Фредерик Дуглас

Повествование о жизни Фредерика Дугласа, американского раба, написанное им самим

© А. В. Лаврухин, перевод, статья, примечания, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука®

Моим учителям —

Э. Л. Нитобургу и Б. А. Гиленсону —

открывшим мне прекрасный мир Черной Америки, посвящаю этот перевод

Глава 1

Я родился в Такэху, близ Хиллсборо, что в двенадцати милях от Истона, в округе Тэлбот, штат Мэриленд. Я не знаю точно, сколько мне лет, во всяком случае, я не видел какой-либо достоверной записи на этот счет. Большинство из рабов знают о своем возрасте столь же мало, как и лошади, и таково желание большинства хозяев – держать их в том же неведении, в каком находился я. Я даже не припоминаю, встречал ли раба, который мог бы назвать свой день рожденья. Они почти никогда ничего не знают об этом, кроме того, что он приходится на время сева, урожая, созревания вишен, весну или осень. Желание узнать, когда же я появился на свет, терзало меня на протяжении всего детства. Белые дети могли сказать, сколько им лет. Я же не могу сказать, почему был лишен такой возможности. Я даже не допускал попытки расспрашивать хозяина по этому поводу. Подобные расспросы со стороны раба он считал неуместными и дерзкими, а то и признаком у него мятежного духа. Приблизительно могу лишь сказать, что сейчас мне где-то 27 или 28 лет. Я пришел к этому выводу, потому что в 1835 году как-то услышал, как мой хозяин сказал, что мне около 17 лет.

Мою мать звали Гарриет Бэйли. Она была дочерью Исаака и Бетси Бэйли, обоих цветных и совершенно темных. На вид моя мать была даже темнее, чем любой из моих предков.

Мой отец был белым. Это признавали все, от кого я слышал о своем происхождении. Ходил даже слух, что отцом был мой хозяин, но насколько точно это мнение, я не знал; эти сведения были мне недоступны. С матерью меня разлучили еще в младенчестве – но я уже знал ее как мать. В той части Мэриленда, откуда я бежал, разлучать матерей с грудными детьми считается обычаем. Обычно перед тем, как дитя подрастет до года, его забирают от матери, и отправляют ее куда-нибудь подальше, а ребенка оставляют под присмотром старухи, непригодной для работы в поле. Я не знаю, с какой целью это делается, если только не помешать ему привязаться к матери и притупить и разрушить природную любовь матери к своему дитя. Таков неизбежный результат этого.

Я никогда не видел моей матери и если встречался с ней, то не более четырех или пяти раз в своей жизни; и всякий раз это происходило наскоро и ночью. Ее отдали внаем мистеру Стюарту, который жил в двенадцати милях от моего дома. Чтобы повидать меня, она приходила ночью, закончив дневную работу и преодолевая весь путь пешком. Она трудилась в поле, и плеть была наказанием тому, кто не поспевал туда к рассвету, если только, напротив, раб или рабыня не имели особого позволения своего хозяина – позволения, которое давалось им редко, а если и давалось, то лишь для того, чтобы с гордостью считать себя добрым хозяином. Я даже не припоминаю мать при свете дня. Она была со мной только ночью. Она ложилась рядом и укачивала меня, но уходила задолго до того, как я просыпался. Нас почти ничего не связывало. Последовавшая вскоре смерть оборвала нить, связывавшую нас при жизни, а с этим ее лишения и терпение. Она умерла, когда мне было около семи лет, на одной из ферм моего хозяина, близ Лис-Милл. Мне так и не позволили увидеться с ней ни во время болезни, ни в момент смерти или похорон. К тому времени, когда я узнал об этом, она уже давно умерла. Никогда так и не ощутив мало-мальски ее успокаивающего присутствия, ее нежной и внимательной заботы, я встретил это известие с такими же чувствами, какие, возможно, испытывают со смертью незнакомца.

Внезапная смерть помешала ей даже намекнуть мне, кто мой отец. Слух, что им был хозяин, может быть и правдой, и ложью; так это или не так, но он не сильно влияет на мои намерения, пока остается очевидным фактом гнусность, которую рабовладельцы освятили и упрочили законом – что дети женщин-рабынь во всех случаях будут наследовать положение своих матерей, и сделано это явно для того, чтобы потакать собственным страстям и превратить удовлетворение грешных желаний в занятие столь же выгодное, как и приятное; в силу этого коварства рабовладелец зачастую поддерживает со своими рабами двойные отношения хозяина и отца.

Я знаю подобные случаи; и достойно похвалы то, что такие рабы неизменно испытывают больше лишений и больше борются, чем другие. Во-первых, своим присутствием они постоянно оскорбляют хозяйку. Она почти всегда придирается к ним; они редко делают то, что удовлетворило бы ее; нет большей радости для нее, чем видеть их под плетью, особенно когда она подначивает мужа, указывая на то, что из всех рабов он благоволит к мулатам. Хозяин часто вынужден продавать этих рабов, завися от чувств жены; и как бы ни жестоко ранило это любого человека, вынужденного продавать своих детей работорговцам, поступать так его часто заставляют соображения гуманности, и до тех пор, пока он не сделает этого, то должен не только самолично наказывать их, но и быть свидетелем того, видя, как белый сын привязывает чуть более темного, чем он сам, брата и сечет окровавленной плетью его обнаженную спину; одно хоть слово против расценивается как его родительское участие и только ухудшает свою и без того тяжелую участь, как и участь раба, которого он хотел бы защищать и опекать.

Каждый год множится число этих рабов. Вероятно, зная об этом, один крупный государственный деятель на Юге[1] предсказывал падение рабства неизбежными законами населения. Сбылось это пророчество или нет, тем не менее оно объясняет, что на Юге появляется и содержится в рабстве класс людей, непохожих на тех, кто был привезен в эту страну из Африки; и, если увеличение их числа не принесет никакой другой пользы, оно опровергнет тот аргумент, что Бог создал Хама и поэтому американское рабство оправданно[2]. Если, согласно Библии, рабы являются единственными прямыми потомками Хама, то ясно, что рабство на Юге скоро перестанет быть освященным ею, потому что ежегодно на свет появляются тысячи людей, которые, как и я, обязаны своим существованием белым отцам, тем самым отцам, которые часто являются их хозяевами.

У меня было два хозяина. Первого из них звали Энтони. Я не помню его имени. Для всех он был капитан Энтони – звание, которое, как я предполагал, он получил, плавая на судне в Чесапикском заливе. Его нельзя было назвать богатым рабовладельцем. Ему принадлежали две или три фермы и около 30 рабов. Сами же фермы и рабы находились под опекой надсмотрщика. Надсмотрщика звали Пламмер. Мистер Пламмер был жалким пьяницей, нечестивым богохульником и свирепым извергом. Он всегда ходил вооруженный плетью из коровьего хвоста и тяжеленной дубиной. Я узнал, что он так жестоко бил и хлестал женщин по головам, что даже хозяина приводила в ярость его жестокость и он угрожал ему хлыстом, требуя быть помягче. Однако и самого хозяина нельзя было назвать человечным. Возмутить его могла только необычайная жестокость надсмотрщика. Долгая жизнь в условиях рабовладения вконец ожесточила его. Временами казалось, что избиение раба доставляет ему величайшее удовольствие. Часто на рассвете я просыпался от душераздирающих криков моей тетушки, которую он привязывал к балке и сек по обнаженной спине до тех пор, пока она вся не покрывалась кровью. Ни слова, ни слезы, ни мольбы его окровавленной жертвы, казалось, не могли заставить его жестокое сердце отказаться от своего намерения. Чем сильнее он ее хлестал, тем громче она вопила, а когда кровь начинала струиться, он сек ее еще сильнее. Казалось, он сек ее, чтобы заставить кричать, и сек ее, чтобы она замолчала, и, пока не валился от усталости, он, не переставая, размахивал запекшейся от крови плеткой из коровьего хвоста. Помню, как-то раз я даже стал свидетелем этой страшной сцены. Я был совсем еще ребенком, но хорошо помню это. И никогда не забуду, пока буду помнить хоть что-то. Это было первое из длинного ряда таких поруганий, на которые я был обречен как свидетель и как жертва. Оно поразило меня до ужаса. Это были запачканные кровью ворота, вход в ад рабства, через который я должен был пройти. Это был страшный спектакль. Мне бы хотелось описать чувства, которые я испытал при этом.

Это происшествие случилось вскоре после того, как я вернулся к своему старому хозяину, и по следующим причинам. Тетушка Эстер уходила каждую ночь – куда и зачем, я не знаю, – и случалось, отсутствовала, когда хозяин хотел ее видеть. Он запрещал ей выходить вечерами и предупреждал, чтобы она никогда не попадалась ему в компании с молодым человеком, который ухаживал за ней и принадлежал полковнику Ллойду. Звали его Нед Робертс, или, как обычно, Ллойдов Нед. Почему хозяин так заботился о ней, можно было только догадываться. Она отличалась завидной фигурой и изящным сложением, почти не имея равных себе, и редко кто среди живущих по соседству белых и цветных женщин мог превзойти ее внешностью.

Уходя, тетушка Эстер не только нарушала его приказы, но ее и Неда заставали вместе: то обстоятельство, на которое, как я понял из его слов во время наказания, он обижался более всего. Быть может, он считал себя благочестивым, может, оберегал невинность моей тетушки, но те, кто знал его, и не предполагали в нем всякую-такую добродетель. Перед тем как начать сечь, он затащил ее на кухню и оголил до пояса. Затем он приказал ей скрестить руки, всячески обзывая при этом.

Когда она скрестила руки, он связал их крепкой веревкой и повел к скамеечке под большим крюком в балке, приделанному для этой цели. Он заставил ее встать на скамейку и привязал руки к крюку. Теперь она была готова для осуществления его дьявольского замысла. Ее руки были вытянуты во всю длину, так что она стояла буквально на кончиках пальцев.

Затем он сказал ей: «Сейчас, тварь ты этакая, я научу тебя, как нарушать порядок» – и, закатав рукава, начал хлестать коровьим хвостом, вскоре теплая красная кровь (все это сопровождалось душераздирающими воплями и мерзкими ругательствами) стала сочиться на пол. Я был так напуган и поражен ужасом от увиденного, что спрятался в клозете и долго, пока жуткая сцена не закончилась, не осмеливался выйти.

Прежде я никогда не видел ничего подобного. Я всегда жил с бабушкой на окраине плантации, куда ее взяли еще в молодости, чтобы растить детей. И таким образом, до сего дня меня миновали те жуткие сцены, что часто происходят на плантации.

Глава 2

Семья моего хозяина состояла из двух сыновей, Эндрю и Ричарда, дочери Лукреции и ее мужа, капитана Томаса Оулда. Все они жили под одной крышей, на домашней плантации полковника Эдварда Ллойда. Я был в подчинении у клерка и управляющего полковника. Он был, что называется, надсмотрщик за надсмотрщиками. На этой плантации, в этой семье прошли два года моего детства. Это здесь произошла та жуткая сцена, свидетелем которой я стал и описал в первой главе; и поскольку свои первые представления о рабстве я получил именно на этой плантации, то попытаюсь описать, что же она собой представляла. Плантация находится в 12 милях к северу от Истона, в округе Тэлбот, и расположена на границе с Майлс-ривер. Основными культурами, выращиваемыми на ней, были табак, маис и пшеница. Эти продукты выращивались в великом множестве, так что урожая с этой и других ферм, принадлежащих ему, хватало, чтобы почти постоянно отправлять большой корабль в Балтимор, на рынок. Этот шлюп назывался «Сэлли Ллойд», в честь одной из дочерей полковника. Зять полковника, капитан Оулд, был хозяином судна; экипаж же его состоял из рабов, принадлежащих полковнику. Их звали Питер, Исаак, Рич и Джейк. На плантации они находились как бы в привилегированном положении, что вызывало большое уважение к ним со стороны других рабов; среди них считалось немалым, когда кому-то позволялось увидеть Балтимор.

Только на домашней плантации полковника Ллойда находилось от трехсот до четырехсот рабов, на других же его фермах, располагавшихся по соседству, их насчитывалось еще больше. Фермы, находившиеся поблизости с домашней плантацией, назывались «Уай Таун» и «Нью Дизайн». На «Уай Таун» распоряжался некто по имени Ноа Уиллис. «Нью Дизайн» была под присмотром мистера Таунсенда. Надсмотрщики этих и всех остальных ферм, общим числом более двадцати, получали советы и указания от управляющих домашней плантацией. Это было довольно оживленное место. Здесь располагалось своего рода правительство всех двадцати ферм. Все споры между надсмотрщиками разрешались только тут. Если раба осуждали за что-то серьезное, он становился непригодным по дому или выказывал попытку бежать, его немедленно доставляли сюда, строго наказывали, сажали на корабль и отправляли в Балтимор, чтобы продать Остину Вулфолку или другим работорговцам в назидание остальным рабам.

Здесь же рабы с остальных ферм получали свой месячный паек и одежду на год. Рабам – мужчинам и женщинам – в месяц полагалось по восемь фунтов свинины или равное ей количество рыбы и бушель маисовой муки. Из одежды на каждого выдавали по две грубые льняные рубашки, пару льняных штанов, подобных рубашкам, куртку и пару штанов на зиму, сделанных из грубого темного сукна, пару чулок и пару башмаков, в целом не более чем на 7 долларов. Все, что полагалось детям, выдавалось их матерям или старухам, присматривавшим за ними. Детям, непригодным к работе в поле, вообще не выдавалось никаких башмаков, чулок, курток или брюк; вся их одежда на год состояла из двух грубых льняных рубашек. Если же этого им не хватало, они ходили раздетыми до следующей раздачи. Детей в возрасте от семи-десяти лет, и мальчиков, и девочек, почти раздетых, можно было увидеть в любое время года. У рабов не было кроватей, если не считать таковыми грубые покрывала, и кроме них, ни у мужчин, ни у женщин ничего не было. Это, однако, не считается слишком большим лишением. Они меньше страдают от отсутствия кроватей, чем от желания просто спать, потому что, когда работа в поле заканчивается, большинство из них должно постирать, починить и приготовить обед для себя, почти не имея на то условий, и, вместо того чтобы хорошенько выспаться, они тратят это время на подготовку к завтрашнему дню, и, когда все сделано, старики и молодежь, мужчины и женщины, женатые и одинокие, ложатся бок о бок на общую постель – холодный, сырой пол, – укрываясь каждый своими жалкими одеялами, и спят до тех пор, пока их не позовет в поле звук рожка. По его сигналу все должны подняться и выйти в поле. Никто не должен запинаться; каждый должен занять свое место, и горе тем, кто проспал, потому что если они не услышали, то почувствуют это: скидки нет ни на возраст, ни на пол. Мистер Сивер, надсмотрщик, имел обыкновение стоять в дверях барака, вооруженный большой ореховой палкой и тяжелой плетью, готовый наказать любого, кто имел несчастье не услышать или по какой-то иной причине не смог вовремя отправиться на поле по звуку рожка. Мистер Сивер оправдывал свое имя: он был жестокий человек. Я видел, как он в течение получаса хлестал женщину, заставляя ее истекать кровью; и это в присутствии ее плачущих детей, умолявших пощадить мать. Казалось, он получал удовольствие, подчеркивая свою дьявольскую жестокость. Вдобавок ко всему, он был еще и нечестивым богохульником. У всякого, кто слышал его, волосы вставали дыбом и стыла кровь в жилах. Как бы скуп он ни был на слова, но, заговорив, без ужасных ругательств обойтись не мог. Поле было свидетелем его жестокости и богохульства. Одно его присутствие делало поле таковым. С рассвета и до заката он ругался, неистовствовал, язвил, беспощадно хлестая рабов посреди поля. Его карьера была короткой. Вскоре после того, как я переехал к полковнику Ллойду, он умер, и умер он так же, как и жил, изрыгая сквозь предсмертные стоны страшные проклятия и ужасные ругательства. Его смерть была расценена рабами как вмешательство милосердного Провидения.

Место мистера Сивера занял мистер Гопкинс. От своего предшественника его отличало многое. Он был менее жесток, менее нечестив и менее шумен, чем мистер Сивер. Он не стремился подчеркивать свою жестокость. Он хлестал, но без видимого удовольствия. Рабы звали его между собой хорошим надсмотрщиком.

Поместье полковника Ллойда напоминало собой провинциальную деревню. Все, что было необходимо для работы его ферм, производилось здесь. Сапожные и ремонтные, кузнечные, каретные, бочарные, ткацкие, мельничные работы выполнялись рабами на домашней плантации. В целом здесь было более оживленно, в отличие от соседних ферм. Рабы называли поместье Большим домом. Немногие привилегии ценились выше рабами с ферм, чем быть посланными с поручениями в Большой дом. Это связывалось в их понятии с почетом. Конгрессмен так не гордится своим избранием в американский Конгресс, как раб с окрестных ферм, когда его отправляют с поручениями в Большой дом. Они расценивали это как свидетельство большого доверия к ним со стороны надсмотрщиков; и именно поэтому, так же как и из-за постоянного желания быть подальше от поля, от плети надсмотрщика, они считали это большой привилегией, тем, ради чего стоило жить. Того, кому эта честь даровалась чаще всех, называли ловким и самым надежным парнем. Те, кто хотел считаться таковым, изо всех сил старались угодить своим надсмотрщикам, как претенденты на пост в политических партиях стремятся угодить и ввести в заблуждение народ. Те же черты характера, какие отличают рабов политических партий, можно увидеть и у рабов полковника Ллойда.

Те, кому поручалось идти в Большой дом за пайком для себя и своих собратьев, радовались больше обычного. Шагая, они пели свои песни, выражая одновременно величайшую радость и глубочайшую печаль и заставляя лесные чащобы на мили вокруг содрогаться от их диких криков. Всю дорогу им приходилось сочинять и петь, не считаясь ни с ритмом, ни с мелодией. Мысль, пришедшая в голову, выходила если не в слове, то в звуке, а зачастую и в том и в другом сразу. О печальном они могли петь радостно, а о радостном – печально. Во всех своих песнях они должны были исхитриться упомянуть что-нибудь и о Большом доме. Особенно это требовалось, когда они покидали плантацию. Ликуя, они должны были петь: «Я ухожу в Большой дом! О да! О да! О!»

Они должны были петь хором слова, которые многим показались бы полной бессмыслицей, но которая, однако, была полна смысла для них самих. Иногда я думал, что, просто слушая те песни, можно было больше узнать об ужасах рабства, чем прочитав множество толстых книг с рассуждениями на эту тему.

Будучи рабом, я не понимал всей глубины этих примитивных и явно несвязных песен. Свобода была незнакома мне; так что я не мог видеть и слышать так, как это видели и слышали те, кто не был рабом. Они рассказывали историю о горе, которая была полностью недоступна моему беспомощному уму, это были громкие, длинные и низкие звуки, они тихо шептали молитву и с мучительной болью выплескивали жалобы души. Каждый звук был свидетельством против рабства и молитвой об освобождении от его оков. Звук этих диких криков всегда подавлял мой дух и наполнял меня невыразимой печалью. Меня часто душили слезы, когда я слушал их. Даже сейчас только воспоминания о песнях причиняют мне боль; и, покуда я пишу эти заметки, чувства уже одолевают меня. Слушая их, я впервые начал осознавать, насколько бесчеловечно рабство. Я никогда не смогу избавиться от этого ощущения. Эти песни все еще звучат во мне, усиливая ненависть к рабству и любовь к моим собратьям по неволе. Если кто-то хочет постичь всю убийственность рабства, пусть он окажется на плантации полковника Ллойда в день раздачи и, найдя себе местечко в чаще сосновых лесов, там, в молчании, задумается над звуками, что будут проходить через тайники его души, и если не поймет их, то лишь потому, что «душа его очерствела».

Я бывал часто крайне удивлен, с тех пор как переехал на Север, встречая людей, кто говорил о пении рабов как о доказательстве их удовлетворенности и счастья. Важно понять, что это большая ошибка. Чаще всего рабы поют, когда им очень плохо. Песни раба олицетворяют собой скорбь его сердца; и ему становится легче от них, как только тоскующее сердце утешится слезами. По крайней мере, таков мой опыт. Я часто пел, чтобы заглушить боль, но редко – чтоб выразить счастье. И плакать, и петь от радости было одинаково не свойственно мне, пока я находился в оковах рабства. Пение человека, оказавшегося на необитаемом острове, вполне можно считать проявлением довольства и счастья, как и пение раба: песни обоих пронизаны теми же эмоциями.

Глава 3

У полковника Ллойда был большой и прекрасно ухоженный сад, которым постоянно занимались четыре человека, не считая главного садовника, мистера М’Дюрмонда. Во всем местечке этот сад, вероятно, единственный обладал величайшей притягательностью. На протяжении всего лета сюда съезжались отовсюду – из Балтимора, Истона, Аннаполиса – чтобы посмотреть его. Здесь в изобилии росли фрукты всевозможных сортов, от выносливых яблонь Севера до избалованных Югом апельсиновых деревьев. Этот сад был не последним источником неприятностей на плантации. Его превосходные плоды представляли собой огромный соблазн для стаи голодных мальчишек – собственно, как и для взрослых рабов, принадлежащих полковнику, и мало кому из них хватало добродетели или силы воли сопротивляться ему. Не проходило и дня в течение лета, чтобы кто-то из рабов не получил плеть за сворованные фрукты. К каким только уловкам не прибегал полковник, чтобы удержать рабов за пределами сада. Последней и самой успешной мерой стало то, когда изгородь по всей длине вымазали дегтем; и с тех пор, если раб был хоть чуть-чуть вымазан дегтем, это служило свидетельством того, что он или побывал в саду, или же пытался в него забраться. И в том и в другом случае его жестоко наказывал главный садовник.

Этот план удался; рабы стали бояться дегтя, как и бича. Они, казалось, боялись даже подумать о нем, не то чтобы прикоснуться. Полковник держал также великолепный выездной экипаж. Его конюшня и каретная по внешнему виду напоминали собой несколько жилых строений нашего большого города. Его лошади отличались изяществом форм и благородством кровей. В каретной стояли три превосходные кареты, три или четыре двуколки, не считая легкого четырехколесного экипажа и четырехместной коляски самого модного стиля. Следить за каретной было поручено двум рабам – отцу и сыну Барни. Считалось, что это их основная работа. Но ее нельзя было назвать легкой; ничто другое, по мнению полковника Ллойда, не заслуживало большего внимания, чем содержание лошадей. Малейшее невнимание к ним было непростительно; любой его приход к тем, под чьей опекой они находились, мог обернуться жесточайшим наказанием; никакое оправдание не могло защитить их, если только полковник подозревал, что к лошадям недостаточно внимательны, – предположение, которое он всегда позволял себе и что, конечно, сделало службу для молодого и старого Барни тягостной. Они никогда не были уверены, накажут их или нет. Обычно их наказывали, когда они меньше всего того заслуживали, и, наоборот, не трогали, когда явно требовалось наказать их.

Все зависело от того, в каком расположении духа пребывал сам полковник Ллойд и как ведут себя лошади, когда их подавали для выезда. Если лошадь едва плелась или вставала на дыбы, это объяснялось промахом ее смотрителей. Стоять у ворот конюшни и слышать, как почем зря ругают смотрителей, когда оттуда выводили лошадь, было мучительно. «За этим конем недосмотрели. Он плохо почищен или почищен скребницей, или ему не как следует задан корм; корм был слишком жидким или слишком сухим; его кормили слишком рано или слишком поздно; ему было слишком жарко или слишком холодно; ему дали слишком много сена и мало травы; или, наоборот, много травы и мало сена; вместо того чтобы подойти самому, старый Барни не по делу оставлял это сыну». На все эти жалобы, как бы несправедливы они ни были, раб никогда не должен был отвечать. Полковник Ллойд терпеть не мог малейшего возражения. Когда он говорил, раб должен был стоять, слушать и трепетать; так и было на деле. Я видел полковника Ллойда, когда он, заставив старого Барни, которому шел шестой десяток, снять шляпу и стать на колени на холодную, сырую землю, обрушил на его обнаженные, изнуренные тяжелым трудом плечи более чем тридцати ударов за раз.

У полковника Ллойда было три сына – Эдвард, Мюррей и Даниэль – и три зятя, мистер Уиндер, мистер Николсон и мистер Лаундес. Все они жили в Большом доме и не отказывали себе в удовольствии наказывать слуг по собственному усмотрению – от старого Барни до кучера, Уильямса Уилкеса. Мне довелось увидеть, как Уиндер поставил одного из домашних слуг на расстоянии, достаточном, чтобы достать его концом своей плети, и с каждым ударом оставлял ужасные полосы на спине раба.

Описывать богатства полковника Ллойда – почти все равно что описывать сокровища самого Иова[3]. Только прислуги у него было от 10 до 15 человек. Сам же он говорил, что владеет тысячей рабов, и я думаю, что в его словах была доля правды. У полковника Ллойда было так много рабов, что он даже не знал их в лицо; рабы же с окрестных плантаций знали только, что он был их хозяином. О нем рассказывали, что однажды, встретив по пути цветного, он обратился к нему в необычной для дорог Юга манере: «Скажи, парень, кому ты принадлежишь?» – «Полковнику Ллойду», – отвечал раб. «Ну и как, хорошо ли обращается с тобой полковник?» – «Нет, сэр», – последовал ответ. «Что, он заставляет тебя много работать?» – «Да, сэр». – «И что же, вдоволь ли он кормит тебя?» – «Да, сэр, вдоволь – не вволю».

Полковник же, выяснив, с какой он плантации и кто его надсмотрщик, поскакал дальше; человек же двинулся восвояси по своим делам, не подозревая, что разговаривал со своим хозяином. Две или три недели он даже и не вспоминал об этой встрече. Затем надсмотрщик объявил бедняге, что за эту оплошность его продают торговцу из Джорджии. Он был немедленно закован в наручники, и, таким образом, без единого предупреждения власть, более безжалостная, чем смерть, вырвала его и навсегда разлучила со своей семьей и друзьями.

Это и есть наказание за то, что в ответ на ряд обычных вопросов прозвучала правда, простая правда. Частичным следствием этого является тот факт, что рабы, когда их расспрашивают о своем положении и нравах хозяев, почти единодушно отвечают, что они довольны, а их господа добры. Рабовладельцам свойственно засылать шпионов в среду рабов, чтобы выявить их взгляды и настроения по поводу своего положения. Так как это делалось часто, то в результате среди рабов установилось правило, что осторожничать не повредит. Им было удобнее скрыть правду, чем, рассказывая о себе, делать какие-то выводы, и такое их поведение доказывало, что они ничем не отличаются от остальных людей.

Если рабы что-то и говорят о своих хозяевах, то в целом в их пользу, особенно если перед ними незнакомец. Когда я был рабом, меня часто спрашивали, добр ли мой хозяин, и я не припомню, чтобы ответил отрицательно; нет, я не то чтобы хвалил его, но, даже поступая так, я отдавал себе отчет, что это абсолютная фальшь; я всегда соразмерял доброту моего хозяина стандартом доброты, принятым среди окружавших нас рабовладельцев. Более того, рабы, подобно другим людям, впитывают предрассудки, свойственные им. Они думают, что их собственные хозяева лучше, чем у других рабов; и даже в тех случаях, когда на деле все наоборот. Кроме того, среди рабов не принято ссориться между собой, сравнивая доброту хозяев; всякий утверждал необычайную доброту именно своего господина. И в то же время каждый из них, оставшись наедине, проклинал его. Так было и на нашей плантации. Когда рабы полковника Ллойда встречали рабов Джекоба Джепсона, они редко расходились, не заспорив о своих хозяевах; рабы полковника заявляли, что он богаче всех, а рабы мистера Джепсона утверждали, что их хозяин ловкий и более человечный. Рабы полковника, в свою очередь, хвастались тем, что он в состоянии купить и продать Джекоба Джепсона. Рабы же мистера Джепсона хвастались его способностью наказать полковника Ллойда. Эти споры почти всегда кончались потасовкой, и те, которые одерживали верх, полагали, что ставили точку в спорном вопросе.

Им казалось, что величие их хозяев передается им самим. Считалось, что быть рабом плохо; но быть рабом у бедняка и вовсе означало позор.

Глава 4

Мистер Гопкинс недолго оставался в надсмотрщиках. Почему его звезда закатилась так быстро, я не знаю, но догадываюсь, что ему не хватало жестокости, которая устраивала бы полковника Ллойда. Гопкинса сменил мистер Остин Гор, человек, в совершенстве воплощавший в себе все те черты характера, чтобы считаться первоклассным надсмотрщиком. Мистер Гор и прежде служил у полковника Ллойда надсмотрщиком на одной из отдаленных ферм и показал себя достойным этого места в усадьбе или в Большом доме. Мистер Гор был горд, вспыльчив и упрям. Ему было не занимать хитрости, жестокости и черствости. Он подходил для этого места, а оно подходило для него. Здесь он мог с размахом поупражняться в своей власти и чувствовал себя как рыба в воде. Он был из тех, кто мучился от незначительного взгляда, слова или жеста раба и расценивал это как дерзость. Отвечать ему вслед не стоило; раб не допускал и мысли об объяснении, боясь быть по ошибке обвиненным. Мистер Гор поступал по принципу, установленному самими рабовладельцами: «Пусть лучше дюжина рабов получит плеть, нежели они осудят надсмотрщика за ошибку». Дело даже не в том, насколько невиновен раб, – сам мистер Гор не искал выгоды, когда обвинял его в том или ином проступке. Быть обвиненным значило быть осужденным, а быть осужденным значило быть наказанным; одно неизменно следовало за другим. Освободиться от наказания значило освободиться и от обвинения, и мало кому из рабов удавалось добиться того и другого, когда надсмотрщиком стал мистер Гор. Он был настолько горд, что требовал от раба пресмыкаться, дабы тот выказывал свое почтение к нему, хотя сам он и раболепствовал перед хозяином. Он был так честолюбив, что ни в чем не уступал самым отъявленным надсмотрщикам, а для этого давал волю своим амбициям. Он был довольно жесток, изощряясь в наказаниях, довольно хитер, прибегая к подлейшему обману, и достаточно черств, чтобы прислушиваться к укорам собственной совести. Из всех надсмотрщиков рабы более всего опасались мистера Гора. Его присутствие тяготило, его взгляд приводил в смятение, и редко когда его резкий голос не звучал так, чтобы вселить ужас и трепет в души рабов. Мистер Гор был серьезен, несмотря на свою молодость, он не позволял себе шутить и смеяться, редко улыбался. Его слова не расходились со взглядами, как и взгляды со словами. Иные надсмотрщики позволяют себе остроумное словечко, общаясь с рабами; не таков был мистер Гор. Если он и говорил, то приказывая, и приказ его требовал повиновения; как скуп он был на слова, так щедр на удары хлыста, и там, где последнее имело успех, он никогда не пользовался первым. Когда он наказывал, то, кажется, делал это с чувством долга, не опасаясь последствий. Он никогда не показывал своей неохотности, несмотря на то что это было неприятно; в его положении задумываться об этом не приходилось. Он никогда не обещал, но выполнял. Словом, он был человеком самой непреклонной стойкости и каменноподобной холодности. Его чуть ли не первобытное варварство усиливалось тем непревзойденным хладнокровием, с которым он вершил наиужаснейшие и дикие расправы над рабами, находящимися под его присмотром.

Однажды мистеру Гору довелось наказывать одного из рабов полковника Ллойда по имени Демби. Он нанес ему лишь несколько ударов бичом, когда тот, пытаясь избавиться от наказания, вскочил на ноги и в несколько прыжков оказался в ручье, забравшись по плечи и отказываясь выйти. Мистер Гор предупредил его, что даст три выстрела и если на третий тот не выйдет, то убьет его. Прозвучал первый выстрел. Демби не сдвинулся с места. Второй и третий выстрелы также остались безответны. Тогда мистер Гор, ни с кем не советуясь и нисколько не задумываясь, даже не дав Демби еще одного шанса, направил ему в лицо мушкет, явно намереваясь убить свою жертву, и через мгновение бедного Демби больше уже не было. Его изуродованное тело исчезло в реке, кровь и мозги окрасили воду в том месте, где он стоял. Трепет ужаса охватил каждого, кто был на плантации, за исключением разве что самого мистера Гора. Один он выглядел невозмутимым и сосредоточенным. Полковник Ллойд и мой хозяин спросили его, почему он прибегнул к столь крайней мере. В ответ тот сказал (насколько хорошо я это помню), что Демби стал неуправляем. Он являл собой опасный пример в глазах других рабов – уже одно это, оставленное без внимания и не пресеченное подобными мерами, могло привести в конце концов ко всеобщему свержению власти и порядка на плантации. Мистер Гор доказывал, что если один раб не захочет исправиться и расстанется со своей жизнью, то вскоре за ним последуют и другие; результатом этого будет освобождение рабов и порабощение белых. Его доводы выглядели убедительными. Он остался в прежней должности на домашней плантации. Его репутация как надсмотрщика далеко перешагнула ее границы. Однако его страшное преступление не было подвергнуто даже судебному расследованию. Это запечатлелось лишь в памяти рабов, а они, конечно, не могли ни предъявить иск, ни тем более свидетельствовать против него; вот так виновный в совершении одного из кровавейших и самых грязных убийств уходит от правосудия и осуждения общиной, в которой он живет.

Мистер Гор жил в Сент-Микелсе, в округе Тэлбот, что в штате Мэриленд, когда я покидал его; и если он сейчас еще жив, то, вполне вероятно, живет там же и поныне; и если это так, то он, как и в прежние времена, так же глубоко уважаем и почитаем, как если бы его преступная душа не была запятнана кровью земляков.

Я говорю это намеренно – убийство раба или любого цветного в округе Тэлбот не расценивалось как преступление ни судами, ни общиной. Мистер Томас Лэнман из Сент-Микелса убил двух рабов, причем одного из них он убил топориком, вышибив ему мозги. Он даже хвастался тем, что совершил это ужасное и кровавое деяние. Мне довелось слышать его, когда он, смеясь, говорил, помимо всего прочего, что является, наряду с другими, лишь благодетелем своей страны и что «когда другие будут поступать так, как сделал он, мы изживем ниггеров».

Жена мистера Гайлса Хикса, жившая неподалеку от местечка, где я находился, убила кузину моей жены, молодую девочку пятнадцати или шестнадцати лет, вконец обезобразив ее, разбив ей нос и грудь палкой так, что бедная девочка несколько часов спустя скончалась. Ее тут же немедленно захоронили, но не пробыла она в могиле и нескольких часов, как была извлечена и осмотрена следователем, установившим, что ее смерть наступила в результате жестокого избиения. Проступок, за который ее, собственно, и убили, сводился к следующему. В ту ночь она сидела, качая ребенка миссис Хикс, и заснула, когда он вдруг заплакал. Она, не смыкавшая глаз несколько ночей подряд, не услышала во сне плача. В комнате вместе с ними находилась и миссис Хикс. Хозяйка, видя, что спросонья девочка еле двигается, спрыгнула с кровати, схватила дубовую палку из камина и, разбив тлеющим концом нос и грудь, прикончила ее.

Не буду говорить, что это наистрашнейшее преступление оставило равнодушным общину. Оно вызвало резонанс, но не такой, чтобы привлечь убийцу к наказанию. Оснований для ее ареста было достаточно, но этого так никогда и не случилось. Таким образом, она не только избежала наказания, но даже не испытала страха предстать перед судом за свое ужасное преступление.

Пока я живописую кровавые истории, случившиеся во время моей жизни на плантации у полковника Ллойда, я кратко опишу и то, что произошло тогда же, когда мистер Гор убил Демби. Рабы полковника Ллойда имели обыкновение проводить ночное или воскресное время в ловле устриц, пытаясь таким образом восполнить свой скудный паек. Старик, принадлежавший полковнику, в поисках устриц случайно оказался во владениях его соседа, мистера Била Бондли. Усмотрев в этом посягательство на свою собственность, рассерженный мистер Бондли спустился к берегу с мушкетом в руках и в упор разрядил его в бедного старика. На следующий день мистер Бондли приехал повидаться с полковником Ллойдом, но не знаю, с какой целью – то ли заплатить ему за ущерб, то ли оправдаться за содеянное.

Во всяком случае, этот в целом дьявольский случай был замят. Обо всем этом было сказано мало или совсем ничего, и тем более ничего не сделано. Даже среди белых мальчишек считалось, что полцента стоит, чтобы убить «ниггера», и столько же – похоронить его.

Глава 5

Пока я жил на плантации у полковника Ллойда, ко мне относились так же, как и к другим детям-рабам. Я был еще мал, чтобы трудиться в поле, и поскольку на мою долю работы выпадало мало, то у меня хватало свободного времени. Самое большее, что мне приходилось делать, так это пригнать вечером коров, не подпускать кур к саду и бегать по поручениям дочери хозяина, Лукреции Оулд. Многие часы досуга я проводил, помогая мистеру Даниэлю Ллойду в поисках подстреленных им птиц. Общение с ним дало мне некоторые преимущества. Он искренне привязался ко мне и стал в какой-то мере моим покровителем. Он не позволял мальчишкам обижать и обманывать меня и делился лепешками.

Мой старый хозяин редко наказывал меня, и если мне приходилось страдать, так только от голода и холода. Меня сильно допекал голод, но еще сильнее холод. В знойное лето и суровую зиму я был почти раздет – у меня не было ни башмаков, ни чулок, ни куртки, ни брюк, кроме грубой льняной рубашки, едва прикрывавшей колени. Мне не на чем было спать. Холод изнурял меня, и в холодные ночи я пользовался украденным мешком, которым переносили зерно на мельницу. Я заползал в него с головой, причем ноги оставались снаружи, и укладывался спать на глиняном полу, отдававшим холодом и сыростью. Мои ступни так потрескались на морозе, что ручку, которой я пишу, можно вложить в раны.

Кормили нас нерегулярно. Пищей нам служила непросеянная маисовая мука. Из нее варили кашу, называемую «маш». Ее накладывали в большое деревянное корыто или лоток и рассаживались на земле. Затем созывали детей, подобно тому, как подзывают к кормушке поросят, и те, сбежавшись, жадно набрасывались на кашу; некоторые поглощали ее устричными раковинами, другие кусочками гальки или просто руками, ложек же ни у кого не было. Тому, кто ел быстрее, доставалось больше; тот, кто был сильнее, захватывал себе место получше; остальные же довольствовались тем, что оставалось в корыте.

Мне было около семи или восьми лет, когда я покинул плантацию полковника Ллойда. Я покидал ее с радостью. Я никогда не забуду волнения от известия, что мой старый хозяин Энтони решил отдать меня в Балтимор, к мистеру Хью Оулду, брату своего зятя, капитана Томаса Оулда. Мне стало известно об этом еще за три дня. И в эти три дня я был как никогда счастлив. Готовясь к отъезду, я проводил большую часть времени на речке, смывая с себя накопившуюся на плантации грязь. Идея привести себя в достойный вид принадлежала не мне. Я подолгу плескался в речке, но не из-за того, что был так грязен, а потому, что миссис Лукреция сказала мне, что я должен отмыть ноги и коленки, прежде чем смогу поехать в Балтимор; люди, жившие в чистоте, должно быть, смеялись бы, увидев меня грязным. К тому же она собиралась дать мне пару брюк, которую я не получил бы, если бы не смыл с себя всю грязь. Мысль о собственной паре штанов меня просто потрясла. Одного этого было достаточно, чтобы избавиться от того, что называлось гуртовщиками свиней чесоткой под кожей. Я взялся за это всерьез, впервые за все время надеясь на вознаграждение.

Узы, обычно связывающие детей с их домами, в моем случае напрочь исключались. На свой отъезд я не смотрел как на тяжелое испытание. Мой дом мало привлекал меня, да он и не был мне домом; расставаясь с ним, я не чувствовал, что мог бы чему-то радоваться, оставшись. Мать моя умерла, бабушка жила вдали от меня, так что я редко видел ее. Со мной жили лишь две сестры и брат, но, разлученные с матерью еще в раннем детстве, мы почти не ощущали своего родства. Я искал дом в другом месте и был уверен, что не встречу дома, который был бы мне менее подходящ, чем тот, который покидал. Однако, встретив на новом месте лишения, побои и беззащитность, я утешился бы тем, что не избежал бы их, оставшись. Зная о них не понаслышке, сталкиваясь с ними в доме старого хозяина, я вполне естественно подразумевал мою способность сносить их повсюду и особенно в Балтиморе; в Балтиморе меня охватило чувство вроде того, как в пословице, гласящей, что «быть повешенным в Англии предпочтительнее, чем умереть своей смертью в Ирландии». Мной владело сильное желание увидеть Балтимор. Кузен Том, не отличавшийся красноречием, все же тайно внушил мне это желание, выразительно описав место, где он находился. Я никогда не обращал внимания на вещи в Большом доме, не важно, какие бы красивые или внушительные они ни были, но то, что он видел в Балтиморе, превосходило и по красоте, и по силе любой предмет, на который я ему указывал. Даже сам Большой дом, со всеми его картинами, уступал многим домам в Балтиморе. Желание было настолько сильно, что, по моему мнению, даже просто удовлетворив его, я мог бы полностью возместить те удобства, какие терял из-за переезда. Я уезжал без сожаления, питаясь огромными надеждами на будущее счастье. Мы отплыли в Балтимор по Майлс-ривер субботним утром. Я помню лишь день недели, когда это произошло, так как тогда еще не имел понятия ни о днях, ни месяцах. Отправившись в плавание, я прохаживался по корме, окидывая плантации полковника Ллойда взглядом, который, как я надеялся, должен быть последним. Затем я подыскал себе местечко на носу шлюпа и остаток дня провел там, заглядывая вперед и интересуясь скорее расстоянием, чем тем, что проплывало мимо. В тот же день, после полудня, мы достигли Аннаполиса, столицы штата. Остановка была недолгой, так что у меня не было времени сойти на берег. Это был первый большой город, встреченный мной, и, хотя в сравнении с некоторыми нашими фабричными городками в Новой Англии он выглядел меньше, я подумал о том, какое это удивительное место – оно впечатляло даже более, чем Большой дом.

Мы прибыли в Балтимор рано утром, в воскресенье, сойдя на берег у пристани Смита, неподалеку от причала Ваули. При корабле у нас был шлюп, полный овец; после того как я помог отогнать их на бойню мистера Куртиса, что на холме Лаудена Слейтера, меня в сопровождении Рича, одного из членов экипажа шлюпа, отправили в мой новый дом на Аллисиниа-стрит, близ верфи мистера Гарднера, что на Феллс-Пойнт[4].

Мистер и миссис Оулд были дома и встретили меня в дверях со своим сынишкой Томасом, забота о котором теперь поручалась мне. И здесь я увидел то, чего никогда прежде не видел: лицо белого человека, излучавшее самые добрые чувства; то была моя новая хозяйка София Оулд. Мне бы хотелось описать восторг, охвативший меня, когда я это заметил. Для меня это было новое и странное зрелище, осветившее мой путь светом счастья. Маленький Томас разговорился, ведь теперь у него был Фредди, и мне поручили заботиться о нем; одним словом, я приступил к своим обязанностям на новом месте с самыми радужными надеждами.

Я смотрел на отъезд с плантации полковника Ллойда как на одно из самых интереснейших событий моей жизни. Вполне вероятно и даже совершенно возможно, что если бы не то простое обстоятельство неожиданного отправления в Балтимор, то сегодня, вместо того чтобы сидеть дома, за столом, и повествовать об этом, ощущая радость свободы и семейного счастья, я бы по-прежнему находился в оковах рабства. Переезд в Балтимор стал основой и открыл двери всему моему будущему процветанию. Я даже расценивал это как первое откровенное проявление того доброго Провидения, которое с тех пор всегда было со мной и отметило мою жизнь столькими подарками. Я признавал, что в моем избрании было нечто удивительное. Ведь на плантации было множество детей, которых могли послать в Балтимор. Кто-то из них был старше или моложе меня, а кто-то того же возраста. Среди всех них избран оказался я и был первым, последним и единственным выбором. Быть может, я покажусь глубоко суеверным и даже эгоистичным, признавая это событие как особое вмешательство божественного Провидения в мою пользу. Но я погрешил бы перед своими прежними чувствами, если бы скрыл эти мысли. Я предпочитаю быть честным перед самим собой, даже рискуя подвергнуться насмешкам со стороны, я не хочу лгать и испытывать отвращение к самому себе. Сколько помню себя, с ранних лет я питал глубокое убеждение, что рабство не всегда будет держать меня в своих грязных объятиях; и в мрачные часы моего заточения в рабстве это животворное слово веры и духа надежды не покидало меня, но оставалось подобно ангелу-хранителю, чтобы ободрять меня во тьме. Этот добрый дух исходил от Бога, и ему я возношу молитву и славлю его.

Глава 6

Моя новая хозяйка и в самом деле оказалась такой, какой я запомнил ее при первой встрече, – женщиной добрейшей души и прекраснейших чувств. До меня у нее никогда не было в подчинении раба, а до замужества она добывала средства к существованию своим трудом. По профессии она была швеей, и постоянное прилежание в работе оберегало ее от пагубных и тлетворных влияний рабства. Меня крайне удивила ее доброта. Я был в затруднении, не зная, как вести себя по отношению к ней. Она нисколько не походила на тех белых женщин, с которыми я сталкивался прежде. Я не мог подойти к ней так, как был приучен приближаться к другим белым леди. Мои прежние навыки были совершенно неуместны. Раболепствующее подобострастие, обычно ожидаемое от раба, не имело успеха, когда это касалось ее. Ее благосклонность не зависела от этого; напротив, оно, кажется, расстраивало ее. Она не считала за нахальство и невоспитанность то, что раб мог посмотреть ей в лицо. Непокорный раб вел себя в ее присутствии совершенно непринужденно, и никто, встретившись с ней, не уходил, не подобрев. Лицо ее излучало изумительную улыбку, а голос звучал спокойной музыкой. Но увы! Это добрейшее сердце недолго оставалось таковым. Смертельный яд безграничной власти уже был в ее руках, и вскоре началась его дьявольская работа.

Ее ясный взгляд под влиянием рабства вскоре помутнел от ярости; ее нежный голос стал резким и грубым; и ангел, что проступал в ее лице, уступил место дьяволу.

Вскоре после того, как я перешел жить к Оулдам, она с удовольствием взялась учить меня алфавиту. Научив этому, она принялась обучать меня произносить слова из трех или четырех букв. Именно в этот момент мистер Оулд и выяснил, что же происходит, и сразу же запретил жене заниматься со мной, сказав ей, помимо всего прочего, что учить раба читать так же противозаконно, как и небезопасно. Дословно он сказал так: «Ниггер ничего не должен знать, кроме повиновения хозяину – делать то, что ему сказано. Обучение способно испортить лучшего ниггера в мире». Итак, сказал он, если ты учишь того ниггера (речь шла обо мне), тогда и не стоит держать его. Он уже никогда не будет рабом. Он сразу же перестанет подчиняться и ценить своего хозяина. Даже ему самому это не принесет ничего, кроме вреда. Недовольство сделает его несчастным». Эти слова глубоко запали мне в сердце, возбудив чувства, до сих пор спавшие во мне, и заставив мыслить совершенно иным образом. Для меня это было откровение, объясняющее те темные и таинственные явления, которые постигал мой юный разум, но постигал с трудом. Тут я понял то, что самого меня ставило в тупик, а именно как белый человек порабощает черного. Это было великое достижение, и я высоко ценю его. С того самого момента я начал осознавать путь от рабства к свободе. Это было именно то, чего я хотел, и случилось это неожиданно для меня. И пока я печалился мыслью, что не смогу больше полагаться на мою добрую хозяйку, бесценные наставления, которые, по чистой случайности, я получал от хозяина, радовали меня. Понимая всю тяжесть обучения без наставника, я не терял надежды и твердо решил ценой каких бы то ни было усилий научиться читать. Решительность тона, которым он говорил, стараясь внушить жене мысль о дьявольских последствиях, лишний раз убеждала меня в том, что он и сам сознавал истинность своих слов. Это еще больше уверяло меня в том, что я смогу предельно доверять результатам, которые, как он сказал, произрастут из моего обучения. То, чего он более всего опасался, я более всего желал. То, что он более всего ценил, я более всего ненавидел. То, что он считал величайшим злом, которого следует тщательно остерегаться, было для меня величайшим благом, к которому я изо всех сил стремился, а довод, который он часто приводил, противясь обучению, только побуждал меня и дальше продолжать его. Своим умением читать я обязан как резкой отповеди хозяина, так и доброй воле хозяйки. Я одинаково признателен им обоим за принесенную мне пользу.

Потребовалось немного времени, чтобы я смог заметить разницу в обращении с рабами в городе и в сельской местности. Раб, живущий в городе, почти свободен, если сравнивать его с рабом с плантации. Он намного лучше питается и одет и весьма доволен теми привилегиями, кои неизвестны последнему. В нем есть признак благопристойности, чувство стыда, во многом обуздывающие вспышки зверской жестокости, что обычно происходят на плантации. И безрассуден тот рабовладелец, кто шокирует человеколюбие своих соседей-нерабовладельцев криками истязаемого раба. Среди них мало тех, кто не боится опозориться, приписав себе репутацию жестокого хозяина; и среди всего прочего, они не хотят прослыть тем, что обделяют раба в пище. Каждый рабовладелец в городе беспокоится, чтобы о нем знали, как хорошо он кормит своих рабов; и надо воздать должное, сказав, что большинство из них не обделяют рабов в пище. Однако есть и неприятные исключения из этого правила.

Прямо напротив нас, на Филпорт-стрит, жил мистер Томас Гамильтон. У него были две рабыни. Звали их Генриетта и Мэри. Первой было около двадцати двух лет, второй же около четырнадцати; из всех искалеченных и истощенных существ, когда-либо виденных мной, эти две рабыни были самые истощенные и искалеченные.

Голова, шея и плечи Мэри были в прямом смысле покрыты ранами. Мне обычно не раз приходилось ощупывать ее голову, почти усеянную гноящимися ранами, причиненными ударами плети ее жестокой хозяйки.

Не знаю случая, чтобы когда-нибудь ее наказывал хозяин, но являюсь свидетелем жестокости миссис Гамильтон. Я старался бывать у них в доме каждый день. Хозяйка восседала на большом стуле посередине комнаты, рядом с ней лежала тяжелая плеть, и редкий час за день проходил так, чтобы не пролилась кровь у одной из этих рабынь. Нельзя было пройти мимо нее, чтобы не услышать вслед: «Пошевеливайся, ты, черная чертовка!» – и не получить удара плетью по голове или плечам, залившись кровью. При этом она добавляла: «Возьми вот то, ты, черная чертовка!» – и продолжала: «Поспеши, а не то получишь!» Вдобавок к жестоким наказаниям плетью их держали полуголодными. Они почти не знали, что значит наесться вволю. Я даже видел Мэри, когда она отчаянно боролась со свиньями за потроха, выброшенные на улицу. Так часто били и ругали ее, что звали не по имени, а просто «забитой».

Глава 7

Я прожил в семье массы Хью около семи лет. За это время я научился читать и писать. Чтобы достичь этого, я был вынужден прибегать к различным уловкам. У меня не было постоянного учителя. Моя хозяйка, которая было с удовольствием взялась учить меня, по совету и указанию мужа не только прекратила обучать, но и стала препятствовать всем, кто мог бы взяться за это. Надо, однако, отдать ей должное, сказав, что она не сразу повела себя так. Сначала ей недоставало порочности, необходимой, чтобы держать мой ум в темноте. По меньшей мере, ей требовалось какое-то время, чтобы она почувствовала всю безответственность своей власти и могла обращаться со мной как со «скотиной».

Как я уже говорил, моя хозяйка была доброй и отзывчивой женщиной; и по простоте своей души она, когда я только перешел к ним, обращалась со мной так, как и должно было, по ее предположениям, одно человеческое существо относиться к другому. Оказавшись в новой для себя роли рабовладельца, она и не осознавала, что я для нее лишь движимое имущество и что обходиться со мной как с человеческим существом не только ошибочно, но и опасно. Рабство пагубно сказалось как на ней, так и на мне. Когда я оказался у них, она была набожной, сердечной и отзывчивой женщиной. Не было такого горя или страдания, из-за которого она бы не плакала. Для голодного она находила хлеб, для раздетого – одежду и утешала каждого страждущего, что приходил к ней за поддержкой. Рабовладение вскоре развеяло эти ее божественные качества. Под его влиянием мягкое сердце окаменело, а кроткий нрав обернулся тигриной свирепостью. Первым признаком перемен в ее поведении стало непрестанное поучание меня. Она уже начала следовать указаниям своего мужа. В конечном счете она стала даже более неистовой в своей вражде, чем ее муж. Она не удовлетворялась просто тем, что командовала так же, как и он; ее, кажется, это заботило еще сильнее. Ничто не сердило ее больше, чем то, когда она видела меня с газетой. Казалось, она усматривала в этом опасность. Я помню, как она бросилась на меня с лицом, перекошенным яростью, и вырвала у меня газету, полностью выдав свои опасения. Она была способная женщина; и время вскоре показало, к ее удовлетворению, что образование и рабство несовместимы друг с другом.

С того времени с меня не спускали глаз. Если я задерживался в комнате дольше, чем было нужно, то не сомневался, что меня заподозрят в чтении книги и тотчас же позовут для объяснений.

Все это, однако, было слишком поздно. Первый шаг был сделан. Хозяйка, обучая меня алфавиту, дала мне «дюйм», и никакая предусмотрительность не могла воспрепятствовать, чтобы я мог взять «элль».

План, который я принял и который удался, заключался в том, чтобы подружиться со всеми белыми мальчишками, знакомыми мне по улице. Тех, кого мог, я превратил в своих учителей. С их легкой помощью, полученной в разное время и в разных местах, я наконец выучился читать. Когда меня посылали с поручениями, я всегда брал с собой книжку и, по-быстрому выполнив поручение, находил время, чтобы взять урок перед возвращением. С собой я брал и хлеб, которого в доме хватало и чему я всегда был рад, и в этом отношении мне приходилось легче, чем многим детям белых бедняков, живших по соседству. Этим хлебом я одаривал голодных мальчишек, а они в ответ давали мне более ценный хлеб знаний. Меня сильно искушает желание упомянуть имена двух или трех мальчишек в знак благодарности и любви, которые я испытываю к ним, но сделать это не позволяет осторожность – не потому, что это повредит мне, но лишь потому, что может стеснить их; в этой христианской стране учить рабов читать считается преступлением. Достаточно сказать об этих дорогих мне мальчишках, что они жили на Филпорт-стрит, поблизости от верфи Дургин и Бейли[5]. С ними мне приходилось говорить и о рабстве. Бывало, я иногда говорил им, что хотел бы быть таким же свободным, как и они, когда станут взрослыми. «Вы станете свободными, как только вам будет 21 год, я же останусь рабом на всю жизнь! Разве у меня нет такого же права быть свободным, как у вас?» Обычно эти слова ставили их в затруднительное положение; они выказывали ко мне живейшую симпатию и утешали надеждой, что, возможно, произойдет что-то такое, что сделает меня свободным.

Мне было около двенадцати лет, и мысль о том, что я «раб на всю жизнь», начала тяготить мое сердце. Как раз в это время мне попалась в руки книга, называвшаяся «Колумбийский оратор»[6]. Я старался читать ее при первой же возможности. Среди множества интересных вещей я нашел в ней диалог между хозяином и его рабом. Раб, о котором шла речь, трижды бежал от своего хозяина. Диалог представлял собой разговор, состоявшийся между ними, когда раба поймали в третий раз. В этом диалоге хозяин приводил ряд доводов в защиту рабства, раб же их все опровергал. Он высказывался весьма остроумно, приводя яркие факты в ответ хозяину – факты, которые неожиданно, но давали желаемый эффект; разговор заканчивался тем, что хозяин по своей воле освобождал его.

В той же книге я встретил одну из впечатляющих речей Шеридана о католической церкви и во имя ее свободы[7]. Для меня это было то, что нужно. Я вновь и вновь с неослабевающим интересом перечитывал эти документы. Они пробуждали в моей душе интересные мысли, которые обычно, осенив меня, исчезали из-за того, что я не мог выразить их словами. Мораль, извлеченная мной из диалога, утверждала власть правды даже над совестью рабовладельца. У Шеридана я почерпнул смелое обличение рабства и мощнейшее доказательство прав человека. Чтение этих документов позволило мне выразить свои мысли и познакомиться с доводами, выдвинутыми в поддержку рабства; но, с другой стороны, избавляя меня от одной боли, они причиняли боль еще более мучительную. Чем больше я читал, тем больше росло во мне отвращение и ненависть к моим поработителям. Я не мог относиться к ним иначе как к банде удачливых разбойников, покинувших родину и ринувшихся в Африку, чтобы выкрасть нас из дома и продать в рабство на чужбине. Я ненавидел их, как может ненавидеть самый униженный и слабый из людей. Да! По мере того как я читал и раздумывал над этим, то самое недовольство, которое, как и предсказывал масса Хью, должно было последовать, мучило и терзало мою душу неописуемой болью. Терзаясь этим, временами я чувствовал, что умение читать было скорее бедствием, чем благом. Оно открывало мне глаза на мое ужасное положение, нисколько при этом не обнадеживая. Моему взору открывалась отвратительная преисподняя, выбраться из которой было невозможно. В минуты страданий я даже завидовал тупости моих порабощенных собратьев. Часто я желал себе оказаться скотиной. Своему собственному положению я предпочел бы положение жалкого пресмыкающегося. Все равно какое, лишь бы перестать мыслить. Мысли о моем положении бесконечно терзали меня. Но избавиться от этого было невозможно. Это давило на меня всем увиденным или услышанным, одушевленным или неодушевленным. Серебристый трубный глас свободы побуждал мою душу непрерывно бодрствовать. Свобода явилась, чтобы никогда уже не исчезать. Она слышалась в каждом звуке и виделась буквально во всем. Свобода существовала словно бы для того, чтобы мучить меня ощущением моего жалкого положения. Я ничего не видел, кроме нее, кроме нее, я ничего не слышал и ничего, кроме нее, не чувствовал. Она смотрела с каждой звезды, она улыбалась в любом затишье, дышала в каждом дуновении ветра и налетала с каждой бурей. Я часто обнаруживал, что сожалею о самом моем существовании и желаю себе смерти, и, надеясь обрести свободу, не сомневался, что либо покончу с собой, либо совершу нечто такое, за что убьют меня.

Находясь в этом состоянии, я горел страстным желанием услышать хоть что-нибудь о рабстве. Кое-что об этом мне уже было известно. Урывками я стал узнавать и об аболиционистах[8]. Это было незадолго до того, как я понял, что значит это слово. Его всегда произносили в тех случаях, которые представляли для меня интерес. Если раб убегал и добивался свободы или если раб убивал своего хозяина, поджигал амбар или делал, по мнению рабовладельца, что-то очень дурное, об этом говорилось как о плоде «аболиции».

Очень часто слыша это слово, я стал выяснять, что оно значит. Словарь мне почти не помог. Я нашел, что оно означает «акт освобождения», но тогда мне еще было непонятно, что же освобождалось. Тут я оказался в тупике. Я не отваживался спрашивать кого-либо о его значении и удовлетворялся тем, что знаю то, чего они опасаются. После терпеливого ожидания я раздобыл одну из городских газет, содержащую оценку множества петиций с Севера, призывающих к отмене рабства в округе Колумбия[9] и работорговли между штатами. С той поры я понял слова «аболиционизм» и «аболиционист» и, едва заслышав их, был всегда внимателен, ожидая узнать что-то важное для себя и своих собратьев. Свет пробивался ко мне постепенно. Однажды я спустился на причал мистера Уотерса и, заметив двух ирландцев, разгружающих шаланду камня, сам напросился помочь им. Когда мы закончили, один из них подошел ко мне и поинтересовался, не раб ли я. Да, ответил я, раб. Добрый ирландец, кажется, был глубоко тронут моими словами. Повернувшись к товарищу, он сказал: жаль, что такой прекрасный мальчишка, как я, должен всю жизнь быть рабом. И добавил при этом, что держать меня в рабстве постыдно.

Они оба посоветовали мне бежать на Север, там я найду друзей и буду свободным. Я притворился равнодушным к тому, что они сказали, и повел себя так, как будто не понял их, боясь возможного вероломства. Белые люди отличаются тем, что подстрекают рабов к освобождению и затем, ожидая награды, ловят и возвращают их хозяевам. Я опасался, что эти на вид добрые люди могут так обойтись со мной; но тем не менее я запомнил их совет и с того момента решился бежать. Я выгадывал случай, когда мне можно будет безопасно исчезнуть. Я был слишком молод, чтобы поступить так немедля; помимо всего прочего, я хотел научиться писать так, как сейчас описываю свое собственное прошлое, теша себя надеждой, что однажды мне выпадет хороший шанс. А тем временем я должен был научиться писать. Идея по поводу этого пришла мне в голову на верфи Дургин и Бейли, где я часто видел корабельных плотников, которые, сделав из бревна часть шпангоута, годного к установке, писали на нем название той части корабля, для которой он предназначался[10]. Если он относился к борту левой стороны, то на нем писали букву «Л». Если же он относился к борту с правой стороны, то его отмечали буквой «С». Шпангоуты носовой части обозначались так же, но при этом добавлялась буква «Ф», для кормы использовались те же буквы, но вместо «Ф» уже писали «А». Вскоре я запомнил названия этих букв и что они обозначали, когда их писали на куске бруса.

Я немедленно начал копировать их и вскорости мог назвать все четыре буквы. Когда я встречал какого-то мальчишку, который, по моим сведениям, умел писать, то говорил ему, что могу писать так же хорошо, как и он. В ответ я слышал: «Я не верю тебе. Покажи мне, как это тебе удается». Тогда я писал буквы, которые мне удавались, и подзадоривал его написать лучше. Таким путем я получил много хороших уроков письма, которых, что вполне вероятно, я никогда бы не взял иначе. Все это время тетрадкой мне служили дощатый забор, кирпичная стена и тротуар; ручку и чернила мне заменял крупный кусок мела.

Вот так в основном я и выучился писать. Тогда же я начал копировать италики из орфографического словаря Уэбстера[11] и делал это до тех пор, пока не научился писать их, не заглядывая в книгу. К этому времени хозяйский сынок пошел в школу и, учась алфавиту, исписывал множество тетрадок. Он приносил их домой и, показав некоторым из соседей, откладывал в сторону. Каждый понедельник, после обеда, госпожа ходила на собрание в молитвенный дом на Уилк-стрит и оставляла хозяйство на мое попечение. Оставшись, таким образом, один, я занимался тем, что проводил время, копируя написанное массой Томасом и заполняя место, оставшееся в тетрадке. Это продолжалось до тех пор, пока я мог писать почерком, схожим с его. Вот так после многолетних утомительных попыток я наконец смог научиться писать.

Глава 8

Вскоре после того, как я переехал жить в Балтимор, умер Ричард, младший сын моего старого хозяина, а спустя три года и шесть месяцев скончался и сам хозяин, капитан Энтони, завещав свое имущество сыну Эндрю и дочери Лукреции, но не успев разделить его. Он умер, когда гостил у дочери в Хиллсборо. Умерев внезапно, он не оставил никаких распоряжений по поводу своей собственности. И для того чтобы поровну разделить имущество между миссис Лукрецией и массой Эндрю, необходимо было оценить его. Меня немедленно вызвали, чтобы оценить с другим имуществом. Тут я вновь испытал сильнейшее отвращение к рабству. Свое униженное положение я воспринимал уже по-иному. Еще раньше я стал относиться к своей участи, по крайней мере, не так уж и равнодушно. Повзрослевший, я покидал Балтимор с сердцем, подавленным печалью, и душой, полной мрачных предчувствий. Я взял билет на шхуну «Дикий кот», принадлежащую капитану Рауи, и после почти суток плавания очутился близ места, где родился. Меня не было здесь приблизительно пять лет. Однако само место я помнил очень хорошо. Мне было около пяти лет, когда я покинул его, перебравшись со своим хозяином на плантацию полковника Ллойда: так что сейчас мне было где-то 10 или 11 лет. Всех нас выстроили вместе для оценки. Мужчин и женщин, старых и молодых, женатых и холостых поставили в один ряд вместе с лошадьми, овцами и свиньями. Всех – жеребцов и мужчин, овец и женщин, поросят и детей, ничем, по сути, не отличавшихся друг от друга, – подвергли тщательному осмотру. Стариков и юношей, девушек и матерей семейств осматривали, не смущаясь ничем. В этот момент я более ясно, чем когда-либо, увидел разрушительное воздействие рабства как на раба, так и на рабовладельца.

После оценки имущества перешли к разделу. У меня нет слов, чтобы выразить то возбуждение и тревогу, которые чувствовались среди нас, бедных рабов, все это время. Сейчас решалась наша судьба. Мы были безмолвны, как и животные, стоявшие с нами в одном ряду. Одного-единственного слова белого человека было достаточно – против всех наших желаний, молитв, просьб, – чтобы навсегда разлучить дорогих друзей, близких родственников и разрушить самые сильные узы, какие только известны человеку. Вдобавок к горечи разделения существовала еще и страшная боязнь попасть в руки к массе Эндрю. Всем нам он был известен как самый жестокий негодяй – обыкновенный пьяница, который своим безрассудством и расточительством пустил по ветру большую долю имущества своего отца. Все мы чувствовали, что однажды нас могут так же продать торговцам из Джорджии, как и отдать в его руки; зная, что это неизбежно, мы были обуяны страхом и ужасом.

Я тревожился больше, чем многие из моих собратьев по рабству. Мне было знакомо любезное обращение; они же ничего не знали о доброте. Они почти не видели или вообще не видели мир. В сущности, это были люди скорби, знающие горе и беду. Их спины так привыкли к хлысту, что не чувствовали его ударов; моей же спине это было незнакомо; там, в Балтиморе, меня наказывали мало, и мало кто из рабов мог похвастаться добротой своей хозяйки или хозяина, как я; и мысль о том, что из их рук я попаду в руки массы Эндрю (человека, который несколькими днями прежде показал свой жуткий нрав: схватил моего младшего брата за горло, повалил на землю и каблуком сапога бил по голове до тех пор, пока кровь не хлынула у него из носа и ушей), заставляла меня беспокоиться о моей судьбе. Жестоко надругавшись над ним, он повернулся ко мне и сказал, что это единственное, на что я вскоре сгожусь, – подразумевая, по всей видимости, что стану его собственностью.

Благодаря всемогущему Провидению, меня отнесли к доле миссис Лукреции и немедленно отослали в Балтимор, опять в семью массы Хью. Они радовались моему возвращению так же, как и печалились, когда я уезжал. Для меня это был радостный день. Я избежал большего, чем пасть льва. Я отсутствовал в Балтиморе по известным причинам лишь около месяца, а кажется, прошло все шесть.

Очень скоро после возвращения в Балтимор моя хозяйка Лукреция умерла, оставив после себя мужа и дочь Аманду; а вскоре скончался и масса Эндрю. Теперь вся собственность моего старого хозяина, включая рабов, находилась в руках незнакомцев, людей, которые не сделали ничего, чтобы накопить ее. Ни одного раба не было отпущено на свободу. Все, от мала до велика, остались рабами. Если и есть что-то в моем опыте, что более всего остального усилило мое убеждение в бесчеловечном характере рабства и наполнило меня ненавистью к рабовладельцам, так это их подлая неблагодарность к моей бедной старой бабушке.

Она служила старому хозяину верно всю жизнь. Она была источником всего его богатства; она заселила его плантацию рабами; из всего его окружения она единственная стала прабабушкой. Она убаюкивала его еще младенцем, присматривала за ним в детстве, прислуживала ему всю жизнь, в смертный час утирала с его покрытого льдом лба холодную испарину и закрыла ему глаза. Тем не менее осталась рабыней на всю жизнь – в руках чужаков; и в их же руках она видела своих детей, внуков, правнуков, разделенных подобно овцам, не порадовав себя даже такой малой привилегией, как обмолвиться словом жалости об их или своей судьбе. И верхом их подлой неблагодарности и дьявольской бесчеловечности стало то, что мою бабушку, которая была уже очень старой, пережившую прежнего хозяина и всех его детей, видевшую рождение и конец каждого из них, ее теперешние владельцы, найдя, что она не представляет собой особой ценности, что старческие болезни почти истощили ее тело и она, некогда проворная, уже полностью беспомощна, отправили в лес и, построив для нее маленькую хижину с дымной печуркой, предоставили ей право самой заботиться о себе, предав, таким образом, в руки смерти. Если моя бедная старушка еще не умерла, она живет, страдая от полного одиночества; она живет, помня и горюя о потерянных детях, потерянных внуках, потерянных правнуках.

Они, выражаясь языком аболиционистского поэта Уиттиера,

В рабство проданы, в рабство угнаны

В топи рисовые, на поля дальние,

Где плеть господствует весь день,

Где нет спасенья от водней,

Где лихорадка сеет яд,

Где солнцу, что палит, не рад.

В рабство проданы, в рабство угнаны

В топи рисовые, на поля дальние

От холмов и озер Вирджинии —

О, горе мне, мои украденные дочери![12]

Домашний очаг безлюден. Дети, бестолковые дети, только что певшие и танцевавшие рядом, покинули ее.

Она нащупывает свой путь в темноте возраста, чтобы испить глоток воды. Вместо детских голосов днем она слышит воркованье голубя, а ночью уханье отвратительной совы. Все покрыто мраком. В дверях стоит смерть. И сейчас, когда тяготят страдания и старческие боли, когда голова склоняется к ногам, когда встречаются начало и конец человеческого существования и детская беспомощность и тягостная старость сливаются воедино, в это время, в эту самую насущную пору, когда требуется проявить заботливость и нежность в отношении преклонного родителя, моя бедная старая бабушка, преданная мать двенадцати детей, оставлена всеми одна вон в той лачужке, перед тлеющими в золе угольками. Стоит ли она, сидит ли, идет ли, пошатываясь, падает ли, стонет ли, умирает ли – рядом нет никого из ее детей и внуков, чтобы вытереть холодный смертный пот с ее морщинистого лба или предать земле ее бренные останки. Разве не накажет за все это праведный Бог?

Через два года после смерти миссис Лукреции масса Томас женился второй раз. Ее звали Роуэна Гамильтон. Она была старшей дочерью мистера Уильяма Гамильтона. Масса Томас жил сейчас в Сент-Микелсе. Вскоре после женитьбы между ним и массой Хью возникло недоразумение, и, чтобы отомстить своему брату, он забрал меня к себе, в Сент-Микелс. Тут я вновь пережил горечь разлуки. На сей раз, однако, она была не в тягость, как при разделе собственности; за это время масса Хью и его прежде добрая и нежная жена сильно изменились.

Влияние бренди на него, а рабства – на нее гибельно сказалось на их характерах, и поскольку это касалось их, то я думал, что не много потеряю от перемен. Но моя привязанность относилась вовсе не к ним. Скорее я испытывал это чувство к тем маленьким балтиморским мальчишкам. Я почерпнул и по-прежнему черпал от них много хорошего, и мысль, что я покину их, действительно тяготила меня. Я уезжал также без надежды, что когда-либо вернусь сюда. Масса Томас сказал, что он никогда не отпустит меня обратно. Границу между собой и братом он считал непреодолимой. Позже я раскаивался в том, что так и не попытался бежать; в городе шансов для побега в десять раз больше, чем в сельской местности.

Из Балтимора мы отправились в Сент-Микелс на шлюпе «Аманда», принадлежащем капитану Эдварду Додсону. Всю обратную дорогу я пристально высматривал направление, которым пароходы следовали в Филадельфию. Я выяснил, что вместо того, чтобы спуститься ниже, они вошли в залив[13], двигаясь в северо-восточном направлении и ориентируясь на Северную звезду[14]. Этот факт был очень важен для меня. Я вновь решился на побег. И решил ждать ровно столько, пока не подвернется благоприятная возможность. Когда она появилась, я уже был готов к бегству.

Глава 9

Я подошел к тому периоду моей жизни, когда могу наконец приводить даты. Я покинул Балтимор и уехал с массой Томасом Оулдом в Сент-Микелс в марте 1832 года. Более семи лет прошло с тех пор, как мы жили вместе в семье старого хозяина на плантации полковника Ллойда. Сейчас мы, конечно, были почти незнакомы друг другу. Для меня он был новым хозяином, я же был ему новым рабом. Я ничего не знал о его нраве и характере, он же ничего не знал обо мне. Вскорости, однако, мы полностью узнали друг друга. Не меньше, чем с ним, мне пришлось познакомиться и с его женой. Одинаково скупые и жестокие, они были как два сапога пара. Только сейчас, впервые за семь лет, я испытал мучительные ощущения голода – чего не знал с тех пор, как оставил плантацию полковника Ллойда. Для меня это было очень тяжело, потому что, оглядываясь назад, я не вижу ни одного дня, когда ел досыта. После житья в семье массы Хью, где я всегда вдоволь ел и ел сытно, это было вдесятеро хуже. Я уже сказал, что мистер Томас был скупцом. Он действительно был таков. Обделить рабов в пище даже среди самих рабовладельцев признавалось как самое отягчающее проявление скупости. Таково правило, и дело даже не в том, насколько плоха пища, лишь бы ее было достаточно. Такова теория, и в той части Мэриленда, откуда я родом, такова общая практика – хотя существует и много исключений. Какой бы ни была пища, масса Томас скупился на нее. Кухней занимались четверо рабов – моя сестра Элиза, моя тетушка Присцилла, Хенни и я; на всех нас не выделяли и полбушеля кукурузной муки в неделю и совсем немного мяса и овощей. Этого не хватало, даже чтобы выжить. Жалкая необходимость заставляла нас существовать за счет соседей. Мы делали это, вымаливая подаяние и воруя при первом удобном случае. И то и другое не считалось нами противозаконным. Не счесть, сколько раз мы, бедные живые существа, чуть ли не умирали с голода, в то время как продукты в изобилии лежали, плесневея в шкафу и коптильне, и наша набожная хозяйка знала об этом; и кроме того, наша хозяйка и ее муж должны были каждое утро преклонять колени и молиться, чтобы Бог благословил их в еде и богатстве. Какими бы плохими ни были все рабовладельцы, мы очень редко встречали такого, которого вообще было не за что уважать. Мой масса был из этой редкой породы. Я не знаю ни одного доброго поступка с его стороны. Скупость руководила им; и всякая другая черта его характера, если она была, подчинялась ей. Он был скупцом, и, подобно многим другим скупым, ему не хватало сил, чтобы скрыть это. Капитан Оулд был рабовладельцем не от рождения. Он был бедняком, ему принадлежало только суденышко. Он стал рабовладельцем после женитьбы, из всех же хозяев таковые еще хуже. Он был жесток, но труслив. В его приказах не было твердости. Устанавливая свои порядки, временами он был тверд, временами безволен. Временами он разговаривал со своими рабами с непреклонностью Наполеона и неистовством демона; в другое же время он был как заблудившийся путник. Сам он ничего не делал. Он чувствовал себя львом лишь в своих глазах. Во всем, за что бы он ни брался, в глаза бросалось лишь его собственное убожество. Его манеры, слова, поступки внешне напоминали собой манеры, слова и поступки прирожденных рабовладельцев, но, будучи искусственными, выглядели довольно неуклюже. Он даже не мог хорошо подражать. У него была склонность только к обману, но он хотел власти. Не имея на то возможностей, он был вынужден подражать многим и, делая так, всегда становился жертвой несообразности; этим он вызывал презрение к себе даже со стороны своих рабов. Собственные рабы были для него прежде неведомой роскошью, и он не был готов к ней. Он стал рабовладельцем, не умея держать рабов в подчинении. Он понял, что не может управлять ими ни силой, ни страхом или обманом.

Мы редко звали его «хозяин», в основном обращаясь к нему по званию, и едва ли были склонны называть его вообще. Я не сомневаюсь, что наше поведение часто ставило его в неловкое положение и вызывало в нем раздражительность. Наша потребность почтения к нему, должно быть, весьма смущала его. Он хотел, чтобы мы называли его хозяином, но ему не хватало твердости приказать нам так обращаться. Его жена также пыталась склонить нас к этому, но тщетно.

В августе 1832 года мой хозяин побывал на собрании методистов, проводившемся в Бэй-Сайде, в округе Тэлбот, и обратился к религии. Во мне шевельнулась надежда, что обращение к Богу приведет его к освобождению своих рабов и что если этого не случится, то, во всяком случае, сделает его более мягким и человечным. Я был разочарован в своих надеждах. Это не сделало его гуманнее к своим рабам, ни тем более не освободило их. Если это и повлияло как-то на его характер, так только в том, что он еще больше ожесточился и озлобился во всех отношениях: я полагаю, что после обращения он стал даже еще хуже, чем был прежде. До того он опирался на свою собственную порочность, покрывающую и держащую его в беспощадном варварстве; но после обращения он нашел в религии одобрение и поддержку для своей жестокости. Он изо всех сил притязал на набожность.

Его дом был домом молитвы. Он молился утром, в полдень, ночью. Очень скоро он стал выделяться среди своих собратьев, и вскоре его избрали пастырем или проповедником. Он был незаменим в «ривайвелах»[15] и гордился собой как инструментом в руках церкви, обращая на путь истинный многие души. Его дом стал приютом для проповедников. Они испытывали огромное удовольствие, приходя сюда молиться, и, моря нас голодом, он закармливал их. За раз у нас было трое или четверо проповедников. Покуда я жил там, чаще всего к нам приходили мистер Сторкс, мистер Эвери, мистер Хамфри и мистер Никки. В нашем доме мне доводилось видеть и мистера Джорджа Кукмэна. Мы, рабы, любили его. Среди нас считалось, что он хороший человек. Мы думали, что он стремится к тому, чтобы мистер Самюэль Гаррисон, очень богатый рабовладелец, освободил своих рабов, и по некоторым деталям создавалось впечатление, что он трудился во имя освобождения всех рабов.

Когда он приходил, мы были уверены, что нас позовут к молитве. При других проповедниках нас иногда звали, а иногда – нет. Мистер Кукмэн уделял нам внимания больше, чем всякий из других проповедников. Находясь среди нас, он не мог не выказывать своей симпатии, и, какими бы дураками мы ни были, нам хватало сообразительности замечать это.

Живя у хозяина в Сент-Микелсе, я встретил белого юношу, мистера Уилсона, предложившего открыть воскресную школу для знакомства рабов с Новым Заветом. Мы встретились лишь три раза, когда мистер Уэст и мистер Фэербэнкс, оба пастыри, во главе толпы пришли к нам, вооруженные палками и камнями, и разогнали собравшихся, запретив нам встречаться впредь. Вот так прекратила существование наша маленькая воскресная школа в набожном городке Сент-Микелсе. Я уже говорил, что мой хозяин находил в религии оправдание своей жестокости. И для примера я приведу один из многих фактов, собираясь подтвердить свои обвинения. Я видел, как он привязывал увечную девушку и бил ее тяжелым кнутом по обнаженным плечам так, что капала теплая красная кровь; в оправдание своего поступка он ссылался на отрывок из Библии, цитируя его: «Раб же тот, который знал волю господина своего, и не был готов, и не делал по воле его, бит будет много»[16].

Хозяин держал измученную девушку привязанной в этом ужасном положении по четыре или пять часов за раз. Я знаю, что он привязывал ее рано утром, порол перед завтраком, затем оставлял ее и шел в лавку и, возвращаясь к обеду, снова порол ее, ударяя по тем местам, где кожа уже была содрана бичом.

Секрет хозяйской жестокости в отношении Хенни объясняется ее почти полной беспомощностью. Еще в детстве она попала в огонь и получила сильнейшие ожоги. Ее руки были так обожжены, что она никогда не пользовалась ими. Она мало что могла делать, не страдая от страшных ожогов. Дохода от нее не было, и, так как он был скуп, она была постоянным камнем преткновения ему. Он, кажется, жаждал самой смерти бедной девочки.

Однажды он отдал ее своей сестре, но та не имела средств, чтобы держать рабыню. Наконец мой великодушный хозяин, по его словам, позволил ей заботиться о себе самой. Вот вам и вновь обращенный человек, удерживающий мать и в то же время обрекающий ее беспомощное дитя на голод и смерть!

Масса Томас был одним из набожных рабовладельцев, державших рабов под благовидным предлогом заботы о них. Мы совершенно не подходили друг другу. Он находил, что я не гожусь для его целей. Городская жизнь, говорил он, очень пагубно сказалась на мне. Это почти погубило меня для любого доброго намерения и сделало пригодным для любого плохого дела. Одним из моих величайших проступков было то, что я отпускал его лошадь и она прибегала на ферму его тестя, что стояла в пяти милях от Сент-Микелса. Я должен был тогда идти за ней. Причиной моей беззаботности или заботы было то, что я всегда мог прихватить там что-нибудь из еды, когда ходил туда. Масса Уильям Гамильтон, тесть моего хозяина, никогда не обделял своих рабов в еде. И, попав туда, я никогда не оставался голодным, несмотря на то что мне нужно было срочно возвращаться. Масса Томас наконец сказал, что больше не намерен допускать этого. Я прожил с ним девять месяцев, в течение которых он устроил мне много жестоких порок, и ни для одной из них не было веской причины. Он решил наказать меня, как он сказал, чтобы сломить, и с этой целью он отдал меня на год человеку по имени Эдвард Коуви. Мистер Коуви был бедняком, арендатором фермы. Он арендовал место, на котором жил, так же как и руки, которыми возделывал землю. Мистер Коуви приобрел очень высокую репутацию по обузданию молодых негров, и эта репутация многое для него значила. Без нее он не смог бы содержать землю с теми издержками, которые были бы намного больше, если бы он ею не пользовался.

Некоторые рабовладельцы не считали для себя большой потерей отдать мистеру Коуви своих рабов на год ради их усмирения, не требуя за это никакой платы. Имея такую репутацию, он мог без труда пользоваться дармовой силой. Вдобавок к этим своим способностям он был знатоком религии – набожной душой, – членом и пастырем методистской церкви. Все вместе это укрепляло его репутацию «укротителя негров». Я узнал про него, познакомившись с молодым человеком, жившим там. Несмотря на это, я встретил перемену с радостью: я был уверен, что кормить будут лучше, а для голодного человека это соображение не из последних.

Глава 10

Я покинул хозяйский дом и перебрался к мистеру Коуви уже 1 января 1833 года. Вот так впервые в жизни я оказался полевым работником. В новой роли я чувствовал себя даже более неловко, чем деревенский мальчишка, очутившийся в большом городе. Едва минула неделя, как мистер Коуви устроил мне жестокую взбучку, исполосовав спину так, что сочилась кровь, а ребра выпирали из тела.

Детали этой истории таковы: как-то поутру в один из холодных январских дней мистер Коуви послал меня в лес за дровами. Мне дали упряжку необъезженных быков. При этом он пояснил, какой из них смирный, а какой с норовом. Затем он обвязал концом большой веревки рога первого быка и дал ее мне, сказав, что, если они побегут, я не должен выпускать веревки из рук. Прежде мне никогда не доводилось управляться со скотом, и, конечно, я чувствовал себя неловко. Мне, однако, удалось добраться до чащи без особого труда, но едва лишь я начал грузить дрова, как быки испугались и помчались изо всех сил, понеся повозку на деревья и пни и подвергая меня страшнейшей опасности. В любое мгновение я мог бы погибнуть, расшибив голову о деревья. Пробежав большое расстояние, они вконец опрокинули повозку, сильно ударив ее о дерево, и бросились в частые заросли. Как я избежал смерти, не знаю. Я был один в густом лесу, в месте, мне незнакомом. Повозка опрокинулась и поломалась, быки запутались в молодой поросли, и рядом не было никого, кто бы помог мне. После очередной длительной попытки я все-таки исправил повозку, распутал быков и снова впряг их в ярмо. Мы отправились дальше, перейдя к месту, где днем ранее рубили лес, и я загрузил повозку как можно тяжелее, думая, что тем самым смогу усмирить быков. Затем я двинулся домой.

На все это у меня ушло полдня. Я благополучно выбрался из чащи и сейчас чувствовал себя вне опасности. Я остановил быков, чтобы открыть проход в изгороди; и не успел я взяться за веревку, как быки снова испугались и бросились через ворота, зацепив их колесом и самой повозкой, разбили ее в щепки и, протащив в нескольких дюймах от столба, чуть не убили меня. Итак, дважды за этот короткий день я избежал смерти лишь по случайности. Возвратившись, я рассказал мистеру Коуви, что случилось и как это произошло. Он приказал мне немедленно вернуться в лес. Я повиновался, а он последовал вслед за мной. Как только я добрался до чащи, он нагнал меня и, перегородив проезд, приказал остановить повозку, сказав, что научит, как зря тратить время. Затем он подошел к большому дереву и нарубил топориком три длинных прута, ловко остругав их карманным ножом. Мне было приказано раздеться. Я не ответил ему, но раздеваться не стал. Он повторил приказ. Я снова промолчал, но не сдвинулся с места. Тогда он бросился ко мне, как свирепый тигр, сорвал одежду и хлестал до тех пор, пока не обломал все пруты, да и спина моя еще долгое время спустя была вся в отметинах. Это наказание было лишь первым из множества ему подобных и за схожие проступки.

Я прожил у мистера Коуви год. В первые шесть месяцев того года редкая неделя обходилась для меня без наказания. Спина моя почти не заживала от ран. И всякий раз наказание оправдывалось моей собственной неуклюжестью. Мы были полностью доведены до изнеможения. Задолго до рассвета нас поднимали, чтобы задать корм лошадям, и с первым появлением солнца мы уже были в поле с мотыгами и бычьими упряжками. Мистер Коуви не отказывал нам в еде, но был скуп на время. Зачастую на это нам отводилось меньше пяти минут. Часто мы находились в поле с рассвета до заката; и если не считать спасительного времени вечерней пастьбы скота, полночь нередко захватывала нас, окутывая своим полотнищем.

Обычно Коуви не было с нами. Таково было его правило. До полудня он проводил время в постели. К вечеру же, посвежевший, он выходил, готовый подгонять нас своими словами, примером и частенько кнутом.

Мистер Коуви был одним из немногих рабовладельцев, которые могли и делали работу вместе со своими людьми. Ему нельзя было отказать в трудолюбии. Он по себе знал, что может делать мужчина, а что – ребенок. Его нельзя было ввести в заблуждение. В его отсутствие работа шла почти так же хорошо, как если бы он находился рядом; у него был дар заставлять чувствовать, что он всегда с нами. Это удивляло нас. Он не старался приближаться к месту, где мы работали, в открытую, если мог сделать это тайно. Он всегда стремился застать нас врасплох. Настолько он был хитер, что мы прозвали его между собой змеей. Когда мы работали на кукурузном поле, он иногда подползал к нам, стараясь не быть замеченным, и неожиданно вскакивал, выкрикивая: «Ха! Ха! Работайте, работайте! Я вам покажу, покажу!» Нельзя было остановиться и на минуту, зная, что он может тут же неожиданно появиться. Его нападения были подобны появлению ночного вора. Он являлся как бы из-под руки. Он был за каждым деревом, позади каждого пня, за каждым кустарником, в каждом окне, повсюду на плантации. Иногда он садился на лошадь, словно направляясь в Сент-Микелс, находящийся в семи милях отсюда, а через полчаса спустя его можно было увидеть притаившимся за углом деревянной изгороди и следящим за рабами. С этой целью он оставлял свою лошадь привязанной в лесу. Кроме того, иногда он подходил к нам и отдавал приказания, словно собираясь отправиться в долгое путешествие, разворачивался в направлении к дому, чтобы собраться в дорогу, и, не успев преодолеть полпути в ту сторону, он внезапно возвращался и, спрятавшись за изгородью или позади какого-нибудь дерева, наблюдал за нами до тех пор, пока не зайдет солнце.

Сильная сторона мистера Коуви заключалась в его способности обманывать. Свою жизнь он посвятил тому, чтобы затевать и совершать грязнейшие жульничества. Все, что дали ему образование и религия, он приспосабливал к своей склонности обманывать. Он, кажется, считал себя способным ввести в заблуждение всемогущего Бога. Утром он молился на скорую руку, вечером же, перед сном, его молитва затягивалась надолго; и как ни странно это может показаться, мало кто мог считать себя более святым, чем он. Религиозные обряды в его семье всегда начинались с пения, и, так как голоса у него не было, запевать церковный гимн стало моей обязанностью. Он прочитывал молитву и кивал мне, чтобы я начинал. Временами я подчинялся, в других же случаях отказывался. Мой отказ почти всегда приводил его в замешательство. Стараясь показать себя независимым, он вскакивал и начинал покачиваться, пытаясь попасть в такт гимну. В этом состоянии он молился с еще большим усердием, чем обычно. Бедняга! Он был настолько искусен в обмане, что подчас вводил в заблуждение самого себя, всерьез полагая, что непогрешим в своей вере в Господа Бога, и в то же время проявлял жестокость, заставляя свою рабыню совершать грех адюльтера. А произошло вот что: мистер Коуви был бедняком, он еще только начинал; денег у него хватало на покупку одного раба, и потрясающим фактом стало то, что он купил рабыню, по его словам, для размножения. Эту женщину звали Каролина. Мистер Коуви купил ее у мистера Томаса Лауи, что жил в шести милях от Сент-Микелса. Она была крупной здоровой женщиной в возрасте около 20 лет. Она уже родила ребенка, что говорило ему о ее возможностях. Купив ее, он нанял на работу женатого мужчину, мистера Самюэля Харрисона, сроком на год, и заставлял его спать с ней каждую ночь. Результатом было то, что в конце года несчастная женщина родила сразу двойню. Этим исходом мистер Коуви был, кажется, весьма удовлетворен, вместе с мужчиной и бедной женщиной. Так радовались он и его жена, что ничего не могли сделать для Каролины – ни плохого, ни хорошего. Дети были признаны как естественное дополнение к его богатству. Если когда-либо в жизни мне и пришлось хлебнуть рабства до дна, то это в первые шесть месяцев пребывания у Коуви.

Мы работали в любую погоду. Для нас не существовало ни жары, ни холода, ни дождя, ни ветра, ни града, ни снега, так упорно мы трудились в поле. Работа, работа, работа, для нее не хватало дня, не то что ночи. Самые длинные дни казались ему слишком короткими, а самые короткие ночи слишком длинными. Я был в какой-то степени необуздан, когда только прибыл туда, но несколько месяцев этой дисциплины приручили меня. Мистер Коуви сделал все возможное, чтобы укротить меня. Мое тело, дух и душа были подавлены. Природная резвость исчезла, интеллект зачах, склонность к чтению умирала, яркая искра, что мелькала в моих глазах, погасла, темная ночь рабства наступала на меня; вот так человек превращался в «скотину».

Только в воскресенье у меня появлялось свободное время. Я проводил его в состоянии звероподобного забытья: то засыпая, то бодрствуя под каким-нибудь большим деревом. Иногда я вскакивал, жажда свободы молнией пронзала мою душу, сопровождаемая слабым лучом надежды, который вспыхивал на мгновение и исчезал. Я вновь падал, оплакивая свое несчастное положение. Иногда меня охватывало желание покончить разом с собой и Коуви, но союз страха и надежды уберегал меня от этого. Сейчас же мои страдания на этой плантации вспоминаются скорее как сон, нежели суровая реальность.

Наш дом стоял на берегу Чесапикского залива, чьи глубокие воды всегда белели от парусников со всех стран земного шара. Эти прекрасные судна, облаченные в чистейшей белизны паруса и ласкавшие взоры свободных людей, напоминали мне множество завернутых в саван призраков, вселявших ужас и изводивших меня мыслями о моем несчастном положении. Часто, в глубокой тишине летнего воскресенья, я стоял в полном одиночестве на крутых берегах этого замечательного залива и, с печалью на сердце и полными слез глазами, отыскивал множество парусов, уходящих к могучему океану. Их вид всегда сильно воздействовал на меня. Мои думы заставляли меня выговариваться; и, зная, что меня слышит только Всемогущий, я изливал свое душевное недовольство как только мог, обращаясь к плывущим кораблям: «Вас не держат якоря, и вы свободны, меня же держат оковы, и я раб! Вы веселитесь, когда море штормит, я же печалюсь, зная, что меня ожидает кровавое наказание кнутом! Вы – быстрокрылые ангелы свободы, летающие вокруг мира, я же прикован к кандальной цепи! О, если бы я был свободным! О, если бы мне оказаться на одной из ваших красивых палуб, под вашим спасительным крылом! Увы! Нас разделяют волны! Плывите, плывите дальше. О, если бы и я мог так же идти. Но я могу лишь плавать. Если б я мог летать! О, почему я был рожден человеком, которого превратили в животное?! Радуясь, вы уплываете, исчезая в туманной дали. Мне же приходится оставаться в раскаленнейшем аду бесконечного рабства. О Бог, спаси меня! Боже, освободи меня! Дай мне свободу! Есть ли он, Бог? И почему я раб? Я убегу. Я не останусь. Поймают меня или нет, но я сделаю это. Я уже умирал и от малярии, и от лихорадки. Я потеряю только жизнь. Но лучше быть убитым, убежав, чем умереть, оставшись. Только подумать: сто миль прямиком на север, и я свободен. Попытаться? Да! Да поможет мне Бог, думал я. Не может быть, чтобы я прожил всю жизнь рабом. Вода спасет меня. Этот самый залив приведет меня к свободе. Пароходы идут к северо-востоку от Северной звезды. Я последую за ними; и когда доберусь до мыса, то пущу каноэ по течению и пойду прямо через Делавер в Пенсильванию. Когда я окажусь там, у меня уже не будет прошлого; я смогу двигаться безо всякого опасения. Пусть только представится случай, и будь что будет, я уйду.

А тем временем я постараюсь выстоять, даже оставаясь в ярме рабства. Я не единственный раб в мире. Почему я должен мучиться? Я смогу вытерпеть, сколько и любой из них. Кроме того, я уже подрос, а все мальчишки решаются на нечто подобное. Может быть, мои страдания в рабстве только усилят счастье, когда я стану свободным. Еще придет лучший день. Так думал я и пытался убедить себя в этом; то я был на грани безумия, то смирялся со своей несчастной судьбой.

Я уже говорил о том, что в первые шесть месяцев у Коуви мое положение было намного хуже, чем в последние полгода. Обстоятельства, что заставили мистера Коуви изменить отношение ко мне, стали целой эпохой в истории моей жизни. Вы увидели, как человека превратили в раба; теперь же вы увидите, как раб превратился в человека. В один из самых жарких августовских дней 1833 года Билл Смит, Уильям Хьюз, раб по прозвищу Эли и сам я были заняты провеиванием пшеницы. Хьюз нагребал зерно в бадью, Смит подавал, я закидывал пшеницу в веялку, а Эли вращал ее. Работа была простой, требовавшей скорее силы, чем ума; и все же одному, нисколько не привыкшему к такой работе, приходилось очень тяжело. Около трех часов пополудни я не выдержал; силы покинули меня; я схватился за голову от сильной боли и головокружения; дрожь охватила мое тело. Что-то пробормотав им, я собрался с силами, чтобы не прекратить работу. Я стоял так долго, как мог, регулируя бункер с зерном. И когда я упал, то почувствовал, что с меня как бы свалилась огромная тяжесть. Веялка, конечно, остановилась; у каждого из нас была своя работа, и никто не мог заменить меня.

Мистер Коуви находился в доме, почти в сотне ярдов от двора, где мы веяли. Услышав, что веялка остановилась, он немедленно вышел и направился к нам. Подойдя, он запальчиво поинтересовался, в чем дело. Билл ответил, что я нездоров и больше некому закидывать пшеницу в веялку. К этому времени я уже отполз к изгороди, окружавшей двор, надеясь найти в тени спасение. Тогда он спросил, где я. Кто-то из работников ответил ему. Он подошел ко мне и, разглядывая, спросил, в чем дело. Я ответил ему так внятно, как мне позволяли силы. Тогда он с силой пнул меня ногой в бок и приказал подняться. Я попытался, но он повалил меня. Он снова пнул и повторил приказ. На этот раз я даже встал на ноги; но, нагибаясь за бадьей, которой засыпал зерно в веялку, я опять пошатнулся и повалился. Пока я лежал так, недвижимый, мистер Коуви поднял ореховую дощечку, которой Хьюз отмерял полбушеля, и с силой ударил меня по голове, да так, что из раны хлынула кровь; и снова приказал подняться. Я оставался недвижим, хотя в душе жаждал отомстить ему. Вскоре после удара я пришел в себя. Мистер Коуви ушел, бросив меня на произвол судьбы. В это мгновение, впервые за все время, я решился идти к хозяину с жалобой и просить у него защиты. Для этого мне надо было пройти после обеда семь миль, и это при всем том, что случилось, было поистине тяжко для меня. Я был почти немощен, доведенный до этого как полученными пинками и ударами, так и жестоким приступом тошноты, охватившим меня. Однако я выждал момент, когда Коуви отлучился в противоположном направлении, и отправился в Сент-Микелс. Я преодолел большую часть пути, идя лесами, когда мистер Коуви узнал о моем бегстве и послал за мной, угрожая расправой, если я не вернусь. Я пренебрег его требованиями и угрозами и убыстрил свой шаг, как только позволяло мое состояние; и думаю, он догнал бы меня, если бы я держался дороги. Я пробирался через леса, держась от дороги так, чтобы не быть обнаруженным и не сбиться с пути. Я ушел не так далеко, прежде чем силы вновь покинули меня. Я не мог больше идти. Упав, я долго не поднимался. Кровь все еще сочилась из раны на голове. По времени я мог бы давно умереть от потери крови, и думаю сейчас, что так бы оно и было, если бы кровь не спутала волосы, закрыв рану. Пролежав так около часа, я вновь собрался с силами и продолжил путь, босой, с непокрытой головой, пробираясь через болота и шиповник, почти на каждом шагу раня ноги, и, пройдя семь милей за пять часов, добрался до лавки своего хозяина. Только железное сердце не дрогнуло бы при том виде, в каком я явился ему.

С макушки до пят я был покрыт кровью. Мои волосы слиплись, перемешавшись с пылью и кровью, рубашка задубела от крови. Мои ноги и ступни были изранены в разных местах шиповником и колючками и также покрыты кровью. Полагаю, я выглядел как человек, сбежавший из логова диких зверей и чудом спасшийся от них. В таком виде я и появился перед хозяином, покорно упрашивая его вмешаться и защитить меня своим авторитетом. Я рассказал ему обо всех обстоятельствах как можно подробнее, и то, как я говорил, кажется, временами трогало его. Прохаживаясь по комнате, он слушал, а затем, стремясь оправдать Коуви, сказал, что ожидал этого. Он поинтересовался, что мне нужно. Я попросил его найти мне новое место; и что если я останусь у Коуви, то наверняка погибну; что Коуви непременно убьет меня; что он только и ждет этого. Масса Томас высмеял мои опасения по поводу намерения Коуви убить меня и сказал, что знает его как хорошего человека и что он не может даже помыслить забрать меня от него; и, сделав так, он потеряет плату за целый год; что я отдан мистеру Коуви на этот срок и должен вернуться к нему, несмотря на то, что может случиться; и что я больше не должен беспокоить его всякими историями или он сам задержит меня.

Запугав меня так и заставив рыдать, он сказал, что в эту ночь я должен остаться в Сент-Микелсе (а было уже довольно поздно), а поутру возвратиться к мистеру Коуви и что если я ослушаюсь, то он сам возьмет меня в руки, а это означало наказание. Я остался на ночь, а утром, в субботу, сломленный духом и разбитый телом, следуя его приказу, отправился к Коуви. В ту ночь я не ел, как и не ел утром. Я добрался до дома к девяти часам, и, когда я перелезал через изгородь, разделявшую поля миссис Кемп от наших, выбежал Коуви с кнутом, чтобы наказать меня. Но не успел он достичь меня, как я махнул прямиком к кукурузному полю, и, так как кукуруза была высокой, это дало мне возможность укрыться. Он был очень рассержен и довольно долго искал меня. Мое поведение в целом было необъяснимо. Он наконец отказался от поисков, думая, как я и предполагал, что голод приведет меня к дому, поэтому ему больше не стоило беспокоить себя этим.

Тот день я провел большей частью в лесах, находясь перед выбором – вернуться домой и быть забитым до смерти или остаться в лесу и обречь себя на голод. В ту ночь я случайно встретился с Сэнди Дженкинсом, рабом, которого я немного знал. Сэнди был женат на свободной женщине, жившей в четырех милях от мистера Коуви; и, поскольку была суббота, он был в пути, чтобы повидаться с нею. Я поведал ему о своих злоключениях, и он по-дружески позвал меня с собой. Мы пошли вместе, и, подробно обсудив этот случай, я получил совет, как мне поступить лучше. Я нашел, что Сэнди опытный советчик. Он совершенно серьезно сказал мне, что я должен вернуться назад, к Коуви; но перед этим нам надо сходить в некое местечко в лесу, где растет корень, кусочек которого, если я возьму его с собой и буду носить с правой стороны, не позволит мистеру Коуви или любому другому белому притрагиваться ко мне. Он сказал, что носит его уже многие годы, и с тех пор, как стал носить, его никогда не били, и он даже не опасался этого. Сперва я не поверил тому, что обычный корень позволит избежать наказания, и не собирался брать его с собой; но Сэнди усердно убеждал меня, говоря, что если это не принесет пользы, то не принесет и вреда. В угоду ему я все-таки взял корень и, следуя наставлениям, положил в карман с правой стороны.

Было воскресное утро. Я немедля двинулся к дому и, входя в ворота, столкнулся с мистером Коуви, шедшим на молитвенное собрание. Он дружелюбно обратился ко мне, приказал выгнать свиней из огорода и прошествовал к церкви. Необычное поведение мистера Коуви в самом деле заставило меня поверить, что в корне, который Сэнди дал мне, есть что-то такое; и, если бы это произошло в любой другой день, а не в воскресенье, я мог бы объяснить его другой причиной, а не влиянием корня; и так как это произошло, я уже склонялся к мысли, что в корне было даже что-то большее, нежели я думал, когда только брал его.

Все шло хорошо до утра понедельника. В это утро сила корня была доказана полностью. Задолго до рассвета меня послали чистить лошадей и задать им корм. Я повиновался и был рад этому. Но едва я поднялся на сеновал и сбросил несколько пучков сена, как в конюшню решительной походкой вошел мистер Коуви с длинной веревкой в руках; и поскольку я наполовину уже забрался на сеновал, он ухватил меня за ноги и уже было начал связывать их. Быстро сообразив, что он замышляет, я неожиданно прыгнул вниз, но так как он держал меня за ноги, то растянулся на полу конюшни. Мистеру Коуви, видимо, показалось, что он схватил меня и мог уже связывать, но в этот момент – не знаю, откуда взялся дух, – я решил сопротивляться; и, решившись, я вцепился Коуви в горло; и только ухватившись так, я смог подняться. Он держался за меня, а я за него.

Мое сопротивление было настолько внезапным, что захватило Коуви врасплох. Он дрожал подобно листу. Это придало мне уверенности, хотя там, где я поранил его до крови, держать было неудобно.

Мистер Коуви закричал, зовя на помощь Хьюза. Примчался Хьюз, и, покуда Коуви держал меня, тот попытался обвязать мою правую руку веревкой. Пока он возился с этим, я выждал момент и сильно пнул его ногой прямо под ребра. Этот удар был столь болезненен для Хьюза, что он предпочел оставить меня в руках мистера Коуви. Этот удар возымел действие не только на ослабевшего Хьюза, но и на Коуви. Когда он увидел Хьюза, согнувшегося от боли, смелости в нем поубавилось. Он спросил меня, не собираюсь ли я упорствовать в своем сопротивлении. Да, ответил я, будь что будет; что он обращался со мной как со скотиной все это время и что я больше не позволю ему такого отношения к себе. Переговариваясь со мной, он старался дотянуться до палки, лежащей у входа в конюшню. Он явно хотел повалить меня. Но как только он наклонился, чтобы взяться за палку, я схватил его обеими руками за воротник и повалил неожиданным рывком на землю. К этому времени подоспел Билл. Коуви звал на помощь и его, и Билл хотел узнать, чем он мог помочь. Коуви закричал: «Хватай его, хватай!» Билл же ответил, что хозяин отдал его внаем для работы, а не помогать наказывать; с этими словами он оставил нас одних доводить схватку до конца. Так мы провозились с ним еще два часа. Наконец Коуви отпустил меня и, тяжело дыша и шумно отдуваясь, сказал, что, если бы я не сопротивлялся, он бы не стал и особо наказывать меня. По правде сказать, он не наказал бы меня вообще. Я считал, что эта история обернулась не в его пользу; в этот раз не я, а он пролил кровь.

В оставшиеся шесть месяцев, что я провел у мистера Коуви, он даже в гневе никогда не трогал меня и пальцем. При случае он как-то заметил, что не хотел бы взять меня на новый срок. «Нет, – думал я, – это не потому, что во мне нет нужды; тебе просто не удастся то, что ты делал прежде».

Эта схватка с мистером Коуви стала поворотным пунктом в моей жизни как раба. Она воспламенила те немногие угасавшие угольки свободы и вернула мне чувство мужества. Она воскресила в моей памяти исчезнувшую было самоуверенность и вновь пробудила во мне стремление обрести свободу. Удовлетворение от победы перекрывало все, что могло еще последовать, даже саму смерть. Только тот мог бы понять глубокое удовлетворение, испытанное мной, кто сам отверг силой кровавую руку рабства.

Я чувствовал себя как никогда прежде. Я словно бы воскрес, вознесшись из могилы рабства на небеса свободы. Мой долго подавляемый дух воспрял, робость отступила, уступив место дерзкому вызову; и я решил, что, сколько бы ни пришлось мне еще находиться в рабстве, рабом я уже никогда себя не почувствую. Теперь я не сомневался в том, что любой белый, который захочет наказать меня, добьется этого лишь ценой моей смерти. С тех пор со мной не происходило того, что можно было бы назвать наказанием, хотя я и оставался рабом еще четыре года после этого. Я еще несколько раз схватывался с белыми, но всякий раз безнаказанно. Долгое время меня удивляло, почему мистер Коуви не позволял констеблю ставить меня к исправительному столбу и постоянно наказывать за то, что я осмеливался поднять руку на белого человека. Единственное объяснение, что приходит сейчас на ум, не совсем удовлетворяет меня, но скажу так, как есть. Мистер Коуви радовался самой репутации первоклассного надсмотрщика и укротителя негров. Для него это значило многое. На кон была поставлена его репутация; и если бы он послал меня – мальчишку шестнадцати лет от роду – к публичному исправительному столбу, то лишился бы ее; итак, чтобы спасти репутацию, он позволял мне уйти безнаказанным.

Срок моей службы у мистера Эдварда Коуви заканчивался на Рождество 1833 года. Дни между Рождеством и Новым годом считались праздниками, и поэтому с нас не требовали большего, чем задать корм или убрать за скотом. Это время принадлежало нам и было как бы передышкой от хозяев, и потому мы пользовались и распоряжались им так, как нам нравилось. Те из нас, у кого были неподалеку семьи, склонялись к тому, чтобы проводить все шесть дней в их кругу. Это время, однако, проводилось по-разному. Степенные, рассудительные и трудолюбивые из нас занимались тем, что изготавливали кукурузные веники, циновки, хомуты и корзинки; другие же охотились на опоссумов, зайцев и енотов. Но большинство из нас развлекались игрой в мяч, борьбой, бегом наперегонки, просто слонялись от безделья, танцевали и пили виски; и последнее лучше всего отвечало желаниям наших хозяев. Раб, старавшийся работать в праздники, признавался хозяевами как едва ли заслуживающий их. На него смотрели как на того, кто отказывал в благосклонности своему хозяину. Считалось позором не выпить в Рождество; и в том видели ленивца, кто не запасался виски на год вперед, до следующего Рождества.

Зная воздействие этих праздников на раба, я считаю их одним из самых эффективных средств в руках рабовладельца, для того чтобы подавить дух мятежа. Я не имею ни малейшего сомнения в том, что, если бы рабовладельцы отказались от этой практики, среди рабов немедленно возник бы бунт. Эти праздники служат громоотводами или отдушинами, поглощающими мятежный дух порабощенной человеческой природы. Праздники доводят раба до дичайшего безумства; и горе тому рабовладельцу, который осмеливается перенести их на день или вообще препятствовать действию этих громоотводов! Я предупреждаю его, что в этом случае разбушевавшийся дух будет более страшен, чем самое ужасное землетрясение.

Праздники составляют неотъемлемую часть грубого обмана, несправедливости и бесчеловечности рабства. Внешне они напоминают собой обычай, основанный на щедрости рабовладельцев; но я ручаюсь, говоря, что это результат эгоизма и один из грубейших обманов, совершаемых над угнетенным рабом.

Они не заставляют рабов трудиться в это время, но не потому, что им самим это не нравится, а зная, что небезопасно лишить их отдыха в праздники. На самом деле рабовладельцам нравилось такое времяпровождение рабов, чтобы заставить их радоваться как началу, так и окончанию праздников. Их целью, как мне кажется, было внушить своим рабам отвращение к свободе, ввергая их в отвратительнейшую пучину беспутства. Например, рабовладельцам не только нравится видеть раба напивающимся на радостях, но они еще будут строить различные планы, как напоить его. Один такой план сводился к тому, чтобы заключать на своих рабов пари, кто из них сможет больше выпить виски, не пьянея; и в этом отношении они добивались того, что все рабы напивались до умопомрачения. Таким образом, когда раб заговаривает о свободе как о некоей добродетели, коварный рабовладелец, пользуясь его невежеством, навязывает ему ужасный порок, замаскированный под свободу. Большинство из нас привыкло напиваться, и результатом было как раз то, что и предполагалось: многие склонялись к мысли, что между свободой и рабством почти нет разницы. Мы чувствовали, и даже очень хорошо, что находимся в той же рабской зависимости как от рома, так и от хозяина. Итак, когда праздники заканчивались, мы, вывалявшись в грязи и пошатываясь, поднимались, долго переводили дух и шли строем в поле – испытывая в большей степени радость оттого, что уходим от обмана, именуемого свободой, назад, в объятия рабства. Я уже говорил, что этот способ является частью в целом мошеннической и бесчеловечной системы рабства. Так оно и есть. Обычай, принятый здесь с целью отвратить раба от свободы и позволявший ему злоупотреблять ею, распространялся на многие вещи. Например, раб охоч до патоки, он крадет ее. Во многих случаях его хозяин, выезжая в город, закупает ее больше, чем нужно; возвращаясь, он берет хлыст и приказывает рабу есть патоку до тех пор, пока бедняге не становится плохо лишь от одного упоминания о ней. Тот же метод иногда применяется, чтобы отучить рабов просить сверх того, что ему обычно дают. Раб съедает свой паек, но обращается за добавкой. Хозяин взбешен; но, не желая прогонять его, не накормив, он дает больше, чем необходимо, заставляя съесть все сразу. Если же раб жалуется, что ему это не по силам, его оставляют ни сытым, ни голодным и наказывают за неумеренность желаний. Я знаю множество ситуаций такого рода, виденных мною лично, но думаю, что причины, на которые я сослался, достаточны. Сама практика носит общий характер.

С 1 января 1834 года я оставил мистера Коуви и перешел к мистеру Уильяму Фриленду, который жил в трех милях от Сент-Микелса. Вскоре я нашел, что как человек он очень отличается от мистера Коуви. Хотя и не богатый, он был, что называется, образованным южным джентльменом. Как я уже говорил, мистер Коуви был хорошо подготовленным укротителем негров и надсмотрщиком. Первый (хотя он и был рабовладельцем), кажется, обладал некоторой расположенностью к благородству, некоторым почтением к справедливости и некоторым уважением к человеколюбию. Последний, казалось, был полностью бесчувственным во всех этих отношениях. Мистер Фриленд имел много недостатков, свойственных исключительно рабовладельцам, будучи очень вспыльчивым и раздражительным, но я должен воздать ему справедливость, сказав, что он был лишен тех губительных пороков, которым был постоянно подвержен мистер Коуви. Первый был искренен и откровенен, и мы всегда знали, где найти его. Второй же был отъявленным обманщиком и мог быть понят только теми, кто был достаточно ловок, чтобы раскрыть его коварную ложь. Другим преимуществом, из которого я извлек пользу, попав к новому хозяину, было то, что он не притязал на набожность и не служил в церкви, и это, по моему мнению, было действительно огромным преимуществом. Я решительно заявляю, что религия Юга служит прикрытием большинства ужасных преступлений, защитницей потрясающей жестокости, освятительницей отвратительнейших мошенничеств, под сенью которой находили сильнейшее покровительство самые грязные, отвратительные и дьявольские дела рабовладельцев. Окажусь ли я вновь в оковах или нет, но попасть в рабство к набожному хозяину я буду считать величайшим бедствием, которое могло произойти со мной.

Из всех рабовладельцев, с которыми я когда-либо встречался, набожные были наихудшими. В отличие от других они всегда оказывались самыми скупыми и подлыми, самыми жестокими и трусливыми. Для меня было несчастьем не только принадлежать религиозному рабовладельцу, но и жить в обществе таких монахов. Поблизости от мистера Фриленда жил преподобный Даниель Уиден, и там же по соседству жил преподобный Ригби Гопкинс. Они оба были членами и пастырями реформистской методистской церкви. Мистер Уиден владел, помимо прочих, рабыней, чье имя я уже позабыл. Ее спина неделями кровоточила, исполосованная плетью этого безжалостного религиозного негодяя. Обычно он избегал делать это своими руками. Сам он считал, что плохо это или хорошо, но хозяин обязан время от времени наказывать раба, чтобы напомнить ему о себе, о своей власти над ним. Так было на словах, так было и на деле. Мистер Гопкинс был еще хуже, чем мистер Уиден. Предметом его гордости служило умение укрощать рабов. От других хозяев его отличало то, что он наказывал рабов до того, как они заслужили это. Утром каждого понедельника ему всегда приходилось наказывать одного или нескольких рабов. Он поступал так, чтобы вызвать в них ужас и держать в страхе тех, кто избежал наказания. По его мнению, наказывать следовало за малые провинности во избежание больших. Чтобы наказать раба, мистер Гопкинс всегда мог найти какое-то оправдание. Человека, незнакомого с рабовладением, изумило бы, с какой необычайной легкостью рабовладелец находит то, что может послужить поводом к наказанию.

Простой взгляд, слово или жест – промах, случайность или жажда власти – вот причины, по которым раба могли наказать в любое время. Раб чем-то недоволен? Говорили, что в нем дьявол и его надо оттуда изгнать. Он громко разговаривает с хозяином? Тогда в нем заговорила гордыня и его следует задержать для долгого и унизительного разговора. Он забывает снять шляпу при встрече с белым? Значит, он жаждет почтения и должен быть наказан за это. Он осмеливается оправдывать свои поступки, когда его порицают за них? Значит, он дерзок – одно из величайших преступлений, в которых может быть повинен раб. Он осмеливается предложить что-то сделать по-другому, а не так, как велел ему хозяин? Без сомнения, он виновен как возомнивший о себе и ничего, кроме порки, не заслуживает. Разбил ли он плуг на пахоте или мотыгу при окучке? Это из-за его небрежности, и раба всегда следует выпороть за это. Мистер Гопкинс всегда мог найти что-то в этом роде, чтобы оправдать применение бича, и редко когда упускал такие возможности. Не было в округе человека, с кем рабы, взятые в дом, не хотели бы жить так, как с этим преподобным мистером Гопкинсом. И все же не было в округе человека, который достиг бы высот в религии или был более рьян в ривайвелах – более внимательного к пастве, церковному празднику, молитве или молитвенным собраниям или более посвященного семье – что молился спозаранку и затемно, громче и дольше всех, – чем тот же самый преподобный надсмотрщик-рабовладелец Ригби Гопкинс.

Но пора возвратиться к мистеру Фриленду и к опыту, накопленному мной, покуда я был у него. Подобно мистеру Коуви, он не отказывал нам в еде; но в отличие от него, не отказывал во времени. Выкладываться приходилось и здесь, но только от рассвета до заката. Он требовал от нас усердия в работе, но при этом давал хорошие инструменты. Его ферма была большой, но он, не в пример многим его соседям, загружал работников так, чтобы было время и для отдыха. Пока я работал у него, обращение со мной было совершенно несравнимо с тем, что я испытал в руках мистера Эдварда Коуви.

Сам мистер Фриленд владел лишь двумя рабами. Их звали Генри Харрис и Джон Харрис. Остальных же работников он нанимал. К ним относился я, Сэнди Дженкинс и Хенди Колдуэлл. Генри и Джон были вполне воспитанными, и через некоторое время после приезда я пробудил в них сильное желание научиться читать. Вскоре оно возникло и у других. Они спешно собрали несколько старых орфографических справочников и ничего больше не хотели знать, кроме воскресной школы. Я согласился на это и, соответственно, посвятил свои воскресенья моим любимым соплеменникам, обучая их чтению. Никто из них не знал даже букв, когда я туда приехал. Некоторые рабы с соседних ферм догадывались, что происходило, и тоже пользовались этой маленькой возможностью научиться читать. Всем тем, кто приходил сюда, было понятно, что нужно меньше хвастаться об этом. Надо было держать в неведении наших религиозных хозяев в Сент-Микелсе, что вместо того, чтобы проводить субботы в борьбе, боксировании и пьянстве, мы пытались научиться читать волю Господа, потому что для них было лучше видеть, как мы разрушаем сами себя, чем видеть, что мы ведем себя подобно интеллектуальным, моральным и ответственным существам.

Моя кровь вскипает, когда я вспоминаю ту злость, с которой господа Райт Фэрбэнкс и Гаррисон Уэст, оба пастыри, во главе толпы обрушились на нас с палками и камнями и разрушили маленькую добродетельную воскресную школу в Сент-Микелсе, – все, зовущие себя христианами, смиренные последователи Господа Бога Иисуса Христа! Но я вновь отвлекаюсь. Я проводил наши занятия в доме свободного цветного, чье имя, я думаю, было бы неразумно называть, потому что если оно станет известно, то очень навредит ему, хотя преступление это было совершено им десять лет назад. За раз у меня было более сорока учеников, и все из числа тех, кто страстно желал обучаться. Я вспоминаю те воскресенья с невыразимым чувством удовлетворения. Это были великие дни для моей души. Наставлять моих дорогих соплеменников было сладчайшим занятием, от которого я блаженствовал, как никогда. Мы любили друг друга, и оставить их во власти у Шабаша значило бы обречь на жестокие страдания. Когда я думаю, что эти драгоценные души сегодня все еще заточены в темнице рабства, чувства одолевают меня и я почти готов воскликнуть: «Владеет ли миром праведный Бог? И не затем ли держит он громы в правой руке, чтобы карать угнетателя и возвращать похищенное?»

Эти драгоценные души приходили в воскресную школу не потому, что так было принято, не потому, что я учил их, а потому, что само занятие было достойно уважения. В любое мгновение, когда они находились в школе, их могли схватить и наказать 39 ударами бича. Они приходили потому, что хотели учиться. Их души были истощены жестокими хозяевами. Их ум был заперт в темноте. Я обучал их, потому что, делая то, что хоть как-то выглядело бы подобием улучшения положения моей расы, душа моя наслаждалась. Школа продержалась почти целый год, пока я жил у мистера Фриленда; и кроме нее, всю зиму три вечера в неделю я отдавал обучению рабов в доме. И я счастлив, зная, что некоторые из тех, кто приходил в воскресную школу, научились чтению и что один по крайней мере свободен сейчас благодаря этой моей деятельности.

Год прошел спокойно. Он показался мне наполовину короче предыдущего. Я прожил его, не получив ни одного удара. Мистер Фриленд достоин считаться лучшим хозяином, с которым мне приходилось жить до тех пор, пока я не обрел свободу. Непринужденности, в которой я провел год, я был, однако, кое-чем обязан и обществу моих собратьев по рабству. У них были замечательные души; они обладали не только любящими, но и храбрыми сердцами. Мы были связаны и взаимосвязаны друг с другом. Моя любовь к ним была сильнее, чем любое другое чувство, когда-либо испытанное мной. Иногда говорят, что мы, рабы, не любим и не доверяем друг другу. В ответ на это утверждение могу сказать, что я никогда никого не любил и никому не доверял больше, чем моим собратьям, особенно тем, с которыми жил у мистера Фриленда. Я верю в то, что мы могли умереть друг за друга. Мы никогда, ни за что, как бы важно это ни было, не брались, не обсудив дела. Мы никогда не ходили врозь. Мы были едины как по причине общности наших характеров и склонностей, так и из-за тягот и лишений, на которые обрекало нас рабское положение.

В конце 1834 года мистер Фриленд продлил срок моей службы еще на год. Но к этому времени я уже начал хотеть жить не только у мистера Фриленда, чье имя значит «свободная земля», но и на действительно свободной земле; и поэтому я уже не был бы доволен жизнью ни у него, ни у любого другого рабовладельца. Как только начался год, я стал готовить себя к решающей схватке, чтобы тем или иным путем решить мою судьбу. Мое стремление возрастало. Я быстро взрослел и, хотя проходил год за годом, все же оставался рабом. Эти мысли будоражили меня – я должен что-то делать. Поэтому я решил, что 1835 год не должен пройти без попытки с моей стороны завоевать свободу. Но я не был готов к тому, чтобы решиться на это в одиночку. Мои собратья были дороги мне. Я страстно хотел, чтобы они приняли участие в этом животворном решении. Поэтому я с огромной осторожностью начал заблаговременно выяснять их взгляды и чувства относительно своего положения и вселять в их души мысли о свободе. Я заставлял себя обдумывать пути и средства нашего побега, а тем временем старался во всех подходящих случаях объяснить им весь страшный обман и бесчеловечность рабства.

Сперва я пошел к Генри, после к Джону, затем к остальным. Я нашел у всех них теплые сердца и доблестный дух. Они были готовы слушать и действовать, как только будет предложен возможный план. Это было то, что я хотел. Я говорил им, о каком мужестве может идти речь, если мы покорились порабощению, так ни разу и не попытавшись добиться свободы. Мы часто встречались и, советуясь, делились нашими надеждами и опасениями, перечисляли реальные и воображаемые трудности, с которыми нам предстояло встретиться. Временами мы почти были готовы отступиться и смириться с нашей несчастной долей, в другой раз мы были тверды и непреклонны в нашем решении бежать. Всякий раз, когда возникал какой-то план, возникали и сомнения – шансы были ничтожны. Наш путь был полон огромных препятствий, и, если бы нам посчастливилось пройти его до конца, наше право на свободу все еще было под вопросом – по закону нас могли вернуть в рабство. Здесь, на этой стороне океана, мы не видели места, где могли бы обрести свободу. Мы ничего не знали о Канаде. Наше знание Севера простиралось не далее Нью-Йорка. И бежать туда и жить в постоянном страхе перед ужасной возможностью быть возвращенными в рабство – с уверенностью, что с нами будут обращаться в десять раз хуже, – одна мысль об этом, мысль, которую нелегко было преодолеть, была поистине ужасна. Иногда дело обстояло так: в каждых воротах, через которые нам нужно было пройти, мы видели по караульному, на каждой переправе – по часовому, на каждом мосту – по стражнику и в каждом лесу – патруль. Мы были окружены со всех сторон. В этом и были трудности, реальные или воображаемые – надо было найти добро и избежать зла.

С одной стороны, позади оставалось рабство, суровая реальность, свирепо взирающая на нас, – ее одежда уже обагрена кровью миллионов людей, и даже сейчас она жадно наслаждается нашей плотью. С другой стороны, давным-давно, на туманном расстоянии, под мерцающим светом Северной звезды, позади некоего скалистого утеса или покрытой снегом горы, нас ожидала призрачная свобода – наполовину недоступная, – зовущая идти и разделить ее гостеприимство. Одного этого иногда было достаточно, чтобы поколебать нас, но когда мы позволяли себе оглянуться на весь путь, то обычно пугались. С любой из сторон мы видели зловещую смерть, принимающую самые ужасные образы. То это был голод, заставляющий нас есть собственную плоть; то мы боролись с волнами и тонули; то мы были истерзаны в клочья клыками свирепой ищейки. Нас жалили скорпионы, преследовали дикие звери, кусали змеи, и наконец, достигнув желанного места – после переплывания рек, стычек с хищниками, сна в лесах, страданий от голода и холода, – мы были застигнуты врасплох нашими преследователями и, сопротивляясь, застрелены на месте.

Послушайте, эта картина иногда устрашала нас и заставляла «охотнее сносить те несчастья, что мы имели, чем лететь к другим, о которых не знали».

В своем намерении бежать мы сделали больше, чем Патрик Генри, когда он бросил клич: «Свобода или смерть!»[17] Для нас это была не больше чем сомнительная свобода и почти верная смерть, если бы мы потерпели неудачу. Что же касается меня, я бы предпочел смерть безнадежному рабству.

Сэнди, единственный из нас, отказался от этого намерения, что еще больше ободрило нас. Наша компания тогда включала Генри Харриса, Джона Харриса, Генри Бэйли, Чарльза Робертса и меня. Генри Бэйли доводился мне дядей и принадлежал моему хозяину. Чарльз был женат на моей тетушке, он принадлежал тестю моего хозяина, мистеру Уильяму Гамильтону.

План, к которому мы наконец пришли, заключался в том, чтобы взять большое каноэ, принадлежащее мистеру Гамильтону, и в субботнюю ночь, накануне пасхальных праздников, грести прямо Чесапикским заливом. Добравшись до устья залива, на расстоянии семи или восьми миль от места, где мы жили, следовало отпустить каноэ по течению и двигаться, руководствуясь Северной звездой, до тех пор, пока мы не окажемся вне пределов Мэриленда. Залив был выбран для бегства по той причине, что меньше всего давал повода для подозрений; мы надеялись, что нас примут за рыбаков; тогда как если бы мы отправились в дорогу по суше, то столкнулись бы с препятствиями почти любого рода. Всякий, кто был белым и тем более имел подозрение, мог остановить нас и потребовать объяснений.

За неделю до бегства я написал несколько пропусков, по одному для каждого из нас. Насколько я припоминаю, в них было написано следующее:

«Настоящим удостоверяется, что я, нижеподписавшийся, дал предъявителю, моему слуге, полную свободу идти в Балтимор и проводить пасхальные праздники. Написано мною собственноручно, в 1835 году.

Уильям Гамильтон.

Близ Сент-Микелс, в округе Тэлбот,

Мэриленд».

Мы не собирались в Балтимор; но, поднимаясь к заливу, мы шли по направлению к нему, и эти пропуска могли бы защитить нас по дороге.

По мере того как приближалось время ухода, наши опасения усиливались. Для нас это действительно было делом жизни и смерти. Теперь предстояло испытать твердость нашего решения. На этот раз я был очень активен, объясняя всякую трудность, устраняя всякое сомнение, рассеивая всякий страх и вдохновляя всех решительностью, необходимой для успеха в нашем деле; убеждая их, что будет уже полдела, как только мы тронемся; что с нас хватит разговоров; что нам уже пора идти; или сейчас, или никогда, и если мы не двинемся тотчас, нам остается только сесть, сложить руки и признать себя годными только к рабству. Этого же никто из нас не хотел признавать. Все были полны решимости; и в последнюю встречу мы клятвенно заверяли себя, что в назначенное время непременно двинемся в поисках свободы.

Была середина недели, в конце которой мы собирались исчезнуть. Как обычно, мы ходили на свою работу, но грудь каждого волновалась от мыслей о нашем воистину рискованном предприятии.

По мере сил мы пытались скрыть наши чувства, и я думаю, что справились с этим очень хорошо. После томительного ожидания пришла та суббота, ночью которой мы собирались исчезнуть. Я приветствовал ее с радостью, довести до которой может только печаль.

Ночь накануне была бессонной для меня. Я, вероятно, был озабочен больше других, потому что с общего согласия стоял во главе дела. Ответственность за успех или провал полностью лежали на мне. Так или иначе, и слава, и позор одинаково принадлежали мне.

Первые два часа того утра были такими, каких я не переживал никогда раньше, и надеюсь никогда не пережить их вновь. Рано утром нас послали, как обычно, в поле. Мы разбрасывали навоз; и, пока мы этим занимались, вдруг меня переполнило неописуемое чувство, в порыве которого я повернулся к Сэнди, стоявшему рядом, и сказал: «Мы преданы». – «Что ж, – ответил он, – мне тоже так кажется». Больше мы не проронили ни слова. Ни в чем другом я не был уверен больше.

Как обычно, прозвучал сигнал, и мы двинулись к дому на завтрак. В то утро я пошел скорее ради порядка, нежели из-за желания чего-то поесть. Едва войдя во двор, я выглянул из ворот и увидел четверых белых с двумя цветными. Белые были верхом, а цветные плелись позади лошадей, как будто привязанные к ним. Я смотрел на них до тех пор, пока они не вошли во двор. Здесь они остановились и привязали цветных к воротному столбу. Я терялся в догадках, не зная, в чем дело. В считаные секунды, сидя верхом, примчался мистер Гамильтон, выказывая огромное возбуждение. Он подъехал к двери и поинтересовался, где масса Уильям. Ему ответили, что он в амбаре. Мистер Гамильтон, не слезая, спешно помчался туда. Через несколько минут они вернулись вместе. Тут к дому подскакали три констебля, быстро спешились, привязали лошадей и, встретив массу Уильяма и мистера Гамильтона, вернувшихся от амбара, наскоро переговорили с ними, после чего подошли к двери на кухню. На кухне не было никого, крое меня и Джона. Генри и Сэнди поднялись в амбар. Мистер Фриленд просунул голову в дверь и позвал меня, говоря, что несколько джентльменов у входа желают видеть меня. Я остановился в дверях и спросил, чего они хотят. Они сразу же схватили меня и, ничего не говоря, начали связывать руки. Я настойчиво выяснял, в чем же дело. Наконец они сказали, будто узнали, что я попал в «переделку» и должен объясниться перед хозяином; и если их информация окажется ложной, то мне ничего не грозит.

В считаные секунды они связали и Джона. Затем они повернулись к Генри, который возвратился к этому времени, и приказали ему скрестить руки. «Не хочу», – сказал Генри твердым тоном, показывающим его готовность принять все, что за этим последует. «Не хочешь?» – переспросил его Том Грэхем, констебль. «Нет, не хочу!» – распаляясь, сказал Генри. Тогда двое констеблей вытащили свои блестящие револьверы, поклявшись Создателем, что или свяжут ему руки, или убьют его. Оба подняли пистолеты и, держа палец на спусковом крючке, двинулись к Генри, говоря в то же время, что, если он не скрестит руки, они прикончат его как собаку. «Стреляйте в меня, стреляйте! – сказал Генри. – Вы не сможете убить меня дважды. Стреляйте, стреляйте и будьте прокляты! Я не хочу быть связанным!» Он произнес это громко, пренебрежительным тоном; и в то же время быстрым как молния движением он одним махом выбил револьверы из рук констеблей.

В это же мгновение Генри схватили и, изрядно поколотив, наконец одолели его и принялись связывать. Во время драки я, сам не зная как, исхитрился развязать свои руки и незаметно для всех кинуть пропуск в огонь.

Нас всех повязали и лишь только собирались отправить в Истонскую тюрьму, как в двери показалась, неся в руках бисквиты, Бетси Фриленд, мать Уильяма Фриленда, и разделила их между Генри и Джоном. Затем она произнесла речь, сводившуюся к следующему. Обращаясь ко мне, она сказала: «Ты дьявол! Ты желтый дьявол! Это ты задурил голову Генри и Джону бегством! Лишь ты, длинноногий дьявольский мулат! Ни Генри, ни Джон никогда и не помышляли об этом». Я промолчал, и меня сразу же увезли в направлении к Сент-Микелсу. Еще до драки с Генри мистер Гамильтон предложил обыскать нас, чтобы найти пропуска, которые, как он предполагал, я писал для себя и для остальных. Но как только он собрался проверить свою догадку, потребовалась его помощь, чтобы связать Генри; возбужденные дракой, они или забыли, или посчитали небезопасным, судя по обстоятельствам, искать их. Нас все еще не заподозрили в попытке бежать. Когда мы прошли половину пути в Сент-Микелс, Генри, пользуясь тем, что констебли чуть оторвались от нас, поинтересовался у меня, что делать с пропуском. Я посоветовал ему съесть его вместе с бисквитом, и больше ничего. И мы передали по цепочке: «Больше ничего». «Больше ничего», – сказали мы все. Наша уверенность друг в друге была непоколебима. После того как несчастье придавило нас так же сильно, как раньше, мы были полны решимости победить или погибнуть вместе.

Сейчас мы были готовы ко всему что угодно. В то утро нам пришлось плестись позади лошадей пятнадцать миль, прежде чем нас посадили в Истонскую тюрьму. Когда мы добрались до Сент-Микелса, нам устроили что-то типа допроса. Все мы отрицали, что собирались бежать. Мы сделали это больше для того, чтобы отвести обвинение против нас, нежели надеясь на освобождение от продажи, потому что, как я уже сказал, мы были готовы к этому. Действительно, как бы ни был ничтожен наш путь, мы хотели пройти его вместе. Больше всего беспокоило то, что нас могут разделить. Для нас это было равносильно смерти. Мы выяснили, что уликой против нас было показание некоего лица; наш хозяин не сказал, кто это, но для себя мы единодушно решили, кто был их осведомителем.

Нас отослали в тюрьму, в Истон. Прибыв туда, мы предстали перед шерифом, мистером Джозефом Грэхемом, и он посадил нас в камеры.

Генри, Джона и меня разместили в одной камере, Чарльза и Генри Бэйли – в другой. Нас разделили с целью воспрепятствовать сговору. Мы не пробыли в тюрьме и двадцати минут, как свора работорговцев и их агентов сбежалась сюда посмотреть на нас и выяснить, не собираются ли нас продавать. Прежде я никогда не видел такого зрелища! Я чувствовал себя так, будто меня окружили демоны зла. Так дьявольски не выглядела даже целая пиратская банда. Они смеялись и скалили зубы над нами, говоря: «Ага, ребятки! Вот мы и заполучили вас, не так ли?» И после всевозможных насмешек они один за другим стали выяснять, чего же мы стоим. Они нахально выспрашивали нас, не хотим ли мы, чтобы они стали нашими хозяевами. Мы не отвечали, предоставив им возможность самим судить о нас. Затем они стали ругаться и клясться, говоря, что могли бы быстренько вышибить из нас дьявола, попади мы к ним в руки.

Находясь в тюрьме, мы нашли, что оказались в более лучших условиях, чем ожидали, когда направлялись туда. Мы не старались много есть, хотя еда была отменная, но в камере было просторно и чисто, а в окна мы могли видеть, что происходило на улице, что было гораздо лучше, чем если бы нас поместили в темные, сырые камеры. В целом мы устроились очень хорошо, так как о содержании в тюрьме заботились.

Вопреки всем нашим ожиданиям, сразу после того, как наступили выходные, мистер Гамильтон и мистер Фриленд приехали в Истон, забрали из тюрьмы Чарльза, а также Генри и Джона и повезли их домой, оставив меня одного. Сам себе я признался, что это конец. Это причинило мне боль большую, чем все, что случилось. Я был готов к чему угодно, кроме разделения. Я догадывался, что они, посовещавшись между собой, что, поскольку я был подстрекателем к бегству и было бы жестоко заставлять невиновного страдать вместе с виновным, решили, таким образом, забрать всех троих домой, а меня продать в назидание остальным рабам. Следует отдать должное благородному Генри, сказав, что он, кажется, так же упорно не хотел покидать тюрьму, как и идти в нее, оставляя дом. Но мы знали, что, по всей вероятности, нас бы разделили, если бы стали продавать, и, попав в их руки, он не стал сопротивляться.

Мне оставалось только погибнуть. Я был совершенно один и в стенах каменной тюрьмы. Еще за несколько дней до этого я был полон надежды. Я думал, что окажусь в безопасности на земле свободы, а сейчас меня охватило уныние, погрузив в крайнее отчаяние. Я думал, что возможность свободы исчезла. В таком состоянии я пробыл около недели, в конце которой появился мой хозяин, капитан Оулд, и забрал меня, намереваясь послать с одним своим знакомым джентльменом в Алабаму.

Не знаю, по какой причине, но он не послал меня в Алабаму, а решил отправить обратно, в Балтимор, снова к своему брату Хью, чтобы обучаться торговле. Таким образом, после трех лет и одного месяца отсутствия мне позволили еще раз вернуться в старый дом в Балтиморе. Мой хозяин послал меня потому, что община была настроена враждебно и он опасался, что меня могут убить.

В считаные недели после того, как я приехал в Балтимор, масса Хью отдал меня внаем мистеру Уильяму Гарднеру, набирающему силу кораблестроителю, на Феллс-Пойнт. Меня направили на верфь обучаться ремеслу конопатчика. Однако оказалось, что для подобной цели это место не годится. Той весной мистер Гарднер был привлечен к строительству двух больших военных бригов, очевидно, для мексиканского правительства[18]. Судна должны были быть спущены на воду к июлю того же года, и в случае просрочки мистер Гарднер мог потерять значительную сумму, так что, когда я очутился там, все было охвачено суетой. Времени для обучения здесь не было. Каждый делал то, что он умел. В мои обязанности на верфи входило делать все, что ни приказывали мне плотники. Это всецело ставило меня в распоряжение почти 75 человек. И каждый из них был для меня как хозяин. Их слово было для меня законом. Положение мое было тяжелейшим. Временами я нуждался чуть ли не в дюжине пар рук. В одну и ту же минуту меня окликали со всех сторон. В одно и то же мгновение в моих ушах звучало три или четыре голоса. То и дело слышалось: «Фред, помоги мне наклонить сюда этот шпангоут». – «Фред, отнеси этот шпангоут вон туда». – «Фред, принеси сюда вон тот роульс». – «Фред, сходи-ка набери бидон свежей воды». – «Фред, помоги занести конец этого шпангоута». – «Фред, поскорее, схвати ганшпуг». – «Фред, держись за конец этого фала». – «Фред, сходи в кузню и возьми новый пробойник». – «Фред, сбегай за зубилом». – «Говорю тебе, Фред, помогай, молнией разведи огонь под этим котлом». – «Эй, ниггер, иди покрути-ка точило». – «Давай, давай, шевелись, шевелись, тяни этот шпангоут вперед». – «Слышь, черномазый, продери глаза, почему ты не разогрел деготь?» – «Эй, эй, эй» (три голоса одновременно). «Иди сюда! Иди туда! Стой, где стоишь! Черт тебя подери, если пошевелишься, я выбью из тебя мозги!»[19]

Это и было моей школой на протяжении восьми месяцев; я, может, оставался бы там и дальше, если бы не ужаснейшая стычка с четырьмя белыми подмастерьями, когда я чуть не потерял левый глаз и меня ужасно покалечили. Вот что произошло: незадолго до того, как я стал работать там, белые и черные плотники трудились бок о бок и не было никого, кто видел бы в этом какое-то нарушение обычаев. Казалось, все были довольны. Многие черные плотники были свободными. Неожиданно белые плотники прекратили работу, сказав, что они не должны работать со свободными цветными. Причиной, на которую они ссылались, было то, что, если тем будут потворствовать, они вскоре приберут ремесло в свои руки, а белых бедняков выбросят на улицу. Поэтому они считали необходимым для себя положить этому конец. И, воспользовавшись затруднениями мистера Гарднера, они внезапно прекратили работу, поклявшись, что не приступят к ней до тех пор, пока он не рассчитает черных плотников. Итак, хотя это требование и не распространялось на меня, удар пришелся и по мне. Вскоре и мои сотоварищи-подмастерья начали чувствовать унизительным для себя работать рядом со мной. Они начали важничать и, говоря о «ниггерах», живущих в округе, добавляли, что всех нас стоит убить; и, подстрекаемые рабочими, они как только могли начали притеснять меня, задирая по всякому поводу и не упуская случая, чтобы избить.

Я, конечно, придерживался клятвы, данной мной после истории с мистером Коуви, и давал сдачи, невзирая на последствия; и, не давая им объединиться, я мог противостоять; я мог наказать их в целом, ловя по отдельности. Они, однако, наконец объединились и напали на меня, вооруженные палками, камнями и тяжеленными ганшпугами. Один зашел спереди с обломком кирпича. Они окружили меня со всех сторон. Пока я примеривался к тем, кто был спереди и по бокам, тот, что сзади, набросился на меня с ганшпугом и нанес тяжелый удар по голове. Это оглушило меня. Я покачнулся, тогда они все бросились на меня и, сбив с ног, пустили в ход кулаки. Мне ничего не оставалось делать, как собираться с силами. Неожиданно на меня нахлынуло, и я оперся на руки и колени. Но как только я стал приподниматься, один из них со всей силой заехал мне своим башмачищем в левый глаз. Мне показалось, что глазное яблоко лопнуло. Увидев, что глаз заплыл и очень сильно раздулся, они бросили меня. Тут я ухватился за ганшпуг и попытался преследовать их. Но здесь вмешались белые плотники, и я подумал, не лучше ли мне оставить эту затею. Одному мне было невозможно противостоять им. Все это происходило на глазах не менее полусотни белых плотников, и ни один не вмешался в мою защиту; а некоторые даже кричали: «Убей чертова ниггера! Убей его! Убей! Он ударил белого!» Я понял, что могу спастись только бегством. Я не стал снова ввязываться в драку, и хорошо, потому что за удар белого полагается линчевание – и на верфи мистера Гарднера это было законом; впрочем, за ее пределами существует та же практика[20]. Я отправился домой и поведал историю моих злоключений массе Хью, и я рад сказать о нем, человеке, далеком от религии, что его поведение не шло ни в какое сравнение с поведением его брата Томаса в подобной ситуации. Он внимательно выслушал мой рассказ об обстоятельствах, приведших к жестокому надругательству, и не раз выразил свое возмущение им. Сердце моей прежней, переполненной добротой хозяйки вновь растаяло в жалости. Мой распухший глаз и покрытое кровью лицо привели ее в слезы. Она взяла меня за голову, вымыла кровь с лица и с материнской нежностью перевязала голову, приложив к раненому глазу постный кусочек свежей говядины. Это было некоторым вознаграждением за мои страдания, еще раз доказывающим доброту моей по-прежнему любящей старой хозяйки. Масса Хью был взбешен. Он дал волю чувствам, изрыгая проклятия на головы тех, кто поступил так со мной. Как только мне полегчало от ушибов, он взял меня с собой к эсквайру[21] Уотсону, на Бонд-стрит, посоветоваться, что можно было ему предпринять. Мистер Уотсон осведомился, кто был свидетелем нападения. Масса Хью ответил, что это произошло в полдень, на верфи мистера Гарднера, где находилось в это время множество людей. «Что до того, – сказал он, – дело сделано, и не у кого спросить об этом». Он пояснил, что ничего не сможет сделать, пока кто-то из белых добровольно не даст показания. Он не мог судить на основании моих слов. Даже если бы я был убит на глазах у тысячи цветных, их показаний, вместе взятых, было бы недостаточно для того, чтобы арестовать одного из убийц. На сей раз масса Хью был вынужден заметить, что положение дел слишком плохое. Конечно, было невозможным, чтобы кто-то из белых добровольно дал показания в мою пользу и против белого юноши. Даже те, кто симпатизировал мне, не были готовы к этому. Это требовало храбрости, дотоле им неизвестной; в то время даже слабое проявление человечности в отношении цветного расценивалось как аболиционизм и приписывало тому, кто так поступает, порочные склонности.

В то время в округе в ходу были проклятия типа «Черт побери аболиционистов» и «Черт побери ниггеров». Все сошло с рук, и, вероятно, ничего не было бы сделано, если бы меня убили. Таким было и остается положение дел в христианском городе Балтиморе. Масса Хью, поняв, что ему не возместят ущерб, отказался посылать меня обратно, к мистеру Гарднеру. Он оставил меня у себя, и его жена перевязывала мою рану до тех пор, пока я не выздоровел. Затем он взял меня на верфь, где сам работал десятником, и отдал в подчинение мистеру Уолтеру Прайсу. Меня сразу же послали конопатить и смолить суда, и вскорости я научился мастерски орудовать деревянным молотком и щипцами. Весь год после ухода от мистера Гарднера я зарабатывал столько, сколько получали самые опытные конопатчики. Теперь я уже кое-что значил для хозяина. Я посылал ему от шести до семи долларов в неделю. Иногда я отсылал ему и девять долларов; в день мне платили полтора доллара. Научившись конопатить, я сам подыскивал себе работу, сам заключал контракты и забирал деньги, которые зарабатывал.

Мой путь стал более гладким, чем раньше, мое положение теперь намного улучшилось. Когда нечего было конопатить, я ничего не делал. В это время старые мысли о свободе вновь овладевали мной. Работая у мистера Гарднера, я постоянно был так занят, что не мог думать ни о чем, кроме своей жизни, и в мыслях о ней я почти забывал о свободе. По опыту рабства я заметил, что, как только положение мое улучшалось, вместо того чтобы удовлетвориться им, я еще сильнее желал свободы и задумывался над тем, как достичь ее. Я обнаружил, что, чтобы сделать раба послушным, надо сделать его бездумным. Надо затуманить его моральное и умственное зрение и, насколько возможно, уничтожить силу разума. Ему нельзя дать обнаружить несуразность рабства, его надо заставить чувствовать, что оно правильно, а прийти к этому можно, только перестав быть человеком.

Как я уже говорил, мне платили полтора доллара в день. Для этого я заключал договоры: я зарабатывал; мне платили; это полностью принадлежало мне; и все же в очередной субботний вечер я был вынужден отдавать все до последнего цента массе Хью. А почему? Не потому, что он зарабатывал их, не потому, что он приложил руку, чтобы их заработать, не потому, что я был ему должен, и не потому, что он обладал хоть малейшим правом на это; но исключительно потому, что у него была власть, заставлявшая меня уступать ему. Право мрачного пирата на добычу в открытом море означает то же самое.

Глава 11

Сейчас я подхожу к той части моей жизни, когда я задумал и наконец добился того, чтобы избавиться от рабства. Но перед тем, как описывать любое из необычных обстоятельств этого дела, я считаю должным заявить о своем намерении освещать не все факты, связанные с ним. Мои доводы в пользу этого можно понять из следующего: во-первых, если я дам подробное изложение всех фактов, то не только возможно, но и вполне вероятно, что другие люди в связи с этим окажутся в стесненных обстоятельствах. Во-вторых, такое изложение, несомненно, более всего вызовет большую бдительность у некоторых рабовладельцев, чем было до того; это будет, конечно, охрана дорог, чтобы преградить путь к бегству из неволи всякому из дорогих мне собратьев.

Я глубоко сожалею о необходимости, которая принуждает меня замалчивать все важное, что связано с моим опытом рабства. Мне доставило бы, без сомнения, огромное удовольствие, так же как и придало бы значимость моему повествованию, если бы я позволил себе удовлетворить любопытство, которое, я знаю, существует у многих, и сообщил факты, объясняющие успех моего побега. Но я должен лишить себя этого удовольствия и не удовлетворять любопытства, которое это заявление могло бы вызвать. Я скорее позволю себе снести величайшие обвинения со стороны злонамеренных людей, чем оправдаю себя и таким образом создам опасность закрыть ту узкую лазейку, через которую брат-раб мог бы освободиться из цепей и оков рабства. Я никогда не одобрял того самого общественного участия, которым некоторые из наших западных друзей осуществляли то, что они называли тайной железной дорогой, но которая, я думаю, из-за их открытых заявлений перестала быть тайной[22]. Я чту тех добрых мужчин и женщин за их замечательное бесстрашие и рукоплещу им за их готовность подвергать себя кровавому преследованию, открыто признавая свое участие в освобождении рабов. Я, однако, вижу очень мало толку от этого как для них самих, так и для освободившихся рабов; в то же время, с другой стороны, я вижу и уверен в том, что эти откровенные заявления представляют собой несомненное зло для тех, кто еще не освободился. Чтобы просветить раба, ими ничего не сделано, в то время как хозяин начинает знать еще больше. Они побуждают его быть еще бдительнее и увеличивают его шансы при поимке рабов. Мы в долгу как перед рабами Юга, так и перед теми, кто бежал на Север; и, способствуя последним на пути к свободе, надо быть осторожнее, чтобы не сделать ничего такого, что, вероятно, может помешать оставшимся освободиться из рабства. Я должен оставить безжалостного рабовладельца в полном неведении о способах бегства, усвоенных рабом. Я должен заставить его вообразить себя окруженным мириадами невидимых мучителей, всегда готовых вырвать из его дьявольской хватки трепещущую жертву. Пусть он в одиночестве отыщет свой путь в темноте; пусть темнота, сопутствующая его преступлениям, окружает его; и пусть он чувствует, что в каждом шаге, который он делает, преследуя убегающего раба, он подвергается страшному риску помутиться в рассудке. Не будем же помогать тирану; не будем же светить ему, чтобы он мог отыскать следы беглеца. Но хватит об этом. Сейчас я перейду к изложению тех фактов, связанных с моим освобождением, за которое ответственность несу только я и за которое не может пострадать никто, кроме меня самого.

В начале 1838 года я вконец отбился от рук. Мне было непонятно, почему в конце каждой недели я должен отдавать вознаграждение за тяжкий труд своему хозяину. Когда я приносил ему жалованье за неделю, он, пересчитав деньги, смотрел мне в лицо со свирепостью грабителя и спрашивал: «Это все?» Его мог удовлетворить только последний цент. Однако, когда я отдавал ему шесть долларов, он иногда оставлял мне шесть центов, как бы поощряя. Меня же это возмущало. Я расценивал это как некое признание моего права на все. Сам факт, что он давал мне какую-то часть моей зарплаты, было, по моему мнению, доказательством того, что он признавал это право за мной. Мне всегда было неприятно получать эти крохи из-за опасения, что выдача нескольких центов успокоит его совесть и заставит его чувствовать себя этаким благородным разбойником.

Я всегда задумывался над тем, как освободиться, и, не находя прямых путей, продолжал работать по найму, чтобы собрать денег и купить себе свободу. Весной 1838 года, когда масса Томас приехал в Балтимор закупать товары, у меня появилась возможность обратиться к нему с просьбой позволить мне самостоятельно наниматься на работу. Он решительно отказал мне и обвинил в том, что я ищу всякую уловку, чтобы освободиться. Он сказал мне, что я никуда не могу ходить без его позволения и что в случае побега он не пожалеет усилий, чтобы поймать меня. Он убеждал меня согласиться с ним и покориться.

Он сказал, что если я хочу быть счастливым, то не должен строить планов на будущее. И добавил, что если я буду вести себя как следует, то станет заботиться обо мне. На деле же он советовал мне перестать беспокоиться о своем будущем. Казалось, он видел явную необходимость уничтожить мой интеллект, чтобы я довольствовался своей участью. Но, несмотря на него и даже на себя, меня все больше и больше захватывали мысли о несправедливости порабощения и путях освобождения. Через два месяца после этого я обратился к массе Хью с той же просьбой. Он не знал, что я уже обращался к массе Томасу и получил отказ. Сперва он тоже, кажется, хотел отказать, но, поразмыслив, дал согласие и предложил следующие условия: после работы по уже заключенным контрактам мне позволялось искать дополнительный заработок; в обмен за это право я должен был платить ему три доллара в конце каждой недели; на меня же ложилась и забота об инструментах, питании и одежде. На питание у меня уходило два с половиной доллара в неделю. Всего же, с учетом износа одежды и рабочих инструментов, я был вынужден постоянно тратить около шести долларов в неделю. Я должен был или заработать эту сумму, или отказаться от этого права. Дождь или солнце, есть работа или нет работы, но в конце каждой недели следовало отдать деньги, или же я был должен перестать работать по найму. Это соглашение, насколько оно ощущалось, было решительно в пользу моего хозяина. Оно полностью освобождало его от необходимости присматривать за мной. Его деньги были твердыми. Он получал все выгоды от рабовладения, минуя его ужасы, в то время как я переносил все тяготы раба и страдал от всех тревог и забот свободного человека. Я находил это невыгодным для себя. Но как ни тяжело это, думал я, все же так лучше, чем раньше. Это был шаг к свободе, позволяющий ощутить бремя ее ответственности, и я не собирался отступать. Я заставлял себя зарабатывать деньги. Я был готов работать день и ночь и благодаря неустанному упорству и трудолюбию смог оплачивать свои расходы и понемногу откладывать деньги каждую неделю. Все это длилось с мая по август. Затем масса Хью отказал мне в этом праве. Почвой для отказа послужило мое отсутствие в один из субботних вечеров, когда я должен был принести ему недельное жалованье. Этот промах был вызван посещением лагерного собрания в десяти милях от Балтимора. Еще за неделю я договорился с компанией ровесников ранним субботним вечером отправиться за город на ночевку и, задержавшись у работодателя, не стал заходить к массе Хью, чтобы не расстроить наш уговор. Я знал, что в ту ночь масса Хью не нуждался в деньгах, и решил, что по возвращении с ночевки заплачу ему три доллара. Я задержался в лагере на день дольше, чем намеревался, когда уходил. Но, как только вернулся, сразу же спросил его, могу ли заплатить то, что, как он считал, я был ему должен. Я увидел, что он очень зол. Он заявил, что у него чешутся руки закатить мне взбучку. Его интересовало, как я осмелился выйти из города, не спросив разрешения. Я ответил ему, что нашел работу и покуда я плачу ему сумму, которую он запросил за это, то не думал, что обязан спрашивать его, когда и куда мне идти. Этот ответ встревожил его, и, поколебавшись немного, он повернулся ко мне и сказал, что лишает меня права работать по найму и что ему следует знать, не собираюсь ли я бежать. Под тем же предлогом он приказал мне тотчас же принести домой инструменты и одежду. Я принес их, но вместо поисков работы, как ранее, провел целую неделю, не ударив пальцем о палец. Я поступил так в отместку. В субботний вечер он, как обычно, позвал меня для расчета. Я сказал ему, что ничего не заработал; всю эту неделю я бездельничал. Тут мы едва не сцепились. Он бушевал и клялся в своей решимости взяться за меня как следует. Я отмалчивался, но про себя решил, что, если он прикоснется ко мне, я отвечу ударом. Он не стал трогать меня, но сказал, что впредь я должен работать постоянно. Весь последующий день я раздумывал и наконец решился в третий день сентября снова попытаться бежать. В моем распоряжении было три недели, чтобы подготовиться к побегу. Рано утром в понедельник, перед тем как масса Хью мог чем-нибудь занять меня, я вышел и сам нашел работу у мистера Батлера, на верфи, рядом с подъемным мостом, что называется Сити-Блок, избавив его, таким образом, от необходимости искать для меня работу. В конце недели я принес ему около восьми или девяти долларов. Он, кажется, был весьма доволен и спросил меня, почему я не сделал то же самое неделю назад. Он, видимо, догадывался, что у меня на уме. Работой я старался устранить всякое подозрение по поводу моих намерений и весьма преуспел в этом. Полагаю, он не думал, что я никогда не был так доволен своим положением, как в то время, когда планировал побег. Прошла вторая неделя, и я вновь принес ему всю зарплату; и так он был доволен, что дал мне 25 центов (огромная сумма, которую рабовладелец мог дать рабу) и приказал мне разумно потратить их. Я сказал ему, как и был должен сказать, что так и поступлю.

Для меня важно описать мои чувства по мере того, как приближалось время побега. У меня было множество сердечных друзей в Балтиморе – друзей, которых я любил едва ли не как свою жизнь, – и мысль, что я буду разлучен с ними навсегда, была невыразимо тягостна. На мой взгляд, из тех, кто находится в рабстве сейчас, убежали бы тысячи, но остаются они из-за крепких уз привязанности, что связывает их с товарищами. Мысль о том, что я покину моих товарищей, была решительно самой болезненной мыслью, с которой я боролся. Любовь к ним была моим уязвимым местом и ослабляла мое решение больше, чем все остальное. Кроме боли разлуки, страх и мрачное предчувствие провала превосходили то, что я знал по опыту первой попытки. Ужасное поражение, выдержанное тогда мной, снова начало изводить меня. Я уверял себя, что, если провалюсь и в этот раз, мое дело окажется безнадежным и окончательно решит мою судьбу как раба. Я не мог надеяться ни на что другое, кроме жестокого наказания, что снова окажусь в таких условиях, когда побег станет невозможен. Не надо иметь слишком живое воображение, чтобы нарисовать самые ужасные сцены, через которые я должен был бы пройти в случае провала. Прозябание рабства и блаженство свободы постоянно стояли предо мною.

Я находился между жизнью и смертью. Но, оставаясь твердым в своем решении, на третий день сентября 1838 года я сбросил оковы и добрался до Нью-Йорка без каких-либо препятствий. Как мне удалось это, какими я средствами пользовался, в каком направлении путешествовал и как передвигался, я должен оставить в тайне по причинам, упомянутым выше.

Меня часто спрашивают, как я себя почувствовал, когда очутился в свободном штате. Я никогда не мог ответить на этот вопрос так, чтобы остаться довольным собой. Это был момент наивысшего волнения, когда-либо испытанного мной. Я думаю, что чувствовал себя так, как, представьте себе, чувствует себя безоружный матрос, когда его спасает от погони пиратов дружественный военный корабль. В письме близкому другу сразу по прибытии в Нью-Йорк я написал, что чувствую себя подобно тому, кто освободился из логова голодных львов. Это состояние души, однако, очень скоро прошло, и меня снова охватило чувство величайшей ненадежности и одиночества. Меня все еще могли вернуть обратно и подвергнуть всем мукам рабства. Этого само по себе было достаточно, чтобы охладить пыл моего энтузиазма. Но одиночество лишило меня самообладания. Тут я был среди тысяч людей и всем им чужой, без дома, без друзей, среди тысяч моих собратьев – детей одного Отца, – и все же никому не решаясь открыть моего печального положения. Я опасался заговорить с любым из них из боязни сказать не то, что нужно, и таким образом попасть в руки жадных до денег похитителей, чьим делом было высматривать запыхавшегося раба, как дикие лесные звери лежат, подкарауливая добычу. «Не доверяй никому!» – эти слова стали для меня правилом при бегстве из рабства. В каждом белом я видел врага и почти в каждом цветном – повод для подозрения. Это была невыносимая ситуация, и, чтобы понять ее, тому нужно пережить этот опыт или представить себя в подобных обстоятельствах. Пусть он окажется беглецом в незнакомой земле – земле, призванной быть заповедником для охоты рабовладельцев, чьи обитатели стали узаконенными похитителями людей, – где он в любую минуту может быть схвачен его согражданином, подобно тому, как страшный крокодил овладевает своей добычей.

Я говорю, пусть он окажется в моей ситуации – без дома или друзей, без денег или доверия, ищущего крова и не находящего, кто мог бы приютить, жаждущего хлеба и не имеющего денег, чтобы купить его, – пусть он почувствует, что его преследуют безжалостные охотники за людьми, и будет в полном неведении, что делать, куда идти или где остановиться, совершенно беспомощный как в средствах защиты, так и в средствах освобождения – среди полного изобилия все же терзаемый ужасными муками голода, – среди домов, и, однако, бездомный, среди людей, однако чувствующий себя как бы среди диких зверей, чье жадное желание проглотить дрожащего и полумертвого от голода беглеца сравнимо только с тем, с каким морские чудовища поглощают беспомощную рыбешку, которой кормятся, – я говорю, пусть он окажется в этой мучительной ситуации – ситуации, в которой оказался я, – и только тогда он полностью оценит те лишения и почувствует симпатию к изнуренному тяжелым трудом и забитому плетьми беглому рабу. Хвала Господу, я лишь недолго оставался в этой бедственной ситуации. Мне протянул руку помощи мистер Дэвид Рагглс, чью бдительность, доброту и настойчивость я никогда не забуду[23]. Я рад возможности выразить, насколько это возможно словами, ту любовь и благодарность, которые питаю к нему. Сейчас мистер Рагглс страдает от слепоты и сам нуждается в помощи, какую некогда оказывал другим. Я не пробыл в Нью-Йорке и нескольких дней, как он встретился мне и весьма любезно предложил свой пансион на углу улиц Черч и Леспенард. Мистер Рагглс был тогда очень занят в памятном деле Дарга[24], так же как и заботой о других бежавших рабах, придумывая, как бы их устроить понадежнее; и, хотя за ним следили со всех сторон, для всех своих врагов он был, кажется, не больше чем простая спичка. Вскоре после того, как я перебрался к мистеру Рагглсу, он поинтересовался у меня, куда я хочу направиться; по его мнению, оставаться в Нью-Йорке мне было небезопасно. Я сказал ему, что знаю работу конопатчика и мне хотелось бы оказаться там, где смогу заняться этим. Я подумывал о Канаде, но он высказался против, посоветовав ехать в Нью-Бедфорд, думая, что там я найду себе подходящую работу. В это время приехала моя невеста Анна[25]; я написал ей сразу, как только оказался в Нью-Йорке, несмотря на бездомное и беспомощное положение, сообщив о благополучном исходе и желая, чтобы она немедля приехала. Спустя несколько дней после ее приезда мистер Рагглс пригласил преподобного Дж. У. К. Пеннингтона[26], который в присутствии его самого, мисс Микаэлс и двух или трех других лиц устроил обряд бракосочетания и дал нам свидетельство, вот его точная копия:

«Настоящим удостоверяется, что я соединил вместе в святом браке Фредерика Джонсона и Анну Мюррей, как мужчину и женщину, в присутствии мистера Дэвида Рагглса и мисс Микаэлс.

Джеймс У. К. Пеннингтон. Нью-Йорк, 15 сентября 1838».

Получив это свидетельство и пятидолларовую банкноту от мистера Рагглса, я взвалил на плечи часть багажа, Анна взяла другую, и мы тотчас же отправились за билетами на пароход Джона Ричмонда до Ньюпорта, на нашем пути в Нью-Бедфорд. Мистер Рагглс дал мне письмо к мистеру Шоу в Ньюпорте и сказал, что в случае, если моих денег не хватит до Нью-Бедфорда, обратиться к нему за поддержкой; но, прибыв в Ньюпорт, мы были так обеспокоены своей безопасностью, что, несмотря на нехватку денег для оплаты проезда, мы взяли места в дилижансе и пообещали заплатить, когда приедем в Нью-Бедфорд. Нас убедили поступить так двое замечательных джентльменов, жителей Нью-Бедфорда, которых звали, как я впоследствии выяснил, Джозеф Рикетсон и Уильям К. Табер. Они, кажется, сразу поняли, в чем дело, и проявили такое дружелюбие к нам, что мы почувствовали себя в непринужденной обстановке. Конечно, было замечательно обрести таких друзей в такое время. Прибыв в Нью-Бедфорд, мы направились в дом Натана Джонсона, который любезно принял нас и проявил гостеприимство. И мистер, и миссис Джонсон выказали глубокий живой интерес к нашим делам. Они действительно стоили того, чтобы называться аболиционистами. Когда извозчик дилижанса узнал, что у нас нет денег, то взял наш багаж под залог. Я только упомянул об этом мистеру Джонсону, как он тотчас же протянул деньги.

Только теперь мы почувствовали, что находимся в безопасности, и начали осваивать права и обязанности жизни на свободе. Уже утром следующего дня, во время завтрака, возник вопрос, как теперь меня называть. Имя, данное мне матерью, звучало как Фредерик Аугустус Вашингтон Бэйли. Я, однако, обходился без двух средних имен уже задолго до того, как оставил Мэриленд, так что в общем меня знали как Фредерика Бэйли. Из Балтимора я бежал, прикрываясь именем Стэнли.

Добравшись до Нью-Йорка, я превратился уже в Фредерика Джонсона, думая, что это последний раз. Но когда я приехал в Нью-Бедфорд, то счел необходимым вновь изменить свое имя. Там было так много Джонсонов, что если бы я не сделал этого, то мог бы легко затеряться среди них. Я позволил мистеру Джонсону самому подобрать мне имя, но сказал, что хочу остаться Фредериком. Я склонялся к этому потому, чтобы не потерять чувства своего «я».

Мистер Джонсон, только что прочитавший «Деву озера», сразу же заявил, что отныне я буду Дугласом[27]. С тех пор и поныне меня зовут Фредерик Дуглас, и, поскольку меня больше знают под этим именем, нежели любым другим, я буду пользоваться им как своим собственным. Положение дел в Нью-Бедфорде перевернуло все мои прежние представления. Впечатление, которое я получил в отношении характера и условий жизни северян, оказалось полностью ошибочным. Будучи рабом, я имел странное предположение, что по отношению к рабовладельцам Юга жителям Севера доступна сравнительно малая часть удобств и роскоши.

Возможно, я пришел к этому выводу, потому что у северян не было рабов. Я ставил их на один уровень с южанами, не имевшими их. Я знал, что они жили в исключительной бедности, и привык признавать их бедность как неизбежное следствие того, что они не были рабовладельцами. Я почему-то впитал мнение, что при отсутствии рабов не может быть и богатства, не говоря уже о роскоши. И по приезде на Север я ожидал встретиться с грубым, неотесанным и некультурным населением, живущим в простоте, похожей на спартанскую, ничего не знающим о развлечениях, роскоши и величии южных рабовладельцев. Учитывая мои предположения, любой, знакомый с делами в Нью-Бедфорде, легко может понять, как ясно я увидел свою ошибку.

В середине того дня, когда мы прибыли в Нью-Бедфорд, я сходил на причал, чтобы посмотреть на корабли. Тут я обнаружил, что окружен убедительнейшими доказательствами богатства. Лежа на причале или плывя по течению, я видел много кораблей самых разнообразных моделей, в превосходном состоянии и огромных размеров. Справа и слева я был зажат большущими гранитными пакгаузами, до отказа забитыми всем необходимым и пригодным для жизни. Кроме того, было видно, что все заняты работой, но бесшумно в сравнении с тем, к чему я привык в Балтиморе. Здесь не звучало громких песен тех, кто занимался погрузкой и разгрузкой кораблей. Я не слышал никаких страшных проклятий или ужасных ругательств на рабочего. Я не видел, чтобы людей били, но видно было, что все идет гладко. Было заметно, что каждый человек относится к работе рассудительно, но с веселой серьезностью, которая показывала глубокий интерес к делу, так же как и чувство его собственного достоинства. Все это выглядело более чем странно для меня. От причалов я пошел бродить по городу, с изумлением и восторгом разглядывая великолепные церкви, прекрасные дома и заботливо ухоженные сады; все это говорило о таком богатстве, комфорте, вкусе и изысканности, каких я никогда прежде не встречал в любой части рабовладельческого Мэриленда.

Все выглядело чистым, новым и красивым. Я почти не встречал ветхих домишек с их бедствующими обитателями; ни полураздетых ребятишек и босых женщин, каких привык видеть в Хиллсборо, Истоне, Сент-Микелсе и Балтиморе. Здешние люди выглядели более умелыми, сильными и здоровыми и счастливее, чем в Мэриленде. Вид чрезвычайной роскоши не омрачался созерцанием чрезвычайной бедности, что обрадовало меня. Но самым удивительным, как и самым интересным для меня, было положение цветных, многие из которых, подобно мне, спаслись, найдя здесь убежище от охотников за людьми. Я встретил многих, кто только семь лет, как освободился от рабства и жил в прекрасных домах, явно наслаждаясь почти всеми удобствами жизни, какие, в общем, имели и рабовладельцы Мэриленда. Я осмелюсь утверждать, что мой друг, мистер Натан Джонсон (о ком я могу с признательностью в сердце сказать: «Ибо алкал я, и он дал мне есть; жаждал, и он напоил меня; был странником, и он принял меня»)[28], жил в опрятном домике, хорошо питался, получал, оплачивал и читал больше газет; лучше понимал моральный, религиозный и политический характер нации, чем девять десятых рабовладельцев в округе Тэлбот, что в Мэриленде. А ведь мистер Джонсон был простым рабочим. Его руки, как и руки миссис Джонсон, знали тяжкий труд. Я обнаружил, что цветные здесь намного более сплоченны, чем предполагал ранее. Я нашел, что они полны решимости защищать друг друга от кровожадного похитителя, рискуя всем.

Вскоре после моего приезда мне рассказали о случае, свидетельствовавшем об их духе. Некий цветной и беглый раб были между собой не в ладах. Кто-то услышал, как этот мужчина угрожал рабу, что сообщит хозяину о его местонахождении. Среди цветных быстро было созвано собрание под предлогом чрезвычайной важности. Позвали на него и предателя. В назначенный час люди собрались и провели собрание под руководством очень религиозного старого джентльмена, кто, как я полагаю, был президентом, который прочитал молитву, после чего, как и следует, обратился к собравшимся: «Друзья, он сам пришел сюда, и я могу лишь посоветовать одно, чтобы ты, парень, вывел его за дверь и убил!» Едва он произнес это, часть из них бросились на предателя; но их остановили более робкие, чем они сами, и предатель избежал их мести и с тех пор не показывался в Нью-Бедфорде. Я надеюсь, больше таких угроз не возникало, и если бы они были, то не сомневаюсь, что за ними последовала бы смерть.

Уже на третий день после приезда я нашел работу, взявшись наполнять шлюп нефтью. Это была новая, грязная и тяжелая работа для меня, но я ходил на нее с радостью в сердце и стараясь изо всех сил. Сейчас я был сам себе хозяин. Это был счастливый момент, восторг которого может быть понят только теми, кто был рабом. Это была первая работа, вознаграждение за которую должно было полностью принадлежать мне. Рядом не было массы Хью, стоящего наготове, чтобы отнять у меня заработанные деньги. Я работал в тот день с удовольствием, какого прежде никогда не испытывал. Я трудился для себя и своей молодой жены. Это стало для меня отправной точкой новой жизни. Справившись с этим делом, я принялся за поиски работы конопатчика; но так сильно было предубеждение против цветных, что белые конопатчики отказывались работать со мной, и, конечно, я не мог получить места. Видя, что мое ремесло не имеет спроса, я отказался от своих притязаний и приготовился к любой работе, которая была бы мне по силам. Мистер Джонсон любезно дал мне деревянные козлы и пилу, и вскоре я оказался завален работой. Для меня не существовало ни слишком тяжелой работы, ни слишком грязной. Я был готов пилить лес, добывать уголь, таскать ведрами уголь, чистить дымоход или перекатывать бочки с нефтью – все, что мне и пришлось делать за три года жизни в Нью-Бедфорде, перед тем как я стал известен в аболиционистском лагере. Спустя четыре месяца после приезда в Нью-Бедфорд ко мне пришел молодой человек и поинтересовался, не желаю ли я купить «Либерейтор». Я ответил ему согласием, но заявил, что лишь только освободился из рабства и пока у меня нет денег. Однако я подписался на газету. Ее приносили каждую неделю, и я читал ее с такими чувствами, какие просто бессмысленно описывать. Газета стала для меня и пищей, и водой. Вся душа моя горела огнем. Ее симпатия к моим собратьям по неволе, ее резкое обличение рабовладельцев, ее правдивое разоблачение рабства и ее мощные атаки на сторонников рабства заставляли трепетать от радости мою душу, да так, как никогда прежде.

Я недолго пробыл читателем «Либерейтора», пока у меня не появилось вполне отчетливое представление о принципах, мерах и духе аболиционистского движения. Я выбрал правильный курс. Я мало что мог, но то, что мне было под силу, я делал с радостью в сердце и никогда не чувствовал себя более счастливым, чем на аболиционистском митинге. Я редко выступал на них хотя бы потому, что другие намного лучше говорили о том, про что я хотел бы сказать. Но, находясь на антирабовладельческом съезде в Нантакете 11 августа 1841 года, я почувствовал сильное желание говорить, к тому же все время меня подталкивал мистер Леви Коффин[29], джентльмен, слышавший мое выступление на собрании цветных в Нью-Бедфорде. Это было тяжелое испытание, и я принял его без желания. По правде сказать, я еще чувствовал себя рабом, и сама идея говорить с белыми тяготила меня. Я проговорил лишь несколько минут, как ощущение свободы охватило меня, и, почувствовав себя непринужденнее, я сказал то, что хотел. С того времени и поныне я вовлечен в защиту дела моих собратьев – насколько успешно и насколько преданно, я предоставляю судить тем, кто знаком с моей деятельностью.

Творческая история «повествования» Ф. Дугласа в контексте развития литературного процесса

Ораторские выступления в США в XIX веке были наиболее распространенной и общедоступной формой популяризации политических, религиозных и просветительских идей. Многие выдающиеся личности этого периода в американской истории приобрели известность благодаря искусству устного общения с публикой. Среди тех, чей ораторский талант был высоко оценен современниками, стоят имена политиков Даниэля Уэбстера, Джона Кэлхауна и Генри Клея, религиозных деятелей Уильяма Э. Чаннинга и Чарльза Г. Финни, представителей интеллектуальной элиты Ральфа У. Эмерсона, Маргарет Фуллер и Генри Д. Торо, аболиционистов Уэнделла Филлипса, Соджорнер Трут и Фредерика Дугласа. Характерно, что путь в литературу для Ф. Дугласа начался именно с ораторских выступлений на антирабовладельческих митингах 1840-х годов.

Практика аболиционистского движения включала в себя не только организацию побегов рабов из рабовладельческих штатов на Север по так называемой «тайной железной дороге», помощь в обустройстве беглых и поддержку их на местах, издание и распространение пропагандистской литературы, но и проведение различного рода массовых митингов и собраний, на которых аболиционисты пытались внедрить в общественное сознание идеи свободы и равенства людей всех цветов кожи. В качестве живой иллюстрации рабства они предполагали и участие в митингах бывших рабов, чьи свидетельства из первых уст служили бы публике несомненным доказательством бесчеловечности рабовладельческой системы. «Общественность с нетерпением жаждет, – сообщал в одном из писем генеральный агент Массачусетсского антирабовладельческого общества, лектор-аболиционист Д. Коллинз, – выступлений негров, в особенности рабов. Их выступления соберут большую аудиторию… Было бы очень хорошо привлечь некоторое количество способных лекторов-негров»[30]. И действительно, редкий митинг той поры обходился без выступления этих «живых аргументов». Не избежал этой участи и Фредерик Дуглас, чей яркий, захватывающий рассказ о своей жизни в неволе, многократно повторяемый на митингах и собраниях, привлек к нему внимание общественности и сделал его имя известным в аболиционистских кругах.

Как мы уже говорили, Дуглас не без помощи аболиционистов бежал на Север в 1838 году. Однако прошло долгих три года, пока Дугласа, прежде почти не выступавшего перед аудиторией, не побудили выйти к ораторской трибуне на съезде антирабовладельческого общества в г. Нантакет в 1841 году. Как позже признавал сам Дуглас, «это было тяжелое испытание, и я принял его без желания»[31]. Здесь же У. Л. Гаррисон[32], впечатленный интеллектом молодого мулата, предложил ему стать агентом Массачусетсского антирабовладельческого общества, а Д. Коллинз, нацеливая беглого раба на участие в митингах и дискуссиях, сказал ему: «Дайте нам факты, а о философии мы позаботимся»[33].

С этого выступления Дугласа и начинается творческая история его первой автобиографической книги – «Повествование о жизни Фредерика Дугласа, американского раба, написанное им самим» (далее – «Повествование»), – опубликованной в 1845 году. Путь к ней занял четыре года и был наполнен углубленным самообразованием беглеца, еще в рабстве овладевшего грамотой, его знакомством с трудами представителей современной политической мысли, лучшими произведениями американской и европейской литературы, активной ораторской практикой.

Современный исследователь биографии Дугласа Д. Миллер указывал: «В жизни на долю Дугласа выпало множество занятий, но ни одно из них не было более важным, чем лектор»[34]. Лекторская деятельность на протяжении четырех лет открыла перед ним новые перспективы – в политической борьбе, в образовании, в творчестве, наконец. Он мужал не только физически, но и духовно. Именно в период 1841–1845 годов происходило становление ораторского мастерства Дугласа, во многом повлиявшего на стиль и содержание его будущих произведений. Именно из этого времени вытекают все те характерные особенности, предопределившие феноменальный успех и исключительное положение «Повествования» в аболиционистской литературе. Еще Г. Гегель, говоря о роли ораторского искусства, отмечал, что «…не художественное изложение и совершенство составляют конечную и высшую цель оратора. Помимо искусства он имеет и совершенно иную цель, заключающуюся в том, чтобы вся форма и построение речи служили действеннейшим средством для осуществления интересов, лежащих за пределами искусства»[35].

В своих ранних лекциях Дуглас, боясь быть схваченным, старался как можно меньше сообщать сведений о себе. Описывая какие-либо события из своей жизни, он акцентировал внимание лишь на деталях, оставляя в тени имена людей и названия мест, где это происходило. Отсутствие лекторского опыта, однако, не исключало наличие у него ораторских умений, происходивших из разных источников. В юности, на плантации полковника Ллойда, ему часто приходилось слушать рассказы старых рабов, чья речь отличалась чистотой, ритмичностью, мелодичностью. Он также прослушал множество проповедей, участвуя в богослужениях, и под их влиянием сам довольно рано начал проповедовать среди цветных собратьев. Чтение Библии открыло ему мир, методистский молитвенник стал инструментом его познания, известно, что нередко Дугласа вдохновляла и Нагорная проповедь Христа.

Пробуждение этих умений начало происходить, вероятно, когда он стал посещать дискуссионные общества в Балтиморе и Нью-Бедфорде. Но возможно, самое значительное влияние на Дугласа еще в период рабства оказало практическое пособие по изучению речи, написанное в конце XVIII века Калебом Бингхемом и называвшееся «Колумбийский оратор». Наряду с публикацией в нем эссе «Общие указания по красноречию», в нем содержались речи Вашингтона, Шеридана, Сократа, Цицерона и других ораторов. Эта книга, помимо практических рекомендаций и советов, открыла ему глаза на проблему человеческого равенства, положила начало пониманию им природы своего угнетенного положения. Дуглас вспоминал о том времени: «Я вновь и вновь с неослабевающим интересом перечитывал эти документы. Они пробуждали в моей душе интересные мысли, которые обычно, осенив меня, исчезали из-за того, что я не мог выразить их словами. …Чем больше я читал, тем больше росло во мне отвращение и ненависть к моим поработителям»[36]. Появившееся в эпоху классицизма, задолго до расцвета романтического направления в литературе США, пособие рекомендовало начинающему оратору ясный, строгий стиль. «Дело оратора, – говорилось в нем, – следовать природе и стараться, чтобы тон его голоса казался естественным и искренним»[37]. Бингхем также придавал особое значение диапазону ораторского голоса и использованию во время речи жестов и мимики.

Дуглас стал не только приверженцем, но и, как показало время, мастером бингхемовской техники[38]. Если типичные для первой трети XIX века речи были насыщены классическими аллюзиями, латинскими, мало кому знакомыми фразами и пышными образами, то речи Дугласа были предельно просты. Как замечал один из современников, его язык был «классически строг, лишен цветистого орнамента… но краток, даже выразителен…». И действительно, Дуглас, имея глубокий, мелодичный голос, владел широким его диапазоном. Начиная свои выступления, он говорил медленно и почти спокойно, затем же интенсивность и громкость его голоса возрастала по мере рассказа. «Его голос… полон и богат, – отмечал „Огайский репортер“, – …его дикция примечательно отчетлива и музыкальна… Эффект потрясающий». О его манере выступать редактор «Хингем Патриот», например, писал: «Он прекрасно владеет речью… и говорит… как человек, который провел всю свою жизнь над книгами. Он убедителен, резок и саркастичен…»[39]

Дуглас обладал и артистическими умениями, позволяющими ему представлять во время своих выступлений комические и трагические сценки из жизни рабов или, копируя Д. Уэбстера, Г. Клея и Д. Кэлхауна, пародировать этих известных в то время политиков. Театрализация речи способствовала выработке у него важнейшего свойства писательского мастерства, а именно умения драматизировать повествование[40]. Росту его ораторского мастерства способствовал и круг чтения – романы популярных в то время Ч. Диккенса, В. Скотта, А. Дюма и других авторов. Диккенс вызвал в нем тягу к реалистичности, Дюма сформировал у него понимание интриги, через Скотта Дуглас осваивал романтизм и историчность повествования.

Трудно сказать, сколько вариантов и версий изложения своей жизни в неволе прозвучало за это время из уст самого Дугласа, но несомненно то, что всякий раз этот рассказ дополнялся новыми подробностями, осмысливался под иным углом зрения, становился более логичным и последовательным, более ярким и идейным с точки зрения аболиционизма. Он и послужил основой для написания собственного «Повествования» – произведения, открывшего в Дугласе незаурядное литературное дарование. Стимулов, побудивших его обратиться к печатному слову, было несколько.

В аболиционистской литературе существовала такая специфическая жанровая разновидность, как повествования (narratives) беглых рабов. Только к середине 40-х годов XIX века в свет вышло 20 повествований авторов негритянского происхождения[41]. Рассказ в них велся от лица беглых рабов, и, хотя литературной обработкой содержания в большинстве случаев занимались белые из числа аболиционистов, эти книги, как правило, носили поверхностный и описательный характер и почти всегда проигрывали в художественном отношении. Однако сама традиция письменного повествования о жизни в рабстве была довольно устойчивой среди беглых рабов, и Дуглас, естественно, не мог не считаться с ней. Другой причиной послужило то обстоятельство, что многие из тех, кому доводилось слушать его зажигательные речи, сомневались в том, что перед ними бывший полуграмотный раб[42]. По мере того как его выступления учащались, Дуглас уже не ограничивался обычным рассказом об ужасах рабства, почерпнутых из личного опыта, его речи становились всеохватывающими и аналитичными. Вспоминая о том времени, он писал: «У меня появились новые взгляды. Меня решительно перестал удовлетворять простой рассказ о несправедливостях; я чувствовал стремление к их обличению… Кроме того, мой духовный рост усиливал самостоятельность моих суждений»[43]. Он обсуждал прорабовладельческий характер церкви, касался природы Конституции, говорил о расовых предубеждениях на Севере и избирательных правах для черных, затрагивал многие актуальные проблемы того времени. Гаррисон и другие аболиционисты поощряли его интерес к этим проблемам, и вскоре ораторские умения Дугласа пополнились блестящим анализом. Все большая отшлифованность его речей стала вызывать у большинства публики сомнения в истинном его происхождении. Почему, возникали у них вопросы, если он раб, то неясно, откуда он, кто его хозяин и как он бежал? Чтобы ответить на эти вопросы и рассеять сомнения, Дугласу пришлось отбросить всякую осторожность и обратиться к перу, занявшись литературным изложением собственной биографии. Тем более он понимал, что книжная версия будет более емкой по содержанию и позволит ознакомиться с ней большей аудитории. К написанию книги его подталкивали и соратники по аболиционистскому движению, видевшие в нем сильную личность, могущую увлечь за собой массы. В этом намерении Дугласа поддерживали, в частности, У. Л. Гаррисон и У. Филлипс[44]предложившие написать соответственно «Предисловие» и «Письмо к автору», предварявшие «Повествование» и объяснявшие авторский замысел. Их имена также были призваны как бы освятить содержание книги и выступали гарантией подлинности приводимых в ней фактов, придавали им большую достоверность. Захваченный этой идеей, Дуглас уже в середине 1844 года начал вынашивать план будущей книги, а в течение зимы 1844/45 года непосредственно занялся ее написанием. К весне 1845 года рукопись «Повествования» была закончена в полном объеме, а в мае книга уже увидела свет.

Однако, принимаясь за книгу, Дуглас отчетливо сознавал, что цель, стоящая перед ним, не является собственно литературной. Он писал: «Я почувствовал себя исключительно странно даже в собственных глазах, когда сел писать»[45]. И хотя впоследствии Дуглас был признан выдающимся публицистом своего времени, это ощущение не покидало его на протяжении всей жизни. На исходе лет, в книге «Жизнь и эпоха Фредерика Дугласа», он вспоминал, что литература не была для него самоцелью, но служила средством борьбы[46]. И тем не менее дебютная работа Дугласа имела такой успех, что, подобно «Призыву» Дэвида Уокера, явилась актом большого исторического значения, став в силу ряда причин не только главным орудием в пропагандистском арсенале аболиционистского движения, но и своего рода вехой в развитии негритянской письменной традиции. Спустя несколько лет, в июле 1849 года, священник Эфраим Пибоди в обзоре повествований беглых рабов отметил «Повествование» Дугласа как первое негритянское произведение, положившее начало новой теме в американской литературе[47]. Более того, как смело указывают некоторые литературоведы и историки, это «Повествование» стало не только шедевром, но и классикой американской литературы[48].

На создание этой небольшой по объему – всего 100 страниц! – повести у Дугласа ушло чуть более полугода, но успех ее превзошел все ожидания автора и его сподвижников по борьбе. «Повествование», едва выйдя в свет, сразу же привлекло внимание прогрессивной общественности по обе стороны океана, было переведено на несколько европейских языков, в частности французский и датский, и только в 1845 году выдержало четыре издания в самих Соединенных Штатах Америки. Нелишне отметить, что только за первые пять месяцев этого года было продано 4,5 тыс. экземпляров книги. В 1845 и 1846 годах она была переиздана в Ирландии, в 1846 году ее издали в Англии и Дании, а в 1848 году появилось французское издание «Повествования». Таким образом, за четыре года книга Дугласа была переиздана девять раз – факт сам по себе примечательный в практике издания повествования беглых рабов, хотя некоторые из них и прежде, и после также переводились за рубежом. Впечатляющий для того времени объем ее продажи позволил позднее историку и биографу Дугласа Ф. Фонеру охарактеризовать книгу как «fast-seller»: только за пять лет с момента выхода «Повествования» в свет было продано 30 тыс. экземпляров[49]. И это, не принимая во внимание так называемые «Выдержки» из «Повествования», которые распространялись бесплатно во время митингов и собраний, на которых выступал Дуглас, и значительного тиража газеты «Норт Стар», в которой была опубликована первая редакция «Повествования». И хотя с 1848 года по 1960 год «Повествование» больше не издавалось, его творческая история на этом не заканчивается.

Выход в свет этой автобиографической повести, имеющей резкую обличительную направленность, вызвал огромный общественный резонанс в США. Аболиционисты воспользовались этим, чтобы усилить свою пропаганду, и тогда же, в мае 1845 года, на митинге Общества Новой Англии в Бостоне была принята резолюция, написанная У. Филлипсом и рекомендовавшая книгу всем, «кто верит, что рабы Юга… нуждаются в том, чтобы подготовить их к свободе»[50]. Успех книги был настолько ошеломляющий, что навлек на Дугласа угрозу поимки и возвращения в рабство. Опасность была так велика, что в какой-то момент Уэнделл Филлипс даже посоветовал ему сжечь саму рукопись[51]. Реальная угроза заставила Дугласа покинуть США и искать спасения за их пределами.

С этого момента начинается и новый этап в творческой истории «Повествования». Переписка этого периода крайне скупа и лишь частично воспроизводит условия и обстоятельства последующей работы Дугласа над книгой. Оказавшись в Англии, Дуглас пишет собственное предисловие к первому ирландскому изданию, в котором излагает три цели своего приезда на Британские острова. Сам текст «Повествования» остается без каких-либо изменений, однако его рассуждения о природе христианства привлекают к нему внимание ирландской религиозной общественности. Интерес к книге был поистине велик. Находясь в Шотландии, в письме от 29 января 1846 года он сообщал своему американскому корреспонденту Фр. Джексону: «Я почти распродал все первое издание и готовлю второе, которое выйдет около 16 февраля»[52]. Надо сказать, что Дуглас не упивался легким успехом, а старался осмысленно подойти к зарубежным переизданиям «Повествования», не нарушая идейной целостности своей книги. Так, во втором ирландском издании, в дополнение к «Приложению», содержавшему размышления о роли христианской церкви, он помещает письмо-опровержение некоего южанина-рабовладельца А. Томпсона, опубликованное в одной из американских газет, и свой ответ на него, что в целом придало книге полемический характер. Однако он категорически отверг просьбу дублинского издателя и реформиста Р. Уэбба, просившего поставить в «Повествование» письма пресвитерианских священников и таким образом развернуть полемику с представителями английского духовенства, хотя и воспользовался его профессиональными советами. К концу марта он писал в США, что уже распродано 2 тыс. экземпляров нового издания[53].

Пребывание в Англии позволило ему не только приобрести богатый опыт ораторской и политической практики, что заметно сказалось на содержании его автобиографической прозы, но повлияло и на характер его литературной деятельности в целом. С возвращением на родину связано и продолжение творческой истории «Повествования». Результатом этого спустя восемь лет явилась книга «Моя жизнь в рабстве и на свободе» (1855), созданная на расширенном и углубленном материале первой повести и усилившая публицистическое начало в его творчестве. Последнее обстоятельство, в частности, было вызвано тем, что Дуглас начинает активно заниматься издательской деятельностью. Он не только редактирует газету, но и сам откликается статьями на наиболее важные проблемы текущего момента. Острота ситуации, в которой оказались Соединенные Штаты в конце 40-х – начале 50-х годов, выдвинула Дугласа на передний край борьбы с рабством как одного из видных публицистов своего времени. Его статьи можно было встретить на страницах таких изданий, как «Нью Ира», «Нью Нэйшнл Ира» и других. О художественном творчестве Дугласа в этот период почти ничего не известно, за исключением рассказа «Героический раб» (1853), пародии на церковный гимн «Божественное единение» и нескольких стихотворений на аболиционистскую тему[54]. Однако смещение акцента в сторону публицистики не исключало интенсивного накопления впечатлений и осмысления приобретенного опыта. Минувшее десятилетие заметно преобразило творческую лабораторию писателя: годы напряженной политической борьбы научили его установлению логики событий, острому политическому анализу, более радикальному подходу в оценке собственной жизни, пониманию связей между прошлым и настоящим. Все эти достижения стали зримыми после публикации его второй книги.

О том, насколько изменился текст «Повествования», ставшего ее основой, можно косвенно судить по оценке одного из современников Дугласа. Так, автор предисловия к книге, выпускник Университета г. Глазго Дж. Смит, отмечал возросшие силу и богатство дугласовского стиля, характеризуя его «интеллектуальной загадкой». Современные американские исследователи – историки и литературоведы – всесторонне подошли к оценке книги «Моя жизнь в рабстве и на свободе». Их мнения также позволяют судить о характере изменений в содержании «Повествования», не прибегая к текстовому анализу версий 1845 и 1855 годов. Мэри Карлок, в частности, указала на усиление причинно-следственных связей между его прошлой и настоящей жизнью. Историк Л. Беннетт оценивал книгу как «возможно лучшее свидетельство американского рабства». Он писал, что «в дополнение к живым описаниям рабства и антирабовладельческого движения книга предполагает теоретическое проникновение в природу угнетения, показывает воздействие рабства на белых и черных, философию реформ и отношения между черными и белыми лидерами». Однако У. Эндрюс считает, что художественные достижения «Повествования» во второй книге были утрачены[55].

Тем не менее эта книга имела еще больший резонанс, чем появление «Повествования». Это связано в первую очередь с тем, что в дополнение к двум частям, содержащим описания жизни в рабстве и на свободе, в ней было расширено «Приложение», включающее в себя, помимо прежних размышлений о роли христианства, «Письмо к старому хозяину», анализ положения в «Партии рабства» и речь «Что значит для негра 4 июля?». Книга «Моя жизнь в рабстве и на свободе», без последующих изменений и дополнений, вышла еще двумя изданиями в США, соответственно в 1856 и 1857 годах, а в 1860 году, в Гамбурге, был опубликован ее немецкий перевод.

Сам факт публикации книги, в которой впервые в американской автобиографической литературе начинают «сосуществовать» прошлое и настоящее, предпринята попытка показать судьбу на фоне эпохи, свидетельствует о важнейшем вкладе, внесенном Дугласом в развитие этого жанра в США. Избранный им ракурс – «жизнь через эпоху» – вывел его творчество на качественно новый уровень. Если автором «Повествования» был негр, подлинное имя которого, за исключением узкого круга лиц, было неизвестно читательской аудитории, то автором второй книги стал уже свободный негр, известный широкой общественности своей политической деятельностью и пользующийся огромным авторитетом среди народных масс. Накопленный опыт политической публицистики, полемический характер повествования, апелляция к читательской аудитории в немалой степени способствовали усилению диалогичности его художественного мышления, нашедшей отражение на страницах этой книги. С другой стороны, позиция сторонника воинствующего аболиционизма, наметившаяся в «Повествовании» и выявившая авторскую индивидуальность Дугласа, окончательно установилась во второй книге. Ее появление также означало коррекцию сложившихся канонов в композиции повествований беглых рабов. Собственно, книгу уже нельзя было причислить к традиционным повествованиям, содержание которых составляло преимущественно описание жизни в рабстве. Это был автобиографический очерк, лишенный сюжета как такового, но сохранивший свободную композицию, позволяющий автору соединить прошлое и настоящее в пределах одной книги, а в качестве главного инструмента осмысления событий сделать анализ. Установка Дугласа на публицистическое осмысление жизни изменила и традиционное движение повествования с завязкой, кульминацией и развязкой. Здесь отсутствовал единый, быстро разрешающийся конфликт, способствовавший, как прежде, становлению характера героя. В этой книге было больше развито описательное изображение, затрагивающее проблемы гражданского и нравственного состояния общественный среды как на Юге, так и на Севере страны; отличалась она и большим познавательным разнообразием. Как и прежде в «Повествовании», автор типизировал характеры, выражая вместе с тем и злободневный интерес к тем или иным тенденциям развития социальной жизни. В отличие от «Повествования», в ней появился диалог, чаще встречались общие рассуждения автора, анализирующие и оценивающие изображаемую жизнь. К тому же Дуглас пошел дальше, смотря на свою жизнь сквозь призму современных ему событий и тем самым позволяя себе четче выразить собственную позицию. Это был огромный шаг вперед по сравнению с «Повествованием», что отвечало требованиям текущей политической борьбы и представляло собой одну из новейших тенденций в развитии автобиографического жанра в США. По-прежнему оставаясь в центре повествования, опираясь на собственный жизненный опыт и утверждая тем или иным образом свои позиции, Дуглас стремился освоить жизнь в ее психологической и социально-исторической конкретности. Иначе говоря, через художественно-документальный жанр, к коему относится автобиография, Дуглас одним из первых начал утверждать реалистическое начало в американской литературе.

Третьей, и завершающей автобиографической работой стала книга «Жизнь и эпоха Фредерика Дугласа», опубликованная в 1881 году и считающаяся ныне классическим произведением американской литературы XIX века. Эта книга повторила предыдущий успех автора и выдержала ряд изданий в США (1882, 1892, 1893, 1895), в Англии (1882), во Франции (1883, 1892) и в Швеции (1895). В ней нашли отражение события жизни Дугласа за минувшую четверть века, включая участие в Гражданской войне и Реконструкции Юга, государственную службу в качестве маршала федерального округа Колумбия, дипломатическую миссию на Гаити, послом США, политическую и общественную деятельность. Помимо известных читателям биографических фактов своей жизни, Дуглас включил сюда и литературные портреты знаменитых современников, в частности Джона Брауна и Гарриет Бичер-Стоу, с которыми он был лично знаком и поддерживал многолетнюю связь; содержала она и более глубокий анализ исторических событий недавнего прошлого, политические декларации Дугласа, касающиеся злободневных проблем современности и вызванные его непосредственным участием в борьбе против расизма, за права женщин, экономические права рабочих, за право молодежи на образование. Эта книга, по форме напоминающая скорее мемуары, чем повесть или очерк, каковыми являлись предшествующие книги, стала, по сути дела, подведением итогов прожитой жизни и приобрела эпохальный характер, будучи обращена не только к современникам, но и к грядущим поколениям. С этой точки зрения осмысливалось Дугласом и содержание двух предыдущих работ, ставших органическими частями новой книги.

Однако Дуглас, в отличие от мемуаристов, не только воспроизвел ту часть действительности, которая находилась в поле его зрения на протяжении почти полувека. Опираясь на собственные впечатления и воспоминания, рассказывая о реальных событиях прошлого, участником и очевидцем которых он был, Дуглас придерживался найденного им еще во второй книге ракурса – показывать собственную жизнь на широком историческом фоне. Только по этой причине содержание его третьей книги можно оценить не как мемуары, а автобиографию с ярко выраженной мемуарной доминантой, что позволяет считать ее по-своему ценным документом времени и не исключает ее историко-литературного и художественного значения. Из известных в мировой литературе автобиографических произведений подобного типа можно назвать, причем со значительной оговоркой, лишь «Замогильные записки» Шатобриана и «Былое и думы» А. Герцена.

Специфика книги «Жизнь и эпоха Фредерика Дугласа» заставляет задуматься и над природой автобиографии вообще. Пограничность этого жанра, его синтетическая природа является питательной почвой для разного рода дискуссий, связанных с ее определением. Так, Ф. Лежен характеризует автобиографию как ретроспективное повествование о жизни реального человека, в котором запечатлена «история становления личности». Г. Каузер и Б. Мандел уточняют определение Лежена, говоря, что это ретроспективное повествование, правдиво написанное со специальной целью человеком, прожившим описываемую жизнь. Однако Л. А. Ренза и М. К. Блейзинг гораздо ближе к истине, когда заявляют, что автобиография – способ либо самоисследования, либо самораскрытия личности. К ним более или менее близок У. Шумейкер, отмечающий главенствующую роль субъективного начала в автобиографии. Дж. Олни идет дальше, подчеркивая художественную природу этого жанра и характеризуя автобиографию как «метафору себя». У отечественных же исследователей наблюдается более широкое видение этой проблемы. Так, Л. Я. Гинзбург связывает с автобиографией «психологические открытия», отражающие процесс формирования и развития национального характера. И все же, на наш взгляд, наиболее точное определение мы находим у Г. Гасдорфа: «Автобиография – это второе прочтение опыта, и оно более правдиво, чем первое, потому что включает осознание события»[56].

Об этом свидетельствуют и позднейшие редакции «Повествования», ставившие Дугласа в затруднительное положение и показывающие, что наиболее важным был все-таки опыт его жизни в рабстве. Можно даже сказать, что позже Дуглас не дописывал «Повествование», а предпочитал изменять и переосмысливать его, что привело его к анализу рабства и способствовало повороту в понимании самого себя. Воинственность Дугласа возрастала по мере того, как он становился опытнее и старше, – в частности, это прослеживается и по всем трем редакциям «Повествования». В последней редакции заметно усиление художественного мастерства писателя – он активнее пользуется игрой слов, детальнее выписывает портрет «укротителя негров» Коуви, сильнее драматизирует конфликтные ситуации (схватка с Коуви, захват беглецов, драка на верфи и др.), вводит эпизод, обличающий расистские порядки в Нью-Бедфорде. Несмотря на увеличение эпической дистанции между автором и его жизнью в рабстве, на изменение жанровой формы, Дугласу, однако, удалось сохранить присущие первой редакции «Повествования» лирические интонации. Оценивая в целом творческое мастерство Дугласа, Дж. Макферсон писал: «Не получив даже обычного образования, он развился в писателя энергичной прозы и оратора, чье чувство времени, сопричастности, остроумия и пафоса было непревзойденным…»[57]

Многовариантность «Повествования» объясняется прежде всего творческими причинами – Дуглас на протяжении всей своей жизни искал наиболее адекватное выражение художественной идеи, заложенной в нем, и социального опыта, истоки которого восходили к периоду жизни, описанному в первой книге. Он перерабатывал «Повествование» с целью изменения его содержания, полноты и стиля, причем авторская переработка всякий раз побуждала его к созданию нового произведения. Варианты возникали и по причинам внешнего порядка – из-за желания сохранить в тайне имена борцов или в результате уступок общественному мнению. Показателен, например, тот факт, что в 1881 году, когда Дуглас уже не видел особых различий между Севером и Югом, он вставил в «Жизнь и эпоху…» эпизод, показывающий Нью-Бедфорд как город, обманувший его ожидания, в то время как в 1845 году он послужил ему примером «истинной цивилизации».

Иногда, как в случае со второй и третьей редакциями, это становилось импульсом к более углубленной разработке темы, что делает эти варианты неравноправными по отношению друг к другу. Это и понятно, так как во всех случаях, чтобы осуществить творческий замысел очередной книги – показать жизнь как борьбу, – Дуглас приступал с разных сторон. И хотя обычно последний вариант любой книги рассматривают как наиболее совершенный и, как правило, считают каноническим, в случае с «Повествованием» Дугласа таковым следует считать его первую редакцию. Нам неизвестны прямые авторские декларации Дугласа относительно этой книги, поэтому канонический текст примечателен также тем, что из него можно выяснить начальную «волю автора». Не случайно У. Эндрюс даже определяет статус «Повествования» как парадигмы, «которой измеряется все, что он написал позже»[58].

Таким образом, творческая история «Повествования» свидетельствует, что «Повествование» не только сразу же стало литературным фактом, идеологически и эстетически выделяясь на фоне других повествований беглых рабов, но и получило другие формы общественного бытования, будучи запечатленным в литературной критике и эпистолярной литературе. На его примере проявилась прямая связь литературного творчества с общественно-политическими движениями эпохи, в частности аболиционизмом. Творческая история «Повествования» лишний раз доказывает, что литературный процесс стимулируется прежде всего потребностью писателя откликаться на события исторической жизни, участвовать в ней и через это влиять на общественное сознание. История этой книги подтверждает и некоторые общие тенденции литературного процесса, такие как, например, усиление диалогичности художественного мышления, формирование личного авторства, ослабление канонического начала в жанрообразовании. Но главное то, что творческая история «Повествования» продемонстрировала процесс трансформации автобиографической повести в автобиографию, отмеченный усилением публицистического начала.

Творческая история «Повествования» и его историческая судьба наглядно демонстрируют диспропорцию между популярностью и культурно-эстетической значимостью произведения, которая открылась гораздо позже, в эпоху «черной революции». На примере «Повествования» отчетливо прослеживается такая важная сторона литературного процесса, как взаимодействие с другими видами искусства, в частности с драматургией, а также с общекультурными, идеологическими и научными явлениями. Ныне Дуглас считается каноническим писателем среди афроамериканцев, а его «Повествование», признаваемое как эпитомия жанра повествований беглых рабов, стало предметом многих академических дискуссий и исследований[59]. Исключительность положения «Повествования» Фредерика Дугласа определяется хотя бы уже тем, что историкотипологических аналогий ему нет ни в американской, ни в мировой литературе вообще. В свою же очередь это говорит о том, что имя Дугласа достойно быть вписанным в литературную историю США.

А. В. Лаврухин, кандидат филологических наук

Примечания

1

Имеется в виду Джон Кэлхаун (1782–1850), один из идейных вдохновителей рабовладельческого Юга. Уроженец Северной Каролины, адвокат по образованию, выпускник Йельского университета, Кэлхаун помимо юридической практики занимался активной политической деятельностью. Возглавлял военное министерство, в его послужном списке посты государственного секретаря и вице-президента США. Автор ряда фундаментальных трудов по политической теории «Размышления об управлении», «Рассуждение о Конституции и правительстве США». Своим современникам – и врагам, и сторонникам – запомнился как блестящий оратор.

2

Хам – персонаж библейской легенды, один из трех сыновей Ноя. Согласно легенде, Хам увидел отца в состоянии опьянения и рассказал об этом братьям, за что Ной проклял его сына и своего внука Ханаана, пророча ему рабское существование: «Проклят Ханаан; раб рабов будет он у братьев своих» (Быт. 9: 25). Этой легендой идеологически оправдывалось угнетение африканских народов, прародителем которых считался Хам.

3

Иов – персонаж библейской легенды. Согласно ей, Господь подверг Иова, известного своим богатством, длительному испытанию на крепость веры.

4

Феллс-Пойнт в период описываемых событий, то есть в 1826 году, – портовый пригород Балтимора, средоточие верфей и доков, кабачков и борделей для моряков, а также пристаней и складов, куда прибывали товары из Англии и Европы, кофе из Бразилии, сахар и ром из Вест-Индии. В то время здесь находилась самая крупная в США кораблестроительная верфь.

5

В конце Филпот-стрит находился причал Кеннарда, то самое место в Балтиморе, куда Фредерик Дуглас прибыл в качестве раба в 1820-х годах. Позже стал местом одного из самых успешных предприятий чернокожих в Балтимор-Сити – «Chesapeake Marine Railway and Dry Dock Company».

6

«Колумбийский оратор» (The Columbian Orator) – сборник стихов, эссе, фрагментов публичных выступлений и т. д., составленный американским автором учебников Калебом Бингхемом в 1797 году и широко использовавшийся для преподавания риторики в школах.

7

Шеридан Ричард (1751–1816) – английский государственный и политический деятель, драматург, автор широко известной комедии «Школа злословия».

8

Аболиционисты (от англ. to abolish – отменять) – участники движения за отмену рабства в США.

9

Округ Колумбия (District of Columbia) – федеральный округ, не имеющий прав штата, по решению Конгресса в 1790 году выделенный под столицу США – Вашингтон.

10

Шпангоут – поперечное ребро судового корпуса, к которому крепится наружная обшивка корабля.

11

Уэбстер Ной (1758–1843) – известный американский публицист и лексикограф. Имеется в виду его так называемый «Синий словник», изданный в 1783 году и пользовавшийся большой популярностью в США на протяжении XIX века.

12

Чтобы усилить инвективу в адрес рабовладельцев, Дуглас использует фрагмент из стихотворения Уиттиера «Прощание рабыни-матери из Виргинии с дочерьми, проданными в рабство на Юг». Джон Гринлиф Уиттиер (1807–1892) – видный деятель аболиционистского движения, редактор, журналист, публицист, классик американской поэзии.

13

Имеется в виду Чесапикский залив.

14

Северная звезда – Полярная звезда, ориентируясь на которую беглые рабы двигались в направлении к городам американского Севера и канадской границе.

15

Ривайвел (revival) – форма религиозного богослужения, использовавшаяся преимущественно в общинах протестантского толка (методисты, пресвитериане, баптисты и др.).

16

Лк. 12: 47.

17

Генри Патрик – герой американской революции, один из участников Войны за независимость.

18

Бриг – двухмачтовое парусное судно с прямым парусным вооружением на обеих мачтах. В описываемый период времени отношения между США и Мексикой были напряженными.

19

Роульс – каток с желобом, используется для предохранения морских снастей от трения, ганшпуг – ручной рычаг для подъема и передвижения тяжестей на корабле, фал – веревка, с помощью которой поднимают паруса, реи, сигнальные флаги и прочее. Термины парусного флота, сохранившиеся до настоящего времени.

20

Линчевание (суд Линча) – форма самосуда в отношении чернокожего населения США.

21

Эсквайр (esquire) – сельский помещик.

22

Тайная железная дорога (The Underground Railroad) – одна из форм организованного сопротивления рабству в США, выражавшаяся в переправке беглых рабов из южных штатов в северные, а также в Канаду, Мексику и на острова Карибского бассейна.

23

Дэвид Рагглс (1810–1849) – известный аболиционист, прославившийся своим участием в деятельности тайной железной дороги, возглавлял нью-йоркский Комитет бдительности.

24

По всей видимости, речь идет об одном из многочисленных для той поры судебных разбирательств, связанных с поимкой и возвращением беглых рабов их хозяевам.

25

Анна Мюррей (1813–1882) – первая жена Ф. Дугласа, аболиционистка. Впоследствии дочь Дугласа, Розетта, рассказывала, что ее отец имел связь с Анной Мюррей задолго до того, как он бежал из Балтимора в 1838 году. Известно, например, что она помогла ему достать форму матроса и на ее денежные сбережения Дуглас смог бежать и продержаться на первых порах в Нью-Йорке, пока Анна не прибыла туда вслед за ним.

26

Джеймс У. К. Пеннингтон (1807–1870) – черный священник, аболиционист, автор аналогичного повествования.

27

«Дева озера» – романтическая поэма Вальтера Скотта, главного героя которой, легендарного вождя шотландцев, боровшегося с англичанами за независимость своей родины, звали Дуглас.

28

Дуглас перефразирует библейский текст: «Ибо алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня» (Мф. 25: 35).

29

Леви Коффин (1798–1877) – белый аболиционист, по религиозным убеждениям квакер, действовал в штате Огайо, преимущественно в г. Цинциннати.

30

The Life and Writings of Frederick Douglass. Vol. 1–5 / Ed. by Ph. S. Foner. N. Y., 1950. Vol. 1. P. 46.

31

Douglass F. Narrative of the life of Frederick Douglass, an American Slave: Written by himself / Ed. with an Introduction by H. A. Baker, Jr. N. Y., 1982. P. 151.

32

Уильям Ллойд Гаррисон (1805–1879) – журналист, публицист, политический и общественный деятель. Основатель, редактор и издатель аболиционистской газеты «Либерейтор» (с 1831 по 1865) – главного печатного органа массового аболиционистского движения. Редактировал газеты и журналы аболиционистского направления, в т. ч. «The National Philanthropist». После восстания Ната Тернера в Виргинии (1831) в январе 1832 года создал и возглавил «Антирабовладельческое общество Новой Англии», реорганизованное в декабре 1833 года в «Американское антирабовладельческое общество» (ААО). Автор знаменитой «Декларации чувств» – трактата о принципах и целях общества (см.: Declaration of Sentiments of the American Anti-Slavery Society. – Liberator, Dec. 14, 1833). В статье «Мысли об африканской колонизации» (1832) выступил с требованием немедленного освобождения рабов и предоставления им равных с белыми прав, против колониальной политики. Поэт, автор книг «Сонеты и другие поэмы» (1843), «Избранное» (1852). Занимался активной пропагандистской деятельностью в Великобритании.

33

Miller D. T. Frederick Douglass and The Fight for Freedom. N. Y. 1988. P. 39.

34

Там же. P. 32

35

Гегель Г. Эстетика: В 4 т. Т. 3. М., 1971. С. 375.

36

Douglass F. Op. cit. Р. 84.

37

Цит. по: Miller D. T. Op. cit. Р. 35.

38

The Negro Caravan / Ed. by. S. Brown. N. Y., 1941. P. 607–608.

39

Цит. по: Miller D. T. Op. cit. P. 35, 36, 37.

40

The Negro Caravan. P. 576, 607–608.

41

Andrews W. L. To Tell a Free Story. The First Century of Afro-American Autobiography, 1760–1865. Urbana, 1986. P. 335–342.

42

The Life and Writings… Vol. 5. P. 510.

43

Douglass F. My bondage and my freedom. N. Y., 1855. P. 361–362.

44

Уэнделл Филлипс (1811–1884) – бостонский юрист, оратор и публицист. Активный противник рабовладения. Сторонник Гаррисона с 1830-х годов и один из руководителей ААО.

45

Black American Writers. Bibliographical Essays. Vols. 1–2 / Ed. by M. T. Inge, M. Duke, J. R. Bryer. N. Y., 1978. Vol. 1. P. 59.

46

Там же. P. 122.

47

Peabody E. Narratives of Fugitive Slaves // Christian. Examiner. 47 (July) 1849. P. 62.

48

Douglass F. P. 15, 24; Fulks B. Black Struggle. A History of the Negro in America. N. Y., 1969. P. 118; Miller D. T. P. 40; Stone A. E. Autobiographical Occasions and Original Acts. Versions of American Identity from Henry Adams to Nate Shaw. Phil., 1982. P. 1.

49

Данные приводятся по: Douglass F. P. 21.

50

Цит. по: Уманский П. Б. Из истории борьбы негров США за свободу (Негры в аболиционистском движении 30–50-х гг. XIX в.). Казань, 1963. С. 82.

51

Black American Writers. Vol. 1. P. 59.

52

The Life and Writings … Vol. 1. P. 136.

53

Там же. P. 142–143.

54

Stepto R. B. Storytelling in Early Afro-American Fiction: Frederick Douglass «The Heroic Slave» // Georgia Review. 36 (Summer) 1982. P. 355.

55

Black American Writers. Vol. 1. P. 25, 60, 62; Andrews W. L. P. 267.

56

Lejene Ph. Le pacte autobiographique. Paris, 1975. P. 28; Цит. по: Мишина Л. А. Жанр автобиографии в истории американской литературы. Чебоксары, 1992. С. 11; Biasing М. К. The Art of Life. Studies in American Autobiographical Literature. Austin, 1977. P. 2; Цит. по: Autobiography: Essays Theoretical and Critical / Ed. by J. Olney. Princeton, 1980. P. 95; Shumaker W. English Autobiography. It’s Emergens, Materials and Form. Berkeley, 1954. P. 74; Olney J. Metaphors of Self. Princeton, 1972. P. 248; Гинзбург Л. Я. О психологической прозе. Л., 1977. С. 76; Цит. по: Мишина Л. А. Жанр автобиографии… С. 12.

57

Black American Writers. Vol. 1. P. 59.

58

Andrews W. L. P. 267.

59

Autobiography: Essays… P. 15; Stone A. E. Autobiographical Occasions… P. 1; Smith V. Self-Discovery and Authority in Afro-American Narrative. Cambridge, 1987. P. 1.

Content

Фредерик Дуглас
Повествование о жизни Фредерика Дугласа, американского раба, написанное им самим

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Творческая история «повествования» Ф. Дугласа в контексте развития литературного процесса

Примечания