипучего порыва изменить суть писанного, как когда он встретил гулгомов. Значит, Брахил должен был действовать сам.

Легат вдохнул и выплюнул пламя, которое разбилось о двери, камень вокруг стал плавиться, но створки оставались невредимы. Возможно, белый огонь помог бы, но Брахил не умел выдыхать его. Однако же в его руках было нечто куда более жаркое, нежели драконье пламя, — гнев. Фуриус Брахил сжал подаренный богом меч и тот с гудением выпустил клинок твёрдого света и жара. Остриё упёрлось в преграду, легат навалился и заставил его медленно, с немалым трудом пройти меж створок. Руны выгорали одна за другой, золото приобретало свои природные свойства и текло ручьём. Расплавив первую дверь, он прошёл по недлинному коридору и вонзил меч во вторую. В это время с потолка полился расплавленный свинец, а в стенах открылись потайные бойницы, из которых стрелки ос ы пали Фуриуса тяжёлыми болтами.

«Керберитовые наконечниками, а ещё зачарованные: от демонов, стихийных духов, оборотней, нежити. Они потратили целое состояние, чтобы защититься от любой угрозы».

«Но не от меня, мой император».

Оставив дверь в покое, Брахил прорвался в одну из потайных стрелковых камер и пронзил сидевшего там гнома насквозь. На тёмных каменных стенах вспыхнули руны, сделавшие камеру монолитной выемкой без входа и выхода, гномские инженеры предусмотрели действия легата. Он некоторое время кромсал стены, однако убедился, что каменная прослойка слишком толста и не пропустит в подсобные помещения; наверняка весь первый этаж был сплошным гранитным монолитом.

Вернувшись в коридор, он подлетел к отверстию в потолке, откуда лился свинец, но обнаружил над ним лишь ещё одного охранника и котёл для плавки металла. Когда полубог пробрался в его логово, гном закричал и поджог фитиль большого чугунного шара. Раздавшийся врыв никак не навредил легату, но с гномом было покончено.

«Хорошо обученные и верные долгу служащие готовы отдать свои жизни во имя сохранности вкладов. Это даже немного очаровывает».

«Смерть со смыслом — хорошая смерть, мой император».

Пришлось вернуться к двери, она поддалась Светочу Гнева медленно, неохотно, в спину постоянно летели болты из других камер, а когда он прорвался в следующий сегмент коридора, оказалось, что тот был заполнен едким газом. Не обращая на это внимание, легат двинулся к третьей золотой двери, на этот раз никто не пытался в него стрелять, но на третьем шаге из стен ударило пламя и газ взорвался. Через ещё два шага сквозь потолок обрушилась тяжелейшая, усеянная шипами плита, а затем пол провалился в камеру с какими-то чёрными слизнями. Брахил добрался до двери, не позволив ни одной ловушке остановить его, Светоч Гнева впился в руническое золото и освободил путь.

Легат Первого легиона выбрался в обширный кубический зал, освещённый тысячей световых кристаллов, что были закреплены на гигантской золотой люстре. Между квадратными колоннами, подпиравшими потолок, размещались своеобразные рабочие места, кассы, состоявшие из книжных шкафов и резных столов с роскошными, обитыми алым бархатом креслами. На полках шкафов размещались толстые фолианты с потёртыми корешками, а на столешницах — одинаковые чернильные приборы тёмного малахита, изящные ювелирные весы, счёты, набранные из разноцветных самоцветов.

«Какой кич».

Кассы располагались по обе стороны от просторного открытого центра зала; за ними тянулись кованные решётки, отгораживающие приёмную часть помещения от служебной, где можно было разглядеть по шесть больших сейфовых дверей с каждой стороны. Руны светились на их тёмных металлических поверхностях. Против входа в зал находилась высокая трибуна с ещё более высоким креслом, которое сошло бы за трон для многих королей Вестеррайха. На трибуне сверкал банковский герб: золотой восьмиглавый дракона; однако, выше на стене находился куда более крупный, богато украшенный рельеф, — гномское лицо с суровыми чертами и обширной бородой. Праотец всех гномов Туландар смотрел на Фуриуса Брахила тёмными провалами из-под густых бровей.

«Гномам чужда религия, они не почитают богов, но только собственных предков и Туландара — отца всех отцов, всеобщего предка, великого бессмертного вожака. Его образ, неизменный и точный, прошёл сквозь эпохи, каждый завиток бороды, каждая пропорция черт, морщинка, шрамик, всё осталось точной копией оригинала».

«Он — ничто в сравнении с мощью Элрога».

Словно расслышав мысль полубога, образ Туландара пробудился, в тёмных глазницах появилось свечение, где-то за стенами стал раздаваться гул, переходящий в низкий рёв и мелкая дрожь прокатилась по зданию банка. Свет из глаз Туландара был сначала жёлтым, затем резко сменился синим, зелёным, красным, и опять стал жёлтым.

«Мощная излучающая установка, она обрабатывает тебя разными видами энергии, разрушительной для сущностей разной природы. Они пытаются подобрать враждебную среду, в которой тебе будет тяжело сражаться».

«Я ничего не чувствую».

«Разумеется, нет. Ты — полубог, враждебной для тебя средой является та, что наполнена энергией враждебного божества или могучей демонической сущности. Для Элрога Пылающего таким врагом был Глубинный Владыка Клуату».

В потолке и стенах появились бесчисленные квадратные отверстия, сквозь которые высунулись металлические штырьки с утолщениями на концах.

«Ты знаешь, что это, легат?»

«Нет, мой император».

«Раньше их называли „драконьими безоарами“, но это имя давно забыто, тем более, что к драконам они не имеют никакого отношения, как и к безоарам. Сейчас эти камушки называются анамкарами, и они излучают астральную пустоту. Гномы считали, что в мире не осталось силы, более опасной для их богатства, нежели магия, и обезопасились от неё».

«Они не знали, что придётся воевать с богом».

По сторонам от главной трибуны были высокие резные двери, которые медленно открылись, и в зал, тяжело ступая, вошли гномы. Они были покрыты великолепной сверкающей бронёй цвета золота, укреплённой рунами и украшенной чеканкой. Традиционные орнаменты в виде змеев моря и Подземья составляли общий богатый узор, драгоценные камни обрамляли в круг гербы Золотого Трона, личины крепились к рогатым шлемам, в латных перчатках лежали тяжёлые молоты и секиры, на сгибах локтей висели восьмигранные щиты.

Не сразу Фуриус Брахил понял, что смутило его, — в этих воинах не было огня жизни.

«Восхитительно, как далеко зашла технология за эти годы. Ты видишь перед собой техноголемов, легат, воинов из металла, оживлённых с помощью Ремесла и науки гномов. Тем не менее, каждого из них питает магия».

Брахил не видел в механизмах ничего восхитительного, — лишь ещё одна преграда на пути исполнения божественной воли, которую он, чемпион, сокрушит.

Ослепляющее белое лезвие выросло из чёрной рукояти, легат выдохнул целую волну красного пламени, через которую золотые воины прошли, не заметив. Их было одиннадцать, — хорошее число, число Элрога. Брахил бросился в бой с мечом, и первый его удар был принял на лезвие секиры, второй полоснул по рогатому шлему, слизнув тонкий слой золота, под которым чернел нуагримг. Светоч Гнева запорхал в его когтистых руках, превращалась в длинные белоснежные шлейфы и идеальные солнечные диски, легат навалился на один из механизмов, осыпая его ударами, техноголем двигался быстро, но не поспевал за полубогом, однако, броня его была невероятно крепка, даже самые тяжёлые удары оставляли только небольшие плавленые отметины, а десять других механизмов постоянно старались окружить полубога.

Совершив прыжок через голову и выйдя из кольца врагов, Брахил огненным вихрем переместился к одному из них, отразил удар молота и ударил в ответ сам, когтями, почти безрезультатно, вытянув лишь тонкую стружку из маски. Нуагримг был самым прочным и самым жаростойким сплавом гномов, даже не укреплённый рунами он какое-то время выдерживал драконье пламя.

«Этих я не смогу подчинить, они — не монолитный камень, пропитанный силой рун, а многосложные машины с массой обособленных частей, их шемы и энергетические ядра хорошо спрятаны и защищены».

Техноголемы, не испытывавшие страха и усталости, относительно неспешно наступали, свет тысяч кристаллов играл на их доспехах, горели ровным голубым руны и глазницы личин, гудело нечто скрытое в стенах банка, Туландар наблюдал за боем в суровом молчании.

Фуриус Брахил перешёл к Дыханию Первому, преисполнился духом ингмира, дракона, рождённого, чтобы бросать всего себя в таранную атаку. Яростно заревев, он набросился на ближайшего золотого воина, обрушился всей своей силой, каждым тяжёлым ударом, каждым шагом. Бездушный механизм отступал, содрогаясь, не успевая подставлять восьмиугольный щит и широкий меч. Золото испарялось от жара меча, чёрный нуагримг неохотно поддавался, сминаясь, но именно что неохотно; убийственный натиск, который сразил бы тысячу гномов, едва теснил одну машину. От этой мысли Фуриуса захлёстывала волна безумной ярости, — да как они смеют⁈

Чувствуя, что разум стал отступать, легат одёрнул себя. Буйство — это путь Атмоса, его же сила была в ином. Он успокоил своё сердце, почти перестал дышать, спокойно смотрел, как механизмы приближались, формируя кольцо, такие медленные, такие бездушные, не знающие ни долга, ни гнева, ни отчаяния, ни надежды. Что могли эти заводные игрушки противопоставить чемпиону Элрога?

Чёрно-красная шкура Брахила изменила цвет, чёрное стало инисто-белым, красное окрасилось холодной синевой, а мантия из алого пламени, окружавшая его, как будто прекратила существовать. На самом же деле огонь стал только сильнее, потеряв почти весь цвет, сделавшись прозрачным. Также пропал клинок Светоча Гнева, теперь у рукояти едва колыхались синие лепестки, тогда как о существовании лезвия можно было лишь догадываться. Пол у ног Фуриуса плавился, а воздух вокруг изгибался от нестерпимого жара. Золотое покрытие техноголемов капало под ноги, они продолжали наступать, хотя нуагримг постепенно краснел.

Легат сосредоточил на ближайшей цели всё внимание, выбирая самую уязвимую точку в великолепной броне, а когда почувствовал, что время пришло, совершил выпад. Светоч Гнева пробил шагающую машину насквозь, проплавил панцирь, вошёл внутрь корпуса, сквозь свинцовое ядро с питающим элементом, и вышел из спины в каскаде брызг испаряющегося металла. Легат освободил меч, выпрямился и повернул рогатую голову, льдисто-голубые зрачки с жёлтыми каймами выбрали следующую цель.

///

Туарэй с улыбкой следил за тем, как гибли техноголемы, стоившие целой армии каждый. Один удар — один разрушенный механизм. Не оставалось сомнений, что легат доберётся до самых потрохов банка и вывернет их наизнанку.

— Что ж, я не мог выбрать лучшего чемпиона.

Семь Дыханий — боевые стили жрецов-воинов древнего Грогана — выжили в Девятом легионе, и некоторые особенно одарённые воины смоли постичь один или даже два. Фуриус постиг шесть основных, а потом самостоятельно развил седьмой, тяжелейший, смертоносный Хаос Каэфидрагора. Но самым первым дыханием был не Натиск Ингмира, и не Панцирь Малхейна, нет, сначала он освоил Пятое Дыхание — Выпад Фуррана. Дуэльный стиль для победы одним единственным ударом, требовавший вершин самоконтроля и абсолютного внимания.

Легат нёс в себе гнев, который, стань он пламенем, прожёг бы небо. За его плечами стояли десятки поколений предков, опалённых угрызениями совести, измученных неуверенностью в избранной судьбе, отравленных пустой надеждой. Всё это передалось по наследству братьям Брахилам, но, когда младший расплёскивал своё пламя без удержу, старший держал его в кулаке, как оружие, и наносил лишь точные смертоносные удары.

— Чей-то другой огонь способен дарить жизнь, тепло, но твой настолько горяч, что может лишь убивать. Такому ужасному огню даже не нужно освещать мир. И это хорошо. А что же младший брат?

///

Атмос Брахил крушил улицы города, мечась из стороны в сторону. Его когти не встречали достойного противления, горящие здания рушились одно за другим, а всё живое погибало, встретившись с великаном.

«Примипил, ты так и продолжишь пировать на слабых и безответных, или же начнёшь приносить настоящую пользу?»

Атмос остановился среди пожарища, его уродливая бугристая голова задралась, насколько позволял массивный костяной доспех.

«Прислушайся к чему-то кроме своей жажды насилия».

Великан потянулся сознанием к сигниферу своей центурии, а через него и к двум сотням легионеров. Воины исполняли приказ, зачищая Охсфольдгарн от всего живого. Но вот он вычленил возмущение, несколько из них столкнулись с продолжительным и ожесточённым сопротивлением. Атмоса это заинтересовало, он забыл обо всём и понёсся напрямик, снося преграды, пока не оказался на руинах некогда большой кузницы. Там три легионера сражались с единственным противником.

Он не был живым существом, — машина, откованная из чёрного металла, скреплённая множеством заклёпок, которой придали форму гнома в тяжёлых латах высотой больше шести шагов. Чёрные нуагримговые руки сжимали чёрный же нуагримговый топор, в глазницах великана пульсировал синий свет, рот застыл в немом крике.

— Позор, — выдохнул Атмос, — неспособны втроём одолеть один бездушный механизм! Прочь!

Легионеры вспорхнули, оставив примипила сражаться в одиночестве.

Он один среди всего своего народа был лишён крыльев, один остался на земле, когда другие поднялись в небо. И ему было это по душе. Атмос Брахил всю жизнь был в стороне от прочих, слишком большой, слишком сильный, слишком жестокий даже для потомков Девятого легиона. Один только Фуриус превосходил его, мог удерживать от становления тираном и подавлять, за что был ненавидим… и за что Атмос немо благодарил его. Не будь на свете старшего брата, младший рано или поздно своими руками перебил бы остальных гроганцев и остался один уже по-настоящему, навсегда.

Атмос ринулся на техноголема, который превосходил размерами даже его самого. Пульсирующий красный луч с белоснежной сердцевиной вырвался у того изо рта, но даже не разогрел толстую броню полубога. Голем встретил его мощным ударом топора в живот, металлические детали внутри его рук скрежетали от натуги, но не зря — примипил был отброшен, сбит ног, глубокая трещина появилась на доспехе. Тяжёлый и неповоротливый Атмос начал медленно подниматься, когда техноголем навис над ним, поднял и тяжело опустил топор. Атмос закрылся, а нуагримговое лезвие откололо большой кусок кости на одной из подставленных под удар рук.

Механизм неутомимо наносил всё новые удары, земля дрожала, из трещин в доспехе шёл пар и сочилась густая кровь, но длилось это недолго, — бешенство заволокло сознание и Атмос перестал защищаться. Тяжелейший удар опустился на череп и мир вспыхнул ослепительным светом, звон заметался в мозгу, однако, топорище оказалось в захвате когтей, а нога врезалась в чёрную бронированную грудь и медленно, нехотя, механические пальцы со скрежетом разжались. Атмос швырнул гигантское оружие куда-то, не глядя, попытался встать, но техноголем навалился на него чудовищной массой, посыпались удары кулаков, пока один, а затем и второй не оказались в хватке когтей. Гномский механизм попытался освободиться, подался назад, тем лишь помогая полубогу встать на ноги.

Не отпуская врага, свободной парой когтей Атмос Брахил стал полосовать его толстый панцирь, нуагримг поддавался нехотя, в нём появлялись дыры, бронеплита деформировалась, но держала удары. Чувствуя, как к горлу подкатывает ком ненависти, четырёхрукий гигант выплюнул его в виде сгустка расплава прямо в голову техноголема. Тягучая светящаяся масса медленно растекалась, просачиваясь в щели обшивки. Хелльматвёрм, чья кровь выбрала Атмоса Брахила, жил в глубине мира, пожирал минералы и руды, пил из подземных магматических артерий, его когти и челюсти были созданы, чтобы крушить гранит словно мел.

Одной парой рук Атмос стал растягивать члены техноголема в стороны, второй ухватился за покорёженную грудь, механизм сопротивлялся, но металл, из которого он был выкован, поддавался чудовищной силе полубога с жалостным протяжным стоном. Страшные челюсти сомкнулись на голове голема, медленно, через боль Атмос их сжал, драконья кость победила чёрный сплав, и чудесный механизм гномов прекратил двигаться. Однако же следом были вырваны его руки, а затем когти полубога разодрали корпус, где находился шар, к которому вели гибкие металлические трубки.

«Вот он, питающий элемент, открой его, покажи мне».

Свинец поддался когтям легко словно масло, шар был вырван и две его половинки открылись, явив прятавшийся внутри кристалл цвета индиго с тонкими бирюзовыми прожилками.

«Вот как, кристаллизованная гурхана? Я немного разочарован, ожидал увидеть автономное энергетическое ядро. Хотя даже это немало. Коснись».

Атмос положил на кристалл свою громадную лапу и ощутил приятный холодок, словно под его тяжёлую броню пробрался освежающий ветер. Убрав когти, он увидел, что кристалл исчез.

«Примипил, всё больше этих машин поднимаются на поверхность. Приказываю Первой центурии перебить охрану всех подземных врат и запереть их. Тебе же лично я приказываю найти место, откуда идут машины и остановить процесс. Запрещаю беспричинно убивать гномов подземного города».

Божественное указание было получено, Атмос Брахил потянулся к сигниферу и всей Первой центурии, передал приказ одним мощным выплеском сознания:

«ВСЕ ВНИЗ!»

Он заработал могучими руками, разрывая брусчатку, опускаясь ниже, уничтожая камень, коммуникации, ещё больше камня, и так, пока под когтями ни разверзлась пустота. Атмос понял, что летит… нет, падает с потолка подземного города сквозь паутину труб, на запутанные многоуровневые улицы, почти что в пустоту.

Четырёхрукий гигант рухнул на одну из улиц первого подземного яруса, создав землетрясение, порушившее несколько домов. Откат ударной волны вернулся к телу и словно нетопырь во тьме, Атмос ощутил всю округу. Он мог двигаться вообще вслепую, — каждый шаг порождал волну, «ощупывавшую» пространство, слух и нюх были остры, а внутреннее зрение, подаренное богом, позволяло наблюдать огоньки чужих жизней сквозь преграды.

Тем не менее, находясь внизу среди убогих каменных каморок, лепившихся друг к другу, среди горячих труб, заводских свистков, гудящих паровых машин, он не мог сразу понять, куда следовало двигаться.

Наверху в разных частях подземного города начался прорыв Первой центурии, полубоги распахивали крылья и спускались, разглядывая этот внутренний улей, погружённый в полумрак газового света. Их глазами Атмос и воспользовался, шаря вокруг, пока не увидел тяжело шагавших к подъёмникам техноголемов. Проследив их путь по запутанным переходам, он побежал.

Если бы не божественный запрет, всё живое на пути гиганта становилось бы мёртвым, он рушил бы здания, рвал трубы, разваливал бы сложные машины, сеял хаос и смерть. Но Элрог Пылающий желал получить всё это в целости, и сохранить жизни грязных бородатых карлов, а воля бога была законом.

Путь центуриона лежал к большому промышленному комплексу, состоявшему из множества уродливых прямоугольных зданий, покрытых трубами как застывшей паутиной. Не сбавляя скорости, он лбом снёс врата и понёсся к самому большому зданию, из врат которого полыхали белые вспышки. Шагавшего навстречу техноголема Атмос сбил с ног, выплюнул в личину магму и продолжил путь.

Ворвавшись в большой цех, он увидел небывалое: огромные механизмы, на которых множество железных рук собирали техноголемов по кускам, словно детские игрушки. Шипели паровые котлы, стояла влажная духота, проворачивались шестерни с цепями передачи, а надо всем этим с возвышенной платформы наблюдали гномы.

Намереваясь всё здесь порушить, центурион-примипил сделал шаг, но был одёрнут:

«Нет. Я хочу всё это себе. Останови сборку, но не разрушай конвейер».

Лестницы, привинченные к стенам, не выдерживали его массы, и Атмос начал карабкаться, вонзая когти в камень. Сквозь гул работающего цеха он слышал испуганные крики, и это подпитывало азарт полубога. Он смог перепрыгнуть со стены на одну из огромных железных рук, удержался на ней, затем перебрался на громадную установку из множества поршней и шестерней с паровым котлом в основе, а с неё, кое-как, тяжёлым прыжком достиг края платформы. При этом он снёс часть застеклённых внешних перегородок и чуть не сорвался на конвейерную ленту. Взгромоздившись наверх, Атмос оказался среди рычагов, манометров, панелей с мерцающими рунами. Здесь было достаточно просторно даже для него, хотя все гномы сбились у дальней стены и пытались открыть заевшие металлические двери. Только женщина не испугалась, высокая человеческая женщина, красивая, черноволосая… Что она делает?

Она закончила речитатив, сложный узор световых линий вокруг неё мигнул и погас, а левая штанина брюк из грубой ткани, распалась вместе с рабочим башмаком, оголив ногу, по которой в металлических желобках носились индиговые искорки. Оттолкнувшись, магесса нанесла удар с разворота, при этом её левая нога распахнулась несколькими фарфоровыми лепестками, обнажая скрытый до поры артефакт-накопитель. Поток разрушительной энергии сорвался с кристалла-излучателя, ударил по Атмосу и всему, что оказалось позади него. Часть цеха перестала существовать, однако, полубог ощутил только освежающее касание ветра. Он подслеповато щурился, пока приятное чувство не иссякло, а потом стал медленно наступать. Из глотки доносился низкий гулкий смех.

После заклинания волшебница не могла даже попытаться убежать. Фарфоровые сегменты-лепестки, составлявшие кожух боевого артефакта, медленно смыкались, но сама нога превратилась в тяжёлый неловкий костыль, норовивший оскользнуться. Ужасные когти Атмоса приблизились к ней, но прежде чем был нанесён обезглавливающий удар, в голове примипила прозвучало грозное:

«Нет».

Дух Атмоса будто схватили за загривок и вырвали из тела. Он оказался рядом, но лишь в роли безмолвного наблюдателя, не владеющего собственным телом.

* * *

Оказавшись на пороге смерти, Шира с отчаянием поняла, что к ней нельзя было быть готовой.

Когда начался этот кавардак, она поспешила исполнить свои обязанности, потому что таков был долг всякого честного гнома, или, пускай даже человека, но взращённого среди гномов. Она запустила сборку, направила машины оборонять город, но враг оказался слишком силён, безумно, несправедливо, чрезвычайно силён. Она даже применила своё скрытое оружие, способное если не убить, то хотя бы ранить архимага. Увы, эта жуткая громадина архимагом не являлась и… и похоже, что она обладала полным иммунитетом к магии. Как и положено дракону.

Чудовище надвинулось, от него тянуло жаром, пахло смертью и раскалённым камнем, когти, похожие на лезвия кос, потянулись к ней, и, прежде чем умереть, она таки смирилась. Всю жизнь следуя за своей Путеводной Нитью, Шира пришла сюда и сейчас. Отец гордился бы ею… Отец, мама…

— Шираэн Дольф эаб Гурдвар.

Услышав своё полное имя, магесса вздрогнула, но через миг поняла, что ещё жива. Медленно, страшась, она приоткрыла глаза, — чудовище нависало над ней, громадная пасть с челюстью-ковшом была приоткрыта.

— Отзови свои механизмы.

Шира, не шевелясь, пыталась измерить свой собственный магический запас, какие ещё артефакты были при ней, когда она поспешила под землю, на завод? Сейчас и телепортатор не помог бы, вокруг города много анамкаровых жил, да и бросить родных она не смогла бы. Но что есть? Что из этого набора артефактов помогло бы… Откуда эта тварь знала её имя?

— Твои помыслы открыты мне, как и твои шансы на успех — несуществующие. Отзови машины немедленно.

— Невозможно… — дрожащими губами ответила Шира, находя в себе силу воли для того, чтобы выпрямиться и посмотреть в глаза этому уродливому куску камня. — Техноголемы получили приказ и будут исполнять его, пока не победят, или пока не будут уничтожены, так написано в их шемах.

— Ты лжёшь. Если приказ был дан, то его можно и отменить.

— Если догнать и сделать это вербально…

— Ты лжёшь, — повторил гигант, — и моё терпение тает. Лишь память о том, как ты помогла мне в прошлом, ещё сдерживает… Сейчас мои легионеры срывают крышу с дома, где живут твои родители… Их нет.

Она не понимала, что плела эта тварь, какая помощь? Когда⁈ Однако же это перестало быть важным, когда речь зашла о её, Ширы, доме.

— Ты спрятала их? Похвальная расторопность. Хм… Где же? Где спрятать настоящую ценность? В банке? Нет, это место для бесполезного металла и камней, а настоящее сокровище, семья… Её надо держать ближе к себе… Сейчас двести моих легионеров ринутся обыскивать завод, они сорвут крыши и разрушат стены, они найдут твою семью, Шираэн Дольф эаб Гурдвар.

Снаружи стали раздаваться хлопки множества пар крыльев, громкие голоса, вой рассекаемого воздуха, они постепенно заглушали даже работу конвейера и Шире стало ещё страшнее, хотя вот только что она не верила в возможность подобного. Вот сейчас они действительно набросятся на промышленный комплекс, всё здесь уничтожат, всех убьют и… Она закричала в отчаянии:

— Это невозможно! Техноголемы экранированы свинцовым слоем, чтобы работать в условиях астральной пустоты! Приказы можно отдавать только вербально!

Горевшие янтарём глаза чудовища подслеповато оглядели пункт управления производством, их внимание прикипело к одной из металлических тумб, на рабочей поверхности которой был подвижный ониксовый клинышек и множество вращающихся ручек для настройки, инкрустированных большими самоцветами.

— Шираэн Дольф эаб Гурдвар, — вновь заговорил великан, — я вижу доску для работы с инакоизмерными струнами. Она изменена, возможно, усовершенствована, однако, узнаваема. Инакоизмерные струны существуют, невзирая на астральную пустоту. Я приказываю тебе в последний раз: останови машины, верни их сюда до конца битвы. Если ты посмеешь солгать теперь, то увидишь, как твою семью прожаривают на медленном огне и поглощают. Твоя собственная судьба будет намного хуже, я позабочусь, чтобы ты страдала долгие годы. А теперь исполняй.

Её уличили во лжи. Эта тварь была сведуща в магии, даже в таких редких и тонких инструментах как доска для инакоизмерной передачи. Да её только настоящие артефакторы ещё помнят… И упрямые старики из Академии Ривена заставляют своих учеников постигать этот инструмент тоже. Но вряд ли чудовище училось там. А ещё оно легко читало волшебницу, ведь Шира действительно привела семью с собой, сюда, на защищённый объект, где помогала рунным мастерам разрабатывать новейшее поколение техноголемов, плод долголетнего сочетания магического искусства и Ремесла.

Она была великим артефактором, очень одарённым, понимала, создавала и настраивала все виды магических предметов, от мечей до стационарных порталов, она решила уйму краеугольных проблем, чтобы создать машины непревзойдённой силы. Но это не помогло. Враг уже здесь, он сильнее всех мыслимых пределов, даже величайшая из сил — магия — неспособна сокрушить его. А значит, что неспособен никто. Если Шира продолжит упрямиться, враг убьёт её семью, как убил много других семей сегодня, и все её знания, все артефакты, весь опыт этому не помешают.

Подволакивая тяжёлый протез, в котором ещё не накопилось достаточно гурханы для нормальной работы, магесса подошла к инакоизмерной доске, одной рукой стала двигать ониксовый клин, а другой — крутить переключатели, настраивая сигнал. Метод был небыстрый, но сигнал передавался всем техноголемам в защищённые нуагримгом и свинцом головы: «последовательность:_отмена.крайних.указаний_-_возвращение.к. точке.исхода_-_ переход.в. режим.сна_».

— Они возвращаются. Хорошо. Вам никто не навредит, более того, теперь вас будут охранять. Но не думай сбежать, Шираэн, я предвкушаю приятное воссоединение совсем скоро.

Янтарные глаза твари мигнули, она замотала уродливой головой, несколько раз глухо рыкнула, и вновь подняла бешеный взгляд. Но с места не сошла.

///

Туарэй наблюдал за окончанием битвы. От верхнего города ничего не сталось, только горящие руины, среди которых оазисами покоя казалась округа Рунной Палаты, да посольские кварталы. Лишь захваченные гулгомы продолжали шататься по руинам, изредка замечая признаки жизни и прекращая их. В воздухе витали тучи горячего пепла, раскалённый дым перекрывал путь взгляду, это зрелище напоминало падение Астергаце.

«У тебя вырабатывается привычка стирать с лица мира великие города».

«ПУСТЬ ВЕСЬ МИР ГОРИТ!!!»

С началом битвы разрушительная сторона его сущности пробудилась и окрепла, голос ненавидящего предка из древности ревел в голове всё громче, но Туарэй не позволял ему перекрыть его рассудок.

Первая центурия вела бои под землёй, оттесняя гномов к подземным же вратам рексовой крепости. Дело шло медленно, ибо таких разрушений как наверху Туарэй не желал. Что бы там ни думали дваульфари, сердце их города билось в душной тьме, а не среди золота и платины, бог желал получить это сердце. Легионеры устанавливали контроль над всеми путями вовне, захватывали внешние ворота, рушили тоннели. Следя их глазами, бог замечал нечто странное, нечто необъяснимое в структуре древних каменных толщ. Но это он изучит позже.

Вторая и Третья центурии зачищали крепости, составлявшие внешнюю стену, неприступные с земли, защищённые против магии, с огромными гарнизонами и арсеналами, они были только временным препятствием. Четвёртая контролировала надземную часть рексовой крепости, а Пятая центурия облетала окрестности, на тот маловероятный случай, если из ближайших вассальных городов в Охсфольдгарн устремятся дружины малых рексов.

Сотни гномских душ перетекали в тысячи и десятки тысяч, наполняя внутренний пожар Туарэя. Там они будут гореть очень долго, расточая своё бессмертие на пропитание бога-дракона. Почти что впервые он стал чувствовать себя настоящим богом, — средоточием такой силы, о какой могли помыслить только наилучшие волшебники. Он мог творить великие дела теперь, разрушительные, но великие.

«Примипил, приготовься к штурму вражеской твердыни из-под земли. Пятая центурия, назад в городские пределы, Вторая, Третья, оставьте стены, я призываю всех к крепости».

Приказы выполнялись немедленно, крылатые легионеры стекались по небу к расположению Четвёртой центурии и зависали там, поддерживая схожесть с фаланговым построением — дань старинным традициям. Итак, двести легионеров ждут приказа в подземном городе, ещё почти пятьсот парят в небе, с этими силами он напал на один из самых неприступных городов Валемара и захватил его, почти не участвуя в битве. Невольно голова закружится.

Огненная колонна, всё это время соединявшая небо и землю, постепенно иссякла, стянулась и сосредоточилась в теле Туарэя. Бог-дракон медленно полетел к крепости через ряды своих воинов. Они салютовали ему оружием, которое обагрили сегодня кровью, забрав много смертных душ в священном акте отмщения.

Легат приблизился и полетел чуть в стороне и позади.

— Мой император, легион ждёт приказа на штурм!

Он вернулся к прежнему виду. Добравшись до подземной железноколёсной станции, Фуриус Брахил вырезал персонал банка, обслугу и последних защитников; огромный поезд, гружённый богатствами, не смог покинуть город. Для верности легат растопил камень тоннеля и перекрыл его пробкой.

Туарэй улыбнулся ровно блаженный, не видящий в мире ничего, кроме радости и добра. В своём собственном понимании, разумеется.

— Вы славно кормили огонь, и следующий удар — мой.

Его слова перешли в умы всех легионеров, и бог полетел дальше на огромных ярких крыльях цвета свежей крови.

Чешуя на его груди и животе, на горле и даже на лице имела цвет зеркального металла, полированного серебра; серебряными были его ладони и тыльные стороны рук, вся остальная шкура сверкала красными металлическими чешуйками от загривка до шипа на конце хвоста. Красный — наследие от далёкого предка, серебряный — дар новорождённого благородного дракона. Он летел сквозь пепел, радуясь горячим потокам ветра, которые наполняли его крылья силой, а лёгкие — запахом горящих жизней. Его нутро бога-разрушителя клокотало от удовольствия.

«Ещё не поздно. Последний шаг необязателен, ты можешь захватить крепость с минимальными потерями среди защитников».

Удовлетворённое клокотание оборвалось, второй голос ощутил, что его добычу пытаются украсть:

«НЕТ!!! НИКАКОЙ ПОЩАДЫ!!! ПУСТЬ ОГОНЬ ПОГЛОТИТ ИХ ВСЕХ!!! БОЛЬШЕ ГОРЯЩИХ ДУШ!!! БОЛЬШЕ СИЛЫ ДЛЯ ГРЯДУЩИХ БИТВ!!! ВСЁ ЭТО ОБРЕЧЕНО БЫТЬ ПОЖРАННЫМ НАШИМИ ВРАГАМИ, ТАК НЕ ОСТАВЬ ЖЕ ИМ НИ ЕДИНОЙ КРОХИ!!! СОЖГИ ВСЕХ!!!»

«Они напуганы, они видят твою превосходящую силу и сдадутся, если только потребуешь. Дай им шанс».

«ГНОМЫ УПРЯМЫ И КОВАРНЫ, ОНИ ТЫСЯЧЕЛЕТИЯМИ ПОСЯГАЛИ НА НАШЕ ЗОЛОТО, НАШИ ГОРЫ, НАШИ КОСТИ!!! НАКАЖИ ИХ!!! ПУСТЬ ОГОНЬ ЛИЖЕТ НЕБО, ЧТОБЫ ВЕСЬ МИР ВИДЕЛ ТВОЮ МОЩЬ!!!»

«Шивариус был горазд проявлять драконью злобу и беспощадность…»

«НОВАЯ ЭРА ДОЛЖНА НАЧАТЬСЯ С БОЛЬШОГО ДЕЯНИЯ!!!»

— Умолкните, — сказал Туарэй, — я уже решил, что сделаю, и путь мой будет срединным. Ударю. Но слабо.

Доргонмаур в руке согласно загудел. Это копьё было сосудом духа некогда величайшего из драконов, оно хранило его яростные порывы, свирепый нрав, однако, в руках потомка оставалось покорным. Вероятно, всё потому, что Драконий Язык являлся божественным атрибутом, частью сущности нового божества, и как рука не может ослушаться хозяина, так и копьё не может само выбирать цели.

Он сжал на древке когтистые пальцы, переливая часть полученной силы, и оружие задрожало, его голос ввинтился в Астрал переливом нот, которых не слышал ни один смертный в мире, а, даже услышав, погиб бы раньше, чем осознал что-либо. Эта песня принадлежала только богам, и сущностям, которые обитали в бесконечном океане энергии. Она пронзала эфир, истребляя мелких духов мириадами, а мириады других заставляя в ужасе бежать, в ней были радость огня, глодающего уголь костей, и танец дымных потоков, бесконечно хаотичных, заслоняющих солнце. Иные боги пели о творении, Элрог Пылающий — о разрушении.

Он перехватил обратным хватом Доргонмаур, превратившийся в стержень ослепительного света и жара, оставлявшего ожоги на самой ткани реальности, могучая рука совершила плавный замах, и бог метнул поющее копьё. Луч света протянулся от его руки до громадной цитадели, он казался не толще детского волоска, хотя и жёг взгляд каждого, кто смотрел. Луч коснулся древних рунных стен, замер в тишине, что накрыла мир, и, когда в сердцах родилось непонимание, крепость разорвало словно изнутри.

Исторглась волна слепящего пламени, поднимавшая колоссальные куски камня словно пушинки, и швырявшая их на многие лиги вокруг, вздымающаяся ввысь, растекающаяся в стороны, аннигилирующая материю и опаляющая имматериум, отчего к песне копья прибавился вой Астрала. Большая часть крепости рекса исчезла, в многослойной бороне возникла колоссальная уродливая рана, обрамлённая расплавленным камнем, истекавшая дымом, который разносили горячие ветра. Многие тысячи гномов, готовивших оборону, были испепелены, ещё больше пострадало и вскоре умрут, крепость уже не защитит своего господина, оборонять нечего, спасаться негде.

Пальцы правой руки Туарэя шевельнулись, и Драконий Язык материализовался в них, ещё горячий, дрожащий от восторга.

«В атаку, мои Верные! Всех, кто не успеет бросить оружие и сдаться — уничтожить! Сдавшихся пощадить… пока что».

Первая центурия атаковала из-под земли, остальные четыре устремились на покалеченную верхнюю часть, крепость была раскрыта перед ними как мидия, у которой подрезали запирающий створки мускул.

«Легат,» — обратился Туарэй к Фуриусу Брахилу, — «рекс Улдин Зэльгафивар не должен пострадать, пока я не отдам на то прямой приказ».

Ответ пришёл через несколько мгновений, что сказало богу о многом:

«Повинуюсь, мой император».

Это не заняло много времени. Даже без вмешательства Туарэя Первый легион не остановили бы ни пушки, ни пули; некоторые Верные могли быть ранены рунными болтами или пострадать от рунных клинков, но и только. Гномов внутри были многие тысячи, так они всегда делали, если все внешние линии обороны не могли сдержать врага — отступали в самое ядро, в крепость своего рекса и держали там оборону до конца. Конец мог прийти вместе с союзными подкреплениями, или вместе с вражескими, но всегда осада цитадели отнимала многие месяцы сидения. Не эта осада.

Верные неслись по переходам разверзнутой крепости, рубя и пронзая защитников богокованным оружием, изрыгая пламя, кромсая когтями и раздирая зубами, все как один, направляемые деканами, центурионами, легатом и самим Доргон-Ругалором. Тысячи душ присоединялись к внутреннему пожару бога, он медленно опускался в разгорячённое лоно твердыни под гром и рёв, под залпы древних пушек, слушал песню копья и улыбался.

Хотя урон был нанесён колоссальный, до самых защищаемых глубин разрушение не добралось. Ему ещё пришлось идти по уцелевшим галереям и залам, не обращая внимание на мельтешение смертных и пир полубогов. Совершенно точно уцелел тронный зал, по пути куда передовые декады взламывали оборону; совершенно точно уцелела сокровищница. Двери в обитель рекса держались до последнего, лучшие воины Улдина Зэльгафивара, его Собственные бились с легионерами насмерть, но их жертвенность была не прочнее их рунных лат, а те поддавались жару драконьего пламени. Стремительным вихрем Фуриус Брахил разметал последних защитников, погасил клинок и обрушил удар кулака на высокие, прекрасно украшенные двери чёрного камня, похожие на мрачные иконы в золотых окладах. Створки слетели с петель.

Тронный зал рекса был весьма велик и неожиданно мрачен. Туарэй первым ступил на грандиозную карту Хребта, выложенную по полу бесконечными самоцветами. Клацая когтями, он шагах среди чёрного мрамора с серыми прожилками, шагал мимо огромных очагов и монументальных колонн. Два Собственных подле тронного пьедестала выставили перед собой рунные протазаны, бог одобрительно кивнул им рогатой головой, приветствуя верность и отвагу, а потом оба гнома воспламенились. Они кричали и катались по полу, охваченные бездымным, бесцветным огнём, пока от обоих не осталась лишь зола и обугленные доспехи. На большом золотом троне расплылся Улдин Необъятный, гномский рекс, гномский царь, плоть от плоти Зэльгафа, плоти от плоти Туландара.

— Какое яркое вырождение некогда могучей крови, — сказал Туарэй, разглядывая это тяжело дышащее существо на всех уровнях реальности, включая саму душу. — Посмотри, легат, посмотри на него внимательно, прочувствуй.

Руки Фуриуса Брахила мелко дрожали от ярости. Он смотрел на гнома и не мог заставить себя поверить, что вот это существо стало причиной гибели столь многих достойных мужчин и женщин, стольких легионеров, стольких отважных гномских воителей. Вот это!

Одежды рекса были липкими и мокрыми от пота, бесконечно растянутая кожа белела как кислое молоко, золотой венец съехал по скользкому черепу набок, глаза не могли сосредоточить взгляд, в ментальном поле царил какой-то сумбур, даже моги Туарэй читать мысли гнома, не разобрал бы смысла.

— Ответь, смертный, почему ты ещё здесь? Почему не попытался сбежать? Не вижу в тебе ни отваги, ни верности дому, если и было это, то давно уж задохнулось под наплывами жира. Осталась только жадность, коварство и властолюбие. Такие как ты склонны бежать, не оглядываясь, но ты ещё здесь. Почему?

Улдин Необъятный неспособен был говорить, ужас парализовал его некогда острый и цепкий ум. Обратив внимание на жирные слабые пальцы, унизанные баснословно богатыми кольцами, бог заметил одно: золотое, украшенное рунами по бокам от круглого красного камня, похожего на яшму, совсем не такого дорогого и большого, как соседи.

— Ах, вот оно что, ты до последнего ждал помощи, не верил, что они тебя бросят. Смотри, легат, и пусть видят все Верные: любой, носящий такое кольцо открыто, или просто владеющий им — мой враг. Его следует хватать, пытать, а потом предавать огню.

Схватившись когтями за спинку трона, Туарэй поднял его и стряхнул колышущуюся гору жира на пол. После рекса благородное сидение пахло мочой и было мокрым. Поморщившись, бог расплавил трон, а потом восстановил, вытянув ввысь по своей фигуре, придав вид застывших языков пламени, и воссел.

— СДЕЛАНО!!! — Его голос понёсся по крепости. — ТРОН ПОТОМКОВ ЗЭЛЬГАФА ПОПРАН!!! РЕКС НИЗВЕРГНУТ!!! ДРАКОН НЕРОЖДЁННЫЙ ВОЦАРИЛСЯ В ОХСФОЛЬДГАРНЕ!!!

Сотни глоток взревели, выражая одобрение.

— Мой император, позвольте…

— Не позволяю, легат, — дёрнул уголком рта Туарэй. — Казнь будет проведена при всех возможных свидетелях, включая обитателей посольских кварталов. Весть о том, что произошло здесь, растечётся в обе стороны от Хребта, весть о нашей мощи. Она породит страх, который станет предвестником наших дальнейших деяний. А пока что…

Он осёкся, почувствовав два болезненных импульса. Две яркие души Верных влились только что в его внутренний пожар. От такого глаза бога расширились, янтарное пламя в них полыхнуло светом сверхновых звёзд, и взор понёсся туда, где произошли потери. Через ближайших живых легионеров он увидел тела своих полубогов, разрубленные, лежащие на полу; вокруг было много мёртвых гномов… и один живой.

Он перекрывал подступ к закрытым дверям, облачённый в старинные чёрные доспехи с глубоким фиолетовым отливом и грубо вделанными рунами. Гном сжимал в одной руке топор, а в другой — круглый щит со следами бесчисленных битв, его лицо скрывала личина с крутыми усами, крепившаяся к шлему, на темени которого колыхался куцый красный плюмаж конского волоса, а по плоским наплечникам хлестала драная бармица. На спине гнома был укреплён резной каменный шест, поддерживавший истончённое временем, но укреплённое золотой нитью знамя Колена Зэльгафова.

Огненным вихрем Туарэй промчался из тронного зала в дальние помещения, сжигая по пути всё, что могло сгореть, оплавляя камень и металл. Он быстро оказался над телами погибших, что лежали в лужах ещё горячей, но уже не кипящей крови, а потом обратил всё внимание на гнома. Глазам бога открыто намного больше, чем глазам волшебника, и потому Туарэй смог увидеть над головой защитника дверей отметину, которую за последнее время встречал уже дважды. Тонкий бесцветный, незавершённый нимб-полумесяц, искажение пространства, словно… Напрягая божественные глаза, он разглядел и другое: гномов было два, тот, которого видели все, тяжело дышащий, облачённый в старинные латы, и другой, огромный, бестелесный, в этих же латах, с топором и щитом, средоточие могучей воли духа.

— Я вижу тебя, Зэльгаф сын Туландара, вижу, что ты поддерживаешь… потомка. Я вижу отвагу, решимость, силу. Вижу волю. — Взгляд бога упал на тела легионеров. — Вам рано отдыхать, вас слишком мало ещё, некому занять места в шеренгах.

Он отставил копьё в сторону, вытянул вперёд руки ладонями вверх и сжал пальцы так, что когти пробили кожу, наружу просочился чистый божественный ихор, похожий на струйки мельчайших алмазных и рубиновых песчинок, наполненных светом. Чистая жизненная сила божества проливалась на тела.

— ВСТАТЬ, МОИ ВЕРНЫЕ!!!

Остывающая кровь павших легионеров закипела вновь и потекла обратно в разрубленные артерии, куски чешуйчатых тел притянулись друг к другу, срастаясь толстыми рубцами что швами, сердца полубогов забились, а Туарэй изъял из своего внутреннего пожара две яркие души и вернул их обратно. Эхо сдвоенного беззвучного крика пронеслось по крепости, когда мёртвые открыли глаза.

Это было тяжело, безумно тяжело, чтобы вернуть их Туарэй потратил больше сил, чем вложил в метание копья. Он был богом разрушения, он мог десять раз смести весь город с лица Валемара, и это было бы легче, нежели возвратить кого-либо к жизни. Но в телах этих воинов тёк и его ихор тоже, его сила пропитывала их суть на всех слоях бытия, они не ушли за Кромку, и он растратился, вернул их обратно, потому что те были слишком ценны. В грядущем понадобится каждый.

Понимание происшедшего распространилось в сознании всего Первого легиона, провинившиеся стояли перед господином на коленях, опустив головы, но он не намеревался карать их, — разочарование братьев по крови и оружию станет лучшей карой, они ещё долго будут отчаянно стремиться загладить вину.

Вместо этого Туарэй притянул Доргонмаур и направился к гному. Теперь он понимал, что за «нимб» окружал его голову, такой же, как у легата, такой же как у белого орка. Маги ничего не знали о метках подобной природы, просто не могли воспринимать их, а вот божественные очи видели всё.

Гном отразил первый выпад, ударная волна разошлась во все стороны, сотрясая крепость, по стенам побежали трещины. Усмехнувшись, бог нанёс второй удар, но не по гному, а по телу его призрачного покровителя, дух Туландара закричал в Астрале, раненный в плечо, его смертное воплощение со стоном выронило топор. Убрав дерзкого смертного с дороги лёгким ударом хвоста, Туарэй прошёл через двери, которые тот столь отважно охранял. Ничего необычного там не оказалось, несколько богато обставленных помещений с большими, но зарешечёнными окнами, покои знати. Пугливо светили из резного шкафа три огонька жизни.

— Выходите сами, или я войду к вам.

Дверцы со скрипом творились и на ворсистые паласы ступили, оглаживая помятые платья, женщины гномского племени. Две молодые и одна постарше, между ними виднелись явные кровные линии. Между ними и защитником, которого уже схватили воскрешённые легионеры.

— Не убивать. Всех четверых доставить в тронный зал. В целости.

Туарэй переместился туда, воссел на троне и обратил взгляд вовне. Крепость была захвачена, многие солдаты успели сдаться, челядь не оказывала сопротивления. Легионеры же продолжали рыскать, вылавливая прятавшихся, ища тайные ходы. Снизу поднималась Первая центурия, бои на подземных ярусах почти прекратились.

— Победа, — констатировал бог.

Через время легионеры ввели пленников: мать, две дочери и сын, уже без шлема, в цепкой хватке полубогов. Подперев кулаком подбородок, Туарэй некоторое время смотрел на гномов, изучая их ауры, попутно следя за тем, как конвои перемещали сдавшихся солдат по крепости.

Их следовало разделить на относительно небольшие группы и запереть, благо, помещений для этого хватало. Челяди уже было приказано восстановить работу служб, особенно поварни и стоков. В ближайшее время всех обитателей крепости нужно будет кормить, поить, а также следить за чистотой. Верные поймали рексова придворного кастеляна, разыскивали других чинуш, скоро бог решит, кто из них будет полезен, а кто отправится в огонь. Он вздохнул: вступать во владение всегда сложнее, чем завоёвывать и разграблять.

— Твоё имя, воин?

Молодой гном был не то чтобы особо велик даже для своего народа, он выглядел жилистым и быстрым, тяжело дышал от усталости, но взгляд хранил остроту и ясность, то был упрямый взгляд.

— Хорошо. Я окажу тебе милость, спрошу ещё раз, и, если не услышу внятного ответа, одна из этих женщин умрёт. Выбирать жертву будешь ты, а если откажешься, убью всех трёх. Итак, твоё имя?

— Груориг.

— Груориг Улдин эаб Зэльгафивар, — процедил Фуриус Брахил, стоявший у подножья трона, запахнувшись в чёрные крылья.

Бог потянул из памяти легата нить воспоминаний о войне, которая продолжилась после гибели неудачливого Оредина Зэльгафивара. Улдин Необъятный послал в Пепельный дол ещё б о льшие силы, которые возглавлял его младший… его последний сын. Груориг показал себя лучшим полководцем, он был уже знаком с тактикой Девятого легиона, а ещё обладал хитростью, волей, удачей наконец. Он тоже не смог победить, гроганцы остались несломленными, непокорёнными, но, уходя, гном разбудил вулканы пороховыми бомбами, тем прикрыв свой отход и отомстив за неудачу.

«Жестокий,» — отметил про себя Туарэй, изучая суть русоволосого и светлоглазого карлика.

— Он совсем немного на тебя похож, — заметил бог в сторону Улдина Необъятного, что валялся на полу ровно старый обессиленный морж и придушенно сипел. — Ему повезло.

Жена и дети смотрели на рекса со смешанными чувствами, в них не было любви к этому чудовищу, не было сострадания, однако, то, что Улдин оказался повержен, значило скорую смерть и для них. Ни один завоеватель не позволит потомкам прежнего владыки жить.

— Я Император-дракон Туарэй из дома Грогана, повелитель драконьего племени и бог всех верных элрогиан, пришёл сюда вершить справедливое возмездие над обидчиками моего народа. Я сделал с вами то, что вы хотели, но не смогли сделать с моими верующими в Пепельном доле. Вот они, гляди, уже не люди, но нечто большее, пришли, чтобы вершить возмездие. Когда только этот злодей прекратит дышать, — пылающие глаза бога мимолётно скользнули по туше рекса, — месть будет исполнена.

Наследник крови некоторое время следил за Фуриусом Брахилом, осознавая сказанное, потом выпрямился, стоя на коленях, насколько позволяла хватка легионеров, — не слишком.

— Я знаю рекса всю жизнь и пусть горы простят мне это, скажу: никто не будет плакать по нем! Но зачем вы разрушили город? Зачем вы перебили столько невинных, если только…

— Правитель является главой, — сказал Туарэй, — а народ — тело его, также обязанное нести ответ. Я жесток, но справедлив, воздаю вершинным гномам пеплом за пепел народа моего.

— Пускай, — сказал молодой гном, — пускай кровь за кровь, это закон гор. Оредин говорил, что та война была несправедливой, стыдной, думаю, он был рад, что понёс наказание. И я, когда шёл в долину, знал, что иду злодействовать, так покарай меня! Зачем убивать стольких сторонних, невинных… Намного больше, чем пало твоих в долине вулканов! В сто раз!

— Не тебе, смертный, взвешивать души, нет у тебя ювелирных весов чтобы вымерять ценность таких самоцветов, — сузил глаза бог. — Для меня каждый верующий элрогианин за тысячу гномов пойдёт, ибо вас, горных карликов, — что грязи, а моих Верных мало.

Груориг дышал тяжело, с присвистом, но взгляд его не терял упрямства.

— Город разрушен, многие тысячи мертвы, остался он, зачинщик. Убейте его, да и меня заодно…

Все три женщины завыли от ужаса. В отличие от отца семейства, последний сын и брат был им дорог.

— Не торгуйся, смертный, — велел бог с некой будто бы усталостью, — не пытайся договориться, не пытайся выставить условия. Все судьбы сейчас зажаты в одной руке, и она — не твоя. — Десница Туарэя немного приподнялась с подлокотника и опять опустилась. — Легат, немедленно пошли две декады под землю, но не в нижний город, а ещё глубже, через большой центральный подъёмник. Не все чужаки знают, что Охсфольдгарн — это город-порт. Глубоко под землёй, на берегу широкой подземной реки стоят многочисленные причалы и паровые корабли перемещают товары. Пусть легионеры установят контроль над фарватером, все корабли нужны мне в целости, вместе с экипажами, и, особенно важно захватить арсенал, где в сухом доке стоят корабли Улдина Зэльгафивара.

Фуриус Брахил не задавался вопросом, отчего бог сам не отдаст мысленные приказы, — очевидно, всё это было сказано для гномов.

— Сделано, мой император, солдаты выдвинулись на захват.

— Хорошо, — протянул бог, выдыхая струйки дыма с искрами. — На кораблях поместится вся казна рекса, все сокровища банка, а ещё рунные мастера, рунные кузнецы и каменщики. Я заберу ваших инженеров, механиков, металлургов и запас материала, всю машинерию, что можно будет демонтировать с подземных заводов. Всё это послужит прекрасным подспорьем для моей будущей империи.

— Мы будем выпотрошены, — понял молодой гном, — лишены состояния, дома, Рунной Палаты, промышленности… Армия уже разбита. Колено Зэльгафово прекратится.

— Да. А скольких гномов я ещё сожгу, — протянул бог. — Что, смертный, удивлён? Твой отец дышит, и пока всё так, месть не избыта. Дваульфари напали на мой народ, и их я хочу извести под корень. Многие уже погибли, но многие иные убежали под землю. Будут ли номхэйден прятать их или выдадут? Не важно, я различу моих врагов, отделю зёрна от плевел и предам твоих родичей пламени. Потом умрёшь ты, семя врага моего, умрут твои сёстры и мать, а затем я убью его. И всё. Месть завершится с его смертью — было сказано.

Мать прижимала к груди плачущих дочерей, сама не издавала ни звука. За долгие годы ужасного замужества эта женщина привыкла выносить удары судьбы с прямой спиной и непроницаемым лицом. А вот молодой принц будто почувствовал на своей спине тяжесть Элбороса, он покраснел, на лице вздулись вены, глаза метались из стороны в сторону, как у безумца. Туарэй наблюдал с потаённым любопытством и не удивился, когда Груориг Зэльгафивар внезапно вырвался из хватки легионеров и молнией ринулся к отцу. Он был быстр, намного быстрее любого иного гнома, но не мог сравниться с прытью Фуриуса Брахила.

«Не навреди».

Услышав ментальный приказ, легат погасил Светоч Гнева, перехватил гнома за предплечье и легко отбросил прочь, что ребёнка. При этом в руке Брахила остался нож, до поры прятавшийся в наруче принца.

Туарэй поцокал языком.

— Я никогда не читал Уклад, но знаю, что среди всех проступков, которые может совершить гном, есть три совершенно особенных. За них даже не казнят, только изгоняют, ибо преступник обречён и судьба сама накажет его. Ты знаешь, какие это проступки, легат?

— Да, мой император. Преступление против письменного слова. Преступление против гостя под твоим кровом. Преступление против собственной крови, особенно — отцеубийство.

— И этот гном вознамерился взять на себя страшное проклятье чтобы закончить вражду сейчас, упасти вершинных гномов от печальной участи, а свой дом — от разорения. Разве он не отважен?

Легат не ответил на риторический вопрос.

— Зря. Быть может, убивать твоих родичей я не стал бы, но казна, технологии, учёные и Рунные Мастера всё равно ушли бы. Это моя добыча, мой трофей.

— Я сохранил бы… семью… — еле слышно ответил принц, которого легионеры вдавливали в карту Хребта столь сильно, что могли и вовсе раздавить.

Бог вздохнул:

— Сегодня погибли многие, тем не менее, я не самый жестокий из богов. Дам тебе шанс, только один шанс, смертный. Я заберу с собой многих гномов, и они будут служить мне. Кто-то заупрямится, кто-то затаит злые умыслы, это не так важно, в итоге все они покорятся. Но было бы хорошо, окажись под рукой некто, способный привести это стадо в мой хлев без кнутов и плетей. Я доверю это тебе, Груориг, Улдинов сын. Ты станешь вождём гномов, которые поклянутся мне в верности, сохранишь близких, но в обмен и сам присягнёшь мне на Укладе. В противном случае история Колена Зэльгафова в Царстве Гор всё равно окончится. Помнишь белых гномов? Знаешь, за что их изгнали с Хребта? Я знаю. Я всё знаю.

Груориг шумно дышал, придавленный двумя огромными легионерами, отвечать он не собирался.

— Поздно уже, ночь наступает. Времени тебе до следующего дня. Уведите и заприте его надёжно, убедитесь, что в помещении нет тайных лазов. И снимите с него доспехи, без них этот гном — всего лишь смертный.

Легионеры подняли и понесли Груорига прочь, его ноги болтались высоко над землёй.

— Женщин касается то же. Они не должны сбежать… лучше верните их туда, откуда привели, кажется, их отец знал, как держать птиц в клетке.

Когда зал опустел, Туарэй поднялся с трона и медленно побрёл по самоцветам, которыми был выложен пол. Он остановился там, где золотом было выписано рядом с крупным рубином «Охсфольдгарн».

— Что делать с рексом, мой император?

Бог задумчиво склонил рогатую голову набок.

— Думаю, он не убежит. Просто выдели слугу, что будет подливать ему в рот воды и вытирать под ним пол до рассвета. Обязательно поставь легионера охранять. Улдин Зэльгафивар должен жить.

— Будет исполнено.

— А пока что… М-м-м, к утру здесь должны быть обитатели посольских кварталов, не все, но самые значимые. Передайте им гарантии безопасности, я хочу, чтобы они стали свидетелями. Что ещё? А, да, объявите в нижнем городе, что номхэйден не следует бояться, все лояльные гномы будут приняты под руку нового владыки, мятежники уйдут в огонь. Пусть к утру они поднимутся на поверхность и начнут понемногу расчищать руины, гулгомы им помогут. Заодно и посмотрят, что я делаю с врагами, преисполнятся покорности. Пока что всё. Идём, легат, посмотрим на мою новую сокровищницу.

— Мой император, а что с Рунной Палатой?

— А что с ней? — спросил бог.

— Она закрыта с начала битвы, никто не входит и не выходит.

Туарэй почти по-человечески пожал плечами:

— Главное сокровище они передвинуть не могут, а без него рунные мастера никуда не денутся. Они затаились что мыши под метлой и ждут. Возможно, думают, что дождутся освобождения со стороны Горного Государя. Он уже собирает военный совет, я уверен. Идём, идём, прогуляемся. Заодно и подумаем, как бы нам перенести сюда оставшихся в долине и сокровища покойного Омекрагогаша.

Глава 13

День 7 месяца фебура ( II ) года 1651 Этой Эпохи, Кхазунгор, Охсфольдгарн.

Легионеры обнаружили врата сокровищницы быстро, однако, те светились сотнями укрепляющих рун и даже богокованное оружие могло лишь глубоко поцарапать их. Большие створки состояли из блестящей стали с барельефами, изображавшими гномов-рудокопов на горах самородков и самоцветов. Легионеры даже попробовали на прочность стены, но оказалось, что металлическая оболочка небывалой прочности продолжалась и внутри них.

— Я удивлюсь, если само хранилище не окажется дороже хранимого.

— Прикажете мне, мой император? — спросил легат, сжимая Светоч Гнева.

— Не спеши.

Бог повернулся влево, где из стены торчала металлическая воронка, и стукнул по ней легонько.

— Это ты, мой господин? — донёсся из воронки голос.

— Рекс низвергнут.

— А, всё ещё продолжаешь испытывать меня, господин? Пустое! Не открою!

Туарэй посмотрел на легата.

— Судя по всему, мой император, внутри сидит хранитель сокровищницы, он считает, что всё это проверка. Отказывает открывать кому-либо кроме рекса.

— Интересно, что он сделал бы, умри Необъятный естественным путём? Вероятно, есть какая-то процедура, пароль… Не важно. Эй, ты, отойди от переговорной трубы, если не хочешь умереть.

В глазах бога засветились искры, но не земного пламени, а небесного. Из глазниц вылились ослепительные трескучие молнии, в миг охватив тело, они превратили его в сгусток энергии, который унёсся по металлической трубе сквозь неприступные стены и через миг Туарэй оказался внутри сокровищницы над кричавшим гномом, что лежал на полу, прикрывая лицо.

Тот, кто проектировал хранилище рексовых богатств, проделал хорошую работу. Ещё на подходах астрал переставал чувствоваться, сокрытые где-то анамкары создавали стабильное поле вакуума, которое мешало потокам гурханы, однако, позволяло рунам преспокойно исполнять своё предназначение. Воистину никто в мире не преуспел в деле борьбы с магией, как гномские мастера. Никто, кроме, возможно, Церкви Господа-Кузнеца.

Гном был уже не молод, длинную бороду охватывали металлические кольца, кожаный жилет скрепляли позолоченные цепи, а на поясе висели счёты. Туарэй терпеливо обождал, когда к смертному вернётся зрение, и приказал:

— Открывай.

Рычаг был тут же, навалившись всем телом, хранитель казны еле-еле смог опустить его. Заработали скрытые механизмы и одна за другой три пары несокрушимых дверей открылись.

— Смертный, веди меня к моим сокровищам.

Дрожащий гном, для которого только что перевернулись мировые устои, мелко закивал и пошёл вперёд.

Оказалось, что хранитель был в сокровищнице не один, там обитало всё его семейство: пожилая жена, два взрослых сына, их жёны и дети. Целая династия казначеев безвылазно жила на сокровищах Улдина Зэльгафивара, и это было даже по-своему прекрасной идеей: тем, кто неспособен унести и потратить сокровища, совершенно не нужно их красть. Они были полностью зависимы от продовольствия извне, пополняли запасы воды и прочего раз в полгода, а рекс каждый месяц лично наведывался в сокровищницу со своими самыми верными охранниками, изымал некоторые богатства, либо, наоборот, доставлял новые, которые требовалось пересчитать и рассортировать. Без его прямого приказа хранители сокровищ не имели права открывать своё обиталище, и неоднократно рекс проверял их самыми хитрыми способами.

— Неужели его больше нет? — Удивление казначея было настолько велико, что он смог отвлечься от присутствия двух драконоликих чудовищ рядом.

— Строго говоря, он ещё жив, но это ненадолго.

Казначей не выказал каких-то особых признаков скорби. Он и его дети, преисполненные трепета, но собранные, проводили нового господина в хранилище. То оказалось вертикальным колодцем высотой в пятьдесят шагов, посередине которого находилась каменная опора. На каждом из ярусов колодца все стены состояли из закрытых ячеек разной величины. Их были тысячи. Также ячейки покрывали центральную опору, к ним вели металлические мостики, а меж ярусами скользил подъёмник.

— Я ожидал несколько иного, — признался бог, перегнувшись через край одного из мостов. — Гор золота и драгоценностей, как в обители покойного Омекрагогаша.

— Мой господин, — низко поклонился казначей, — твой предшественник предпочитал полный порядок в делах финансов. Только скажи нам, что ты хочешь получить, и это будет доставлено. У нас есть монеты, есть слитки, есть самоцветы всех мыслимых форм и цветов. Мой младший сын прекрасный ювелир, а старший считает в уме огромные числа без ошибки. У тебя есть золото, серебро, платина, другие редкоземельные металлы… и не только! Артефакты, рунное оружие, реликвии, запас анамкара и керберита, древесина кадоракара, драконья кость…

Льдистые глаза Брахила метнули на гнома острый взгляд, тот осёкся, сделался бледным, как покойник. Но богу было всё равно. Приблизившись к большой квадратной двери, он пронзил её когтями, смял металл и вырвал с мясом. Внутри оказались десятки одинаковых мешочков, в каждом из которых было по тридцать одинаковых золотых крахестоунов — золотых квадратных монет Царства Гор, сверкающих, явно совершенно новых; в другой ячейке были серебряные крахестоуны. Бог вырывал дверцы, за которыми прятались драгоценные камни, слитки, предметы искусства, ему нравилось, он чувствовал себя ребёнком, которого будоражил вкус неожиданности.

— Легат, иди, повырывай их тоже!

— Если это приказ…

Фуриус Брахил вырвал с десяток дверей, не смог разделить божественного восторга и прекратил. Туарэй остановился на второй сотне, когда не смог сдерживать смех.

— Это было весело. Хотя груда золота всё равно доставила бы мне больше удовольствия. Хм… Почему так много пустых ячеек?

Казначей с ужасом следил за весельем бога, и поэтому не сразу смог ответить.

— Э… Прости, мой господин, раньше их было намного меньше… но… предыдущий господин много тратил в последние несколько лет…

— И на что же?

Казначеевы сыновья поспешили в жилые помещения, бывшие при хранилище, и принесли гроссбух. Записи там делались тонкой рунописью, количество средств, дата, назначение, получатель. Эта книга не предназначалась для чужих глаз и рексу не от кого было скрывать свои расходы.

— Кто все эти гномы?

— Не могу знать, господин, — сжал ладони перед грудью казначей, — мы отрезаны от внешнего мира. Но предыдущий господин снабжал нас некоторыми документами, разумеется, всё в сохранности, сметы разные… судя по всему, он платил за обширные горнопроходческие работы. Платил много. Второй по величине статьёй расходов была Рунная Палата, а третьей — закупки продовольствия для рексовых хранилищ на поверхности и под ней.

Бог задумался ненадолго, его серебристые губы тронула улыбка, проявились острые зубы.

— Идём, легат.

— Господин, — вскричал казначей, семеня следом, — господин, когда мы получим пищу? Запасов почти не осталось!

— Вам принесут поесть, но двери закрывать не надо.

— Как же⁈

— Никому сейчас нет дела до золота, все думают о жизнях своих.

— Н-н-но д-до золота всегда есть д-дело!

Бог вздохнул и послал мысленный приказ во Вторую центурию прислать к сокровищнице легионера, дабы тот охранял казну и следил, чтобы казначеи не разбрелись.

Вместе с легатом, они добрались до края колоссальной оплавленной пробоины в теле крепости, пожары уже почти потушили, как в ней самой, так и на руинах города; было приятно оглядеть результаты трудов. Туарэй распахнул крылья и устремился к ближайшему подъёмнику, площадка того замерла на полпути, так что в земле зияло большое квадратное отверстие, через которое легко было попасть в подземный город. Дом номхэйден почти не пострадал во время боёв, разрозненные силы дваульфари отступали под натиском Верных, а те старались ограничить разрушения.

Туарэй сделал круг над заводским комплексом, откуда на поверхность поступали техноголемы, опустился в сборочный цех через отверстие, проделанное мощным магическим выплеском, приземлился на платформу управления производством. Бывший там легионер отсалютовал алебардой:

— Слава божественному императору!

— Да-да, слава мне, — ответил Туарэй, обращая всё внимание на Шираэн, что сидела за одним из рунных терминалов, подперев голову кулаком, явно утомлённая от безделья и духовного напряжения.

— О, вот, значит, кто у нас тут новый хозяин? — протянула она с лёгким вызовом, хорошо пряча страх перед неопределённостью. — Наконец-то.

Его такая дерзость не задела, наоборот, бог улыбнулся ей, неспешно приблизился и даже присел на одно колено.

— Я ещё не забыл твоей помощи, Шираэн.

— Не так уж и давно мне пришлось предать заказчика…

— О, нет, речь не об отзыве машин. Они прекрасны, кстати, такая мощь, такая надёжность! Те, что охраняли Золотой Трон? были, разумеется, лучше, но и эти… Трудно сдержать восторг.

Магесса вдруг поняла, что Туарэй говорил с искренней страстью.

— В благодарность я выполню любое твоё желание. Как только ты передашь мне все наработки, можешь брать свою семью и идти куда хочешь, вас снабдят продовольствием, транспортом, насыплют гору золота, дадут охрану для надёжности, и всё, свобода. Мне будет очень жаль потерять лучшего рунного кузнеца в лице твоего отца, но я отпущу его.

Бог выпрямился и отступил.

— А что до вас, — под его взглядом уцелевшие инженеры-технологи словно стали ещё ниже ростом, — будете работать — будете жить.

Он намеревался уйти, когда волшебница с трудом поднялась.

— Но кто ты всё-таки такой?

Туарэй молча провёл рукой по лицу, тончайшие серебристые чешуйки изменили цвет, разгладились в человеческую кожу, форма носа и скул изменилась, вокруг жёлтых зрачков угас алый ареол, а грива цвета раскалённого железа, превратилась в сплошную седину с одной единственной чёрной прядью. Облик держался мгновение, после чего изменился обратно, и бог распахнул крылья.

Следующая его цель также находилась в подземном городе. Когда битва ещё не закончилась, он следил глазами легионеров Первой центурии за тем, как они брали здесь всё под контроль. Каждые ворота, каждый железноколёсный тоннель, всё должно было быть запечатано. Разумеется, их внимание привлёк и этот выход за пределы городского пространства. Огороженная территория была похожа на строительную площадку, её со всех сторон скрывала от лишних глаз каркасная конструкция, обтянутая плотной тканью. Внутри находились жилые вагончики, ныне пустые, горы дроблёного камня, времянка с инструментами и четыре покрытых пылью гулгома. А ещё там были грубо вытесанные каменные врата.

Руны на телах гулгомов горели оранжево-красным, что значило — легионеры попутно обратили этих созданий, посчитав их военными, но ошиблись. Гулгомы несли исключительно рабочую функцию, у каждого было по паре рук, одна заканчивалась массивной металлической киркой, а вторая — ковшом. Будучи обращёнными, гулгомы так и остались стоять на своих местах по сторонам от приоткрытых каменных створок.

Двое прошли через них и оказались на широком каменном же мосту, ведшем сквозь мрак. От зиявшей по сторонам пустоты не ограждали даже перила.

Туарэй неспешно шагал по более-менее гладкой поверхности, пока она не стала расширяться в бугристый конус со следами инструментов, который вливался в противоположную вратам толщу камня.

— И что же это они делали? — Голос бога эхом разнёсся во все стороны, пустое пространство вокруг казалось огромным. — Эй, вы, идите и делайте то, что делали прежде!

Гулгомы вздрогнули, сдвинулись с мест и вышли на мост, они безмолвно врубились в породу, стали дробить её, собирать и переносить выработку, — в основном то был прочный серый гранит, ничего ценного.

— Прекратите. Вернитесь на места простоя.

Перенастроенные гулгомы покорно исполнили приказ, а Туарэй спрыгнул с моста и полетел вниз, пронзая тьму взглядом. Скоро он увидел ещё один мост… нет, то была огромная квадратная колонна, уже завершённая, полностью оформленная, протянувшаяся между каменным «коконом», вмещавшим город, и внешним каменным мешком в теле гор. Опустившись на неё, он прошёл от глухой стены к заложенным воротам, потом вернулся на середину, где к колонне крепился металлический ящик. Вспоров его, бог обнаружил внутри стеклянные колбы с жидкостями двух разных цветов, а вскрыв одну когтем и вдохнув запах реактивов, он невольно улыбнулся. В этот момент Фуриус Брахил беззвучно приземлился поодаль.

— Летим дальше, посчитаем их!

Они ринулись в темноту снова, и летали вверх, вниз, огибали колоссальный центральный «кокон», считали квадратные колонны, равномерно распределённые по всей поверхности. Опустившись в самый низ, они нашли куда более широкую колонну, на этот раз — круглую, поддерживавшую днище «кокона». Вцепившись в неё, бог расчертил когтями по камню замысловатый рисунок и приблизил к нему глаза.

— Ха, знаешь, что это, легат?

— Нет, мой император.

— Это шахта большого подъёмника, опускающаяся к порту, что на берегу подземного моря. Я вижу сквозь камень стальные канаты и направляющие. Монументальный проект, тысяча и сто семь каменных колонн, а между ними пустота, выработан огромный пласт гранита, колоссальные средства потрачены, работа шла годами. Догадываешься, ради чего?

— Нет, мой император, — повторил легат, стоявший на колонне под прямым углом.

Бог прошёлся по ней до середины, к большой металлической коробке, закреплённой там, вскрыл её, нашёл пару стеклянных ёмкостей и изъял из гнезда небольшую квадратную пластинку с синим камнем, испещрённым тайнописью.

— Вот этот милый маленький артефакт — дистанционный приёмник сигнала. Уникальная вещь, никогда таких не видел, но, если разбираешься в артефакторике, то догадаться несложно. Работает он через инакоизмерные струны.

Фуриус Брахил не имел ни малейшего понятия, что такое инако… небольшой сгусток знания появился в его голове, и незнакомое стало знакомым и чуть более понятным.

— Благодарю, мой император. Значит, когда с определённого терминала на определённой частоте поступит определённый сигнал через подпространство, этот артефакт уловит его…

— И запустит работу вот этого смешивающего механизма и вот этого искромётного механизма. Когда реактивы из этих двух ёмкостей смешаются в третьей, они превратятся в гремучую смесь огромной силы, её назвали в честь индальского алхимика Квэнг Ку Сиханя. А уж когда вот эта шестерёнка, провернётся и создаст искру, взрыв будет огромной силы. Все колонны взорвутся.

Легат поводил рогатой головой.

— Все тысяча сто семь? Но тогда внутренняя часть города окажется без опоры, в пустоте, она рухнет…

— Не рухнет, — ответил бог.

По мановению его руки в воздухе появились тысячи огненных светлячков, источавших яркий свет. Они разлетелись во все стороны, лучше выявляя огромные руны, вделанные в каменный «кокон» города.

— Не рухнет, легат.

Светлячки исчезли также, как появились, а бог-дракон стал молнией и в мгновение ока вернулся на колонну, которую не успели завершить. Перевоплотившись обратно, Туарэй полыхнул очами и два алых луча дезинтеграции быстро испарили лишний камень.

— А вот теперь можно посетить Рунную Палату, — улыбнулся он догнавшему легату. — Я думал, что у них было одно сокровище, но таковых оказалось два. Да каких!

Фуриус Брахил следил за радостью своего божества с каменным лицом, он не знал, как вести себя. Прежде Туарэй был суров и спокоен, либо свиреп и воинственен, каким и должен быть бог, но нисхождение карающего пламени на Охсфольдгарн будто преисполнило его лёгкостью и задором.

— Не беспокойся, легат, — глаза Туарэя сузились, в голосе засквозила мрачная решимость, — у нас впереди ещё будут причины для скорби. Позволь мне немного порадоваться удаче.

— Я… ничего не могу позволить моему императору, ибо я ничего не могу ему запретить.

Бог взмахнул крыльями и унёсся прочь. Он пролетел через несколько ярусов подземного города, выметнулся в ночь, на поверхность, полной грудью вдохнул запах гари и завис на высоте.

Из всех частей верхнего города не пострадали только посольские кварталы и округа Рунной Палаты, мастерские незаменимых ремесленников. Рунные мастера закрылись в своём логове, похожем на великолепный храм; над куполом продолжал пылать сине-золотой пламень.

— Прикажете штурмовать, мой император?

— «Штурм» — слишком сильное слово, учитывая, что им практически нечем отвечать, легат. Вся их мощь стояла на рунах, а я легко поворачиваю её вспять. Они бессильны и испуганы. Знаешь, откуда гномы берут руны, легат?

— Нет, мой император. Никто не знает.

— Я знаю. — Череп Туарэя заметно вытянулся, приобретя большую схожесть с драконьим, нежели с человеческим. — И ты узнаешь тоже.

Перед входом в Рунную Палату раскинулась небольшая, но красивая площадь, освещённая парящими световыми кристаллами. Настенные орнаменты здания были прекрасны, золото, платина и алебастр искусно переплетались с медовым мрамором и янтарными мозаиками. Туарэй медленно увеличивался, его пропорции изменялись, он всё больше походил на дракона, уже и шёл на четырёх лапах. Двери были снесены ударом рогов, не спасли руны. Он ввалился в обширный двенадцатигранный холл, великолепный, изящно отделанный и пустой. В центре его держала потолок толстая двенадцатигранная колонна, вся сплошь покрытая рунической письменностью.

— Я ВАС ЧУЮ!!! Я СЛЫШУ ВАШЕ ДЫХАНИЕ И БОЙ ВАШИХ СЕРДЕЦ!!! ВЫЙДИТЕ КО МНЕ ИЛИ Я ВОЙДУ К ВАМ С ОГНЁМ!!!

От божественного гласа трясся пол и сами стены, Фуриус Брахил не был наделён таким острым духовным зрением, но даже он видел, как искажалась та яркая цветная прослойка бытия, которую его император называл Астралом. Энергии там так и перемешивались, шли волнами, в них зажигались и гасли маленькие звёзды.

Они стали появляться, раскрывались двери и в холл нерешительно выходили гномы в схожих чёрных плащах, исшитых рунами, поверх у каждого на животе был ремесленный фартук, а на лбу — гоглы с разноцветными линзами; седые усы и бороды охватывали драгоценные кольца, молоты и щипцы висели на поясах, но выглядели они изящными украшениями, а не надёжными инструментами. Дрожа от страха рунные мастера Охсфольдгарна приближались к богу, который принял облик дракона во всём, исключая громадный размер.

Туарэй сверкал очами, из его пасти вытекал дым, крылья то приподнимались, то прижимались к спине, а длинный хвост ходил из стороны в сторону как у барса перед прыжком. Большинство гномов остановились на расстоянии пятнадцати шагов, они были бледны и блестели от пота, — легат чувствовал их кислый трусливый смрад, — но один, чьё лицо казалось чёрным от рунических татуировок, подобрался совсем близко, поклонился в пол.

— НА КОЛЕНИ!!!

Гнома опрокинуло навзничь, остальные рухнули ниц в ожидании палящих огненных потоков. Но дракон навис над старшим мастером, приблизил к нему длинную свою пасть и меж зубов донеслось:

— Ведите меня к машине.

Сначала тот оцепенел, потом, мелко кивая, отполз и кое-как поднялся; остальные расступались, не вставая с колен. Гномы повели бога по своей обители, Фуриус Брахил следовал, подозревая измену. Под крыльями он крепко сжимал Светоч Гнева.

Туарэй прошёл чередой длинных галерей, через анфилады залов-мастерских, где замирала работа. Перед ним отворялись многочисленные двери, каждые следующие толще и прочнее других, безмолвно кланялись боевые гулгомы, богатые орнаменты стен убывали, уступая гладкому белому мрамору, путь шёл по спирали всё глубже под землю, пока, наконец, они не оказались в поистине огромном помещении. Вдоль стен по широкому кругу стояли гномские механизмы, нагромождения рычагов, медных труб, насосов, центр занимала массивная конструкция из металла, матово блестящая, покрытая заклёпками, по форме напоминавшая луковицу. Спереди у неё была дверь, за которой пылало сине-золотое пламя, пучки разновеликих труб уходили в центр потолка, всюду виднелись манометры, вентили, суетились на лесах рунные мастера.

Увидев эту громаду, Туарэй долгое время только переводил взгляд с одной её части на другую, изучал весь комплекс, собранный гномами в этой тайной мастерской. Затем он мгновенно вернулся в прежнюю форму и двинулся вперёд. Внезапно старший мастер бросился наперерез, Брахил распахнул крылья и возжёг меч, метнулся следом как вихрь, но гудящий клинок был перехвачен Туарэем над теменем гнома. Старший мастер упал перед богом на колени и закричал:

— Умоляю, господин, не разрушай её!!!

Туарэй отпустил раскалённый клинок.

— Не крамольничай, эта машина великолепна, и она моя! Проектировали на основе атанора?

— Д-да… В далёкой задумке… — Обескураженный старик, кряхтя, поднялся на ноги и засеменил рядом. — Изначально… мы не вполне можем об этом говорить. Чертежи пришли сверху, а мы просто воссоздали великую идею.

— Откуда? Кто разработал концепцию?

Старший мастер ответил без уверенности:

— Совет мудрецов, но говорят, что его вёл сам канцлер Ги, личный советник…

— Горного Государя. Помню, как же, видел его раз.

Бог двинулся вокруг гигантской металлической луковицы, он казался очарованным этой уродливой конструкцией, не переставал улыбаться, а когда вернулся с другой стороны, торжественно молвил:

— Тысячелетиями гномы пытались доказать, что Ремесло ничем не уступает искусству магии. У него есть свои преимущества перед ней, свои недостатки, но если механизм заработает… если получится… Вы победите в этом извечном споре!

Рунные мастера внимали богу с широко распахнутыми глазами.

— Когда закончилась сборка?

— Э… полгода назад, госп…

— Бог, я твой бог, смертный. Впредь оговорки будут караться. Полгода?

— Да… м-м-мой бог! С тех пор ежедневные опыты. У нас не будет права на ошибку, не будет генеральных испытаний, всё должно заработать с первого раза и идеально, иначе…

— За чем стоит дело?

— Э… топливо. Очень мало его, даже на испытания пока выделяется… выделялось совсем немного, — посетовал старший мастер.

— А топите вы его…?

Бледность проступила даже под его бесчисленными татуировками, морщинистые губы задрожали, но старик нашёл в себе силы:

— Драконья кость.

Фуриус Брахил медленно повернул голову и пронзил смертного взглядом жёлто-голубых глаз. Он прекрасно знал, что кости горят, особенно свежие, пропитанные жиром, зажигать их трудно, зато, когда разгорятся, дают сильный жар… и вонь. Неужели на это тратятся останки величайших зверей Валемара?

— Я прикажу сегодня же доставить вам весь запас драконьей кости из моей новой казны.

— А сколько там…

— Не менее десяти стоунов.

— О! Это крайне щедро… мой бог, но такого нам хватит лишь на плотный график испытаний, запуск и какое-то время стабильной работы…

— Две драконьи туши, свежие, возможно, немного обескровленные, станут решением проблемы? Одна из них весьма велика.

— Две туши… — хрипло прошептал карлик.

Фуриус Брахил видел блеск алчности, родившийся у того в глазах.

— Это же… это… мясо, кости, жилы, органы… сколько материала…

— Стало быть, две туши. Не сразу, но скоро.

По нем было видно, что старший мастер хотел вновь броситься на колени, уже не от страха, а от восторга.

— Я увидел моё новое сокровище, а теперь веди меня к старому, самому сокровенному.

— К… — запнулся старший мастер.

— К колодцу, — кивнул бог. — Живее.

— Т-тут… тут, мой бог… тут есть загвоздка…

Фуриус Брахил шевельнулся лишь чуть, медленно изменил разворот плеч, даже не распахнул крылья, но угрозы в его позе было столько, что рунные мастера стали пятиться. Пусть смертные не обманываются добротой бога, любое неподчинение являлось приговором.

— Он засел там! Как только стало ясно, что город падёт, он… он забрался туда с взрывчаткой, прямо к колодцу, и запретил нам приближаться! Он говорит, что взорвёт колодец вместе с собой, если… Мой бог, он очень стар и вполне может…

Старший мастер осёкся, увидев, что Туарэй ухмыляется.

— Идём, легат, тебя ждёт встреча со знакомым.

— Но мой бог, если…

— Не успеет, — обрубил Туарэй. — Веди нас.

И вновь потянулись запутанные переход, они вели всё дальше в лабиринт Рунной Палаты, через новые охраняемые врата и даже несколько потайных ходов, пока вокруг не сомкнулись стены совсем уж древнего подземелья, совершенно лишённого красоты, полного пыли и памяти. Тем не менее, проходы были широки, а в стенах торчали подставки для световых кристаллов.

— Кто там⁈ — донеслось издали, голос был хриплым, сильно надтреснутым. — Не шагу ближе! Иначе я…

Бог ринулся вперёд с такой скоростью, что стал незрим, а в коридоре завыл вихрь. Он оказался в конце, небольшом круглом помещении с голыми каменными стенами и низким потолком, где сидел на полу древний гном. В его дрожащих руках был зажат конец фитиля из грибного волокна и тлеющая алхимическая лучинка. Фитиль тянулся к связке продолговатых цилиндров из плотной вощёной бумаги и расходился, втягиваясь в каждый из цилиндров — шашки детротермита. Одним движением Туарэй схватил взрывчатку, а у гнома остался лишь огрызок фитиля.

Старик удивлённо моргал, глядя на него сквозь кристаллические линзы очков, тонкие узловатые пальцы выронили лучину, раздался тяжёлый вздох и руки бессильно упали. Мгновением позже появился Фуриус Брахил.

— Смотри, легат, я нашёл одного.

— Мой император?

— Одного из тех двоих, что сбежали от тебя.

Брахил навис над древним старцем, подцепил когтем его чёрную мантию, испещрённую рунами, всю грязную, измятую, оторвал от пола.

— Несомненно, вы правы, мой император, это советник принца Оредина.

Гном был слаб, но каким-то чудом ещё держался за свою бренную оболочку.

— Прикажете добить его?

— Да уж, было бы неплохо… Но я ещё… я ещё поживу…

Туарэй внимательнее пригляделся к ауре.

— Ты слышал, легат, он ещё поживёт. Воля высказана, этот смертный не хочет за Кромку. Эй вы!

Рунные мастера поспешили на зов.

— Обеспечьте старцу помощь и отдых.

Бог и его чемпион остались вдвоём, их рога царапали грязный потолок, теснота давила, но внимание Туарэя было приковано к колодцу, занимавшему центр. То был старый колодец, даже древний, сложенный из камней, поросших мхом, и из него светило разными цветами. Зелёный мягко перетекал в жёлтый, а тот — в синий, и обратно, без системы, без звука, только ноздри щекотал бесплотный запах чего-то растительного, дикого, старого как мир. По диаметру колодца на камнях виднелись руны, криво выцарапанные кем-то когда-то, уродливые, но зато все до единой, что знали гномы.

— Мы с тобой первые не-гномы, стоящие здесь. Мы с тобой первые, кто не является рунным мастером высшего ранга либо аристократом благороднейшей крови, но кто знает этот секрет. Волшебники не догадываются иные народы не подозревают, а сила Ремесла идёт отсюда.

— Что это, мой император?

— Колодец, как видишь. У Туландара было семь сынов, и семь кланов пришли за ним, и каждый из них имел вот такой колодец, сокровище превыше золота или самоцветов. Гномы настолько дорожили ими, что смогли уберечь тайну ото всего мира, основали семь великих городов Рунную Палату о семи куполах, а под каждой спрятали свои истинные сокровища. Осколки их родного мира…

Пальцы бога скользили по влажным камням, составлявшим щербатый край, свечение продолжало медленно переливаться, а вода была такой прозрачной, что её не получалось увидеть. Либо её внутри вообще не было.

— Больше шестнадцати тысяч лет истории этому колодцу, и неизвестно, сколько он существовал у гномов на родине. Сокровенная тайна.

— Он очень важен, мой император?

— Очень ли важен? — Лицо бога оставалось бесстрастным, янтарные глаза следили за ленивой игрой света. — Сколько сейчас Колен Туландаровых?

—…Шесть, мой император.

— Именно. Потомки старшего сына Дергвара — Дергваривары, они же Горные Государи. Перечисли остальных.

— Зэльгафивары, Фаурдхагивары, Вифендрокивары, Хакхалливары и Дордеривары.

— Славно, легат, что-то вы в своём Пепельном доле выучили за полторы тысячи лет. Но ты не назвал Гронкудениваров.

— Впервые слышу это имя, мой император.

— А я учил мировую историю когда-то. Сыны Гронкудена тоже сидели на Хребте, а потом остальные колена ополчились на них и изгнали прочь. Сейчас эти изгои живут на Стигге, под рукой тамошнего конана, их зовут белыми гномами Кастертора. Знаешь ли, за что им выпала такая судьба? Нет, разумеется не знаешь. И я не знал, пока не услышал шёпот старых костей. Сыны Гронкудена потеряли свой колодец, что-то произошло… и гномский народ стал слабее на одну седьмую. Остальные не простили им. Даже сейчас белых гномов в Царстве Гор не привечают.

— Значит, этот колодец достаточно ценен, чтобы из-за него изгнали целый народ. Что он делает, мой император?

— Что он делает, — прошипел бог, не отрывая взгляда, — что он делает…

Из глубины сквозь совершенно прозрачную воду, поднимался какой-то тёмный сгусток, бог протянул руку и с плеском достал его, помещение наполнилось шипением и дымом, — добыча скворчала, словно кус мяса, брошенный в раскалённое масло. То было нечто непонятное, камень странного вида, оплавленный, в чёрных наростах, с прожилками, медленно пульсирующими синевой.

— Чт…

Легат осёкся, видя, что чешуя на руке бога тоже шипит, дымится, спадает, оголяя жилы и плоть. Туарэй не обращал внимания на страшную боль, оно было занято лишь добычей.

— Вот из этого они делают руны, легат, смотри. Вот материал более редкий, чем анамкар, материал тварный, в дикой природе не существующий, сокровище, о котором не ведает мир, альтернатива магии, к которой гномы неспособны. Но знаешь, чем был этот бесформенный обгорелый кусок раньше?

Фуриус Брахил не сразу дал ответ.

— Драконьей костью?

— Именно, — улыбнулся бог, — именно поэтому гномы так жаждут владеть драконьими кладбищами, именно поэтому они так много вкладывают в школы драконоборцев, так рискуют. Драконы — истинные господа этих гор — являются важнейшим из всех ресурсов, сырьём для рун. Без драконьей кости не будет сверхпрочных механизмов, не будет непробиваемых доспехов и всесокрушающих топоров, не будет крепостей, вечных как горы, не будет покорных гулгомов. Любая страна, у которой есть сильная магическая школа, станет опасным противником для немогущих бородатых карликов.

— И что же, сила рун… помнит, что она…

— Ты догадлив, легат, — кивнул Туарэй, — колодец принимает драконью кость, которая всю жизнь впитывала магию Валемара, переделывает её в инородный материал, что-то родное изначальному миру гномов, что-то, с чем они могут работать, из чего способны выделять энергию, но руны всё равно помнят. Поэтому, когда я через тебя и других Верных приказывал им повиноваться, они слушались, и гулгомы обращались против создателей. С другими сложнее: руны, созданные чтобы укреплять материалы, а не оживлять, глухи к приказам, они хранят неизменность всегда. Все эти знания пришли ко мне вместе с божественностью, обо всём этом знали мои венценосные предки, а ещё сами драконьи кости. Теперь знаешь и ты.

Невероятная разъедающая сила колодца иссякала, рука Туарэя возвращалась к прежнему виду. Вместе с куском сырья он покинул тайную комнату, мысленно призывая в Рунную Палату двух легионеров, дабы те стали на страже сокровища. Сырьё было передано мастерам для обработки и разделения.

— Две драконьи туши. Ждите.

Они провожали бога большим числом, проявляя покорность и почтение. Разумеется, двигала гномами не любовь, но страх смерти и желание уберечь святыню. Их Ремесло оказалось бессильно перед завоевателем, и рунные мастера прибегли к прагматизму.

* * *

Остаток ночи он провёл на троне, мысленно руководя зачисткой города от последних очагов сопротивления. Богу оказалось довольно легко раздробить внимание, чтобы единовременно следить за всем Охсфольдгарном через сотни пар глаз. Гарнизоны внешних крепостей сдались, все пленные были распределены в уцелевших частях цитадели, за ними следили Верные, над окрестностями города парили дозорные, а на кухнях готовилась пища.

Большой город неспособен существовать без подвоза продуктов даже одного дня, мука должна поступать, пекарни должны выдавать норму хлеба, но, благо, пока что вопрос пропитания не стоял. Улдин Необъятный заблаговременно набил хранилища Охсфольдгарна самым разным, преимущественно, долго хранящимся. В подземном городе были созданы и исправно работали крысиные фермы, грибницы, на складах в громадных цистернах ожидали применения десятки тысяч запечатанных бочек с питьевой водой и пивом. Имея такие запасы, Охсфольдгарн мог обороняться от любого противника годами. Почти от любого.

Солнце стало подниматься за далёкими Восходными островами. Из посольских кварталов выдвинулась процессия разномастных смертных, а из нижнего города стали подниматься большим числом номхэйден. Им было приказано разгребать пепелища, рушить оплавленные руины родовых крепостей знати. Чтобы это не затянулось до конца мира, в помощь направились гулгомы. Среди гномов, что были поражены размахом разрушений, на поверхность поднялась и магесса.

Через время гости были в тронном зале, среди чёрного мрамора и гулкого эха. Они двигались скованно и оглядывались в страхе. Прошлый день показался многим концом всего и вся, некоторые из них даже не лелеяли надежды выжить. Легионеры поставили их перед троном, полторы дюжины торговцев, путешественников, магов, учёных мужей и женщин нескольких разных видов. Бога не слишком интересовали люди, эльфы, гномы, хиллфолки, гоблины, этого он навидался, но двое таки вызвали небольшое любопытства. Мантихор и харпа, редкие существа.

Во время Второй Войны Магов витамаги создавали солдат из множества разных видов, заимствовали сильные гены, отказывались от слабых, творили биоморфов и химер. Кто-то, — кто именно, теперь не узнать, — взял образец крови у мантикоры, и стал экспериментировать. На свет появились воины, обладавшие невероятной скоростью, сильные и жестокие хищники, прирождённые убийцы. Они пережили войну и своих создателей, никогда не были многочисленны, однако, до сих пор на всём Правом Крыле считалось, что лучше них не найти воинов и телохранителей. Этот мантихор был высок, его ноги больше напоминали звериные, а руки — человеческие, поблёскивали тёмные когти. Некрасивое лицо обрамляла жёсткая львиная грива; низкий лоб, огромные кошачьи глаза на выкате, широкий нос и рот; из его лопаток росли рудиментарные крылья, а ниже покачивался длинный скорпионий хвост. Судя по паре ятаганов, он был воином, но ни доспехов, ни иного оружия не носил, те лишь замедляли бы мантихора.

Харпы, с другой стороны, были созданиями естественной природы, более того, именно из их генов были выращены харпески. Тело высокой женщины, там, где его не скрывала одежда, покрывали белые перья, а крылья за спиной были огромными. Лицо напоминало фарфоровую маску с совиными глазами и алыми губами, за которыми прятались ряды зубов-игл. Обычно харпы одежды не носили, они были разумны, однако, вели дикий образ жизни, как драконы, охотились и пожирали всё, что им приглянется. Весьма беспощадные и смертоносные существа.

Бог рассматривал смертных, изучал ауры; были среди них и маги, но ничего из ряда вон.

— Скоро все вы покинете город и отправитесь туда, куда держали путь, кто-то на запад, кто-то на восток. Уйдёте живыми, при всём своём. А по пути будете всем говорить о том, что видели, что пережили. Я, Доргон-Ругалор, земное воплощение Элрога Пылающего, захватил Охсфольдгарн за неполный день, и сила моя растёт ежечасно. Пусть смертные знают, что боги уже ступают по миру, и начались Последние Времена. Скоро всё превратится в кошмар наяву, и из десяти выживет один, и земля больше не будет похожа на дракона. Вы отправитесь туда, куда шли, и, если повезёт, успеете ещё повидать близких, и проститься с ними.

Он замолчал, давая шанс высказаться тем, кто, возможно, желал этого. Но глупцов спорить с богом не нашлось.

— Почти всё, вам осталось лишь засвидетельствовать гибель прежнего правителя этих земель.

Верные ввели Груорига Зэльгафивара, его сестёр и мать. Под взглядами инородцев они прошли к подножью трона.

— У тебя было время подумать, последний Зэльгафивар, согнёшь ли выю, или уйдёшь следом за братьями, но зато гордым и вольным? Учти, служба твоя будет вечной, и потомки твои будут служить до самого одиннадцатого колена. Итак, твой ответ?

Молодой гном поцеловал мать, обнял сестёр, и приблизился к пьедесталу. На отца он не смотрел.

— Я соглашусь при одном условии.

— Как смеешь ты выставлять условия богу, тля? — тихо, но грозно проговорил Фуриус Брахил.

— Пусть продолжает, — позволил Туарэй. — Ну?

Груориг Зэльгафивар набрал воздуха в грудь.

— Несмотря на всё, что было, несмотря на все обиды и раны, которые не заживут, мой отец должен будет упокоиться по обычаю, в родовом склепе.

— Который…?

— Находится в тайном месте… он вне города, и знают о нём только члены семьи.

— Хм, — Туарэй со скрежетом провёл когтем по роговому наросту у себя на подбородке, — это всё?

— Нет. Я буду служить тебе, если ты откажешься впредь делить гномов на вершинных и глубинных, мстить одним и лелеять других. Этот долг крови должен быть прощён.

Бог некоторое время продолжал со скрежетом водить костью по кости.

— Это всё?

— Нет! Мои сёстры и мать должны получить достойное обхождение, они не будут жить в позоре или нищете! Иначе мы все согласны принять смерть!

Туарэй положил обе руки на подлокотники трона.

— Это всё?

Груориг Зэльгафивар сжал кулаки в ожидании смертельного удара, но, не отведя взгляда, громко произнёс:

— Да.

— Хорошо, я принимаю твои условия, теперь промеж нас договор. А ты, — божий перст указал на Улдина Необъятного, который так и не вернулся в полное сознание, — умри.

Рекс вздрогнул, по его жирам прокатилась волна, раздались громкие хрипы и всё закончилось в одночасье.

— Хах, он жил так, будто у него где-то была припасена запасная жизнь, однако, от смерти не укрылся. Твоего отца больше нет, принц, и месть моего народа твоему народу окончена. Однако же теперь услышь мои условия: да будут цепи!

Часть пьедестала откололась и опала тяжёлыми железными цепями, которые овили необъятную тушу Улдина Зэльгафивара. Свободные концы тех цепей потянулись к его последнему наследнику.

— Хочешь достойных похорон? Вот сам их и проведи. Пусть никто не смеет чинить Груоригу Зэльгафивару препятствий. Пусть никто не смеет помогать ему под страхом смерти. Ну же, принц, впрягайся. Чтобы выставлять условия богу, нужна огромная сила воли и бесконечное упрямство. Покажи, что не обделён этими чертами.

Молодой гном сделал шаг навстречу и цепи опутали его. Он развернулся, сделал шаг, они натянулись, необъятная туша едва сдвинулась. Груориг накренился вперёд всем телом, его вены вздулись, жилы проявились под кожей, он шагнул и немного протащил труп за собой. Каждый следующий шаг был наполнен борьбой, невыносимо медленно туша удалялась, пока не оказалась вне тронного зала.

— На этом всё. Проводите женщин в их покои, разыщите им прислугу, пусть ни в чём не нуждаются. Инородцы пусть собираются и уходят.

Приказы были исполнены тотчас, рядом с пьедесталом остался только Фуриус Брахил.

— Хватит прятаться, о тебе никто не забыл.

Из-за колонны выступила Шираэн. Магесса вновь могла нормально передвигаться, и принесла с собой небольшой сундучок, держа за ручку на крышке. Она с опаской посмотрела на ужасающего легата, одетого в плащ из огня, но приблизилась к трону.

— Что здесь произошло? — спросила Шираэн.

— Игра с сакральной передачей власти.

Она нервно облизнула свои полные, красиво подкрашенные губы, вновь глянула на мрачную громаду Брахила.

— Может, поговорим?

Вместо ответа Туарэй шевельнул пальцем, и сундучок вырвался из рук хозяйки, перелетел по воздуху, откинул крышку. Внутри лежали чертежи, прочие документы, формулы сплавов, сметы. Сопоставляя всё это, он понимал, что волшебница решила не хитрить, запутывать и усложнять.

— М-м-м… да, всё верно. Сначала я думал, ты пользуешься автономными ядрами гурханы для запитки изделий, а ты устанавливаешь в груди техноголемов освинцованную сферу экстракции из кристаллизованной гурханы. — Жёлтые глаза поднялись от бумаги. — Громоздко и затратно.

Для магессы это было почти как звонкая пощёчина, она чуть отшатнулась, несколько раз моргнула, не веря ушам своим:

— Автономное ядро гурханы нужно ещё уметь сплести, это не так просто! Способ знают немногие маги, ещё меньше тех, кто может воспроизвести, а уж они-то ни с кем не делятся!

— Ты не умеешь? — скучающим голосом уточнил бог.

— А кто умеет⁈

— Я умею, — вздохнул он. — Гурхану кристаллизуешь сама?

— Не лично, — буркнула Шираэн, — создала машину, она вытягивает энергию из окружающего мира, медленно, и периодически её нужно переставлять на другое место, однако, процесс беспрерывный и кристаллы намного стабильнее ядер.

— Только в хранении, иначе не пришлось бы конструировать сферу. Лучше чаще обновлять ядра, они и напряжение дают ровное, и энергии требуют меньше. Чертежи механизма для кристаллизации здесь? А, вот. Список струн для передачи команд? Да. А другой список? К взрывателям.

Волшебница молча сунула два пальца за ворот рабочей куртки и вытащила ещё тёплый, многократно свёрнутый листок бумаги.

— Ты знаешь, для чего нужны все эти пустоты за подземным периметром горда? — спросил он.

— Впервые слышу, — ответила Шираэн. — У меня заказали больше тысячи взрывателей, я их несколько месяцев делала, чуть с ума не сошла. Куда потом гномы их дели, не знаю, но подумала, что и их струны ты захочешь получить.

Последний листок попал в сундук и тот переместился в экстрамерный пространственный карман бога, — внутрь его алого кристалла.

— На этом всё. Вам помогут собраться и выпроводят из города. Ступай с миром, держись семьи.

Шираэн Гурдвар, однако, не спешила покидать зал. Она скрестила руки на груди, тем самым грудь подчеркнув, задумчиво прищурилась из-под вороных бровей.

— Может, всё-таки, поговорим?

— Не вижу смысла. У меня много важных дел, а ты не являешься моей подданной. Ступай.

— Меня слишком взбудоражили вести об этих «Последних Временах», как ты сказал.

— Ты же магесса, твоим глазам доступно гораздо больше, нежели глазам прочих. Так прекрати жмуриться и осмотрись. В теле мира раскрывается множество нарывов, бушуют войны, болезни, отовсюду прут чудовища, каких ещё не видели.

— Не первый раз и не последний, когда Валемар трясётся. Мы переживали…

— Нет, — отрезал Туарэй поднимаясь с трона и медленно шагая к ней, — на этот раз не получится. Выживет каждый десятый, и каждый десятый позавидует мёртвым. Тому быть.

Обойдя смертную, бог двинулся к раскрытым вратам зала, Шираэн вынуждена была последовать.

— Примешь совет?

— Совет или божественное указание? — уточнила волшебница со скепсисом.

— Отправляйся в Кэрн-Роварр. Гед Геднгейд собирается бежать из этого мира, он верит, что сможет переместить всю свою долину, и собирает там образцы, строит своего рода спасательный ковчег. Он возьмёт тебя, не сомневаюсь. Такие как ты многое могут сделать в новом мире.

Волшебница задумчиво намотала на палец одну из своих длинных смоляных прядей.

— Тогда почему ты не просишься на борт этого его «ковчега»?

Туарэй высокомерно приподнял бровь, копьё в его руке издало насмешливую ноту.

— Я не побегу, мой путь — война. Смертные ждут, что я приведу их в безопасное убежище, а у меня несколько иное видение.

— Значит, будешь драться… с кем?

— Объяснять это долго. Геднгейд откроет тебе тайну, как открыл многим великим волшебникам настоящего. Они помогают ему собирать образцы со всего мира: культуры, историю, верования, растения, животных, разумные виды. Ты — ценный образец.

Они шли по крепости, которая, казалось, вымерла. Даже слуги, которым было позволено свободно передвигаться, слишком боялись делать это. Впереди показался край оплавленной раны, нанесённой Туарэем. Вдыхая утренний воздух полной грудью, бог встал на срезе десятков ярусов, окинул взглядом руины верхнего города, улыбнулся.

— Не пропади в грядущем, чародейка, — сказал он на прощанье, — держись за семью, эта ценность — непреходящая.

Он нырнул в свободное падение, распахнул яркие крылья и, восходя обратно на высоту, воспламенился. Над Охсфольдгарном Туарэй полетел в виде огромного дракона с алой спиной и серебристым животом. Гномы, копошившиеся внизу, кричали и падали наземь от ужаса, — они с отрочества впитывали страх перед змеями неба, а теперь один из драконов стал их владыкой… Куда двигался этот обезумевший мир?

Глава 14

День 8 месяца фебура ( II ) года 1651 Этой Эпохи, Кхазунгор, Пепельный дол.

Туарэй нёсся над горными вершинами, его душа хохотала, а разум не мог поверить, что когда-то, в смертном бытии, он боялся высоты, волевым усилием заставлял себя отрываться от земли. Как давно это было, как странно и несуразно! Его глазам открывался вид на сотни дневных переходов округ, ослепительно-белые ледники, хаотичный, но завораживающий рисунок трещин в каменном хребте мира, сверкание на солнце высокогорных озёр, а вокруг пели быструю божественную песню духи ветра. Они были сутью самой свободы, счастливые, не думающие ни о чём на свете, пока сама природа их не позовёт начинать буран или закручивать вьюгу. Будучи смертным, Туарэй многое из этого мог ощутить, но только став богом, обрёл подлинную свободу. Казалось, не сила ветра наполняла паруса его крыльев, а чистая эйфория. Не выдержав, красно-серебряный дракон открыл пасть и в ультрамариновом куполе разнёсся рокочущий рёв, сгоняющий лавины и вызывающий трепет. Тысячи драконов Хребта единовременно распахнули пасти и, следуя неясному порыву, ответили.

Но всё когда-нибудь заканчивается, как закончился и его полёт. Туарэй опускался на землю, вспоминая, что свобода его всё ещё ограничивалась всеми этими маленькими и хрупкими смертными существами, которые питали его, которые вверяли себя ему, и перед которыми он чувствовал противоречивую ответственность. Противоречивую, потому что одна часть его сущности требовала защищать их, а другая захлёбывалась от ненависти при одной мысли о том, что он, Туарэй, скован хоть чем-то в этом мире.

Величественный дракон сделал круг над Пепельным долом и, поднимая бурю крыльями, опустился на землю перед чернокаменным амфитеатром. Тяжело шагая, он уменьшался, принимая прежнюю форму, а навстречу спешила Самшит в сопровождении Пламерождённых и Огненных Змеек.

— Победа, — гулко провозгласил он.

— Мы молились, мой бог, — склонилась она.

— Я чувствовал. — Проходя мимо, Туарэй мимолётно коснулся её плеча и обратил свой взгляд на молодёжь. — Как они себя вели?

— Как примерные амлотиане. Я волновалась, мой бог, и решила посвятить время образованию. Дети верят, но… архаично, как во времена старого культа. Не было ли дерзостью…

— Нет, не было. Тот культ выродился, стал бесполезен. Будущая вера империи находится в руках Драконьих Матерей, а сами эти дети — будущее Первого легиона.

Вокруг становилось всё более людно, верующие собирались, чтобы опуститься на колени и помолиться богу напрямую, преисполненные благоговения. Все были здесь, невысоклики тоже. Они смогли перевести дыхание и больше не казались ходящими по краю могилы.

— Готовьтесь, скоро мы отправимся к месту нашей новой жизни.

Сам бог взмахнул крыльями и понёсся по долине, держась низко над землёй. Он в считаные мгновения достиг дальнего её конца, пронёсся над поваленными створками и скользнул во тьму. Вот, вокруг разлеглись древние кости, и во мраке возвысилась уродливая пирамида. Туарэй стоял недолго, прислушиваясь к эфиру, к почти недвижному Астралу здесь, потом потянулся к останкам, в надежде найти обрывки воспоминаний, но сразу же убедился, что здесь не с чем было говорить. Эти существа умерли столь давно, что даже лоскутки их духовной силы превратились в пыль.

В раздражении махнув рукой, он направил неоформленную волну божественной силы, которая разрушила пирамиду. Мелкие вулканические камни разлетелись с грохотом, но мегалиты остались непоколебимы, четыре менгира и квадратная плита. Туарэй запрыгнул на край и двинулся по поверхности, изрезанной древними узорами. Встав на выпуклости в центре, он возвысил свою точку обзора над головой, чтобы увидеть картину целиком, но та не стала более понятной. Тогда он обратился уже к мегалитам, в этих древних камнях дремал дух, который… Туарэй быстро понял, что не должен продолжать. Если духа разбудить, в Астрале поднимется невыразимой силы вой, именно поэтому другие духи держались от этой точки подальше, — когда-то здесь было невыносимо шумно, множество мучительных смертей, множество обрывков душ, впитывавшихся в камни.

Туарэй знал о Каменном Столе не больше того, что знали Верные, в бытность свою человеком он никогда не слышал ничего об этом месте. Несомненно одно, — когда-то эти мегалиты использовались как алтарь для жертвоприношений, использовались самими гномами, что крайне тем несвойственно. Чего-то они боялись так сильно, что жертвовали кровью родичей… скорее всего, дваульфари вели на заклание номхэйден, это вполне можно представить. Теперь дух камней напоминал в психовосприятии… да тот же Каменный Стол, но опоры и плоскость его состояли не из камня, а из тысяч фигурок красной глины, преимущественно искалеченных, уродливых, слепленных в нужную форму. Сросшихся, но не полностью. Они устали кричать и забылись дрёмой, но ни памяти, ни разума там не осталось.

Туарэй глубоко вздохнул, проколол палец о собственный клык и уронил каплю. Повинуясь его воле, божественный ихор заскользил по желобкам… быстро, не оставляя следов. Из какого камня была выточена плита? Капля всё быстрее неслась по лабиринту, в котором не было неправильных направлений или тупиков, медленно приближаясь к одному из углов, пока не достигла цели — небольшого отверстия, устремилась вниз сквозь менгир, всё дальше, под землю. Туарэй бросил следом своё сознание и вокруг него сомкнулась тьма.

Чувство времени растаяло, он летел в бесконечность, тонкий жёлоб изгибался, извивался, непрерывно стремился сквозь бесконечные толщи камня, через рудные и минеральные жилы, а скорость лишь возрастала. Постепенно такое разделение одной части сущности с двумя другими — телом и душой — становилось всё тяжелее, но Туарэй заставлял свой разум цепляться за светящуюся каплю ихора, пока, как будто через десять долгих лет, желобок не закончился. Свободное падение казалось медленным, разум следовал за каплей, взгляд окидывал колоссальной величины каверну, вероятно, внутри неё поместилась бы какая-нибудь гора не из великих, и, однако, каверна не была пуста.

Пока капля падала с невероятно высокого свода, взор бога выделил одиннадцать мегалитов, торчавших из пола. На этих громадных столбах мерцали изумрудные руны, и по воздуху тянулись изумрудные канаты, опутывавшие тело. Спутанное как мифический северный гигант Глагумронт, в каверне лежал некто совершенно огромный и бесформенный. Его тело бурлило и клокотало, вспухало в одном месте, потом в другом, пыталось разорвать изумрудные путы, из бесчисленных пастей выплёскивалось пламя, вспыхивали и гасли глаза, что звёзды в ночном небе. Они увидели каплю, эту одинокую крохотную каплю ихора, под ней распахнулась громадная пасть и прежде, чем разум Туарэя пал в пропасть клыков, каверну затряс рёв:

ШИРЕ НЕБЕС КРЫЛЬЯ МОИ!!!

ЖАРЧЕ СОЛНЦА ОГОНЬ МОЙ!!!

КРЕПЧЕ АЛМАЗА ЧЕШУЯ МОЯ!!!

ЗВУЧНЕЕ ГРОМА РЁВ МОЙ!!!

ГЛУБЖЕ БЕЗДНЫ ГОЛОД МОЙ!!!

БОЛЬШЕ МИРА ГНЕВ МОЙ!!!

Он вернулся назад в мгновение ока, ударился о тело так, что оно вздрогнуло, запрокинул голову, исторгая рёв, шедший из глубин Подземья. Голос устремился вверх, превращая своды каменного мешка в газ, в облако разносящихся вокруг молекул. В облаках появилась прореха, а мигом позже их сдуло во все стороны. Мир трясся, тело бога тлело изнутри, а рёв всё не смолкал, и, пытаясь обуздать его, Туарэй понимал, что может вот-вот погибнуть. Всё прекратилось внезапно.

Обессиленный он упал на колени, на четвереньки, руки дрожали, из-под сплавившейся чешуи валил дым, лёгкие схлопнулись, выгорели голосовые связки, нерушимое прежде тело едва цеплялось за жизнь. Постепенно процесс двинулся вспять, в груди Туарэя продолжал гореть вечный пожар и сотни тысяч душ в нём страдали, подпитывая господина энергией. Его спасла жатва.

Туарэй выпрямился, повёл рукой, ища опоры, и рядом появился Драконий Язык. Бог опёрся на свой главный атрибут всем весом, пытался дышать, но не мог. Не то чтобы это было необходимо ему, но, всё же… Содрогнувшись, он открыл рот и наружу повалили дымящиеся чёрные куски: лёгкие, остатки пищевода, ошмётки связок. Всё это было ненастоящим, вернее, даже более чем настоящим. После окончательного апофеоза Туарэй знал, что больше не состоит из плоти и крови, всё его тело являлось воплощением божественной силы, энергией, которая перетекла в ипостась материи, сплетя новый сосуд для духа и разума взамен старого, разбитого. Какую-то роль сыграла скорлупа, какую-то — форма его души после первой, неудачной попытки. Но суть оставалась прежней: он являлся существом бессмертной нечеловеческой природы, и сейчас на месте его отторгнутой, повреждённой части залечивались раны, отрастали новые органы, а это чёрное месиво истончалось, растворяясь в Астрале.

Итак, он попытался узнать, кому доставалась вся та жертвенная кровь, и не преуспел. Туарэй не мог утверждать, что ощутил во тьме под горами, но слова были очень знакомы, и наводили на совершенно определённые мысли. Он помнил свою экспедицию в Дикую Землю, в подземные руины, пропитанные вкусом гнили, помнил чувство бесконечной толщи вод, а на дне — раззявленная пасть, способная проглотить мир. Здесь было нечто схожее, пусть и иное, но такое же громадное и недоброе. Одним голосом своим оно едва не убило бога, а ведь Туарэй выступил лишь проводником, — не целью удара.

В небе образовалась дыра, сквозь синеву виднелись звёзды, надо же, распался даже озон на такой высоте. И пока что, эта рана не спешила затягиваться. Астрал тоже безумствовал, как бы не началось хаотичное излияние в материум… Туарэй распростёр вокруг свою волю, прикоснулся к реальности в мириадах точек, обратился к сути вещей, убеждая их, что они — всё ещё они. Камни есть камни, воздух есть воздух, кости есть кости, пусть даже они пусты на всех уровнях бытия. Только Каменный Стол не намеревался никак меняться, наполнявшие его обрывки страданий не заголосили, так и остались слеплены друг с другом. Хорошо.

Туарэю становилось легче, он выпрямился, опираясь на копьё, внимательно оглядел уцелевшие стены, — высеченные в них родословные не пострадали. Он аккуратно отделил каменные плиты от стен и те воспарили, все имена, от первой до последней надписи включая вымаранные до неузнаваемости. Он взлетел, и они последовали за ним, над горами, к бывшему гнезду Омекрагогаша.

Тело старого дракона лежало на прежнем месте, как и туша зиппарила. У одного голова сверкала золотом, а в груди второго зияла огромная дыра. Сжав копьё, Туарэй распространил свою силу вовне, облекая её в широкомасштабный телекинетический импульс. Драконьи туши тяжело оторвались от золота, однако, и тому больше не лежалось на месте. Несметные богатства образовали громадное золотое облако, яркое, звонкое, переливавшееся блеском бриллиантов и рубинов, всполохами серебра.

Туарэй поднял из кратера застывшее золотое озеро, разрубил его на множество огромных кусков и нашёл среди них свою старую правую руку. Некогда она была первым его жезлом, который расплавился в поединке с Шивариусом Многогранником и слился с покалеченной живой рукой. Спустя долгие годы боли, Никадим Ювелир перековал её, боль ушла и с тех пор рука верно служила хозяину. Больше она не была нужна вовсе, однако, из сентиментальности, бог поместил руку внутрь пылающего алого кристалла у себя в надгрудной впадине.

Несметные богатства понеслись в Пепельный дол, и опустилось там в чашу амфитеатра. Золото хлынуло звенящими потоками на арену и трибуны, тела легли на него как на роскошное ложе, а каменные скрижали прислонились рядом что гигантские надгробия. Верующие спешили внутрь, бог, паривший надо всем, пересчитал их, убедившись, что все в сборе, и люди, и невысоклики. Раскинув руки, он стал медленно поднимать их, — всё внизу задрожало, задребезжало, зарокотало. Весь застывший расплав, чёрная порода, с которой амфитеатр был единым целым, стал подниматься в воздух. Он имел вытянутую форму, неровные очертания, немного напоминавшие морское судно, нос которого разворачивался на северо-восток. Поддерживаемый и толкаемый волей Туарэя, «корабль» неспешно поплыл.

///

Он парил над центром арены в позе лотоса, уложив на колени Драконий Язык. Двигать столь огромную массу материи было не слишком тяжело, потому что в бытность свою волшебником он хорошо владел мыслесилой. Туарэй давно понял, что его нынешние возможности были, во многом, отражением прежних, до потери Дара. Всё, что тогда давалось легко, было легко и теперь, но в иных масштабах.

«Не всё,» — проснулся голос в голове, — «в полной мере ты можешь использовать лишь боевые приёмы, и лишь те, что основаны на элементе огня либо электричества. Иными словами, ты разрушитель и ничего больше».

«ВЕЛИКИЙ РАЗРУШИТЕЛЬ!»

«Всё во вселенной подвластно энтропии, что значит: всё рано или поздно разрушится само, без приложения дополнительных сил. Лишь созидание требует истинного таланта и напряжения».

Туарэй открыл глаза, расчертил по воздуху когтями плетение Лака Обновления, но вместо густой янтарной жидкости, похожей на свежую смолу, над ладонью зависло нечто красное, тоже густое, полупрозрачное, но нестабильное, словно кипящий сироп. Подумав, бог метнул его на трибуны, где не было смертных, и раздался взрыв.

Он попробовал создать Кислотную Стрелу силой мысли, не вышло, однако, когда божественная сила прошла через выстроенное плетение снаряд оказался оформлен. Продолговатый сгусток кислоты гудел и скворчал, опять же, кипя. Он тоже ударился о трибуны и взорвался, издав громкое шипение. Зато лишь незначительного усилия воли хватило, чтобы десяток массивных Топоров Шааба воплотился и стал кружить вокруг Туарэя. Развеяв их, он сотворил десять больших шаровых молний, наполнив амфитеатр светом, затем сотворил ещё десяток, довёл количество до пятидесяти, не почувствовал напряжения, решил довести до сотни, а потом до тысячи, но ощутил волнение смертных внизу.

Они наблюдали за экспериментом и теперь были ослеплены, а воздух наполнился рассеянным электричеством, которое напитывало золото, приподнимало волосы людей. Шаровые молнии пропали.

«Таким образом ты не владеешь больше магией, но способен формировать разрушительные формы на основе двух элементов. Заклинания небоевого назначения приобретают побочные эффекты или меняют свойства на корню».

Это были верные наблюдения, Туарэй помнил, как его Второе Дыхание воздействовало на животных, наполняя их силой, но заодно и выжигая изнутри. Зато трансмутация материи через посредство круга преобразования проходила примерно также, как в прошлом.

Создав нужное плетение и произнеся словоформулу, он выставил перед собой Щит. Судя по всему, тот мог исполнять прежнее назначение в полной мере, но теперь обладал ещё и способностью опалять. Сильно походило на Щит Ифрита… А что если использовать именно его? Туарэй сплёл заклинание, призванное защищать от ледяных снарядов, и получил в точности то, что подразумевалось — чары на основе огненной стихии, никаких изменений кроме повышенной устойчивости.

Он продолжил экспериментировать, большинство боевых заклинаний: Поток Стальных Игл, Ветреный Кулак, Рассекающий Порыв, Спиральное Лезвие, Железный Вихрь и многие иные работали как положено, но приобретали при этом форманты стихии Огня, как то опаление, расплавление, иссушение. Например, Спиральное Лезвие и Поток Стальных Игл теперь плавили, Ветряный Кулак и Железный Вихрь — иссушали, Рассекающий Порыв просто поджигал, а Кислотный Пруд, Кислотная Стрела и Кислотное Жало начали кипеть.

Туарэй попытался использовать плетения на основе водной стихии и её производной — ледяной: Негодующий Осьминог и Столб Твёрдой Воды вскипали и разрушались раньше, чем их можно было бы применить; Полярный Дикобраз, Снежинки-Лезвия, Сосулька, Ледяное Копьё и прочие мгновенно таяли.

«У тебя больше нет гурханы различного стихийного происхождения, только раскалённая кипящая сила огненного бога».

— Я и сам это вижу, — вздохнул Туарэй, — неужели придётся лететь на север чтобы вырвать сердце из груди ледяного дракона? А потом нырять в океан и убивать какого-нибудь дорнеяра?

«Мы не узнаем, пока не попробуем».

— А что с призывом?

В голове воцарилось молчание. Голос бога был безразличен, эта часть сущности Туарэя не испытывала к магии ничего кроме ненависти и презрения. Другая часть, человеческая, не видела смысла пытаться увещевать, она уже убедилась, что общее целое Туарэя понемногу возвращало вкус к утраченному могуществу. Когда-то он был смертным волшебником, когда-то он любил магию и преклонялся перед её многогранной силой и способностью помогать людям. Теперь он был богом разрушения, но бунтующий дух не желал принимать какие-либо ограничения, Туарэю захотелось познать пределы, а потом разрушить их.

Продолжая двигать каменный островок, он опустился на арену, отодвинул в сторону чашу крови, расчистил центр от золота и раскалённым остриём копья стал расчерчивать в камне круг призыва. Однако же стоило ему представить круг в полноте, вспомнить нужные слова, как всё произошло само собой. Посреди незавершённого круга появились грибоники, сразу шесть округлых карликов с белёсыми мягкими телами и головами, переходящими в грибные шляпки. В прошлом он призывал их всего несколько раз, без пользы, только для закрепления выученного заклинания, и только по одному. Существа из параллельного измерения, мира, полного грибов всех мыслимых форм и видов, обратили на бога свои безглазые взгляды. Они не были чем-то из ряда вон выходящим, просто послушные слуги без особых способностей, исполнительные, покорные, не опасные, требующие лишь небольшого количества гурханы для удержания в реальности Валемара. Но гурханы у Туарэя не было. На телах призванных существ начали расползаться тёмные пятна, повалил дым, грибоники стояли на месте и молча прогорали, не в силах принять энергию, которая удерживала их. Поняв, что они вот-вот бессмысленно погибнут, бог разорвал связь и отправил покалеченных существ обратно в их родной план бытия.

Первый опыт не заставил остановиться, жалость давно исчезла из сердца Туарэя, так что он оформил Рой Ос. В отличие от мотыльков, светлячков и стрекоз, эти осы не создавались из чистой энергии, но являлись извне, чрезмерно крупные жужжащие насекомые с ядовитыми жалами; один впрыск мог погрузить взрослого человека в кому, два — убить. Осы начали выгорать немедленно, однако, с ними это происходило иначе: то одна, то другая просто вспыхивала, обращаясь пеплом. Бог отпустил насекомых обратно и задумался. В прошлом он не был искусным адвомагом, немногих учился призывать. Некоторые заклинания, как призыв грибоников, пробовал всего несколько раз для полного освоения. Кто из его набора мог бы выдержать испепеляющую силу?

В памяти всплыло ещё одно заклинание, он выучил, но никогда не испытывал его прежде, одно из тех, что достались после экспедиции в Шангрун. Оно связывало призывателя с Идом, что было особенно опасно. На этот раз Туарэй не стал создавать чарограмму и произносить словоформулы, лишь чётко представил все составляющие ритуала. Через истончившуюся ткань реальности в Валемар прибыли существа, которых маги звали просто «злобными шершнями». Всего восемь особей, но намного крупнее ос, их чёрные хитиновые тела с редкими жёлтыми вкраплениями имели жуткие обводы, лапки оканчивались когтями, с жал капал яд, а в узорах виднелось нечто пугающее: то кричащие лица, то оскаленные черепа, зависело от смотрящего. Во многом эти твари напоминали низших эмблем Тьмы, но являлись кошмарами, — существами из концентрированной энергии мириад страшных снов, которая тысячами лет стекалась в одну из прослоек реальности, что звалась Идом. Маги редко призывали существ оттуда, слишком мало осталось знающих секреты, и слишком уж монстры из Ида были строптивы. Но вот помощник Геда Геднгейда Узхет был мастером обращения даже с самыми жуткими тамошними обитателями.

Впрочем, охваченные божественной волей, шершни вели себя покорно. Не прошло много времени прежде чем их чёрные тела начали тлеть, источая ядовитый дым, и Туарэй небрежным движением руки отпустил тварей обратно в мир кошмаров.

Подумав ещё, он сотворил заклинание, которым пользовался раньше особенно часто. Равноправные Братья разделяли применившего их мага пополам, создавали полную копию, а ещё делили между копией и оригиналом магический Дар. Поровну. Чем больше волшебник создавал своих двойников, тем меньше был запас гурханы у каждого. Тем не менее, несколько копий могли славно нести дозорную службу, чувствуя друг друга, либо участвовать в бою с множеством противников.

Сначала от Туарэя отделилась одна копия, затем сразу три, семь, восемнадцать, тридцать три. Под взглядами смертных бог наполнил своими точными двойниками всю чашу амфитеатра. Семьдесят тысяч одинаковых красно-серебряных отражений расселись там в молчании и следили за оригиналом. При этом он мог видеть, слышать и чувствовать каждым из них как одним, было похоже на расщепление сознания внутри Первого легиона, однако, в гораздо большей мере. Туарэй так и не смог понять, насколько делился общий энергетический потенциал, да и делился ли он вообще? Каждой новой частью он ощущал всю полноту могущества, и не испытывал напряжения, управляя всеми ими. Только одно было отличие: Доргонмаур не желал разделяться. Копьё, выкованное первым Императором-драконом, вместилище его души, оставалось единственным. По воле оригинала все копии создали иллюзорные копья и стали неотличимы.

Глава 15

День 15 месяца фебура ( II ) года 1651 Этой Эпохи, Кхазунгор, Охсфольдгарн.

Летающий каменный островок с амфитеатром ненадолго завис над центром Охсфольдгарна, там, где больше недели назад огненная колонна протянулась от земли до небес. Он стал медленно опускаться на глазах у тысяч гномов, копошившихся на развалинах верхнего города. Твердь дрогнула, и ветер хлынул во все стороны, поднимая лежалый пепел. Из расколотой крепости навстречу вылетели десятки легионеров, а когда всё улеглось, из амфитеатра выступил бог.

Он держал в своей когтистой ладони руку неотразимо прекрасной изящной женщины с тёмной кожей и светлыми глазами. За ней шагали гиганты с алыми шипами, росшими из груди, закованные в красную бронзу; женщины-воительницы с щитами и копьями; процессия бритых наголо мужей; просто люди и малорослые нелюди.

Остановившись на краю острова, Самшит обозрела пепельные руины Охсфольдгарна и тяжело вздохнула:

— Ужасен божественный гнев, хоть и праведен.

Порода расплавилась под взглядом Туарэя, стекла вниз и вновь застыла, превратившись в оплывшие сходни.

— Чего ты желаешь, жрица? — громогласно спросил он. — Начать ли пир? Подготовить ли покои, чтобы ты могла отдохнуть?

— С позволения моего бога, — она склонилась и запечатлела на алой чешуе его ладони поцелуй, — нужно потрудиться.

Самшит спустилась на землю, взяла первый попавшийся камень и с ним двинулась к ближайшей куче, куда гномы уже сложили множество таких камней. Монахи и простые верующие потянулись следом за Верховной матерью, Пламерождённые и Огненные Змейки установили наблюдение за округой.

Фуриус Брахил спустился с небес и преклонил колено.

— Хорошо, я как раз собрался звать тебя.

— Как прошло ваше путешествие, мой император?

— Ничего интересного. Хотя я много времени уделил самопознанию.

— А… что делает преподобная мать, мой император?

— Проявляет мудрость, легат.

Туарэй ударил охвостьем копья по земле, позади звонко отозвались монеты с драгоценностями, и живая река золота поднялась над амфитеатром. Она потекла по воздуху, сверкая у всех на виду, несметное богатство, чарующее, невообразимое, вожделенное. Мало что в мире гномы любили больше блеска солнечного металла; а потом по этой реке «проплыли» два исполинских тела. Тысячи пар глаз могли видеть это явление, и скоро о нём будет знать каждый.

Драконьи туши опустились перед Рунной Палатой, а золото влилось в оплавленную рану рексовой крепости.

— Покажи гномам калёную сталь, и они уподобятся ей в своём упорном сопротивлении. Покажи им золото, — и они станут мягкими.

— Ни один металл не устоит перед драконьим пламенем, мой император.

Туарэй кивнул:

— В итоге — да, не устоит. Но нас мало, а впереди война, и враг будет беспощаден, он придёт тьмами. Я не привык упускать хорошие возможности, легат, сейчас военная наука гномов, их Ремесло, ещё нужны мне. Переправьте отроков и отроковиц своих в крепость, пусть будут под охраной, ибо они уязвимы.

— Исполню незамедлительно, мой император.

Ещё один приказ Туарэй отдал мысленно: направил множество гулгомов к Рунной Палате.

Самшит уже руководила разбором руин, ей повиновались легионеры, а, значит, и гномы, за которыми те следили. Сразу же она приказала устроить места отдыха, ясли для детей и удвоить количество выдач горячей пищи. Благое начало.

Туарэй оставил новых подданных на её попечении и поднялся в воздух, увлекая Фуриуса Брахила.

«Груориг Зэльгафивар ещё не вернулся?»

«Нет, мой император. Если позволите, я сомневаюсь в том, что он посмеет».

«Не давай гневу влиять на твои суждения, легат. Из всех гномов именно этот обязательно вернётся. Он дал слово. Не говоря уж о том, что здесь его семья и его народ. Для некоторых ответственность не значит ничего, но для иных её оковы нерушимы. Тебе ли не знать?»

Когда они опустились на площадь перед Рунной Палатой, вокруг громадных драконьих тел уже копошились гномы.

— Как и было обещано, — бросил Туарэй, — гулгомы помогут вам разделать туши и перенести их внутрь. Готовьте машину к работе.

— Со всей расторопностью, мой бог! — горячо воскликнул старший мастер, чьи глаза наполнила бесконечная алчность. — Обработаем сырьё и поместим в топку, начнём аккумуляцию энергии! Это займёт… это должно занять…

— Будь осторожен, гном, назначив срок, ты поставишь на него голову.

Угроза отрезвила старшего мастера, он закусил губу, крепко сжал свои блестящие инструменты.

— Мы будем готовы через десять дней, мой бог.

— Десять дней, — повторил Туарэй, расправляя огромные яркие крылья. — десять.

Вместе они с легатом устремились к крепости.

«Мой император, я не смею перечить вашим суждениям, но возможно ли доверять этим карликам?»

«Никакого доверия быть не может, они не более верны мне, чем были верны Улдину Зэльгафивару. Разница лишь в том, что я держу в руках их жизни и самый драгоценный ресурс. Они будут подчиняться».

Верные в крепости салютовали, когда мимо двигался их бог и император. Весть о том, что дети переправились в Охсфольдгарн уже распространилась в умах легиона и наполнила радостью сердца полубогов. Не все, но многие из них вскоре воссоединятся со своими отпрысками, младшими братьями и сёстрами.

— Слава божественному императору! — доносилось отовсюду.

Сокровища старого Омекрагогаша не отправились в хранилище, они были горами рассыпаны в уцелевших галереях и залах крепости рекса, звенели и скользили под ногами, мешали пройти, но слуги не жаловались, а лишь бродили по несметному богатству с пустыми глазами.

«Пусть легионеры обустроят себе места для отдыха, — драконам положено спать на золоте».

«Они бесконечно высоко ценят вашу щедрость, мой император».

Вскоре Туарэй достиг тронного зала, где чёрные стены мерцали в жёлтых бликах. Каждый шаг отдавался звоном, а от солнечного металла поднимался разряженный, однако, столь приятный магический фон.

Из всех металлов золото лучше прочих накапливало и удерживало в себе сырую гурхану, часто бывало так, что за тысячи лет, проведённых в земле, золотая жила впитывала огромный запас природной магии. Когда золотоносную руду добывали и перерабатывали, получившиеся ценности сами по себе не создавали особый энергетический фон. Однако же будучи собранным в одном месте, большое количество золота порождало марево рассеянных эманаций. Всё это было ценно для драконидов, — золотое ложе помогало им быстро восстанавливать силы, исцеляться от ран и, самое главное, копить белое пламя.

Воссев на троне, Туарэй позволил Драконьему Языку парить рядом, а сам подпёр кулаком подбородок и велел:

— Говори.

— Слушаюсь мой император. Волшебница Шираэн Гурдвар отказалась от возможности покинуть город. Её семья вернулась в собственный дом и приступила к ремонту. Сама Гурдвар занята восстановлением целостности сборочного цеха в подземном городе.

Бог едва заметно кивнул.

— Теперь у меня есть придворный маг. Дальше.

— Бунтов за время вашего отсутствия не было, виновные в единичных актах неповиновения, наказаны.

— Каким образом?

— Испепелены.

— Хорошо. — Бог прикоснулся когтем к виску. — Объявляю консилиум.

Фуриус Брахил почувствовал, как его разум и разумы всех центурионов соединяются прочной сетью.

«Первое. Мои офицеры, сообщаю вам, что мы покинем перевал через десять дней. К этому времени приказываю завершить сбор припасов, который начнётся сегодня же. Избранные вами декады посменно будут вылетать в горы для охоты на яков, туров, козерогов и прочую скотину, пригодную в пищу. Поручаю вам организовать налёты на окружающие поселения вплоть до городов с целью захвата продовольствия, алхимического и металлургического сырья. Убийство подданных горной короны необязательно, но в случае сопротивления дозволяю применять силу. Также приказываю начать сбор древесины для заготовки топлива. Скоро откроются сушильни и коптильни».

«Будет исполнено, мой император,» — донеслись мысленные ответы.

«Второе. До сих пор нет никаких признаков ответных действий со стороны Горного Государя. Ваши мысли?»

Первым из всех отозвался Атмос Брахил:

«Мой император, паршивые горные карлы до сих пор не понимают, что ударило по них. Они растеряны и испуганы».

«Не один ли из этих паршивых горных карлов едва не убил тебя в прошлом, примипил?»

Остальные центурионы разразились импульсами веселья, а виновник этого молча горел злобой и стыдом. Только Фуриус Брахил остался холоден к брату как вечная мерзлота.

«Легат?»

«С вашего позволения, мой император, отсутствие зримых признаков ответных действий не означает отсутствия самих ответных действий. Гномы никогда и никому не прощали и меньшего, личные счёты для них святы. Враг хочет подготовиться наилучшим образом и не совершает поспешных действий. Я не сомневаюсь в том, что все горы вокруг Охсфольдгарна, да и сам город кишит соглядатаями. Вы желаете, чтобы мы усилили присмотр за гномами?»

«Нет. Запомните мою волю, Верные: дело Первого легиона — сражаться так яростно, как никто другой никогда не сможет, побеждать врагов, непобедимых для всех остальных, быть всесокрушающим огненным вихрем. Вы не станете сеять, не станете пожинать, не станете строить, не станете править, не станете подглядывать, но вы будете воевать, а если когда-нибудь наступит время долгого мира, вы будете готовиться к войне. Таков ваш жребий и жребий всех ваших потомков до конца самого бытия».

Офицеры молчали, благоговея перед величием момента. Их судьба, и судьба всех их потомков решилась раз и навсегда. И только они, эти немногие, объединённые силой мысли бога, стали непосредственными свидетелями.

«Можете приступать».

«Слава божественному императору!!!»

— А ты, легат, следи. Я намерен заняться несколькими важными делами.

— Служу и повинуюсь, мой император.

///

Вскоре Туарэй вновь оказался в небе, он парил над руинами, осматривая линию внешних стен и крепостей, встроенных в неё. Этот город строился так, чтобы охранять его могла огромная армия. У Туарэя была великая армия, но не огромная. И всё же, Охсфольдгарн хранил слишком много сокровищ, чтобы отдать его обратно, драконья жадность не позволяла этого.

С высоты прилетевший «остров» сильно выделялся на фоне остальных руин. Чёрный вулканический камень, мрачный и чужеродный, в самом центре. Что ж, ему суждено остаться здесь навсегда.

Туарэй направил копьё и обрушил вниз поток смертоносного жара, порода, недавно застывшая, вновь стала вязким расплавом. По воле бога она начала стягиваться к амфитеатру, подниматься, перекручиваться. Протянув руки он словно великанский гончар из глины ваял в чаде и жаре десять шпилей. Они получались величественными и пугающими, со множеством открывающихся наружу пор и торчащих шипов, с огромным залом в основании каждого и сквозной трубой, идущей до самой вершины. Когда камень достаточно уплотнился, бог позволил ему остывать уже самостоятельно.

Полетев низко над землёй, он вздымал тучи слежавшегося пепла, и увлекал следом обломки. Бесчисленные куски камня роем устремлялись за Туарэем, ибо материя повиновалась ему. Выбрав место, бог начал складывать из этих деталей массивные каменные цилиндры на толстых ногах-тумбах, сплавляя породу, возводя одну коптильню за другой, пока не довёл их число до двух сотен. Набрав металлического лома, он оковал коптильни железными обручами для прочности, и так оставил без дверей, которые будут доделаны позже. А пока, раскалённым остриём копья стал наносить на толстые стены коптилен тайнописные знаки.

Покончив с тем, Туарэй перенёс точку сознания под землю, туда, где стоял цех по сборке техноголемов. Его тело исчезло в ревущей вспышке, и в тот же миг другая вспышка осветила стены цеха снаружи. Перенос прошёл мгновенно, не хуже, чем когда он умел телепортироваться в прошлой жизни. Хотя всё вокруг выгорает и плавится от нестерпимого жара…

Войдя в цех, он застал Шираэн Гурдвар за наладкой производственной линии. Когда Атмос Брахил ворвался сюда, он не старался быть аккуратным, да и она внесла толику разрушений, попытавшись убить неуязвимое к магии существо заклинанием. Волшебница как раз закончила орудовать сверкающим гаечным ключом, на котором мерцали встроенные руны и заклинания. Искусство и Ремесло не исключали одно другое, вероятно, руны в артефакт вставил отец Шираэн, а сам инструмент ковала она, используя собственные магические таланты.

— Ты решила остаться.

При появлении бога механики и инженеры отступили, пугливо опуская головы.

— Как видишь, — Шираэн в пропотевшей тунике с закатанными рукавами, вытерла лицо предплечьем, оставляя блестящий масляный след на красивом белом лице. — Надеюсь, ты не заставишь меня об этом жалеть.

— Правильно, надейся. Надежда — это всё, на что ты имеешь безусловное право, но не забывай, что отныне твоя судьба находится в полном моём расположении. За верность и полезность ты будешь вознаграждена…

— А за своеволие и праздность — наказана? Вполне нормальная концепция, хотя важно ещё, что ты от меня попросишь?

— Чародейка, — серебристо-белое лице бога окаменело на несколько мгновений, — в следующий раз, когда ты попробуешь перебить меня, я выжгу тебе язык. Сделаю это так, чтобы ни один волшебник не смог отрастить его назад, оставлю большой рубец на астральном теле. Полагаю, твой отец сможет создать новый язык, из золота или платины, живой, подвижный, и даже различающий вкусы. Среди моих спутников есть белый орк, для которого он выковал прекрасную челюсть и гибкую гортань не хуже, чем живая. Как бы то ни было, я жду повиновения и почтения от слуг, и ты не исключение.

От этой пощёчины брови Шираэн удивлённо приподнялись, рот чуть приоткрылся. Она не привыкла чтобы кто-либо когда-либо говорил с ней в подобном ключе, ибо слишком велико было почтение к мастеру её уровня и таланта. Но бог чуть отпустил самообладание, ненадолго перестал сдерживать астральные отсветы собственного естества — и Шираэн почувствовала, как всё вокруг напитывается жаром. Материальный мир отзывался на присутствие Туарэя, металл грелся, воздух становился сухим и царапал горло, а жар всё нарастал, вот уже текущий градом пот начал испаряться прямо с кожи и слегка помутнело сознание, всё вот-вот воспламенится… Всё прекратилось. Когда потусторонний жар ушёл, ей, да и гномам стало почти что холодно, хотя в цеху всегда было душно и жарко.

— Не забывай, кто перед тобой, чародейка. Никогда не забывай.

— Не забуду, — хрипло шепнула Шираэн, чувствуя, как трескаются пересохшие губы. — Белый орк, вы сказали, мой…

— Повелитель. Для жречества и обычных смертных я — бог, для Верных — лидер, носящий империй высшей военной власти, — над рогами Туарэя проявился и пропал огненный венок, — а для тебя я буду повелителем.

— Поняла, повелитель.

— Теперь к делу, которое меня сюда привело. Та машина, что концентрирует гурхану из реальности, где она установлена?

— Сейчас она внизу, повелитель, — ответила Шираэн отстранённо, не глядя на бога, — в порту.

— Как скоро ты сможешь построить новые?

— Новые? Сколько?

— У меня за плечами несколько сотен драконов, которые не могут выдыхать белое пламя пока не напитаются гурханой. Эту нехватку можно восполнить и альтернативным способом, но я не думаю, что тебе понравится, если мы устроим охоту за магами и будем вырывать им сердца.

Она вздрогнула, представив себе.

— Как приятно, что моему повелителю небезразлично моё мнение.

«УБЕЙ ЭТУ ДЕРЗКУЮ ВШУ!!!»

«Ты совершил много шагов по пути превращения в чудовище, прошу, воздержись от ещё одного».

Туарэй с усилием подавил ревущую ненависть у себя в сердце, несколько раз глубоко вздохнул, выпуская из ноздрей дым и искры. Он заговорил на бреоникийском, который Шираэн, как выпускница Хрустальной Арки, не могла не знать; зато гномы вряд ли понимали этот язык.

— В отличие от тех незримых богов, что обитают «где-то там» и не могут быть поругаемы смертными, я — бог во плоти, я здесь, меня можно коснуться, а значит, в меня можно плюнуть. Разумеется, не безнаказанно, однако, всегда найдётся отчаянный фанатик, мечтающий превратиться в символ и послужить вдохновением для мятежного духа многих. Чтобы такой фанатик не появился, должен быть бесконечный почёт и священный ужас перед Огненным Столпом, Подпирающим Небеса. Чтобы не пришлось потом давить дух сопротивления, убивая тысячи.

Шираэн слушала молча, крепко сжав губы.

— Или ты предпочла бы увидеть, как я выжигаю этих гномов, но зато не получить выволочку? Я мог бы.

— Нет! — не сдержалась она и продолжила уже тише: — Прошу, повелитель, не нужно.

— Я мог бы, но не стал, потому что мне действительно важны твои мысли и чувства, Шираэн, — терпеливо закончил Туарэй и перешёл обратно на вестерлингву: — Сколько времени уйдёт, чтобы собрать новые машины? Я не тороплю, потому что знаю, какой тщательности и каких затрат стоит качественный артефакт. Но машины нужны как можно раньше. Вскоре мне понадобятся новые техноголемы, как можно больше, а моим Верным необходима кристаллизованная гурхана. Сами они будут поглощать её из атмосферы слишком медленно, годами, возможно.

Волшебница заставила себя смотреть богу в глаза, хоть его ответный взгляд и оставлял на сетчатке белые пятна.

— Думаю, за месяц я смогу выковать новый конденсатор гурханы и собрать кристаллизатор достаточной мощности.

— Тогда даю тебе полтора месяца, чтобы точно хватило. Вся моя казна, все ресурсы в твоём распоряжении. К тебе будет приставлен легионер, не только для охраны, но и для связи со мной и легатом. Все запросы будешь передавать через него.

Было видно, что Шираэн хотела отказаться от «надсмотрщика», но она уже начала понимать, каков её нынешний наниматель, что он будет терпеть, а что — нет.

— Слушаюсь. Э… повелитель, прежде чем вы уйдёте… белый орк, я хорошо помню его. А что…

— Сегодня в город прибыла Верховная мать Самшит, глава моего культа — сказал Туарэй, — вы знакомы, я слышал.

— Да, и с ней одноглазый наёмник…

— Она наверху, — продолжил он, — устанавливает связи с новыми верующими. Думаю, твоя просьба о встрече будет удовлетворена, Самшит ответит на все вопросы… или на те, которые сочтёт стоящими ответов.

С этим он покинул территорию фабрики и полетел к ближайшим вратам, ведшим за пределы подземного Охсфольдгарна. Он думал, что нашёл существо, которое смог бы призвать извне и не убить своей испепеляющей энергией.

* * *

Стояла поздняя ночь, когда Доргон-Ругалор призвал к себе одного из самых преданных слуг. Хиас услышал призыв во время молитвы и воспринял его как откровение. Он облачился в серую дорожную робу и вышел из небольшой комнатёнки, которую попросил себе, когда пришло время располагаться в этой огромной крепости. Раньше комнатёнка была чуланом при богатых покоях, местом хранения инструментов уборки, как раз то, что нужно для человека вроде Хиаса.

Прежде чем выйти во внешние галереи он отправился сообщить Верховной матери, хотя она наверняка уже сама знала: Самшит находилась гораздо ближе к богу, чем скромный пророк, исполнивший своё предназначение.

Ныне охрану Верховной матери несли, как и прежде, Огненные Змейки, два могучих Огнерождённых, а ещё к ним прибавился один из полубогов, прекрасное существо, избранное самим Доргон-Ругалором. Огромного роста воительница с топором, покрытая чешуёй, наделённая крыльями и благородным обликом дракона, преисполненная мощи и изящества. Воистину пришли чудесные времена, когда подобные ей могут ходить по земле и парить в небе.

Преподобная мать Самшит находилась в будуаре, — роскошно обставленной комнате, стены которой были усеяны световыми кристаллами, а в центре стояла ажурная кованная беседка, увитая цветами. Хиас замер, увидев, что Самшит была не одна, рядом находилась другая женщина, пророк узнал её. В прошлый их визит её семья оказала большую услугу, заплатав это чудовище Маргу. Волшебница, верно, Шираэн Гурдвар.

Они сидели на низком мягком диване в объятьях друг друга, на лицах блестели слёзы, а на мраморном столике стояла открытая бутылка и бокалы.

— Наверное, глупо, но я часто вспоминаю, как эльфка прокляла его. Кажется, у них остался общий ребёнок.

— Гелантэ? — тихо переспросила волшебница. — Та ещё сука.

— Она предрекла ему скорую смерть, — роняя слёзы, продолжала Верховная мать, — в одиночестве.

— Ты была рядом.

Хиас удалился также тихо, как пришёл, никем незамеченный. Вскоре он уже торопился по величественным галереям крепости мимо одиночных стражников из числа полубогов. С постаментов и барельефов на него смотрели грозноликие гномские владыки прошлого, на фресках, выложенных полудрагоценными камнями, изображались какие-то важные события, до коих пророку не было ни малейшего дела, он спешил на встречу с высшей сущностью. То и дело с воем проносились стылые вихри, проникавшие через колоссальный пролом в стенах, огонь в жаровнях трепетал, но световые кристаллы горели ровно тут и там. К Хиасу присоединилось четыре брата, самые старшие, самые опытные, также призванные богом, каждого из них он знал много лет.

Постепенно золотые монеты и самоцветные камни стали попадаться под ногами, спешащие монахи встречали по пути всё больше гномов, сидевших на рассыпанных повсюду сокровищах с пустыми глазами. Эти несчастные ослепли от блеска презренного металла и потеряли волю к жизни, вероятно, кто-то должен был привести их в чувство рано или поздно.

В тронный зал монахи вошли без препон и представления. Помимо Доргон-Ругалора, восседавшего на троне, присутствовал его благословенный чемпион Фуриус Брахил, замерший у пьедестала. Монахи Звездопада опустились на колени.

— Жаждем служить, мой бог, — сказал Хиас, улыбаясь.

— И вижу я, что это хорошо. У тебя остались связи в этом городе, не так ли, Хиас?

— Как и везде, где я когда-либо задерживался дольше, чем на день, мой бог. Осведомителей в Охсфольдгарне предостаточно даже после славного завоевания. Я налаживал связи с номхэйден, пока рунные кузнецы чинили это проклятое чудовище Маргу; думаю, сейчас большинство из них ещё живы и могут согласиться пойти в услужение, если им пообещают безопасность и достойное обхождение в вашей империи.

— Верность станет залогом их безопасности, — пророкотал Фуриус Брахил, — и сговорчивость тоже.

— Вот поэтому, легат, отныне и вовек твоё дело — война. Ни ты, ни другие Верные непригодны для соглядатайства. Пророк, найдя Верховную мать Самшит и приведя её в Астергаце, ты исполнил своё предназначение на службе высшему благу. Но это не значит, что нет иной пользы, которую ты не можешь принести.

— Я жажду служить вам, мой бог.

— И послужишь. У империи будущего есть сильный культ, есть всесокрушающий молот Первого легиона, однако, необходимо ещё кое-что, — кинжал для проведения быстрых, скрытных, точных ударов.

— Правильно ли я понял, что вы говорите о тайной службе, мой бог?

— Именно, Хиас.

Пророк воспринял за большую честь звуки своего имени из уст Доргон-Ругалора и в сердце его разгорелась радость.

— Твой орден был создан для того, чтобы следить за небесами, он выполнил своё предназначение, заметил красную «звезду», когда она только появилась, и принял меры. Мне больше не нужны монахи ордена Звездопада, Хиас, но мне нужны агенты Дорговари, которые будут хранить покой империи во множестве грядущих ночей. Мне нужны соглядатаи, хамелеоны и убийцы, способные пожертвовать собой ради высшей цели, обученные искусству боя и духовным техникам, делающим вас, монахов, такими… взрывными.

Дорговари — Зубы Дракона от грог. «доргон» — «дракон» и «вари» — короткий кривой меч, а также глазной зуб.

— Мы исполним волю со всем рвением, мой бог.

— Несомненно. Для начала нужно избавиться от этой яркой метки, мои будущие шпионы и убийцы не должны слишком выделяться.

За спиной Хиаса раздались сдавленные стоны, он не обернулся посмотреть, ибо ничто, происходившее по воле Доргон-Ругалора не могло быть неправильным.

— Сделано. Теперь ты, пророк… нет, Вершитель.

Гладко выбритый череп охватило пламя, Хиас сжал челюсти до зубовного скрежета от ужасной боли, чувствуя во всех подробностях, как вскипала влага его кожи, как вздувались волдыри везде, от носа, щёк и скул, до затылка. Божественное касание продлилось недолго, иначе он умер бы.

— Хорошо, скоро всё заживёт, и метка полностью оформится. Ты пронесёшь её до конца дней и передашь достойному, которого выберешь сам перед отходом. Никто кроме тебя не будет иметь права сделать этот выбор, даже Верховная мать или легат. Разве что… бог.

— Лучший из дней, — прошептал Хиас, прилагая все силы, чтобы не потерять сознание.

— Первый приказ тебе, Вершитель: найди среди уцелевших гномов соглядатаев горного престола, найди тайные тропы и способы, которыми они выносят сведения вовне, поймай, допроси, узнай правду.

— Будет исполнено, мой бог.

Братья попытались помочь ему подняться с колен, однако, Хиас отказался и справился сам. Весь обратный путь он тоже проделал самостоятельно, почти ничего не видя от боли, которая становилась лишь сильнее.

— Вы знаете, что делать, действуйте, братья, — сказал он слабым голосом, садясь на пол в своём чулане. — Я… немного отдохну.

— Повинуемся, Вершитель, — ответили те, удаляясь с поклонами.

Лица и головы всех братьев были целы, ни следа от старых татуировок, ни единого волдыря. Тем временем Хиас чувствовал, что вся его голова стала одним сплошным ожогом, но не искал зеркал или лекарей. Как и всё, что нисходило на него свыше, эту боль Хиас принял покорно; закрыл глаза и стал глубоко дышать.

* * *

Минула долгая холодная ночь в горах и на одиннадцатый день после своего ухода, перед вратами Охсфольдгарна появился Груориг Зэльгафивар.

Наследнику крови не препятствовали, он вошёл в предел городских стен и направился к разверзнутой крепости, шаркая едва поднимавшимися стопами. Цепи волочились по земле и громко звенели, а сквозь обрывки одежды проступала почерневшая кровяная корка — там, где звенья разорвали кожу. Сотни гномов, что разбирали руины верхнего Охсфольдгарна, видели его, весть расходилась во все стороны и свидетели преумножались. Но Груориг не видел никого, разом постаревший будто на полвека, исхудавший и согбенный, с ладонями, ободранными до мяса, он медленно и неуклонно возвращался в разорённый дом. Мало-помалу номхэйден и немногие дваульфари, прятавшиеся среди них, стали кланяться ему в спину.

Когда Груориг вошёл в тронный зал по рассыпанному злату, там вдоль стен и под колоннами стояли сотни гномов воинского сословия, — выжившие после божественного удара, оправившиеся, со следами страшных ожогов, и те, кому посчастливилось оказаться вдалеке от испепеляющего жара. Все они недавно были заточены, либо валялись без памяти, одурманенные зельями, чтобы не сойти с ума от боли, но теперь стояли здесь, покрытые доспехами, при оружии. Появление последнего Зэльгафивара заставило их на время забыть о гневе и страхе, — даже о драконоликом божестве, занимавшем трон, — все взгляды были прикованы лишь к наследнику крови, волочившему за собой цепи, не то живому, ни то драугру, бредущему сквозь туман прижизненных мук.

Груориг остановился перед троном Доргон-Ругалора, в его взгляде отразилось какое-то понимание, лишь когда на глаза попалась мать и сёстры. Они стояли там же, где при отце, живые и невредимые.

— Исполнил ли ты долг перед родителем, принц? — донёсся отовсюду трубный голос бога.

— Да. Он похоронен по обычаю.

Груориг едва мог говорить, слова с трудом покидали пересохшую глотку.

— Хорошо.

Цепи, опутывавшие тело гнома, сами собой и сползли с него, змеями устремились к пьедесталу, из которого были вырваны и вновь стали его частью. Будто лишь они поддерживали Груорига, освобождённый он потерял силу и стал медленно падать навзничь. Тёплые мягкие руки подхватили принца, любимые лица матери и сестёр склонились над ним. Удерживаясь в сознании, но не имея никаких сил, он не был уверен, что происходило теперь. Откуда-то под сводами тронного зала взялась золотая бадья, тело погрузилось в горячую воду, его тёрли, скребли, костяные гребни чесали спутанную бороду, а усы тяжелели от вплетаемых колец. Потом над ним замелькали морщинистые лица, покрытые татуировками; одну за другой части тела сковывала ещё большая тяжесть, пока мир не померк в темноте с лишь двумя источниками света. И из прошлого явилась сила. Боль отступила, немощь истаяла, он вновь, как и прежде ощутил способность крушить скалы, метаться ветром, убивать бессмертных…

Груориг Улдин эаб Зэльгафивар вздрогнул и сел на ложе, лязгая металлом. Его тело покрывал отреставрированный доспех прародителя Зэльгафа, сверкавший чёрной эмалью с глубоким фиолетовым отливом, с обновлёнными рунами, огненным плюмажем и личиной, подведённой золотыми линиями. Рунные кузнецы поднесли наследнику сверкающий как чёрное зеркало щит, а также топор, со спины был накинут пурпурный плащ.

Чудовищный враг, завоеватель поднялся с трона. Он приблизился, стянул края плаща и закрепил их на шее Груорига золотой фибулой в виде руны «дракон».

— Время подтвердить клятвы, принц.

Фуриус Брахил, старый враг приблизился, медленно разомкнул крылья и протянул зажатый в когтях Уклад. Льдистые глаза, окаймлённые пламенем, следили внимательно, они казались настолько холодными, насколько холодным может быть ненавидящее солнце. Груориг не сомневался в том, что легат надеялся на мятеж.

Однако же обещания были даны и условия соблюдены. Гном опустился на одно колено и коснулся священной книги.

— Сейчас стою в чертогах за пределами жизни, и все предки мои смотрят на меня, и слышат меня, и свидетельствуют мне в том, что отныне я и все потомки мои, и все, кто верен мне — слуги твои, и тех, кто придёт за тобой до одиннадцатого нашего колена. Распоряжайся нами, мой бог.

Доргон-Ругалор, видевший, как вместе с Груоригом на колени опустился дух Зэльгафа, а за ним и прочие духи, явившиеся свидетельствовать клятву последнего живого потомка мужеского пола, удовлетворённо кивнул. То, что следом за Груоригом колени преклонили и остальные гномы, бывшие в тронном зале, стало лишь штрихом.

— Иди за мной, принц.

Под звон попираемого золота, бог покинул зал и двинулся к краю раны, что сам нанёс крепости. Вокруг его тела медленно набирал силу огненный абрис и сухой горячий ветер устремлялся во все стороны. Добравшись до колоссального оплавленного пролома, Доргон-Ругалор ступил на воздух и пошёл по нем как по камню, а Груориг вынужденно последовал и под его металлическими сапогами тоже оказалась твердь. Наследник крови увидел, что на площади под стенами крепости собралось великое множество гномов, которые следили за божественным явлением и за ним самим, Груоригом. Когда Доргон-Ругалор остановился в избранной им точке посреди пустоты, наследник встал рядом.

Голос бога зазвучал повсеместно и говорил тот на гонгаруде:

— ВРЕМЯ ДОБРОЙ ТВЕРДЫНИ ПРОШЛО, ОНА СГОРЕЛА И РАЗВЕЯЛАСЬ ПО ВЕТРУ В СТАРОМ МИРЕ. БУДУЩЕЕ НОСИТ ИМЯ КРАСНОЙ ТВЕРДЫНИ В НЕЙ НЕТ МЕСТА ДВАУЛЬФАРИ.

Shdavarthgarn (гонг.) [ транскриб: Шдаваргарн] — Красная Твердыня от shdavar (красный; также цвет раскалённого металла, изъятого из горна) и garn (оплот, твердыня, крепь).

Услышав это, Груориг дрогнул.

— КАК НЕТ В НЁМ МЕСТА ДЛЯ НОМХЭЙДЕН. РАЗДЕЛЁННЫЙ ВНУТРИ СЕБЯ НАРОД НЕ ВЫСТОИТ ПЕРЕД УДАРАМИ ИЗВНЕ, БУДЬ ОН ДАЖЕ СОЗДАН ИЗ ГРАНИТА, КАК ВАШЕ ГНОМСКОЕ ПЛЕМЯ. ОТНЫНЕ БУДУТ ЛИШЬ ГНОМЫ НОВОГО ГРОГАНА, КРАСНЫЕ ГНОМЫ, А НАД НИМИ ДА РАСПРОСТРЁТСЯ ДЛАНЬ ИЗБРАННОГО, БЛАГОРОДНОГО ДУХОМ, ЧТЯЩЕГО ТРАДИЦИИ, ГЕРОЯ, ПРЕДВОДИТЕЛЯ, СОЗИДАТЕЛЯ. СКАЖИ СЛОВО СВОЕМУ НАРОДУ, ПРИНЦ КРАСНОГО ЗОЛОТА!

Shdavarhang (гонг.) [ транскриб: шдаварханг] — красный народ.

Он почувствовал, как перехватило дыхание, стоя на затвердевшем воздухе посреди великой пустоты, под взглядами десятков тысяч пар глаз, Груориг сжимал подрагивающие кулаки и силился выдавить хоть слово.

— Спокойно, принц, — сказал бог обычным голосом, только для Груорига, — один глубокий вдох и просто подтверди мои слова. Ты потребовал, чтобы никто не был убит лишь за то, в какой семье ему выпало родиться, и получил желаемое. Но я не обещал, что оставлю всё как было раньше. Старый мир погибает, новый вот-вот родится в муках, и если ты хочешь, чтобы твой народ увидел его, то веди его вперёд как вёл Туландар. Или пусть они все сгорят.

Правая рука гнома подняла над головой сжатый кулак.

— ЕДИНЫМ НАРОДОМ В НОВЫЙ МИР! ПАДИТЕ НИЦ ПЕРЕД СВОИМ БОГОМ, О ГНОМЫ! ПРИДИТЕ В ДОМ ЕГО И В СЕМЬЮ ЕГО СЛЕДОМ ЗА МНОЙ! И ПУСТЬ ТЕ КОЛЕНИ, ЧТО НЕ СОГНУТСЯ СЕЙЧАС, ДА БУДУТ СЛОМАНЫ!

Большинство из тех, что стояли внизу, перед крепостью, и следили за окутанными алым светом фигурами, были номхэйден. Они привыкли подчиняться дваульфари за тысячи лет, а ещё они видели силу огненного божества, несметные его богатства, охотничьи трофеи, видели, как достойный гном, настоящий герой, который, по слухам, убил нескольких крылатых чудовищ, решил избрать новый путь. Что за выбор был тогда у них, кроме как последовать?

— И родились они, шдаварханги, и был обителью их город Шдаваргарн, — сказал бог на вестерлингве, — и вижу я, что это хорошо, хотя от вашего языка мне делается больно.

Тяжёлая рука опустилась на плечо Груорига, мир вспыхнул. В следующий миг он очутился в тронной зале, где у пьедестала всё также стоял Фуриус Брахил. Кроме врага присутствовала теперь человеческая женщина, красивая, насколько может быть красивой дылда; очень смуглая и светловолосая, с яркими глазами, повадками царицы, хоть и одетая в пропахший дымом плащ, грязная от пепла и золы.

Все прочие гномы покинули зал, только мать и сёстры стояли на прежнем месте как приросшие.

— Прошло так, как и было задумано, — заключил Доргон-Ругалор, занимая трон, — я доволен. Вы, станьте передо мной.

Они подошли, мать держалась гордо, с благородным достоинством, сёстрам оказалось труднее, они испытывали ужас перед властителем их судеб.

— Теперь вы в моей семье, благодарите сына. Грундир и Аста, пожизненные принцессы, когда-нибудь у вас будут дети, однако, титулы им не перейдут. Ингрид, вдовствующая рексрин, первая и последняя. Вы будете жить в почёте и безопасности, передвигаться свободно и выбирать дела себе по душе, пользуясь всеми привилегиями. Твои же потомки, Груориг, будут наследовать титул принцев Красного Золота, но никогда не станут рексами в империи, где будет править дракон. Воля бога ясна?

— Абсолютно, мой бог, — ответила человеческая женщина, склонив голову.

— Абсолютно, мой император, — повторил за ней Фуриус Брахил.

— Абсолютно, мой бог, — повторил за женщиной Груориг, почувствовав, что не может промолчать.

— Проводите вдовствующую рексрин и принцесс в их покои, скоро принц сможет присоединиться к ним. А мы пока займёмся делами духовными и государственными.

Груориг проводил сестёр и мать взглядом, ему о многом хотелось поговорить с ними, но время ещё не настало.

Когда они исчезли, в открытые двери вошёл человек с обезображенным лицом. Он двигался по золоту бесшумно словно призрак и, хотя другие сразу увидели его, смуглая женщина долго стояла спиной, а когда она проследовала за взгляд бога, обернулась и прикрыла рот рукой, чтобы не закричать. Голова этого незнакомца была одним сплошным ожогом, покрытым волдырями — что большими белыми клещами.

— Хиас, что с тобой случилось⁈

— О, матушка, на меня снизошла божественная благодать, — ответил тот надтреснутым голосом, явно перебарывая страдания, — не беспокойтесь я преодолеваю, уже совсем не больно.

— Он лжёт, — протянул Доргон-Ругалор, — каждое мгновение для него — борьба с безумием, жрица. Впрочем, муки не бесконечны, рано или поздно знак оформится и мой Вершитель будет лучше, чем прежде.

— Вершитель? Простите, мой бог, я не знала…

— Теперь знаешь. Хорошо, что ты смог откликнуться на зов, Вершитель.

— Я ни за что не остался бы глух, мой бог, — поклонился тот.

— Что ж, не будем тянуть больше. Принц, ты немедленно примешь командование над гномскими войсками. Больше двух третей погибло во время штурма, а те, что выжили, на грани разложения. Ты командовал многими из них, назначь воевод, приведи их к отдльной присяге на Укладе, раздели силы на рати, начинай учения для боевого слаживания. Военный городок будет выстроен уже завтра. Также ты начнёшь набор солдат из числа защитников очага номхэйден, дай им в наставники опытных офицеров из тех, что проще примут идею всеобщего шдавархангства… шдаваритства… красногномства… краснородства… краснолюдства… Чего нет в гонгаруде, так это благообразной мелодичности! За вооружением дело не станет, арсеналы в каждой из внешних крепостей бездонны.

— Будет содеяно, мой бог, — ответил Груориг, прижимая кулак к шлему, хотя поставленная задача казалась ему практически невыполнимой.

— О, не беспокойся, принц, у тебя будет надёжный помощник. Жрица, ты хорошо начала, продолжай окормлять новых верующих, но приготовься к тяжёлой работе: гномы закостенели в своих обычаях и взглядах. Чтобы процесс шёл как следует, изучи Уклад, тебе помогут толмачи, а ещё я прямо сейчас постановляю новую догму: поклонение богу обязательно для всех красных гномов, однако, старые поверья не упреждаются; почитание предков законно в прежних порядках и прежних формах, а после смерти каждого достойного гнома предки примут в своих чертогах. Стой на том, что в посмертии многие династии могут добровольно перейти под руку Элрога, и тогда истинные верующие скорее будут приняты в родовых чертогах.

— Эти догмы так… новы, мой бог.

Груориг увидел замешательство и даже испуг в этой жрице, похоже, она слышала крамолу, но не могла ничего возразить.

— Также я намерен преобразить облик самого посмертия. Старая догма описывала бесконечное пламя, которое не пожирало, но ласкало душу верного элрогианина в вечности. Отныне этого мало. Новая догма гласит: после смерти верных детей Элрога Пылающего ждёт, м-м-м, ну, пустим, Шалхас!

— Ш-шалхас, мой бог? — побледневшими губами вымолвила жрица, растерянная, почти что плачущая. — Что это?

— Колоссальный вулкан, внутри которого бушует бесконечный божественный огонь, вмещающий блаженствующие души староверующих. На склонах его стоят бессчётные сельца, где обитают духи гномов; в каждом сельце по большому чертогу, а внутри никогда не гаснет огонь, не затихают песни и здравицы. Всякий клан волен перебраться на склоны Шалхаса или остаться… на прежнем месте. И ещё, вулкан огромен, в его толстых стенах и окружающих грядах бесконечно много сокровищ и всегда есть с кем сразиться. Пока что с этим всё.

Он только что придумал целый загробный мир, — Груориг был уверен, — придумал на ходу, ничтоже сумняшеся! И она примет это просто так?

— Ваша щедрость не имеет границ, мой бог, — поклонилась женщина, пряча лицо.

— Это не щедрость, а необходимость, нужно придавать будущему форму, пока оно не закостенело, став настоящим. Легат, я выстроил для Первого легиона новые казармы. Пока вас мало, будете обживать один из шпилей, но в будущем предвижу становление десяти когорт.

— Бесконечно мудро с вашей стороны, мой император, — склонил рогатую голову Фуриус Брахил.

— Ты немедленно начнёшь перевод легионеров из крепости на новое место, дети тоже будут жить и тренироваться там, возьмите достаточно золота, чтобы обеспечить воинам досуг, а то они уже забыли о сне как о явлении. Отвечая на твой следующий вопрос, скажу: теперь охрану этой крепости несут гномы, и принц отвечает за них.

— Приказ ушёл, мой император.

— Славно. Теперь ты, Вершитель. Поскольку первую ночь удалось пережить, твои шансы растут.

— Благодарю за заботу, мой бог. К сожалению, пока что мы не может сообщить вам ничего о заговорщиках и соглядатаях подземного города, работе лишь дано начало.

— Всему своё время, хорошо уж то, что ты смог показаться. Хм, этот совет ещё неполон, моя придворная волшебница занимается делами под землёй… а ещё нам не хватает менестреля. Да, сильно не хватает.

— Менестреля, мой бог? — переспросила жрица, как будто едва отошедшая от недавних теологических потрясений.

— Разумеется. Сейчас — особенно не хватает. Полагаю, что ты опишешь события в своём богословском труде, но для гномов было бы уместнее нечто иное. В будущем потомки станут воспринимать нынешнее время с разными чувствами. Менестрель написал бы песнь о том, как храбро сражались дваульфари, как верны они были клятвам и защищали рекса, хоть он и являлся мерзавцем каких мало. Менестрель написал бы, что угнетённые номхэйден вздохнули с облегчением под новой рукой, а становление народа шдавархангов стало первым шагом на долгом пути единения. Сейчас звучит всё это сомнительно и даже лицемерно, однако, через поколения станет истиной, записанной на гранитных скрижалях.

Бог смежил вежды, словно устал от всего, и лениво шевельнул пальцами:

— Ступайте, исполняйте свой долг и готовьтесь к скорому продолжению пути.

Первой к дверям шагнула жрица, следом засеменил обезображенный Вершитель, за ними двинулся громадный легат. Груориг бросил на трон последний взгляд и тоже решил удалиться.

— Принц, — раздалось тихое, — сомнения и страхи являются нормой, но обратного пути нет. Вперёд и только вперёд.

— Да… мой бог.

Скоро тяжёлые створки сомкнулись за его спиной, Груориг двигался как сквозь сон, ничего не видя, отрезанный от вселенной доспехом, дававшим ему силы.

— Кхам-м-м-м, кх!

Он повернул голову и увидел Озрика. Древний рунный мастер развалился в кресле-каталке бесформенной тёмной кляксой, он был иссушенным скелетом, укрытым многими слоями ткани, усталые глаза даже сквозь толстые линзы очков казались маленькими и блёклыми, кончик длинного носа обвис что усыхающий огурец.

— Я должен послужить ещё одному рексу, — сказал старик надтреснутым голосом, — видимо, это ты, мой мальчик.

Груориг не нашёл ничего кроме:

— Я не рекс.

— Не придирайся к деталям! Ты Зэльгафивар в Охсфольдгарне, у тебя есть армия, а, значит, ты рекс! Какая разница, кто теперь стоит над тобой, Горный Государь или пришлый божок?

— Охсфольдгарна больше нет, и кто-то скажет, что эта разница значит всё.

— Кто-то, но не я! — ткнул узловатым пальцем в потолок Озрик. — Идём, нанесём визит твоей почтенной матушке и сёстрам, а потом займёмся делами. Я официально утверждён на пост твоего канцлера.

Мелкий гулгом, торчавший за спинкой кресла, неспешно развернул его и покатил по золоту, из-за чего старый Озрик принялся ругаться.

— Какое неуважение к металлу! Крэндамора, клянусь кремнием и камнем!

Груориг пошёл рядом, всё ещё чувствуя звенящую пустоту внутри.

— Скажи, старина, что ты обо всём этом думаешь?

— Что? А. Ну, при твоём деде такого бардака не было уж точно, но… Знаешь, как я всегда говорю: если судьба подкидывает тебе грибы — ешь грибы! Хочешь сухарик? Грибной!

Принц Красного Золота прислушался к звенящей пустоте внутри себя и расслышал протяжное урчание.

— А знаешь, да, хочу.

Жизнь продолжилась.

Глава 16

День 25 месяца фебура ( II ) года 1651 Этой Эпохи, Кхазунгор, Шдаваргарн.

Бога стало много. Сотни его двойников с невероятной скоростью перемещались по верхнему городу, собирая камень, стаскивая его в одно место и ведя стройку. У разрушенной крепости на глазах поднимались корпуса военного городка с большим плацом в середине и высокими стенами по периметру. Расчёт делался на то, что в этом месте будет проживать несколько тысяч ратников, и не только — принц Красного Золота объявил призыв добровольцев из числа глубинников на военную службу. Подразумевалось, что вчерашние ополченцы должны были стать настоящими ратниками, и это укладывалось в голове не у каждого.

Но не только возведение военного городка занимало Туарэя; не меньше его двойников метались вокруг одного из наиболее уцелевших во время штурма зданий — некогда величественного дворца городского вокзала. Он лишился крыши и прекрасные статуи на фасадах покрылись копотью, гигантские витражные окна опустели. Теперь Туарэй восстанавливал дворец, латая трещины и дыры, накрывая его новой черепичной крышей, похожей на зелёную чешую.

Ещё невдалеке от вокзала он возводил странные каменные конструкции, похожие на гигантские подставки для гигантских бутылей. Там же Шираэн Гурдвар, оторванная от создания нового концентратора гурханы, чертила на огромной расчищенной площадке круг стабилизации портального окна.

— Контур замкнут надёжно, — бормотала мастерица артефактов, паря на высоте, пока Туарэй выводил в камне линии раскалённым копьём, — сигил Бехтауна прочерчен чётко, сопряжение потоков в доме Плуга чистое, хрустальные призмы… Было бы легче, не окажись всё так плотно засыпано пеплом, повелитель мой! Призмы должны быть чистыми, иначе какой в них прок⁈

Бог вздохнул и обратился к духам воздуха:

— Расчистите всё вокруг и пусть на призмах не будет ни пылинки.

Те слишком боялись его, чтобы ослушаться, и под ударами ветра пепел хлынул во все стороны, прочь, подальше от чертежа. При этом нескольких духов затянуло внутрь призм и они стали жалобно звать на помощь, не в силах выбраться самостоятельно.

— Прежде для этого нужно было знать заклинание и иметь силы его применить, теперь достаточно просто попросить, — отметил Туарэй, вырезав на камне сигил Сактауны и развеяв над ним измельчённый в пыль сушёный подорожник с полынью. — Всё это навивает воспоминания о годах учёбы, длинных скучных ритуалах…

Шираэн, закончившая бормотать очередную часть словоформул, медленно опустилась на землю, огляделась.

— Что ж, хорошо. Бехтаун создаст для нас пространственную червоточину, его сестра Сактауна не позволит завязать реальность узлом из вредности, призмы поймают незваных гостей из подпространства, если те случайно наткнутся на наш портал и полезут на эту страницу бытия, энергетический контур прочно замкнут и укреплён немыми молитвами чародеев Зукрета… Мне кажется, всё готово.

— Тебе кажется? — наклонил голову Туарэй.

— Да, мне кажется, повелитель, — вызывающе повторила волшебница. Поскольку рядом никого не было, бог не обращал внимания на маленькие дерзости с её стороны и Шираэн не уставала проверять рамки дозволенного. Ей нравилось заигрывать с беспощадным пламенем. — Позвольте напомнить, что я не специализируюсь на пространственной магии, даже телепортироваться не умею. Но поскольку портал — это, по сути, артефакт, а теория хорошо известна… мне кажется, что всё готово и можно приступать. Главное, чтобы координаты были даны точно, и чтобы вы не разрушили окно своим прикосновением!

Бог молча отошёл от громадного чертежа и охвостьем копья начертал на земле небольшой круг трансмутации элементов. Ничтожная капелька силы вошла в линии и знаки, породив трескучие красные молнии, через считаные мгновения часть каменного покрытия превратилась в большой свинцовый слиток.

— О, даже душа элемента изменилась, — отметила Шираэн с уважением.

— Разумеется. Свинец с душой гранита бесполезен, когда нужно получить надёжный экран.

Тело Туарэя стало быстро меняться, исчезли крылья, хвост, рога, сам он уменьшился до размера высокого человеческого мужчины, хоть и покрытого красно-серебристой чешуёй. Затем свинец расплавился и ожившим потоком укутал божественное тело целиком, оставшись при этом горячим и гибким.

— Я готов, провешивай окно.

Шираэн встала на краю огромного круга стабилизации, совершила несколько глубоких вдохов и выдохов, ощутила, как гурхана густыми и сильными потоками перетекает по энергопроводящим потокам её астрального тела, прислушалась к хрустальным голосам множества амулетов, талисманов, явных и скрытых волшебных вещиц, собранных и созданных собственноручно. Один из браслетов, исполненный в виде золотой ящерки с крупным овальным сапфиром в голове, высунул коралловый язычок, облизнул глаза; сапфир вспыхнул и перед магессой материализовалась её книга заклинаний, а сам браслет покинул запястье, обратившись в тонкую изящную волшебную палочку белого золота, украшенную чеканными чешуйками и с сапфиром на конце.

Гримуар открылся и страницы быстро замелькали, пока не появилась нужная.

— Приступаю!

Шираэн повела волшебной палочкой, с сапфира посыпались индиговые и бирюзовые искры, громкий, хорошо поставленный голос начал длинное заклинание, магическая схема на земле ожила. Призыв так называемого Демона Путей по имени Бехтауна прошёл без проблем, эта сущность проявилась заметной рябью пространства над центром круга; тут же явилась его родственная сущность по имени Сактауна, которая получила подношение в виде подорожника и полыни, сковала брата обязательствами и заставила его пробуравить червоточину меж двух точек реального пространства. Шираэн вливала огромное количество гурханы в замкнутый стабилизирующий чертёж, расходуя свои ресурсы, окно портала стабилизировалось, осталось лишь продолжать по кругу напевать нужные словоформулы.

— Иду.

Покрытый свинцом Туарэй шагнул через портал и тут же вышел с другой стороны. Координаты он предоставил совершенно верные и завис теперь в воздухе под потолком огромной полутёмной пещеры, над тёмными водами.

Подземный порт Шдаваргарна был вырублен в каменной породе, он имел множество складов, кабаков, большую управу, а также морской арсенал, судоверфь с механическими кранами, больше сотни причалов и самое главное: стоявшие на внутреннем рейде арестованные корабли. С подлунным миром эту громадную пещеру связывала шахта большого подъёмника, который сейчас не работал. Порт пустовал, лишь два легионера несли дозор над широким входом в акваторию.

«Вольно,» — мысленно приказал Туарэй.

Корабли гномов походили на что-то, что не должно держаться на воде, — длинные деревянные каркасы, обитые тяжёлым металлом, почти всегда лишённые парусов, но с гребными колёсами и чадящими трубами, ощетинившиеся пушками. Туарэй упал в воду, поднырнул под киль одного из пароплавов и медленно, почти нежно, чтобы не сломать машину пополам, стал поднимать его. На это не требовалось ничего, кроме собственной воли, корабль поднялся в воздух и устремился к потолку пещеры, потом сквозь портал в подлунный мир, где бог уложил своё приобретение на одну из множества пар каменных подставок.

Один корабль за другим флот бывшего Охсфольдгарна перебирался на сухую стоянку, последним был флагман, — самый большой, вооружённый и красивый пароплав, принадлежавший рексу. Его Туарэй забрал из портового арсенала и водрузил на самые мощные подставки.

— Закрывай.

Всё это время Шираэн Гурдвар по кругу начитывала одно и то же заклинание, удерживая призванных демонов пространства и порядка в нужной позиции, заставляя их исполнять нужные функции, и отдавая огромное количество гурханы всякий раз, когда через портал проникало очередное громадное тело. Шираэн являлась архимагессой и могла позволить себе подобные траты, но под конец и она стала ощущать слабость, на плечи надавила невидимая тяжесть, в голове поселился гул и очертания объектов поплыли. Доведя речитатив до конца в очередной раз, она произнесла формулы, освобождавшие призванные сущности и портал захлопнулся. Магесса пошатнулась, Туарэй мягко придержал её спину.

— Хорошая работа, чародейка.

Она несколько раз тяжело вздохнула, провела ладонью по лбу, смахивая холодный пот, выпрямилась.

— Знаю.

Книга заклинаний вернулась в сапфир, а волшебная палочка стала ящеркой и обвила запястье хозяйки. Теперь Шираэн хотелось полежать в горячей ванне с солями и цветочным маслом. Часа два, не меньше.

— Отдохни, чародейка, до вечера ты можешь себе это позволить.

Туарэй раскалился, позволяя свинцу стечь на землю, и вернул себе прежний облик. С копьём в руке, он пошёл меж ещё влажных металлических обшивок, разглядывая в них своё отражение. Когтистая рука вела по холодным поверхностям бортов.

— А что будет вечером?

Шираэн старалась не отставать. Артефакты уже накачивали хозяйку сбережённой до поры энергией, но этого было мало; из воздуха в подставленные ладони упала резная шкатулка жёлтого дерева, украшенная прекрасным узором, достав из неё щепотку золотистой пыли, магесса запрокинула голову и посыпала широко открытые глаза. Несколько мгновений они сильно чесались, но всё прошло и в тело вернулась лёгкость, а шкатулка испарилась.

— По вечерам бывает ужин, чародейка. Соберутся все возвышенные мной: жрица, Вершитель, легат и принц. Присутствие обязательно, приди и поддержи подругу в суровом мужском окружении.

— Самшит не нуждается в поддержке, и мы не подруги.

— Жаль. Все вы будете делать одно дело, великое и тяжёлое, дружеские связи при этом были бы полезны.

— Дружба, повелитель, не возникает по требованию. Даже божественному.

— Хм, истина.

— Кстати, можно обратиться с просьбой?

Он рассмеялся:

— Кто назвался богом, тому придётся слушать молитвы.

— Я не… А, шутки небожителей. Я видела меч вашего легата, интересное оружие, невероятно мощное. Мне и самой доводилось ковать огненные мечи, — один из самых частых заказов среди знатных болванов разного рода, у которых водятся деньги. Но этот экземпляр… ни на что не похож. Я даже не вполне уверена, какое заклинание использовалось…

— Чего ты хочешь, чародейка?

Шира немного смутилась.

— Я попросила его позволить мне изучить артефакт, но он ответил, что я получу меч, только вынув из его мёртвой руки.

— А поскольку он бессмертный полубог, это значит «никогда».

— Вот я и спрашиваю, не прикажете ли вы ему…

— Зачем? Ради твоего любопытства, чародейка?

— Ну, я могла бы создать реплику, а то и не одну.

— Я тоже мог бы, но не стану.

— Что? Вы?..

— Этот артефакт принадлежит легату с тех пор, как был принят им в дар от меня. Только он теперь может распоряжаться мечом.

— А…

— Клинок излучается чистым и крупным аловитом, а чары, которые обеспечивают ему такое мощное питание, я тебе не открою. Даже если бы ты смогла повторить мою задумку идеально, найти ещё одного воина, способного сражаться этим оружием, не получилось бы. Таких яростных воинов как Фуриус Брахил мало.

Туарэй прекрасно понимал, что его ответ нисколько не удовлетворил эту женщину.

— Я не стану приказывать ему содействовать тебе. Постарайся убедить легата сама.

— Да он смотрит на меня как на… как на…

— Измени его взгляд и больше не тревожь меня по этому поводу и…

Бог резко замер, не договорив и прислушался к чему-то.

— Коснись борта этого корабля, чародейка.

Почувствовав, как изменился его тон, она не стала задавать вопросов, прижала руку к влажному металлу, обросшему речными моллюсками, а потом…

— Вибрации.

Туарэй кивнул, сотворил себе двойника из ревущего пламени, и тот взмыл ввысь. Волшебница молча держала руку на корпусе корабля и следила за богом, который всматривался куда-то вдаль.

— С востока. Надо же, не подумал бы, что у него есть такая армия.

— Армия?

— Чародейка, немедленно бери доску для работы с инакоизмерными струнами, и отправляйся в Рунную Палату.

С неба спустился двойник:

— Я тебя сопровожу.

С этим бог исчез в ослепительной плазменной вспышке.

///

Груориг Зэльгафивар проводил почти всё своё время в крепости, либо в новом военном городке. Он обязан был руководить гномами, или, скорее, контролировать их. Горный народ плохо приспосабливался к быстрым переменам, и потому в Кхазунгоре даже время текло медленнее, — горы не предрасполагали к спешке. Но вот, в жизнь ворвался огненный шторм и выжег привычный уклад, были понесены ужасные потери, а те, кто выжил, получили ожоги, которые не исчезнут уже никогда. Гномы могли продолжить сопротивление, они знали толк в кровной мести и никому не спускали обид, однако, Груориг знал, что противостояние с богом приведёт к полному истреблению дваульфари. Именно на последнего принца династии легла тяжёлая ноша подавлять природу сородичей и перековывать их для выживания в новом миропорядке.

Новый господин решил, что ему нужна армия из тех гномов, кто жил под землёй и не потерял свои семьи, своих друзей. Были даны клятвы, народ условно сделался единым и произнесённые слова являлись священными, однако, у гномов ничего не бывает по мановению крыльев мотылька, и в душах их бушевала ярость, страх, упрямое неповиновение. Чтобы не дать этим чувствам погубить часть своего народа, Груориг пристально следил за уцелевшей дружиной и уже набрал новых солдат.

В разных частях Хребта разные Колена Туландаровы по-разному относились к номхэйден, служившим в армии, однако, среди потомков Зэльгафа такое никогда не одобрялось. В Охсфольдгарне вся военная служба всегда была делом дваульфари, так что обучавшиеся маршировке глубинники являлись вопиющим нарушением древних традиций. Тем не менее, принц исполнял божественную волю, ибо помнил о божественном гневе. Огонь с небес уже превратил Охсфольдгарн в город пепла и скорби, но Доргон-Ругалор мог и продолжить.

Обучение только началось и пока что продвигалось с трудом, «лево» и «право» не путали даже самые камнемозглые новобранцы, дисциплине учились быстро, — благо, на подземных предприятиях она тоже есть, пускай и рабочая, — но выработать воинский дух ещё только предстояло. Бывшие номхэйден чувствовали себя не на том месте, они страшно боялись офицеров из бывших дваульфари, которых выбрал принц, не понимая, сколь терпеливыми те были, несмотря на всю ругань и колотушки. Да, повинуясь приказу, он подобрал наиболее лояльных наставников среди опытных ратников, всех их пришлось значительно повысить в званиях и наделить изрядным окладом, но, по крайней мере, Груориг был уверен, что эти офицеры действительно попытаются сделать из вчерашних гайкокрутов, уборщиков, золотарей и грузчиков боеспособную рать.

Рядом внезапно что-то вспыхнуло и, прикрывший лицо рукой гном ощутил жар.

— Все войска на восточные стены, немедленно, — приказал возникший из пламени бог, прежде чем вновь исчезнуть.

Ещё не избавившись от белых пятен в глазах, принц закричал:

— Строй рать в маршевые колонны! Живо!

Опытный офицеры заработали сразу же, быстро и уверенно гуртуя новобранцев.

Адъютант подвёл принцу осёдланного боевого козерога, верхом на котором Груориг вывел колонны из военного городка. Надев шлем, он ускорил полное восстановление зрения и выпрямился.

Несмотря на то, что доспехи великого предка поддерживали последнего Зэльгафивара, позволяли ему много и долго работать, усталость скапливалась подспудно. Груориг мало спал и часто забывал поесть, что было весьма дурно. Он хорошо знал семейные преданья, касавшиеся брони Зэльгафа, знал наперечёт всех своих предков, погибших не от ран или яда, но оттого, что священные эти латы подвели их. Броня действительно наделяла невероятной силой, и, надевая её по крайней необходимости, воин ничем не рисковал, однако, постоянное ношение быстро изводило гнома. Он приблизился к своему пределу, нужно было снять латы и поспать, но Груоригу казалось, что, если он потеряет бдительность, произойдёт какая-то катастрофа. Старый Озрик говорил, что Оредина преследовало такое же чувство во время его последней кампании, хотя фамильных доспехов тот не носил.

— Строй держи! — кричали офицеры.

— Печатай шаг!

— Оружием не бряцать, гоблинолюбы!

— Где у тебя левая нога⁈ Почему сбился с шага⁈ Левой! Левой! Левой!

Колонны худо-бедно маршировали по расчищенным от обломков и расплавленного камня дорогам мимо работавших глубинников, которые оставляли труд и выпрямляли ноющие спины, чтобы видеть своих родичей, покрытых металлом. Мир меняется невероятно быстро для гномов, творится какой-то кавардак, рушатся устои, насаждается непривычный, а значит, неправильный порядок и это самое пугающее.

Ехавший впереди Груориг тяжело вздохнул и запел старую, нескладную, но духовитую воинскую песню:

Хой, шахтёры, храбрецы!

Дзынь, дзынь, дзынь, кайло!

Ювелиры, кузнецы!

Дзынь, дзынь, дзынь, кайло!

Тьмы подземной ждёт простор,

Предков песню тянет хор,

Манит златом глубина,

В шахте не увидеть дна!

Заслышав его зычный голос, даже вчерашние номхэйден не замедлили присоединиться, — слова этой песни знали все:

В пещере рождён,

Вскормлен Матерью-Горой,

Во мраке взращён,

Гном глубинный, удалой!

Железная плоть,

А кости — гранит!

Гному мил подземный край,

Громче, братья, запевай!

Имя мне — гном, и копать — мой удел!

Глубже, глубже в твердь!

Глубже, глубже в твердь!

Имя мне — гном, и копать — мой удел!

Глубже, глубже в твердь!

В самую глубь!

Нам не дорог солнца свет,

В глуби под горой!

И к луне стремленья нет,

В глуби под горой!

Сдвинем чарки, страх долой,

Враг получит смертный бой,

Не дождётся гномьих слёз,

В колыбели горных грёз!

В пещерах рождён,

Туланд а ра славный внук!

Густой бородой,

Окаймлён твой гордый лик!

Грудью всей врага встречай!

Остёр твой топор!

Смело песню запевай!

Славный воин гор!

Имя мне — гном, и копать — мой удел!

Глубже, глубже в твердь!

Глубже, глубже в твердь!

Имя мне — гном, и копать — мой удел!

Глубже, глубже в твердь!

В самую глубь!

С песней маршевые колонны двигалась быстро и споро, вскоре они обогнули громаду бывшей рексовой крепости, что так и зияла колоссальной брешью. Восточные стены города пострадали не так уж сильно, могучая надвратная крепость стояла, створки были закрыты, но и там на тысячелетних камнях виднелись оплавленные следы драконьего пламени, а часть больших подъёмников была уничтожена. Тем не менее подошедшие войска были подняты с земли на верхнюю галерею, туда, где находились батареи горных пушек, — тоже сохранившиеся не всем числом.

Рати поднимались и строились очень долго, по внешнему периметру стен из прочих крепостей подступали войска бывших дваульфари, принявших присягу. Они тоже получили приказ выдвигаться на восток, а из чёрного оплота Верных взмывали в небо сотни крылатых фигур, — Первый легион занимал позиции.

Груориг прошёл вдоль не слишком стройных рядов вместе с адъютантом и несколькими посыльными, прибывшими от командиров старослужащих ратей. Он приблизился к парапету и взглянул на восточную часть перевала Охсфольдгарн, уходившую вниз, в большую и некогда густонаселённую долину Крескогихатваат. Исполняя приказ бога, его крылатые посланники разграбили все поселения долины. Там, где им не мешали, Верные только забирали всё, что считали нужным, но, когда кто-то пытался сопротивляться, — разливалось пламя и свистели клинки. С высоты стен Шдаваргарна открывался вид на заснеженные испещрённые чёрными точками пепелищ.

— Подзорную трубу сюда.

— Слушаюсь! — ударил кулаком в шлем адъютант. — Будет содеяно!

Расторопный офицер унёсся прочь и вернулся довольно быстро, с двумя солдатами, несшими треногу с требуемым. Она была поставлена меж зубцов и Груориг начал настраивать оптику, прильнув к окуляру. Принц Красного Золота неспешно переводил телескоп из стороны в сторону, меняя дальность обзора, пока пальцы не замерли.

— Мать-Гора, — едва слышно прошептал он, — кто бы мог подумать, что у него есть… такое…

— Что там, мальчик? — раздался позади надтреснутый голос.

По галерее катилось колёсное кресло, толкаемое небольшим гулгомом. В кресле расплылось тёмное одеяние, исписанное рунами, слишком большое для своего иссохшего носителя. Озрик подъехал к телескопу, приподнял очки на лоб и с кряхтением, на одной руке подтянулся к окуляру.

— Крэндамора… клянусь кремнием и камнем! — прошептал рунный мастер.

— Заряжай пушки! — приказал Груориг, понимая, что поможет это едва ли.

///

Туарэй парил в вышине, обдуваемый ледяными ветрами, в его руке пел Доргонмаур, а внизу, по долине Крескогихатваат шествовала армия, заставлявшая горы дрожать. Четыре сотни великанов направлялись к Шдаваргарну, неся в руках огромные каменные топоры, дубины из древесных стволов и метательные валуны. Все они были так называемыми примитивными, — дикими великанами, длиннорукими, кривоногими, с густым волосяным покровом и уродливыми лицами, больше схожими с обезьяньими мордами; самые мелкие достигали двадцати шагов в высоту, а самые рослые — тридцати. Правда, внешние стены города возвышались на семьдесят шагов и имели невероятную толщину, так что даже такое воинство не представляло опасности для города, если только защитники не решат бездействовать. Нет, не стадо внушало опасения, но его пастух.

В одной из своих прежних жизней Туарэй мог лишь читать в старых бестиариях плохо переведённые с гонгаруда тексты, посвящённые жителям Облачных княжеств, — этих затерянных краёв на самых высокогорных плато, на заснеженных пиках. Там обитали высшие великаны, превосходно разумные существа невероятных размеров. Именно один из них шагал за сотнями примитивных карликов с монументальной неспешностью ползущего ледника. Был он наг, ибо высшие великаны не нуждались в одежде; могучее, почти человеческое тело высотой в без малого четыре сотни шагов, укрывала лишь длинная борода, а на плече великан нёс гигантскую цельнометаллическую кувалду. Один удар превратит несокрушимые стены в пыль, а потом в Шдаваргарн хлынут примитивные и всё, что Туарэй вознамерился создать, погибнет.

В раздумьях он прислушался к голосам своей расщеплённой сущности.

«ЭТА ДОБЫЧА ДОСТОЙНА БОГА!!! УБЬЁМ ЕГО!!! УБЬЁМ ИХ ВСЕХ!!!»

Другая часть сознания не спешила вступать в спор.

— Тебе нечего возразить?

«А есть ли смысл? Меня становится меньше, я гасну, как и человечность в тебе. И можно ли как-то договориться с существом такой чуждой природы? Однако же я точно знаю, что чем чаще и охотнее ты принимаешь волю разрушительного пламени, тем скорее эта воля подменит твою собственную. Делай выбор сам, нужно ли тебе и дальше хранить крупицу смертного Я?»

«НЕ СОМНЕВАЙСЯ!!! НЕ ДУМАЙ!!! НЕ ОТСТУПАЙ!!! ВЕСЬ МИР ПРИНАДЛЕЖИТ НАМ ПО ПРАВУ!!! ТАК ПОЖРЁМ ЕГО!!!»

Туарэй вздохнул.

— Я выбираю срединный путь. Убийство всегда осуществимо, а шанс получить такого союзника выпадает раз на тысячу. Что я потеряю, попробовав?

«ИСПЕПЕЛИ!!!»

— Молчать, я бросил жребий.

Туарэй превратился в стремительный росчерк света и переместился к лицу великана, где вспыхнул, ослепляя того. Воспользовавшись замешательством, бог потянулся к разуму существа; прежде он уже владел искусством мыслеречи. Однако же когда ментальный канал установился, Туарэй оказался в ловушке.

Мысли великана текли подобно океану патоки, тёплой и липкой, у них не было ни начала, ни конца, только бесконечное брожение и вращение. Разум бога был окутан этой «патокой» и застрял в ней, пока тело замерло неподвижно в воздухе.

Великан, сначала отступивший перед вспышкой, щурясь, скинул с плеча кувалду и начал долгий замах.

///

Ближайшей к Охсфольдгарну подземной железноколёсной станцией был Бурдгахонт, хорошо укреплённая и спроектированная развязка, через которую проезжали сотни составов ежедневно. Однако же сегодня им пришлось сменить маршруты, потому что в Бурдгахонте высаживалась армия. Тысячи ратников при поддержке боевых техноголемов прямо из вагонов устремлялись на марш в сторону потерянной твердыни.

Горный Государь долго готовил удар, собирал силы, донесения, ресурсы, а затем подписал указ, и армия выдвинулась в поход. Наступление одновременно шло с шести направлений, пять из них велись частями Государева войска, а шестое, полностью оплаченное Золотым Троном, состояло из отборных приставов. Величайший из банков мира потерял отделение со всеми сокровищами и не мог смириться с этим; Золотой Трон всегда возвращает золото и отрубает ворам руки, на том он стоит уже тысячи лет, на том он будет стоять, пока мир не перевернётся.

Ратью, наступавшей со стороны Бурдгахонта, командовал воевода Вейас Прогт эаб Скиафар, старый и опытный военачальник, пользовавшийся доверием Горного Государя. Он ехал в великолепных тяжёлых доспехах на спине техноголема, собранного в виде боевого медведя. Близ него постоянно мелькали верховые разведчики с донесениями: никаких признаков засады, никаких укреплений, тоннели свободны до самого Лутамно, а что дальше — уже не важно.

Небольшое поселение Лутамно было одним из многих, раскиданных вокруг подземного Охсфольдгарна, и опустевших, когда великий город-крепость оказался в руках врага. Теперь оно послужит для последнего отдыха армии перед марш-броском. Там войска будут ждать, пока их не нагонят отставшие штурмовые машины; многие неприступные крепости пали под напором их рунных буров.

Вейас Прогт эаб Скиафар въехал в пределы Лутамно верхом на железном звере, преследуемый свитой телохранителей. Он занял возвышенность чтобы следить за тем, как войска обустраивались на отдых; среди ратников сновали разносчики воды, быстро определялись отхожие места, заступали на дежурство первые караулы, а разведчики выезжали дальше в сторону Охсфольдгарна. Отдых был необходим, — даже выносливость гномов имела предел, а рать маршировала в полном облачении, ожидая засад, которых не оказалось на пути.

Скоро в Лутамно въедут штурмовые машины и последний бросок до города рать проделает за ними; буры взломают любую каменную броню и помогут воинам занять плацдарм. Всё это будет происходить сразу с шести направлений, Скиафар ожидал больших потерь, исходя из знаний о силе врага, но он был уверен в победе. Прямо сейчас наверху к городу подступает седьмая рать, — великанская, и, кем бы ни был враг, ему придётся не слишком легко в бою с ней. Это давало гномам шанс и большие надежды.

— Слушаюсь! Господин, есть опасность перегрева! Не желаете ли испить эля?

Воевода посмотрел на адъютанта сверху-вниз через прорези личины. Его прекрасные латы были снабжены рунами для охлаждения при долгой носке, да и не будь рун, гномам такие трудности нипочём, они рождены, чтобы выдерживать жар глубин и полыхающий огнём горн… однако, выпить хотелось.

— Пожалуй, только самого слабого.

— Слушаюсь! Будет содеяно!

Скиафар расстегнул подбородочный ремень и стянул с головы тяжёлый, дорого украшенный шлем. Адъютант подал ему дорогой платок из илеасского шёлка, чтобы промокнуть пот, а затем и большой рог, очинённый золотым с самоцветами ободком. Прохладный эль полился в глотку, потёк по усам и бороде, украшенной драгоценностями. Воевода пил с наслаждением, медленно запрокидывая голову, и тогда в глаза ему бросилось вдруг красноватое мерцание во мраке потолка. Убрав рог и отирая усы, он спросил:

— А что это там такое светится едва-едва? Что…

Словно только того и ожидая, красный свет налился силой, расчертив по потолку пещеры огромную шестиконечную звезду, а через миг распахнулось красное окно и в Лутамно вывалилось громадное длинное, пышущее жаром тело. Исполинский огненный червь был последним, что увидел в своей жизни воевода Скиафар, холодящие руны продержались несколько мгновений.

///

Из-за того, что его разум застрял в разуме великана словно мушка в океане патоки, Туарэй вполне мог остаться вне событий. Он мог бы пропустить то, как великаны и Верные, сражаясь, полностью разрушат Шдаваргарн и все его планы, если бы только не исполинская железная кувалда. Удар чудовищной силы отправил Туарэя в полёт, он промелькнул над армией примитивных и упал в верхней части долины, образовав дымящийся кратер. Разбитое тело замерло в самом центре, изуродованное до неузнаваемости, но Доргонмаур остался в сжатых пальцах.

Туарэй лежал разбитый и беззвучно смеялся над собой. Он думал о том, что нет предела глупости смертного существа, как нет предела ярости божественного пламени, и не понимал, как две эти черты могли сосуществовать в его расщеплённой душе. А ещё он разворачивал свою сущность.

С самого первого дня после уничтожения Астергаце Туарэй только и делал, что пытался удержать энергию в себе. Сначала потому, что она утекала из его разбитого сосуда, затем — потому, что присутствие бога-разрушителя накаляло и плавило саму ткань бытия. Ему приходилось всё время заталкивать рвавшуюся наружу энергию вглубь и создавать прочные путы для её удержания. Но теперь он избавлялся от оков, переходя в наиболее естественную форму.

Utnag ongri boren shie. Angren soruz giel shie. Vagorn nazgot iychash shie. Dumgoj rohan varn shie. Vayshan umlo corn shie. Etnag larga gorott shie .

Из кратера с рёвом поднялась и вонзилась в небеса огненная колонна. Жар её был таков, что ледники в долине Крескогихатваат испарились вместе со всем снегом, а леса загорелись, камни стали плавиться. Колонна покачнулась и превратилась в огненную волну, хлынувшую вниз по долине. Она захлестнула наступающее воинство и под истошные крики устремилась к высшему великану, поднимаясь, скручиваясь в гигантское огненное копьё. Высший не смог защититься, копьё ударило его в грудь и расплескалось, охватывая пламенем всё тело. Громовой рёв зазвучал над горами, призывая лавины, борода и волосы великана исчезли вмиг, но прежде чем огонь сорвал с него кожу, оранжево-красные потоки втянулись внутрь тела через рану и стали печь. Великан непрестанно кричал, насылая ужас на гномов, слышавших его невыносимо громкий и низкий голос, он рвал пальцами грудь, от которой жар шёл к голове, метался и корчился, пока божественное пламя не достигло цели, и не вырвалось через глазницы, нос и распахнутый рот. Ревущие фонтаны ударили в небо, а великан ударился об землю, и его бессмертная плоть стала гореть, пока не остался лишь обугленный скелет.

В пустых глазницах всё ещё мерцали отсветы когда череп вдруг оторвался от земли и взлетел, увлекая за собой шейные позвонки, хребет, грудную клетку, и даже брошенную гигантскую кувалду.

Груориг Зэльгафивар, наблюдавший всё это со стены, и стоявший теперь с сорванным шлемом в руках, не отводил взгляда от ужасающих костей, проплывших по небу. Он был красен, в глазах мелькали белые пятна, а бороду можно было выжимать, молодой принц едва не сварился в латах живьём, как и тысячи других гномов, ставших свидетелями божественного гнева.

///

Останки великана опустились на крепость рекса, грудь и череп легли прямо на оплавленную рану, что оставил удар копья, и замерли там, а кувалда опустилась на площадь перед крепостью. Тогда огонь выплеснулся из глазниц и сошёлся на чёрном темени, уплотнился, стал сжиматься в сияющую раскалённую точку, сгусток плазмы, который менял форму, отращивал крылья и хвост. Наконец, воплощённый бог замер на своём трофее, глаза его были плотно закрыты, челюсти сжаты, Туарэй создавал новые путы, укутывая разрушительный жар в глубине. Было сложно, сегодня он поглотил огромное количество душ, получил колоссальный прилив сил, которые распирали изнутри. Новая алая и серебристая чешуя то и дело раскалялась и лопалась, исторгая вовне ослепительные протуберанцы, приходилось восстанавливать её и добавлять новые слои пут. Не расплыться в маленькую испепеляющую звезду помогало копьё, оно пело умиротворяющую песнь, оставаясь неизменным, и приводя своего владельцы в желанную форму, стабилизируя его.

Рядом опустился на чёрных крыльях Фуриус Брахил. Легат встал на одно колено и склонил рогатую голову.

— Позвольте поздравить вас с триумфальной победой, мой император.

— Это было… сытно. Но подожди, легат, есть кое-что гораздо лучше…

Он потянулся сознанием к одному из своих двойников, что сопровождал Гурдвар в Рунную Палату. Потянулся и не нашёл, потому что все двойники развеялись, когда он попал в ловушку разума великана. Пришлось создать нового и тот немедленно переместился.

///

Шираэн принесли стул и позволили сидеть в сторонке, пока ватага рунных мастеров трудилась над своими агрегатами и вокруг огромной конструкции, напоминавшей луковицу. За решёткой в, своего рода, печи, горело нечто непонятное, выдававшее такой мощный поток энергии, что больно было смотреть. Шираэн попыталась использовать Истинное Зрение, потом Внутренний Взор, но магические «фильтры» не помогли, — энергия имела совершенно чуждую природу, не являлась гурханой, была вообще не от мира сего.

Волшебница сгорала от любопытства, она понимала, что оказалась в святая святых рунного Ремесла, там, куда ей, дочери рода человеческого, попадать было никак невозможно. Но воля огненного бога непререкаема, рунные мастера боятся его как смерти самой, и потому могут только ревниво зыркать на неё исподтишка, но не возмущаться.

Полыхнуло алым, в помещении, экранированном свинцовыми пластинами, появился наниматель.

— Пора, — возвестил он, отчего гномы забегали вокруг ещё быстрее, — полную мощность! Чародейка!

Она сама не поняла, какая сила заставила её вскочить, и отчего на коже выступил пот.

— Как только я скажу, ты отошлёшь приказ.

Шираэн кивнула и молча перешла к столу, на котором лежала доска для работы с инакоизмерными струнами. Все настройки были выставлены, клин ждал своего часа. Тем временем «луковица» загудела сильнее прежнего, вибрации от работы этого загадочного механизма передавались всем поверхностям, и магесса всерьёз испугалась, что они собьют настройки.

— Мой бог! — Старшему мастеру приходилось кричать, чтобы перекрывать гул работающей машины, а дрожь земли едва ли не сбивала его с ног. — Мы готовы…

— СЕЙЧАС, ЧАРОДЕЙКА!

Шираэн положила левую ладонь на клин, сделала несколько быстрых и сложных движений, и сразу затем пол под ногами вздрогнул так, что она упала.

///

Артефакты, созданные Шираэн Гурдвар по заказу Улдина Необъятного, были довольно просты, вся их задача ограничивалась приёмом одного единственного, вписанного заранее в их опознавательные контуры сигнала через одну единственную из мириад инакоизмерную струну, после чего артефакты давали всего лишь две команды: смешивание; запал. Вот и всё. Однако же они были созданы мастером и филигранно откалиброваны таким образом, чтобы срабатывать кластерами с выверенной задержкой. Поэтому, когда Шираэн Гурдвар послала сигнал, её маленькие творения, размещённые на тысячи ста семи колоннах, державших подземный город, сработали безукоризненно.

Шдаваргарн затрясло так, словно он находился в жерле пробудившегося вулкана, но не так сильно, чтобы город раскололся. Земля вокруг внешних стен пошла трещинами, весь город судорожно вздрогнул раз, другой, третий, а потом медленно стал подниматься.

— Тысячелетиями, легат, — сказал Туарэй, следя, как медленно уменьшались окружавшие горы, — гномы стремились доказать всему Валемару, что их пресловутое Ремесло ничем не уступает, а даже превосходит Искусство магов. У них это не получалось, несмотря на все преимущества и сильные стороны первого. Но сегодня, легат, впервые со времён Второй Войны Магов в небо поднялся целый город. И сделали это гномы, сделали Ремеслом! И он мой! Единственный летающий город в мире, легат, принадлежит мне!

Бог улыбался, его глаза горели янтарными звёздами.

— Это величайшее достижение, мой император…

— Горный Государь задумал невероятное, когда понял, что мир приближается к концу. Но такое решение могло прийти в голову только гному, — поднять величайшие города Кхазунгора в небо, превратить их в летающие крепости с огромными армиями, большими запасами ресурсов, укрыться наверху, когда мир покроют ядовитые язвы и попытаться пережить… дурак. Весь Валемар будет принадлежать Господам, не только глубины, но и суша, и воздух, от них нельзя будет огородиться или спрятаться, только сбежать. Но это больше не важно! Шдаваргарн первым поднялся в небо, и он — мой!

— Это величайшее достижение, — повторил легат.

Туарэй вдохнул полной грудью, он наслаждался чувством медленного тяжеловесного подъёма, ощущал себя на вершине мира, несмотря на все эти высокие горы вокруг.

— Мой император, могу ли я задать вопрос?

— Говори, — благодушно позволил Туарэй.

— Что дальше?

Бог усмехнулся:

— Ну, разумеется, самый важный вопрос для деятельных и кипучих. Легион ждёт указаний?

— Жаждет, мой император.

— Хм. Я только что приказал рунным мастерам вести город на восток. Наша цель — Абсалодриум Восходный. У меня есть дело к тамошним магам.

— Нас ждёт война?

— Нас всегда ждёт война, легат, но не в этот раз. Время до прибытия объявляется для легионеров свободным.

— Я позабочусь, дабы они провели это время с пользой, мой император.

Туарэй нахмурился.

— Ты не понял божественного указания, легат, — сказал он, — свободное время не для тренировок и учений, а друг для друга.

— Мой император?

— Откуда возьмутся новые легионеры, легат? Мне объявить набор среди гномов, или, ты считаешь, что люди из первого попавшегося поселения будут достойны испить драконьей крови?

— Нет! — излишне резко ответил Фуриус Брахил, которого подвело обычное хладнокровие.

— И я так не думаю. Чтобы в будущем у нас появились десть когорт, нашим нынешним легионерам нужно свободное время для создания новых легионеров. Пусть отдыхают, общаются, обживают… казармы. Время ещё есть.

— Я понял вас, мой император.

Город продолжал набрать высоту, ветра становились всё злее, а бог вдруг рассмеялся.

— Мой император?

Туарэй ответил не сразу, сначала смех его утих, потом долго играла широкая улыбка.

— Вспомнил тут. Давным-давно, когда я был ещё смертным мужем, мне выпало сразиться в заклятым врагом. Он оказался намного, намного могущественнее и одолел меня. А потом убил. Но незадолго до того враг сказал мне: «мотылёк дракону не соперник». И вот… нет, постой, память подводит меня. Это сказал другой… другое существо. Хм, как странно, я действительно всё хуже помню, кем был раньше…

Бог замолчал, следя за тем, как большинство заснеженных вершин скрывается за гранью крепостных галерей.

— Мой император, — тихо произнёс Брахил, — если вы желаете я отправлюсь на поиски и уничтожу вашего врага…

— Безмозглый червь! — рыкнул Туарэй, резко повернувшись к своему чемпиону с оскалом и ненавидящим пламенем в глазах. — Стал бы я богом, если бы не умел нести возмездие своими руками! Мой враг давно мёртв… как камень! Я убил его, как и всех остальных, кто стоял против меня, либо обманывал меня!

Брахил смотрел на почерневшую от огня великанову кость, пережидая божественный гнев.

— Прошу прощения.

Огромный город крепость Шдаваргарн медленно плыл по воздуху на восток; каменная полусфера его нижнего панциря щетинилась обломками тысячи ста семи каменных колонн и мягко светилась десятками исполинских рун. Ничего подобного Валемар не видел уже почти пять тысяч лет.

— Я убил его, — повторил Туарэй уже спокойнее, — а насмешили меня спутавшиеся воспоминания. Мотылёк дракону не соперник, верно. Разве что…

«По итогу Джакеримо был прав, — мотылёк сгорел, а дракон остался. Не иронично ли?»

Эпилог

Зиру сидела в тёмном каменном коробе, поджав колени к подбородку. Ей было холодно, голодно, хотелось пить, но ни одно из чувств не достигало высшей степени мучительности. Всё просто длилось, будто замерло на терпимой ступени. Блеклый зеленоватый свет шёл от иероглифов на стенах и полу, какая-то часть истории рассказывалась там, но Зиру не могла и не желала её читать. Единственное, чего она хотела, это вырваться из темницы, в которой не было решёток и замков. Зато был страж. Стоял в коридоре напротив, абсолютно неподвижный, статуя чёрного мрамора гигантского роста, с башенным щитом и копьём, шакальим шлемом на голове. От него веяло смертью, уж этот запах Зиру ни с чем не спутала бы. Неподвижность обманчива, любая попытка выйти без разрешения будет прервана ударом копья, выточенного… или отлитого из чёрного стекла. Оно длинное, дотянется до любого уголка камеры. Сколько времени прошло? В темноте казалось, что годы.

Последние воспоминания Зиру были сумбурными, сначала она прошла сквозь великую боль, растворялась в агонии, потом краткое прояснение и вспышка света. Все дети знают, что нельзя смотреть на солнце, но что делать, если само солнце смотрит внутрь тебя? Это было как летняя болезнь, когда ещё маленькая Зиру жила в Анх-Амаратхе и ей напекало голову до потери сознания. Потом она долго болела, мучилась мигренью и тошнотой, горела изнутри, а мерзкие жрицы презирали её ещё больше. Они-то могли входить в огонь как в воду, а от солнца только крепли… тупые шлюхи Элрога.

Зиру не помнила, как оказалась в этой каменной ячейке, лишь изредка здесь появлялись некроманты Чёрных Песков, обритые наголо, с татуировками на лбах, проверяли её и молча уходили, не обращая внимания на вопросы. Сколько времени прошло? В темноте казалось, что годы.

Стук костей по каменным плитам. Это не шаги обычных волшебников, что-то более крупное грядёт. Впервые за всё время страж пошевелился: чуть повернул голову, склонил её и сделал небольшой шаг назад. В проёме появилась высокая тощая фигура, окутанная чёрным шёлком, при драгоценном поясе с серебряным серпом; из глазниц полированного черепа светили крупные изумруды.

— Мир тебе, Зиру, пусть покой Зенреба снизойдёт…

— Джафар! — Госпожа убийц вскочила на ноги, но дальше двигаться побоялась, страж бдел.

— Выходи же. Наши старики желают видеть тебя.

Госпожа убийц набралась смелости и выступила из камеры.

— Следуй за мной, Зиру, не пытайся бежать, ты не выберешься из лабиринтов пирамиды и за десять лет.

Он уверенно пошёл вперёд по тёмным и узким коридорам, громко стукая о пол пяткой посоха.

— Мне пришлось спешно прибыть в Чёрные Пески, твоя выходка оторвала меня от многих важных дел в Ордене.

— Будь у тебя задница, я очень глубоко протолкнула бы в неё свои искренние извинения, — скрежетнула она.

— Не будь ты моей сестрой по Ордену и правящему совету, я преподал бы тебе болезненный урок о своевременности и несвоевременности дерзостных порывов. Кстати, один из твоих убийц попытался вести разведку среди пирамид, но без защиты Тьмы даже его скрытности оказалось недостаточно, а потом мы нашли и остальных. Очень интересно, моккахины ведь отчасти мертвы, не так ли? Сейчас наши корпускинетики разбирают их тела на части, чтобы лучше изучить, во что выродилась школа Василиска.

Весть о гибели слуг никак не отразилась на Зиру, моккахины существовали, чтобы исполнять её волю, и, если становились бесполезны, то переставали значить для госпожи хоть что-нибудь. С другой стороны, Эгидиус…

— Где мой спутник?

— Там же, где ты его оставила, — ответил лич. — Было весьма опрометчиво проникать в святая святых Аглар-Кудхум, это осквернение священных пределов и оскорбление для…

— Если хотите убить меня, то сделайте это без заунывных нотаций.

— У меня есть подозрения, что твоя судьба будет намного менее завидной, чем простая смерть, — пообещал Джафар отстранённым голосом.

— Ты уже второй, кто обещает мне это в последнее время, костями гремящий интриган.

— Уволь меня от гнусной клеветы, Зиру. Прочие могут думать, что следует опасаться твоих когтей, когда на самом деле язык — самая неприятная часть.

— Вы палец об палец не ударили, чтобы найти душу моего отца! — взорвалась ужасная женщина, отчего волна режущего звука едва не задела полированный череп лича, походивший на произведение искусства.

— Неправда, — спокойно ответил он, продолжая широко шагать, — мы искали и хорошо. Он не отзывался на призыв.

— Можно было сделать больше! — яростно проскрежетала она.

— Разумеется. Но с какой стати?

Зиру задохнулась от возмущения и злобы.

— Второй Учитель был великим магом и могущественным лидером, — рассуждал мертвец, — но ещё он был смертным мужем и позволил убить себя. Самонадеянность и алчба привели его к концу. С какой же стати мы, слуги Зенреба, должны рвать жилы, которых у нас нет, чтобы обшаривать Кромку в поисках одной единственной заблудшей души?

— Это душа человека, который спасёт мир!

Сухой шипящий звук, сопровождавшийся клацаньем зубов, инкрустированных бриллиантами, мало напоминал смех.

— Ты удивишься, Зиру, узнав, что у салиха нет единого взгляда на важность жизни. Многие древние личи перестали воспринимать её иначе как надоедливую суету перед вступлением в истинно праведное существование посмертия. В любом случае, ты совершила преступление против веры и создала нам колоссальные проблемы, я долгое время пытался смягчить старших демоличей, однако, мне не удалось.

Они вошли в помещение со стенами, сложенными из чёрных каменных блоков, мрачное, пустое, с порталом в каждой из четырёх стен. Только один из порталов имел двойные створки чёрного матового цвета, украшенные парой золотых глаз. А единственным ярким пятном в этом средоточии уныния был человек в радужной мантии, высокий красивый мужчина с каштановыми волосами, аккуратными усами и бородкой-клинышком. При виде Зиру он улыбнулся и непринуждённо помахал.

— Какая встреча! Я удивлён, что ты зашла так далеко, госпожа Зиру!

— Я удивлена видеть тебя живым, — процедила она, — и разочарована, не скрою.

Они не были представлены и никогда не общались прежде, однако, за время путешествия Эгидиус отзывался об этом маге… не то чтобы лестно. Колдун лишь констатировал, что верховный маг Ридена обладал огромным спектром редких познаний в Искусстве. В последний раз Зиру видела Фортуну во время её сорвавшегося триумфа, когда не удалось убить Арама Бритву Голодной Звездой. Судя по кольцу с красным камнем на пальце архимаг теперь был частью Ордена.

— Всех нас рано или поздно коснётся серп Зенреба, так что не стоит торопиться, — пожал плечами Фортуна.

— Истинно, — подтвердил Джафар. — Мой брат по Ордену и правящему совету Илиас Фортуна прибыл для того, чтобы забрать тебя и доставить к Араму Бритве, если салих примет решение осуществить выдачу.

— И я даже помогу вам обуздать колдунца, — пообещал тот. — Правду говорят, что его до сих пор сдерживает сам Исмаил?

— Это так, — ответил Джафар. — Нам повезло, что он именно в это время отрабатывал свой ежегодный дай’ан в Пирамиде Зенреба. Все остальные не заметили проникновения.

Дай’ан (хасс.) — буквально «задолженность»; служба, которую некромант ежегодно безвозмездно несёт в пользу Культа Шакала. Как правило, дай’ан выплачивают деньгами, но порой маг Смерти несёт службу в качестве жреца в той или иной пирамиде, либо исполняет поручения вышестоящих.

— Поразительно! Белый Лич! Я многое слышал от Геда Геднгейда, но думал, что это басня…

— Чёрные Пески полнятся живыми и неживыми легендами и баснями, мастер Фортуна, — сухо ответил древний повелитель мёртвых, — довольно болтовни. Салих ждёт.

Роскошная мантия чёрного илеасского шёлка, покрывавшая драгоценный костях, вздулась от фосфорного свечения как от порыва ветра и череп Джафара с хрустом отделился от шейных позвонков. Он медленно поплыл вперёд, сопровождаемый этим свечением, которое напоминало человеческую фигуру.

— Следуй за мной, Зиру, и постарайся не дерзить. Мои старшие братья по салиху очень раздражительны и легко причиняют боль. Я постараюсь выторговать тебе быструю и безболезненную смерть.

— Тебя ждёт провал.

— Не будь пессимисткой на пороге вхождения в великое упорядоченное бытие после жизни…

— А ты не перечь словам собственного бога.

Череп повернулся лицом к Зиру, в глазницах блеснули огромные изумруды, но вопроса задать Джафар не успел, потому что двери отворились и наружу выплеснулась волна холода. Это был не тот жгучий мороз, которым окружал себя Хельтрад Ледяное Сердце, а потусторонний холод разверзнутой могилы, уходящей глубоко в сырость, пахнувшую землёй и бальзамическими жидкостями.

Зал представлял собой полусферический купол, такой же мрачный и полутёмный, как и все прежние помещения, через которые лич вёл Зиру. В его стенах было сорок одинаковых выемок на равном расстоянии друг от друга, и во всех них кроме одной находились черепа, окутанные фосфорным свечением. Ближе к центру зала на полу сидело четыре каменных шакала, на головах которых лежали четыре самых старых черепа. Джафар поплыл в центр, Зиру вынужденно последовала за ним.

— Достославные мудрецы, склоняюсь перед вашим величием, да сияет оно над барханами ещё тысячи лет. Зиру, дочь Второго Учителя, по вашей воле прибыла на суд. Ещё раз прошу о снисхождении для этой неразумной.

Череп Джафара поплыл к пустой нише и угнездился там. Зиру медленно огляделась в ожидании, взгляд переходил с одного черепа на другой, но тишину нарушало лишь её собственное дыхание. Поблёскивали самоцветы в глазницах, могильный холод струился по коже, но больше ничего не происходило. Сорок и четыре разглядывали уродливую смертную женщину и нигде нельзя было спрятаться от их внимания.

Постепенно Зиру это надоело, холод в лёгких и вкус мертвечины на языке в конец вывели дочь Шивариуса из покорного настроения, и та стала расхаживать по залу салиха словно по пустому музею. Она внимательно изучила статуи шакалов и старые черепа, для которых они служили подставками; трогать кости не посмела, — почувствовала, что такую дерзость ей не простят. Те черепа, что находились в стенных нишах, выглядели более новыми, и на них было интереснее смотреть, хотя не всякий мог похвастаться таким количеством украшений, как тот же Джафар.

Зиру прищурилась, замечая, как, то у одного черепа, то у другого едва заметно посверкивали самоцветы. Ей показалось, что за спиной что-то пролетело, взъерошив непослушные соломенные волосы на затылке, Зиру обернулась в мгновение ока, по натянутому лицу пробежала череда ужасных спазмов, глаза завращались независимо друг от друга. Что-то мелькнуло в хладном воздухе, но лишь едва показалось прежде чем исчезнуть. Потом ещё раз, в другом месте. Что-то невнятное, не то, чтобы видимое, проявилось в воздухе и тут же пропало. Ещё Зиру была уверена, что услышала что-то. Вот, опять, в глазницах одного из личей мигнули большие рубины и в воздухе промелькнуло нечто, а до напряжённого слуха Зиру донеслось невнятное звучание. Она замерла и только глаза продолжали выслеживать всполохи, метавшиеся между черепами во всех направлениях.

— О чём вы переговариваетесь? — подозрительно заскрежетала ужасная женщина. — Я слышу вас…

— Ты ничего не можешь слышать, смертная, — ответил череп, бывший у Зиру за спиной. — Не отвлекай мудрых…

— Но я же слышу! Вот опять! Этот сказал вон тому… м-м-м… не разобрать…

— Она тянет время, это очевидно, — сказал другой лич, — довольно терпеть присутствие живой.

— За преступление, совершённое тобой, Зиру дочь Шивариуса, нет подходящих наказаний.

— Нет достаточно жестоких, — поправил ещё один череп. — Незаконное проникновение в Чёрные Пески и саму Пирамиду Зенреба.

— Осквернение, нарушение баланса.

— Попытка использовать Вечно Спящего Фараона в своих мелочных целях. Невыразимое святотатство.

— Ею двигала любовь к родителю, — подал голос Джафар, — и желание вернуть его в час великой нужды.

— Этот довод звучал не раз, — замигали камни в глазницах одного из четырёх старейших черепов, — и он не произвёл особого впечатления на салих.

— Вы не видите пустыни за барханами, — произнёс другой древний, — наша беда гораздо больше: колдун всё ещё внутри усыпальницы, а мы не можем даже войти туда, потому что Исмаил палит его Светом. Огромное возмущение в Астрале прямо подле нашего повелителя.

— Что мы будем с этим делать?

Раздался тихий кашель. Зиру резко, с хрустом повернула голову и увидела рядом с дверями Илиаса Фортуну. Как он проскользнул внутрь? Когда? Почему она не заметила?

— О достославные и мудрые вечные, с этим я почту за честь помочь.

Некоторое время царила тишина и всполохов не было тоже, потом кто-то из личей задал вопрос:

— А это что ещё за живой?

— Я говорил о нём, — произнёс Джафар, — архимаг из Ридена, что далеко на западе мира, за Драконьим Хребтом. Он мой брат в правящем совете Ордена Алого Дракона, прибыл, чтобы забрать изменницу Зиру и передать её в руки местоблюстителя Арама.

— И будьте уверены, мудрейшие, — с почтительностью заверил Фортуна, — она познает все казни земные, кроме смерти, дабы хорошо усвоила урок.

— Смерть — не наказание, глупец, смерть — шаг в просветлённое бытие.

— Разумеется, разумеется, — покладисто согласился архимаг, продолжая приятно улыбаться.

— А достоин ли он вступить в усыпальницу? — задался вопросом третий из четырёх древних личей. — Вправе ли мы ещё больше осквернять её?

И вновь самоцветы стали вспыхивать едва заметно, лишь чувствительные глаза Зиру отмечали это, а уши улавливали обрывки фраз на тарабарском языке, невнятные, чуждые, но и немного знакомые как будто. Всполохов было много, она пыталась ловить их как кошка — пылинки, парящие на летнем солнце, и с тем же результатом.

— Если мне будет позволено, мудрейшие, отмечу, что могу стать хорошим подспорьем сеиду Исмаилу. Когда-то он учил Геда Геднгейда искусству магии Света, а Гед Геднгейд передал знания мне в той части, в которой я был способен их усвоить. Не сомневайтесь, я помогу одолеть этого предателя…

— Он просто хочет завладеть посохом, — язвительно скрежетнула Зиру, коверкая своё и без того ужасающее лицо самой ехидной гримасой, — посохом Архестора, Опорой Сильных.

Её проницательность на миг заставила Фортуну потерять маску добродушия, но только на миг. Он не стал как-либо опровергать её слова, будто и не слышал их.

— Так пускай владеет, — безразлично высказался один из личей, — что нам за дело до наследия Архестора?

— Уверены? — елейным голоском запела Зиру. — Мой великий отец говорил, что вы обладаете множество богатств, которые не нужны вам. Так, может, и Опора Сильных найдёт место в коллекции?

Теперь она действительно тянула время, однако, личи решили обсудить, и вновь госпожа убийц напрягла уши, пытаясь услышать всполохи их мыслей. За последние месяцы она привыкла вслушиваться, потому что Эгидиус Малодушный говорил почти неслышно, порой едва ли не одними губами. Личи не торопились, они привыкли к своему вечному существованию и давно забыли о конечности бытия. Наконец Зиру стала различать отдельные звуки, приглушённые, невнятные, но со знакомыми интонациями, которых она никогда не слышала прежде… наяву.

— Решено, — возвестил последний из четырёх старейших, — живой Илиас Фортуна сможет забрать посох Архестора себе, если принесёт пользу в избавлении нас от полуживого Эгидиуса Малодушного. Исмаил не станет возражать. А теперь уберите отсюда это омерзительное искажённое существо.

— С величайшим удовольствием.

На открытой ладони архимага вспыхнуло плетение Воскового Узилища и воздух наполнил круговорот белых «снежинок», которые стали налипать на Зиру и твердеть, быстро формируя прочный панцирь. Ужасная женщина почти не заметила этого, убежать от заклинания было невозможно, защититься — тоже. Её разум занимало иное.

— Это… это же… я… — В голове прорвало плотину и слова сами хлынули потоком: — Жуосай-бад муглы труой, кнааши булойтж-беш! Исэрэй. Манхлиор муглы той ажи-беш!

Разумеется, она не могла запомнить эти слова, ведь полная белиберда без смысла! Но на этой белиберде обменивались мыслями владыки Чёрных Песков; очень непривычные, и оттого узнаваемые звукосочетания. Именно это послание из сна она всё никак не могла вспомнить до последнего момента.

Тонкая как нить зелёная молния протянулась к Фортуне и ужалила его в плечо, отчего рука повисла плетью и Восковое Узилище стало разрушаться. Риденец не утратил самообладания, не испугался и не запаниковал, только перестал улыбаться, проявив свою хладнокровную хищную суть.

— Джафар, сопроводи живую в усыпальницу Вечно Спящего Фараона немедленно, — приказал один из четырёх древнейших.

— Могу ли я рассчитывать на объяснения? — спросил Фортуна, одновременно пытаясь избавиться от поразившего конечность паралича.

— Никаких объяснений, живой. Возвращайся к Араму Бритве и передай, что сегодня Зенреб был не на его стороне.

Вскоре череп Джафара вернулся на родную шею и лич быстро повёл Зиру прочь, оставив позади архимага, хмуро растиравшего плечо.

— Что происходит? — скрежетала ужасная женщина. — Что я сказала?

— А ты не поняла?

— Да с какой стати⁈ — Удар её голоса оставил на каменной стене глубокую засечку.

— Важно не то, что ты сказала, а как. Язык бенду уже много тысяч лет мёртв, как и сам одноимённый народ. Сейчас его учат лишь в Чёрных Песках, ибо это — основной язык восточной некромантии, но для большинства адептов бенду остаётся непонятной тарабарщиной, из которой состоят заклинания. Осмысленно говорят на нём только члены салиха. И ты. Хотя «осмысленно» в твоём случае слишком громко сказано.

— Да что я сказала-то⁈

— Ты сказала, что баланс жизни и смерти в мире скоро опять будет сильно нарушен, однако, не в сторону жизни, как прежде, а в сторону смерти. Ты сказала позволить вам предпринять попытку и завершить начатое. Однако же повторюсь, важно не то, что ты сказала, а то, что ты сказала это на бенду.

Она всё ещё не понимала, и лич этого не упустил.

— Зиру, этот язык был родным для Зенреба Алого. Он родился среди пустынных кочевников бенду и думал на этом языке, а потом обучил ему своих первых адептов-некромантов. Твоё выступление было воспринято как божественное знамение.

— А-а-а…

— Закрой рот, — скарабей залетит.

Они не стали выходить из Пирамиды Нуптха под чёрные небеса, вместо этого лич остановился возле большого участка стены, покрытого иероглифами; костяные пальцы с инкрустированными самоцветами фалангами, совершили быстрый трескучий жест, и часть иероглифов засветилась, образовав арку, пространство внутри которой обратилось сплошной колышущейся темнотой. Толкнув Зиру, Джафар тоже сделал шаг. Вместе они оказались в широких и роскошных коридорах Пирамиды Зенреба. Ближайшие чёрные стражи подняли и опустили свои стеклянные копья, но звука от удара о пол не последовало — здешняя тишина почиталась священной.

Джафар без промедления повёл Зиру по дороге, которую та уже проделывала, корчась и извиваясь в агонии, пожиравшей разум и душу. Второе путешествие оказалось не в пример быстрее и легче, хотя и было весьма длинным: зал за залом, портал за порталом, спокойная мёртвая красота во всём. Ближе к цели собралось немало стражей, которые уступали дорогу личу, а перед входом в усыпальницу Джафар остановился, ибо внутри всё было залито ослепительным светом, губительным для нежити. Зиру зажмурилась и прикрыла глаза ладонями.

— Исмаил.

Не сразу, но из святая святых донеслось:

— Я здесь.

— Многое изменилось, Исмаил. Салих постановил позволить им довести дело до конца.

— Это вздор.

— Это воля Зенреба, Исмаил. Отпусти колдуна.

— Он немедленно разнесёт здесь всё.

— Не разнесёт.

Твёрдый костяной палец ткнул Зиру меж лопаток.

— Я… я здесь! Эгидиус! Они разрешат нам!

Некоторое время ничего не происходило.

— Вы об этом пожалеете, — заключил названный Исмаилом.

Свет начал слабеть. Не дожидаясь разрешения, Зиру вбежала в усыпальницу и, прикрывая глаза ладонью, ринулась к самому тёмному пятну. Жёсткая хватка сомкнулась на её плече, дёрнувшись, ужасная женщина взглянула на ослепительно белый череп Исмаила, гладкий, чистый, лишённый плоти и каких-либо украшений. Кости Белого Лича то и дело посверкивали словно были выточены из полированных алмазов.

— Поспешность могла убить тебя. Смотри, — велел он.

По мере того, как Свет отступал, Тьма набухала и расширялась; в центре её пульсирующего кома под стеной был Эгидиус, бесформенный чёрный силуэт с горящими глазами и пастями тут и там. Он сжимал посох Архестора, покачивался, почти неузнаваемый, и издавал нечеловеческие звуки, пробирающие душу до самой глубины.

— Посмотри, — велел Исмаил, — в этом несчастном существе не осталось даже крох человеческого. Я душил здесь Тьму многие сутки, а она, чтобы удержаться, полностью его поглотила. Приблизишься — умрёшь.

Зиру вырвалась из хватки и наградила Белого Лича симфонией ужасающих гримас, её лицо плясало от болезненных спазмов, зазубренные пластины, заменявшие зубы, угрожающе щёлкали.

— У него свои недостатки, как и у всех! Но то, что прощается другим, ему… таким как мы не прощает никто! Ты ничего не понимаешь и никогда не поймёшь, так что отстань!

Завершив отповедь, она решительно пошла к колдуну, однако, каждый следующий её шаг был более осторожным. Тьма вокруг Эгидиуса разлилась болтом, густым и колышущимся, инстинкты кричали, чтобы она побереглась, но разум заставлял протезы двигаться вперёд. Зиру ступила в Тьму и медленно, увязая, стала приближаться к обтекающей бесформенной фигуре. Она упрямо продолжала идти, каждый шаг давался со всё большим усилием, но ужасная женщина не сдавалась.

— Эгидиус, — тихо позвала она, — это я, твоя… твоя прекраснейшая…

Колдун, если он ещё где-то и существовал, никак не отзывался. Наконец, далеко зайдя в тёмное болото, Зиру поняла, что не в силах сделать новый шаг, — она просто не могла освободить ноги, и очень медленно проваливалась куда-то вне материума.

— Как я и предупреждал, — произнёс Исмаил. — Самым милосердным было бы отпустить это существо, вымарать его с ткани мироздания, дабы прекратить муки.

— Его муки прекратятся, когда ты закроешь пасть, безмозглый костяк! — взвизгнула Зиру с ненавистью, отчего Белому Личу пришлось блокировать удар режущего звука. — И если бы ты мог его убить, то давно сделал бы это! А значит, он тебе не по зубам!

Эта вспышка возбудила Тьму, которая питалась всеми эмоциями негативного спектра. Из неё поднялись щупальца, которые обвили руки Зиру и перехватили за тощую талию, осторожно, почти ласково стали проталкивать ужасную женщину вниз. Та не сопротивлялась, — только всматривалась в колдуна и тяжело дышала, пытаясь найти в своей изуродованной душе какие-то слова.

— Знаешь… Знаешь, наверное, мы не сможем достичь цели. Наверное, мы подвели его. Но сейчас… я ни о чём не жалею! Он ценил только результат и вряд ли согласился бы, но мне вдруг стало всё равно! Эгидиус, если тебя действительно больше нет, и ты растворился где-то там, то я с радостью пойду следом! Нас не станет, но то, чем мы были, навеки смешается и мы… всегда… мы всегда будет рядом!

Её голос подвёл ближе к концу, сорвался на острый как бритва визг, но Зиру почувствовала великое облегчение. Вечные спазмы, уродовавшие и без того страшное лицо, прекратились, она прикрыла глаза, предчувствуя покой небытия, когда внезапный удар подбросил её. Было очень больно, будто она спрыгнула с большой высоты, вытянувшись в струнку и так встретилась с землёй, импульс пронзил пятки, бёдра и позвоночник; взвизгнув, госпожа убийц упала на четвереньки и не сразу поняла, что коленями и ладонями упирается в плиты пола.

Тьма разошлась, образовав вокруг неё круг свободы. Не вполне понимающая, что случилось, Зиру, дрожа, превозмогая боль, поднялась и двинулась к Эгидиусу нетвёрдой походкой. Густой полог Темени Ползучей расступался перед ней словно в отвращении, и смыкался за спиной. Так Зиру достигла этой бесформенной фигуры, отдалённо напоминавшей нечто человеческое. Она протянула руки, — густая тёмная слизь стала расходиться прочь от них, как под порывом сильного ветра, пока не обнажилось лицо, наполовину закрытое вуалью. Правый глаз Эгидиуса всё ещё напоминал кратер, в глубине черепа тлел пламень и наружу тёк жирный дым, колдун выглядел неживым, не двигался, мертвенная кожа пульсировала разбухшими тёмными венами как во время приступа дурной крови. Не задумываясь, Зиру приблизила своё лицо к обескровленной вощаной маске и их губы соприкоснулись.

Тёмная слизь вздрогнула, стала скукоживаться и покрываться морщинистой плёнкой, а потом отваливаться пластами, превращаясь в чёрную пыль и просто растворяясь. Глаз Эгидиуса потух, приобретя прежнюю снулость, колдун скосил его на Зиру, отпустил посох и приобнял её.

В стороне два лича следили за происходящим, высокие тощие скелеты: затянутый в чёрный шёлк, украшенный драгоценностями Джафар и его противоположность, покрытый белизной, лишённый всего наносного Исмаил.

— Даже после смерти мир находит способы удивлять меня, — поделился Белый Лич.

— Воистину.

Поцелуй окончился, Зиру чуть отстранилась, вглядываясь в лицо Эгидиуса и впервые за всю жизнь улыбнулась так, как хотела.

— Они разрешили нам.

Колдун повернул голову к мертвецам, кивнул, призвал Опору Сильных и стал обновлять ритуал для творения заклинания. Пока Эгидиус читал из своего чёрного гримуару, госпожа убийц стояла рядом и держалась за отсохшую руку. Она чувствовала себя очень странно, потому что спазмы никак не возвращались, её треугольное лицо с кожей, слишком туго обтягивавшей череп, обрело нежданный покой и чуждый румянец.

Раскрылось серое окно Кромки, дух Эгидиуса утянуло в него, тело осталось в усыпальнице Зенреба, где шёпот отчего-то не доставлял теперь таких бед, а к Зиру приблизился Джафар.

— Остаётся только ждать, — заключил он, изучая плетение через горящие в глазницах изумруды.

— Сколько?

— Сколько угодно, — со стуком пожал плечами мертвец. — Кромка безразмерна, у неё нет чётких координат и направлений, ежемгновенно через неё проходят многие души, а те, что не смогли, копятся столетиями, и их там без счёта. Колдун пустился в тяжёлые поиски, но если у него и есть шанс преуспеть, то лишь благодаря оку Зенреба — всевидящему в посмертии. Можешь отпустить его, Зиру, в момент заклинания вы соединились должным образом, теперь через тебя колдуну будет гораздо легче искать Второго Учителя, физический контакт необязателен.

Ужасная женщина посмотрела на свой протез, сжимающий сухую костлявую ладонь.

— Нет, я ещё постою так.

Июль 22 — июнь 23

Наградите автора лайком и донатом: https://author.today/work/283878

Content

Отец Пепла

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7 Цена свободы часть 1

Глава 7 Цена свободы часть 2

Глава 7 Цена свободы часть 3

Глава 7 Цена свободы часть 4

Глава 7 Цена свободы часть 5

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Эпилог