Борис Цеханович

Кто служил в армии, в цирке не смеётся

Сборник рассказов

Из сборника рассказов «Куда уехал цирк…?»

Французская делегация

— Товарищи офицеры, — заместитель командующего округом требовательным взглядом оглядел строй офицеров, — сейчас идём по маршруту движения делегации и на всё, что мы тут настроили и сделали, смотрим глазами французов, чтобы всё выявленное сразу же исправить.

Сказал и пошёл, а за ним мы. Надо сказать, что за эти две недели мы честно выложились и теперь не стыдно было показать военной делегации французов кусочек российской армии. Или вернее сказать — не показать, а пустить «пыль в глаза». 1993 год, нищая страна, такая же нищая армия, которая держится исключительно на патриотизме и голом энтузиазме офицеров и солдат. Многомесячные невыплаты денежного содержания офицерам и прапорщикам… Отсутствие ГСМ и как следствие минимальная и не эффективная боевая подготовка и много, много чего другого, о чём не хотелось, чтобы знали хотя бы и французы. Я был старшим от нашего 324 мотострелкового полка, который выполнял часть своих мероприятий по показухе.

Мы медленно прошли весь маршрут и честно попытались поглядеть на всё это глазами иностранцев, совершенно далёких от наших проблем и для которых мы совсем недавно были грозным и потенциальным противником. Но всё было выполнено до точки и нам не было стыдно за проделанную работу. Чистота, порядок, что положено подкрасить — подкрашено. Заштукатурить — оштукатурено. Снег, вдоль дорог и дорожек, аккуратно и ровно подрезан. Так что — волноваться было незачем.

Сейчас был март, а летом прошлого года приезжала немецкая военная делегация. Но там показуху устраивали на учебном центре, типа — вот так у нас проходят занятия по боевой подготовке. Была и наша офицерская точка на самом краю стрельбища. Выложили полтора десятка пистолетов разных систем и мы изображали стрельбу. Надо сказать изображали практически — три дня с утра до вечера стреляли из всех видов и типов. Про «Стечкина» и «Макарова», я вообще не говорю. Со складов привезли два нагана — солдатский и офицерский. Солдатский несколько большего размера и после каждого выстрела курок нужно было взводить большим пальцем, а офицерский — самовзвод и более изящный, если так можно было выразиться. Маузер, кольт, вальтер какой-то, парабеллум и куча других марок. Это была точка 324 мсп. Вот уж тогда мы настрелялись. До одури. Но самое эффектное действо и фишка была в другом. Идёт немецкая делегация из двенадцати человек по центральной дороге, вдоль стрельбищ, где всё происходит в динамике. Их сопровождает генерал, с гордостью рассказывающий, что так у нас каждый день. Хотя эта была наглая ложь, но во благо… А напротив центральной вышки, через дорогу травяная поляна метров сто пятьдесят на сто пятьдесят. Даже трава самодельной газонокосилкой ровно подстрижена и само поле абсолютно ровное. А фишка в том, что на этом поле лежат замаскировавшись 100 разведчиков. И вот немцы идут, с любопытством смотрят по сторонам, а тут с воем взлетает химическая ракета, откидывается маскировка и на поле неожиданно появляются 100 солдат, с криком «Ураааааа…» бегущих в атаку на делегацию и стреляющих на ходу холостыми патронами. Очень убедительно и эффектно. Как генерал потом рассказывал, немцы даже растерялись от неожиданности. Только что чистое поле в десять секунд заполнилось стреляющими и атакующими солдатами.

— Они чуть Хенде-хох не сделали…

До нас они тогда так и не дошли.

После контрольного прохода мы собрались в тактическом классе штаба дивизии.

— Ну что, товарищи офицеры, заметили? Какие недостатки?

Генерал смеющимся взглядом смотрел на нас, переглядывающимися между собой.

— То есть ничего…, — полувопросительно и полу утвердительно произнёс он и констатировал, — что значит служите вы внизу и в политесе ни хрена не соображаете. А вот я заметил… Снег у вас грязный и чёрный. А он в представлении французов, да ещё на Урале — должен быть белым и чистым. И асфальт перед казармой разведбата? Ну… он чистый, но серый. А он должен быть чёрным.

Командир дивизии, подспудно ожидавший охеренного недостатка, слегка расслабился и недовольно пробурчал:

— Конечно, грязный. У нас за забором целая ТЭЦ стоит, весь район теплом и горячей водой обеспечивает, а топится она на уголёчке и как ветер в нашу сторону, так всё тут сажей угольной засыпает… Что от нас хотите? Уж какой есть…, — командирским чутьём мигом поняв, что к утру от него потребуют чистый снег и чёрный плац.

Он не ошибся. Зам командующего многозначительно поднял указательный палец вверх и назидательно произнёс:

— Вот в этом и заключается искусство и талант командира — «Находить эффективные решения в самых неожиданных ситуациях». — Сказав такую «вумную вещь», убыл в штаб округа, оставив нас искать в наших бестолковых головах это «искусство» и «талант».

Честно говоря, насчёт плаца никто особо не заморачивался. В тактическом классе сидели не зелёные лейтенанты, а служившие очень долго и видевшие очень много, поэтому решение лежало просто на поверхности. Его даже озвучить никто не успел, как поднялся со своего места толстый майор, начальник вещевой службы дивизии и, тяжело вздохнув, сказал:

— Товарищ генерал-майор, ваксу разведчикам я дам. Но только пусть они мажут экономно, чтобы на весь плац хватило.

Командир дивизии удовлетворённо кивнул головой и через две минуты командир разведбата был полон генеральскими рекомендациями и пожеланиями, в дикой для сугубо гражданского человека манере. Типа — Я, товарищ подполковник, ничего не знаю. Как вы это будете делать, но завтра, в девять часов, я смотрю чёрный плац с белыми квадратиками. И на нём ни одного следа от солдатского сапога…

После такого лёгкого решения, также легко созрело и второе, но уже насчёт снега. И головы всех присутствующих синхронно стали поворачиваться в сторону начальника продовольственной службы дивизии, который в отличие от толстого вещевика, наоборот был тощим и нервным. Он судорожно задёргался под нашими взглядами, совсем не желая вставать и предлагать своё видение решения этой проблемы. Хотя, после озвучки своего решения начальником вещевой службы, оно прямо напрашивалось.

— Ну…, товарищ майор, я вижу вы что-то хотите сказать…, — намекающее помог комдив начпроду.

Тот обречённо встал и жалобно мякнул:

— А как списывать, товарищ генерал-майор, будем?

— А точно также как вы списываете свои офигенные недостачи со складов. Вы думаете, что я ничего не знаю? Зря. Так… Я слушаю…

Начпрод глянул с немой просьбой о помощи на зам по тылу дивизии, но матёрый полковник, из племени таких же матёрых ворюг, невинно хлопал глазами и излучал уверенную непричастность к данному делу.

Тяжело вздохнув, майор убито предложил:

— Могу дать две тонны муки с НЗ. Но только до следующей инвентаризации нужно как-то списать…

— Вот и хорошо. — Удовлетворился генерал, — о списании сами думайте. На то вы и учились в своём Вольском училище четыре года как…

Дальше генерал многозначительно не стал говорить, но мы автоматом про себя продолжили — ВОРОВАТЬ.

Следующие десять минут прошли в бурном, на высоком методическом уровне, обсуждении — Как правильно рассыпать две тонны муки. И когда две тонны правильно нужно рассыпать — сейчас, вечером или рано утром? Будет ли ветер? С какой стороны? Короче, скрупулёзно были учтены все нюансы и мелочи. Даже то, что у военных ветер всегда дует в харю, как бы он не повернулся.

Когда закончили обсуждать и перед тем как отпустить всех, комдив задумчиво протянул:

— Вот сейчас, товарищи офицеры, родилась очередная армейская легенда — Как снег мукой посыпали…, — и сам же первым грустно рассмеялся.

Да… Конечно. Как листву на деревьях и траву красили зелёной краской, я слыхал. Самому не приходилось в таком принимать участие, но вот жёлтые листья осенью с деревьев отщипывали. Или в нашей дивизии, газон перед казармами 276 полка подстригали ножницами и безжалостно боролись с одуванчиками — газон с травой должен быть зелёным. Довольно забавно летом было видеть, как солдаты на карачках, с большими ножницами, шеренгой ползли по газону и ровненько стригли траву.

Остаток дня и вечера в разведбате был большой шухер. Весь батальон старательно наяривал сапожными щётками плац, тщательно обводя ваксой снаружи и внутри белые линии и квадраты для занятий по строевой подготовке. Но и когда плац стал аспидно-чёрным, суматоха лишь снизила накал, плавно перетекая в другую ипостась. Теперь солдаты бдительно охраняли по периметру плаца девственную черноту асфальта и до полуночи можно было слышать даже в офицерском городке истошные вопли:

— Куда прёшь, лошара? Ослеп что ли чмошник?

По-моему, до домов доносились даже звучные и смачные удары. Да и после двенадцати часов по периметру плаца неутомимо маячили патрули разведчиков.

С самого раннего утра, ещё до подъёма, всё закрутилось уже теперь в пехоте. Яростно зевая, как прописано в Уставе — на ширину приклада, озверевшая пехота со всевозможными ёмкостями потянулась к машине с мукой, где раздачей распоряжался деятельный тыловой прапорщик. Тут же было чуть ли не всё командование полка и весь офицерский состав батальона, чью территорию нужно было превратить с маленькую, дикую, нетронутую цивилизацией Сибирь.

Перед тем как раздать муку, командир полка практически в танце, показал — как надо правильно, с его точки зрения, рассыпать муку именно тончайшим и равномерным слоем.

Наблюдая всё это со стороны, со своей учебной точки, я с грустью вспомнил Германию и один случай, когда на полигоне, в рядом стоявшей немецкой ракетной части, перегрузкой ракет руководил обыкновенный унтер-офицер. У нас бы на месте унтера с флажками стоял бы как минимум полковник — начальник ракетных войск и артиллерии дивизии. Так и здесь, командир полка, как бестолковый председатель херового отстающего колхоза, руководил дебильным мероприятием.

Но, тем не менее, к половине девятого всё было готово. Приехал зам командующего, поглядел, похмыкал и констатировал:

— Потянет…

И всё прошло, в принципе, нормально, за исключением двух досадных моментов. Первый: не учли степень русского и широкого гостеприимства и то, что западный человек всю жизнь пил слабые алкогольные напитки — вина. На крепких они быстро сдуваются и «выпадают в осадок». Вот и здесь, французские гости долго реанимировались утром и вместо 9 часов утра, когда они должны осмотреть казармы и городок по лёгкому морозцу, их привезли пол двенадцатого дня. Когда солнышко пригрело и весело потекли по чёрному плацу звонкие мучные ручейки… И второе: хоть и было французам в том, тоскливом похмельном синдроме, плохо, но нашёлся и здесь умник, который всё-таки задал провокационный вопрос:

— А почему здесь снег белый, а вон там чёрный?

Командующий округа, сопровождающий и активно «вешающий лапшу» про могучую российскую армию, долго щурил глаза на предательски чёрные сугробы, на территории соседней части и ничего умного не мог сказать, лишь азартно брякнул какую-то херню, тут же сам мимолётно удивился своей буйной фантазии и повёл на следующую учебную точку.

Но и такой ответ лишь вяло удивил французских вояк. В том состоянии они бы не удивились и вышедшему из-за угла матёрому медведю с автоматом в лапах.

Обои

День был в самом разгаре. Хоть полк и был кадрированный, но работы всегда было навалом. Я сидел на грязном и замасленном обрезке бруса в цехе ПТО (пункт технического обслуживания) и с удовольствием смотрел на свою противотанковую установку. К вечеру закончу основные операции по её полной консервации и останется только перетащить в бокс и там уже окончательно заклеить люки и кое-что ещё. После чего можно было гнать в ПТО очередную установку.

Тут же, в цеху уже минут пять слонялся и капитан Зинченко с зенитного дивизиона, зажав в подмышках несколько рулонов дрянных и дешёвых обоев. Может быть, в другое время я просто скользнул бы взглядом по нему, но дело в том, что сегодня утром на разводе Зинченко сообщили о наконец-то пришедшем приказе об увольнении из Вооружённых Сил. А тут он бродит по цеху, с видимым интересом заглядывая во все бочки и ёмкости, не пропуская ни одной, каждый раз сожалеюще качая головой. Правда, в последней бочке он увидел то, что искал и с долгим, обрадованным вздохом, присел рядом со мной.

Задача, поставленная ему, была незавидная и предполагала после её окончания, в зависимости как это понравится генералу Бийскому — будет либо нравоучительная беседа в виде генеральского монолога, либо рёв опять же раненого самолюбия генерала.

Неделю назад Бийский случайно забрёл на КПП «Зелёное поле», после чего там драли всех. Начиная от капитана Зинченко, ответственного за Контрольно-Пропускной Пункт и кончая командиром полка. Драли за неухоженных дневальных, драли за бардак, за неряшливую документацию, за форму дневальных, стоявших в наряде второй месяц… Но больше всего ругали за отклеившиеся обои в комнате отдыха. Хотя по назначению она дневальными не использовалась, они уютно устроились в первой комнате, где несли службу, жили и отдыхали. Зинченко год назад сделал там неплохой ремонт, но этой весной образовалась с крыши протечка, вовремя её не устранили и угол полностью замок, откуда и свисали убого лохмотья обоев. Свисали давно, а ремонтировать было нечем. Нам зарплату месяцами задерживали, а уж про отделочные материалы службы КЭС (квартирно-эксплуатационная служба) говорить вообще не приходилось. Там числилась только одна женщина и куча погнутых солдатских кроватей на складе. Вот Бийский и поставил задачу привести комнату и сегодня в 12 часов он будет её проверять.

Вообще, зам командующего нашей армии генерал Бийский был своеобразной фигурой, вокруг деятельности которой рождалось множество весёлых армейских анекдотов.

Три дня тому назад построил он нас на Учебном центре и начал растолковывать свою очередную сумбурную идею. На дворе было лето и непонятно откуда, днём, повылазило злое комарьё. И вот над нами вьются две тучи наглого и откормленного комарья. Одна туча над нами, вторая над генералом, который вальяжно прогуливался вдоль строя. У нас у каждого по березовой веточке и как только генерал поворачивался в другую сторону, так мы хлестали себя, на миг отгоняя назойливых и самоубийственно упорных комаров. А генерал ходит и ему хоть бы хны. Но на его длинном носу уже некоторое время сидел комар и жадно упивался генеральской кровью, неприлично раздувшись «по самое не хочу».

Повернувшись в очередной раз и, уловив взмахи берёзовых веточек, генерал укоризненно начал говорить:

— Товарищи офицеры, где ваша офицерская выдержка? Хотя бы меня постеснялись… Вот я вижу, что у меня на носу комар сидит, но ведь веточкой не махаю, — Бийский скосил глаза и сосредоточил взгляд на раздувшимся комаре и осторожно, чтобы не спугнуть показал на него пальцем.

— Вот… пьёт гад мою кровь, но я же генерал и не позволю себе махать веточкой…

В этот момент, комар потерявший от жадности всякую меру, неожиданно лопнул и тут же умер, а крупная капля крови прокатилась по коже и застыла, повиснув на кончике носа.

— Блядь…, — неожиданно озлился генерал, — я хотел похвалиться генеральской выдержкой и дать этой суке спокойно улететь, а эта скотина подвела меня и лопнула…

От злости генерал не рассчитал силу движения руки — хотел скинуть капельку крови, а вместо этого сам себе заехал в нос. Ему было очень больно, даже глаза повлажнели… И только и оставалось зло выматериться.

Как-то раз, во время обеда, он неожиданно приехал в полк и непонятно зачем, помчался в парк. Дежурного не было, обедал, и генерала встретил зачуханный и грязный дневальный по парку, но браво и чётко доложил зам командующему, закончив доклад представлением:

— дневальный по парку рядовой Бийский…

— Ааааа…, брат, братан…, — генерал экзальтированно бросился обнимать, ни капли не изумившегося солдата, после чего они сели на пыльное бетонное крыльцо и в течение часа, пока в парке не стали появляться офицеры, о чём-то задушевно беседовали.

Запыхавшемуся зам по вооружению, прибежавшему с докладом, приказал:

— Брата моего одеть, отмыть и привести в божеский вид.

Хотя, конечно, он не был его братом, а так… однофамильцем, да ещё хорошей неряхой, но теперь как генерал приезжал в полк первое, куда он ехал, это был парк, где ему представляли «подготовленного» рядового Бийского. Они обнимались, уходили в тенёчек и о чём-то оживлённо базарили, вгоняя в тихую тоску начальство. Чего там мог лишнего сболтнуть солдат?

Показные занятия на нашем караульном помещении, в декабре месяце прошлого года, вообще оставили яркий след. До сих пор мы с удовольствием делились юморными впечатлениями, рассказывая различные перипетии данного события тем, кто не участвовал в этих скачках.

В один морозный, очень морозный день, генерал Бийский как ураган ворвался в наш полк и радостно «обрадовал» сообщением, что через неделю на базе нашего караульного помещения пройдут показные занятия, в масштабе нашей армии.

Что было в эту неделю…, вспоминалось с истеричным хохотом. Справедливости ради, надо сказать, что генерал умел «закручивать». И мы закрученные до отказа закрутились и не только мы. Из захолустной полковой караулки, стоявшей на окраине военного городка, сделали приличный караульный городок, где можно было проводить занятия и инструктажи, в том числе и с караулами сопровождающие грузы на железнодорожном транспорте. Военные железнодорожники притащили целый товарный вагон, сняли колёса, протащили под всеми трубопроводами, устроили насыпь с рельсами и шпалами и водрузили туда вагон уже с колёсами. А уж начинку вагона и всё остальное делали МЫ — Офицеры. Солдат у нас не было. Это на караульном городке, на холоде и морозе. Но в караульном помещении, хоть и в тепле, было не лучше. Все помещения караулки были распределены между батальонами-дивизионами и отдельными подразделениями. И помимо несчастных караульных бодрствующих и отдыхающих смен, неприкаянно бродивших внутри, там ещё деятельно суетилось до двадцати офицеров. Красящих, подгоняющих, ремонтирующих, вставляющих, ругающихся между собой и много суетившихся — днём и ночью. Дивизион и всю артиллерию в этот момент представляли начальник артиллерии подполковник Левшин и я, командир противотанковой батареи. И нам достался центральный коридор, который мы должны были оклеить обоями и покрасить пол. Всё бы ничего: обои и краску нам дали. Слава богу, не пришлось покупать на свои скудные деньги. Но дверь караулки практически не закрывалась и от шастающих туда-сюда, в коридоре стоял банальный дубак, при котором клеить обои всё равно, что плевать против ветра.

Поэтому мы с Левшиным особо не суетились, решив поклеить их в последнюю ночь. И поклеили. Перед этим неплохо выпили и поклейка обоев прошла у нас быстро и весело. Также весело покрасили пол и долго смеялись, глядя друг на друга, потому что перед покраской мы ещё выпили, пару раз из-за этого падали на пол, вывозились в краске, но в целом всё получилось неплохо. Правда, потрескивание и некое таинственное шуршание клея и подсыхающих обоев в постоянном сквозняке и холоде, внушали определённый пессимизм. Кто клеил хоть раз в жизни обои, тот знает — постоянная температура и никаких сквозняков, хотя бы в течение первых восьми часов. А тут, как только мы закончили красить пол, караулка наполнилась разного рода проверяющими, начиная командованием полка и кончая комдивом. Потом приехали из штаба армии, до генерала Бийского — тоже что-то проверяли и нервно готовились к показным занятиям, штабные клерки. Потом сам Бийский, шастал туда-сюда со своей свитой и не только в коридоре, но и во всей караулке стоял качественный холод. И вот в этой обстановке обои грозили отклеиться и рухнуть, хотя бы и на генерала.

Мы с начартом нервничали и от этого гораздо чаще тайком прикладывались к бутылке, заныканной в сушилке. А когда занятия начались, нам уже было всё равно и из сушилки, в дверную щель с азартом наблюдали, как обои потихоньку стали отклеиваться от верха и вот-вот грозились целыми пластами упасть на строй начальников штабов частей армии, для которых и проводились занятия. Ну, и заодно на генерала Бийского, не глядя тыкающего во всё в караулке и грозно вещающего — Так должно быть у всех. Через неделю приеду и проверю… с орг. выводами…

Но бог на свете всё-таки был. И обои выдержали. Выдержали ещё полчаса, когда занятия закончились и довольный генерал Бийский опять собрал нас всех в коридоре караулки.

— Что ж, товарищи офицеры, занятие, я считаю, прошло плодотворно. И завтра я проведу ещё одно занятие, с другой категорией. И мне бы хотелось к этому занятию кое-что изменить…

Дальше генерал стал водить офицеров по закреплёнными за ними помещениям и ни капли не сомневаясь, на отремонтированных и покрашенных дверях, смело и жирно рисовал то, что он ЖЕЛАЛ увидеть. Слава богу, он не видел вытянувшихся в удивлении лиц самих офицеров. И вот когда двери караулки за ним захлопнулись — обои разом и с шумом отклеились и упали на офицеров, стоявших в коридоре, мигом укутав их в бумажный саван.

Смех стоял гомерический. Но смех смехом, а к следующему утру всем нужно всё восстановить и исполнить пожелания Бийского.

Дальше был совсем концерт. Обои были сырые, и расползались под руками. Клеить их было бессмысленно и мы решили их банально прибить, закрепив верх обоев деревянным плинтусом. Но и они не держали, так как стена была сильно кривой и плинтус действовал лишь точечно, а не прижимал всей поверхностью верх обоев. Но и тут мы не расстроились. Разодрали на полоски солдатское одеяло, по ширине плинтусов и только таким образом сумели надёжно прижать верх обоев под потолком. А потом просто прибили обои к стене гвоздями с широкими шляпками. Да…, пошло оно всё на х…й После чего всё это хорошо обмыли. Видать обмыли хорошо, так как на следующий день хоть они и не приклеились, держались надёжно. Конечно, Бийский с минуту разглядывал наше творчество, загадочно поглядывая на нас, таинственно сопел, но ругаться не стал. А уж весной, в тёплое время, полк сделал качественный ремонт караульного помещения, безжалостно содрав наши обои.

Всё это я вспомнил, пока Володя устраивался около меня.

— Ты чего тут слоняешься? Тебе же приказ пришёл… Ты теперь свободный человек в отличие от всех нас…

— Ааа…, вот последнее дело сделаю и тогда, Боря — ВСЁ.

Поняв, про какое последнее дело он сказал, с сочувствием поглядел на товарища:

— Ты же не успеешь. До срока остался один час и Бийский на тебе оторвётся. И на хрен тебе это нужно напоследок нервы трепать?

Володя по характеру был мягким человеком, управляемым и в какой-то степени безответным. Но сейчас он воинственно потряс дешёвенькими обоими:

— Я за эти обои чуть с женой не разосрался. Помнишь, в прошлом году мы три месяца без зарплаты просидели. Блядь…, ебан… президент. Пьянь… Свою армию содержать не может. — Со злобой вырвалось у Володи, — так вот. Тогда мы с женой решили обновить в большой комнате обои. Еле денег наскребли, ужали себя во всём и купили самые дешёвые обои. Только чтобы хотя бы освежить стены. А тут Бийский — Почему КПП «Зелёное поле» в таком не приглядном виде? Срочно привести в порядок… А то всех вас тут… Ну, что ж, пришлось часть обоев забрать с дома и поклеить их там. Ох… и скандал дома был. Вот сейчас я этой суке отомщу. Я ему поклею обои…

Володя поутих немного помолчал и продолжил:

— А так успею. Я вон в той бочке солидол нашёл. Сейчас его наберу, намажу на стены и посажу на него обои…

— Да ты что, Володя? — Ужаснулся я, — они ж промаслятся…

— За двадцать минут не успеют, а там я его на х… пошлю.

Посидев ещё минут десять и сказав мне: «Пора, Володя», набрал солидола и ушёл.

Как он спланировал, так и сделал — только на х… всё-таки не послал. Духу не хватило. А так выслушал доброжелательно бормотание генерала:

— Ну… вот можете, товарищ капитан, работать. Теперь я буду вас периодически драть, чтобы вы…

Через час, после того как уехал генерал, а Володя пустил фуражку колесом по плацу и всё-таки со злой экспрессией проорал:

— Да пошло оно всё на Х……, — солидол пропитал не только обои, но и штукатурку с кирпичными стенами. Ещё через месяц генерал жалобно скулил, глядя на это блядство на КПП, но никого не ругал. Потом…, уже спокойно солидол выжгли паяльными лампами, по приказу генерала выделили фонды и КПП хорошо отремонтировали.

Ватман

— Да…, кстати…, Цеханович, а ты заклеил размороженный двигатель своего ЗИЛа? — Командир требовательно направил солидной толщины, красный карандаш в мою сторону.

— Так точно, товарищ подполковник, — браво вскочил я со своего места.

— Мне докладывал зам по вооружению, что ты его плохо заклеил. Льётся всё оттуда.

— Да, товарищ подполковник, лилось. Но уже больше не льётся, — бодро отрапортовал.

— Значит отремонтировал? А не врёшь, товарищ капитан?

— Не отремонтировал, товарищ подполковник, но и не вру, — не моргнув глазом и продолжая бодро докладывать, — передал этот ЗИЛок размороженный в Елань. При сдаче незаметно доливал и спулил им.

— Во…, учитесь, пехота, — обрадовался командир, — учитесь у артиллеристов, как обманывать. А то — Что делать, товарищ подполковник? Что делать? Вас там, в батальоне, аж шесть офицеров и все с высшим образованием — вот и думайте. Начальник штаба дивизиона Фомичёв, не бегал перед проверкой к командиру полка, а взял и слепил с пластилина недостающий крюк и покрасил. И неважно, что проверяющий на этот пластилин облокотился и чуть не упал. Молодец, с юмором всё воспринял и четвёрку получили за технику.

— Всё базар закончили. БТР на парад идёт, что хотите с дырой, то и делайте, а завтра последняя ночная тренировка…

…В боксе делать было нечего и, скользнув взглядом через открытую дверь, по стоящим на длительном хранении противотанковым установкам, даже не переступая порога, закрыл дверь и отправился к группе офицеров, сгрудившимся вокруг покалеченного парадного БТРа. Вчера, при неудачном развороте около мойки такое же парадное БМП с ходу въехала в зад бронированной машины и там теперь зияла огромная, рваная дыра. Хорошо хоть баки и ничего другого не повредила. Вот теперь и обсуждали офицеры — Что делать?

— Ну, что артиллерия думаешь? — Галдежом встретила меня пехота.

— А что думать — прыгать надо…, — ответил словами известного анекдота.

— А всё-таки…?

— Заклейте ватманом и покрасьте. Кто там с трибуны разглядит…

— Да у нас примерно такая же мысль родилась…

На следующий день ничего не говорило о дефекте бронированной машины. Командир полка в вечерней полутьме недоверчиво обошёл по кругу БТР и вопросительно воззрился на командира батальона:

— Ты что, другой БТР выгнал?

Услышав ответ, удивлённо приподнял брови и по-командирски мудро изрёк:

— Ну и правильно…

После благополучно завершения парада, БТР был загнан в бокс и поставлен на длительное хранение. А ещё через полгода поступила команда с Министерства обороны — часть БТРов, в том числе и с нашего полка, отогнать в Чечню и передать их там. Так как солдат у нас было совсем мало, был назначен офицерский караул. В число коего попал и я, что мною было воспринято с удовольствием и предполагало запоминающееся путешествие через половину страны и массу новых впечатлений. Но как всегда это бывает, в последние дни перед отправкой, меня заменили, вследствие недалёкого полевого выхода артиллерии в летние лагеря. Чёрт побери. Вместо меня назначили офицера-мотострелка и я с завистью поглядел вслед уходящему эшелону.

А когда они вернулись через пару недель из командировки и рассказали подробности, я только с досады и плюнул, а потом ещё и перематерился. До Чечни они катили неделю, неспешно и спокойно. Самое интересное было в Чечне. Только заехал эшелон в Чечню, как они говорят:

— Километров двадцать наверно проехали и эшелон остановился прямо по середине здоровенного поля.…

Со всех сторон, одновременно выехало куча легковых и грузовых машин, откуда выскочило до сотни вооружённых до зубов людей, мигом окружившие весь эшелон. Мы тоже «не шилом шиты» — заняли оборону, а начальник караула из тамбура стал кричать старшего этих людей. Выходит здоровый и красивый чеченец, весь обвешанный оружием, и говорит, что он старший и он будет принимать наш эшелон. И что у него есть все, какие положено документы от Министерства обороны и он готов их показать, только пусть его допустят в вагон.

Допустили и он выкладывает все свои документы, доверенности, приказ по Министерству обороны о передаче… и массу других подтверждающих бумаг, в том числе все заверенные бумаги и той части, в адрес которой шёл эшелон с техникой. И даже сама печать этой воинской части.

— Вы, товарищ майор, не беспокойтесь. Мы сейчас у вас принимаем эшелон, подписываем все какие положено бумаги. А дальше сами туда погоним.

— А ЗИПы, а комплектность… ведь это всё нужно передать, проверить, пересчитать…, — неуверенно заикнулся начальник караула.

— Вот мы всё здесь и подпишем, печать приложим. Мы русским офицерам доверяем. Только показывайте, где надо подпись ставить.

В течение последующих двух часов в вагоне кипела работа. Начкар вытащил все подготовленные передаточные ведомости и акты на каждую единицу. Подписывали, ставили печать и дальше подписывали. Всё эти два часа остальные офицеры лежали на платформах и держали под прицелом окруживших эшелон чеченцев. Хотя, что там? По два магазина на автомат… Пять минут стрельбы… Если не меньше. Но те и не дёргались, дисциплинированно держались на расстоянии, перемещаясь по периметру окружения.

Главный чеченец с облегчённым вздохом откинулся от стола, затряс правой рукой и засмеялся:

— В жизни столько подписей не ставил…

Потом показался в проёме дверей, отдал на чеченском языке команду и от дороги, проходящей вдалеке, отделился автобус. Проехав на середину поля, автобус остановился и оттуда стали что-то вытаскивать.

А главарь вернулся к начкару и разъяснил дальнейшее:

— Ну, всё, товарищ майор, спасибо. Сейчас выгружаетесь на поле и идёте к автобусу. Там стоят столы, покушаете, попьёте и в автобус. Он вас отвезёт в Моздок на вокзал.

Действительно, у автобуса стояли хорошо накрытые столы, где помимо чеченской мясной шурпы, стояли салаты и другие обильные закуски. Тут же, в отдельном ящике была и неплохая водка. Перекусив и слегка выпив, забрав оставшуюся закуску, офицерский караул на автобусе выехал в Моздок, а оттуда в Екатеринбург.

— Во…, будут ругаться, когда увидят заклеенную ватманом броню, — рассмеялся в конце рассказчик.

Конечно, офицеры переживали. Передали эшелон в руки вооружённых людей, хоть и были все бумаги. Но никто и ничего не сказал. Бумаги были приняты, а через несколько месяцев началась первая Чечня. И наш полк в одном из боёв подбил БТР нашего полка из того эшелона.

Фонтан

Комбат вернулся от командира полка и, усевшись на соседнюю кровать, сразу стал ставить задачу:

— Боря, после обеда берёшь машину и едешь на учебный центр. Найдёшь начальника учебного центра и получаешь от него задачу. А с завтрашнего дня начнёшь её выполняешь.

Я насторожился, потому что предстоящая, непонятная задача предполагала определённые, такие же непонятные, хлопоты. А я настроился эти полтора месяца плодотворно позаниматься со взводом и подтянуть молодых бойцов до хорошего уровня. Да и в лагерях помимо интенсивных занятий можно было неплохо и отдохнуть. А тут какая-то фигня…

— Комбат, хоть что за задача?

Капитан Чистяков был не в настроение, поэтому нехотя стал цедить сквозь зубы:

— Да командир…, злой как чёрт с учебного центра вернулся… Короче…, начальник центра не дал…, вернее необходимые документы, разрешающие лагеря и боевые стрельбы подпишет, только после того как наш арт. полк выделит ему взвод для строительства…

— Товарищ капитан, да какой из меня строитель? — Возопил я, — я ведь кроме окопов ничего строить не умею…

— Вот и будешь строить окоп. Только очень большой, — наконец-то улыбнулся командир батареи и добавил, — командир полка приказал тебя туда поставить.

Блин! На учебном центре я быстро нашёл начальника, которым оказался кругленький, деятельный, пышущий неуёмной энергией майором. Окинув меня быстрым взглядом, он был удовлетворён — я ему понравился.

— Товарищ прапорщик, пойдёмте со мной. Как тебя зовут? Боря! Ну и отлично. Пошли, Боря.

Через три минуты мы стояли на пустой площадке, между одноэтажным, щитовым штабом центра, такой же щитовой солдатской столовой. Вокруг площадки ещё стояло несколько пустых казарм и разные другие сооружения, типа летнего клуба и небольшого парка для техники.

— Вот тут, Боря, мы с тобой через двадцать дней должны смотреть на фонтан, — дальше пошёл бредовый рассказ про огромный в двадцать метров диаметром фонтан, глубиной около полутора метра…

— Так чтоб, когда жарко можно было купанутся… Да, посередине фонтана импровизированный остров из камней, где стоят фигуры двух лебедей — чёрного и белого…

— Что…, лебедей я тоже должен слепить? — Спросил с возмущением и готовый тут же идти в немедленный отказ.

— А ты что, можешь лепить? — В голосе чересчур энергичного майора мигом прорезалась надежда, но услышав мой протестующий ответ, надежда угасла, — ну…, значит это не твоя проблема. Вот такая у нас задача на эти двадцать дней. Я даже разрешу тебе первым купанутся…

Унывать я не стал и с присущей мне добросовестностью окунулся в работу, чем приятно удивил майора и мы быстро сблизились. Я даже с удовольствием работал, руководя строительством, а чуть ли не каждый день, после обеда, начальник центра зазывал меня к себе в кабинет и мы за неспешной беседой усугубляли водчонку, следуя принципу — мера и время.

Майор оказался открытым и приятным собеседником и уже через три дня, разоткровенничался и раскрыл подоплёку строительства фонтана. Приехал он из Союза буквально два месяца назад. Поняв, что попал в дыру, хоть и европейскую (как никак до ближайшего приличного города было тоже прилично), решил отсюда вырваться. Переговорил с кем-то из знакомых, сидящим в вышестоящим штабе, и тот ему посоветывал.

— Значит так, Алексей Иванович, через месяц к тебе по плану на учебный центр должен приехать Главнокомандующий Группы Советских войск в Германии. Если ты там прогнёшься, то я сумею тебя оттуда двинуть в одно хорошее место. Всё как ты хочешь — уютный немецкий городишко, рядом с крупным городом, да и должность тоже будет уютная и не пыльная. И ты при месте, и я тобой не забыт. А теперь даю тебе наводку — Командующий любит лебедей. Белых и Чёрных. Особенно плавающих. Ты человек с фантазией. Вот и думай — Как всё это обыграть. Если сумеешь — мы с тобой «на коне».

— Вот и родилась у меня эта идея, — Алексей Иванович смачно захрустел огурцом и плеснул водки по стаканам. — Решил построить фонтан. Им удивить Командующего. Говорят, когда он последний раз тут был, очень недовольный оказался — Скучно, говорит, у вас тут. А я раз и фонтан. А в фонтане лебеди плавают. Ты, Боря, фонтан строишь. Я лебедями занимаюсь… Сержантик тут у меня есть — он мне слепит лебедей на острове.

Как бы были у меня определённые сомнения насчёт сроков в двадцать дней. Но, к великому моему удивлению, через двадцать дней, под отеческим и ревнивым взглядом Алексея Ивановича, я плыл пофыркивая по готовому фонтану.

Правда, уже в кабинете, где мы выпили за успешный пуск фонтана, довольство быстро сменилось озабоченностью на лице майора:

— Блядь! Боря, лебедей в Германии полно. Белых. Чёрного не могу найти. А Командующий через три дня приедет. Где взять? Всех своих уже озаботил…

Через три дня приехал Командующий, осмотрел учебный центр, а через неделю, Алексей Иванович, убыл обратно в Союз к старому месту службы. Прогнулся майор, но не в ту сторону.

Когда Командующий увидел приличный фонтан, он был приятно удивлён. Ещё больше восхитился, увидев плавающую пару лебедей. Белого и чёрного. А восхитившись, решил их покормить. Пока адъютант бегал в солдатскую столовою за хлебом, Алексей Иванович, прямо млел от похвалы генерала армии и тихо блеял, рассказывая о великой любви к этим большим и изящным птицам.

— Гули, гули, гули…, — ласково и призывно позвал к себе лебедей главнокомандующий, протягивая в руке хлеб. И лебеди безбоязненно поплыли к доброму дяде-генералу и, умиленно улыбающейся за его спиной свите. Активно проплыв пару метров, птицы как будто наткнулись на невидимую стену, бесполезно закрутились на месте, но ни на миллиметр не продвигались вперёд. Бурлила вода, птицы пытались приблизиться, но всё равно крутились на месте.

— Что за чертовщина? — Главнокомандующий с недоумением оглянулся на свиту и адъютант, послушно обежав по периметру фонтана, вгляделся в воду и браво доложил.

— Товарищ генерал армии, они привязаны к танковому траку.

— Не понял! — Генерал гневливо повернулся к майору, — Это что за издевательство над птицами. Отвязать.

И Алексей Иванович лично ринулся в воду. И может быть на этом всё бы и закончилось для майора. Ну, по хмурился бы командующий или посмеялся над излишней инициативой. А майор виновато бы заявил — Боялся, что улетят… Отругал бы или пожурил. Но когда освобождённые птицы подплыли к дающей руке — начальствующий рёв был грозен и беспощаден. Чёрный лебедь был не чёрным. Он был белым и накануне покрашен чёрной нитрокраской.

А меня не волнует…

— А меня не волнует, товарищ капитан, как вы это выполните, — командир полка сделал многозначительную паузу и веско продолжил, — но утром, в 9 часов, я смотрю детскую площадку в городке на вашей территории… В комплекте… А потом…, — дальше подполковник Кривулькин несколькими яркими мазками, с видимым удовольствием, каламбурно обрисовал, что будет если площадки не будет…

В принципе, на этой оптимистической и многообещающей ноте полковое совещание и закончилось. Командир полка вышел через боковую дверь из тактического класса, а следом на выход потянулись командиры подразделений. Кто шёл озабоченный нарезанными задачами, которые как всегда получали на ночь. Тем более на эту, так как завтра Командующий округа посещал городок с проверкой. А кто избежал сегодня этой участи, весело подтрунивали над капитаном Князевым, у которого была особенная задача. Ему за ночь надо было построить, возвести неведомо как, детскую площадку перед жилым домом на закреплённой территории и завтра её будут показывать комиссии округа. А у Князева даже гнутого гвоздя не было.

Ну…, гвозди конечно были. Командир третьей батареи считался нормальным и хозяйственным командиром. Но вот материала — ни дощечки. Да и времени тоже. Но все были уверены — Князь выкрутится. И площадка будет и ещё посмеётся над командиром.

Так оно и получилось. В 9:00 капитан Князев представлял командиру полка на закреплённой территории детскую площадку.

Кривулькин молча, с непроницаемым лицом, лишь посверкивая маленькими и злыми глазками, обошёл небольшую территорию, где живописно были разбросаны стандартные атрибуты советского детства, годиков так на 4–6. Удовлетворённо хмыкнул, ещё раз окидывая типовую детскую беседку, деревянный автомобильчик, карикатурно похожий на первые автомобили советского времени, песочница с неизменным грибком посередине, качели с верёвками, качели-качалки и даже компактную металлическую карусельку на четыре маленьких человечка. Потом снова посмотрел на пустую песочницу и вопросительно оглянулся на командира батареи.

— Сейчас и песок будет, товарищ подполковник, — Князев недовольно нахмурился и глянул на часы и заверил командира, — через десять минут песок будет.

Ну…, немножко ошибся. Песок появился через три минуты из-за угла дома в виде цепочки солдат третьей батареи, трудолюбиво тащивших пятнадцать мешков с песком и тут же при командире полка, заполнив песочницу. Конечно, не обошлось без небольшого конфуза, так как из мешков, вместе с сухим песком, посыпались окурки и сверкнула мимолётно-стеклянной искрой водочная бутылка. Но суровый взгляд Князева и окурки вместе с бутылкой тут же исчезли.

Скупо похвалив командира батареи, Кривулькин удалился для проверки других мест, куда вполне возможно придёт Командующий со своими клерками.

И вроде бы всё было готово и все слабости Командующего известны, и сценарий проверки, и маршрут движения… Но все были всё равно оттраханы… Вернее командный состав полка, как представляющий свои места и территории.

Первая неприятность случилась в казарме первого дивизиона. У любого военного человека, тем более у командира, были свои «тараканы в голове». И чем выше пост, тем эти тараканы становились более причудливыми и вычурными, а о самих ситуациях потом с воодушевлением и с некой гордостью за своего командира рассказывали другим.

Так Командующий округом питал большую нелюбовь к гвоздям, торчавшим отовсюду. Непонятно — Почему? То ли в далёком детстве больно сел задницей на гвоздь, то ли будучи зелёным лейтенантом вдрызг порвал шикарные галифе, то ли… Ну…, короче, не любил он эти гвозди. И, зная об этом бзике, командиры и начальники всех рангов, перед посещением Командующего сами лично проверяли стены казарм, табуретки, мебель и всё то, откуда могли нагло торчать данные скобяные изделия. Так и сейчас стены казармы были гладкие и являли начальственному взгляду только чёрные выключатели, белые и ненужные розетки. И армейские табуретки тоже стояли ровными рядами, всем своим видом показывая, что они как в древности сделаны и слеплены без единой железной детали, то бишь гвоздя и держались исключительно только благодаря многочисленным слоям краски.

Командующий хмурился, не находя привычной причины для начала показательного разноса, но крепился, понимая, что разнос просто необходим и причина всё равно найдётся. А то как-то не совсем хорошо получается — Командующий был и никого не поимел. Как будто и не работал совсем. Непорядок… Но порядок был везде, куда не ложился начальственный взгляд. Что толкнуло Командующего проверить первую попавшуюся солдатскую тумбочку!? Тумбочка, как тумбочка. И все были уверены, что там порядок и комплект. Но когда генерал-полковник распахнул дверцу, то чуть не задохнулся от радости. Вот он… И не просто гвоздь, а гвоздище, сто пятидесяти миллиметровый, которым петля тонкой дверцы тумбочки была насмерть и нагло приколочена, и сам гвоздь нахально, грубо и вызывающе загнут под непонятным углом.

— Аааааа…, аааа…, аааа…, — эти радостные «ааааа…»… Вот чем можно удивить военного человека, тем более прослужившего много лет. По-моему вся армия всегда прикручивала перед смотрами мыльницы с мылом в тумбочках. Приклеивали зубные пасты и зубные щётки. Делали и другое. Может сугубо гражданскому люду это и покажется ущербным и тупым, но это было для нас банальным и никто не чувствовал себя тупым солдафоном.

Но тем не менее, именно горячие слова о тупости и бездарности прозвучали не из уст гражданского, а Командующего, который в молодые лейтенантские годы, сам проделывал ещё и не такие штучки. Но Командующий оказался в своей начальственной стихии и летел на всех парах по накатанной колее. Наконец-то он почувствовал себя на своём месте и проверка началась по-настоящему.

За этот гвоздь был жестоко отруган командир полка, потом командир дивизиона майор Безсмельницын, вытянувшийся в струнку. Потом…, потом… Все расселись по УАЗикам и «Волгам» и поехали в парк, хотя можно было зайти и через тыльную калитку.

Здесь произошёл другой армейский анекдот и сексуально пострадал уже зампотех полка и всё последующее негодование вылилось опять на командира. Перед Контрольно-Техническим Пунктом давно уже был наведён порядок и никто не ожидал приезда Командующего именно с этой стороны. Дежурный по парку с дневальными находился на своём месте и балдели в последние минуты покоя, а несколько солдат, наводившие порядок перед главными воротами и переездом через ж\д пути, сидели на аккуратном брёвнышке под забором и беззаботно курили. И вот в этот момент здесь и проявился зампотех подполковник Лискер Александр Петрович. Был он уже в возрасте и в свои сорок четыре года выглядел гораздо старше, почти стариком, отчего у него была в полку кликуха — Ляксандр Петрович.

И вот Ляксандр Петрович, донельзя закрученный предстоящей проверкой, неслышно возник, как призрак Гамлета, перед КТП, и, увидев сидевших без дела солдат, с руганью накинулся на дежурного по парку.

— Сидишь тут…, жопу греешь, а у тебя перед КТП дорога совершенно не подметена…

— Товарищ подполковник, да её только что закончили подметать…, — начал оправдываться дежурный по парку, но разъярённый зампотех и так задёрганный, разразился руганью и бросился к солдатам. Неожиданно выхватил метлу и стал интенсивно мести уже чистую дорогу и зло, во весь голос приговаривать.

— Вот…, вот так…, вот так… так… Видишь? Вот теперь чисто, — зампотех, неожиданно для себя, увлёкся маханьем метлой и клубами пыли вокруг себя, не заметив, как упруго вскочили солдаты с бревна и вытянулись в струнку. На крыльцо выскочил дежурный и мялся, поджидая, когда «Волга» Командующего подъедет к воротам, чтобы там и представиться.

А машина Командующего остановилась в десяти метрах, от старательно метущего Ляксандра Петровича и он сам, через опущенное стекло с любопытством наблюдал за наведением порядка, периодически поглядывая то на солдат, то обратно на подполковника. А Ляксандр Петрович, забыв про всё, отдался таким простым, незамысловатым движениям, когда не надо принимать ежеминутно решения или ожидать этого, вечно недовольного Командующего.

Вспотел, на голове развязалась шапка и одно ухо задралось кверху, а второе в сторону, отчего он стал похож на классического деда Щукаря и его старческая внешность только усилила это впечатление. А тут вдруг увидел машину Командующего, около которой стоял со злым лицом командир полка. За ней виднелись ещё машины командования дивизии и свиты Командующего.

Ляксандр Петрович браво подошёл к машине и, приложив к расхристанному головному убору руку, доложил:

— Заместитель командира полка по технической части подполковник Лискер. — И не удержавшись, вытер потный лоб, благодушно, совсем по-деревенски, добавив, — порядок наводил, товарищ Командующий…

Командующий поглядел из окна снизу-вверх на зампотеха, отчего командир полка болезненно сморщился, ожидая новой порции начальственного гнева. Но генерал-полковник обернулся назад и спокойно приказал адъютанту.

— Подполковника арестовать на сутки и на гауптвахту, за неумение организовать наведения порядка.

Первым делом, куда сунулся командующий, как будто он знал — были ящики с песком противопожарных щитов. Ящики были пусты, лишь на дне валялось несколько окурков и нагло поблёскивала пустая бутылка из-под водки. Такая же картина была и в следующих противопожарных щитах, лишь у бокса капитана Князева ящики были полны песком.

— Кто командир? — Поинтересовался Командующий.

— Командир третьей батареи капитан Князев, — доложил нейтральным тоном командир полка, которого прямо там, у всех пустых ящиков и драли, а он наливался яростной злостью, теперь прекрасно понимая откуда песочек приплыл на детскую площадку.

— Ну…, Князев…, ну погоди.

И эта мысль грела подполковника всё остальное время, пока его ругали уже за другое и уже в солдатской столовой. Он механически кивал головой, соглашался со всеми обвинениями, также не вдумываясь отвечал на вопросы Командующего, а сам прикидывал как он, на высоком методическом уровне, отдерёт обнаглевшего капитана.

Но эти сладкие мысли о командирской мести нарушил член военного совета, который вернулся с проверки военного городка и доложивший о бардаке в городке.

— Но… товарищ генерал-полковник, единственно, что мне понравилось — это детская площадка на территории, закреплённой за артиллерийским полком. Там капитан Князев старший. Молодец капитан — порядок, всё чистенько, аккуратно. Больше всего удивился чистоте песка. Толковый капитан и толково рассказал, как строил этот детский городочек, как собирал его по дощечке и как он за ним следит.

— Товарищ Кривулькин, — повернулся к командиру член военного совета, — как вы характеризуете капитана Князева?

И опять пришлось подполковнику, засунуть свою командирскую гордость «по самое не балуй» и охарактеризовать капитана исключительно положительно, следуя извечному армейскому сценарию, где кто не влетел — герой.

— Подайте его на поощрения в округ, — удовлетворился ответом член военного совета.

И командиру полка только и оставалось ответить с показательно бодреньким видом — Есть!

Окружная комиссия, удовлетворённая проведённой работой, выявленными недостатками, а также работой и выводами по устранению этих недостатков, ощущая дополнительное удовлетворение своевременностью выявления недостатков, справедливо считая, что если бы они не были выявлены — боевая готовность округа была бы подорвана в корне.

Хотя стоявшие в строю командиры подразделений, штаб и управление полка, а также сам командир полка, справедливо считали, что выявленные недостатки не стоили и выеденного яйца.

Но командира отодрали, зампотеха посадили на сутки и теперь всё это действо вступило в новую фазу под названием — Разбор полётов или раздача «подарков». Где теперь командир будет драть стоявших ниже, с чувством исполняя командирское соло.

А пока Кривулькин ходил вдоль офицерского строя «аки тигра», хищно поблёскивая маленькими глазками и периодически выдвигая вперёд челюсть, что было явным признаком — командир выбирает жертву.

В это время, потенциальные жертвы, командиры подразделения и штабные офицеры, даже переставали дышать в строю и отводили глаза, когда командирский взгляд жёстко пробегал по строю. Лишь начальник разведки полка, майор Проскурнин, подхалим и подлиза — преданно и открыто глядел на командира, всем своим видом показывая — Порву любого, товарищ подполковник, только покажите…

Вот из-за этого открыто, подхалимского взгляда он и стал первой жертвой, на которой командир оторвался «по полной» и на майора, было даже жалко смотреть. А тот только не скулил, всем своим несчастным видом, вопрошая к небесам — За ЧТОООО?

Но ничего…, майор проглотит и этот разнос и дальше будет преданно «шестерить» для командира.

После начальника разведки, ну… очень горячий «разбор полётов» тяжеленым асфальтовым катком прошёлся по командиру первого дивизиона, где всем остальным было ярко и сочно рассказано про дёрганье командирской задницей всех гвоздей, из всех солдатских тумбочек, табуреток…, стен…, пола… Дальше командира вообще занесло хрен его знает куда. Отчего он сам в удивлении замолчал, раздумывая, как оттуда выбраться. Но думал недолго и тяжело обрушился на кафедру зампотеха, где каждый, до последнего прапорщика, был обсосан индивидуально. Досталось и зампотеху, который в этот момент маялся в офицерской камере гауптвахты. Вспомнил и про отсутствующий песок в противопожарных щитах, но уже так… Для порядка, всё это время хищно поглядывая на капитана Князева, которого он готовил, так сказать, на десерт. И кружил, и петлял вокруг него, обставляя красными флажками, но пока никак не мог понять за что его уцепить и уцепить красиво и так… — Надёжно. Как-никак, но командир третьей батареи был единственным Героем и светлым пятном этой проверки. Тем более его нужно было представить на поощрение в округ.

Вот и крутил словесные петли вокруг капитана. Конечно, командир мог и не рассказывать об итогах проверки. Офицеры и так знали все подробности, но вот в интерпретации Кривулькина, в гипертрофированной интерпретации, вся ситуация гляделась под другим углом, имела свою интригу и глубинные движения. И сейчас все, в том числе оттраханные и получившие свою дозу начальственной энергетики, с интересом ожидали развития ситуации. Так сказать развязки, когда «висевшее на стене ружьё» наконец-то стрельнет. И стрельнет громко…

И это случилось — оно стрельнуло. Дверь штаба полка открылась и сзади командира возникла несчастная фигура дежурного по полку. Несчастного, оттого что это был дежурный «мальчик для битья» и человек, который приносит «чёрные» вести и который первый попадал под раздачу за эту «чёрную весть» и за то, что он её принёс. Вот и сейчас, он за командирской спиной, гримасничал лицом, как бы говорил — Парни извините… Я не причём… Она сама разделась…

Но дежурный мигом преобразился, на обернувшегося командира и браво, чуть ли не на весь плац, стал докладывать:

— Товарищ подполковник, с центрального КПП позвонили. Там приехала милиция и директор одного из детских садиков. Хотят встречи с вами. Что доложить?

Командир аж лицом посветлел от мгновенно сложившейся картинки:

— А-а-а-а-а…, а-а-а-а-а-а…, товарищ капитан…

Наверно об этом в полку не знало только два человека — командир полка и майор Проскурнин, а так бы командир узнал бы в числе первых.

— А-а-а-а-а-а-а…, а-а-а-а-а-а-а…, — эта буква в торжествующем крике тянулась и тянулась до бесконечности, что сначала у офицеров возникла некая гордость, что командир запросто перепоёт в этой ноте любого оперного тенора, даже итальянского. Потом, появилось лёгкое беспокойство затянувшимся криком — Может у него что-то там заклинило? Потом все в лёгкой панике стали поглядывать на капитана, начальника медицинской службы, который уже проталкивался в первые ряды штабных офицеров. И тут воздух в здоровых командирских лёгких закончился, потом такой же эффектный вздох, когда лёгкие мгновенно заполнились воздухом чуть ли не с половины плаца и командир зловещим тоном приказал:

— Товарищ капитан, выйти из строя! Вот сюда…, рядом со мной. Чтоб все видели. — И пальцем ткнул в кусочек чистого асфальта справа от себя.

Князев чётко вышел из строя и замер на указанном месте.

Дождавшись выполнения приказа, командир загадочным тоном задал вопрос:

— Товарищ капитан, доложите — Какая самая трудная должность в армии?

Наверняка, у всех в голове закрутился этот вопрос и мозги мгновенно вскипели в поисках ответа и вообще смысла этого вопроса. Но Князев, старый и мудрый комбат не задумывался ни на секунду.

— Командир батареи и командир полка, товарищ подполковник.

— Ооо… Молодец, товарищ Князев. Майор Проскурнин, а теперь вы сюда…, — и указующий перст ткнул слева от него. — А теперь вы доложите — Паааачему?

Майор Проскурнин позорно мемекал, бебекал, пытаясь выдавить из себя «нужный» и правильный ответ на неожиданный вопрос, который бы понравился командиру. Но…, не получалось и он красный от неловкой ситуации, что-то бормотал несуразное.

Командир с презрением посмотрел на майора и повернулся к Князеву:

— Ну а вы, товарищ капитан, порадуете меня ответом?

Князев даже не задумывался и отчеканил:

— Эти должности предполагают большую юридическую, материальную и психологическую ответственность как за действия своих подчинённых, так и за свои. Также эта должность обязывает проявлять при выполнении своих обязанностей, приказов и приказаний командиров и начальников инициативу.

— Воооо…, — спокойным и довольным голосом произнёс командир и даже поднял палец вверх, — Во…, учитесь школяры, как правильно отвечать. Ни как тут некоторые плавают. А также учитесь проявлять разумную, а иной раз и неразумную инициативу, при выполнении приказов. Спасибо вам товарищ капитан.

— Дежурный…, — командир повернулся и нашёл глазами дежурного по полку, — милицию в полк не пускать, а вот директора детского садика… Наверняка женщина, сопроводить со всем уважением к капитану Князеву. Ну…, а вы, товарищ капитан, я прямо уверен — сумеете решить с ней вопрос.

… Как потом рассказывал Князев — всё уладилось миром. Виктор Михайлович сумел её убедить, что ночью он приехал и не украл с детского садика данные элементы, а просто занял на сутки и к вечеру всё это будет стоять на месте. А чтобы вообще исключить и какой-либо осадок от происшедшего, он со своими солдатами что там надо в садике ещё и отремонтирует.

Так и произошло. Князев всё вернул, помог с ремонтом и втянулся в шефство над садиком, а директорша сетовала:

— Чего раньше, ваш Командующий эту проверку не устроил…?

Сварочный аппарат

Командир полка рассеянно слушал выступающих замов, ставящих задачи на завтра и не вмешивался, отчего полковое совещание проходило сегодня в неожиданно спокойном состоянии. Он сидел, углубившись в свои мысли и, судя по расслабленной позе и помягчевшему лицу, эти мысли явно были не командирские и далеки от проблем вечернего совещания. А совещание, минут через пятнадцать, благополучно приблизилось к своему завершению и наполовину очнувшись от приятных грёз, командир, на автомате, спросил:

— Вопросы есть?

И тут, старый и мудрый командир третьего дивизиона майор Сердитов, сглупил. Как он потом рассказывал:

— … Но вот я догадывался… Да что там догадывался — знал, что этим закончится. Но вот, блин, как чёрт меня дёрнул вылезти с этим делом…, — но это потом. А сейчас он встал со своего места и начал.

— Товарищ полковник, прошу вашей помощи. Четыре дня тому назад, на боксах восьмой батареи отпали четверо ворот. Обращался за помощью к заместителю по технической части подполковнику Лискеру, — Ляксандр Петрович всем телом повернулся к командиру дивизиона и сурово уставился на майора, — но тот мне отказал. Якобы у него все сварочные аппараты сломаны и все четыре дня у меня ворота стоят прислоненные. А он посмеивается… — «Для чего тебе, Сердитов, голова дана? Ведь не только, чтобы головной убор носить — вот и думай ей». Прошу вас своей властью…

Полковник сначала смотрел непонимающим взглядом на майора, постепенно проникаясь существом вопроса, а потом повелительно вскинул руку, останавливая обращение командира дивизиона.

— Так…, — зловеще протянул он, — моей помощи просите?

И уткнул суровый взгляд в подполковника Лискера, вальяжно подымающегося со своего места. Тот поднялся и стал обстоятельно докладывать о состоянии дел в парковом хозяйстве, планируя плавненько подойти к неисправным сварочным аппаратам и в деловом режиме объяснить ситуацию. Но его хватило только ровно на полминуты.

— Сядьте, товарищ подполковник, об этом можете рассказывать дома своей жене или за рюмкой водки, среди таких же пенсионеров, как и вы.

Справедливости ради, надо сказать, хоть к Ляксандру Петровичу в полку, в офицерском коллективе было ехидное отношение. Ну…, были у него моменты, когда его несло в разнос, и в разные стороны одновременно. Иной раз вёл себя неадекватно, отчего потом офицерский коллектив втихушку обсасывал разные пикантные подробности. Но дело своё он знал, подчинённых держал в ежовых рукавицах и с технической стороны наш артиллерийский полк был прикрыт надёжно. И всё у него делалось вовремя, и всё крутилось под его неусыпным контролем, но вот со сварками… Блинннн… Затянул…, всё откладывая и откладывая… И вот. Влетел. Подполковник рухнул на стул, даже не сопротивляясь, понимая, что это бесполезно. А командир уже обратил своё внимание на командира ремроты, вскочившего со своего места и замершего по стойке Смирно.

Закончилось совещание минут через пятнадцать, в ходе которых командиром был поставлен армейский рекорд. Все, даже не причастные ни к сварочным аппаратам, к обломанным воротам, к технической части полка, все были взлохмачены, закручены, а в конце командир ткнул пальцем в сторону майора Сердитова и задал риторический вопрос:

— Моей помощи просите, товарищ майор? Что ж…, помогу. Приказом. Завтра в 9:00 часов утра. Для бестолковых и тех, кто носит электронные часы — когда 9 делится на два нуля. Так вот, в 9 часов я смотрю в боксах восьмой батареи, как сваркой привариваются ворота. А потом они открываются-закрываются, открываются-закрываются… Это вас, товарищ подполковник, со всей вашей технической мыслью тоже касается. Сразу предупреждаю — МТО-АТ с хранений не снимать.

После совещания, вместо того, чтобы спокойно разойтись по домам, в «стране дураков» закипела работа. Два мозговых штурма кипели параллельно друг другу.

Один в технической части, где технари — офицеры и прапорщики, решали — Как до девяти утра исправить хоть один сварочный аппарат? Причём путей решения было несколько. Самый банальный — пойти в любую часть гарнизона и занять на время показа и сварки петель ворот на глазах командира сварочный аппарат. Показать, а потом вернуть. Обсосали и отвергли. Если командир узнает про этот обман…, жульничество — мало не покажется.

Обсудили ещё пару, но тоже отвергли, после чего все уставились на солдата-сварщика, скромно сидевшего в углу:

— Ну…? Ну…? Ты же лучше нас знаешь свой аппарат… Что…? Совсем сдох и не починить его? А может…?

Вот это «А может…» и не раз продлевало жизнь древней сварки. Одна сварка сломалась давно и её не чинили, потому что вторая, хоть и старая работала исправно. Но, последние три месяца она могла запросто в любой момент прекратить грозно гудеть и одновременно прекращала производить сварку, мгновенно превращаясь в груду металла килограммов так на двести. Все окружающие и принимающие участие в сварочных работах, сокрушённо всплёскивали руками, а сварщик невозмутимо брал крепкий деревянный багор с любой машины, вставлял его между мощных и тяжёлых обмоток и сильно, сильно тряс свой аппарат, превращаясь в это момент в трясучего паралитика. И о Чудо…, внутри трухлявых обмоток что-то замыкало и он снова начинал варить. Но вот несколько дней тому назад — Он, сварочный аппарат, благополучно сдох и никакая трясучка оного в одиночном порядке или дружным коллективом, когда за багор брались чуть ли не подразделением, уже не помогало. Что и выразил молча, разведя широко и сокрушённо руки в сторону, сварщик.

— Ладно, — Ляксандр Петрович совсем по-стариковски опёрся руками о колени, как будто собирался засмолить «козью ножку» с ядрёным табаком или встать, но остался сидеть, — ладно, сходи на разведку в третий дивизион. Посмотри, что они там думают…?

Сварщик, к которому это относилось, в недоумении поднялся со своего места:

— Товарищ подполковник, как это так я приду туда и спрошу — А чего вы тут думаете? Да меня они как пошлют…

— Как в самоволку бегать или за водкой в совхоз — так вы не спрашиваете, а бежите, — съязвил Ляксандр Петрович, но потом смягчился и уже по-отечески стал растолковывать, — приходишь туда… К майору Сердитову и говоришь — Товарищ майор, как только у вас со сваркой будет решено — так сразу за мной гонца. Наверняка они тоже думают… А Сердитов — опытный командир. Что-нибудь придумает.

В кабинете командира дивизиона тоже был мозговой штурм, но в отличие от технарей он был прямолинейный и опирался на простенькие армейские принципы — «Победителей не судят» или «Если нельзя починить — то это надо достать».

Поэтому здесь и решали только один вопрос — Где? Где — звидануть сварку?

— Так, дембелей восьмой сюда, — распорядился командир дивизиона, когда быстро пробежались по вариантам — звиздануть, достать, занять в другой части сварку — и решительно отвергли. Было уже поздно, да и не хотелось ни с кем договариваться и оставаться потом обязанным.

И вопрос — Где? С прибытием дембелей решился быстро.

— Так…, — сержант Смирнов нерешительно развёл руки и «закинул удочку», — так…, у нас тут ведь под боком целый пивзавод строится… А может оттуда тиснем сварку? Там их до фига. Рабочий день кончается, работяги всё бросают и уходят. Там то и охрана почти никакая…, — уже более смело добавил сержант и остальные дембеля согласно закивали головами.

— Хорошо…, — нейтральным тоном протянул командир дивизиона, навалившись грудью на стол и сильно втянув в себя воздух, — хорошо и одновременно ничего хорошего. Как ни как, а это стройка очень большого масштаба и её курирует лично секретарь обкома Ельцин. Так что там с этой сваркой можно хорошо влететь. Но идея заманчивая. Как, Смирнов, говоришь можно без особого риска..?

— Да мы, товарищ подполковник, её через пустырь протащим. Там напрямую до наших боксов метров пятьсот, а пустырь там весь в ямах, буераках… На машине не подъехать… Так что, если пропажу обнаружат, то на нас, военных, и не подумают. Она ж тяжёлая и будут искать следы машины, а мы её на руках утащим…

Обсудив с дембелями несколько скользких моментов предстоящей операции, их отпустили, а майор Сердитов повернулся к командиру батареи, сидевшему среди остальных офицеров:

— Вот…, товарищ капитан, звоночек вам. Ваши бойцы ночную обстановку вокруг городка знают лучше, чем вы. Вот что им делать ночью на пивзаводе? Ладно бы там уже пиво выпускали, но ведь до него ещё года три… Ну…, да ладно. Думаю, что ты из этой информации правильные выводы сделаешь. Чай не зелёный лейтенант. Бойцов проинструктировать, чтоб всё было чики-чики…

— Да я, товарищ майор, сам с ними пойду…, — влез в паузу командир батареи.

— Отставить…, — резко прикрикнул майор и пристукнул ладонью по столу, — никаких я сам. Проинструктируешь и всё. Бойцов мы всегда отмажем, если что — выручим и прикроем. Поощрим там потом отпуском или раньше уволим, чтоб обидно не было и знали за что страдают. А за командира батареи, да коммуниста… Так что только инструктаж. Я это поле тоже знаю. Там помимо ям и буераков полно торчащей арматуры, бетонного хлама там всякого… Так что руки ноги там запросто можно переломать.

Вот в этот момент и постучал в дверь сварщик. Выслушав его, командир дивизиона махнул рукой:

— Завтра, после завтрака чтоб как штык был около боксов восьмой. Будет тебе сварка.

На этом суматоха в полку и закончилась. Сварщик вернулся к ожидающим его офицерам и доложил вердикт командира дивизиона, отчего подполковник Лискер удовлетворённо крякнул и назидательно произнёс:

— Вот, товарищи офицеры и прапорщики, вот как надо работать. Мы тут…, а они уже всё решили и знают, что в восемь часов утра сварка у них будет. Идите по домам. Завтра будем заниматься ремонтом сварок и не уйдём пока хоть одну не отремонтируем. Тем более, что она нам самим завтра «кровь из носу» как нужна.

…Командир полка неопределённо хмыкнул, когда по команде командира батареи все ворота боксов одновременно открылись и потом закрылись. Ещё раз открылись и закрылись. Потом скосил глаза на новенький сварочный аппарат, на замершего рядом сварщика, посмотрел на майора Сердитова, глаза которого говорили:

— Товарищ полковник, ворота приварены: открываются-закрываются — Какие ещё могут быть вопросы?

Посмотрел на зампотеха и командира ремроты и опять хмыкнул. И непонятно — то ли это молчаливое поощрение, то ли лишь прелюдия к вполне понятным разборкам, так как голубенькая сварка никак не вписывалась в армейские параметры, где всё что возможно было зелёного цвета.

— Сердитов — молодец…, — буркнул командир полка и добавил, — только я ничего не знаю — Где? Как? Кто? У меня своих проблем хватает…

Развернулся и ушёл, а к командиру дивизиона вальяжно подошёл подполковник Лискер со свитой офицеров и прапорщиков, приписанных службой к парку.

Понимая уязвимость своей позиции и независимость командира дивизиона, Ляксандр Петрович, подсластил пилюлю и обратился к Сердитову по имени и отчеству:

— Константин Юрьевич, ну ты у себя всё заварил, дай моим теперь сварку тоже поварить…

Сердитов смачно хмыкнул и язвительно спросил:

— А для чего, товарищ подполковник, голова вашим подчинённым дана? Ведь не только, чтобы головной убор носить — вот и пусть ваши думают ею.

— Ну… ладно…, ладно. Чего ты в бутылку лезешь? Обиделся что ли…? Ну… не так тебе ответил тогда… Пословица такая есть мудрая — «Кто старое помянет — тому глаз вон». Всё закончилось мирно и нормально…

— «А кто забудет — тому оба глаза вон», — перебил зампотеха командир дивизиона, — вот и забывать что-то не хочется. Вы своими смехуёчками меня и моих подчинённых на банальное воровство толкнули. Ответили бы нормально, типа — Погоди, Константин Юрьевич, чуть попозже заварим ворота… А вы…? Хи-хи… Ха-ха…, да с подъёбочками. Хорошо, что хорошо закончилось… А если бы бойцов повязали? Или ногу-руку кто-то из них ночью, когда тащили, сломал?

— Нет. Не дам, — с вызовом заявил командир дивизиона, — вот сейчас покрашу её и будет в дивизионе своя сварка. Так что нет. При всём моём уважении к вам, я тоже себя уважаю.

Разобиженный подполковник, окружённый ремонтниками удалился в ПТОР вынашивать планы мести, а командир дивизиона, похвалил бойцов — героев прошедшей ночи и удалился в казарму, отдав предварительно указание перекрасить сварку.

Но перекрасить её не успели. Через полчаса в кабинет командира дивизиона ворвался весь запыханный командир взвода восьмой батареи.

— Товарищ майор, там…, — лейтенант перевёл дух и продолжил взволнованно, — там…, с пивзавода пришли с милицией и увидели свою сварку.

— Чёрт…! Как так? — Взвился из своего кресла Сердитов, — вы что там, совсем охерели?

— Да мы её на асфальт вытащили сбоку, чтобы там покрасить, а они в это время через щели тревожных ворот и глянули, и как заорут — Вон она…, вон она… А там уже и менты стали смотреть. Вам надо срочно. Зампотех вызывает, но мы в парк их не пускаем…

У боксов восьмой батареи клубились чуть ли не все, кто в этот момент был в парке в ожидании развития захватывающего сюжета. Тут же важно расхаживал и подполковник Лискер, в лёгкой панике метался от сварки к боксу и обратно командир батареи. Кучкой стояли офицеры и, не скрываясь от зампотеха, открыто смолили сигареты, авторитетно обсуждая варианты — Как выкрутиться из такого положения? Вариантов было мало, так как чуть ли не с поличным схватили… И явно это дело будет доложено самому секретарю обкома. Да ещё свалят до кучи на командира дивизиона остальную недостачу…

Правда, и житейский опыт Сердитова, смекалка и военная наглость, тоже не скидывалась со счетов, также как и военная удача, которая могла вмешаться в любой момент. Но всё равно Сердитов оказался в очень некрасивой ситуации.

— Ну что, Сердитов? — Ядовито встретил появление майора Ляксандр Петрович, — До выделывался? Дал бы мне сварку и она бы давно у меня в ПТОРе варила и не влетел бы. Вот правильно говорят, что «Земля круглая»…, — философски закончил зампотех.

Сердитов сначала разогнал любопытствующих бойцов, недовольно зыркнул в сторону офицеров, но промолчал и тихо спросил у командира батареи.

— Ну что тут? Как обстановка?

— Да ни как…, херово, товарищ майор, — обречённым голосом произнёс комбат, ощущая, как потяжелел от партийного выговора партбилет и, сверкнув золотом, слетели с погон звёздочки, превращая капитана в старшего лейтенанта. Это же увидел и ощутил упадочное настроение подчинённого и майор Сердитов. И тут было только два варианта. Первый — сдать капитана. Сделать красивый шаг назад и шаг за спину подчинённого. И сдать. Ничего мол не знаю, ничего мол не видел. Как это иной раз делали замполиты, прячась за спиной командира в случае неудачи.

Второй… Вот вторым путём он и пошёл, так как был нормальным командиром и офицером. Сердитов подошёл к забору, залез на пожарную бочку, стоявшую впритык к бетонному ограждению и выглянул за него. А там, можно сказать целая толпа: аж трое милиционеров в разных званиях, работяги и ещё гражданские явно начальствующего состава, которые очень радостно оживились, увидев тоже одного из начальников военных.

— Товарищ майор — Вы кто такой? — Спросил один из гражданских начальников.

— Не важно…, — с вызовом брякнул майор через забор и в свою очередь грозно спросил, — А вот я не понял — Как вы оказались на территории военного городка? Вам запрещено здесь находится…

— Мы сюда по следам солдатских сапог пришли, а у них вот украли сварку, — вперёд выдвинулся самый старший милиционер, — вон она стоит. Они её узнали.

— Каких сапог? А у вас что не кирзачи разве на ногах? — С деланным возмущением и одновременно с вызовом спросил офицер и тут же продолжил, — а сварку я купил у каких-то работяг рано утром… Может у них и купил? Я в темноте не особо их рассматривал…

— Каких работяг? — В свою очередь возмутились рабочие, — да там следов то человек сорок тащило сварку. У нас столько и рабочих на стройке нет… Мы за копейку и не потащили бы через пустырь. Машину бы наняли… А это точно твои солдаты…, — продолжали шуметь рабочие на торчавшего над забором военного, а видя что того не проняло, теперь вперёд выдвинулось гражданское начальство и пустили в ход «тяжёлую артиллерию».

— Товарищ майор, всё понимаем, но о факте кражи уже доложено секретарю обкома и он обещал приехать. Так что лучше до приезда Ельцина верните сварку обратно и тогда последствия будут гораздо меньше. А то видите и милиция тут уже. А когда приедет Ельцин, да ещё в херово-трезвом настроении, да как примет, не разбираясь, решение и не только погоны, а и бошки полетят.

Но гражданское начальство видать в армии не служило и не знало такого понятия, как командирское самолюбие и командирский авторитет, которые нарабатываются годами, а просрать всё можно в один момент. Поэтому Сердитов остановиться уже просто не мог.

— А мне по хер. И не хер меня секретарём пугать — у меня своё начальство есть. А так повторяю — солдаты сварку не крали, я её купил рано утром у рабочих… А откуда они её приволокли — не знаю и знать не хочу. И сварку не отдам. Сами разбирайтесь, на то она и милиция…

Когда у забора остановилась чёрная «Волга» и оттуда вылез секретарь обкома с командиром дивизии, перепалка между двумя лагерями достигла своего апогея, но мигом почтительно заглохла. Командир дивизии махнул рукой и майор Сердитов «орлом» перескочил через забор и молодцевато предстал перед «хозяином области», хотя в душе всё дрожало от предчувствия беды. Обнадёживало только то, что Ельцин был слегка пьян и глядел на происходящее весёлыми глазами, в отличие от хмурого командира дивизии полковника Петрова.

Когда утром доложили о наглой краже военными со стройки новенькой сварки, партию которых с огромным трудом выбили у производителей вне графика, то Ельцин был сильно раздосадован. Стройка пивзавода была союзного значения, с участием чехословацких специалистов и сильно отставала по графику производства работ. Своих дел и проблем в области хватало, но и эту стройку пришлось брать под свой личный контроль и чуть ли не каждый день уделять часть рабочего времени для решения возникающих проблем, использовать свой авторитет в пробивании или выдавливания скудных лимитов. Да ещё перед Москвой оправдываться. А тут ещё сварку украли…

Но…, но… сама возможность проехать в 32 военный городок, разгладила суровые складки на лице секретаря обкома. Командиром дивизии до недавнего времени был генерал-майор Фурсин, с которым Ельцина связывали приятельские отношения и Борис Николаевич, как минимум, раз в неделю с удовольствием приезжал в городок. Конечно, неплохо при этом усугубляли, но и между делом решали разные вопросы в пользу дивизии. А вот с новым командиром дивизии полковником Петровым отношения не сложились сразу. Был он сам себе на уме, замкнутый, неохотно шёл на контакт и как Ельцин знал, и в дивизии он не пользовался уж каким-то большим авторитетом в офицерском коллективе. «Шатун-84» — так его за глаза звали офицеры и прапорщики за неприятную привычку шататься по ночам по дивизии с проверкой или так просто.

Давно там не был Борис Николаевич, поэтому воспользовавшись случаем, решил проехать и немного развеяться. Неожиданное появление секретаря обкома в своём кабинете, неприятно удивило командира дивизии и особенно причина посещения, озвученная сходу. Но полковник Петров, зная привычки Первого, мигом выставил на стол выпивку и закуску, что ещё больше улучшило настроение Ельцина. Пообщавшись и разговевшись, военное и гражданское начальство на чёрной обкомовской «Волге» прибыло на место разборок.

Майор Сердитов сразу понравился своим независимым видом и достоинством, с которым представился начальству. Выслушав краткий и толковый доклад офицера, Ельцин обернулся к главному инженеру стройки, который был на данный момент старшим среди строителей. Менты заняли нейтральную и выжидательную позицию, даже слегка отодвинувшись, как бы говоря — А нам что? Нам ничего…! Что прикажут — то и выполним…

— Ну… а ты что, главный инженер, доложишь, — внешне весело спросил Ельцин, в глубине души раздражаясь, что не может вспомнить ни имени, ни отчества работника. Вот крутиться всё это где-то в глубине, а вспомнить никак не получается.

А главный инженер стушевался, что вот так сразу и без подготовки нужно докладывать и путано стал рассказывать о краже, свалив в одну большую кучу всё — и кражу сварки, срывающийся из-за этого график работ, следы солдатских сапог, ночной пустырь… — и в ужасе замолчал, понимая, что своим бестолковым докладом банально и публично опозорился на глазах у своих подчинённых работяг и на фоне бравого майора выглядел довольно бледно. А от этого, неожиданно для себя, брякнул:

— И майор, врёт как сивый мерин. Врёт…, говорит, что сварку сам купил…, — и ещё больше ужаснулся.

А Ельцин обрадовался, внезапно вспомнив имя и отчество инженера, и назидательно произнёс:

— Сергей Александрович, советский офицер, майор не может врать, как сивый мерин… Хорошо. Я тебя услышал, а теперь ты мне расскажи, — обратился он к рабочему солидного вида.

Тот приосанился. Не часто самого секретаря обкома приходится видеть, даже издалека, а тут с самим разговаривать. Будет о чём сегодня вечером небрежно рассказать дома и приятелям. И стал толково излагать суть дела, одновременно как бы жалуясь, что его — рабочего, так сказать, Пролетариат с большой буквы — оскорбили, самой вероятностью, что он сам и продал эту сварку майору, как тот утверждает… Рабочий увлёкся, видя поощрительную улыбку Ельцина, и чтобы более убедительными были его слова, стал вообще говорить, чего бы не стоило.

— …Да мы бы её и не утащили, в ней-то килограмм сто пятьдесят будет. А там, следов солдатских сапог, ну точно человек сорок тащили. Если бы мы это дело организовывали, то максимум человека три было нас… Чтоб побольше денег на каждого было. Машину организовали. Заранее пришли сюда и договорились, чтоб зря тут не шарахаться. И спокойно продали и никто бы не узнал. А они на руках попёрли, в темноте, через пустырь. Там целая дорога образовалась и прямо сюда нас привела. И если бы вот не эти следы от колёс, ничего бы не сумели доказать. А так вот они, у самого забора, и вон она сварочка. И майор, пусть не как сивый мерин…, но всё равно врёт. Его солдаты украли…

— Как зовут? — Спросил Ельцин рабочего, как только образовалась пауза.

— Николай…, — рабочий помялся и добавил, — Петрович…

— Ха… А как к тебе обращаются? Петрович …, наверно…

— Да…, — рабочий смутился.

— Зря, Петрович, обвиняешь майора. Ты так рассказывал, как бы спланировал, что у меня создалось впечатление, некой зависти и обиды, что тебя просто опередили…

— Да нет…, нет…, — испуганно засуетился Петрович, обращаясь то к товарищам, то к главному инженеру. Кинулся и к ментам, но тут же шарахнулся от них, — да не…, Сергей Александрович…, ребята…, товарищ секретарь… Да я так… Я ведь ничего и не говорил… и не думал…

— Ладно, ладно… Успокойся, но уж очень ты был убедительным. Покажи лучше следы. Точно…, от сварки…, — Ельцин выпрямился, а к этому времени тревожные ворота, около которых проходили разборки открылись и все гурьбой зашли в парк и сгрудились вокруг сварки.

— Вот, товарищ секретарь обкома, и номерочек наш инвентарный стоит. Врут они…, — торжествующе ткнул пальцем в корявый синий номер один из сопровождающих главного инженера.

— Ну, а что на это скажете вы, товарищ майор? — Ельцин одобрительно смотрел на невозмутимого офицера и Сердитов вдруг понял — Гроза пронеслась, Всё будет нормально и врать тут уже не стоило.

— Так точно, Борис Николаевич, только не украли, а заняли. У меня на боксах восьмой батареи четверо ворот оборвались одновременно и сварка в полку вышла из строя. Непорядок… Вот и пришлось… Занять. Да… сказал… что купил… А то сразу — Украли…, украли…

— Товарищ секретарь обкома, командир артиллерийского полка полковник Кривулькин. — Доложился запыхавшийся командир полка, вывернув из-за угла боксов и, хватанув воздух продолжил, — это я отдал приказ к девяти часам заварить ворота боксов, а майор Сердитов исполнительный офицер, чтобы выполнить приказ слегка превысил пределы разумной инициативы, но приказ выполнил. Хоть и таким образом. Сейчас мы сварку вернём, отвезём на машине. Извинимся. С руководством стройки решим все вопросы к обоюдному удовольствию. И считаю — что вопрос — УЖЕ РЕШЁН. — Командир смело рубил фразы, делая нажим на слова «Уже решён».

У командира дивизии аж глаза закатились в ужасе от этой спокойной наглости. Им бы сейчас извиниться, «удариться лбом об асфальт» и обещать…, обещать, обещать — Что больше такого «никогда и никому», а они ещё давят. И на кого давят? На секретаря обкома… Ёлки-палки… Но глаза от удивления вкатились обратно, когда полковник Петров услышал довольный смех Ельцина и ещё больше его слова.

— Хорошо…, уговорили. Сергей Александрович, отдайте им эту сварку. Как поощрение…

— Как отдать? Не согласен! Она у нас числится… И так график срывается, а тут ещё сварку отдать… Да ещё как поощрение. Они её, Борис Николаевич, украли. Просто украли, а сейчас все тут словоблудием занимаются. А кто за неё тогда платить будет? Я или рабочие? Нет, не согласен, — от такого неожиданного решения главный инженер даже забыл с кем он спорит. Сразу появился апломб и решимость в своей правоте. Весь встопорщился, как перед дракой…

— Во…, сразу видно — главный инженер стройки, а то мычал тут…, — Ельцин веселился, но потом по серьёзничал и уже спокойно стал растолковывать.

— Отдай. Ты тут кроме воровства ничего и не видишь, а ты глубже посмотри на всё это. Коммунист? — Неожиданно задал он вопрос главному инженеру, — нет… Ну, тогда понятно. А я вот вижу, что тут майор и командир полка не словоблудием занимаются, а прикрывают своих подчинённых. Не сдают, а именно прикрывают, даже понимая, что они могут получить по шапке. Ты-то вон сразу про деньги вспомнил — Кто будет платить? Ты или рабочие? А они не за свои должности дерутся, а за своих подчинённых. Молодцы. А теперь с другой стороны зайду. Солдаты ночью, через пустырь, по ямам тащили эту тяжеленую и неудобную к переноске сварку и нигде её не поставили, чтобы следов не было. Вот это тебе, Сергей Александрович, о чём говорит?

Главный инженер внимательно посмотрел на Ельцина, пытаясь в его глазах прочитать ответ, оглянулся на майора Сердитова и стоявшего рядом командира полка и неуверенно пожал плечами.

— Во…, сразу видно, что с военными ты никогда дел не имел. Солдаты только здесь поставили сварку на землю, — Ельцин через плечо ткнул пальцем в сторону забора, — чтобы передохнуть и перекинуть эту тяжеленую железяку через двухметровый забор. Это могут сделать солдаты только из-за уважения к своему командиру. Был бы он, командир, хреновый и солдаты так бы не старались: или волоком приволокли сварку сюда, или вообще не потащили, сказав, что не нашли. А они принесли. Принесли на руках. А это дорогого стоит…

Так что отдай им сварку. А завтра, когда я приеду к вам на стройку, дай мне АКТик на подпись на списание сварки. Подпишу и ты подпишешь. Причину списания сам придумаешь.

Главный инженер неохотно кивнул головой, с сожалением посмотрел на сварку и, махнув рукой рабочим, повернулся и пошёл на выход из парка. За ними потянулись милиционеры, а секретарь обкома, дождавшись, когда те скроются за забором, с чувством пожал руку майору Сердитову, командиру полка и остальным присутствующим офицерам:

— Спасибо, товарищи офицеры за службу.

— Так, а кто-то говорил тут про извинения? — Хитро глядя на командира полка, задал вопрос Ельцин и полковник Кривулькин шагнул в сторону и сделал приглашающий жест в сторону выхода из парка.

Ельцин уехал с полка часа через два, весьма довольный посещением 32 военного городка. Сварку даже перекрашивать не стали и периодически ремрота обращалась с просьбами выделить сварку в их распоряжение, отчего третий дивизион имел неплохие дивиденды от технической части полка в плане ремонта и обслуживания техники вне очереди.

Через два месяца майор Сердитов пошёл на повышение и стал заместителем командира полка.

Из сборника рассказов «Бойцы»

Отпуск Салаги

Последний день полковых учений обещал быть нудным и тоскливым, как и предыдущие несколько дней. Не повезло нам и с погодой, когда всё произошло как по закону подлости. Если перед учениями была целая неделя солнечной и тёплой погоды, то именно в день начала учений затеялся противный мелкий дождик, который не прекращался все эти дни и температура опустилась до +2 — +3 градуса. Конечно, кто служит в Союзе, только бы посмеялся — В январе…, да плюс 2–3 градуса тепла, да они там, в Германии, оборзели совсем. Но все кто прослужил в ГСВГ несколько лет, знали — Лучше -10, -15 сухого мороза, чем +2 градуса, да под дождичком в Германии. Это мерзкая погода, когда не можешь толком согреться… Вечно сырой и влажный, когда холод тихой сапой предательски заползает под одежду, как только ты остановился или прекратил двигаться.

Правда, сегодня ночью дождь прекратился, но низкое, угрюмое, пасмурное небо, взвесь мельчайшей воды в воздухе и непременный ветер, как бы ты не повернулся — обязательно в харю, превращал последние часы учений в хорошую нервотрёпку.

Да и учения сами, в отличие от других полковых, были не интересными. Раньше нас подымали и в течение трёх суток активно прокручивали через три-четыре полигона, где мы в высокой динамике отрабатывали все учебно-боевые вопросы. И на последнем полигоне, заключительным этапом, проводили управление огнём артиллерии полка с боевой стрельбой. Сворачивались и уходили в Пункт Постоянной Дислокации. А тут подняли и сразу кинули на полигон Либеррозен. Всё бы ничего, но во время марша в моём взводе, в самый пик сильного ливня, взорвалось колесо пятого орудия. Приняли на обочину. Пока меняли, правда, это заняло пятнадцать минут, я стоял с флажками на дороге и поворачивал немецкие машины на встречку и очень по дебильному гордился. Вот типа, Гансы, сидите в тёплых машинах, а я, советский военнослужащий, под ливнем охраняю вас. Я промок до нитки и более-менее просох только сейчас. Приехали на Либеррозу, встали на песчаном поле, закопались и двое суток так и простояли. Конечно, шло управление огнём, но это всё учебными снарядами или холостыми обозначали выстрелы и залпы.

Короче, намучились с этими учениями. Но нашей батарее всё-таки немного повезло. Все остальные батареи встали на самом песчаном поле, а наша, девятая батарея, самая крайняя, удачно расположилась как раз на опушке леса, который хоть чуть-чуть, но прикрывал нас от ветра и там можно было развести костры для обогрева. У остальных такой возможности не было. Не было на поле дров, да и как только разведут костёр, так сразу рёв с КП полка — Почему нарушаете маскировку? А какая к чёрту маскировка, когда на жёлтом, песчаном поле выкопано 48 орудийных окопов, накрытых зелёными массетями. Через поле проходило шоссе на Котбус и проезжающие немцы наверно здорово удивлялись — как ровно, в одну ниточку тянется линия невысоких, заросших травой бугров…

Ну, а мы прямо на опушке выкопали ямы и в них постоянно горели жаркие костры, дым от которых ветром уносился в лес.

Вот мы и сейчас сидели с Лёвой Геворгян у костра и балдели. До ячейки СОБа было метров двадцать, там на связи сидел дежурный радиотелефонист и, жалостно шморгая носом, с завистью смотрел на наш костёр, где сидели мы и вычислитель со вторым связистом. Такие же костры горели за каждым орудием и там грелись расчёты, за исключением дежурных наблюдателей.

Только что закончился завтрак, до начала управления огнём было ещё около часа и мы немного расслабились. Но как всегда в такой момент, когда ты размазываешься по бревну, блаженно жмуришься от такого уютного жара, ёрзаешь на бревне, чтобы подставить под животворящее тепло другой бок, прозвучала тревожная трель телефонного аппарата.

— Да…, здесь… Да, сейчас, — в ячейке во весь рост поднялся замёрзший радиотелефонист и призывно помотал в воздухе телефонной трубкой, — товарищ старший лейтенант, вас комбат к телефону зовёт.

Лёва недовольно поморщился:

— Ну, чего комбату там неймётся…? Счас… подойду.

Старший офицер на батарее поднялся со стульчика, с удовольствием потянулся крупным и плотным телом и направился в ячейку. Долго слушал указания, потом недовольно буркнул в трубку:

— Хорошо, сделаю.

Вернулся обратно и, сев на стульчик, послал связиста по окопам с приказом — Строиться перед ячейкой СОБа.

— Чего там, Лёва?

— Да, комбат, загонашился чего-то… Оказываются, ждут командующего артиллерией армии генерала Смирнова. Он будет контролировать последний этап. Вот и комбат задёргался, типа — привести всех в порядок. А то вдруг по огневым поедет.

Лёва разнежился у костра и ему лень было шевелиться:

— Давай, Боря, ты проверь их, а я посижу. Чего-то в сон потянуло…

Мне уже надоело сидеть у костра, поэтому мигом вскочил и с удовольствием стал распоряжаться. Построил огневиков в одну шеренгу и, проверив внешний вид, практически каждому сделал замечание — Помыться, подшиться, подбриться, почиститься и так далее. Единственно, на ком споткнулся это на рядовом Юзбашеве. Мой подчинённый с шестого расчёта. Маленький, хиловатого вида азербайджанец, чуть больше месяца назад пришёл в мой взвод из молодого пополнения. Был он городским, из Баку, поэтому хорошо говорил по-русски, что здорово его отличало от других азеров. Конечно, как молодой солдат, он был зачуханный и ещё «сырой». Но уже первый месяц службы показал, что в последствие из него получится толковый боец. Правда, сейчас он выглядел жалко. Грязное, не умытое лицо, зимняя стойка, шинель несколько большего размера висела на нём как на вешалке и всё остальное болталось точно также. Конечно, можно его сейчас у костра раздеть и дать умыться горячей водой, равномерно развесить на нём оружие и остальные причиндалы, но вот — Что делать с густой, иссиня-чёрной и матёрой щетиной…? Это был ещё тот вопрос. Он ещё на гражданке имел кучу отсрочек от армии по семейным обстоятельствам и сейчас ему было 24 года. По южным меркам он считался зрелым мужиком, что красноречиво подчёркивала его щетина. Если русские солдаты, даже старослужащие только подбривались раз в три дня, то Юзбашев, наверно единственный в полку, даже среди офицеров и прапорщиков, брился опасной бритвой и это был целый ритуал. Сначала он её точил, потом размачивал полотенцем опущенным в горячую воду щетину, а после всего этого намыливался, брился и треск срезаемой щетины доносился даже в коридор, вводя в священный ужас сослуживцев.

Вот и сейчас бегло осмотрев подчинённого, я понял бессмысленность даже попытки побрить его в полевых условиях и также быстро принял решение.

— Юзбашев и ты Матвеев, идёте на перекрёсток дорог и меняете там Серебрякова и Кумова. Обороняете левый фланг батареи. Матвеев ты старший.

Матвеев был с пятого расчёта, прослужил больше года и рвал, и метал в попытке заслужить отпуск, но посчитав, что вырытый окоп на перекрёстке лесных дорог не место, где можно его заработать, заныл:

— Товарищ прапорщик, а чё я …? Чё… вечно я? Я лучше из орудия постреляю и здесь на огневой позиции поработаю… Там Юзбашев и один справится…

— Хорош ныть. Ты на себя посмотри…, тебя как и Юзбашева прятать надо… Вперёд…

— Боря, погоди. Ну-ка давай их сюда обоих, — послышался голос Лёвы от костра.

Все разбежались устранять недостатки, а этих двоих подвёл к Лёве, который стал их инструктировать.

— Так, балбесы. Довожу информацию. Помимо нас, здесь на полигоне проходят учения разведбата армии. Если мы стреляем и крутимся здесь на поле, то они наоборот должны взять языка, напасть на какое-то подразделение и обезоружить его или условно заминировать. Так что, Матвеев, ты морду в сторону не вороти и там тоже можно отпуск заработать. Вот где они там шатаются? Может к нашей огневой позиции подбираются? Благо мы чуть ли не в самом лесу стоим. Вон они, позавчерашней ночью, разоружили наряд по парку и угнали оттуда ГАЗ-66. Так что — Ушки на макушке. Ну…, а если с разведчиками у вас прокол будет — то я вам такой прокол устрою… Ну, естественно и никого не пропускать, — Лёва поднял кулак и погрозил им.

Надо сказать, что руки и ладони старшего лейтенанта Геворгян — это отдельная тема для анекдотов среди офицерского состава полка. Они были как лопаты — большие и широкие. А если он их сжимал в кулаки, то они становились, как раньше на Руси говорили — Пудовыми. Для Лёвы это тоже была больная тема. Ни одни кожаные перчатки не налезали на руки. Просто не было таких размеров. Поэтому, когда Лёва ездил в отпуск, в свою солнечную Армению, то там шил на заказ пар десять перчаток. Но это спасало его лишь на некоторое время. Он их терял со скоростью одна пара в неделю, и вскоре щеголял либо голыми, покрасневшими от холода руками, либо одевал и ходил в обычных, брезентовых строительных рукавицах.

Вот и сейчас если приложить кулак Геворгяна к голове Матвеева, то из-за него будет выглядывать только уши и шапка, а уж голова Юзбашева скроется как луна за солнцем.

Солдаты с почтением осмотрели воспитательный инструмент командира и молча направились в глубину леса, менять сослуживцев. Лёву бойцы не боялись, а уважали как грамотного офицера, так и как отличного и справедливого командира. Лёва бойцов никогда не бил, зная свою дурную силу. Мы как-то с обеда вместе возвращались в казарму, а дневальный в это время сидел на тумбочке, отвернув лицо от входной двери, и весело базарил с товарищами в конце коридора и не заметил входящее начальство. Так Лёва подскочил и не ударил, а просто резким движением руки снёс бойца с тумбочки. В какой позе он сидел, в той же и летел по воздуху метров пять, а потом катился на заднице ещё метра три по кафельному полу под дружный смех товарищей.

Пауза затягивалась, было уже почти двенадцать часов, а никаких команд не поступало. С правого фланга огневой позиции неожиданно прибежал к нашему костру наблюдатель и сбивчиво доложил:

— Товарищ старший лейтенант, там…, там на поле, все батареи сворачиваются…

Мы вскочили на ноги и метнулись к первому орудию, откуда просматривалось всё поле. Действительно, батареи полка отбивались, но не так как будто на учениях получили команду «Отбой» и переместится. Все отбивались не спеша и явно сворачивались.

— Не понял? — Удивился Лёва. Я эту же мысль выразил более сочно и матерно.

Мы оба метнулись в ячейку и Лёва позвонил на КНП батареи. Трубку взял командир взвода управления лейтенант Денисенко.

— Витя, там что команда «Отбой» пошла? — Я прислонился ухом к трубке с другой стороны и услышал, — Да…

— А чего нам тогда не передаёте?

— Комбата срочно вызвали на КНП командира полка. Чего вызвали — не знаю. Вот сам сижу и жду, а рядом остальные отбиваются. Вроде бы конец учениям. Сейчас Чистяков придёт тогда что-нибудь и скажет…

Херня какая-то. Мы удивлённо посмотрели друг на друга. Никогда такого не было, чтобы полковые учения заканчивались без управления огнём с боевой стрельбой. Ну ладно, посмотрим, что будет дальше.

Через десять минут зазвонил телефон. Это был комбат:

— Лёва, к тебе полковая контрольная группа приехала?

— Нет, никого нет.

— Хорошо, сейчас подъедет…

— А что хоть случилось? Что все отбиваются, а нам команды нет?

— Да сам не знаю… Приехал минут сорок тому назад генерал Смирнов. Злой и раздражённый как чёрт. Всех на КНП полка оттрахал… Чего-то там орал, а потом вызвал меня. Я там как чмо стою, глазами моргаю, — в этом месте мы с Лёвой придушенно засмеялись. У Чистякова был периодический врождённый или просто нервный тик и иной раз, в самый неподходящий момент, особенно когда его ругали, он начинал моргать, а впечатление такое создавалось, как будто он заговорчески подмигивает, что ещё больше заводило ругающее начальство. — А он поспрашивал про батарею. Спросил про тебя. Ты где ему попался? Очень уж он агрессивно про тебя спросил…

— Да я никогда его в жизни не видел, — задумчиво произнёс Лёва, мысленно пробегая свою службу в первой танковой армии, — А что он спрашивал?

— Как обычно спрашивают. Как служит?

— Ну?

— Чего Ну? Нормально тебя все характеризовали.

— Короче, сказал лично проверит батарею. Да, там сейчас тебе ещё с других дивизионов снаряды подвезут. Так что готовься к стрельбе. Ты внешний вид проверил?

— Да, нормально в этом плане.

Лёва положил трубку на аппарат и озадаченно выругался по-армянски:

— Откуда он меня знает?

Через десять минут на огневой позиции остановил ГАЗ-66, из кабины которого вылез жизнерадостный начальник топослужбы полка и он же начальник полковой контрольной группы, а из кузова высыпали солдаты и сержанты с приборами.

— Здорово герои, — радостно завопил капитан Климкин, здороваясь с нами.

— Хорош подкалывать. Ты лучше скажи — Чего приехал? И что там у вас происходит?

— Что, что… Сексуальный день. Нас уже оттрахали, теперь будут вас. Мыло, полотенца, штаны ширинкой назад. Лично генерал будет…

— Коля, хорош тарахтеть. Ты конкретно скажи — Чего там у вас?

— Так я конкретно и говорю. Ждали, что генерал к нам подъедет в десять часов и начнётся. А его всё нет и нет. А тут в двенадцатом часу появляется злой, как собака, раздражённый. С ходу налетел на командира полка, а потом всех по очереди. Я от греха подальше с КНП смылся, а когда генерал немного утих, снова нарисовался там. Короче он говорит командиру. Ваш полк знаю. Управление огнём отстреляете не ниже на «Хорошо». А вот проверю вас на вшивость и проверю с боевой стрельбой только одну батарею. И по ней поставлю полку оценку. И спрашивает — В какой батарее служит старший лейтенант Геворгян? В девятой, товарищ генерал — отвечает командир. Вот её и готовьте и комбата ко мне. Вот так, Лёва. У тебя сейчас есть шанс стать командиром батареи…

— Или оказаться в заднице, — пробормотал озабоченно Геворгян.

— Может это твоя родня с Армении замутила протекцию? — Высказал я своё предположение.

— Не…, у меня все простые. Я же не Миша Григорян, у которого пол Армении шишкари…

В течение десяти минут подошли машины с дивизионов и мы разгрузили снаряды. Теперь у нас на огневой позиции было по восемь снарядов на орудие. Я послал солдата за Матвеевым и Юзбашевым, чтобы потом не забыть про них в суматохе. Через пять минут подскочил Матвеев и бодрым голосом доложил, что всё нормально. Подозрительным взглядом осмотрел его, пышущую здоровым румянцем лицо, явно не замёрзшего на посту, а только что отошедшего от костра. Вдалеке мелькнул Юзбашев и я, кивнув головой, принял доклад.

Доложили комбату, что ОП готова и замерли на своих местах.

Дальше произошло то, что должно было произойти с полком за все эти дни. За четыре последующих часа на всём песчаном поле не осталось ни единого места, где бы не разворачивалась батарея в боевое положение. Причём, это происходило на время и с обязательным выстрелом или залпом. Потом перемещались на сто-двести метров вперёд или в сторону и опять разворачивались. Условный противник периодически применял по нам отравляющие вещества, наносил ядерный удар, после которого мы всё равно возрождались. Разворачивались и тут же сворачивались, уходя от возможного налёта авиации. Снова одевали хим. защиту и целый час работали в ней, нервно ощущая, как просохшая одежда вновь пропитывается, но уже солёным потом. Опять стреляли и в конце с ходу развернулись на прямой наводке, где выполнили задачи по поражению неподвижных и движущихся целей.

Батарея была качественно вывернута наизнанку и мы здорово переживали за результаты своей работы. Это потом мы узнаем, что почти все нормативы выполнены с оценкой «Хорошо», либо «Удовлетворительно» и три задачи на «Отлично». А сейчас нервничали, переживая за результаты и за оценку полка.

Все снаряды были выпущены и над полигоном повисла тревожная тишина. На последнем этапе, прямой наводке, к нам присоединился комбат со своей ячейкой и теперь в яме, откуда мы руководили огнём, было не протолкнуться от взвода управления батареи.

— Командира батареи к командиру полка, — пришла команда по радиостанции. Капитан Чистяков выбрался из укрытия и побежал к недалёкому КНП полка, придерживая рукой полевую сумку.

— Ну, сейчас комбат обратно или начальником штаба дивизиона прибежит или взводным, — прокомментировал лейтенант Денисенко, — хотя, насколько я понял, отстрелялись мы вроде бы ничего…

Через десять минут из-за полкового КНП появился комбат и неспешной походкой направился в нашу сторону. Мы вскинули бинокли и впились в лицо комбата, стараясь угадать — С какой вестью он идёт назад?

— Вроде бы всё нормально, — неуверенно проговорил Лёва, — комбата не сняли, а я так и остался на своей должности.

Глядя на суету, поднявшуюся после отъезда чёрной, генеральской «Волги» и УАЗика командира, стало понятно, что учения закончились и там отбиваются.

Серёга Чистяков неспешным шагом подошёл к нам, вылезшим из ямы, и тут же опустился на раскладной стульчик, подсунутый одним из солдат взвода управления. Комбат молчал, молчали и мы, ожидая приговора. После недолгого молчания капитан улыбнулся, как это он умел — открыто и широко:

— Ну что набычились? Не обосрались и Слава богу…

— Фуууууу…, — мы оживились и тоже заулыбались, а комбат продолжил. — Какую там оценку полку генерал утвердит — не знаю, но нам — «Хорошо».

— Фуууу…, нормально… Ну, ёлки-палки, пусть нас полк теперь поит… Нет, каждый дивизион по отдельности… Чего дивизион? Восемь батарей — вот пусть поляны и накрывают по очереди…, — каждый из нас изощрялся, стараясь высказать свой вариант и виденья будущего расчёта полка, — комбат, а что генерал про нас сказал?

— Вот это самое интересное и загадочное. Он сказал следующее: командира батареи и старшего лейтенанта Геворгян я поощрю сам лично, офицеров и прапорщиков батареи приказом полка, а рядового Юзбашева после учений отправить в отпуск. Во как! Ладно, он мог знать тебя, Лёва. А вот откуда он Юзбашева знает? — Чистяков развёл в недоумение руками, глядя на наши также удивлённые лица.

— Боря, ну-ка Юзбашева сюда позови…

Через минуту перед нами стоял Юзбашев и мне показалось, что за эти несколько часов щетина у него стала гуще и ещё чернее.

— Юзбашев, кто у тебя родители? И откуда тебя знает генерал Смирнов? — Ну, на первый вопрос мог и я спокойно и довольно подробно ответить. Обычные учителя, в обычной школе. Такие же и родственники. Только дядя довольно известный нефтяник, награждённый двумя орденами Трудового Красного знамени. Но это всё не то…

В принципе, своим ответом и неопределённым пожиманием плеч, всё это подтвердил и солдат.

Мы замолчали, не зная, что ещё спросить, а у меня зародилось вполне законное подозрение и я приказал вычислителю:

— Вызови сюда Матвеева.

Офицеры с любопытством поглядели на меня, но промолчали.

— Матвеев, у вас всё нормально было на перекрёстке?

— Так точно, товарищ прапорщик, всё нормально, — с готовностью и преданно глядя на нас, молвил пышущий здоровьем и оптимизмом солдат.

— Матвеев не Зви-з-ди, — медленно и раздельно высказал своё сомнение, — ты, когда мне докладывал, мне показалось что ты только что от костра.

— Тэкккк…, Матвеев, начинаем с тобой разговаривать по серьёзному, — в течение последующих десяти минут была выяснена вся картина происшедшего. Юзбашев выкатил в дичайшем изумлении глаза, когда услышал, что как максимум через неделю он будет ехать домой в отпуск, а Матвеев наоборот превратился в соляной столб, отчаянно вращая глазами и поняв, как он бездарно и позорно просрал отпуск. Мы же молчали, переглядывались и не знали, как реагировать на рассказ Юзбашева. Хотелось восхищённо заматериться и дико захохотать от той дурацкой ситуацию, которую Юзбашев создал на перекрёстке.

Комбат попросил всё это показать и когда Юзбашев показал и изобразил…

* * *

… В лесу, на перекрёстке было тихо, мокро и даже немного теплей, чем на опушке. Матвеев огорчённо покрутился на маленьком перекрёстке сошедших вместе лесных дорог, порыскал по мокрым кустам и остановился около мелкого окопчика, вырытого в глубине кустов. Постоял, о чём-то думая, после чего решительно встряхнул головой.

— Юзбашев, остаёшься здесь, а я пойду в расчёт. Ты ещё салага, поэтому и стой здесь. Я год назад такой же как ты был. Так что всё по справедливости. Если «Отбой» будет — я за тобой прибегу. А так смотри — не дай бог кого пропустишь. Геворгян тогда нас обоих убьёт. — Снял с себя гранатомёт и отдал его напарнику.

Матвеев улетучился и Юзбашев остался один. Свой автомат он повесил за спину, а гранатомёт повесил на плечо и стал мерно вышагивать по перекрёстку. Сначала вроде бы от ходьбы согрелся, но песок хоть и был дождём уплотнён, всё равно ноги проваливались и через полчаса солдат уже выбился из сил. Он остановился на середине дорог и замер, пытаясь сохранить тепло, но в условиях Германии и такой погоды это было невозможно. Постепенно, незаметно для самого солдата, его тело начало самостоятельно принимать позу, при которой потеря тепла сводилась к минимуму или как она называлась в армии — Зимняя стойка.

Голова втянута в плечи, туловище слегка согнуто и подано вперёд, руки слегка растопырены в стороны, ладонь в левой рукавице зажата в кулак, а сама рукавица из-за этого опущена ещё ниже, визуально превращая обыкновенную человеческую руку в обезьянью, где кончики пальцев достают до колен. А вот правая рукавица была во время учений порвана. Точнее, внутренняя часть рукавицы была практически оторвана, поэтому правая ладонь была сжата в кулак, где и находилась оторванная часть рукавицы. Живот ещё больше втянулся, отчего ремень ослаб и штык-нож с подсумком и магазинами съехали к яйцам. Там же болталась и грязная сумка с противогазом. Комизма фигуре добавлял здоровенный гранатомёт, который был чуть меньше самого Юзбашева. Синие губы и крупная мутно-зелёная сопля на горбатом носу довершала картину. И чем быстрее уходило тепло, тем больше трансформировалось тело в Зимней стойке.

Молодой солдат так глубоко ушёл в себя, в борьбу с потерей тепла, что чёрную, начальственную «Волгу», которая вывернула из-за изгиба лесной дороги, заметил тогда, когда до неё осталось метров десять.

Солдат, как робот, поднял правую руку, разжал кулак и оторванная внутренняя часть рукавицы красиво отвалилась, выставив на обозрение генерала замаранную ладонь. Юзбашев хотел махнуть рукой, обозначая сигнал «Стой!», но он уже настолько замёрз, что лишь грязный указательный палец беспомощно согнулся и застыл в полусогнутым положении.

Бампер автомобиля чуть ли не воткнулся в ноги солдата и Юзбашев медленно перевёл взгляд с капота «Волги» на высунувшегося из боковой двери генерала и не думая, почти на автомате, произнёс:

— Старший лейтенант Геворгян приказал никого не пропускать.

— Понятно, — задумчиво произнёс генерал, разглядывая возникшее на дороге зачухонное создание. С таким же любопытством через лобовое стекло смотрел и чистенький солдат-водитель.

— В сторону отойди, товарищ солдат.

— Старший лейтенант Геворгян приказал никого не пускать…

— Да понял я…, понял…, — развеселился генерал, — только в сторону отойди.

Солдат продолжал стоять и смотрел с тоской в глазах на непонятливого офицера, который не знал, кто такой Геворгян и что тот мог сделать, если не выполнишь его приказ:

— Старший лейтенант Геворгян приказал никого не пускать.

— Мне можно, я генерал. Видишь погоны генеральские? — Генерал продолжал веселиться, радуясь забавному происшествию, а Юзбашев вновь затянул.

— Старший лейтенант Геворгян приказал никого не пропускать.

— Ну…, ты и упёртый, — удивлённо и с лёгкой досадой протянул генерал и поманил рукой, — иди сюда.

Солдат с гранатомётом переместился к правой дверце автомобиля и застыл рядом, а генерал стал с ним говорить, как с ребёнком с детского садика. Причём, с ребёнком отстающим в развитии.

— Вот видишь погоны и какие большие звёзды у меня — я генерал. Знаешь кто такой генерал? Во… знаешь. Молодец. Помимо того, что я генерал, я ещё и артиллерийский генерал и ношу точно такие же эмблемы как и у тебя. Во…, смотри. Только они у меня побольше размером и покрасивее. А раз я артиллерийский генерал, значит я начальник твоего старшего лейтенанта и твой начальник тоже. То есть — я могу спокойно проехать по этой дороге. Правильно? Во…, согласен. Тогда я поехал. — Генерал удовлетворённо откинулся на спинку сиденья, ожидая, что сейчас солдат сделает шаг назад и отдаст воинское приветствие. Но Юзбашев, подумав лишь секунду, бесцветным голосом затянул по новой:

— Старший лейтенант Геворгян приказал никого не пускать.

— Тьфу ты, чёрт тебя побери… Надоел ты мне. Николай, поехали, — и генерал с досадой махнул перчаткой вперёд. Разбитной водитель ухмыльнулся, переключился на первую скорость и медленно сдвинулся с места.

Вся унылость и вялость мигом пропали у Юзбашева и тот, скинув с плеча гранатомёт, перехватил его и через открытое окно дверцы с силой ткнул гранатомётом в грудь генерала, плотно прижав его к спинке сиденья, и заорал тонким голосом на половину леса:

— Старший лейтенант Геворгян приказал никого не пускать…

Испуганный водитель мгновенно нажал на тормоз и уставился на солдата, а обалдевший генерал молчал секунд двадцать.

— Хорошо солдат, убери оружие.

Юзбашев убрал с генеральской груди гранатомёт и вновь его повесил на плечо.

— Как фамилия?

— Рядовой Юзбашев.

— С арт. полка?

— Так точно.

— Разворачивайся, Николай, поедем другой дорогой.

* * *

В конце рассказа мы уже не могли слушать без слёз, а Матвеев чуть не плакал. Отсмеявшись, комбат успокаивающе сказал «убитому» такой неудачей солдату:

— Матвеев, не переживай. Даже если бы там ты был — отпуска ты бы не заработал.

— Почему, товарищ капитан? Чем я хуже Юзбашева?

— Вот в этом то и дело. Такое мог сделать только неотёсанный службой молодой солдат. А ты бы, Матвеев, увидев генерала и его погоны, встал по стойке Смирно и пропустил его… Так что не расстраивайся. Ещё целый год у тебя впереди и много будет возможностей его заработать.

Командир взвода амфибий

Очередной взрыв хохота потряс помещение дежурного по парку. Лейтенант Денисенко, загадочно улыбаясь и переждав приступ веселья, продолжил:

— Выскакиваю я в коридор и начинаю судорожно натягивать штаны и как раз напротив большого зеркала. Глянул туда, а оттуда на меня смотрит какое-то косматое и белое чудище…

Новый взрыв смеха потряс дежурку, а в самый разгар рассказа открылась дверь и в помещение зашёл командир взвода с восьмой батареи старший лейтенант Мусин — мой тёзка. Хитровато поглядел на меня и присоединился к нашей компании. Сегодня была суббота, до обеда парковый день и постепенно офицеры и прапорщики собрались в помещении дежурного по парку, где проводили время за разговорами.

Денисенко закончил рассказывать и когда мы отсмеялись, то свою историю решил рассказать капитан Евминов, но его прервал Боря Мусин.

— Мужики, третий год служу в полку, но ни фига не знал, что у нас есть машины-амфибии.

Со всех сторон послышались ироничные возгласы:

— Боря, ты чего перепил? Так рано, ещё только суббота… Боря, да откуда у нас амфибии…? Ты чего буровишь? Боря, тебе пора в отпуск в Союз…

Присутствующие офицеры весело подкалывали Борю, но Мусин был невозмутим, лишь хитро поглядывал в мою сторону. Я хоть и пользовался авторитетом у офицеров, но не мог позволить себе остроту или шутку в сторону сослуживца — был ещё молод. Но весело смеялся со всеми над какой-нибудь наиболее острой подколкой.

Старший лейтенант, переждав веселье, продолжил:

— Зря, ребята смеётесь. Я только что своими глазами видел машину-амфибию. Её кстати испытывают и именно сейчас, пока мы здесь сидим.

В дежурке повисло удивлённое молчание, а Мусин торжествующе продолжил.

— Вот особисты чётко работают. У нас в полку уже год как есть разведывательная машина ПРП-1. Мы её видим в течение года только издалека, до того она засекречена. Как только её выгоняют из бокса, так рядом садится на табуретку особист и выставляется часовой, который ближе чем на тридцать метров никого не подпускает. А тут, реально в полку есть машина-амфибия и все об этом узнают лишь только, как её начинают испытывать у нас в парке…

— Мусин, ты что перегрелся? Какие испытания? Какие амфибии? — старший лейтенант Геворгян от удивления даже привстал с топчана.

— Да, да, Лёва, сейчас её испытывают в пожарном водоёме, за боксами вашей батареи, — Боря Мусин опять загадочно посмотрел на меня. Мы разом загалдели и, теснясь в дверях, стали поспешно выходить на улицу. После чего направились на дальнюю половину парка, где находился один из пожарных водоёмов. Рядом со мной и Лёвой шёл Мусин и всё укоризненно гудел.

— Ну, как так? Боря, Лёва рядом с вами, буквально на ваших глазах находилась эта техника и вы не догадывались. Ну, вы и даёте…

Мы с Лёвой в недоумении таращили глаза на товарища и удивлённо переглядывались, а за нами тянулись остальные офицеры. Вышли к нашим боксам, свернули у пункта технического обслуживания влево и вышли к пожарному водоёму, ожидая увидеть нашего особиста, часовых и всё полковое начальство. Но никого из них не было, лишь у пожарного водоёма кучковались солдаты с нашей батареи, которые увидев толпу офицеров мигом разбежались.

Я, Лёва Геворгян и Боря Мусин первые подошли к водоёму и я ожидал увидеть на воде, что-то среднее между большой лодкой и автомобилем, но из воды, посередине пожарного водоёма весьма приличного размера, торчал мокрый тент кузова, виднелась крыша кабины ЗИЛ-131 сантиметров 30, а на ней сидел, сложив ноги по восточному, водитель с моего взвода рядовой Джегутанов.

Моё лицо опахнуло холодом, после чего меня бросило в пот от нехорошего предчувствия.

— Джегутанов, ты чего там делаешь?

Подчинённый с тоской посмотрел на меня, на подошедших офицеров, которые сгрудились на краю водоёма и молча разглядывали утопленный автомобиль, Джегутанова, сидящего на кабине, и сам пожарный водоём.

Солдат неуклюже слез в воду, в несколько гребков пересёк водное пространство до берега водоёма и весь мокрый теперь стоял передо мной и старшим офицером батареи Лёвой Геворгяном.

— Джегутанов, что произошло? — Рявкнул старший лейтенант и солдат, вздрогнув в испуге, дрожащим голосом стал докладывать.

— Товарищ старший лейтенант, товарищ прапорщик, я тут с ребятами поспорил…, — солдат виновато опустил голову и замолчал.

— Продолжай…, — приказ офицера, как кнутом ожёг солдата и тот опять залепетал.

— Ну, мы поспорили… Я сказал, что водоём мелкий и проеду на машине, а ребята говорят, что глубокий… Ну, и закусились… Я заехал и машина утонула… Точно глубокий…

Лёва в возмущении сдвинул фуражку на затылок и озадаченно тёр ладонью лоб, разглядывая машину. Я же ожесточённо сплюнул и с надеждой повернулся к своему старшему товарищу, но Лёва лишь развёл руками.

— Ну и влетели мы… Машину вытащим, но её нужно перебирать, продувать всё… Короче, суматохи дня на два точно… Блин, ох и оттрахают нас, да ещё и комбата…

Я огорчённо матернулся и удивлённо спросил:

— Лёва, а ты то тут причём? Комбата — понятно за что…, а я командир взвода.

Но Лёва уже начал распоряжаться и Джегутанов убежал за другим автомобилем в наш бокс и Геворгян повернулся ко мне:

— Да ладно, Боря, не дрейфь — прорвёмся… А отдерут меня… Мы с тобой хоть и взводники, но я как СОБ всё-таки какое ни какое — начальник над тобой.

Мы замолчали, а старший лейтенант Мусин подогнав в голос деланного удивления протянул:

— А я то думал испытания амфибии идут…

Все офицеры так и грохнули в хохоте. Улыбнулись даже мы. Правда, улыбались и смеялись мы не долго: так как из-за пункта технического обслуживания вывернул начальник автомобильной службы полка майор Сушинский.

— Ну, надо же, уже кто-то вложил. Сейчас, Лёва, меня будут убивать, — наблюдая за приближающимся багроволицым майором, я затосковал. Полгода назад ефрейтор Цюпа разбил первую машину со взвода, три месяца назад уже я с Лаптевым во время рейса, уводя машину от немецкой старухи в кювет разбил вторую машину. Ну, а эта третья…

Сушинский остановился у водоёма и, сопя и пыхтя от одышки, внимательно оглядел утопленную машину и замолчавших офицеров. Потом его взгляд остановился на мне, медленно переместился на Геворгяна, а потом снова на меня.

— Геворгян, — глаза начальника автослужбы гневно заблестели и он агрессивно выпалил, — давай поспорим, что я угадаю с первого раза чья это машина?

Лёва под взглядом Сушинского замялся, подыскивая слова, но я выдвинулся вперёд и тяжело вздохнув, обречённо пролепетал:

— Это моя машина…

Майор тоже тяжело вздохнул и долгим, многообещающим взглядом посмотрел на меня. После этого повернулся к водоёму и ещё с минуту молча разглядывал вызывающе торчащий из воды ЗИЛ-131. Из-за нашего бокса, грозно ревя и выкидывая сизые дымки из выхлопной трубы, выехал грузовой автомобиль, на подножке которого стоял мокрый Джегутанов. Машина подкатила к пожарному водоёму и под сумрачным взглядом майора Сушинского, начала сдавать к краю водоёма, где и остановилась у самой воды. Водитель машины заскочил в кузов и выкинул на землю длинный трос, который тут же подхватил виновник происшедшего. Джегутанов зашёл в воду по колено, потом вода поднялась ему до пояса. У капота, где ему было выше головы, он нырнул и с первой попытки сумел зацепить конец троса за крюк на бампере своего автомобиля. После чего забрался в кабину, махнул оттуда рукой и закричал.

— Нормально, Давай…

Водитель второй машины засуетился, накинул на шваркоп свой конец троса, защёлкнул его и застопорил большой стальной булавкой. Повернулся ко мне и вопросительно посмотрел.

Я посмотрел на Сушинского, затем на Геворгяна и, видя, что они не собираются вмешиваться, сорвался с места и заполошно побежал к машине.

— Давай, трогай… — водитель запрыгнул в кабину, переключил рычаг скоростей и по моей команде стал медленно двигаться вперёд, натягивая металлический трос.

Трос натянулся и я в азарте закричал:

— Давай…, Газу…

Двигатель взревел, задние колёса слегка пробуксовали, но зацепившись за твёрдый участок берега, машина медленно тронулась вперёд, уверенно выволакивая машину Джегутанова из воды. Водитель первой машины протащил на буксире автомобиль Джегутанова далеко вперёд, по большой дуге обогнул мойку и подъехал к нам, где по взмаху майора Сушинского остановился. Чуть проехав вперёд, остановилась вторая машина, откуда со всех щелей выливалась мутная вода. Сушинский, я и Лёва Геворгян направились к кабине, где сидел мой солдат, крепко уцепившись за баранку руля. Остальные офицеры предпочли остаться на месте и издалека наблюдать за последующими событиями, которые не замедлили произойти.

Видя, что Сушинский упорно молчит и сдерживает рвущийся в наружу гнев, я было с надеждой подумал что в принципе на этом «гроза и прошла»… Ну, немного поругают… Обзовут дураком… Может объявят выговор. В конце-концов это не так страшно, а предсказуемо. Страшно, когда Сушинский выкатив в гневе глаза в красных прожилках, нависает над тобой и начинает крыть матом, то тогда действительно страшно.

Может быть и обошлось бы…, но начальник автомобильной службы не подумав, потянул ручку дверцы на себя и резко открыл дверь кабины. Вода, которая до этого просачивалась из кабины из всех щелей тонкими струйками, бурным потоком хлынула на брюки Сушинского, что привело его тотчас в состояния бешенства. Сначала майор немо только разевал рот, пытаясь хоть что-то произнести, но не мог. То ли он не мог, вот так с ходу найти подходящие для такого случая сильные слова и выражения, то ли он действительно онемел или же у него отказал в данный момент речевой аппарат? Тряс кулаками перед моим лицом, безмолвно тыкал пальцем в сторону автомобиля, обильно брызгая слюной во все стороны. Я уже смирился со всеми карами и наказаниями, которые ждали меня из-за этого происшествия в ближайшем и отдалённом будущем и с завистью наблюдал, как мой водитель Джегутанов в ужасе убегал в сторону боксов батареи. Я же убежать не мог, потому что у меня было самолюбие — я ведь всё-таки командир взвода, а не бестолковый солдат, да и в конце концов ощущал свою вину. Лёва Геворгян стоял рядом и хмуро наблюдал эту пляску «Святого Витта». Офицеры, которые находились недалеко за спиной Сушинского, веселились во всю, наблюдая этот спектакль одного актёра, но когда начальник в очередном приступе гнева поворачивался в их сторону, улыбки и смешки одним движением стирались с их губ и лиц. Командиры батарей и взводные становились серьёзными и укоризненно качали головой, «осуждая» меня за данное ЧП.

Наконец-то у Сушинского прорезался к всеобщему облегчению голос и он выдал в течение двух минут «на гора» всё что он думал обо мне, о моём ближайшем сексуальном будущем, которое было очень печальным и извращённым. Вспомнил о моих родителях, причём, вспомнил как-то совсем нехорошо. Все слова о моём будущем были такими яркими и цветистыми, образными, что все в том числе и я даже заслушались. И даже было странно слушать тишину, которая внезапно на нас обрушилась, когда у Сушинского иссяк словарный запас, запас всяких пикантных выражений. Самое странное, что солнце продолжало светить и продолжало катиться по своему извечному пути, а не рухнуло с небосклона на наш парк. Я был живой и не расстрелянный, а воробьи продолжали копошиться в куче мусора, выклёвывая оттуда какие-то грязные, но наверно до ужаса вкусные, зёрнышки.

Сушинский, в течение двадцати секунд осматривал промокшие насквозь брюки, растянув пальцами брючины в разные стороны, попытался что-то с них стряхнуть, после чего поболтал ногой обутый в сапог и, услышав там весёлое побулькивание, вдруг сам рассмеялся и уже обычным голосом обратился к старшему лейтенанту Геворгяну.

— Лёва, ну прапорщик ещё пацан молодой, а ты ведь не сопливый лейтенант… Геворгян, ну ведь эту молодёжь учить надо… Что за прокол такой? Полгода и уже третья машина… Лёва, ну ёлки-палки…

Старший лейтенант Геворгян был типичным представителем армянской национальности как внешне, так и внутренне. Был крупным и сильным человеком. Был грамотным артиллеристом и отличным командиром, имел весёлый и добродушный характер и за всё это в совокупности пользовался огромным авторитетом и уважением среди однополчан. Поэтому даже майор Сушинский общался с ним почти как с равным.

Мой СОБ сокрушённо покрутил головой, потом залез на бампер и открыл капот, секунд тридцать смотрел на двигатель, спрыгнул и решительно подошёл к начальнику автомобильной службы полка.

— Товарищ майор, всё будет нормально. Сейчас всех водителей поставлю на машину, к вечеру раскидаем движок. Просушим, с утра всё продуем и к вечеру заново соберём. Я так думаю, что вечером и заведём.

— Ладно, Лёва, действуй. Я тебе сейчас ещё своих пару специалистов подошлю. Ну, а ты Цеханович, пошли со мной… к командиру. Я думаю, ему весело тоже будет, как и мне.

Я облегчённо вздохнул: Раз Геворгян сказал, что завтра вечером машина будет заведена — так оно и будет. Ну, а командир? У него чемоданное настроение. Сегодня-завтра в полк прибудет новый командир полка, а подполковник Скворцов уйдёт в артиллерийскую дивизию начальником штаба. Так что моя утопленная машина ему уже не помеха. Ну, посмеётся, ну слегка пожурит. Фигня всё это.

В помещении дежурного по парку Сушинский позвонил в канцелярию нашей батареи и приказал моему комбату тоже идти в штаб полка, отчего у меня совсем испортилось настроение. Капитан Чистяков был отличным командиром батареи, спокойным как слон, руководил батареей уверенно и грамотно и был тем командиром, у которого не только можно поучиться и приобрести определённый военный опыт, но он сам не жалел своего времени и нервов, обучая меня. Поэтому я был в полку, несмотря на свою молодость, не на последнем счету. Я думал, что меня сейчас в кабинете командира полка отругают одного, а комбату достанется лишь остатки праведного гнева командира полка и Сушинского, то теперь может так получиться, что на Чистякове все оторвутся по полной программе, а меня оставят на закуску. Вот это меня не устраивало.

Ожидая, что всю дорогу до штаба Сушинский будет ругать меня, был безмерно удивлён его молчанием, причём это молчание не носило характер грозовой тучи, которая вот-вот разразится громом и молниями над моей головой. Майор что-то сосредоточенно обдумывал, лишь искоса иногда поглядывая на меня.

В штабе царила непонятная лёгкая суматоха и возбуждение, причина которой стала понятна через несколько минут — только что прибыл новый командир полка. Сушинский открыл дверь командирского кабинета и хотел было туда уже зайти, но вдруг остановился и произнёс в глубину кабинета:

— Товарищ подполковник, я потом зайду…, — хотел закрыть дверь, но послышался весёлый голос командира.

— Геннадий Антонович, заходи. Как раз вовремя.

— Цеханович, стой здесь. Жди.

Сушинский скрылся за дверью, а я стал маяться в приёмной, ожидая вызова. Через пять минут подошёл командир батареи, который в общих чертах уже знал о происшествии. Он лишь выслушал некоторые подробности. Помолчал немного, помаргивая глазами, подумал, разглядывая казённую обстановку приёмной и спокойно произнёс:

— А, прорвёмся…

Вскоре из-за двери послышался голос Сушинского.

— Цеханович, где ты там? Заходи.

В кабинете, куда я зашёл вслед за комбатом, царила непринуждённо-весёлая атмосфера. Подполковник Скворцов вальяжно сидел на своём месте, а через стол напротив него сидел незнакомый подполковник, около которого основательно угнездился Сушинский. Самое поразительное, что Скворцов и незнакомый подполковник были явно поддатые. А за год службы никто в полку не видел среди рабочего дня нетрезвым командира полка. Он себе этого просто не позволял, а сейчас сидел за столом и весело улыбался, слушая наш доклад о прибытии.

— Чистяков, Цеханович, знакомьтесь — это ваш новый командир полка…

Командир батареи и я приняли строевую стойку и представились:

— Командир девятой батареи капитан Чистяков… Командир второго огневого взвода девятой батареи прапорщик Цеханович, — эхом вторил я.

— Семён Семёнович, вот твои первые подчинённые, — Скворцов также весело махнул рукой в нашу сторону, выдержал театральную паузу и продолжил.

— Командир девятой батареи капитан Чистяков на своём месте, батарея хорошая, офицерский коллектив в батарее крепкий. Батарея способна выполнить любые поставленные задания. Прапорщик Цеханович, командир взвода девятой батареи, Ну, это легенда нашего полка — за полгода командования взводом разбил два автомобиля взвода и один сегодня утопил. Это, Семён Семёнович, ты уже слышал. Правда, справедливости ради, тоже нужно сказать — хороший прапорщик, как командир взвода, так и как артиллерист. Но…, вот эти машины — его беда. Что скажешь, прапорщик?

Я лишь развёл руками и этот жест можно было истолковать по разному: от — Я расписываюсь в своей беспомощности, до — Готов бороться до конца…

— Ты, Цеханович, крыльями не маши, а отвечай, если тебя спрашивают. Когда у тебя по графику угробить четвёртую машину? Докладывай. — Подполковник Скворцов откровенно веселился, а новый командир доброжелательно смотрел на нас.

Я молчал, а вместо меня, видя, что атмосфера в кабинете отнюдь не грозовая, высказался комбат:

— Товарищ подполковник, всё будет нормально, тем более что автомобиль стоит на складе загруженный под завязку снарядами, на колодках и заводится на месте раз в два месяца…

— Вот, вот, Чистяков, — командир полка прервал командира батареи, — и мне до жути интересно каким способом твой командир взвода её убьёт. Вот смотри: первую машину у него разбил Цюпа — въехал в стену хранилища, в разбитии второй машины он лично принимал участие, будучи старшим машины, третью сегодня утопил в пожарном водоёме. А? Какова завязка интриги? Вот Как? Машина стоит на колодках… Заводится только на месте и никуда не едет…, но ведь он её разобьёт… Цеханович, давай…, поделись планами…

Я стоял, добросовестно морща лоб и пытаясь представить каким образом я или мои водители сумеют автомобиль привести в негодность. А глядя на мои потуги, все присутствующие в кабинете, в том числе и Чистяков, грохнули от смеха.

Отсмеявшись и вытерев выступившие слёзы, Скворцов обратился к Сушинскому:

— Геннадий Антонович, слушай. Когда он всё-таки убьёт машину, не поленись, позвони мне и расскажи — как всё это произошло, — все опять рассмеялись.

— Ладно, Чистяков идите, повезло вам — я сегодня добрый…

В парке, куда мы пришли с комбатом, кипела работа. Все десять водителей батареи, как трудолюбивые муравьи суетились вокруг автомобиля, с которого была снята облицовка и теперь четверо бойцов с гаечными ключами одновременно что-то скручивали с двигателя. В трёх метрах от машины стоял стол, откуда Лёва Геворгян руководил всей этой суетой. Обсудив детали восстановления машины и посидев немного с нами, комбат удалился в сторону казармы, а я в цветах и красках рассказал о посещении кабинета командира полка.

К вечеру следующего дня машина завелась: сначала она выкинула густые клубы сизого дыма, а через три минуты ровно заработала и я с облегчением перевёл дух. В этот же вечер сводил Геворгяна и Чистякова в ресторанчик, недалеко от полка и щедрым столом отблагодарил своих старших товарищей.

В течение последующих двух месяцев меня иной раз подымали на полковых совещаниях или выдёргивали из строя и командир полка, хитро прищурившись или майор Сушинский, грозно сдвинув брови, ехидно задавали вопрос командиру батареи, типа:

— Ну, как там дела у Человека-амфибии…? Или же — Когда командир взвода водолазов грохнет свою машину…? А то — Чистяков, второй месяц на исходе. Тебе что-нибудь известно о планах командира взвода амфибий насчёт четвёртой машины…?

Конечно, это было беззлобное подтрунивание, над которым весело смеялись присутствующие. Но смех — смехом, но к концу второго месяца майор Сушинский своим приказом запретил мне и моим водителям в течение двух следующих месяцев даже появляться на складе боеприпасов. К машине мог подойти только командир батареи или Лёва Геворгян.

Надо сказать, что судьба четвёртого автомобиля оказалась куда более удачливей, более героичнее, чем у других моих машин.

Через год, я тогда буду служить уже в другой части, водителем этого автомобиля станет мастер спорта по автогонкам, который отремонтирует и доведёт двигатель автомобиля до гоночного состояния. А в восьмидесятом году, ЗИЛ-131 будет передан в сводный батальон, который прямиком отправят в Афганистан, где он и подорвётся на мощном фугасе и до самого вывода наших войск, как мне рассказывали, ржавый, обгоревший остов машины лежал на дне ущелья рядом с пыльной дорогой, немым укором взывая к воюющим сторонам.

ЧП

В полку ЧП. Да ещё какое ЧП! Четыре трупа и двое в тяжеленом состоянии. Сейчас врачи делают всё, чтобы вытащить бойцов с того света. А пока врачи борются, в полку идут разборки — Как так? Почему? Где и в каком месте проглядели? Кто виноват? Кто должен и как отвечать? Что надо сделать, чтобы это не повторилось потом?

Это в российской армии, при Табуреткине, при таком ЧП сразу назначались виновные, даже не разбираясь — вся вертикаль, от командира взвода до самого верха, все кто причастен хоть как-то к этому. Не важно, что сам боец слабак или идиот по жизни. Не важно, что и родители солдата тоже идиоты. Может даже и клинические и зачали бойца по пьяни. Важно назначить виновных, нормальных офицеров, с нормальными семьями и детьми, которые проучились пять лет в училище и были нацелены служить Родине до конца. Ничего это не учитывалось — под жопу и на гражданку. Увольняли мигом и всю вертикаль… Главное отчитаться и прикрыть судьбами нижележащих офицеров свои жирные задницы.

А в советское время, по крайней мере в тех частях, где я служил, действительно разбирались именно с причинами ЧП, для того чтобы извлечь такой горький опыт и не допустить в последующем повторение. Да… если есть конкретная вина или упущения, конкретного офицера — наказывали. Но наказывали дисциплинарно, либо по партийной линии. И работали с этим офицером, проводили необходимые мероприятия, чтобы это больше не повторялось. А офицер, виновный или по какой-либо причине допустивший ЧП, приобретал определённый негативный опыт на всю оставшуюся службу и жизнь. И другие офицеры учились на чужом опыте — как это не допустить у себя. То есть, была целая школа «разбора полётов», которая давало свои положительные результаты.

Вот и сейчас. Разбирались, разбирались и встали в тупик. Даже начальник политотдела, примчавшийся в полк со своими клерками, и те встали в позу непонимания. Работа в полку, во втором батальоне, в пятой роте, где произошло это ЧП, была проделана полностью. Полковым начальством, кому это было положено и запланировано, было проведено целый ряд бесед, лекций в полковом масштабе, по-батальонно, на тему — «Антифриз — Яд». Жидкости, закаченные в противооткатные устройства — Яд. Все технические жидкости, пахнувшие спиртом — Яд.

В батальонном звене, те же самые темы, но уже на жизненном уровне, типа — Балбесы, всё что пахнет спиртом — это не водка и пить нельзя…

На ротном уровне присутствовали все списки по мерам безопасности за год, в том числе и графы с росписями пострадавших, которые из месяца в месяц расписывались за то, что им было доведено — Антифриз — Яд. Стеол М — Яд. В дневниках индивидуального воспитания командиров взводов, тоже есть записи о проведении соответствующих разъяснений, подкреплённые подписями пострадавших.

В боксах на всех единицах техники среди многочисленных бирок и бирочек — «АКБ снят», «Вода слита» Ответственный такой-то. Или наоборот — «Залит антифриз» и тут же красовалась и небольшая бирочка — Антифриз-Яд.

И в других подразделениях полка такая же картина. Политотдел озадаченно молчал, лишь по инерции покусывал замполита полка, замполита батальона и замполита роты. Прокурорские тоже предварительно доложили — есть ЧП, четыре трупа и два пострадавших. Нет виновных. Командование батальона охарактеризовало солдат исключительно положительно. Один, из пока ещё живых, накануне вернулся из отпуска, куда ездил по поощрению. Особисты в свою очередь, исходя из своих источников, подтвердили — солдат из отпуска водку или ещё чего-то не привозил. Ситуация оказалась патовой.

Ещё раз, в жёсткой форме, провели повторно лекции о вреде употребления спиртосодержащих жидкостей с подписями каждого военнослужащего о доведении. А также довели до всех солдат, сержантов — Двоих всё-таки сумели откачать… Но…, один ослеп на 100 %, у второго поражены почки и другие органы, но глазами видит.

Тихо прошли два месяца, в ходе которого, кому положено, тоже тихо «копали». Как же так — все знали, что это Яд, но всё равно выпили? Как так? Ну, ведь не групповой факт самоубийства?

Ларчик открылся просто и совершенно с неожиданной стороны. В конце утреннего полкового развода, командир полка повелительно махнул рукой и от штаба, на плац, вывели двух военнослужащих. Одного вели под руки, так как он ничего не видел. Второй понуро шёл сам и оба имели весьма бледный и очень болезненный вид. Дождавшись, когда они встали на середину полкового строя, командир обратился к полку.

— Вот, посмотрите. Посмотрите на этих двух мудаков, которые сами себе испортили жизнь. Это оставшиеся в живых после употребления жидкости Стеол М из противооткатных устройств. Четыре человека умерли. И пусть это никого не коробит, но они хотя бы умерли быстро и мало помучились. А вот они выжили и стоят перед вами. Вот этот, — командир полка взял за рукав солдата и вывел его на пару шагов вперёд, — это организатор пьянки. И он виновник смерти своих сослуживцев. А также по его вине, ослеп его товарищ.

Командир полка мотнул головой и сопровождающий слепца тоже поставил его рядом с первым.

Командир подошёл к слепому и за рукав повернул его к товарищу:

— Вот что ты ему скажешь сейчас? Молчишь!? Тогда скажи ему хотя бы Спасибо… Или что…!? Опять молчишь…! Ну…, молчи…, молчи…, только вокруг тебя лето, зелёная трава, деревья распушились, а за забором молодые девки ходят, кровь с молоком, титьки без бюстгальтера… Но ты этого больше никогда не увидишь и молчиш-шь… Да я бы на твоём месте в морду ему дал или плюнул хотя бы в лицо. Потому что вот эта твоя слепота на всю жизнь. А ты молчишь…

Командир вновь повернулся к строю:

— Он слепой и у него там ещё есть ряд мелких неприятностей организма. Но жить будет. А вот этот… Ну-ка, два шага вперёд. Вот этот, зрячий, но смотреть ему на мир осталось месяца два-три, как медики сказали. У него этим Стеолом поражены многие внутренние органы, которые должны в здоровом состоянии очищать и обновлять кровь. Вот пока он лечился в госпитале, его раз в неделю возили в немецкую больницу, где есть такой аппарат, который прогоняет его кровь через себя и очищает. А куда он сейчас уедет домой, как комиссованный по здоровью, такой аппарат есть только в областном центре, до которого ему ехать больше трёхсот километров. Вот сами подумайте: чтобы жить — ему раз в неделю нужно будет ехать в областной центр. Триста км туда, триста обратно… Не хило, надо сказать. Да… ещё медики говорят — даже если он будет исправно ездить на процедуры, жить ему всё равно лет восемь-десять. Не больше… И достаточно два раза подряд ему пропустить процедуры, процесс внутри его станет необратимым и смерть к нему придёт с жуткими болями от распада внутренних органов. И вопрос — Может быть, лучше им обоим было сразу умереть, чтобы вот так одному медленно умирать, а второму в одиночестве жить в полной темноте. Жестоко сказано, но наверно так лучше. Для всех… Для них самих, для их родственников, которые будут видеть, как каждый день вот этот загибается, а тот бьётся обо все столбы и стучит палочкой перед собой на улице.

Смотрите и думайте своими головами. Если офицеры вам говорят, что это ЯД — значит это действительно ЯД! Если нельзя пить — значит действительно нельзя пить! Ну, а теперь их проведут вдоль строя, а вы очень внимательно на них посмотрите и запомните на всю жизнь, по какой причине их тут водят…

По команде командира полка обоих военнослужащих медленно повели вдоль строя полка, а по окончанию прохода, снова вывели на середину плаца. Командир долгим взглядом посмотрел на комиссованных и вновь обратился к полку.

— Я ведь недаром про офицеров сказал. Мы провели расследование этого случая и результаты его нас прямо поразили. Вот этот товарищ, — командир полка показал на зрячего, — был отправлен нами по поощрению в отпуск. Тут вопросов нет. Заслужил честно. И вот в отпуске его встречают, накрывают хороший стол, куда садятся всей роднёй и выпивают за сына, за отпуск и за нашу армию — надеюсь, её не забыли. И мы тоже ничего не имеем против застолья. Таковы наши традиции. В разгар застолья, когда все подвыпили, к нашему отпускнику подсел датый родной дедушка ветеран Великой Отечественной войны и задал ему вопрос — А как вы там, внучок, этим делом балуетесь? Тот ему отвечает — Что никак, дедушка. В самоволку не ходим, да и денег на немецкую водку жалко… И тут дедушка здорово удивился и ударился в воспоминание:

— Да ты чего, внучок!? Зачем же её покупать? Я когда артиллеристом на войне был, мы вот с противооткатных устройств жидкость сливали и пили.

— Ты чего, дедушка, её же пить нельзя. Это ж ЯД, так нам офицеры говорят.

— Ерунда всё это. Видишь, я сижу перед тобой…, живой и здоровый. Мы эту жидкость через вату и уголь из противогазных коробок пропускали и пили.

Командир сделал паузу, посмотрел на виновника и, ткнув пальцем в того, продолжил:

— И вот этот дурак, всё это запомнил. Приехал сюда и предложил товарищам выпить. Те ему справедливо говорят — Ты чего? Это же ЯД! А он им — Ни фига подобного, офицеры нам врут. Можно пить, мне дед рассказал, как они спокойно пили на войне и всё в порядке. И вот результат — четыре трупа, один слепой и вот он, потенциальный труп.

Начинаем разбираться глубже… Это я вам сейчас рассказываю — чтоб вы знали и не пейте эту гадость. Это действительно ЯД. Так вот его родной дедушка был отчасти прав. Потому что в войну все вот эти жидкости были на основе спирта и после неких манипуляций очищения, её можно было пить. Только вот сейчас за основу всех этих жидкостей, в том числе и Стеола М, что в противооткатных устройств закачен, используют очень сильную химию, которая и является смертельным ядом, только что спиртом пахнет. Поэтому и офицеры не врут.

Ну… а этих через два часа, мы отправляем с сопровождающим офицером на вокзал и в Союз. Этот будет существовать в вечной темноте, а этот будет бороться за свою жизнь. Вернее, за её продолжительность…

Из глубины строя батареи донёсся солдатский шепоток:

— Бли-и-н-нн…, или он дедушку грохнет, когда приедет, или всей роднёй его прибьют. Бедный дедушка.

Дембеля

— Командир… Командир-р-р-рр… Прапорщик!!! Он что, тоже что ли пьяный? — Меня долго и сильно тормошили за плечи с двух сторон и в конце концов всё-таки сумели вытащить из глубокого и здорового военного сна. Очумелый, вскинулся и, сев на матраце, всё ещё мутными от сна глазами посмотрел на тормошивших меня работяг.

— Вооо…, наконец-то… Ты что, прапорщик, с солдатами квасил?

— С какими солдатами? — Непонимающе уставился на работяг в сильно замасленных спецовках.

— С какими…, какими? Не с мои же… С твоими. Вон они нахрюканные валяются, — озлился самый замасленный рабочий и мотнул головой в сторону.

Я послушно повернул голову и увидел рядом с собой шеренгу солдатских матрацев, на которых в разнообразных позах, в пьяном угаре, пуская в воздух тихие стоны, слюни и здоровые солдатские газы, валялись мои подчинённые. Один даже лежал мордой в собственной блевотине.

И тут всё мгновенно вспомнил. И то что я старший команды, и то что мы уже второй день находились в командировке на Михайловском алюминиевом заводе, и то что бойцы вчера вечером, наплевав на меня, открыто и нагло ушли в самоход в город. Там-то они наверно и нажрались.

— Неее…, это они без меня, — удручённо протянул я и обречённо вздохнул, — проспятся…, вот тогда и устрою разборки.

Это пришлось сказать для рабочих, а сам про себя горестно подумал: — Как бы они сами со мной разборки не устроили.

— Ладно, ладно, командир, это твои проблемы. Беги скорее в цех, там твой солдат загашенный с ломиком бегает. Всю ночную смену разогнал. Как бы кого не покалечил или убил…, — заторопили меня оба работяги, стягивая с матраца.

— Погодите…, погодите…, — упёршись пятками в старый и расщеплённый паркет огромной комнаты, лихорадочно стал пересчитывать бойцов. Со мной было тринадцать человек, а здесь валялось только двенадцать. Кого тогда нет????

Я никак, в течение нескольких секунд, не мог сообразить — Кто там мог бегать с ломиком? Потом махнул рукой и выскочил впереди рабочих из «Красного уголка» цеха, куда нас определили на постой. Перебежал большую, пустую и мрачную комнату, выскочил на обширную железную площадку с крутой железной лестницей, спускающейся в сам цех. Выскочил и опёрся на железные перила, вперив свой взбалмошный взгляд в глубину цеха, пытаясь разобраться в обстановке. Со стороны моя фигура в бриджах, заправленных в хромовые сапоги, в тельняшке ВДВ смотрелась наверно колоритно и предполагала во мне либо матёрого матроса на капитанском мостике в самый разгар шторма, либо революционного, но тоже матроса, готового толкануть в массы речугу и зажечь эти массы на борьбу с Деникиным, или с Колчаком. Только беда была в том, что эти рабочие массы в количестве двадцати человек висели на козловом кране посередине цеха. Если человек семь вполне комфортно расположились на тесной площадке крановщицы, то остальные висели, цепляясь за всё, за что было возможно и уже из последних сил.

Вполне возможно, в другое время я бы и рассмеялся, наблюдая такую забавную картинку, но увидев меня, висевшие возмущённо загалдели:

— Чё стоишь? Чё лупаешь зенками? Иди…, крути руки…, — и замахали свободными руками вниз.

А внизу грозно рыча, легко, как берёзовой веткой, размахивая внушительным ломиком, бегал и прыгал сержант Кренделев, азартно пытаясь ломом достать и сбить людей с крана.

Мигом покрылся холодным потом от самой мысли выйти один на один с обезумевшим сержантом, который по жизни был на голову выше, да и физически сильнее меня, двадцатисемилетнего прапорщика. Да и чего греха таить, я его ещё и банально боялся: даже трезвого. А тут слетевший с катушек…

Поняв, что настал вполне возможно мой последний день жизни, я тем не менее с жизнерадостно-идиотским энтузиазмом повернулся к рабочим, застывшим в священным ужасе и так небрежно кинул им:

— Счас…, я его крутану…, — и ринулся вниз по металлической лестнице. Страх пропал — Так и так погибать. Овладело спокойствие и как это не удивительно, но мозг выдал готовое решение: — Кренделев сейчас пьян в стельку. Обстановку вокруг себя не контролирует. Нужно только незаметно подобраться, внезапно напасть, сбить с ног и лишить его сознания…

Так и сделал. Короткими перебежками, прикрываясь станками. Как партизан. Я сумел зайти со спины сержанта, но несколько сбоку. И тут мне здорово помогла крановщица. Она начала сдвигать кран с висящими людьми в мою сторону и Кренделев, плотоядно и злобно, глядя вверх на жертвы, периодически подпрыгивая, тоже стал сдвигаться в мою сторону. Мне только и оставалось внезапно выскочить из засады и сделать красивую подсечку. Лом сразу же вылетел из рук сержанта и с оглушительным грохотом укатился под громадный станок, а громила Кренделев по инерции полетел вперёд и хорошо проехался мордой по бетонному полу. Но он ещё был опасен и его надо было вырубить. Стремительно, как коршун, накинулся на пытавшего вскочить сержанта и уже особо не целясь, стал его запинывать, прекрасно понимая, что могу что-нибудь ему сломать или вообще порушить здоровье. С пятого или шестого удара, тело сержанта обмякло и он провалился в глубокое забытье.

Пока его пинал, а потом стоял над телом сержанта, вытирая пот и, настороженно наблюдая за лежащим, был готов немедленно мочить его и дальше, если он зашевелится. Рабочие живо слезли с крана и обступили меня.

— Ну ты, прапор, и зверюга… Вот на хрена его так было бить? — Посыпались осуждающие голоса рабочих со всех сторон.

— Уууу…, сукиииии…, — возмущённо завопил я и накинулся на обступивших, — я тут шкурой рисковал, пытаясь его обезоружить, а вы… Чего тогда сами его не утихомирили, а ко мне прибежали? А если б кто-то из вас свалился с крана, ох и хорошо бы он отходил вас ломиком, тогда бы посмотрел, чтобы вы тут пели… Ну, блин… раз такой базар пошёл, пошли вы на хрен. Я ухожу спать, а он очнётся вот и пожалейте его…

Подпустил матерка, махнул рукой и сделал вид, что сейчас уйду, но тут загалдели женщины из состава смены:

— Ты чё…? Ты чё…? Офицер, хватай и тащи его к себе. Нам больше неприятностей не надо. Ты только завтра сильно его не ругай. Ну выпил, ну не пошло… Не убил же никого…

— Ха…, а вам обязательно чтобы убил…, — саркастически заговорил я, а потом вызверился на работяг, — Чего, морды ворочает? Хватайте его и тащите в «Красный уголок». Утром разборки с ним чинить буду.

Вырубленного и тяжеленого сержанта, с превеликим трудом, шестеро работяг, добросовестно пыхтя и обливаясь потом, затащило по узкой металлической лестнице в «Красный уголок» и положили на матрац. Дождавшись, когда они ушли, я бегло осмотрел разбитое лицо лежащего и сильно заскучал: выбиты два зуба, под левым глазом в пол лица наливающий угрожающей синевой синяк, правое ухо увеличилось в два раза и рассечена нижняя губа. Крови, правда, было мало. А ведь я ещё молотил и по корпусу — Может там всё тоже отбито и сломано? Может всё-таки врача вызвать? Но посмотрев ещё раз на ровно дышащего в отрубе дембеля — плюнул. Пьяный — оклемается.

Добрался до своего матраца и прилёг, решив утром полшестого встать, пока эти ещё дрыхнут, и уйти вообще с завода. Если не уйду, бойцы меня банально отзвиздюлят, да и наверно хорошо так попинают.

Сон долго не шёл и я впал в грустные размышления на тему — Ну, надо же мне так по замене попасть…

…Замена с Германии в Союз, как не только я считал, но и другие сослуживцы — была удачной. Подавляющее количество заменщиков с полка шло в ЗабВо или в ДальВо и то в распоряжение округа. А уж из округа они разъезжались по дальним гарнизонам и качественным дырам. А мне повезло — прямая замена в 34 мотострелковую дивизию. Прямо в Свердловск. С отделения кадров дивизии направился с предписанием в арт. полк — тут же в городке. Попал в 1ю батарею, в списки которой был навечно зачислен Герой Советского Союза старший лейтенант Борщик Иван Владимирович. Повезло дважды. Так как в батарее из-за Героя большинство срочников были из славян. Пару грузин, один армянин, трое казахов. И всё. Наша дивизия была сформирована в 20 м году по личному указанию Ленина в Баку и азербайджанцы по праву считали, хоть дивизия и стояла на Урале, но это была их дивизия, азербайджанская… Поэтому весной и осенью эшелоны лучших комсомольцев Азербайджана, пополняли ряды дивизии. А я, глядя на лучших комсомольцев, с ужасом думал — А какие тогда худшие комсомольцы Азербайджана? Но это потом я так думал.

В строевой части полка познакомился с прапорщиком Дигусар. Николай. Молдаванин. 27 лет, как и мне. Он тоже только сегодня прибыл в арт. полк по замене с Венгрии и тоже попал в первую батарею. Только я командиром взвода управления батареи, а Николай старшиной батареи.

Обговорив все детали представления, быстро смотались до магазина и заряженные, как положено, направились в батарею представляться комбату.

Комбат первой батареи — капитан Беденко. Здоровый, ражий мужик. Благосклонно выслушал наши представления. Отрапортовав, мы с Дигусаром переглянулись и мигом из обоих дипломатов выставили на канцелярский стол водку и закуску.

— Молодцы, — веско изрёк комбат, — чувствуется опыт. Сработаемся.

Тут же скрутил пробку с горлышка и разлил водку по мутным стаканам. Выпили за представление, выпили за знакомство. А когда прикончили первую бутылку Беденко, аппетитно закусывая колбасой, так простенько сказал.

— Ну что ж. Полк сейчас в лагерях. Вы представились мне, а теперь шуруйте на вокзал и по домам. И приезжайте обратно, так…, — капитан прижмурил левый глаз, что-то просчитал в уме и выдал, — Месяца через полтора.

Удивлённо вскинул глаза на комбата — ведь только что рассказали ему и я, и Дигусар, что мы отпуска отгуляли и прибыли служить дальше.

— Товарищ капитан, так у меня и у прапорщика Дигусар вчера закончились отпуска.

Комбат потянулся за второй бутылкой и, разливая водку, продолжил:

— Вот я и говорю. Езжайте ещё на полтора месяца и потом приезжайте в батарею. Да…, перед отъездом не забудьте рапорта написать на очередь по предоставлению жил. площади.

Я решительно отодвинул стакан с водкой в сторону. Посмотрев на меня, тоже сделал и старшина.

— Товарищ капитан, что-то не пойму. Мы приехали, представились. Вы сейчас должны нас представить личному составу. И всё. Приступаем к приёму должности. А вместо этого вы отсылаете нас по домам. Объяснитесь.

Беденко весело ухмыльнулся на мою запальчивую тираду и пододвинул к нам стаканы:

— Ладно, ладно. Чего в бутылку сразу полезли? Хотите, чтобы вас представил личному составу — сейчас представлю. Думаю, что потом вы сами всё поймёте. А пока выпьем.

Комбат вышел из канцелярии и дал команду на построение, а через пять минут мы уже были представлены.

Мдаааа… Перед нами стоял воинский строй, но если бы меня с завязанными глазами привезли сюда и развязали, то увидев людей в строю, я подумал, что попал на Зону. И передо мной Зеки. Бритые головы, угрюмые и настороженные взгляды исподлобья, мрачные выражения лиц. Все как на подбор здоровяки и крепыши, источающие угрозу и физическую силу. Впечатление усугублялось ещё фуфайками без погон, в которые они были одеты. Не добавляло настроение и толпа азеров, любопытно столпившихся по бокам строя батареи, но несколько в стороне. И по манере, по развязным позам, по гырканью гортанными голосами, чувствовалось, что здесь они настоящие хозяева.

Беденко недовольно зыркнул на азеров и те, ощущая угрозу от здорового и авторитетного офицера, стали медленно и недовольно расползаться по расположению. Чувствовалось, что этого офицера они опасаются.

Распустив строй, мы за комбатом вновь зашли в канцелярию:

— Ну что, нужны ещё пояснения? — Комбат засмеялся.

— Парни. Это дембеля. К сожалению, в батарее только два офицера — я и старший офицер на батарее старший лейтенант Богданов и всё построено так, что они воспринимают только меня и Богданова. Они увольняются через месяц-полтора и вас они не будут слушать. И авторитета своего вы у них не завоюете. У нас хоть в батарее славяне в основном, да ещё во взводе управления командира дивизиона, а во всём остальном дивизионе азербайджанцы. Да и в полку, в основном азера. Вы их тоже видели. Так что езжайте домой, через месяц-полтора всех уволим. Азера-дембеля тоже уволятся. Наберём молодёжь — вот тогда и будете работать. А сейчас — только нервы себе мотать. Да, кстати, так как у нас зачислен в списки Герой Советского Союза, а он родом из под Киева, то их обл. военкомат вышел с инициативой в нашу батарею — прислать весь рядовой состав с деревни, откуда родом Герой, старший лейтенант Борщик. А это совхоз-миллионер, несколько тысяч жителей и солдат в батарею будут отбирать на общем собрании совхоза. Так что должны прийти хорошие ребята. Нам главное только молодых сержантов с учебок хороших подобрать. Вот. — Поставил точку в своих рассуждениях Беденко.

Я мрачно хлопнул стакан водки и ворчливо проговорил:

— Что я дембелей не видел? Они везде одинаковые. Какая разница, когда вливаться в коллектив и ставить себя в нём — сейчас или через полтора месяца? Я хочу сейчас. Зато через полтора месяца, на полном основании молодёжью буду крутить…

Примерно тоже самое сказал и Коля Дигусар, правда уверенности в его голосе на несколько порядков было меньше, после чего комбат подвёл итог всего представления:

— Ну что ж. Это хорошо, что вы не испугались, но тяжеленько вам тут будет…

Полк находился на полигоне, а 1ая батарея, которая оставалась на неделю в пункте постоянной дислокации, на следующий день после представления тоже выехала на полигон.

Где и начался у меня процесс становления в новом коллективе.

Бойцы батареи восприняли меня, как командира взвода управления, с безразличием. Даже мои бойцы со взвода, без любопытства и равнодушно восприняли мое выступление перед ними и мои требования к ним. Лишь высокий и внушительного вида дальномерщик рядовой Жежера с презрением сплюнул в строю.

Пришлось сделать вид, что я этого не видел, хотя ну очень чего-то и сразу захотелось зарядить ему кулаком «в дыню».

— Ничего…, — прошептал про себя, — успею ещё до дембеля почесать об твою рожу кулак.

К огневикам я пока не лез, там лидером у них был сержант Кренделев. Здоровенный парень, под два метра, угрюмый и источал явную угрозу. Под стать ему были и остальные огневики. Тут рулил старший лейтенант Богданов и бойцы полностью ему подчинялись.

Надо отдать должное — бойцы были хорошо подготовлены и у меня не возникало ни каких с ними трений на занятиях и учениях. Всё, что было положено делать, они делали и выполняли мои требования тоже, быстро разобравшись, что я не новичок в артиллерийском деле. Но когда занятия и учения кончались, вот тогда начиналась бодяга. Тут для них я был Никто. Даже чмошный Жежера, которого сразу же сумел под себя подмять, начинал юлить. Справедливости ради, нужно добавить — за это время я сумел только его и подчинить себе. Остальные просто игнорировали меня и мои требования. Комбат не лез в мои дела и во взаимоотношения с бойцами, справедливо рассудив — если я сам не заломаю их, то и бессмысленно мне в этом вопросе помогать. А я сам не лез со своими проблемами к Беденко и Богданову, считая «не мытьём, так катаньем» всех всё равно поставлю в строй — Вода камень точит.

Коля Дигусар сломался сразу, пустив всё на самотёк, и часто «плакался мне в жилетку». С остальными солдатами дивизиона контактировал в лагерях минимально — так как в ходе занятий и учений соприкасался с ними редко. Хотя эта азербайджанская диаспора третьей и второй батареи раздражала меня, своей деланной независимостью и наглостью. Здесь рулил здоровенный азер по фамилии Ибрагимов со второй батареи. Наглая сволочь. По нему, как минимум, плакал дисбат годика так на два. Но вся система оценки подразделений и частей, воспитательный процесс в Советской Армии был поставлен так, что таких скотов довольно сложно было засунуть в дисбат. Поэтому они держались довольно свободно и развязно. Командир второй батареи капитан Кальнев, тоже буквально перед нами принял батарею и тоже бился со своим личным составом, чтобы взять его в узды, что давалось ему с определённым трудом. Если командиры третьей батареи и моей, капитаны Князев и Беденко, были «Рексами» и авторитетными офицерами в полку, да и выглядели внушительно, то двадцатисемилетний Кальнев, с юным розовым лицом в этом плане проигрывал и ему было тяжело ломать личный состав, в том числе и такую скотину как Ибрагимов.

…Быстро пролетели лагеря и мы вернулись в полк. Вот тут то и понял что такое «тяжеленько и с чем это едят». Разгрузились и на вечер я планировал сходить в баню. Но старшина, которого комбат назначил ответственного на вечернюю поверку, плюнул на всё и слинял в город и мне пришлось отложить свои планы. Я оставался на поверку. В дивизионе ответственных больше никого не было и личный состав занимался чем кто хотел. В основном это было бесцельное шатанье по огромному этажу, где и располагался наш дивизион. Как таковой вечерней поверки в остальных подразделениях не было, а в своей батарее хоть и с трудом, но сумел собрать личный состав и построить их в две шеренги. На мои неоднократные команды «Равняйсь», «Смирно», «Отставить», «Равняйсь» и «Смирно» бойцы не реагировали, выкатывая в изумлении глаза, как будто эти команды слышали впервые в жизни. А кругом строя батареи собралась толпа азеров со своим лидером Ибрагимовым и издевательски гоготала. С каменным лицом я не реагировал на этих ублюдков, понимая, что если попытаюсь сейчас разогнать их или качнуть свои права, ничего не получится и буду только смешон в своих бесплодных попытках. Их было много и они чувствовали свою силу. Поэтому, стиснув зубы, раз за разом подавал команды и наконец-то добился более менее порядка в шеренгах батареи. Сделав перекличку, доведя задачи на следующий день, я распустил строй и тут ко мне развалистой и медленной походкой двинулся Ибрагимов со своими прихвостнями.

— Вот оно…, проверка на вшивость, — насторожился я, но виду не подал.

Ибрагимов вплотную приблизился ко мне, остановился, жёстко глянув и сильно, панибратски хлопнул меня по плечу:

— Ну что, прапор, как тебе у нас нравится?

Не знаю какой реакции ожидал от меня солдат, но явно не той, какая произошла. Понимая, что сейчас поступаю единственно правильным способом, резко развернулся и изо всей дури, что у меня была, врезал дерзкому нахалу в челюсть. Удар был такой силы, что я сам еле удержался на ногах и чуть не сломал себе руку. Ибрагимов же, совершенно не был готов к такому удару и, завалив стоявших сзади него двух земляков, отлетел к ружейной комнате, сильно ударился о массивную железную решётку и под изумлёнными взглядами присутствующих сполз на каменный пол. Все опешили и замерли, не веря своим глазам и тому, что какой-то там прапорщик не испугался их. К сожалению, вырубить даже таким ударом Ибрагимова не удалось. Тот медленно поднялся на ноги, с каждой секундой всё больше приходя в себя, и вдруг кинулся на меня.

Я мгновенно встал в стойку, чтобы встретить атаку не только Ибрагимова, но и его земляков, которые внезапно оглушительно заорали и, мешая друг другу, тоже полезли ко мне. Но тут неожиданно вмешалась батарея, дружно бросившееся в свалку. Мне даже не позволили махнуть хотя бы ещё раз кулаком. Азеров оттеснили вглубь помещения, а Ибрагимова схватили за руки и крепко держали, но тот уже бесновался, дёргаясь в мою сторону. На шум со спального помещения прибежал остальной личный состав и в течение пяти минут стоял оглушительный гам. Меня оттеснили в сторону и бойцы батареи кого-то из азеров в этой свалке успели тихонько попинать, а я продолжал стоять, прижавшись спиной к стене, всё ещё не зная чем для меня всё это закончится. Хотелось верить, что сейчас, как в хорошем кино, откроется дверь, ввалится дежурный по полку и выстрелами в потолок утихомирит эту толпу. Но шум и гвалт как-то само собой быстро сошёл на нет. Ибрагимов тоже перестал орать и теперь злобно смотрел в мою сторону. Наступил тот роковой момент — равновесие, когда чаша весов могла качнуться в любую сторону. Либо в мою, либо в его. Оба мы понимали, что должны, без порухи для своего авторитета, выходить из создавшегося щекотливого положения. Ибрагимов уже понял, что запугать или сломать прапора не получилось, а вступать в драку — значит, его тогда надо мочить и мочить серьёзно. Но тогда последствия для него будут очень непредсказуемы. Я тоже понимал, что если полезу с кулаками к Ибрагимову — то тогда и солдаты батареи не смогут меня защитить. Слишком много азеров набежало. Но надо было ставить точку и ставить красиво. А для этого моего опыта хватало. Решительно раздвинув солдат батареи, разделявших нас, я двинулся к Ибрагимову. Тот напрягся, настороженно глядя на меня, а вокруг нас все замолкли, ожидая продолжение конфликта.

Остановился напротив, быковато напруженного солдата, выдержал необходимую паузу и нравоучительно произнёс:

— Во-первых: не прапор — а товарищ прапорщик. Во-вторых: не «ТЫ» — а «ВЫ». А в-третьих: ты ещё сынок, чтобы ко мне так обращаться. Мой ДМБ 73–75, ты тогда в школе сопливые пузыри пускал и дрочил письку в тёмном сарае. В-четвёртых: Дедовщину в армию никто не отменял. Я тут ДЕД, а ты салага. Я отслужил уже девять лет, а ты только полтора. Так что в следующий раз думай башкой, когда хочешь что-то мне сказать.

Всё это я говорил громко, медленно, обидно-менторским тоном и в глазах Ибрагимова, пока говорил, злость пропала, вдруг поняв, что он проиграл. Поэтому он решил тоже красиво выйти из щекотливого положения.

— Я пошутил… Шуток не понимаете что ли? — С вызовом и непримиримо выкрикнул он.

— И я пошутил. Пошутковали и разошлись. — Под смех бойцов батареи отпарировал, тем самым оставив поле сражения за собой.

Оказавшись в канцелярии, я вдруг ощутил, как противно дрожат колени и руки и рухнул на стул.

— Фууууу…, ну не фига себе… Вот это пронесло…

Больше азера, да и другие ко мне не лезли и не хотели больше устраивать проверки. Но и авторитета, как это не странно среди своих дембелей я не завоевал. Они банально защищали свой дембель, мигом сообразив, что если командира взвода на их глазах отлупят, а они не защитят, то дембель для них окажется в туманной дали. Избитого прапорщика батареи командование полка им не простит. Поэтому они так активно влезли в ситуацию. Они также активно продолжали саботировать все мои распоряжения, указания и приказы и дальше. Комбат ударился в свои личные дела. Богданов тоже. Поэтому нам со старшиной приходилось тяжело. На этом фоне Коля Дигусар проверку на вшивость не прошёл. Ибрагимов учтя печальный опыт, подослал к Дигусару плюгавенького земляка и тот тоже задал, но уже на ломанном русском языке, тот же вопрос.

— Эээээ…, — долго и нерешительно, стоя на приличном расстоянии от прапорщика, тянул азер, прежде чем задать вопрос, а задав тут же отскочил ещё дальше.

Несмотря на мой инструктаж, Коля пасанул, не смог продемонстрировать решительный настрой, а выкатив глаза, стал увещевать:

— Ты как, солдат, обращаешься к прапорщику? Ты, что боец белены объелся?

Азербайджанский абориген и слыхом не слыхал что такое «Белена», поэтому осмелел и снова нагло задал этот же вопрос. На этом всё и кончилось для прапорщика Дигусар, его потом только «на х…» не посылали. Спустя неделю, описанных событии, вернувшись с полкового совещания, Беденко хитро ухмыляясь, сообщил мне не совсем приятную новость.

— Боря, через два дня я тебя и ещё тринадцать солдат везу на Михайловский алюминиевый завод. Ты старший, а бойцы там будут работать и зарабатывать посуду на дивизию. Кастрюли там, ложки, вилки, тарелки разные, кружки. Ну и ещё будем там вывозить алюминиевые листы, которые солдаты будут таскать с производства. Но это больше меня будет касаться. Едешь недели на три-четыре. Всё понимаю. Знаю. Но едешь ты, а не Дигусар, который там за водкой для бойцов будет бегать. Так что настраивайся. Бойцы будут предупреждены — это их дембельский аккорд. Проведут без замечания — уволятся на следующий день, как вернутся. Так что думаю, особых моментов там не будет. Все хотят уехать на дембель пораньше.

Так и получилось. Через два дня — комбат старший машины. Я с ним рядом в кабине «Урала». Бойцы в кузове. Приехали в провинциальный тихий городишко, где из людей в форме были только менты, а солдат тут не видели никогда.

Нас уже ждали. Определили на постой в «Красный уголок» цеха. Меня хотели поселить в заводскую гостиницу, но я наотрез отказался. Буду жить с бойцами, чтобы контролировать их. Определились с питанием в заводской столовой, с работой, но все в дневную смену.

Уже поздно вечером, перед тем как уехать, комбат построил бойцов в «Красном уголке» и, молча, в течение пяти минут, нагоняя жути на подчинённых, разглядывал строй. Потом выступил с краткой речью.

— Мы всё уже обговорили. Но ещё раз повторюсь. Приезжаем из командировки без замечания — на следующий день дембель. Хотя бы одно малейшее замечание со стороны прапорщика — дембелю, а потом вам всем— Звиздец. Вы меня знаете. Это же касается и выполнения плана. Выполнили план, как по посуде, так и по листам — Дембель. Не выполнили — Дембель в опасности. Боря, — комбат повернулся ко мне, — а ты не стесняйся. Раз в три-четыре дня я буду приезжать за посудой и листами и мне подробнейший доклад. Как? Кто? Сколько? Почему и Где? А…, ещё КОГО и сколько раз? Кто не вписывается в рамки — тот автоматом уезжает со мной в полк, с последующими последствиями.

Капитан снова сделал паузу и рявкнул:

— Вопросы есть?

И тут же получил дружный ответ:

— Никак нет.

Комбат удовлетворился таким энтузиазмом, а я понял, что бойцы не только сейчас преданно и чётко рявкать будут, но если надо встанут впритирку друг за другом и прямо здесь, синхронно, станцуют «Леньку-Еньку», только бы комбат быстрее умотал с завода.

Капитан Беденко уехал, идти куда-либо было уже поздно и мы легли спать. Утром, после завтрака все вышли на работу, после чего я был предоставлен сам себе и с большим интересом отправился в экскурсию по цехам. Посмотрел, как из алюминиевых кругов разных диаметров выдавливают все виды кастрюль и мисок. В дальнем пристрое цеха несколько станков из этих же кругов выдавливали и формировали солдатские фляги. Тут же их красили, вязали цепочки, штамповали на горлышко крупную резьбу с крышкой. Рядом всё это красили в защитный цвет. В соседнем помещении стояли полировальные станки, где это всё можно было отполировать до зеркального блеска. Шёл дальше по цехам, удивляясь, как и что делается из алюминия. В одном из цехов наткнулся на производство свинцовых листов. Как мне сказали рабочие для обшивки ядерных реакторов. Листы размером 40 сантиметров на 60 и толщиной один сантиметр аккуратно накручивали на круглый деревянный стержень и всё это бережно укладывали в небольшие деревянные ящички. Если смотреть и не знать, что это свинец, накрученный на палки то визуально вес всего этого казался — ну…, максимум килограмма полтора-два, а на самом деле тянул на все 20 килограмм.

После сытного и вкусного обеда, в приятном одиночестве вздремнул в «Красном уголке» и был разбужен вернувшимися со смены бойцами с грохотом притащившие большие листы алюминия. Каждый из них сунул листы под свои матрацы.

Вот тут-то и закончилась моя идиллия и спокойствие. Солдаты, не обращая никакого внимания на меня, стали бурно обсуждать, как они сейчас приведут себя в порядок и пойдут на блядки в город с последующим активным возлиянием.

Я только рот разинул в удивление, но быстро пришёл в себя и ринулся в атаку.

— Запрещаю…, Не разрешаю…, Стоять…, Прекратить…, Ко мне, — но подчинённые как-будто не слышали и не замечали моих воплей и бессильных потуг прекратить намечающее мероприятие. От меня они отмахивались как от надоедливой мухи, продолжая начищать сапоги, подшивать подворотнички, бриться, мыться… Но никто из них не посылал меня на три буквы и не отталкивал от себя. Просто обходили и продолжали готовиться. Поняв, бесполезность усилий, я пулей выскочил из помещения и помчался на проходную предупредить охрану, чтобы те не выпускали солдат без моего разрешения за пределы завода.

На проходной сидела бабуля — божий одуванчик и никак не могла въехать — Как это она не должна солдатиков не выпускать с завода? Ринулся обратно, но солдаты уже вышли на улицу и, плавно обтекая меня со всех сторон, ушли в сторону проходной, благополучно исчезнув в недрах убого городишка.

Последующие два часа прошли в одиночном и тоскливом сиденье в «Красном уголке», где предавался унынию и самобичеванию. Потом вдруг встрепенулся — Если это нельзя было прекратить — это нужно возглавить.

От этой простой и гениальной мысли я пришёл в возбуждение и ринулся в город с безумным желанием — Найти и Возглавить…, а потом не Допустить…

Городишко вроде бы небольшой и на мои вопросы — Видели ли солдат и Где? Горожане охотно говорили — Да, видели… — и махали рукой куда-то в сторону или на соседнюю улицу, сочувственно добавляя — Что бойцы поддатые и тебе командир не стоило бы к ним соваться.

С каждым встреченным горожанином я мрачнел всё больше и больше от всё увеличивающегося сочувствия. И чем больше его было — тем пьянее были мои солдаты — Вот…, вот. Видели… Там… Только что бегущие или бредущие по этой или соседней улице… Но ни там…, и там и нигде их не было.

Не найдя самовольщиков, я вернулся на завод. Пришёл в «Красный уголок», прилёг и незаметно для себя крепко заснул, даже не услышав, как вернулись пьянущие в дымину бойцы…

… Проснулся с жутким чувством и таким же убийственным пониманием — ПРОСПАЛЛЛЛЛЛ… Мне Звиздец… Пока лежу с закрытыми глазами они меня бить не будут. Но как только их открою — тут мне сразу же два Звиздеца и прилетят. — Всё бы ничего и так с закрытыми глазами можно было бы пролежать до начала смены, а потом смотаться в город. Беда была в другом — я хотел конкретно ссать. Не просто ссать, а ссать насмерть. В жизни так не хотел — как сейчас.

Слышал вокруг себя невнятный гул проснувшихся и находившихся в сильнейшем будуне бойцов, бессильное шарканье сапог и тапочек по убитому ещё двадцать лет тому назад паркету. Оханье и аханье, громкое глыньканье и бульканье холодной воды. Слышал и понимал, что сейчас совершенно бесполезно даже пытаться пробиться к затуманенным мозгам подчинённых, поэтому — лежать, лежать и ещё раз лежать.

Чуть, чуть приоткрыл веки и тут же увидел склонившегося надо мной мрачного и угрюмого сержанта Кренделева. За те несколько часов, как его отлупил, лицо у него сильно опухло и перекосило, сияя почти всеми цветами радуги, не прибавляя от этого его роже милосердия и гуманизма. Рядом с ним, но по бокам сидело ещё два раненых алкоголем и будуном бойца, сторожа меня.

— Нет. Вставать не буду. Пусть лопнет мой мочевой пузырь… Пусть я позорно уссусь, но глаза не открою. Я сплю…, сплю очень крепко и глубоко…, — я смежил обратно ресницы и постарался изобразить глубоко спящего человека, причём спящего с чистой совестью. Спящего всю ночь, никуда не выходившего и никого не лупившего. Но проклятый мочевой пузырь не давал мне создать даже мираж этой идеалистической картинки.

— Блядь…, — тоскливо закрутились мысли в голове, — ещё пять минут и я дам такую струю… Надо вставать и брать инициативу на себя. Может бить не так сильно будут, а может и выкручусь…

С такой надеждой и больше не думая о вполне возможных печальных последствиях, я открыл глаза и резко сел на матраце. Кренделев и оба сидящих рядом бойца испуганно отшатнулись от меня, что вселило дикую уверенность — Я их сейчас переиграю.

— Чтооооо? — Заорал я наверно на весь завод и вскочил на ноги.

— Чтооооо? — Проорал второй раз и тут же зловещим, многообещающим шёпотом закончил, — сейчас я поссать схожу — тогда с вами всеми и разберусь… Всех поубиваю и всех оттрахаю. Я, блядь, с вами сейчас со всеми разберусь… И покажу, как Советскую власть любить…

Мигом вскочил на ноги и бурей вылетел из «Красного уголка». Давно так не бегал, но быстро, с шипеньем и стонами домчался до цехового туалета и еле успел достать член. Наверно я побил все рекорды и ссал минут пять, в наслаждение стеная и ощущая приятное облегчение. Даже успел вспомнить на эту тему старый бородатый анекдот.

Русский, американец и француз попали в плен к племени людоедов. Приводят к вождю и тот ласково говорит:

— Кто доставит мне наслаждение того помилую. Нет — сожрём. Первым шёл американец. Достали из запасов виски, всю ночь пили, зверски трахали женщин племени, а на утром вождь проснулся — Голова болит, во рту как будто насрали бегемоты, член опух… Короче сожрали американца. Второй был француз. Опять пили всю ночь коньяк, весело с французской лёгкостью трахали женщин соседнего племени, но результат был тот же — Голова и член бо-бо…

Наступила ночь русского. Свита вождя на ночь приготовила ящик водки, пригнали пленных баб, чтобы ночью оторваться на них. Но русский посмотрел на всё это блядство и сказал:

— Нет, мы это делать не будем. Мы будем пить пиво и легко общаться. Прикатили бочку «Жигулёвского» сели и начали пить и общаться. Через полчаса вождь говорит:

— Погоди рассказывать, сейчас в кусты схожу, отолью и продолжишь.

Русский отвечает:

— Нет, Терпи…

Через час вождь опять:

— Да я ссать хочу. Дай отлить…

— Терпи, вождь… Терпи…

Ещё через час:

— Всё, не могу.

— А ты член завяжи, — Завязали.

Под утро вождь взмолился:

— Всё…, отпусти…

Русский:

— Ну…, теперь пошли.

Встали у кустов, член развязали и пустили струю, а вождь в восторге заорал на все джунгли:

— Какой кайф-ф-ф-фф…

Кайф закончился и вопреки здравому рассудку, который вкрадчиво шептал: — Беги, Боря, беги отсюда. Используй свой шанс на всю катушку… Беги в дивизию, в Свердловск, к Беденко, который всё тут разрулит…, — но я, вместо бега через проходную, ринулся обратно в «Красный уголок», решив всё-таки попытаться оседлать ситуацию в свою пользу. Ворвавшись в помещение, и готовый драться за свой командирский авторитет, за честь нормального прапорщика. Драться насмерть. Ворвался и замер — никто не хотел драться со мной. Бойцы смирненько сидели каждый на своём матраце, покорно склонив голову. Лишь Кренделев поднялся на ноги и, сильно шепелявя разбитыми губами, тихим голосом попросил.

— Товарищ прапорщик, больше этого не повторится. Будем выполнять все ваши приказы, — Кренделев замолчал и невольно дотронулся до разбитой губы.

— Ааааа, — торжествующе возопил я, — Ааааа, осознали. Да я вас…

И замолк, не зная «Что я их…», а Кренделев, воспользовавшись паузой, закончил:

— Всё будем делать и выполнять, только не говорите капитану Беденко.

Я мигом и огорчённо сдулся. Только что торжествовал победу над дембелями, а они оказываются ничего не поняли и боялись не меня, а комбата. Боялись его разборок и тяжёлых кулаков, а также за свой дембель.

С досадой и злостью плюнул на пол, буркнув:

— Я ещё подумаю — Докладывать или не докладывать. А сейчас марш на завтрак и на смену.

Бойцы вскочили на ноги и, суетясь, теснясь в дверях, гурьбой ринулись из помещения, а я остался один. Через час пришёл к начальнику цеха и договорился разбить моих людей на все три рабочие смены по четыре человека. Пусть, сволочи, немного врозь поработают.

Следующие два дня до приезда комбата прошли нормально. Бойцы никуда с завода не ходили и не просились. Работали, воровали и таскали листы, отчего матрацы уже поднялись от пола на высоту в тридцать сантиметров и теперь стало удобно на них сидеть. С просьбой ничего не говорить командиру батареи больше не обращались, лишь кидали вопросительные взгляды в мою сторону. А когда на заводской двор заехал военный «Урал», понурые, как военнопленные построились перед «Красным уголком».

Оживлённый комбат остановился перед строем и с удовольствием осмотрел подчинённых.

— Огоооо…, — изумлённо протянул он, увидев живописно раскрашенную рожу сержанта, — Кренделев, где это ты так на грабли наступил?

Сержант виновато опустил голову, а комбат, повернувшись ко мне, построжавшим голосом спросил:

— Чего это у тебя тут произошло?

Выдержав, как учил знаменитый Станиславский, многозначительную паузу, многообещающе прокашлявшись, прокомментировал:

— Ну, вы ж видели, товарищ капитан, какая крутая лестница у нас. Вот оттуда он и навернулся. Зато теперь всё понимает и стал более осторожным.

Комбат понимающе усмехнулся и делано-удивлённым голосом протянул:

— Такое впечатление, что он оттуда раз пять падал. Всё нормально у вас, товарищ прапорщик?

— Так точно. Всё нормально, план выполняем, так что посуду и листы можно грузить.

— Ну и хорошо, — комбат отправил бойцов грузить то что мы заработали и то что своровали, а сами направились к начальнику цеха.

О ночном происшествии знал весь завод и я думал, что уж начальник цеха, ну уж точно, но пожалуется. Но тот весело посмотрев на меня, ничего не сказал. А как только автомобиль комбата скрылся за воротами, ко мне подошёл сержант Кренделев и сказал одно единственное слово — «Спасибо». Оставшиеся три недели прошли на «Ура». Бойцы работали нормально, ходили с моего разрешения в увольнение в кино и даже не смотрели в сторону спиртного. Слегка волочились за заводскими девчонками, но всё было в рамках приличия.

План был перевыполнен по всем направлениям. Мы вернулись в полк и бойцы были уверены, что следующим вечером они уже будут на дембеле. Но тут вскрылось неприятное происшествие. Меня обокрали. С собой в полк я привёз два здоровенных ящика багажа с домашними вещами и моей одеждой. Думал, что быстро получу или комнату в семейной общаге, либо сниму сам что-то и туда перетащу вещи для повседневного пользования. Пока не привезу семью. Но снять или получить, пока не получалось и вещи хранились в нижней каптёрки. Вот их и украли. Причём украли всё: вплоть до носков и трусов. Остались лишь два пустых ящика. А ведь там было полно импортных шмоток с Германии, которых хрен достанешь в Союзе.

Построил батарею и решительно заявил:

— Парни. Меня обокрали. И вор из своих и сейчас стоит в строю. Я не собираюсь устраивать следствие, ругаться, устраивать обыски. Не найдутся вещи, ну и хрен с ними. Сейчас 21:00 и если завтра в 21:00 в ящиках не будет лежать всё, что украдено, то следующим утром несу заяву в военную прокуратуру с полным списком украденного и с ценами на каждую импортную шмотку. Поверьте — это будет квалифицироваться, как крупная кража. Думаю, что все просьбы с вашей стороны о дембеле на время расследования будут выглядеть довольно неуместно. Так что думайте своими дурными башками. Учитывая свой личный опыт срочной службы, службы командиром взвода, я просто уверен — как минимум половина батареи знает — кто это сделал. Ну, а завтра утром обращусь к комбату с просьбой отсрочить ДМБ. Вопросы есть?

— Есть, товарищ прапорщик. — Из строя выдвинулся сержант Кренделев, — а мы, кто был с вами причём? Мы не воровали и только что приехали. Причём тут наш дембель? Вот, кто оставался — пусть и чинят разборки у себя. — Все, кто был в командировке со мной одобрительно загудели, а вторая половина возмутилась такой, на их взгляд, несправедливой постановкой вопроса.

В течение минуты стоял галдёж, на который с других батарей стал выползать личный состав. Подождав немного, требовательно поднял руку и когда установилась более-менее тишина вновь обратился к сержанту.

— Кренделев, ты как салага рассуждаешь, а не как дембель. Ты же дедушка и должен смотреть вглубь всего…

— Ну…? И куда я должен смотреть? — Угрюмо и с вызовом спросил дембель.

— Ну ты что? — С деланным изумлением протянул я. Потом обвёл рукой строй хмурых бойцов, — Смотри. Ты с ними служишь два года. Два года жрал с ними с одного котелка, укрывался одной шинелью. Ну, это я так образно. Делился последней сигаретой, посвящал в свои сокровенные мысли и мечты. Здоровался за руку и считал его надёжным товарищем. А он вор. Он обворовал прапорщика. Да…, для вас я чужой. Вы меня не уважаете и не принимаете меня, а мне на это наплевать. В данный момент. Я вот, например, не понимаю — Как этот человек, приехав на дембель, оденет чужие импортные шмотки? Оденет мои плавки, куда я густо и хорошо пукал, куда у меня с члена сваливалась не только последняя капля… Он ведь не скажет, что украл, а скажет родным и друзьям, что крутанулся удачно и купил у спекулянта. И будет во всём этом спокойно ходить. И если бы эти импортные шмотки были бы не у меня, а у тебя — то поверь. Этот человек спокойно и у тебя это украл бы. И вот у меня, если я был на твоём месте, возникло бы нездоровое любопытство — Это что за сука завелась в батарее? Это что за скотина, которая МОЙ ДЕМБЕЛЬ поставила под угрозу? Я правильно рассуждаю или что-то не понимаю? Давай…, отвечай.

Кренделев, набычившись смотрел на меня, потом сильно заскрипел зубами и тут же скривился от боли:

— Хорошо, товарищ прапорщик. Через два часа вы будете знать, кто это сделал.

— Сержант, ты меня не понял. Мне наплевать, кто это сделал. Мне главное, чтобы всё это вернулось обратно и уютно лежало в ящиках. До драного носка. Думаю, что вы сами, в своём коллективе разберётесь с этим человеком. Только прошу об одном — без смертоубийства. Да, учитывая такую быстроту расследования, я тоже пойду навстречу. Если к утреннему приходу комбата всё будет лежать на месте, я сделаю вид, что ничего и не произошло. Ну, так что — Договорились?

— Договорились, — мрачным тоном согласился сержант и строй его поддержал, а я быстрым взглядом пробежался по лицам, пытаясь по мимолётному испугу определить воришку. Нет, не получилось.

— Только хочу предупредить. Я ведь как и вы срочку от звонка до звонка оттянул, и хоть вы меня за спиной и называете «Хомутом» и «Куском», но я уважаю себя. Так вот — если к приходу комбата, хотя бы одной вещи не будет — не обессудьте. Дембель в опасности.

Утром, меня в нижней каптёрке ждал сержант Кренделев. Я многозначительно хлопнул крышками пустых ящиков и с вопросом в глазах посмотрел на сержанта.

Кренделев отвёл глаза в сторону, помолчал, потом снова посмотрел на меня:

— Перестарались мы немножко ночью, поэтому только к двенадцати часам всё будет на месте.

— Кто это?

— Да, вы его сами увидите на построении. Только с ним надо ещё нескольких человек отпустить. Не донесёт он…

— Хорошо, сам определишь и под мою ответственность. Пошли на построение.

— Товарищ прапорщик, погодите. — Кренделев замялся, — не говорите комбату. Домой охота… Всем…

Я тяжело вздохнул:

— Кренделев, я похож на проститутку?

В глазах сержанта плеснулось удивление, но он промолчал.

— Молчишь… Я вчера вам говорил, что уважаю себя? Говорил. Мы договорились вчера? Договорились. И что получится. Прапорщик вчера одно сказал, а утром другое. Так вот я не проститутка. Сказал — сделал. Ты завтра отсюда уедешь и на всю жизнь, а мне тут служить. Вот с этими обезьянами, где надо твёрдую политику проводить. Так что Увы и Ах. Пошли.

Пока батарея выходила на построение, я доложил комбату о происшедшем и попросил придержать дембель для батареи. Ожидая вполне справедливое возмущение от командира батареи, типа: «ну, я ведь тоже дал слово и должен выполнить своё обещание» или же «Боря, это твои проблемы, разбирайся с вором сам, а бойцов надо увольнять», — но был очень удивлён облегчённому вздоху Беденко.

— Фуууу…, нормально. А я уж голову сломал, как бойцам сказать, что дембель откладывается. Я вчера к начальнику штаба полка подошёл, а он упёрся и в ни какую. Говорит, у меня завтра большой гарнизонный наряд и ничего страшного, если мы их на пару суток задержим. Поставим их в наряд по столовой, а после него уволим. Так что теперь есть за что зацепиться.

На построение, в самых задних рядах батареи рассмотрел в хлам избитого рядового Векуа. Был он водителем во втором огневом взводе. Грузин. Крепыш. Наглый. Очень мне он не нравилось своей понторылостью. Если после случая с Ибрагимовым он побаивался открыто противостоять мне, то когда отдавал приказание и распоряжение Дигусар, то тогда Векуа очень пространно, приблатнённо и не стесняясь, объяснял старшине, почему он не будет выполнять его распоряжения.

А сейчас он отвернул избитую рожу и упорно не смотрел на меня. А я стоял рядом и с зоологическим интересом смотрел на солдата. Подскочил замполит дивизиона капитан Сорокин и весело затараторил.

— Оооо, товарищ солдат, да вы у нас как раскрашенный индеец, выходящий на тропу войны. Вот только перьев в носу и в жопе не хватает. Кто ж это тебя так болезный…?

— Это…, это…, какие-то незнакомые мне солдаты с 276 полка зарядили, — буркнул солдат.

— А ты с чего это взял, что они с 276? Может быть они со 105 полка?

— Они в сторону 276 побежали…

— Понятно, после построения ко мне в кабинет зайдёшь и всё подробненько на бумажке напишешь.

— Я по-русски плохо пишу, — стал отнекиваться солдат.

— Ничего, ничего я тебе там быстро расскажу русский алфавит. — Плотоядно пообещал замполит и побежал в другую батарею, а от правого фланга дивизиона звериным, скрадывающим шагом приближался комсомолец дивизиона, почуявшим поживу и ещё за несколько шагов азартно потирал руки, увидев Векуа.

После полкового развода капитан Беденко произнёс краткую, но яркую речь, смысл которой заключался в следующем — Все скоты, все сволочи. Обокрали своего командира… А раз так… сегодня в наказание заступаете в наряд по столовой. Дежурным идёт прапорщик Цеханович — чтоб вы, суки, знали — кто вас кормит, награждает и трахает. И последнее — если наряд пройдёт на высшем уровне и вещи будут возвращены, то он всё забудет и все будут уволены после наряда. За исключением некоторых скотов.

После построения я обиженно спросил командира:

— Комбат, а чего я дежурным по столовой пойду. Пусть старшина идёт. Это его хлеб.

Беденко болезненно поморщился:

— Боря, не наступай на мою больную мозоль. Сдулся старшина. Его уже четыре дня нету на службе… Так что придётся тебе идти, заодно всех там и выеб…шь.

Вещи к двенадцати часам были аккуратно разложены по ящикам, а в десять часов вечера я подозвал к себе помощника дежурного по столовой сержанта Кренделева.

— Товарищ сержант, думаю что тебе понятно, что надо делать ночью. Я пошёл спать, буду в шесть утра. Только одна просьба — не бейте больше Векуа.

— Идите, отдыхайте. Дембельский наряд отработаем, как положено. Ну, а Векуа я больше трогать не буду, там и без меня желающих полно.

Ночь прошла спокойно, Векуа всё равно били. Приходили в посудомойку и били. Наверно, его к концу наряда так бы и забили, но рано утром в столовую пришёл комбат, построил наряд и молча помахал военными билетами, откуда торчали УПК и предписания на увольнение.

— Завтра, с утра. Но чтоб наряд как положено.

Векуа больше не били, а наряд прошёл на УРА. Бойцы пахали от души, зная, что завтра, в это время они будут уже шарахаться в городе. Ночью я спал в канцелярии батареи и из-за дверей всю ночь слышались весёлое шарканье тапочек по полу. Бойцы гладились и прощались с армией.

Утром, Беденко построил увольняемых, сдержанно-торжественным голосом поздравил с дембелем, пожелал хорошо устроиться на гражданке. Бойцы занесли в канцелярию несколько бутылок водки, закуску. Тепло попрощались с комбатом и с Богдановым. И что самое удивительное очень уважительно и со мной. Через десять минут расположение батареи опустело, лишь рядовой Векуа, опустив голову, тоскливо сидел на табуретке около своей кровати — Ведь он тоже должен был увольняться со всеми.

А пока было моё обещание уволить его 31 декабря в 23:45.

На следующий день прибыли с учебки сержанты и комбат получил право первого выбора. Нормальные ребята попались. А ещё через три дня в Ленинской комнате сидело 23 молодых солдат, прибывших служить с родного села Героя Советского Союза старшего лейтенанта Борщик.

Новобранец из Москвы

Дело было вечером — делать было нечего. Но и в нашем кадрированном полку, вечер можно было провести приятно и со смыслом, или же без оного. Скинулись мы — я, командир второго дивизиона, со своим комбатами и с комбатами первого дивизиона, которыми я тоже временно командовал по причине «ваканта» командира первого дивизиона. Купили пива, рыбки, кое-что ещё на стол и решили уже не формально пообщаться. Так сказать, немного расслабиться. И вот в этот пикантный момент, когда ты первую кружку вожделенно подносишь ко рту, тебя срочно вызывают к командиру полка.

Чёрт..! Сегодня полкового совещания не было и неожиданный вызов пакостно предполагал такой же неожиданный приказ с таким же дурацким сроком выполнения — К утру…, К понедельнику и что самое хреновое — НЕМЕДЛЕННО.

Командир, вальяжно раскинувшийся в кресле, принял доклад о прибытии и кивнул — Сядь.

— Боря, у тебя ведь все бойцы на дембель ушли? — Полу утвердительно и полувопросительно спросил командир, приподняв одну бровь.

— Так точно, товарищ подполковник.

— То есть ты сейчас — Гол как сокол и нищий, как вошь в кармане латыша…

— Так точно, товарищ подполковник… Примерно так. Заколебала эта нищета. Задумал тут с комбатами обновить всю экипировку и мат базу на оба дивизиона… Короче, заколебались резать чертить, клеить…, ну и так далее. А что у вас вариант с бойцом есть.

Командир аж встрепенулся в кресле:

— Во…, что значит опыт и профессионализм. В точку, Цеханович, смотришь. Есть боец и как вы артиллеристы любите — из интеллигентной семьи, умный, рисует и красиво пишет… Может ещё пляшет и классно поёт? Отдаю…, как от сердца отрываю… Себе б такого забрал…, но помня о любимой артиллерии… Правда, насчёт пляшет и классно поёт я только что сам придумал. Но всё равно — боец есть.

Но вот такая командирская щедрость, мне не совсем понравилась, а сделав поправку на многолетний опыт и профессионализм, который как говорится — не пропивается — НАСТОРОЖИЛСЯ. Потому что такой флакон, в котором всё вместе — и умный, и рисует и красиво пишет, да ещё из интеллигентной семьи, в армии просто не существует, да при том, что его не забирают себе, а наоборот отдают. Явно флакончик-то битый…

Командир уловил мою настороженность, засмеялся:

— Да ладно, успокойся… и колючки из глаз убери. Завтра пойдёшь в 276 полк и заберёшь его к себе.

— Есть, товарищ подполковник, — я поднялся, — разрешите идти?

— Да куда ты помчался? Сядь, — с досадой воскликнул командир, — тебе, что не интересно какую подляну подсовывает родной командир полка?

Я внимательно посмотрел на командира. Был он нормальным командиром, грамотным и справедливым, проявлял заботу о своих подчинённых и пёкся за полк. Пользовался заслуженным авторитетом в офицерской среде и что немало важно, допускал обсуждение своих приказов, правда, только в разумных пределах. Даже можно было слегка и эмоционально поспорить с ним и попытаться переубедить его и развернуть ситуацию в другую сторону. Но если ты «зарывался» случайно, или переходил некую незримую границу, либерализм прямо выдувался из командира насквозь и тогда приказ выдавался жестяным голосом, а ты стоял по стойке «Смирно».

Сел и со вздохом сожаления приготовился слушать эти подлые слова.

— Боря, — командир подался вперёд и опёрся грудью на сложенные руки, как бы придавая проникновенность своему тону и словам, — Этот приказ мне спулила дивизия, а им навязал округ. Я как мог барахтался, сопротивлялся, но ничего поделать не смог. Ну, ты ж меня знаешь.

Да, я знал командира и даже представлял, как он мог сопротивляться. Но его тоже видать поставили по стойке «Смирно» перед приказом.

— Ну, так вот. Боец то действительно есть. И ты его завтра можешь забрать. Из молодого пополнения и округ держит этого бойца на особом контроле.

— Что? Чей-то сынок? — Предугадал я.

Командир откинулся на спинку кресла:

— Да. Сегодня прибыл с молодым пополнением, а завтра ты его заберёшь под своё крыло. Фамилия его…, — дальше командир полка с видимым безразличием назвал фамилию молодого солдата. Фамилия оказалась знакомой и я натужно наморщил лоб, добросовестно пытаясь вспомнить — Кто это?

— Ну, как тебе, фамилия…? — Через некоторое время, с любопытством наблюдая мои потуги, спросил командир.

— Блин. Фамилия больно знакомая, а вот никак не могу вспомнить хоть одного полковника или генерала окружника с такой фамилией.

— Боря…! — В весёлом изумлении взвился командир, — Ты что, не знаешь эту фамилию?

— Так я и говорю — знакомая фамилия, а вспомнить не могу.

— Ну, ты даёшь! Услышав эту фамилию, люди вскакивают с места и восторженно восклицают — ООООооооо… — командир округлил губы и глаза, отчего его лицо мигом стало глупо-восторженным.

— Хорошо…, если это не сынок окружника, а с министерства обороны, то мне чего-то ООООооо…, говорить совсем не хочется. А наоборот, разочарованно — УУУУуууууу…

— Какое министерство обороны? — Командир откровенно веселился, — ты хоть ни кому не говори, что не знаешь про этих знаменитостей, дебильной деревенщиной выглядеть будешь…

Я в недоумение скорчил рожу и ещё раз попытался вспомнить.

— Боря…, — в отчаянном веселье вскричал командир, — ты хоть телевизор и кино смотришь иногда…???

— Тьфу ты…, японский городовой… Вот это я тупанул, товарищ подполковник, — слова «телевизор» и «кино» сыграли роль кодовых слов и в башке у меня сразу же всплыла целая семейная плеяда артистов, киноартистов, режиссеров, писателей обременённых народной любовью, с кучами вручённых различных премий начиная от Сталинской, Ленинской и кончая Государственной, увешанные различными званиями «Народный артист РСФСР, Народный артист СССР», уж не говорю про многочисленные ордена и можно и дальше вспомнить и другие титулы.

— Погодите, товарищ подполковник, насколько я помню у них только одна дочка — артистка, тоже заслуженная. И всё.

— Ну это, Боря, совершенно не важно — одна, две… Или пять по всему Союзу. Важно то, что у этой знаменитой семьи есть любимый, вот этой дочерью, тоже знаменитой артистки, мальчик, родственник, который и будет служить у тебя. И это она, именно там, в Москве, и подняла в министерстве обороны вот эту нехорошую волну. И мы с тобой, и с ним вместе, теперь будем служить, как под прожектором. Мощным таким и сильным прожектором…

Я нервно забарабанил пальцами по крышке стола, тихо матюкнулся и намекающе спросил:

— Товарищ подполковник, а почему я?

Командир улыбнулся иезуитской улыбкой:

— А куда и кому? Это ты мне предлагаешь — это тепличное создание отправить служить в танковый батальон? В этот НАРОД? Который он видел из Москвы, и только по телевизору? Чтоб его там научили материться, пить, курить, вульгарно трахать совхозных девок в грязных сараях и боксах и много чего другому…? Это ещё ладно бы, хоть какой-то жизненный опыт получил бы… Но ведь его там мигом зачмырят и прогремим мы на всю нашу демократическую общественность, которой только и дай повод ещё раз в гавно нас окунуть…

— Ну, зачем-то в танковый батальон. У нас ведь кроме артиллерии есть и другие, даже более интеллигентные подразделения… Рота связи, например. Там и бойцы нормальные.

— Какая рота связи? О чём ты говоришь? Если наш полк был бы развёрнутым, то командир роты никогда не стал бы ротным. Ему самому нужна нянька и бойцы там тоже такие же лохи, как он сам. Прапорщика Сергеева даже в расчёт не берём.

Но я продолжал гнуть свою линию:

— Товарищ подполковник, ну а зенитчики. Там и офицеров комплект и все опытные.

— У меня претензий к зенитчикам нет. Офицеры на месте и опыта у них не занимать. Но у них методика работы с личным составом совершенно другая, чем у тебя. И я с ними, вернее мы всем полком, ещё быстрее известность получим, чем если его танкистам отдать. Ну, что ты не понимаешь что ли?

Короче, Боря — Всё… Ты мой лимит демократичности исчерпал. Я уже и в дивизию доложил, что ты персонально за него отвечать будешь и они сразу успокоились. Так что иди завтра на сборы молодого пополнения, забирай его, сажай в канцелярии, дай ему линейку, карандаш и пусть он там все два года сидит и учерчивается на хер…

— Не…, товарищ подполковник, слишком вы упрощенно на это всё смотрите. Это мне сейчас нужно чисто вымыть шею, посадить его туда и все два года нести его на своей шее, при этом вытирать ему сопли и наверное задницу тоже…

— Во…, Боря, ты самую суть понял и даже планчик небольшой накидал, где первым пунктом идёт — Вымыть шею…

— Всё вам смешки, товарищ подполковник, а мне отдуваться…

— Нам, Боря…, нам с тобой вдвоём, если что, под жопу и дадут, и на пенсию выгонят…

— Ага, вы уйдёте туда подполковником и командиром полка, а я только майором. Я тоже подполковника хочу получить.

— Ладно тебе хныкать. Во всё этом надо и положительные стороны видеть — зато познакомишься со знаменитой артисткой и ещё хвастать потом этим будешь…

— Да на хрен мне такое знакомство. Как женщину я бы её и трахнул, а как артистка она на мой взгляд совершенно посредственная, а так одни только головняки от неё.

Командир расхохотался во всё горло:

— Самое интересное, что ты её и оттрахаешь. Даже не сомневаюсь в этом, и солдатика этого оближешь с ног до головы, и наши борзые Даги в его сторону даже смотреть не будут, зная что это твой солдат и по еблищу получат мигом, если они даже только мирно поздороваться с ним захотят… Всё, Боря иди… Иди, а то пиво нагреется.

Командир отпускающе махнул рукой, а я предложил:

— Товарищ подполковник, может присоединитесь к нам? А?

Подполковник с укоризной посмотрел на меня:

— С тобой и с твоими командирами батарей — запросто, а вот с комбатами первого дивизиона — это только себя не уважать.

— Так может… я сюда притащу пива, рыбки — сядем, расслабимся…, — предложил сразу другой вариант.

— Иди…, иди, Боря. Сплачивай и спаивай свой коллектив…, — и уже когда я был на пороге добавил, — да… чуть не забыл. Дивизия предупредила, что вот эта артистка приедет сюда недельки через две и обязательно проведает своего любимца-протеже. Так что солдат должен быть всегда чистый и без, не дай бог конечно — синяков… Про отрицательные впечатления от службы, я вообще не говорю.

Моё появление в канцелярии, встретили хмельным и одобрительным гулом, судя по которому было понятно — ребятишки успели уже влить в себя по литрику и уже слегка расслабляющее поплыли. А я с удовольствием посмотрел на своих комбатов капитана Панкратова и лейтенанта Семухина. Семухин хоть и двухгодичник, но толковый и добросовестный, которому можно было поручить любую задачу. Про Панкратова и говорить не хотелось — любой командир хотел бы иметь такого подчинённого — грамотный, ответственный, просто добросовестный и я уж не говорю про хороший боевой опыт. Третий комбат у меня был вакант. В первом дивизионе — тоже два комбата, два двухгодичника. Яркие представители «пиджакового» племени. Лейтенант Глазырев — невысокого росточка, худенький, но чересчур активный и бестолковый. Вроде бы не дурак, схватывал всё на лету, но делал как специально всё наоборот. Как говорит мудрая армейская пословица — «Лучше иметь в подчинении предателя, чем подчинённого дурака. Ещё хуже, когда дурак с инициативой». Там хоть знаешь, что предатель предаст рано или поздно, а вот дурак может подставить в любой момент. Особенно когда он инициативный. Лейтенант Харченко, наоборот длинная дылда, по характеру сангвиник. Этому даже ничего и не поручалось. Бесполезно, только под непосредственным руководством. Так что командир полка был прав. Но ничего, я не командир полка — могу с ними посидеть и попить, тем более что они меня уже обогнали на целый литр и мне надо догонять.

В отличие от меня, офицеры сразу поняли, про кого я говорю, когда рассказал о причине вызова к командиру. Харченко и Глазырев восхитились самой возможностью познакомиться и с отпрыском знаменитой фамилии, и с самой знаменитой артисткой. Мой Семухин озадаченно хмыкнул, а Игорь Панкратов с осуждением посмотрел на «пиджаков» первого дивизиона, коротко и ёмко бросив:

— Дебилы…

— И что делать будем? — Спросил Игорь.

Я хорошо отхлебнул пива, на секунду задумался, а потом с досадой ответил:

— Что, что…? Завтра пойду его получать и буду думать, как его сплавить…

— Зачем? — Чуть ли не хором и удивлённо спросили Глазырев и Харченко, — ведь прикольно, товарищ майор, ни у кого такого солдата нет, а у нас есть…

— Да…, «широка страна моя родная…», — с презрением в голосе проговорил Панкратов, глядя на веселящихся Харченко и Глазырева, а потом злым голосом стал просвещать безлошадных командиров батарей — что такое солдат, особенно такой, какой придёт завтра. А я, под его ворчливо-осуждающий голос, неслышно погрузился в прошлое и перед моим мысленным взглядом как бы строем прошли все бойцы, которыми когда-либо командовал здесь, в Союзе и уже потом, в Вооружённых Силах России. Были они разные и всякие. И хорошие, с которыми легко было служить, и плохие, которых нужно было заставлять служить. Толковые и бестолковые. Холерики и сангвиники. Добросовестные и хитрожопые. Умные и чересчур «вумные», которым «ум» мешал правильно смотреть на жизнь и на службу в армии. Всякие. И все оставили в душе свой след: кто хороший, а кто не очень…

— Борис Геннадьевич, — прервал мои мысли разгорячённый Игорь Панкратов, — расскажите им про своих солдат. Какие они бывают. Про «голубого», который служил у вас, про первого своего солдата здесь в противотанковой батареи, а то они нюх совершенно потеряли. Видели тут и имели дело только с Серёгой Лихачёвым и Серёгой Колчановым, с этими толковыми и преданными бойцами…

Я выслушал горячечную речь капитана, поглядел на растерявшихся комбатов первого дивизиона, которых надо учить и учить…

— Хорошо, расскажу… Только про этих потом, а вот мне чего-то вспомнился один солдат, из советского времени. Правда, сейчас уже не помню — еврей он был или не еврей, но фамилия у него была — Пыц. А солдаты переиначивали на Поц, что по-еврейски вроде бы член.

* * *

На следующий день, на сборах молодых солдат я появился в двенадцатом часу.

— Что, Борис Геннадьевич, за «подарком» пришёл? — Засмеялся подполковник Докторевич, который был начальником сборов.

— За ним, за ним…, Сергей Юрьевич… Где это чудо природы?

Через пять минут передо мной стоял отпрыск знаменитой актёрской семьи, который меня совсем не впечатлил. Невысокого росточка, худенький, а судя по глазам — ещё и «московский ботаник»… Блин… И это чадо я должен опекать. Мы должны, всем полком и от него должна зависеть не только моя военная судьба, но и других.

Задав ему несколько простеньких вопросов, мы с начальником артиллерии только убедились в предстоящей непростой службе — у него не было ничего, за что можно было зацепиться и сделать из него нормального солдата.

— Мда…, — это мы оба и одновременно произнесли с начартом и вариант, что он сразу будет дальше работать в нашей канцелярии — отпал сразу. Рано.

Я достал из полевой сумки, чистые будущие блокноты Дальномерщика и Разведчика, ручку с чёрной пастой, линейку МПЛ-50. Всё это разложил на столе.

— Иди сюда, до обеда, вместо строевой подготовки, будешь разлиновывать эти блокноты. Видишь…, рамки на каждой странице уже выполнены и тебе осталось только разлиновать строки по одному сантиметру. Вот линейка, вот ручка с чёрной пастой. А вот блокноты. После обеда я приду и посмотрю. Задача ясна.

Солдат покрутил в руках линейку — Чего тут не понять?

— Понятно, товарищ подполковник…

После обеда я долго и удручённо крутил в руках готовые разлинованные блокноты и, помня, что в таких творческих семьях, рождаются дети с тонкой и нежной психикой, думал — как бы мне культурно высказать своё неудовольствие качеством выполнения простенькой задачи. Но на ум почему-то лезли народные выражения, которые с культурой не имели ничего общего. Очень хотелось слегка, только реально слегка, стукнуть в лоб и спросить — Ты случайно не учился в школе для супер одарённых детей, которых сейчас модно называют дети «Индиго»? А на мой примитивный взгляд так называемые дети «Индиго» неврастеничные, психопатичные, не развитые личности, а по простому, по-русски — ДЕБИЛЫ и нечего тут правду скрывать за красивыми названиями.

— Товарищ солдат, вот это вы считаете, что линии проведены через один сантиметр? — Осторожно спросил своего подчинённого.

Солдат сам посмотрел на меня как на человека, страдающего последней стадией Аутизма, полистал блокнот и недоумённо пожал плечами:

— Как сказали про сантиметр, так я и прочертил…

— Хорошо, отставим пока размеры. Ну а здесь… Вы же видите, что тут всё испачкано пастой…, — я разговаривал с ним, как с больным — тихо и спокойно.

Солдат опять посмотрел на меня и в его чистом взгляде проскальзывало не только удивление, типа — Чего вы до меня пристали? Я же всё расчертил… Там же было и сожаление — Ну и тупой командир у меня…

— Так паста пачкается… Что я сделаю?

Я закрыл глаза и досчитал до десяти.

— Хорошо, товарищ солдат, — голос мой, хоть я и сдерживался, приобрёл гулкость и медность, которые для обычного солдата, как правило, не обещало ни чего хорошего и мне пришлось ещё раз досчитать уже до двадцати. Начальник артиллерии, присутствующий при этом, потом мне рассказывал, — Борис Геннадьевич, я думал что тебя либо сейчас «Кондратий» хватит, такой вид у тебя был, либо канцелярия сгорит от искр, сыпавшихся из твоих глаз. Но, молодец, уважаю — ты сдержался и даже не стукнул его в лоб. Правда, голос у тебя был очень нехороший. Успокаивало одно — квартира у тебя есть, пенсия тоже. Стукнешь…, ну и уйдёшь… на пенсию… Тем более контуженный.

— Хорошо. А почему тогда линии кривые и через линию я вижу ваши пальцы?

— Так получилось, — был безмятежный ответ и я себя почувствовал подпоручиком Дубом перед солдатом Швейком.

— Хорошо, — это было произнесено трубным голосом Ангела оповещающего мир об КОНЦЕ СВЕТА и так громко, что мухи заснувшие на зиму, проснулись и полетели умирать на улицу, — покажите мне на линейке один сантиметр.

Я больше не сомневался. Семья, знаменитой династии отдыхала на этом отпрыске, а если откровенно говорить — она на нём кончалась. Солдат ни секунды не колеблясь, показал вторую половину линейки с делениями масштаба 1:50 000, где каждой большой деление равнялось двумя сантиметрам.

— А это что? — Я повернул линейку другой стороной и показал обычные сантиметровые деления и теперь солдат смотрел на них «как баран на новые ворота». Чтобы не натворить чего-нибудь непотребное, мигом выскочил из канцелярии и умотал к себе в полк. Успокоившись, с бутылкой коньяка, стараясь быть незаметным, только бы не столкнуться с навязанным мне дебилом, я пробрался в канцелярию сборов молодых солдат, где застал хорошо поддатого и очень весёлого Сергея Юрьевича.

— Борис Геннадьевич, садись. Есть повод нажраться, — Докторевич откуда то из-под стола достал ополовиненную бутылку коньяка и плеснул мне в кружку, а я с надеждой спросил.

— Убило что ли бойца или заболел тифом? Нет… Нет, Сергей Юрьевич, это слишком жестоко… Может, приехала эта артистка и забрала его служить в Москву? Во…, вот это как раз для него…, пусть там Москву и министерство обороны разваливает…

На мои умственные изыски Докторевич щурился загадочно и по доброму:

— Всё-то ты, Борис Геннадьевич, понимаешь правильно. Пусть живёт и живут другие. Слава те Господи, ты только ушёл, как за ним приехал целый полковник и увёз его служить в батальон охраны округа. Так что Министерству обороны повезло, а вот командиру батальона охраны — не очень. — Под такой оптимистический мажор я выставил на стол ещё одну бутылку коньяка. А с этих сборов мы подобрали хорошего солдата Селедкова, который был отличной заменой Лихачёву и Колчанову.

Рядовой Пыц

Рядовому Владимиру Пыц, повезло трижды: призвали его в армию последней партией, под самый Новый год. Избежал сборов молодого пополнения с бесконечно суматохой, зубрёжкой Уставов и нудными строевыми занятиями. Я уж не говорю про физические нагрузки, которые могли обрушиться на его неокрепший организм. И сразу попал к нам в батарею, где навечно был зачислен Герой Советского Союза старший лейтенант Борщик и куда специально отбирали личный состав. 90 % рядового состава были тоже молодые солдаты, призванные с родной деревни Героя и где их тщательно отбирали на общем собрании всем совхозом миллионером. И молодые сержанты, пришедшие с учебок, тоже показали себя добросовестными и порядочными. А ведь мог попасть в другие батареи, где наоборот до 70 % рядового состава были безмозглые азера, которые своим поведением чуть ли с гордостью подчёркивали — Мы спустились с гор за керосином, а нас забрали в армию…

А так пришёл, в течение трёх дней изучил в тепличных условиях основные положения Уставов, отстрелял из автомата контрольное упражнение, Присяга у Боевого Знамени части и покатилась рутинная служба. Парнишка вроде бы толковый, не дурак и ничего не предполагало, что у нас и у него могут возникнуть сложности и странности.

Как только он принял Присягу, так сразу же обратился с просьбой отпустить его в увольнение, чтобы позвонить маме и сообщить о данном факте. Ничего в этом особенного мы не видели и солдат в ближайшее воскресенье ушёл в город и вовремя вернулся. Прошло две недели, в течение которых Пыц добросовестно выполнял все свои обязанности и не имел нареканий со стороны сержантского состава, да и нашего. Но ровно через две недели после увольнения, солдат наотрез отказался идти в парк на занятия.

— Товарищ капитан, — бесстрашно заявил он в канцелярии командиру батареи капитану Беденко, — сейчас должны позвонить из строевой части и вызывать меня для оформления документов на досрочное увольнение из Армии.

— Какого увольнения? — Удивился не только комбат, но и мы присутствующие в канцелярии, — солдат, ты только призвался и тебе ещё трубить и трубить…

— Ни как нет, товарищ капитан, — безбашенно перебил комбата рядовой, — я у матери единственный кормилец. Сразу же, после Присяги, сообщил матери о её принятии и вот-вот из военкомата придут необходимые документы на увольнение.

В канцелярии повисла удивлённая тишина. Комбат крякнул, покрутил могучей шеей в тесном вороте рубашки и выдал решение:

— Ладно, разберёмся, а сейчас идёшь в парк на занятия. Позвонят, тебя оттуда вызовут…

Но не тут то было, солдат упёрся и наотрез отказался, твердя — что вот сейчас… Сейчас, в течение трёх минут позвонят… Чего он будет бегать из парка в казарму… Сразу оформится и на вокзал. Домой.

Был бы это солдат, прослуживший хотя бы год, да покрепче, Беденко особо бы не рассуждал. И солдат, потирая рукой либо задницу, либо челюсть с радостью, что ничего не сломано, убежал бы впереди подразделения в парк. Но перед нами стоял молоденький солдат, худенький, которого запросто можно было «перешибить соплёй».

— Шиза какая-то, — недовольно пробурчал комбат и пошёл звонить в строевую часть, а вернувшись удовлетворённо объявил, — рядовой Пыц, давай все эти мысли выкидывайте из головы и идите на занятие. В строевой части ничего не знают о тебе. Бред какой-то…

Но солдат залился слезами, сквозь которые всё твердил и твердил — Что если сейчас нету, то через десять минут документы придут.

— Пффффф…, — комбат беспомощно пустил воздух через губу и откинулся на спинку стула, после чего кивнув головой на рядового Пыц, распорядился, — Боря, бери его, садись с ним и побеседуй — что там и к чему. Потом доложишь.

История рядового Пыц была простенькая. Призвался из Днепродзержинска и действительно отца не было и воспитывала его одна мать. Когда пришла повестка в армию, мать сказала:

— Сынок, идёшь в армию. Как только ты принимаешь Присягу, сообщаешь мне и я иду в военкомат и ставлю их в известность, что я инвалид такой-то группы и ты являешься единственным кормильцем. А согласно Закона о всеобщей воинской обязанности, где сказано про единственного кормильца — тебя должны уволить. Вот тебе 50 рублей. Смотри, никуда не трать — на них и поедешь домой.

Володя Пыц солидно достал новенькую зелёную банкноту в 50 рублей и с благоговением продемонстрировал её мне.

— Вот так, товарищ прапорщик, — солдат сидел напротив меня и смотрел чистыми, незамутнёнными, детскими глазами, свято веря в рассказанное и в то — что так и будет.

— Хм…, а чего мать сразу не пошла в военкомат? Тебя бы просто не призвали.

— Так, товарищ прапорщик, если бы меня не призвали — это одно дело. Как будто я больной и неполноценный какой-то. А так принял Присягу и уволен из армии по Закону. То есть я в армии служил…

Хм…, ситуация сложилась дурацко-патовая. Солдат отказывался отходить от телефона, стоявшего на тумбочке дневального, дальше пятнадцати метров. Я уж не говорю про занятия и работы. Его можно было только вывести силой или же вынести. Единственно, что он позволял себе — это приём пищи и баня. Всё остальное время блуждание по казарме, причём так, чтобы телефон всегда был в пределах видимости и слышимости. И если звонил телефон, то Пыц срывался с места и оглашено летел на телефонную трель.

— Не подымай трубку… Я сам её возьму… Это мне звонят…, — орал он перепуганному дневальному, такому же молодому солдату. Хватал её и представлялся, — рядовой Пыц слушает…

И разочарованно передавал её дневальному. И ничего мы поделать не могли — Молодой солдат.

— Чего вы там? — Ворчал замполит полка, когда к нему за советом пришёл комбат, — не можете с молодым солдатом справиться? Доведите до него каждую статью Закона о всеобщей воинской обязанности под роспись. Да он заколебается подписывать и сам выбросит эту блажь из головы. Короче, идите, товарищ капитан, и работайте. У меня другие проблемы и более глобальные, чем ваш солдат.

Водили его и к строевику, где капитан шаркал ногами по щербатому паркету и, ёрничая, с серьёзным выражением лица, толковал рядовому:

— Товарищ солдат, вот поверьте… Как только придут документы, вот прямо тут же бросаю все дела, звоню вам и в течение пятнадцати минут уволю вас. Не секунды позже. Даже ночью, прибегу в строевую и через пятнадцать минут вы будете уволены…

Беседовали, доходчиво рассказывали, обещали — но всё было бестолку. Солдат ждал своего дембеля. Быстрого дембеля и в любую минуту, я уж не говорю секунду.

И мы махнули рукой:

— Пусть идёт вечным дневальным и стоит на тумбочке, а ты Боря, срочно письмо в военкомат — пусть проверят его семейное положение и дадут официальный ответ, — вынес решение командир батареи.

Такое временное решение устраивало всех: и рядового Пыц и нас. Теперь он на законных основаниях находился у телефона, предаваясь мечтаниям, как он… Вот сейчас зазвонит телефон и его вызовут в строевую часть, а через пятнадцать минут, как обещал капитан-строевик, он с независимым видом зайдёт в казарму уже свободным человеком, на зависть всем… И как он поедет на эти пятьдесят рублей домой, к маме.

Ходил он через сутки и был рад, что его никуда не дёргают, а в перерыве между нарядами помогал старшине в казарме.

Через три недели пришёл официальный ответ от военкома, в кратком содержании извещающий нас, что по нашей просьбе работник военкомата ходил к матери рядового Пыц с проверкой семейного положение. Действительно Мария Ивановна Пыц, воспитывала сына одна. Действительно является инвалидом такой-то группы и по поводу увольнения сына по этому поводу обращалась в районный военкомат, где ей был дан отказ.

В соответствии с Законом о всеобщей воинской обязанности рядовой Пыц имеет право на досрочное увольнение при таких семейных обстоятельствах только при достижении матерью солдата возраста 55 лет. Сейчас же Марии Ивановне Пыц 53 года и 55 лет она достигнет в июле следующего года. Тогда и будет уволен рядовой. Подпись военкома, печать.

Мы собрались в канцелярии и стали совещаться — Как быть? Отказ от увольнения может запросто «убить» солдата или же подвигнуть его на необдуманный поступок. Скрывать письмо до бесконечности мы не можем. Ну, пару дней, ну…, неделя…

Не говорили рядовому о письме сутки, а за эти сутки подготовили пятерых надёжных солдат-сержантов, которые ни на минуту не должны были выпускать из своего поля зрения Пыц, чтобы он не наделал глупостей. Пригласили его в канцелярию и дали прочитать ответ военкома.

Для него это был страшный удар, когда в один момент, беззвучно разрушились все хрустальные замки, а жизнь повернулась своей неприглядной изнаночной правдой. Рядовой Пыц, прямо на месте, грянул в обморок. Три недели солдат был в депрессии и желал только одного — умереть. Он не хотел жить и служить. Хотел либо сразу умереть, либо заснуть и проснуться через год и столько-то месяцев, чтобы прямо с кровати — встать, взять в руки чемодан и уйти на вокзал. Так все эти три недели не зарастала «народная тропа» к кровати, где он лежал безучастный ко всему. Кто только не сидел у этой кровати в попытке разговорить, расшевелить и заставить его жить. Приходил даже командир дивизии — постоял в сторонке, похмыкал и удалился.

Спустя три недели солдат смирился с участью и встал с кровати, ещё через месяц вроде бы втянулся в жизнь подразделения, но выполнял все свои обязанности солдата, приказы чисто механически и с равнодушием, уйдя глубоко в себя. Но жизнь — есть жизнь и она потихоньку подчиняет себе всё. И летом Володя Пыц наконец то зажил полноценной жизнью.

Зная о том, что у него есть 50 рублей, многие подкатывали к нему, просили взаймы, а азера вообще решили отобрать у него силой и тут Пыц впервые проявил мужскую сущность и насмерть дрался за эту банкноту, превратившийся для него в икону и символ ДЕМОБИЛИЗАЦИИ и СВОБОДЫ.

Но банкноту банально украли. Украли ночью. А утром на разводе он вышел из строя и громко сказал:

— Если завтра…, к утру… Не вернёте. Я всё равно узнаю, кто это сделал и убью того…, — это было сказано очень сильно и очень убедительно, а на следующее утро эту самую банкноту он обнаружил на своём месте, в военном билете.

Полтора года службы для рядового Пыц прошли благотворно. Из худенького, зажатого юноши, Володя превратился в рослого, красивого и возмужавшего парня, на которого с женским любопытством заглядывались девушки, когда он гулял в увольнении или нёс службу в патруле.

За неделю до 55летия матери, заматеревший рядовой Пыц пришёл в строевую часть и потребовал от строевика заранее подготовить документы на дембель. Капитан долгим взглядом смотрел на борзого военнослужащего, флегматично решая про себя — либо послать бойца подальше, либо подготовить документы. Рассудив здраво, что этот солдат его всё равно задолбает своим дембелем, отрывая от других задач, со вздохом сказал:

— Хорошо, приходи вечером — покажу.

Конечно, многие офицеры с других частей, особенно с пехотных, осуждали нашу, как они говорили — «мягкотелость» в отношение данного солдата.

— Чего вы там? — Бурчали они, сидя за столом в совместной компашке, — дали бы в рыло и пусть служит. Вот ещё… А то ходит и требует… Придёт время — уволят же…

Но мы только посмеивались. Артиллерийский полк и офицеры-артиллеристы в работе с личным составом несколько отличались от пехотных, где было всё просто и ясно. А неординарная история с рядовым Пыц стала добрым полковым анекдотом, за ходом которого с интересом следил весь полк.

Документы были готовы, как и обещал строевик и Пыц был удовлетворён их видом, особенно содержанием. Но он выдвинул новое условие.

— Товарищ капитан, я должен буду уволен в 00:01 часов 10 июля — в день рождение моей матери.

Тёртый и матёрый строевик не ожидал такого поворота и даже на секунду растерялся, но тут же пришёл в себя.

— А не много ли ты на себя берёшь, товарищ солдат?

— А что я такого сказал, товарищ капитан? — Пыц был уже дембелем, поэтому мог себе позволить некоторые вольности и даже слегка настоять, — вы вечером у командира полка подписываете документы, ставите печати и в 00:01 10 июля я должен быть уволен. Всё по закону. В это время моей матери стукнет 55 лет. Я ведь ничего лишнего не прошу. Если вы хотите спать в это время, то можете документы отдать дежурному по полку, а он мне их вручит в назначенное время.

Пыц был уверен в своих непробиваемых аргументах, но строевик пришёл в себя и вновь превратился во въедливого военного чинушу, каким он по сути и был:

— Солдат! Если ты тут и мне будешь ставить условия, то я тебя имею право уволить в 23 часа 59 минут 10 июля и формально не нарушу Закона. Даже сам тебе вручу документы. А так ты получишь документы на увольнение в 10 часов утра после развода. Я считаю это нормальным, хотя по распорядку работы строевой части могу уволить с 17:30 до 18:00. Так что выбирай.

Здравомыслия у Пыц хватило не спорить с капитаном и он согласно мотнул головой и 10 июля в 10:01 минуту рядовому Пыц вручили документы на увольнение. Строевик поздравил его и хотел произнести напутственную речь, но был беспардонно остановлен.

— Не надо, товарищ капитан, я сам всё знаю, как мне жить, — и спокойно вышел из строевой части, оставив капитана с открытым ртом и с уязвлённым самолюбием.

— Хоть бы спасибо сказал, Пыц, — крикнул в закрывающуюся дверь строевик.

Дверь вновь открылась и на пороге появился Уволенный:

— За что спасибо, товарищ капитан? Вы выполнили положенные обязанности. Я тоже выполнил свои солдатские обязанности…

В канцелярии батареи рядовой Пыц, приложив руку к фуражке, браво доложил командиру батареи о самом факте увольнения и предложил сделать соответствующую запись в Штатно-должностной книге.

Дождавшись окончания записи, под нашими любопытными взглядами, обстоятельно сложил документы во внутренний карман парадного кителя, рядовой Пыц приложил руку к головному убору и рявкнул бравым голосом:

— До свидания товарищи офицеры.

Развернулся и ушёл не только с канцелярии, но и из казармы, сухо попрощавшись с внутренним нарядом, оставив в наших душах осадок. Всё-таки пришлось очень много с ним повозиться… Да какой там повозиться? Понянчиться, чтобы он за эти полтора года стал нормальным парнем. Ну, бог с тобой Володя Пыц.

Рядовой Кобылов Кобыл Кобылович

Майора Шаталова, которого менял на противотанковой батарее после Кубы, немного знал и до Кубы. Он и тогда квасил, а сейчас пил «по чёрному», поэтому его и увольняли с армии. Накануне я его выловил в городке в более-менее нормальном состоянии и он клятвенно обещал прийти и сдать батарею. Но не пришёл. А забегая вперёд, скажу — больше его и не видел. По большому счёту принимать то и нечего было. Кадрированный полк, такая же батарея 85 мм противотанковых пушек и один солдат, прослуживший полтора года — Дембель. Семь новеньких ЗИЛ-131, прямо с завода и чтобы их не разграбили, стояли они на складе РАВ, за колючей проволокой, так как своего бокса в батарее не было. Вернее он был. Его построили, и даже завели под крышу, но не достроили. Отсутствовали четверо ворот, не было пола и что самое хреновое половина пола составляло банальное болото, где утонув по кузов насмерть, сидело ещё два батарейных ЗИЛа, древние как гавно мамонта.

Всю недостачу вбил в акты приёма. Пошёл он на хрен. Пришёл бы на сдачу — всё бы решили, а так… Всё принял уже до обеда, а после него пошёл искать солдата Кобылова, который числился по штату.

Солдат в полку было человек шестьдесят. В основном это были танкисты, а остальные по одному, два человека на подразделения. Жили они в одном расположении, называемый танковый батальон. Зашёл и поинтересовался у внутреннего наряда, где тут рядовой Кобылов и его кровать.

Дежурный, вместе с нарядом сардонически посмеялись над наивностью нового командира батареи, но кровать показали. Обкоцанная, чуть ли не ржавая и погнутая. Наверно, самая херовая кровать дивизии, побывавшая под танком. Такое же рваное и замасленное одеяло, под которым не было простыней. Но для того чтобы постель не выделялась на общем фоне других кроватей, она была этим ветхим одеялом аккуратно заправлена и сверху лежала подушка в серой от грязи наволочке. Ну и такие же полотенца — лицевое и ножное. Разбитая тумбочка и облупленная табуретка, где на сколах запросто можно было посчитать многочисленные слои краски, за счёт которых она и стояла. Кровать была в самом дальнем углу, и поэтому, сливаясь с основным фоном, не выделялась.

— Понятно, а где сам солдат? Где мне его найти и как он выглядит? — Спросил сержанта, предполагая, что тот хотя бы временно к какому-то подразделению причислен и находится на работах. Дежурный снова глумливо ухмыльнулся, что меня здорово скребануло, но своё нарастающее раздражение задавил. Пока было не время ставить себя над этим сержантом. Ещё рано, а прекрасно зная реалия армейской жизни — думаю, что основная моя проверка «на вшивость» сегодня и произойдёт. Тем более, что я её ускорю. Инициативу надо брать в свои руки и напасть первым.

— Так всё же — Где рядовой Кобылов Кобыл Кобылович?

— Товарищ старший лейтенант, вы его не здесь ищите, а в парке. Он там уже три недели живёт. — Ядовито сообщил сержант, а я внимательно и многообещающе посмотрел на дежурного и также многообещающе сказал.

— Я ещё с тобой, сержант чуть по позже пообщаюсь…

Через полчаса про своего солдата знал всё. Честно сказать, ему не повезло со старым командиром батареи и с самого начала службы он был брошен и предоставлен самому себе. Как мне сказали физически развит, но не ощущая командирской поддержки и заботы, он быстро опустился и его почти зачмырили. Денежное довольствие не получал, потому что комбат пропивал эти несчастные 3 рубля 80 копеек. А последнее время полковые азера на него стали наезжать и он был вынужден уйти жить в парк, в полуразрушенный кунг от ГАЗ-66.

Я зашёл в финчасть и попросил бланк чистой денежной ведомости. Затем сходил на вещевой склад арт. полка, где наш полк стоял на довольствии. Складчиком был мой старый товарищ прапорщик Воробьёв.

— Толя, не в службу, а в дружбу. Мне надо полностью весь солдатский комплект — новенький. Начиная от портянок и кончая шинелью. Толя, ты меня знаешь — за мной не пропадёт. Да…, мне ещё нужен постельный комплект, тоже всё первой категории. Одеяло можно не первой, чтоб не выделялось из общего фона, а всё остальное первого…

— Боря, так ведь простыни, наволочки и полотенца первой категории выдаются только, когда молодой солдат приходит на службу…

— Толя, мне вот это надо для провокации… Дай. — Дальше я рассказал о своём солдате и о своих предполагаемых первых шагах по вливанию в полковой коллектив.

Товарищ сокрушённо рассмеялся:

— Да…, забыл я…, оторвался… от активной жизни тут на складе. Ты только будь осторожнее, не перегни палку. За эти два с половиной года, что ты был на Кубе — многое изменилось и не в ту сторону. Сейчас не так, как тогда когда-то…, — и выдал, то что я просил. Так, что я еле упёр здоровенный куль к себе в канцелярию.

Сегодня был не банный день и пришлось «слегка» повалять кочегаров по полу дивизионного банно-прачечного комбината и показать что такое почти тридцатипятилетний русский мужик, прошедший хорошую школу жизни, в том числе и военную, после чего азера-кочегары были просто вынуждены согласиться помыть через час в их личной душевой моего бойца. Особенно их впечатлило моё обещание приходить с проверкой к ним, когда выпью. Да ещё плотоядно добавил — Что когда выпью — я вообще ДУРАК…

В парк заявился с вещмешком, набитым новым обмундированием. Дневальные показали будку и я окликнул своего подчинённого:

— Кобылов, ты тут?

Ответа не последовало, но судя по неясному шуму внутри — он был там. День, как и последующие, был дождливый и хмурый. Дождь, правда, не шёл, но всё было пропитано влагой и полу-гнилой кунг, выглядел большой, неопрятной собачьей будкой. Окликнул солдата снова и, получив в ответ шуршание и потрескивание покачнувшегося кунга, с неохотой согнулся и полез в дыру, завешанную гнилым тряпьём, на месте когда то висевшей двери.

Внутри было ещё хуже, чем снаружи. Вонь не только немытого тела, но и от кучи прелых тряпок, которыми укрывался солдат и откуда выглядывало его осунувшееся лицо. Блядь! Шаталов — Сука… Я заскрипел зубами от возмущения на пьяницу-комбата, опустившего своего подчинённого на этот уровень.

Справившись со своим чувствами, я представился:

— Старший лейтенант Цеханович. Я твой новый командир и теперь я буду отвечать за тебя и твою службу. Давай вылазь и пошли в баню.

Когда солдат наконец-то вылез полностью из под тряпья, новая волна смрада ударила по моим всем чувствам, но я стиснул зубы, оставаясь внешне спокойным и невозмутимым. Это какой скотиной надо быть, чтобы довести единственного своего бойца до такого состояния. Да я его оближу всего и восстановлю в его глазах рухнувший авторитет всего офицерского корпуса. Да я порву глотку любому, кто только попытается нарушить его нормальную солдатскую службу. Моё внутреннее возмущении и гнев, я вывалил на азеров-кочегаров и, пока Кобылов мылся, по второму кругу отлупил их: за то что они принадлежали к этому племени, не понимающему правила общежития, и за то что они вольно служат в кочегарке, а не в подразделении.

Мылся боец минут тридцать, а за это время я вытащил всё, что было у него в карманах и сжёг старую форму.

— На, одевай, — протянул ему новые трусы, майку и всё остальное, ещё не обмятое обмундирование с такими же новыми сапогами. Кобылов быстро и с удовольствием одел всё это и как всё равно преобразился. Передо мной стоял солдат, с которого можно уже что-то спросить и что-то приказать.

— Сколько месяцев денег не получал? — Задал ему следующий вопрос. Солдат помялся немного, слегка задумался.

— Полгода, товарищ старший лейтенант…

— Понял, — достал аккуратно сложенную денежную ведомость и в первой строчке сделал запись, — распишись и получи.

И вручил ему хрустящую банкноту в 25 рублей. Деньги, конечно, были мои, но я всегда считал и требовал — солдат должен получать всё до копейки и всё до грамма. Лишь после этого ты имеешь право ему приказывать.

Кобылов растерянно завертел денежную купюру в руках, глаза у него подозрительно заблестели, но он справился с собой и твёрдой рукой расписался в денежной ведомости.

В казарме, после того как Кобылов заправил новеньким, первой категории, постельным бельём кровать, я подозвал к себе дежурного по танковому батальону.

— Сержант, принимай. Видишь, простыни, наволочка, полотенца — ножное и лицевое.

— Ну, вижу. И что? — Недовольно буркнул дежурный.

— Ты не «Нукай», не лошадь запрягаешь, а я тебе передаю и ты будешь за них отвечать.

Сержант вызывающе сгримасничал лицом и дерзко ответил:

— Пока я дежурный — приму, а вечером передам другому и совсем не собираюсь отвечать, что будет потом.

— Понятно, ничего ты видать не понял. Придётся поучить…, — я мгновенно наступил своим сапогом на стопу ноги сержанта и сильным толчком тыльной стороны ладони толкнул того в лоб. Не имея возможности сделать шаг назад и удержаться на ногах, дежурный, замахав руками, как ветряная мельница крыльями, грянул со всего размаху спиной на пол, хорошо приложившись головой об пол. Я же стремительно нагнулся, схватил сержанта за грудки и рывком поднял с пола и тут же отвесил ему обеими ладонями сильные, полноценные оплеухи.

— Ещё тебе добавить, чтобы ты понял, что разговариваешь с офицером, а не с товарищем…? — Грозно прорычал я, приблизив своё лицо к лицу дежурного и, только обозначив намерение уже качественно заехать в рыло ему кулаком.

— Товарищ старший лейтенант, понял…, понял…, я понял…, — сержант попытался загородиться от меня руками, но я его только сильно встряхнул и отпустил одежду.

Дежурный, молча расправил сбившееся обмундирование и, исподлобья поглядывая на меня, стал оправдываться:

— Товарищ старший лейтенант, я всё-таки служу в танковом батальоне, а он в противотанковой батарее… Как я за него буду отвечать? Тут ведь и другие есть…

— Вот так и будешь. По-человечески. Не в разных казармах живёте, а в одном кубрике. А насчёт других… Передай им. Вот этот солдат, — я ткнул сначала в стоящего рядом Кобылова, потом обвёл широким овалом в воздухе кровать с тумбочкой, — Это мой солдат. Вот это имущество — это моё имущество. Всем этим — я командую. И я же им распоряжаюсь. Больше никто и если другие этого не поймут — они будут иметь дело со мной. Хреново иметь…

Что будет потом — я не сомневался. И за пятнадцать минут до вечерней поверки шёл в казарму, с тревогой размышляя, как бы в предстоящих разборках вовремя остановиться и действительно не перейти грань. Кобылов сидел потухший на табурете около своей кровати в закапанной мелкими каплями крови обмундировании. Нос и верхняя губа были разбиты и опухшие. Ну и постельное бельё первой категории отсутствовало. Вместо него, сверху одеяла валялось уже мятое и использованное.

Судя по всему — грабёж. То есть отъём денег, совершённый дерзким способом. В казарме, открыто, на виду у всех, да ещё группой лиц. Экспроприация имущества…

Я, конечно, ожидал этого, но вид избитого моего солдата, который ещё пару часов тому назад воспрянул духом и надеждой на новую службу и жизнь… Но я ещё сдерживал себя и махнул рукой, подзывая давешнего дежурного к себе.

— Сержант, кто это сделал? — Громко и на всё помещение задал вопрос и в помещении, наполненным практически всеми солдатами, повисла тишина. Молчал и сержант. Да, мне и не нужен был его ответ — мне нужна была завязка действа.

— Кобылов, деньги покажи… А…, и деньги у тебя забрали. Ну что ж, будем разбираться.

— Сержант, — я ткнул пальцем в танкиста, — идёшь к входным дверям и никого отсюда не выпускаешь. Если хоть одна сволочь выскочит — тебе звиздец. Я буду расценивать как пособничество…

А я отпустил внутри себя вожжи и ПОШЛО. Можно было сразу направиться в угол, где сидела кучка азеров, гортанно гыркая между собой и где снежной белизной белели мои полотенца и наволочка. Но мне надо было на уши поставить всю казарму, а не только азеров. Я шёл вдоль ряда кроватей и одеяла, простыни сильными и большими птицами взлетали к потолку, а подушки расшвыривались моими сапогами в разные стороны. Двух-ярусные кровати с металлическим грохотом валились друг на друга, заваливая за собой на пол тумбочки, добавляя в этот жизнерадостный кавардак — хорошую долю грозы, бури и многообещающих зрелищ. А я шёл, я целеустремлённо двигался к тем скотам, которых жаждал покарать, заодно и остальным показать на будущее — что с противотанковой батареей лучше не связываться и командир батареи там в определённых условиях «больной на голову». Перевернув, таким образом, половину казармы, я остановился в углу азеров и стал молча смотреть на них, держа длительную паузу. Дикие азера, лучшие комсомольцы Азербайджана, наверняка никогда не слыхали про Станиславского и про то, что паузой можно было выразить ВСЁ. И чем длиннее эта пауза, тем больше можно было ею сказать. Но что можно взять с детей гор, которые не знали, что такое театр и которые эту паузу посчитали совершенно неправильно. Какой-то там старлей перевернул пол казармы, а дойдя до ихнего угла ЗАССАЛ и они воодушевлённо загыркали на своём языке, обмениваясь язвительными репликами в мой адрес. Терпеливо дождавшись окончания гырканья, я нагнулся и сдёрнул с кровати свеженькое ножное полотенце.

— Это твоё? — Спросил я, протягивая полотенце и голосом показывая, что едва сдерживаю злость. Потом прошёл вперёд между двумя кроватями, нагло оттолкнув главаря азеров в сторону, и сдёрнул уже лицевое полотенце, — И это твоё?

— Мой…, — с вызовом прорычал нерусский и остальные одобрительно загудели.

— А мы сейчас проверим…, — и развернул оба полотенца, где заранее мною было подписано крупными буквами — ПТБ. Дальше себя уже не сдерживал. Хлестанул по роже туго свёрнутым жгутом материи… Ну, а дальше в ход пошло ВСЁ. Давненько я так не дрался… Вернее, первую минуту они ещё пытались сопротивляться, но только первую. Потом они бегали по расположению в ужасе, потому что их просто убивали, и никак не могли найти выхода. Разбегались от меня и остальные, пытаясь увернуться. Уворачивались. Ну…, а если не успевали увернуться… Падали и разлетались в разные стороны… Это они получали за то, что молчали, когда эти суки в открытую грабили и били моего бойца… Ссали и радовались, что не их это…

Несмотря на то, что я бил азеров всем, что попадало в руки, какая-то часть сознания, всё-таки контролировало мои действия и я никого не убил и не покалечил, но оторвался от души. Как в известном комедийном фильме говорил один из героев — Буду бить больно, но аккуратно…

Когда дежурный по полку пришёл в казарму проводить вечернюю поверку, в полуразрушенном расположении личный состав полка дисциплинированно стоял на центральном проходе. Напротив строя стояла жалкая кучка избитых и понурившихся азеров, с оборванными карманами, где я искал деньги солдата. А к дежурному подошёл незнакомый старший лейтенант, оглянулся на строй и сказал:

— Тебя как зовут?

— Андрей…

— Ну, а меня, Борис. Я вместо Шаталова противотанковой батареей командовать буду. Ты на бардак внимания не обращай. Я тут небольшую воспитательную работу провёл. Ладно, я пошёл…

С тех пор служба у меня и у рядового Кобылова пошла нормально. Старлей «Дурак» и лучше с ним не связываться — таков вердикт вынес личный состав полка после показательной порки.

Кобылов, уютно и комфортно ощущая себя за надёжной спиной комбата, быстро округлился, приобрёл вальяжность и надёжно влился в ряды дембелей. А на меня Кобылов всегда смотрел преданно, ревностно выполняя мои приказы и до конца его службы, он не принёс мне никаких огорчений. Уволил я его чуть ли не первой партией.

Рядовой Нестеров

Без солдат я был недолго и скоро мне, с 276 полка, перевели рядового Нестерова. Парень был неплохой, из хорошей и состоятельной семьи, где жил до армии, окружённый любовью родителей. И естественно, ограждённый от всякого рода жизненных трудностей. Поэтому и пришлось ему, белоручке по жизни, там, в пехоте, оченнно трудно.

Я тоже не особо обрадовался такому подарку судьбы, потому что поручить выполнить какую либо работу или поставить задачу на выполнение — это как минимум надо быть с ним рядом и самому же с ним и выполнять. Это Кобылову можно было поставить задачу и спокойно уйти, зная, что всё будет выполнено в лучшем виде. А тут помимо того, что поручить нельзя, нужно ещё его и опекать от разных армейских невзгод. Промучился я с ним в течение декабря месяца и тут, после Нового года, приходит приказ в дивизию: сформировать команду и отправить её для прохождения дальнейшей службы в 5-ю армию, в Приднестровье, вследствие там обострения обстановки между Приднестровьем и Молдавией после референдума о создании Приднестровской Автономной Социалистической Республики. От нашего полка ехало двадцать человек, в число которых попал и мой Нестеров. Команда комплектовалась в течение суток и я эти сутки ни на шаг не отходил от своего подчинённого, боясь что Нестеров кому-нибудь из начальства заявит свой отказ ехать в Приднестровье. Всё это время, с «искренним» сожалением в голосе, рассказывал Нестерову как ему повезло, и как я завидую, что солдату придётся служить на благодатной молдаванской земле, как там сейчас тепло и какое там хорошее вино. И так его убалтывал, что к концу суток у меня не только язык опух, но по-моему и голова. Ещё хватило сил помахать рукой, когда колонна двинулась из городка на аэродром.

Может быть, я его бы и не запомнил. Сверкнул в моей военной жизни и исчез. Но он отложился в связи с другим солдатом нашего полка. В декабре, один из танкистов в самоходе совершил преступление. Как это всегда бывает — по пьяни и русской дурости, так-то боец и неплохой. Завели уголовное дело. Арестовывать и содержать под стражей не стали и он продолжал служить под следствием в батальоне, ну и под наблюдением. И срок по этому преступлению ему светил приличный. А тут как раз эта партия в Приднестровье и бойца быстренько туда суют. С командирским напутствием:

— Давай, шуруй туда. Глядишь под шумок и проскочишь. И если там себя в той смутной обстановке ещё покажешь нормально — спокойно уйдёшь на дембель.

По этому поводу поднялся со стороны военной прокуратуры страшный шум, но командование полка «включило дурака» — типа, в спешке вбили в списки…, забыли… Но, если надо…, отзовём. И даже обозначило попытку телодвижения в эту сторону.

Но пик скандала к этому времени прошёл, прокуратура «остыла» и под маркой — Чего там… через половину страны тащить бойца обратно — И закрыло уголовное дело. И вроде бы всё сладилось нормально. Но уже через пару месяцев, пришло в полк письмо одного из отправленных солдат, написавший, что танкист погиб едва сойдя по трапу самолёта. Молдавские националисты сделали один единственный выстрел, да ещё издалека, в сторону прилетевшего самолёта из Свердловска и пуля наповал убила солдата.

Истрафилка

Так как в полку после отправки в Приднестровье отсутствовало по штату половина солдат, дивизия по полкам и отдельным батальонам наскребла эти двадцать человек и передала их нам. Всё это происходила под вечным армейским девизом — «Дай нам Боже, что тебе не гоже» и в полковую артиллерию дали аж целых два солдата из Азербайджана. Так как артиллерия 324 мсп на тот момент состояла из дивизиона и противотанковой батареи, то и поделили по-братски. В дивизион на пять офицеров дали самого большого азера в дивизии рядового Мамедова, ну а мне в противовес самого маленького, можно сказать миниатюрного азера в дивизии рядового Истрафилова. Плюс здесь был только один — оба они были молодыми солдатами и не совсем ещё успели подпасть под дурное влияние своих старослужащих земляков, поэтому на них можно было влиять и брать в жёсткие тиски. Тем более что самые борзые азера нашего полка уволились осенью и в полку этого племени больше не было. Ну, а в остальном одни только минусы. По-русски ни бум-бум. Словарный запас слов двадцать-тридцать, из которых самая распространённая буква «Ээээээ…», которой они эмоционально и разнообразно могли выразить все свои чувства. В остальном «бараны-баранами»…

Громила Мамедов оказался добродушным балбесом, а мой Истрафилка маленьким балбесом и когда чего-нибудь не того совершит, поглядишь на этого миниатюрного человечка, поблёскивающего живыми чёрными глазами, с сизой от щетины рожей и ругать его не хочется, я уж не говорю чтобы замахнуться…

Так мы и маялись с ними, потихоньку обучая армейским премудростям и русскому языку. А тут мне подкинули с Челябинского танкового училища уволенных курсантов. Братьев близнецов. Они отучились в училище два с половиной года, были с Москвы и кто-то там у них из ближайшей родни очень хорошо раскрутился на кооперативах и предложил им уволиться, типа — Что там офицеры зарабатывают? Вы у меня в пять раз больше денег иметь будете… И прямо сейчас… Вот они написали рапорта на увольнение. Высокие, красивые, русские парни. Толковые, приятно иметь таких в своём подчинении. Но по сложившейся армейской традиции таких, да отслуживших больше двух лет, увольняли максимум через месяц. Я хотел их уволить дней через десять — Чего парней держать? Но тут на десять дней командир полка ушёл в отпуск по семейным обстоятельствам. И мои курсанты, в один прекрасный вечер, дрызнули из части в свою Москву. А ещё через неделю, за ними поехал я. Жили они в Щёлково, по адресу нашёл довольно быстро и даже застал обоих дома. Они не удивились моему приезду, потому что знали — «ПРИЕДУТ» и ждали.

— Товарищ капитан, мы сейчас вас поселим в квартиру. Обеспечим всем, только вы подождите три дня и не делайте никаких резких телодвижений ни с военкоматом, ни с милицией. А через три дня мы будем уже служить в местной части. Вернее числиться там до увольнения. Получите все какие положено документы и мы вас спокойно отправим в Свердловск.

Так и получилось. Поселили в бывшую бабушкину квартиру, обеспечили продовольствием, пивом и другой выпивкой. Я целыми днями беззаботно гулял по Москве, а вечером потихоньку квасил в квартире, сидя у телевизора и отдыхал. Через три дня получил через военкомат и воинскую часть все необходимые документы. Получил от парней сумочку на дорожку с пивом и закусью и со спокойной совестью уехал. Эти не пропадут.

Через два месяца нашему полку передали тыловое КПП «Зелёное поле». Долго решали, как там организовать несение службы, так как личного состава было в обрез. Полк ежедневно выделял в полковой наряд 14 человек, да стоит 14, ещё человек пять различных писарей были освобождены от нарядов… Так что вроде бы наряд по КПП два человека, а ставить и менять ежедневно — некого. Подумали, подумали, да и поставили наших азеров, Мамедова и Истрафилова, дневальными по КПП, бессменно и на полгода. Мамедова поставили дежурным, а Истрафилова дневальным. Зенитный дивизион, которому навесили каменное здание КПП, провёл там небольшой косметический ремонт, мы оборудовали комнату отдыха под постоянное проживание и наши азера балбесы-балбесами, дальше закрутились сами, неплохо организовав там свой быт и существование. Раньше КПП «Зелёное поле» было практическим проходным двором, через которое можно было вывезти всё и завезти тоже. Но уже через месяц службы азера прочухали выгодность своего стратегического положения и стали эффективно им пользоваться. Изучили порядок оформления путевых листов: какие подписи и чьи там должны быть. Где расписывается начальник КТП, где зам по вооружению, а где водитель и старший машины. Скопировали подписи всех начальников КТП и зампотехов. И стали этим эффективно пользоваться, зная о том, что левые путёвки оформляют сами старшие, ставя левые подписи. Периодически я проверял житье-бытие. Так…, раз в неделю и уходил оттуда успокоенный. В помещении КПП и вокруг него всегда был порядок. Мамедов и Истрафилов на боевом посту, чистенькие, подшитые и подтянутые. Довольные жизнью. Уходил я всегда успокоенный, но как опытный военный знал: такая служба, такое вольное житьё всегда чревато и рано или поздно нарыв может лопнуть, причём в самый неожиданный момент и с таким вывертом, что воочию вспомнишь классическое высказывание поэта Некрасова — «Умом Россию не понять, аршином не измерить… В Россию можно только верить», а тут даже и не русские, а азербайджанцы. Рожи которых, с каждым моим посещением становились шире, лощёней и они уже вальяжно встречали меня. Истрафилов превратился в подобие круглого колобка, правда чёрного. А здоровяк Мамедов стал ещё шире. Кусок парка, где располагались недостроенные боксы моей батареи, бетонным забором вплотную примыкал к КПП «Зелёное поле» и я решил как-то сесть в засаду за забором и посмотреть — Как несут службу наши азербайджанские артиллеристы и чего они такие довольные?

Увиденное, весьма меня позабавило. Подъезжает автомобиль к воротам КПП и если этот автомобиль едет на занятие на Учебный центр, или различного рода машины технических служб и если там старшим сидит офицер, то эти машины пропускались беспрепятственно. Конечно, если они были забиты в наряд на выпуск машин. Если машины в наряде нет, дежурный по КПП рядовой Мамедов превращался в оловянного солдата, до мозга которого было невозможно достучаться — да и бесполезно в следствие не знания русского языка. Он стоял на вытяжку перед разгоряченным офицером и талдычил только одно — Нэт…, нэ пущу…, нэт наряде… И ведь не пускал.

Но другая картина происходила, если подъезжала машины тыловых служб. Особенно продовольственники и вещевики, а старшими там сидели прапорщики. Автомобиль подкатывал к воротом и ещё издалека начинал отчаянно гудеть сигналом, чтобы наряд по быстрее выпускал. Ноль эмоций. Через минуту безуспешного сигналинья из кабины грузно вываливался прапорщик и, зычно матерясь, устремлялся во внутрь КПП, где и происходило основное действие примерно по следующему сценарию.

— Ты чего, солдат, не выпускаешь? Сидишь тут…, жопой расщеперился. Давай, открывай ворота…, — орал багроволицый прапорщик.

— Ээээээ…, давай путёвка. Писать будим.

— Какая путёвка? Открывай на хер…

— Путёвка давай…

— Ёб… тв… Серёга, тащи сюда путёвку, — кричал прапорщик водителю, считая что таким образом он сэкономит время, сохранит свои нервные клетки и авторитет, не прерикаясь с солдатом.

Тут начиналась вторая фаза раскручивания старшего машины:

— Эээээ…, — долго и многозначительно тянул Мамедов.

— Спидометра нет…, — и водитель послушно записывал на путёвке показание спидометра, а прапорщик на обратной стороне путевого листа писал предполагаемый маршрут движения.

— Ну, что всё что ли? — Добродушно рокотал пожилой прапорщик, считая инцидент исчерпанным, — давай, записывай в свой журнал…

— Ээээээ…, понымаеш… Подпись командыра не правильный…, — это Мамедов показывал подпись зам по вооружения. И тут начинался самый увлекательный этап — этап торговли, в конце которого прапорщик выезжал в свою левую поездку, но за это он платил либо продуктами, либо вещами со склада.

В такой лафовой службе прошло почти полгода и справедливости ради, надо сказать, что они даже навели порядок в выезде машин через их КПП. Все прапорщики знали — либо ты выезжаешь с правильно оформленным листом, либо ты будешь платить. Или вообще не пустят.

Но всему хорошему приходит конец. И этот конец совпал с началом летних лагерей. В опер группу для развёртывания лагеря нужно было направить и своих солдат-артиллеристов, которых в полку так и осталось количеством два человека. Командир полка, считая артиллерийские лагеря святым делом, снял наших бойцов с тёплого места, поставив туда других. Уже русских.

И смех и грех. За час до отправления машин опергруппы на полигон Мамедов и Истрафилов наотрез отказались ехать в лагеря.

— С вами, с командырами поедем, а так нэт…

Блядь. Ни уговоры, ни угрозы не действовали. Бойцы упорно стояли на своём. Первым не выдержал я.

— Ах так. Истрафилов…, сука… Я тебя сейчас свяжу, на хрен и связанным закину в машину, — Слово было сказано и сразу же приступил к его выполнению. Схватил бойца за руку и мигом завернул за спину. Через пару секунд и вторая рука оказалась там же. Но незадача, в гневе не подумал, чем буду вязать и динамика развития ситуации с моей стороны замедлилась, но вот со стороны Мамедова она наоборот стала развиваться стремительно. Мамедов бросился на помощь Истрафилову и сильным, мягким толчком, я был отброшен в сторону, сметая по пути пару стульев. А офицеры дивизиона скопом накинулись на своего бойца и повисли на нём. Началась жуткая свалка, благо пространство бывшей каптёрки, превращённой в канцелярию, позволяло развернуться обеим сторонам. В эту кучу мигом прыгнул мой Истрафилка, повиснув сзади на шее одного из комбатов, а из кучи периодически вылетал то один, то другой офицер, но шустро вскочив на ноги, снова кидался во внутрь схватки. Если бы Мамедов бил нас в полную силу, нам бы не поздоровилось, а так он только отшвыривал нападающих. Мы тоже его не били, а старались свалить на пол и там его связать, но ничего не получалось до тех пор, пока капитан Хилько, подобравшись сзади, не стукнул Мамедова табуреткой по голове.

Результат был удивительный. Мамедов, с повисшими на нём офицерами, с трудом повернулся к Хилько, растерянно стоявшему с табуреткой в руке и укоризненно, практически на чистом русском языке сказал:

— Ну что ж вы так, товарищ капитан…, — и рухнул без сознания на пол, где и был мигом скручен — по ногам и рукам. Истрафилова я скрутил один. Привели в чувство Мамедова, убедились народным способом, что в голове ничего не сотряслось и глаза не съезжаются к переносице или наоборот не разбегаются в разные стороны. Развязали ноги и под нытьё помятых подчинённых поволокли их к готовой к движению колонне. Старший колонны начальник штаба артиллерии дивизии, увидев связанных азеров, которые будут «активно» участвовать в развёртывании лагеря, аж взвыл от возмущения.

— У вас, что — Других нету? — А услышав наш ответ, что это и есть наша артиллерия, возмущённо заматерился, — ну и трахайтесь с ними сами. На фуй они мне такие там нужны. Пусть идут отсюда в звизду…

И побежали развязанные и радостные бойцы с вещмешками в казарму. Вернулись мы с лагерей через полтора месяца и командир полка, буквально на следующий день с облегчением поставил Мамедова и Исрафилова на КПП опять нести и налаживать службу. Как это не парадоксально, русские парни не справились и командира полка чуть ли не через день ругали за плохую организацию службы на КПП «Зелёное поле». А Мамедов с Истрафиловым быстро навели там порядок и ещё долго ворчали на срач, который развели русские парни на КПП.

Так мы спокойненько прослужили ещё полгода. После Нового, 1991 года, я как-то стал подмечать изучающие взгляды, который исподтишка стал бросать на меня Истрафилов. И создавалось такое впечатление, что он хочет завести со мной какой-то важный для него разговор, но не решался. Пришлось самому его подвигнуть на откровенный разговор.

— Истрафилов, ты ничего не хочешь мне сказать? — Задал я в лоб вопрос, придя с очередной проверкой на КПП и, удобно расположившись за столом. К этому времени что Мамедов, что мой подчинённый вполне свободно уже говорили по-русски и, немного помявшись Истрафилов изложил суть проблемы.

Из бесед со своим подчинённым я и ранее знал, что семья у них очень большая. И он сам был последним и младшим сыном. Старший брат, которому сейчас около тридцати пяти лет во время перестройки хорошо раскрутился и стал в их округе очень уважаемым и влиятельным человеком. Поэтому когда начались трения между Арменией и Азербайджаном на национальной почве и по Нагорному Карабаху, он сумел создать довольно крупный отряд численностью более двухсот штыков и возглавил его. Узнав, что младший брат проходит службу в противотанковой батарее на базе ПТУРов, он через брата хочет сделать мне предложение. Прислать в город Свердловск троих своих человек, а я в течение месяца должен обучить их обращению с носимыми пусковыми установками, ракетами и провести интенсивные тренировки на тренажёрах. Понимая определённые трудности, риск и издержки морали — за всё это он готов заплатить 20 000 рублей.

— Хм…, заманчиво. Двадцать тысяч рублей… По нынешним временам это ну очень хорошие деньги. Огромные деньги…, — я смотрел на подчинённого рассматривая эту проблему со многих точек зрения, опираясь на свои жизненные принципы, желания, суждения и предубеждения, и конечно учитывая определённые финансовые трудности, которые всё чаще и чаще начали затрагивать Армию.

И если по-честному говорить, отбросить определённые моральные аспекты, то никаких трудностей и рисков я тут не видел. Сразу, после летних лагерей, меня назначили старшим сборов приписников. Тридцать мужиков от 27 до 38 лет возраста, местные. Пришли на месячные сборы без особой охоты. Да и мне тоже валандаться с ними — желания никакого не было. Поэтому через неделю построил их, обрисовал свои военные проблемы, которые в основном заключались в недостроенном боксе. И предложил:

— Кто способен помочь в решении этой проблемы — того готов отпустить прямо сейчас домой и балдейте там до конца сборов. Только приедете в конце и заберёте документы о прохождении сборов…

Откликнулось аж десять желающих и расторопных «партизан». Через три дня у меня висели четверо ворот, на следующий день вовнутрь завезли крупный щебень и забутили болото, занимающее половину бокса. Потом ещё завезли щебень более мелкой фракции, раскидали его, приехал каток и всё это уплотнили так, что можно было уже без опаски загнать туда противотанковые установки и ГАЗ-66, в будке которого располагался тренажёр по пускам. С этим я немного повременил и через неделю, когда стали завозить асфальт на боксы первого и второго батальонов, себе тоже завёз. Даже до конца сборов сумел оставшимися «партизанами» ровно раскидать асфальт по щебню. А вот с катком, чтобы укатать асфальт, вышел казус. В батальонах асфальт закатали, а у меня не получилось. Пришлось мотаться по окрестностям и искать дорожников. Но вместо них нашёл брошенный на пустыре, недалеко от городка, семитонный каток. Несколько дней наблюдал за ним, ждал, когда объявится его хозяин, чтобы с ним договориться. Но всё было бесполезно. И тогда принял решение угнать каток и если его не хватятся оставить в полку. Договорился с танкистами, несколько канистр соляры, танковый аккумулятор, полчаса суматохи вокруг катка и он ровно затарахтел, пуская из выхлопной трубы сизые дымки сгоревшего топлива. Каток оказался исправным и бодро двинулся в сторону городка. Вот тут то и проявился его хозяин, который догнал нас с монтировкой в руке и здоровой злостью, практически у ворот городка.

— Вон того мужика не пускать за нами…, — отдал я приказ дневальным по центральному КПП, когда каток заехал в городок, а мужик с яростным рёвом бежал к воротам из каслинского литья. Дневальные на моё счастье оказались с развебата, чёткой подсечкой завалили мужика на асфальт и заломали руки. Я присел, у переставшего биться под разведчиками водителя катка, и участливо заговорил:

— Ну что ты, мужик, каток бросил? Я три дня его пас, пас, ожидая, когда появится хозяин. Починил его тебе, заправил солярой, а ты с монтировкой кидаешься… Нехорошо.

Небритый мужик, волком смотревший на меня, начал успокаиваться и оттаивать, видя, что его не пинают и разговаривают нормально.

— Отпустите меня. — Буркнул он.

— Отпущу, ещё тебе в каток соляры залью и аккумулятор дам. Правда, старенький, но это лето на нём отработать хватит. Да, ещё и налью… Мне твой каток всего-то на час и нужен. Вот сейчас отпустим тебя и ты мне в боксе асфальт закатаешь. Договорились?

Мужик профессионально закатал пол и я рассчитался по-честному.

Бокс мой стоял в самом дальнем углу парка полка и в него можно было незаметно, через забор у КПП «Зелёное поле», попасть к боксу. А там закрылся внутри и занимайся, сколько тебе влезет. Можно проводить техническую подготовку, специальную. Тренироваться в развёртывании переносной установки 9П135 — места в боксе хватало. Часами сидеть в тренажёре и делать, тренироваться, в сотнях пусков до опупения и никто туда не придёт с проверкой. Получить свои, честно заработанные 20 000 рублей и всё это добросовестно забыть. Но вот как раз слово «Честно» и не вписывалось в мои жизненные принципы и приоритеты.

Прослужив на срочной службе и оставшись потом в Армии, у меня сложилось чёткая система взглядов и отношений на те народы, представители которых меня окружали. Так и в отношениях к Армении, Грузии и Азербайджану. На первое место по положительному отношению как к нации ставил Грузин. Нравились солдаты-грузины мне своей обстоятельностью и добродушием. На второе место — Армян. А вот Азербайджанцы, на фоне дружелюбных и адекватных грузин и армян, гляделись дикими, неуправляемыми и без культурными. Не маловажно и то, что азербайджанцы первыми начали наезжать на армян, проживающих в Азербайджане, устраивая армянские погромы. И сейчас, обучая азербайджанских боевиков, за эти отличные деньги я могу плюнуть на свой жизненный опыт, приоритеты и принципы, за которые я сам себя и уважаю.

После недолгого молчания, решительно произнёс:

— Деньги хорошие, Истрафилов — но нет. Вот приедешь на дембель и доложишь брату, как служил в противотанковой батарее.

С тех пор я стал тщательно следить, чтобы Истрафилов к боксу и к литературе по ПТУРам на пушечный выстрел не подходил. Тот сделал несколько попыток подхода ко мне, но ему пригрозил сдачей в особый отдел и он внешне успокоился.

Летом, уже перед самым развалом СССР пришёл приказ на всех азербайджанцев — исключить их из списков части и отправить дослуживать в Азербайджан. В полку у нас были только наши и они засуетились, забегали. Ехать в свой нищий Азербайджан, воюющий с Арменией…, да ещё прекрасно понимая, что их сразу же запнут на войну, а воевать они категорически не хотели. Писали рапорта, просили оставить хотя бы до дембеля, чтобы потом на законных основаниях остаться на территории РСФСР. Но приказ есть приказ. Получили они в зубы документы и из городка под жопу.

Утром прихожу в казарму, а они спят на своих койках. Командир полка приказывает:

— Цеханович, везёшь их на вокзал и сажаешь их в поезд. С вокзала уходишь тогда, когда увидишь последний вагон…

Всё сделал, как положено, но на следующее утро Мамедов и Истрафилов опять лежали на своём месте. Теперь с ними поехал капитан Бондаренко. Доехал до Куйбышева, а там за одну минуту до отхода, неожиданно выскочил из поезда с вещами, помахав огорчённым солдатам рукой. Больше мы их не видели.

Сержант Савельев

— Товарищ капитан, я не виноват. — Был вечер воскресенья и ко мне домой прибежал мой подчинённый сержант Савельев, — это танкисты пристали ко мне и хотели отобрать у меня шарфик. А тут неожиданно появился оперативный дежурный по дивизии и всех нас повязали.

— Так меня что ли вызывают? — Тупо спросил подчинённого, абсолютно не желая никуда не идти.

— Никак нет, товарищ капитан…

— А чего тогда прибежал? — Теперь выказал здоровое удивление.

— Так завтра вам наговорят лишнего и неправильное впечатление у вас обо мне сложится…

— Так я не понял — Ты виноват или не виноват?

— Нет, — твёрдо произнёс сержант.

— Ну, тогда иди. Завтра разбираться будем…

Сержант успокоенный убежал, а я сел в кресло и попытался дальше смотреть фильм по телевизору, но мысли всё время возвращались к непонятному приходу сержанта.

Савельев появился у меня через неделю, как мы отправили азербайджанцев. Сержанта откомандировали в наше распоряжение с другой части, где он был писарем и здесь тут же был тоже приписан к штабу полка, к начальнику штаба. Я сначала напрягся, да и внешне он не глянулся. Среднего роста, сложен неплохо, но узкое и прыщавое лицо неуловимо делало его похожим на хорька. И что-то в нём, чисто на психологическом уровне, было неприятное и грязное, но писарем оказался хорошим и за прошедшие пару месяцев претензий к нему тоже не было. Дисциплину не нарушал, в солдатском коллективе пользовался авторитетом. Целые день и зачастую вечерами сидел в штабном кабинете, корпя над документами и различными другими бумагами, коих у начальника штаба всегда было полно. Я немного ослабил контроль и вот этот неожиданных приход оставил некий неприятный осадок. Впрочем, уже через тридцать минут я про него забыл.

Понедельник был командирским днём и рано утром я шуровал в полк, совершенно забыв про Савельева, но о нём напомнил замполит полка, который появился перед разводом.

— Боря, ты в курсе дела насчёт своего Савельева?

— Так, в общих чертах, товарищ майор. Танкисты, шарфик, оперативный дежурный по дивизии, после развода начну разбираться…

— Ха…, хаааа…, ха…, — весело рассмеялся замполит, — ничего ты, оказывается, не знаешь. Не знаешь, что и шарфик Савельева с очень глубоким голубым рисунком и смыслом…

— Это вы на что намекаете, товарищ майор? — Неприятно удивился я.

— На то, на то…, Боря. Гомосек твой Савельев и танкисты это вычислили. Подождали и сняли с таких же, как он сам и решили раскрутить его на бабки. Но тут случайно, да не в том месте, оказался оперативный дежурный и всё поломал танкистам. Так что езжай сейчас в Чкаловскую милицию. Партнёров Савельева туда по вызову оперативного отвезли… Съезди туда и разберись — что и как… Командира я предупрежу.

В Чкаловском РУВД меня сразу же направили к дежурному то ли следователю, то ли просто менту. Тоже оказался капитаном и у нас сразу же наладился контакт. Тем более что он собирался после суточного дежурства быстро смотаться домой.

— На, капитан, читай…

Прочитал и с недоумением вернул обратно листки протоколов:

— Вы что — пытали их что ли? Или иголки под ногти загоняли? Что они тут выложи всё.

Капитан коротко хохотнул:

— Что ж, не буду кривить душой… Бывает. Не иголки, правда… Не фашисты ведь. А насчёт этих — так они у нас постоянные клиенты. Раза четыре уже здесь побывали и смысла им что-то скрывать нету. Так что работайте со своим солдатиком, может у вас он там организовал чего-нибудь весёленькое.

— Сержант… — машинально поправил я его.

— Во…, во…, тем более и его подчинённых потряси. Разберись — Кто из них пассивный, а кто активный?

Я снова подтянул к себе желтоватые стандартные листки протоколов на плохой, желтоватой бумаге и пощёлкал ногтями по ним:

— Слушай, я в этой сексуальной нише совсем не ориентируюсь. Вот тут имена Рита и Зина — Это кто такие?

— Так это и есть гомосеки, которые и сняли твоего сержанта. Они пассивные, поэтому и носят женские имена, а твой активный. То есть тот, кто в жопу порет.

Я снова бегло прочитал протокол, из коего следовало. Данные Рита и Зина в поисках сексуального партнёра оказались на территории военного городка, где увидели выходящего из офицерской столовой сержанта. Подошли, попросили закурить и разговорились, в ходе чего быстро выяснилось, что сержант по имени Андрей «ихних кровей». Сержант провёл их уже на территорию части, в какое-то здание. Где в одном из кабинетов всё и произошло. Удовлетворённые прошедшим актом, они собрались уходить, но в этот момент в кабинет ворвались солдаты и стали их шантажировать на деньги. У них денег не было и тогда они стали угрожать Андрею. А потом появился офицер с красной повязкой и всех повязал. Их, Зину и Риту, отправили в Чкаловское РУВД…

— А почему женские имена? Они ведь мужики…, — повторно задал наивный вопрос, забыв, что уже задавал ранее менту и тот весело рассмеялся над моей простотой.

— Да…, видать тебе не приходилось с этим гавном сталкиваться. Пассивные они — вот и женские имена. Твой сержант их в жопу драл.

— А мне можно на них посмотреть? — Задал следующий вопрос.

— Не стоит, да и отпустили мы их. А зачем это тебе?

— Любопытно взглянуть, хоть представление иметь…

— Ха…, — коротко хохотнул капитан и тут же задал сам вопрос, — Ты то сам, как характеризуешь своего подчинённого? Ну и внешне тоже.

— Да, в принципе, до этого момента ни хорошо, ни плохо. А внешне, что-то от хорька у него в лице и неприятное присутствует…

— Вот, — удовлетворённо произнёс капитан, — а теперь представь себе, что ему пятьдесят лет, жизнью побитый, испитый мужик… На лицо… и проработал он в Уралмашевском морге последние пятнадцать лет, пил там, там же среди трупов трахался… Представил себе? Во. Вот это и есть Рита и Зина. Старые педерасты… Я как чувствовал, поэтому тебе копии протоколов эти пидарюгов переписали. Почерк, правда, херовый, но прочитать можно. Бери.

Сержант Савельев играл в пленного партизана и до моего приезда держался стойко, ни в чём не признаваясь:

— Нет и всё… Ничего не было. Мужики были, но я их не знаю… Типа: шли мимо и зашли в кабинет начальника штаба полка воды попить. Короче, мазался по-детски…

Весь допрос происходил в этом же кабинете и на начальника штаба было жалко смотреть, от той маски омерзения, которая приклеилась с самого утра к лицу, когда он узнал что здесь…, вот прямо на его рабочем месте… и происходило. Он стоял растопыренный посередине кабинета, боясь прикоснуться к любому предмету и части интерьера, на которых явно лежала печать осквернения. И он не знал — Что теперь делать? Если бы был свободный и подходящий кабинет — ни секунды не медля, он бы переехал туда. Причём, не взяв из этого кабинета ничего. За исключением бумаг и документов, хранящихся в сейфе. Но кабинетов не было и ему приходилось мириться с мыслью, что придётся прикасаться к столу, на который наверняка опирались грязными ручонками гомосеки, когда их пердолили в жопу, садиться на стул, где… Короче…

— Цеханович, ну…? — Прозвучал одновременно и единым вздохом присутствующих вопрос, когда я зашёл в кабинет. Не торопясь, достал из кармана листки протоколов и устроил громкую, выразительную читку. И чем дальше читал, тем ниже опускалась голова Савельева.

— Уууууу…, — как от зубной боли застонал начальник штаба, мотая как бык на водопое головой, а когда я ещё добавил некоторые подробности и рассказал, что из себя представляли Зина и Рита. Подполковник бешенным ударом ноги распахнул дверь и неистово завопил в коридор, — Наряддддд…, наряд по штабуууууу…

Когда они заполошено влетели в кабинет, начальник штаба стал тыкать пальцем во всё:

— Это… это…, это…, это… и вот это… Всё на хер отсюда. Можете сжечь, можете выкинуть…, можете всё пустить на дрова…, но чтоб этой…, этого здесь ничего не было…

Потом повернулся к Савельеву и ткнул пальцем в его сторону:

— Цеханович, забирай эту суку… Я смотреть на него не могу.

Я сидел за столом и молча разглядывал подчинённого. Что говорить ему? О чём? Не знаю? Тут недавно узнал, что Чайковский тоже был гомиком и трахался со своим конюхом, от которого несло за версту навозом. Он пытался честно бороться со своим грехом, но ничего у него не получилось. А я как узнал про Чайковского, так он для меня перестал существовать и как русский, и как человек, и как композитор. Или известный балерун, знаменитый говорить не хочется, Нуриев. С этой нашей демократией и свободой слова, узнал и про это ЧМО. Причём, наша независимая пресса преподносило это так, как будто если бы он не был голубым, он бы так не танцевал. 25 лет жил с таким же гомосеком и жизнь закончил по-гомосекски — больным СПИДом. Но ладно, хоть они достигли каких-то вершин и известности. А вот что с ним делать?

Я с такой щекотливой ситуацией ещё не сталкивался, но из рассказов знающих о том негативе, который окружал таких вот голубых отщепенцев и вполне мог довести сержанта до чмошного состояния, а то и до самоубийства.

Моё задумчиво молчание Савельев истолковал по своему: тяжело вздохнул и стал исповедоваться.

— Товарищ капитан, ну что поделаешь, если я такой. Всё понимаю, но ничего не могу поделать с собой. Я — ДРУГОЙ. Я вот тоже, и вообще не понимаю, как вы можете трахаться с женщинами. Мне вот они противны и они меня совсем не возбуждают, а вот в бане… И здесь в армии я изо всех сил держался. А ведь хочется…, и очень хочется. И для меня поход в солдатскую баню целая проблема. Как увижу вокруг себя голых пацанов, их фигуры — хочу, хочу, хочуууу… Хочу сразу всех, мне нравятся их тела, мне нравятся их попы, у меня всё встаёт и требуется большие усилия, чтобы совладать с собой. Но, слава богу, совместные походы в баню были только первые полгода, а потом я ухитрялся один ходить, под маркой, что завален работой в штабе. А себе дал страшную клятву — в армии ни с кем. Завязал член и всё. Решил — только после армии. Там, где я живу, нас таких всего человек двадцать и мы друг друга знаем. Ну…, и крутимся без опаски между собой. Вот и мечтал, когда приеду домой… А вчера уткнулся, вернее они в меня уткнулись и не смог я остановиться. Но зато, честно скажу, оторвался на них по полной. Спустил пар. Только никак не могу понять — На чём я перед танкистами прокололся? Как они меня вычислили? Вот это не пойму.

Я с любопытством слушал Савельева и когда он замолчал, задумавшись над вопросом — На чём…? Я спросил:

— Может со старого места слушок пошёл?

— Не…, товарищ капитан. Я ж говорю, что завязал и ни к кому не лез. Хотя там был один, но тоже шифровался. Я там не сошёлся с командиром и он меня сюда сплавил.

— Что с тобой, Савельев, теперь делать будем? Как служить то дальше? Ведь тебя зачмырят теперь… Ни сидеть, ни кушать, ни общаться с тобой теперь никто не будет.

— А…, ерунда. Ничего не будет — не тот коллектив, — уже совсем беспечно отмахнулся сержант, видя, что я не собираюсь его прессовать.

Как в последствие оказалось, он был прав. Если бы это было в развёрнутом полку, где каждое подразделение было сплочённым воинским коллективом — ему было бы худо. А у нас среди солдат коллектива не было. Более-менее, сплочёнными были танкисты, около сорока человек, но они всегда были раздёрганы. Три смены караула, которые варились в своём соку и три смены внутреннего наряда. Остальные отдельные подразделения имели по два, максимум три человека. Ещё РМО и Ремрота по пять человек. Но ремрота практически жила в парке и своей парковой жизнью, а водители РМО вечно на выезде. И чмырить то Савельева было практически некому.

А тут через три дня начальника штаба прижало. И как бы он не ярился, как бы не хотел, но был вынужден обратно подключить сержанта к своим делам. Благо тот всё знал и был в этом плане толковым. Только выделил ему в штабе маленькую конурку, где тот и корпел чуть ли не сутками над бумагами. И как-то всё утихло, тем более что до дембеля ему оставалось пару месяцев.

Так, иной раз, будучи дежурным по полку, ночью от нечего делать, подымал его с кровати. Ставил перед собой и приказывал:

— Так, давай рассказывай какой ты другой и как тяжело тебе жить среди таких чмырей как мы.

— Не буду, товарищ капитан, вы опять зло смеяться будете надо мной и издеваться, — упирался сержант.

— Ладно, ладно… давай рассказывай. Вдруг, я тоже пойму, что неправильно живу. Ведь ты же, сучара, наверняка и на мою задницу поглядывал? И как она тебе — Нравилась? — Подзуживал я подчинённого.

— Ну, вот вы меня опять оскорбляете. — Обижался Савельев, но я его жал и он начинал отнекиваться, — не…, товарищ капитан, вы для меня старый.

— Ну, вот, — показушно обижался я, — мне ведь ещё и сорока нет… В самом соку и задница у меня спортивная…

Постепенно раскручивал сержанта и тот с воодушевлением начинал делиться сокровенными мыслями и желаниями, а я слушая его, удивлялся — Ну, надо ж какой выверт сделала природа на этом молодом человеке? А когда представлял его прыщавую, в похотливой гримасе рожу, да ещё когда он трудится над Ритой или Зиной, давал ему хороший пинок под зад и прогонял его.

— Ну, вот, товарищ капитан, опять как всегда…, — ныл, уходя, сержант.

Как только ясно стало с увольнением на дембель, так его сразу же и выпнули от греха подальше. А наши, нормальные парни обиженно гудели:

— Вот же блядь, как пидор, так на дембель первым…

Сержант Зяблинцев

О том, что сержант Зяблинцев продал гранаты криминальщикам, я узнал, как только приехал с Тюмени, где сдавал самоходки нашего дивизиона, прибывшего из Чечни, в ремонт. Узнал от особистов, когда они меня вызвали на беседу. Сначала задавали вопросы, в каком состоянии прибыл дивизион? Как он прибыл? Как его осматривали и проверяли? Что там находили? И так далее…

Дивизион прибыл в составе выводимого нашего полка год назад в августе 96 года. Как раз они ушли оттуда за несколько часов до начало августовских событий. Следом встал на погрузку 276 полк и они не успели. Прямо с рампы их обратно кинули на Грозный и в течение нескольких дней, полк потерял убитыми ещё 56 человек. Не повезло парням. Дивизион прибыл последним эшелоном, вместе с моей бывшей противотанковой батареей. Я уже командовал вторым дивизионом, поэтому быстро согнали и стащили недвижимые самоходки с платформ и выстроили их перед своими боксами. А на следующий день закипела работа по приёму самоходок. Принимать, в принципе, было и нечего. САУ активно отвоевали в Чечне полтора года, настрела на стволах было от 15 до 17 тысяч выстрелов, ЗИПов практически не было. Только самоходки и всё то, что необходимо для стрельбы. Сдающая сторона акты подписала не моргнув, и мы тоже не дрогнув рукой, потому что все знали — немножко обслужим их и они уйдут либо на капитальный ремонт, либо вообще на списание. Ободранные, прострелянные, пробитые и побитые корпуса, текущие противооткатные устройства, изношенные двигатели… А сколько мусора и хламу накопилось внутри… Буквально горы всего этого выросли на следующий день сзади самоходок, как мы начали их обслуживать. Причём, горы мародёрки: одежды, обуви, останков музыкальных центров, видиков, даже пару монументальных напольных часов, кучи документов чеченцев (вот на хрена они кому-то нужны), пачки ещё советских денег, охотничьи ружья, различные ножи, посуда и много, много чего другого. Тут же, но немного отдельно складывали найденные многочисленные боеприпасы. Лазали мы по самоходкам и КШМкам с большим интересом и любопытством, как будто занимались кладоискательством. Естественно, найденные боеприпасы по счёту сдавали на склад РАВ. Очищали, обслуживали и готовили технику на списание две недели. Но вот со списанием как раз и произошла неувязка. Одним из оснований списания самоходки являлось состояние ствола. И здесь никто не сомневался, что износ канала ствола в 15–17 тысяч выстрелов, как раз и будет веской причиной. Ведь по всем правилам ствол служит максимум 10 000 выстрелов. Составили комиссию и прибором замеры каморы ствола, произвели замеры и результаты удивили всех. Удлинение зарядной каморы стволов на всех САУ оказалось в норме. РАВисты зачесали затылки — хорошо, блин, в советское время делали стволы. И привезли с окружного ремонтного завода Гагарки единственный прибор для замера глубины каналов ствола. И тут их тоже ждало разочарование — глубина каналов соответствовали нормам. В течение нескольких месяцев решалась судьба самоходок и лишь два месяца назад приняли решение. Сдать самоходки на завод в Тюмени на капитальный ремонт, после чего их поставить на длительное хранение, там же на складах. Вот как раз я и вернулся оттуда. Рассказав всё это, я в свою очередь задал вопрос — А чем вызван интерес?

Вот тут-то мне и рассказали про моего сержанта Зяблинцева. Пришёл он ко мне в дивизион после учебки, как раз перед приходом самоходок из Чечни. Призывался из одной центральной губернии, среднего роста, крепенький и вроде бы всё нормально, но впоследствии в наружу стали вылезать его гнилые черты характера. Нехорошим парнем оказался. Вроде бы больших нареканий по службе не было, предупредительный, но как-то у него всё было втихушку и исподтишка. Вроде бы смотрит тебе открыто в глаза и на твои требования чётко отвечает — Есть! Так Точно! Будет исполнено! А потом вылезает то там, то тут — что он за углом сказал про тебя или твоё приказание, или как это всё делалось и много чего другого негативного. Короче, потенциальный предатель. Очень надо было с ним осторожным быть… И в воровстве подозревали его не без оснований, но за руку словить не смогли.

Вот тогда, когда чистили и обслуживали самоходки, бойцы нашли целый вещмешок заныканных кем-то гранат. Честно поделили между собой. Для чего — до сих пор и сами понять не могут. А вот сержант свою часть решил продать и стал выжидать удобного случая и вскоре он представился — пришло время железнодорожным транспортом отправлять самоходки в Тюмень и сержанта назначили начальником выездного караула. Заготовили выпивку. Правда, в разумных пределах. Во время движения выпили, словили кайф и тут Зяблинцев сказал, что он свои гранаты взял с собой и предложил одну, прямо сейчас, испытать. Кинули — понравилось. Кинули ещё одну и на этом хватило ума остановиться. Во время разгрузки, на замудоханной станции, в тайне от других, сержант толкнул остальные шесть гранат молодым людям явно криминального вида, приехавшие полюбопытствовать на военную технику. Может и никто бы и не узнал об этом, но в составе караула у особистов был свой человек, который по возвращению и доложил информацию. Пока я сдавал технику в Тюмени, особисты крутили всех причастных к гранатам. Остальные бойцы сразу же сдали свои и для них всё закончилось благополучно. А вот мой сержант влип по полной. За две гранаты отчитался и их подрывы подтвердили свидетели. А вот остальные… Ни приметы, ни ещё чего-нибудь, чтобы зацепиться за тюменских парней — ничего не мог сказать… И всё… Расследование забуксовало.

Вот как раз в этот момент и приехал я. Отругали меня, правда вяло и по инерции, что плохо проверял прибывшую технику, что ни хрена не провожу воспитательную работу, что нет у меня своих источников среди личного состава… За что-то ещё… Да и всё. А мне, привычному к армейским реалиям, тем более по фиг этот бестолковый сержант — Если дурак, то это надолго. И сядет — тоже надолго.

И вот тут на сцене появляется старшая сестра сержанта. Зря начальство меня ругало, хорошо я знал и изучал свой личный состав и мог в течение часа рассказывать, опять же начальству, про сестру подчинённого, не видев её в глаза ни разу. Было ей двадцать восемь лет, энергичная, умная девка. В школе училась хорошо, в отличие от своего ленивого младшего братца. Поступила и успешно закончила высшее учебное заведение и также успешно включилась в бизнес. И на данный момент имела три довольно крупных магазина в областном центре. Можно и дальше рассказывать, но остальное к делу не относится, можно только добавить — холостая. А когда она появилась перед моими глазами, то к остальной характеристики можно смело добавить — русская красавица. Упакованная, высокая, грудастая, стройная блондинка с изумрудными, завораживающими глазами и с такими ногами, что Клаудиа Шиффер в тоске ушла бы в бомжи, если они в Германии есть.

Быстро разобралась в ситуации и была готова любыми способами помочь избежать уголовки брату. И решила бы, имея такую внешность, да и не против сама… Но вот всему этому мешали шесть пропавших гранат. Особисты, прокурорские и все остальные, причастные к этому уголовному делу, прямо облизывались на такой лакомый кусочек, но никто не решался перешагнуть через шесть сгинувших на задворках железнодорожной станции гранат, могущие в любой момент где-то рвануть или кого-то. Единственно, что ей сказали:

— Привезёшь гранаты — всё решим. Но знай — партии гранат зафиксированы в деле.

— Разберёмся, — твёрдо пообещала сестра и уехала разбираться с уголовным миром Тюменской области.

— …Мудак…, — с чувством охарактеризовал я, стоявшего с понурой головой сержанта, — Мудак в квадрате. Ты понимаешь, что подставил родную сестру? Её же там сейчас грохнут… Не…, сначала оттрахают во все дыры, а потом грохнут…, — подправил я своё видение будущего молодой женщины.

— … Не грохнут…, — с тоской и тайной надеждой в голосе протянул Бороздин и добавил, — она кручёная…

— Дурак…, — рявкнул на сержанта, — это она там…, у себя, со связями, может и кручёная. А здесь? Ты ж даже не можешь сказать, как они выглядят. Ну…, даже найдёт. И скажет — отдайте гранаты. Да её в лучшем случаи на х…й пошлют. Чего тебе объяснять? Ты представь себя сам на их месте. Представил? Во…, потом отвезут в лес и трахнут всем кагалом, а потом грохнут и закопают…

Но через неделю она вернулась и положила шесть гранат на стол перед изумлёнными особистами. Именно те гранаты, той же партии.

— Как?

— А какая разница? Я выполнила ваше условие, теперь дело за вами.

Через неделю дело было закрыто. Я свечку не держал, но особисты и прокурорские ходили с видом сытых, самодовольных котов. И вид у неё был тоже явно довольный, и явно не только закрытием уголовного дела…

Удачно пролетевшее мимо уголовное дело, ни чему не научила сержанта. Даже никакая мозга нигде не шевельнулась и не сказала:

— Андрюха, оставшиеся месяцы ты должен служить как оловянный солдатик — Есть! Так точно! Никак нет! Разрешите идти! Ураааааа!!!!! Ни какие шаги — ни вправо, ни влево, ни назад, а только вперёд…, к дембелю…, мелкими шажками, только чтобы не споткнуться…

И этот, блядь, Андрюха, продолжал служить спустя рукава, периодически залетая, но не по крупняку и всё ограничивалось, как правило, «занесением замечания в грудную клетку», ну…, может ещё куда… Надо сказать, не моя метода, но Зяблицев был как раз из того племени, которое понимало только кулак и причём его надо было бить ещё и по графику.

Был у меня такой солдат Ершов, когда служил в арт. полку в советское время. Ходячее ЧП. Вот с ним как раз пришлось работать по графику. Заходишь в подразделение утром и сразу же ему такой хороший подзатыльник. Тресьььь… Даже не спрашивая ничего и не думая, а просто зная — не ошибся. И Ершов, отскочив в сторону, не кричит обиженно и оскорблённо:

— За что?????

А виновато канючит:

— Не хотел я, товарищ прапорщик, так получилось…, — и мне даже в данный момент не интересно — что у него не получилось и за что меня будут ругать на утреннем разводе.

Заходишь через два часа в казарму и Дыньььь… Ему в дыню молча и слушаешь покаянные вопли солдата:

— Ну не заметил я…, не заметил, когда за угол свернул и не отдал воинского приветствия командиру полка…

Ещё раз Дынььььь…, по чайнику и тут же следует продолжение:

— Ну и сбил его с ног…, — а в шестнадцать ноль-ноль меня уже своими ногами «топтал» командир полка, распялив в крике рот с достаточно убедительным и категоричным выводом — «Какие подчинённые — такие и командиры».

А в шестнадцать тридцать новое замечание в грудную клетку уже за разбитое стекло в туалете. Уходя вечером домой, профилактический и предупреждающий удар — Не Сметь…! Бесполезно, потому что утром меня уже топтал замполит полка за оторванное в драке ухо. А Ершов тоскливо тянул на одной ноте:

— А я что…? Я ведь ничего…, я ведь с ним и не дрался совсем… Так…, за ухо слегка потрогал, а оно чего-то отвалилось…

Моё противостояние с Ершовым затягивалось и грозилось вылиться в хорошее ЧП окружного масштаба. Или его убью, потому что он ничего не понимал, и я уже остановиться не мог. Или он меня застрелит, заступая в караул…

Но бог есть и он всё видит. И в самый пик наших непростых взаимоотношений, пришёл приказ на отправку с дивизии команды для дальнейшей службы на Дальнем востоке. И при обоюдном удовлетворении, молчаливом согласии командования. Ершов оказался там в числе первых. Но даже его отбытие принесло мне огорчения и неприятности.

— Боря, — позвонил мне дежурный по парку, — у тебя на воротах бокса печать отлетела. Пришли кого-нибудь или сам приди и опечатай…

— Понял, — идти самому не хотелось и я вышел в расположение, где на этот момент дисциплинированно сидел Ершов с вещмешком, ожидая команды на погрузку на машину. — Ершов, пока ты тут, сгоняй в парк и опечатай бокс.

Солдат взял мою металлическую печать для хранилищ, ускакал в парк, а через десять минут доложил о выполнении приказа. А тут пошла команда на погрузку.

— Ну… ты, товарищ солдат, не держи зла на меня. Сам знаешь, сколько неприятностей через тебя хлебанул. Смотри там, сделай выводы и служи на новом месте по нормальному.

А через час я возмущённо возопил к небесам:

— Ершов, сука, я убью тебя…, — он не вернул мне печать и в конце месяца я схлопотал полновесный выговорешник.

Примерно такая же картина была и с Зяблинцевым, но я уже не опускался на уровень прапорщика. Всё-таки был майором и тут больше нужно было работать головой.

— Ирина Владимировна? — Удивлённо и одновременно озадаченно воскликнул я, увидев в дверях кабинета, сестру Зяблинцева, — Я что? Не знаю про очередное уголовное дело вашего брата?

Сейчас она выглядела ещё шикарнее, чем когда приезжала в прошлый раз. Да и видел её всегда либо в шубе, либо в тёплой куртке. А тут, в мае, она была в прекрасном кремового цвета, брючном костюме, с глубоким многообещающим открытым вырезом на груди, притягивающий любой мужской взор таинственной глубиной.

— Тьфу, тьфу, тьфу…, — весело сплюнула молодая женщина, проходя к моему столу, — на этот раз совершенно по другому поводу.

Она легко села на стул и бесшабашно поставила на стол элегантный пакет, в котором безошибочно можно было угадать и неплохую выпивку и такую же закуску.

— Что такой за жизненный повод, что вы столь многозначительно ставите на стол пакет с выпивкой? — Весело ёрничал я, а Ирина, сходу подхватив беззаботный стиль общения, также весело и легко предложила.

— Может сначала выпьем для того чтобы все вопросы и предложения с моей стороны воспринимались и решались легко и просто с вашей стороны, — и молодая женщина непринуждённо стала выставлять на стол действительно ну очень хорошую выпивку и уже нарезанную и готовую закуску. — Да заодно перейдёмте на «Ты», а то я как услышу — Ирина Владимировна, так мне всё кажется, что я уже в бальзаковском возрасте…

— Нееее…, Ирина Владимировна, — многозначительно засмеялся я и, подавшись вперёд, продолжил, — так дело не пойдёт. Чтоб просто и легко решать вопросы… Как говориться в одном известном произведении — «Сначала деньги — потом стулья»…

Та мило улыбнулась и кокетливо, ничуть не смущаясь, спросила, обведя пальчиком кабинет:

— Что… прямо здесь и сейчас? А может чуть попозже и в более комфортных условиях…?

— Нееее…, вы меня совсем не знаете и поэтому немножко не поняли. Если бы между нами не стоял ваш, откровенно говоря бездарный и бестолковый братец, то можно было прямо и здесь и сейчас и потом в более комфортных условиях. И думаю, мы бы доставили немало приятных минут друг другу. Но что-то мне подсказывает, что вопросы будут касаться ближайшего будущего Андрея и вот тут… Появляются определённые «политические» трудности в нашем с вами общении. Так что, Ирина Владимировна, я вас слушаю и уже по вашим вопросам и будем решать — Стоит ли нам продолжить общение и переходить на «Ты», либо к обоюдному неудовольствию расстаться?

Лицо женщины сразу стало серьёзным и деловым. Твёрдой рукой взяла бутылку дорогого коньяка, с хрустом скрутила пробку и налила в хрустальные рюмку, которые тоже достала из пакета, насыщенную темнотой жидкость. Подняла, покрутила в изящных, тонких пальцах и открыто посмотрела на меня поверх рюмки.

— Борис Геннадьевич, давайте выпьем. Это вас ни к чему не обязывает. Просто выпейте не с сестрой подчинённого, а просто с женщиной.

— Просто с женщиной и женщиной, нравящейся мне, выпью, — я взял рюмку, мимолётно пожалев, о её маленькой ёмкости и выпил.

Чуть закусил и откинулся на спинку стула, как бы сигнализируя о начале серьёзного разговора. И сигнал был принят.

— Я успешна в бизнесе, у меня всё получается, как хочу. И в будущее смотрю тоже со здоровым оптимизмом. И во многом это связано с тем, что очень серьёзно и обстоятельно готовлюсь к сделкам. И «крыша» у меня самая лучшая. Я когда привезла те самые гранаты, все удивлялись — КАК? Я никому не рассказала правды и не хотела. А сейчас могу сказать, если вы только молчать будете, — я, молча, кивнул головой и Ирина продолжила, — я ведь тогда «крыше» позвонила. Мигом приехали трое — один «умный» и двое «сильных». Так вот «умный» за несколько часов на уши всю станцию поставил, даже местных Ментов. А когда нашли этих шестёрок, которые думали, что они на станции «фишку держали», то вступили в дело «сильные» и гранаты были отданы даже с готовностью и бесплатно, только бы мы быстрее уехали и оставили их в покое.

Так вот, дело закрыли без вашего участия. А вот уволить без вас никто не может. Конечно, я сразу пошла к вашим особистам. Вот так же сели и выпили, но они честно сказали, что этот вопрос надо решать только в полку. Даже при мне позвонили командиру полка и попытались договориться, но ваш командир сразу отказался обсуждать этот вопрос — Разговаривайте с командиром подразделения… И вот я здесь. О вас знаю очень много и положительного, и отрицательного. Плохо о вас говорят, наверняка ваши личные враги, но хоть и хаят — хаят уважительно, где общий рефрен — он СИЛЬНЫЙ ДУРАК… Так что я знаю ваши сильные и слабые стороны…

— Интересно, а какие слабые у меня стороны?

— Разговор то не об этом, — уклонилась от неудобного вопроса Ирина, — мне сейчас нужно, чтобы вы уволили Андрея в течение ближайших двух недель и нужна от вас хорошая характеристика. Вот для этого я и приехала сюда.

Женщина замолчала и выжидательно глядела на меня.

— То есть, вы уже нашли тёплое местечко для него?

— Ну, тёплым его не назовёшь, но что-то около этого…, — неопределённо прозвучал ответ.

— А всё-таки? — Жал я на сестру подчинённого и, видя её колебания, дожал, хотя уже догадывался о чём пойдёт речь, — я же должен знать в каком направление мне писать… А то ведь можно и не дописать.

Ирина тяжело и протяжно вздохнула и после секундного колебания открыла «секрет Полишинеля»:

— В ОМОН областной… Туда…

— Значит и «крыша» ОМОНовская у вас. Кто ещё может на чужой территории местных ментов на уши поставить. Только, Ирина Владимировна, брат то ваш и вас подведёт и начальника ОМОНа подставит…

Женщина в удивлении широко открыла глаза:

— А вы откуда про командира ОМОН знаете? Андрей, что ли сказал?

— Да нет… Вы же сами и сказали, а связав несколько разных слов, можно запросто сделать практически безошибочный вывод. Подставит ведь он вас и здорово подставит…

— Нет, там он будет под контролем. Вы только дайте хорошую характеристику, а там его возьмут в кулак.

— Под каким контролем? Это здесь он под контролем и то какие вещи творит, а там под контролем он будет только на службе. А вне службы как будете контролировать? Соблазнов будет полно, а характера и стойкости у него абсолютно нет.

— Но ведь родной брат… Да… знаю…, упустили его родители, но пока я ещё могу влиять на него — я постараюсь сделать всё, чтоб он стал настоящим мужчиной.

— Да вы влиять можете только до того момента, пока он зависит от вас. И кивать головой будет, показывая, что согласен с вами, но как только выйдет отсюда, поступит в ОМОН — влияние ваше на этом закончится.

— Там будет, кому его держать…

— Ерунда, это будет только в рабочее время…

Примерно в таком духе у нас шёл разговор в течение часа и как-то незаметно мы выпили бутылку коньяка и тут же на столе появилась вторая. На что я категорически сказал — Нет.

Ирина здорово опьянела и готова была уже и сейчас, и здесь, лишь бы додавить меня и получить вожделенную характеристику, но у меня был противный характер Тельца — когда на меня давили, я делал всё наоборот. Так поступил и сейчас.

— Нет… Давайте поступим следующим образом. Вы приходите сюда вечером в девятнадцать часов за окончательным моим решением. А сейчас, я хочу, чтоб вы ушли…, — несколько разобиженная Ирина, почти с оскорблённым видом собралась и только что не громыхнула изо всех сил дверью. И я её понимал: цели своей не достигла, да ещё ею, на которую все западали — пренебрегли.

Вечером она опять сидела за моим столом, где всё так осталось, когда она уходила: и коньяк и закуска, которая немного привяла. Была она собранная и по деловому настроена. Правда, стиль её одежды, несколько отвлекал меня, настраивая на моветон. Пришлось самому взять свою волю в кулак и уже хотя внешне равнодушным взглядом смотреть на сексуальную штучку, сидевшую напротив меня.

— Ирина Владимировна, я целый день размышлял — Как мне поступить? Сидел вот здесь, — я махнул рукой на стол с выпивкой и закуской, потом ткнул большим пальцем за спину. — Смотрел в окно. Там ведь не только сосны видно — но и неспешная жизнь полка. Смотрел на неё, смотрел на ваш коньяк и как-то так, перед моими глазами прошла вся моя военная жизнь. Я ведь тоже срочку служил. Мог служить как Ваш Андрей, но почему-то служил по-другому — Добросовестно. Также и потом служил и сейчас служу. Мог бы делать в этом полку видимость службы и готовиться к пенсии, а вот почему-то совесть не позволяет. Что-то стараюсь, куда-то стремлюсь. Это я сейчас не для того рассказываю, чтобы покрасоваться перед вами и пококетничать… Вот какой я есть положительный… Просто служил, служу и живу по принципу — НЕ ЗА СТРАХ, А ЗА СОВЕСТЬ и других людей, их поступки, их отношение к окружающей жизни — я сужу по себе. Никогда не ссылался и не мерил жизнь по СТАДНОМУ принципу многих других — А ВОТ ВСЕ…, А ВОТ У ВСЕХ… Мне вот важно — А КАК Я? ЧТОБ ПОТОМ НЕ БЫЛО СТЫДНО И МОГ ОТКРЫТО СМОТРЕТЬ ДРУГИМ В ГЛАЗА.

Так вот здесь вырисовываются два варианта. Первый: всё-таки дать авансом вашему брату положительную характеристику. Наплевать на свою добросовестную срочную службу, наплевать на сотни тысяч солдат и сержантов, которые служат отлично. Наплевать на солдат, которые служат в нашем полку без замечаний и нареканий. Наплевать на их обиду, когда они узнают, что сержант Зяблинцев, этот негодяй, увольняется чуть ли не в первых рядах, с хорошей характеристикой. Наплевать на то, что они скажут:

— Да чего тогда нормально служить, если таких в первую очередь увольняют…? Наплевать.

Поднял со стола лист стандартной бумаги и многозначительно потряс ею в воздухе, — вот она хорошая характеристика и с этой характеристикой запросто примут в ваш ОМОН. Здесь я расписываю, какой он активный, какой он дисциплинированный и много чего другого положительного. Вот смотрите и печать есть, нет только пока моей подписи. А что? Чёрт с ними с моими принципами — ЗА ВСЁ НАДО ПЛАТИТЬ. Плевать на то, что он трепал всем нервы — сделаем ему Добро. Сейчас поставлю подпись, выпьем коньяк, побарахтаемся приятно… А…, Ирина Владимировна? Пойдёмте, вон за ту дверь, там и постель готова… — сестра Зяблинцева смотрела на меня несколько удивлённая и сейчас реально не знала — Как ей реагировать?

— Есть второй вариант, — я немного подождал, с любопытством ожидая её реакцию, потом поднял второй лист стандартной бумаги, — это негативная характеристика. Тоже довольно полная. В ОМОН его, конечно, не возьмут. И в никакое приличное место тоже не примут. Вот что поделаешь? Какую заслужил…

Хотел ещё сказать, но не стал больше ничего говорить и мы какое-то время молчали, после чего Ирина вздохнула и сказала:

— Дайте хорошую характеристику…

— Дам. — Я пододвинул лист с характеристикой к женщине, — только подписывать не буду — рука не поднимается ему подписывать. Сами подпишете. И даю её только из уважения лично к вам. Уважаю таких людей как вы — целеустремлённых, деловых, знающих, что они хотят от жизни и каким путём этого добиваться. И только в последнюю очередь — как красивой женщине, которая мне нравится. Дам и вторую характеристику.

Я пододвинул второй листок:

— Чтоб вы знали, что из себя представляет ваш брат на этот временной отрезок его жизни. Может вы и сумеете его взять в «ежовые рукавицы» и сделать из него нормального мужика. Но я в это не верю. Время упущено и его сейчас может научить только жизнь… Да, ещё я её вам даю и сразу же предупреждаю. Если что натворит ваш Андрей и кто-то потребует от меня служебную характеристику — вот такая она и будет. От положительной я откажусь запросто… Так вот так.

Ирина взяла оба листка и, внимательно прочитав характеристики, с облегчением вздохнула, после чего аккуратно сложила их в сумочку. На её губах заиграла восхитительная улыбка, заискрились глаза и она вопросительно посмотрела на меня:

— Ну что? Дело сделано, а сейчас можно более приятными делами заняться…

Я же засмеялся и потянулся к бутылке с коньяком:

— ну, вот теперь, когда дело сделано можно приступить к банкету за ваш счёт, — скрутил пробку и разлил по рюмкам, — но только банкет. Конечно, я пожалею потом — имел возможность и сам отказался обладать красивой женщиной… Но…, такой уж у меня дурацкий характер.

Допив бутылку, Ирина предложила продолжить у неё в номере, но я лишь развёл руками, типа: извини, но раз сказал слово то…

Когда она ушла из кабинета, я вызвал сержанта Зяблинцева. Долго смотрел на него, молчал. Потом сказал:

— Уйдёшь на дембель и если ты подведёшь свою сестру — ты просто будешь большой СУКОЙ. Иди отсюда, я на тебя даже смотреть не хочу.

Серёга Лихачёв

Рядовой Лихачёв был настоящим русским солдатом, про которого сказки слагают и рассказывают детям, формируя у них положительный образ русского солдата. При случае он мог сварить и кашу из топора и этим же топором вытесать из дерева любую штуку. Был мастером на все руки и за все два года службы к нему не было ни единого замечания — только одни положительные эмоции. С таким можно смело идти в разведку и делать другие хитрые дела. Надёжный и обстоятельный. Про таких, даже если хочешь рассказать, то укладываешься в несколько строк и выжать больше ничего не можешь. Но таким бойцам всегда хочется идти навстречу.

Как-то подходит ко мне, мнётся и не знает, как начать разговор.

— Что, Серёга, хочешь сказать? — Помог я ему.

— Да у нас дома, товарищ подполковник, начинается период шишкования… Кедровые орехи… И надо бы дней на десять домой сгонять. Помочь отцу с братом.

Я задумался на пару секунд, прикинув, что у нас планировалось на этот месяц. Хм…, а ведь можно его отпустить:

— Да ни каких проблем. Когда надо?

— Дня бы через три, товарищ подполковник.

— Деньги на дорогу есть?

— Есть.

— Ну, тогда можешь ехать сегодня. Нам с начальником артиллерии по мешочку орехов привезёшь.

— Привезу, обязательно привезу, товарищ подполковник. Спасибо.

Прошло две недели. Был поздний вечер и я уже готовился скоро завалиться спать, как резко прозвучал звонок в дверь. Поморщился недовольно, потому что такие поздние звонки предполагали только срочный вызов на службу. И пока шёл к дверям в голове промелькнуло несколько вариантов причин вызова в том числе и по Лихачёву, который чего-то запаздывал. Я его ждал ещё вчера. Но это был не посыльный, а сам Лихачёв — раскрасневшийся, потный и запыхавшийся.

— Оооо… Серёга, а я уж думал, что насчёт тебя вызывают…

— Не…, товарищ подполковник, всё нормально. Прибыл без замечаний. Давайте, я мешок занесу.

— Какой мешок? Не понял…, — я уже забыл про орехи, а Серёга с трудом вытащил со ступенек к дверям здоровенный мешок.

— Я уж один мешок начальнику артиллерии отнёс, а это вам. Кедровые орехи…, — я ошарашенный посторонился и дал занести орехи в прихожую.

— Так ты чего, Серёга? Я ведь про обычный полиэтиленовый мешочек говорил, а ты тут. Наверно весь урожай привёз? — ужаснулся я.

Лихачёв, примостив мешок в углу, вытер пот, а я его повёл на кухню пить чай. Где Серёга обстоятельно рассказал про то, какие у них кедровники и сколько они в сезон собирают орехи.

— …В этот год хороший урожай собрали, так что не переживайте. У нас самые ленивые набили сто мешков, а мы с братом и отцом 240. С хорошими деньгами в этом году будем. Вам и начальнику артиллерии по мешку. Отборные, ешьте на здоровье…

Встретил его через два года, после дембеля. Он приезжал в охотничьей магазин покупать себе карабин. Женился, обзавёлся хозяйством и крепко стоит на ногах в своей глуши. Настоящий русский мужик, который и страну прокормит и если придёт лихая година её же и отстоит. Жалко только, что таких в нашей стране мало.

Серёга Колчанов

— Фууууу…, — мы наконец-то затащили здоровенный лист ДСП на свой четвёртый этаж и, прислонив к стене, напротив нашего кабинета. По-хозяйски осмотрели древесно-стружечную плиту, после чего подполковник Докторевич достал из кармана рулетку и тщательно обмерил лист.

— Как раз, Борис Геннадьевич… Тютелька в тютельку и вписываемся в размеры.

Я до этого внимательно наблюдал за манипуляциями Сергея Юрьевича и теперь облегчённо вздохнул:

— Ну и лады… Я уж думал он не даст…, но нет получилось уговорить.

Нам срочно понадобился один лист ДСП, которые были в большом дефиците и мы пошли договариваться. А когда договорились, сдуру решили сами и утащить. Лист сам по себе тяжёлый, да ещё громоздкий, размером 183 на 275 сантиметров. Если до учебного корпуса, где располагался наш штаб и наши кабинеты, дотащили нормально, то и затащить на четвёртый этаж решили сами. Нет, чтобы позвать Лихачёва с Колчановым — нет, упёрлись и чуть не умерли, протаскивая лист через узкие площадки и неудобные лестничные марши.

— Серёга…, Колчанов, — чуть ли не хором завопили мы с начальником артиллерии и на наши крики из совмещённого кабинета выскочил Серёга Колчанов. Пришли он и Серёга Лихачёв ко мне в дивизион молодыми солдатами. Лихачёв оказался толковым и добросовестным малым и был у нас на подхвате. Серёга Колчанов был тоже добросовестным, но бестолковым и любую задачу, чтоб он её выполнил, надо было разжевать до тонкостей — тогда можно быть уверенным, что выполнит всё как положено. Зато в отличие от Лихачёва красиво писал, чертил и рисовал. Вот это он делал с душой. И был у нас с Докторевичем писарем и ординарцем на двоих, а также хозяином обоих наших кабинетов. Нам выделили на четвёртом этаже большое помещение, которое разгородили перегородкой на два помещения и ещё закуток под комнату отдыха, где стояла заправленная кровать с тумбочкой и посудой, необходимой для дружеских посиделок, коих у нас было через день. Вот оттуда и выскочил Колчанов, в готовности выполнить любой приказ, который он тут же получил.

— Колчанов, — начальник артиллерии снова достал рулетку и тщательно вымерил строго середину листа, — смотри, как раз по эту линию… Давай, бери ножовку и по этой линии пили. Тут тебе работы на 15 минут, а мы пока с Борис Геннадьевичем передохнём.

И Докторевич заговорщески подмигнул мне, что означало — мы сейчас вмажем. Так оно и произошло: из сейфа появилась початая бутылка молдавского коньяка, засохший кусок сыра и два чёрных сухаря, ещё советской сушки с крупинками крупной соли. Мы опрокинули по первой, чуть кусанули и вспоминали, ухохатываясь над некоторыми эпизодами протаскивания листа ДСП по лестнице.

А из коридора доносилось мерное шарканье ножовки — ширк-ширк…, ширк-ширк…, ширк-ширк… Потом мы ещё навернули, потом ещё и остановились, когда бутылка опустела, а из коридора всё также монотонно доносилось ширк-ширк…, ширк-ширк…, ширк-ширк, что сразу навеяло нехорошее предчувствие — там что-то шло не так… Там пилить то минут пятнадцать, а звуки пиленья доносились до нас уже минут сорок. Удивлённо переглянувшись, мы выскочили в коридор.

— Серёга…, блядьььь…, — наш горестный вопль угасающим эхом прокатился по коридору этажа несколько раз и остановил добросовестного, но тормознутого Колчанова, который был практически весь мокрый от пота, выполняя фигурное пиленье по ДСП, чем напрочь загубил лист. — Тебе же сказали по эту черту…

Колчанов непонимающе посмотрел на подполковника и меня, потом скорчил лицо и обратил свой взор на почти распиленный лист:

— Дак…, как вы сказали товарищ подполковник, так я и пилил… По линии…

Докторевич неопределённо хрюкнул горлом готовый, то ли разразиться руганью, то ли почти истеричным смехом, но не сдержался и засмеялся над анекдотической ситуацией. Действительно, в том месте, где нужно было пилить, была нанесена кем-то ровная черта длиной сантиметров десять. Но потом у начертавшего эту черту, то ли разыгралась буйная фантазия, то ли он пьяный падал около листа, не убирая с него карандаш и он вычертил через весь лист линию сложной конфигурации и Серёга Колчанов добросовестно её повторил. И теперь оба куска ДСП, с таким трудом добытый и с не меньшим пылом затащенный на четвёртый этаж, никуда не годился. Нет, конечно, мы его потом куда-нибудь и пристроим. Но нам нужно уже завтра к вечеру показать другой результат.

Ругаться, тем более смеяться истеричным смехом начальник артиллерии уже не мог, а будничным тоном сказал:

— Колчанов, я не знаю где ты возьмёшь ещё лист ДСП, но завтра с утра мы с Борис Геннадьевичем должны увидеть два куска ДСП нужных размеров.

— Борис Геннадьевич, пошли, вмажем ещё и поднимем жизненный тонус, а то мне от этого бестолковизма жить не хочется…

Вмазали мы очень хорошо, да так что мысли о ДСП были вышиблены из мозгов напрочь, поэтому утром мы не сразу воткнулись — Чего одновременно жалуется и смеётся дежурный по полку?

— Ну, Колчанов…, ну, спать тебе не давал… В чём проблема-то? — Лишь через пару минут и то с подачи дежурного вспомнили про вчерашнее.

Дежурка дежурного по полку располагалась в фойе учебного корпуса и стало понятно чего он нам рассказывает:

— …Так я и говорю… Среди ночи с грохотом распахивается дверь и в фойе ваш Колчанов затаскивает целый лист ДСП. Я даже глаза вылупил от удивления. Там-то вдвоём неудобно нести, а он один… и так принёс, что не побил и не покрошил углы и края. Но это ладно, так он всю вторую половину ночи грохотал на лестницах, матерился орал и этот лист тащил на четвёртый этаж. Там по всем законам физики не протащить, если только между лестничных маршей не просовывать… Но он же был один…

После развода мы постарались проскользнуть к себе на четвёртый этаж первыми, чтобы вперёд командира полка оценить обшарпанные и поцарапанные стены лестниц. Но всё было чистенько и свежо. Никаких следов титанической ночной работы. На нашем этаже аккуратно прислоненные к стене, стояли два распиленных куска ДСП, именно того размера, которые нам необходимы. Дверь кабинета была распахнута настежь, а в комнате отдыха, на тревожной кровати, крепко спал «убитый» Колчанов. Вот на нём то, следы титанических усилий были видны отчётливо и рельефно. В воздухе стоял отчётливый запах лошадиного пота, вся форма была изгажена насмерть в опилках и извёстке, а рукава полу оторваны в области подмышек.

Мы тихонько вышли из комнатушки и также тихо сели за стол. Докторевич налил из графина воды, выпил и надолго задумался, а потом раздумчиво произнёс:

— Да, Борис Геннадьевич, на это способен только русский солдат. Вот где он звизданул этот лист…?

Может для Докторевича, не прошедшего срочку, это и удивительно — то мне нет. Сразу вспомнилось, как на срочке, в Еланской учебке, старшина батареи старший сержант Николаев, поставил мне задачу:

— А меня не волнует, товарищ курсант, где вы возьмёте дверь… Где хотите там и берите…

И я взял…, где хотел. Среди бела дня, нагло снял дверь с петель полковой санчасти, взгромоздил её на спину и побежал, сильно побежал, от того что за мной гнались здоровые и откормленные санитары из постоянного состава, задохлики больные — временный состав, такие же курсанты как и я. Гнались, кипя праведным гневом, объединённые единым желанием — догнать наглеца и убить этой же дверью, а потом поставить её на место — а то ведь холодно. А у меня была задача выжить в этой гонке и добежать до своей четвёртой батареи вперёд них, где меня прикроет старший сержант Николаев. И я выиграл этот бег с препятствиями, с тяжёлым и неудобным грузом — добежал до батареи, где во второй акт весело и азартно вступил мастер спорта по боксу старшина.

С гордым воплем:

— Уёбки…, догнать не могли… Это вам не санчасть, а четвёртая батарея…, — стал крушить санитаров. Курсантов не тронул и тактически правильно сделал, потому что они добросовестно потащили своих мучителей санитаров обратно в санчасть… Ну, а я был поощрён — За наглость и за высокие показатели по физической подготовке. Хотя как раз показатели у меня были низкие и я тут банально спасал свою шкуру…

И такими ситуациями Колчанов веселил нас частенько, но парень был добросовестный, служил честно. На праздник присвоили ему звание «ефрейтор», а тут подошло время ехать мне в командировку в Тюмень сдавать чеченские самоходки. Она предполагала затянуться на месяц, а так как Колчанов был сам с Тюменской области, село Созоново, то я решил его взять с собой и устроить ему за хорошую службу месячный отпуск.

Сам я поселился в казарме учебного центра «Озеро Андреевское», показал Серёге свою комнату:

— А теперь шуруй домой. Смотри, чтоб всё было в порядке и раз в пять дней приезжаешь. Я на тебя посмотрю — Какой ты? Жив — здоров, ну и шуруй домой обратно, благо твоя деревня от Тюмени километров сорок…

Через пять дней, захожу в комнату, а там дисциплинировано сидит Колчанов в гражданской одежде. Ждёт меня. Около стола стоят две большие клетчатые сумки.

Вскочил и докладывает:

— Здравия желаю, товарищ подполковник, отпуск проходит без замечаний.

— Вижу, вижу. Ну, рассказывай, как там отпуск проводишь? Всех баб перетрахал или ещё осталось кого?

Серёга рассмеялся:

— Кого хотел и нужно было — оттрахал. Я тут немного подхарчиться вам привёз, а то в солдатской, здешней столовой не особо разгуляешься, — и стал из сумки доставать и ставить на стол домашние разносолы. А увидев количество привезённого, я тихо ужаснулся.

— Колчанов, да ты же с голоду оставил умирать свою деревню… Гуся то на хера привёз?

Но Серёга весело отмахнулся от повисшего над деревней Созоново призрака голода, развеяв мои опасения.

— Да нет, товарищ подполковник, наша деревня богатая. Мы же стоим прямо на трассе, идущей на север, и там все неплохо торгуют. Наша семья, например, держит на трассе три ларька и торговля идёт бойко. Приеду после армии домой, дом мне будем строить. А это всё кушайте, — Колчанов замялся, но потом всё-таки запустил руки, в почти опустевшую сумку, и достал трёхлитровую банку с мутной жидкостью. Я сделал вид, что не догадался и наивным голосом спросил.

— А это что такое?

— А это, товарищ подполковник, наш самогон. Ухххх…, какой хороший, — Серёгу аж передёрнуло в восхищении, — это я проставляюсь за ефрейтора.

— Ээээ нет, товарищ ефрейтор, так дело не пойдёт. Садись.

— Товарищ подполковник, — горестно и в испуге возопил Колчанов, когда я наполнил доверху солдатскую кружку, — это ж мне много…

— А что ты думал, товарищ ефрейтор? Тебе ещё повезло, что лычки не надо ртом ловить… Ладно, дай-ка я сначала попробую, что за самогон такой, — сделал несколько глотков, прислушался к своим ощущениям, — да действительно — много тебе будет полная кружка. Градусов шестьдесят… Ладно, разрешаю на два раза…

— Товарищ подполковник, на три…, — пискнул Серёга.

— Ладно, на три.

Колчанов выпил и по моей подсказке сказал, что положено сказать. Потом быстро-быстро начал закусывать, а успокоившись, стал рассказывать о первых днях отпуска дома. Я тоже выпил, отломил от зажаренного целиком гуся ножку и вспомнился мне такой же гусь и сержант Гайнутдинов.

В 79 году я в составе целинного батальона выехал на целину. Первый этап у нас был в Волгоградской области и базировались на окраине деревни Краснокоротовка. Жители деревни ещё с Великой Отечественной войны с благоговением относились к Красной армии. Между деревней и районным центром Новоаннинское было всего шесть километров, но в 42 году наша армия встала насмерть в двух километрах от деревни и не пустила дальше немцев. А в районном центре они стояли шесть месяцев и оставили своим зверствами по отношению к местным жителям ну очень негативную память. Вот и сейчас, с самого утра дети тащили к нам в лагерь всевозможную еду. Я был в должности замкомвзвода целинного взвода, расставил какие положено элементы ПХД (Пункта Хозяйственного Довольствия, а по простому Кухня) и ничего не варил, так как хватало пищи жителей. Одним из командиров отделений был сержант Гайнутдинов с Татарстана. Хороший парень, нормальный сержант не вызывал никакого беспокойства. А тут через неделю, как развернулись на месте, приезжает его отец, по проведать своего сына. Тоже нормальный мужик. Комбайнёр. Три дня они были вместе, а вечером отец в палатке командира взвода накрывает богатый стол, где помимо остальной закуски стоял хорошо прожаренный гусь с гречневой кашей внутри, а с боку стола полный ящик водки.

Командир взвода старший лейтенант Мусин, техник взвода прапорщик Пожидаев и я — замкомвзвод, растерянно топтались около накрытого стола и тогда всё руководство взял на себя отец сержанта, который уезжал домой сегодня вечером.

— Так, всё. Прошу к столу, — составил солдатские кружки в кучу, энергично скрутил пробку с первой бутылки и ещё больше вогнал нас в растерянность, видя, как он водкой наполняет кружки доверху.

— Ну… всё…, давайте…, поехали…, — был первый тост и Гайнутдинов-старший лихо, в несколько крупных глотков, выпил всю кружку до дна. А ведь там двести пятьдесят грамм. И служба в Германии, после употребления зверской водки «Луникофф», приучила нас пить исключительно по пятьдесят грамм. Ну…, максимум — сто… Конечно, были ухари пили и большими дозами, но нормальное мужское большинство пило осторожно и малыми дозами.

Мы замялись с полными кружками в руках, но под удивлённым взглядом деревенского мужика, выдохнули воздух и начали цедить водку сквозь зубы и не опозорились — выпили тоже до дна.

Только успели перевести дух и что-то там кусануть, как Гайнутдинов-старший вновь смело наполнил кружки доверху, а когда командир взвода выказал робкое сомнение о слишком высоком темпе и большими дозами, то отец сержанта округлил в удивлении глаза.

— … Да у нас в деревне всегда так пьют…

Вторая у него проскочила тоже легко, а мы пучили глаза и цедили, но справились, правда… меняяяя… так хорошо повело…

И тут он снова наливает полные кружки под нашими паническими взглядами. Поднял свою и говорит, обращаясь к Мусину:

— Так я заберу своего сына дней на пять домой?

— Да…, да…, забирайте…, — почти в отчаянье крикнул взводный и мы его понимали.

Пусть забирает своего сына, пусть они едут отсюда, только бы не пить в таком темпе третью, а потом четвёртую, а там ещё водки полно… Когда топот шагов отца и сына растворился за стенками палатки, мы просто рухнули на табуретки, а Боря Мусин удивлённо и пьяно простонал.

— Ну, я себя считаю не хилым в этом плане, но так пить…

Вернулся сержант через пять дней и его как всё равно подменили — он стал просто неуправляемым, запросто вступал в споры с нами, да и смотрел на нас нехорошим взглядом.

А когда я попытался с ним откровенно поговорить, то он в запальчивости выкрикнул:

— Не надо мне морали тут читать, всё я прапоров и офицеров знаю… Все вы сволочи и скоты… Мне в отпуске старший брат глаза на вас открыл…

Что уж он там открыл ему глаза и в чём — не знаю, но до конца целины мы маялись с сержантом.

Месяц я сдавал самоходки. Не один конечно, приезжали и мои комбаты и другие… И месяц, мой Колчанов отдыхал дома. Ну и слава богу — хороший солдат.

Сержант Груза

Давно не чувствовал себя так хорошо. Напротив сидел брат, приехавший в гости на празднование Нового года, между нами прекрасно нарытый стол и мы уже успели неплохо усугубить. Я размяк за выпивкой и был благодушно настроен, весело общаясь с Мишей. И внезапно прозвучавший дверной звонок в такое позднее время, лишь слегка нарушил нашу беседу.

— Если посыльный, то хрен пойду в полк — наливай…, — брат было поставивший обратно бутылку на стол, разлил водку по рюмкам, а я пошёл открывать дверь.

К моему удивлению за дверью никого не было, лишь на лестничной площадке одиноко стояли две бутылки армянского, пятизвёздночного коньяка «Арарат». Немного наклонившись вперёд, в лёгком недоумении выглянул в подъезд и увидел на нижней площадке пролёта сержанта Груза в дембельской шинели и со спортивной сумкой в руке.

— Товарищ капитан, это вам за мой Дембель. — Сержант смотрел вверх на меня настороженно, готовый в любой момент сорваться с места и убежать, — спасибо за то, что наконец-то меня уволили…

— А чего там стоишь? Иди сюда…

— Неее…, товарищ капитан. А вдруг вы документы отберёте? Не, я отсюда с вами разговаривать буду.

— Ну не хочешь — как хочешь. — Я, наклонившись, взял в руки бутылки. Полюбовался красочными этикетками:

— Спасибо, спасибо, Груза. Ну, что ж, товарищ сержант, в добрый путь и чтоб у тебя на гражданке было всё хорошо. Слушай, а вот напоследок скажи правду — Ты хоть что-нибудь для себя из нашего противостояния положительное вынес?

Сержант на несколько секунд задумался, после чего решительно и непокорно встряхнул головой:

— А сейчас уже не важно — сделал ли я из этого выводы или нет. Скажу вам только спасибо за неплохой урок. И последнее, что ещё хочу с огромным удовольствием сказать — Да пошёл ты на х…, капитан. Затрахал ты меня…

Выкрикнув эмоционально эти слова, сержант мгновенно сорвался с места и побежал по лестнице вниз, считая, что за ним сейчас погонятся. Но я весело закричал в след:

— Груза…, Груза стой…, погоди…

Груза видя, что за ним никто не гонится, пылая праведным командирским желанием начистить морду бывшему подчинённому, остановился на площадке первого этажа и выглянул в лестничный пролёт:

— Да, товарищ капитан, чего хотите?

— Груза, да пошёл ты сам на х…, я тоже рад, что ты меня больше не будешь трахать своим дебилизмом.

Лицо удивлённого подчинённого исчезло из виду, грохнула дверь подъезда и из моей жизни навсегда исчез очередной подчинённый, а я на стол выставил перед братом коньяк.

— Ого…, кто это тебе подогнал? — Весело воскликнул брат.

— Давай откупориваем, на фиг водку пить, если коньяк есть. Это мой дембель подогнал. Интереснейший экземпляр. Я как в армию пришёл, так простым солдатом был только три месяца, пока в учебке ефрейтора не получил и не поставили командиром отделения. И с тех пор и по настоящее время у меня всегда были подчинённые, за которых приходилось отвечать, нести ответственность как за них самих, так и за их поступки. С которыми я должен был ладить, воспитывать, а иной раз перевоспитывать и всегда у меня это получалось. В принципе, почти никогда не имел каких-либо проблем с бойцами. Я их понимал, всегда находил к каждому свой подход и на этом строил его воспитание и подчинение. Были, правда, и исключения. Двоих всё-таки не смог обуздать. Один был с Чечни, а второй с Туркмении. С чеченцами тоже всегда всё нормально было и у меня никогда не было проблем по дисциплине с ними. А этот с гор пришёл — и ни в какую… Ладно бы какая-то там гордость особенная была… Горного джигита… А то ведь просто тупое не желание подчинения любому приказу. Дело доходило с моей стороны почти до его расстрела. В любой момент я мог бы его застрелить с пистолета, до того он меня заколебал. Слава богу, так сказать вооружённый нейтралитет заключили. Договорились — что он должен выполнять, а что я ему не приказываю. Был ещё туркмен, призванный из сердца пустыни. Так он только в армии русских увидел, понятно что и русского языка «ни в зуб ногой», да попал служить ещё в Германию, в центр Европы. Так у него от этого информационный шок случился. Из туркмен у нас в полку был только наш командир дивизиона подполковник Хончи. Вот он с ним мог ещё разговаривать. Дикий, необузданный абрек.

И вот сейчас, русский парень, три курса Челябинского автомобильного училища, выгнан оттуда из-за дисциплины, попал ко мне. Хорошо образован, из хорошей семьи, но… Знаешь, как животное — захотело на улице поссать — тут же при людях и поссало… посрать — тут же присела и сделало. Захотел сержант в самоволку пойти, знает что посадят на гауптвахту, всё равно пойдёт. Не мог себя держать и переломить. Сколько я с ним ни бился, разговаривал — всё без толку. Всё, как собака понимает…, но… Весь свой опыт применил и вот сейчас не знаю — сумел ли я ему что-то вложить в голову?

А…, наливай…, сейчас расскажу…

* * *

Засунув далеко ноги под рабочий стол и облокотившись верхней частью спины на спинку стула, закинув обе руки на затылок — и в таком неудобном положении я созерцал давно небеленый потолок своей канцелярии. При этом грустно размышлял над двумя извечными русскими вопросами — Что Делать и Кто Виноват?

В принципе над вторым вопросом — Кто Виноват — размышлять и не стоит. Не надо иметь пять пядей во лбу, чтобы понять, что виноватым в невыполнении приказа командира дивизии командир полка назначит меня.

Задница от долгого сиденья в такой неудобной позе затекла и с тяжёлым вздохом изменил положение. Ноги подтянул под себя, основательно задницей расположился на стуле и, уперев локти в крышку стола, стал теперь сверлить взглядом входную дверь, усиленно размышляя — Что Делать?

В армии я служил уже восемнадцать лет и считался опытным офицером и артиллеристом. Мог блестяще выполнить практически любую задачу поставленную командованием, при этом проявить разумную инициативу и свои организаторские способности. Знал и умел всё по своей военной специальности. Мог собрать и разобрать любое артиллерийское орудие и миномёт. И не только собрать и разобрать, а обслужить и отремонтировать, если в этом была необходимость. Про ведение огня вообще не говорю…

Но вот автомобильная техника — это было для меня дремучим лесом, где мог блудить даже вокруг одной сосны. Так уж получилось, что будучи командиром взвода, всегда отвечал за орудия или миномёты всей батареи — за их эксплуатацию, обслуживание и ремонт. Это я знал досконально. А старший офицер на батарее отвечал за автомобильную технику огневых взводов. Поэтому, я как-то особо не заморачивался по поводу автомобилей, да и не было, по честному говоря, у меня к такой технике тяги. Иной раз, добросовестно делал очередную попытку изучить хотя бы устройство двигателя автомобиля, но когда открывал капот и глядел на хитросплетения проводов, трубок, незнакомых мне агрегатов, то тут же впадал в тихую и зелёную тоску. А от незнания автомобильной техники иной раз попадал в глупейшие положения. Вот и недавно своей автомобильной тупостью удивил не только своё командование, но и здорово подвёл зам. по вооружению полка.

… — Цеханович, завтра едешь в командировку в соседний округ и принимаешь на дивизию и на наш полк десять ЗИЛ-131, — зам командира решительным жестом затушил сигарету в грязной и полной окурков пепельнице, — иди в строевую часть и оформляй командировку.

— Товарищ подполковник, — экспрессивно и возмущённо воскликнул я, — вы же прекрасно знаете, что я дуб дубом в автомобилях. Пошлите кого другого… с пехоты, а то там на принимаю…

— Цеханович, не суетись. Некого посылать, всех перебрал, а насчёт автомобилей фигня…, — дальше подполковник Лебзин доходчиво растолковал, куда надо смотреть и что делать, чтобы мне не втюхали хреновую технику. И как только не крутился, какие доводы не приводил, открутится от командировки не удалось.

В части, куда приехал за автомобилями, заместитель по вооружению собрал в техническом классе всех, кто был причастен к сдаче техники.

— Так, товарищи офицеры, тихо, тихо. Послушайте, какие требования будут предъявляться по приёму. Давайте, товарищ капитан.

Суточная поездка в поезде была бурной и весьма содержательной. Как только сел в поезд так сразу же сошёлся ещё с четырьмя офицерами, ехавших в том же направлении, и мы очень хорошо и качественно усугубили. Поэтому чувствовал себя довольно муторно и желал в этот момент только одного — выпить пару бутылок ледяного пива и скорее добраться до койки в общежитии, чтобы переждать сидром дикого похмелья. Под сочувственными и понимающими взглядами присутствующих, я встал со стула и добросовестно попытался вспомнить все наставления мудрого и опытного технаря подполковника Лебзина, но в голове царил космический вакуум и похмельный синдром, в котором огненными росчерками трассеров посверкивали обрывки воспоминаний и, сумев в них разглядеть часть наставлений, начал говорить.

— Завтра с утра откручиваете все воздуханы и я там смотрю. Какие из них будут нормальные, те машины принимаю.

В помещении повисла изумлённая тишина и я её разделял, понимая что от незнания сморозил какую-то автомобильную глупость. Ведь хорошо помню, что зам по вооружению, говорил про какую-то деталь, на которой надо смотреть есть ли там латунная стружка? А вот как она называется, после пьянки никак не мог вспомнить. А из деталей двигателя знал только воздушный фильтр и карбюратор и точно знал, что карбюратор откручивать не надо.

— Товарищ капитан, а воздушный фильтр зачем откручивать и что там смотреть будете? — В дальнем углу помещения поднялся здоровенный прапорщик. Но я уже «закусил удила», поэтому с вызывающим апломбом осадил прапора.

— Товарищ прапорщик, если вы не соображаете в технике, то лучше промолчите. — Этого говорить было не стоило, потому что в лице обиженного прапора сразу же приобрёл врага. Но мне в этот момент всё было по фигу, я тогда думал только о ледяном пиве.

На следующее утро чувствовал себя уже отлично, но вот вспомнить какую всё-таки нужно было откручивать деталь — всё равно не смог.

— А ладно, по ходу приёмки разберусь, — лихо отбросил все сомнения и отправился в дальний угол парка, где около выстроенных в ряд машин маялись сдатчики. Машины выглядели, несмотря на свой почтенный возраст, вполне прилично. Хотя в то же время прекрасно понимал, что машины готовили, мыли, красили, клеили и ещё не ясно как поведут они себя на ходу. Но всё равно, их благообразный вид меня успокоил и, забравшись на бампер правофланговой машины, с умным видом стал разглядывать снятую со своего места чёрную и круглую коробку воздушного фильтра.

— Что ж, видно что её изнутри протёрли тряпками и где здесь усмотреть жёлтые стружки не понятно, — Меня так и тянуло в задумчивости почесать в затылке, но я одёрнул себя и стал пристально смотреть в тёмную глубину фильтра, уходящего куда там в двигатель. Не обнаружив и там стружки, уставился на вымытый и подкрашенный свежей серебрянкой двигатель. На этом мои познания в приёмке автомобиля закончились. Слез с бампера и с глубокомысленным выражением на лице обошёл машину по кругу, присев несколько раз и заглянув куда-то под кузов.

— Хорошо, — буркнул я, — готовьте её к пробегу.

Пока занимался, так сказать «приёмкой» второй машины, вся «техническая мысль» полка сгрудилась у первого ЗИЛ-131 и бурно обсуждали, что мог приёмщик разглядеть в воздушном фильтре и чего не знают они. Зам по вооружению и окружавшие его офицеры и прапорщики разглядывали воздушный фильтр со всех сторон, светили фонариком в его глубину, но ничего обнаружить не могли и понять тоже. Таким образом мигом принял и остальные автомобили. В течение нескольких дней прокатился на всех десяти машинах по 25 километров. Да, автомобили старые. Да едут с натугой, но всё-таки едут и все 25 километров проехали успешно. Перед погрузкой ко мне подошёл прапорщик, которого я осадил, и в присутствии всех ехидно задал вопрос.

— А всё-таки, товарищ капитан, что вы хотели увидеть при приёмке в воздушном фильтре?

В процессе приёмки автомобилей, этот прапор попортил мне немало крови и нервов, стараясь по полной отомстить и тут тоже не удержался, чтобы «опустить меня ниже плинтуса». Но не на того он нарвался. Лихо и значительно, щёлкнув ногтём большого пальца по красивому значку «ВУ» у себя на груди, я едко произнёс:

— Учите матчасть, товарищ прапорщик, там всё сказано и тогда ты тоже, как и я из прапорщиков станешь капитаном…

Загрузив технику на платформы, хорошо отдохнув в отдалённом гарнизоне, я через неделю выехал к себе в полк.

— Товарищ подполковник, — браво рапортовал подполковнику Лебзину, — автомобили принял, эшелон будет у нас через три дня.

Лебзин был до верху занят своими техническими проблемами, поэтому рассеянно отмахнулся:

— Ну и хорошо… Молодец. Давай, иди.

А через три дня случился голимый позор. Четыре автомобиля из принятых десяти, при разгрузке не завелись. Не завелись они и после того как ремонтная рота попыталась их реанимировать. Подполковника Лебзина в штабе дивизии за такую приёмку отодрали, а когда он вернулся оттуда, то сразу же вызвал меня.

Расстроено взглянув, спросил:

— Боря, ты как машины принимал?

— Как? Как вы, товарищ подполковник, проинструктировали меня так и принимал. Открутили все воздушные фильтры. Я их осмотрел — нигде стружки не заметил…

Лебзин тихо закатил глаза к потолку и болезненно застонал:

— Боряяяяя…, какой воздушный фильтр? Я же тебе про центрифугу говорил. Ты хоть понимаешь, какая разница между воздуханом и центрифугой?

Я виновато зачесал лоб:

— Точно, товарищ подполковник, теперь вспомнил, что вы про центрифуги говорили…

Подполковник на мои слова лишь вяло и обречённо махнул рукой:

— Иди отсюда, Боря. Меня ещё никто так не драл, как сегодня. Иди, от греха подальше…

Я щёлкнул каблуками и направился к дверям кабинета.

— Стой! — Я послушно остановился и повернулся к начальнику, — товарищ капитан, два гроба, которых ты принял, принимаешь к себе в свою кастрированную батарею. Это будут твои тягачи под боеприпасы. Восстанавливай их сам, помогать тебе специалистами рем роты не буду. Вот заодно и изучишь их.

На следующий день на буксире затащил в бокс ЗИЛки, загнал их в самый дальний угол, где они благополучно и простояли до сегодняшнего дня.

Утром на разводе командир полка довёл приказ командира дивизии — Через неделю сосредоточить в целинном лагере автомобильную технику, для передачи их в подразделения, убывающие на уборку урожая. И довёл расчёт техники, куда вошли и два моих железных трупа.

Вот сейчас горестно и размышлял — Кем буду реанимировать, заводить и гнать машины на учебный центр? Хрен мне поможет Лебзин… И бойцов у меня нет. Единственный солдат Кобылов, преданный мне подчинённый и разбирающийся в технике, ушёл на дембель полтора месяца назад, а вместо него никого не дали. Хоть и прошу у командира чуть ли не каждый день.

В очередной раз тяжело вздохнул и вновь впал в прострацию. Резко, громко и требовательно зазвонил телефон на столе, вырвав меня из глубокой омута мрачных размышлений.

— Капитан Цеханович, слушает вас.

— Боря, чего голос такой мрачный? — Послышался жизнерадостный голос начальника строевой части майора Логинова.

— Да радоваться, Владимир Степанович, не с чего. Вот сижу и размышляю, как на целину технику сдавать буду.

— А чего думать? Прыгать надо, прыгать — как в известном анекдоте…

— Да уж отпрыгался, осталось думать.

— Ладно, Боря, с тебя коньяк. Приходи ко мне и забирай. Я тебе классного водителя подобрал. Живи и радуйся.

— Степаныч, не шути так жестоко над больным человеком. Ну, где ты смог достать мне классного водителя? Не шути…

— Да ладно, Боря, иди ко мне. Но за то, что не веришь своим товарищам, с тебя две бутылки коньяка.

— Степаныч…, Степанычччч… Ты, что не шутишь?

— Ха-ха… Конечно, шучу.

— Степаныч, я уже к тебе бегу. Если это правда, из моей канцелярии сегодня тебя домой унесут.

В строевой части, перед барьером стоял высокий, худощавый курсант с сержантскими лычками на погонах и с автомобильными эмблемами на петлицах, а когда он повернулся на звук открывающей двери, то на правом рукаве обозначились три курсовки. Поздоровавшись с Логиновым, я недоверчиво уставился на курсанта, а начальник строевой части добродушно подсказал.

— Товарищ сержант, вот и твой новый командир.

Курсант оглядел меня внимательным взглядом и, приложив руку к головному убору, толково представился:

— Товарищ капитан, курсант третьего курса Челябинского автомобильного училища сержант Груза. Отчислен из училища за дисциплинарные проступки.

Что ж — сержант Груза, русский, со смышленым взглядом, а судя по бойкости, с которой представился — ещё и толковый. Он всё больше и больше мне нравился. А чтобы развеять все сомнения, с надеждой спросил.

— Товарищ сержант, а как вы с автомобильной техникой дружите?

— А у нас в батарее, — слово «у нас» приятно скребануло по душе, — какие автомобили?

— ЗИЛы-131. Шесть новеньких, прямо с завода, а два хламьё и их надо за неделю поставить на колёса.

— Ну, товарищ капитан, это ерунда. Через три дня они у нас будут ездить. Что я зря три года в автомобильном училище учился?

На следующий день я гостеприимно открыл ворота бокса и театральным жестом показал на грузовики:

— Вот они, сержант — они твои.

Груза залез на бампер убитого ЗИЛка, поднял капот и минут пять рассматривал внутренности двигательного отсека, что-то там трогал и дёргал, что-то провернул рукой, а я стоял внизу и с надеждой смотрел на своего подчинённого.

— Ерунда, товарищ капитан. Завтра заведём. Ну, конечно, потом дня два ещё подшаманим, чтобы работал как часики. Насчёт часиков я конечно загнул, но в целинный лагерь он приедет как миленький.

Примерно такой же диагноз был и по второму ЗИЛу. И о чудо, но действительно на второй день, двигатель громко зафыркал, выбрасывая густой и сизый дым, а прокашлявшись, вдруг сильно заревел и через минуту ровно и спокойно тарахтел.

— Груза…, Груза… — растроганно гудел я, бегая вокруг работающего автомобиля и сержанта удовлетворённо вытирающего руки тряпкой, — сержант, если мы и второй автомобиль вот также заведём, да и ещё сдадим на целину — я тебя сразу же уволю на дембель.

Но радостное чувство, не отпускающее меня после заводки машины, на следующее утро было смазано дежурным по полку, который сообщил мне, что сержант после вечерней поверки ушёл в самоволку и вернулся лишь под утро.

После развода отвёл подчинённого в сторону.

— Груза, я что-то не понял. Мы с тобой обо всём кажется обговорили и договорились: сдаём целину и увольняем тебя. Но если ты и здесь, в армии, будешь хернёй маяться, то всё это только осложнится. Тебе чего непонятно? С училища выперли и ты думаешь, что и отсюда на дембель выпрут — так ты ошибаешься.

Сержант мялся, видно было что ему хотелось что-то ответить, но как я понял была не та обстановка, когда вокруг нас шныряли солдаты и с любопытством поглядывали офицеры, да и не время для каких либо обстоятельных разговоров.

— Хорошо, я понял, товарищ капитан, — наконец выдавил из себя сержант.

В этот день Груза завёл вторую машину и весь день прокопался на ней. Предупреждённый мною дежурный по полку ночью проверил и доложил утром — Груза ночью спал в расположении.

Но следующей ночью сержант, особо не скрываясь, вновь ушёл в самоволку и попался дежурному по полку, возвращаясь в пять часов утра в казарму. Дежурный был с пехоты и не мудрствуя лукаво доложил командиру полка о самовольщике, а командир на разводе сделал мне замечание — Вы, мол там, что с сержантом справится не можете?

После развода вместо парка я завёл Грузу канцелярию и посадил его напротив себя. Сержант был спокоен, даже несколько удивлён, что командир батареи раздражён из-за такой херни. Я же сидел и, задумчиво глядя на подчинённого, прикидывал различные варианты — Как мне грамотно поступить? Чтобы потом спать спокойно.

Первый, самый простой — Уволить сержанта, да и всё. Тем более, что таких бывших курсантов, кто проучился в училище больше двух лет увольняли из армейских подразделений по рапорту командира. А этот в училище отучился три года. Возьму и напишу рапорт. Пусть катится на все четыре стороны…

И если бы был помоложе, наверняка так и поступил. Но мне было 35 лет, я был уже опытным, авторитетным офицером и как-то заедало моё самолюбие такое простое решение — Чего уж с пацаном не справлюсь?

За эти дни, общаясь со своим подчинённым, который открыто, ничего не скрывая, рассказывал о себе, я сумел разобраться в его душе. Парень рос в обеспеченной семье, отец большой начальник, мама тоже на не хилой должности. Рос в любви, холе и в достатке, не зная ни в чём отказа. Правда, когда он был на первом курсе училища, отец ушёл из семьи, но это как-то особо не отразилось на психике и образе мыслей сержанта. Тем более, что отец и из новой семьи очень тесно поддерживал с ним контакт. Учёба в школе давалась легко, общался и крутился в таком же круге «золотой» и беспечной молодёжи. Был развитым и мог спокойно общаться с любым собеседником на разные темы: мысли свои излагал чётко и логично. Но в отличие от своих беспечных товарищей, он выбрал офицерскую стезю и поступил в Челябинское автомобильное училище. На первом курсе, как все, кто служил первый год он боялся всего, даже иной раз пёрднуть ночью, а на втором быстро «оперился» и стал бегать в самоволки. Лёгкий на язык, также легко вступал в прерикание со своими командирами и в конце третьего курса был выгнан из училища. Как правило, срочники не любят бывших курсантов, но и здесь лёгкий в общении, он мигом влился в солдатский коллектив и за эти несколько дней сумел даже завоевать некий авторитет. Но справедливости ради надо сказать, что хоть ему сейчас шёл двадцать первый год он так и остался по уму тем самым семнадцатилетним пацаном, который поступил в училище. И последующие его поступки и детские разглагольствования только подтвердили мои наблюдения. Чего-то затормозился он в развитии. И уволить его сейчас, значит совершить педагогическую ошибку. Груза так и не поймёт — что в жизни за всё надо платить. И этот жёсткий урок придётся преподать мне.

Есть, конечно, и другие пути — Посадить на гарнизонную гауптвахту. Я поморщился своим мыслям — ну это значит убить своё время зря.

Отругать, наораться — как-то не солидно. Да и наверно в училище на него достаточно орали. Так что это тоже бестолку…

Заехать в морду, и поколачивать периодически — это совсем не мой метод.

Так что придётся действовать своим любимым способом — «ломать рога» медленно и больно. Я принял решение, поудобнее расположился на стуле и предложил своему подчинённому:

— Давай, Груза… Давай рассказывай…

— О чём, товарищ капитан? — Наигранно удивился сержант.

— Ну…, о том как ты докатился до такой жизни.

— Товарищ капитан, а можно с вами откровенно поговорить?

— Валяй, Андрюха, нам с тобой теперь довольно часто придётся откровенно разговаривать на тему — Что такое Хорошо, а что такое Плохо? — Я впервые и намеренно назвал сержанта по имени, да ещё и в таком панибратском тоне, что подчинённый воспринял обнадёживающим признаком.

— Товарищ капитан, раз откровенно — так откровенно. И я постараюсь объясниться, а вы постарайтесь понять меня. Если по-честному, то я имею право ходить в эти самоволки и не вижу здесь никакого криминала. Тем более, что спиртные напитки не употребляю, а просто знакомлюсь и гуляю с девушками. Свои солдатские обязанности выполняю в полном объёме. И вы не можете меня упрекнуть в этом плане. — Груза замолчал, ожидая какие-либо возражения с моей стороны, но я молчал, заинтересованно слушая подчинённого и терпеливо ожидая, куда может завести извилистая дорожка его мыслей.

— Так вот, я прослужил уже три года, в отличие от простых срочников, которые кто год служит, кто через полгода на дембель пойдёт, а кто только сейчас призвались в армию. Вот им то и не положено бегать в самоволку. А я, всё-таки, отслужив три года, нахожусь как бы на положении сверхсрочника и в принципе имею право на свободный выход в город. Тем более что вы всё равно меня уволите недели через три. Ну вот, в принципе, и всё.

— Что ж, товарищ сержант, убедительно…, убедительно. Можно сказать, что вы меня почти убедили, — я замолчал и полез в ящик стола, откуда достал большую, девяносто страничную тетрадь с многозначительной и умной надписью — «Дневник индивидуальной работы с личным составом». Груза, услышав мои последние слова, радостно заулыбался, считая что он сумел договориться с командиром батареи. Я же, сдунув лёгкую пыль с обложки, открыл на чистом листе тетрадь и вверху листа написал — «Сержант Груза Андрей Владимирович», после чего откинулся на спинку стула и после недолгого молчания продолжил.

— Много ты тут интересного сказал и правдивого. Я же, как командир батареи, отдаю должное тебе, как прослужившему три года. Да…, согласен, что почти все немногочисленные срочники нашего кадрированного полка, по сроку службы сопляки по сравнению с тобой. Но вот меня смущает слово, которое ты сам назвал — это «Как бы». И это слово, что бы ты тут мне не бухтел, оно меняет всё. Ты, Груза, такой же срочник как и все. И как за любого срочника я, командир противотанковой батареи, несу перед государством, перед командованием полка, перед твоими родителями полную юридическую, моральную, материальную и психологическую ответственность. А так как я уважаю сам себя как личность и как офицера, то не позволю, чтобы из-за какого сопливого пацана, мне выговаривали и выражали сомнение в том, что я тебя не поставлю в стойло. Так что все мысли об своей исключительности, в связи с тем, что ты прослужил три года, можешь благополучно засунуть себе в задницу. И чтобы больше не слышал даже шёпота о том, что ты имеешь какое-то там мифическое право на свободный выход. Этот свободный выход называется ёмким словом — САМОВОЛЬНАЯ ОТЛУЧКА из части и может наказываться в уголовном порядке. И если ты не поймёшь меня и будешь и дальше так себя вести, я сделаю всё, чтобы ты вместо дембеля, так на полгодика попал в дисбат. Тебе понятно, сержант, что тебе сказал командир батареи?

Груза дерзко ухмыльнулся на мои слова:

— Товарищ капитан, только пугать меня не надо. Всё что вы тут говорили — мне говорили и говорили много раз. А результат в том, что вместо дисбата я оказался здесь. И вы меня точно также спихнёте на дембель. Вам что — Эти неприятности нужны что ли? Я со своей стороны обязуюсь больше не попадаться. Ну, а сдадим целину — лучше увольте меня сразу.

Я манерно захлопал в ладоши:

— Браво…, браво…, Груза. У меня к тебе даже уважение повысилось, за твои смелые слова. Повезло тебе, очень здорово повезло, что попал ты не в пехоту или к примеру к танкистам. Там бы тебе за такой демарш поставили по стойке «Смирно», а потом заехали в рожу, чтобы ты своё место знал. Ну, а я люблю учить таких молодых людей по-своему. Медленно и уверенно. Вот прямо сейчас и начнём.

— И для начала начнём с Уголовного кодекса, глава двенадцатая «Воинские преступления»…

— Товарищ капитан, товарищ капитан, — прервал меня Груза и тоскливо заныл, — да я эту двенадцатую главу всю наизусть знаю. Хотите сейчас на память процитирую 245 статью «Самовольная отлучка»?

Не дожидаясь моего согласия, монотонным голосом стал цитировать содержание:

Самовольная отлучка из части или с места службы военнослужащего срочной службы, а равно неявка его в срок без уважительных причин на службу при увольнении из части, при назначении, переводе, из командировки, из отпуска или из лечебного заведения продолжительностью свыше одних суток, но не более трех суток, либо хотя и менее суток, но совершенная повторно в течение трех месяцев, — наказывается направлением в дисциплинарный батальон на срок от трех месяцев до двух лет;

б) те же деяния, совершенные в военное время, — наказываются лишением свободы на срок от двух до десяти лет;

в) деяния, предусмотренные пунктом «а» настоящей статьи, совершенные военнослужащим, отбывающим наказание в дисциплинарном батальоне, — наказываются лишением свободы на срок от одного года до трех лет.

— Молодец, знаешь. Так и запишем. Главу номер двенадцать «Самовольная отлучка» знает и понимает её последствия. Ты видишь, сержант, как всё просто. Два раза попадёшься — и если я скотина и сволочь по жизни, то спокойненько сдаю тебя в дисбат. Так что ты зря насчёт пуганья. Всё по — чесноку.

— Не…, товарищ капитан, вы меня в дисбат не сдадите. Не такой вы человек, — уверенно заявил подчинённый, продолжая упорствовать.

— Правильно. Не сдам. Это было бы просто и не честно по отношению к тебе. Я тебе дам время осмыслить и понять, что если ты и дальше будешь нарушать дисциплину, то тебе дисбата всё равно не избежать. Вот с завтрашнего дня и начнём. Только сразу предупреждаю, в эту ночь даже не думай в самоход идти — сразу в дисбате окажешься.

Сержант в самоволку не пошёл, но в течение трёх последующих дней получил от меня три выговора, за существенные нарушения формы одежды. Я специально не придирался, но наказывал за дело, стараясь, чтобы при каждом объявлении выговора присутствовал свидетель. Тут же делал запись в карточку учёта поощрений и взысканий и предлагал расписаться в графе ознакомлен.

Груза, не стесняясь, от души веселился над моей, как он считал, наивностью, а я, усмехаясь, отеческим тоном говорил:

— Сержант, хорошо смеётся тот, кто смеётся последним…

Машины были за эти дни приведены в порядок и вскоре мы выехали в целинный лагерь. Чтобы убрать Грузу подальше от города, договорился с подполковником Лебзиным, что мой сержант остаётся в лагере на охрану машин вместе с тремя солдатами с ремонтной роты и не только остаётся, а остаётся старшим. Чтоб вдобавок ещё и чувствовал ответственность.

Но все мои благие намерения рухнули на второй же день существования целинного лагеря. Я слез с мотоцикла «Урал» около палатки и сразу же увидел свежие и многочисленные огрызки от огурцов.

— Товарищ капитан, во время моего дежурства происшествий не случилось. — Браво доложил сержант, выскочив из палатки на шум двигателя мотоцикла. Время было часов десять утра и, судя по заспанной, неумытой роже, спал сержант беспробудно.

— А это что такое, Груза? — Я кивнул на огрызки огурцов и замусоренную территорию вокруг палатки.

— А…, это. Это мы сейчас, товарищ капитан, быстро уберём, — Груза засуетился и попытался сунуться в палатку, чтобы поднять остальных, но я его остановил.

— Не…, Груза, я ведь не про мусор спрашиваю, а имею ввиду твою самоволку. За мусор пусть тебя зам по вооружению трахает.

— Ни как нет… В самоволку не ходил, — твёрдо и уверенно, выдержав мой взгляд, заявил сержант.

Я болезненно поморщился:

— Товарищ сержант, мы же с тобой договорились — бороться по-честному. Я тебя ловлю, а ты пытаешься честно служить. Или ты своего командира батареи за дурака считаешь? Я ведь тоже могу сыграть честно, тебе же хуже от этого будет. А чтоб ты меня за дурака не считал, скажу: ходил ты, сержант, за огурцами в теплицы, которые около Горного щита. А немного зная тебя, скажу больше: воровать не пошёл, а подошёл к сторожу Митричу и тот тебе сам дал огурцов. Могу ещё добавить — он предлагал тебе выпить самогонки, но ты дипломатично отказался. Самое херовое, что ты оборзел — даже за собой огрызки не убрал. Вот за это я тебя накажу. Иди, приведи себя в порядок, разбуди своих подчинённых, а я подумаю какое тебе наказание определить.

Груза в удивлении выкатил глаза:

— Товарищ капитан, а вы откуда знаете, что он мне самогонку предлагал?

Я самодовольно ухмыльнулся:

— Идите, товарищ сержант, и мозгами немного пораскиньте…

Последующие три недели, в течение которых мы ставили в полном объёме целинный лагерь и готовили машины, вымотали из всех нас душу и силы. Бесчисленные проверяющие из округа всех мастей: политработники, автомобилисты, медики, тыловики… Целинный лагерь, парк целинной техники, их начинка и прилегающие окрестности при этом выворачивались наизнанку. Требовали устранение каких-то недостатков, грозили всеми карами в случаи неисполнения, обещали в ближайшем будущем тяжёлую жизнь и опять трясли всех офицеров и должностных лиц, которые были причастны к этому дебильному действу под названием — ЦЕЛИНА. А после обеда из штаба округа на голову командира дивизии сыпались многочисленные вводные и директивы, требующие от комдива усилить, выполнить, потребовать, доложить об исполнении… После чего командиры полков и подразделений вечером мчались на учебный центр, в целинный лагерь, где комдив через день проводил совещание. Я уже не говорю о еженедельном посещении лагеря командующим округом, который вносил ещё больший переполох в и так трудную подготовку техники и лагеря к передаче целинным подразделениям. Все умотались, умотался и мой сержант, у которого была только одна мысль — где бы увалиться и поспать. Само собой временно отпали и все проблемы, связанные с дисциплиной сержанта.

Всё имеет свой логический конец — в один из прекрасных солнечных дней внезапно наехали в лагерь представители целинников и в полдня расхватали почти все автомобили. Разобрали целинный лагерь и к вечеру только мусор, пыльные смерчи, завивающие крутые воронки, да ещё многочисленные и огромные кучки солдатского говна по периметру лагеря напоминали об активной и содержательной жизни на этом пятачке Свердловского учебного центра.

…— Товарищ капитан, ну что насчёт моего дембеля? Вы же обещали, как сдадим целину — так вы меня отпускаете. — Груза вольготно развалился на стуле перед рабочим столом, ожидая моего ответа.

Вопрос этот ждал и в принципе был готов его дембельнуть. За эти три недели, в течение которых сержант никуда не ходил не из-за того что он стал более дисциплинированным, а из-за того что физически просто умотался, я уже немного остыл и решил избавиться от этой «головной боли» по фамилии Груза.

— Пусть идёт на гражданку. Если три года в училище ничего взрослого в голову не вложили, то за месяц-другой тоже не сумею ему ничего вложить. Чёрт с ним — пусть его жизнь сама поколотит и поучит…, — примерно такие размышления всё чаще и чаще приходили в голову в ожидании данного вопроса. Так бы сейчас и поступил. Но Груза опять всё испортил: зашёл в канцелярию без стука, не спросив разрешения, не доложившись и сразу же плюхнувшись на стул. И так просто, как будто я ему должен. И чуть ли не похлопывая меня панибратски по плечу, задал этот вопрос.

Поборов мгновенную вспышку гнева, я также вальяжно откинулся на спинку стула и, сладко потянувшись, проникновенно начал говорить.

— Дурак ты, товарищ сержант. Три года для тебя в армии прошли зря. Ничего ты не понял, а дураков надо учить. Вот, Груза, даю тебе честное офицерское слово, ещё минуту назад хотел тебя уволить. А сейчас не хочу. Если бы ты сейчас, как нормальный военнослужащий, постучался в дверь к своему командиру батареи. Услышал бы из-за двери ответ — «Да, зайдите». Зашёл бы и отрапортовал — Товарищ капитан, сержант Груза. Разрешите обратиться! И задал бы свой вопрос.

Я бы встал из-за стола и таким мягким, отеческим тоном ответил — Ну что ж, молодец сержант. Заслужил. Иди в строевую часть и оформляйся, майору Логинову я сейчас позвоню. Вот и всё.

А ты как поступил? Ввалился в канцелярию как молодой салага, ввалился, как к себе домой, шлёпнулся на стул и с вызовом задал вопрос. Ты что, сержант, меня до своего уровня опустил? Или мы с тобой водку жрали вместе? — Я сделал паузу, а потом поднялся из-за стола и рявкнул металлическим голосом, — А ну пошёл вон отсюда…

Сержанта как ветром сдуло. Рассмеявшись над мгновенной реакцией подчинённого, я не спеша достал из стола «Дневник индивидуальной работы с личным составом» и стал там быстро писать.

В дверь вежливо постучались.

— Да…, заходите…

Дверь открылась и в канцелярию строевым шагом шагнул сержант Груза. Приложил руку к головному убору и обратился ко мне.

— Товарищ капитан, разрешите обратится.

Я, в свою очередь, внушительно поднялся и барственно-отеческим тоном пророкотал:

— Товарищ сержант, я занят. Зайдите через пять минут.

— Есть! — Сержант снова козырнул, чётко повернулся и, печатая шаг, вышел.

— Хм…, прижало. Ну, ладно, ты у меня сержант ещё попляшешь, — когда через пять минут, присмиревший и в жопу дисциплинированный сержант, вежливо присел на краешек стула, я был готов к жёсткой беседе.

— Товарищ сержант, я готов ответить на ваш вопрос. Да, обещал вас уволить, если мы сдадим на целину машины. Что ж, это условие вами было выполнено. Но вот другой момент, другое условие, которое мы не обговаривали, но оно подразумевалось — вами провалено.

— Это какое, товарищ капитан…? — В недоумении протянул сержант.

— А вот такое… Соблюдение воинской дисциплины, — я сделал трагическую паузу и значительно потянув её, на сколько это возможно, продолжил, — Берём карточку учёта замечаний и поощрений. Поощрений ноль, дисциплинарных взысканий семь. Два замечания, пять выговоров. Справедливости надо сказать, сейчас вам запишу благодарность «За умелое обслуживание и сдачу автомобильной техники на целину». Если мы заглянем в «Дневник индивидуальных бесед…», то с вами, товарищ Груза, я провёл шестнадцать бесед после допущенных вами разных нарушений воинской дисциплины. По времени эти шестнадцать бесед вылились в двадцать часов пятьдесят четыре минуты. Не надо вытягивать в удивлении лицо. Вот время начала беседы, а вот время окончания и твои подписи после каждой беседы. Это к тому рассказываю, чтобы потом никто не сказал, что эти взыскания наложены мною вам сгоряча. Это во-первых.

Во-вторых: чтоб вы знали. Военнослужащий, получивший десять взысканий, автоматически представляется на беседу в прокуратуру, где после беседы с таким нарушителем воинской дисциплины ему выносится прокурорское предупреждение — первое и последнее. Второго не бывает — как правило, потом дисбат. На, сержант, распишись, что ты предупреждён о вынесении возможного прокурорского предупреждения. Чтоб всё было по-честному.

И последнее. Я вас уволю, но через две недели и при следующем условии. Зажимайся как хочешь, но в течение двух недель не совершаешь нарушения воинской дисциплины и различные проступки. Или ты принимаешь моё условие и при соблюдении договорённости через две недели увольняешься, либо…

— Принимаю, товарищ капитан, принимаю… — торопливо прервал меня Груза.

— Нехорошо, товарищ сержант, прерывать своего командира. Ну, если принимаешь, тогда чтобы всё было честно и не было потом кривотолков с твоей стороны — прочитай мне в слух и подпишись вот здесь.

Груза взял в руки «Дневник индивидуальной работы» и громко, как клятву прочитал.

— Я, сержант Груза Андрей Владимирович, обязуюсь с настоящего момента, а именно с 16 по 29 июня 1990 года не нарушать воинскую дисциплину. Если же я нарушу это условие, то командир противотанковой батареи имеет право задержать моё увольнение из Вооружённых Сил на неопределённое время — в чём и подписываюсь.

— Обещаю, товарищ капитан, — ещё раз сказал сержант и не дрогнувшей рукой подписался.

… Груза зажался и последующая неделя прошла спокойно. Сержант был просто образцом дисциплины — «Есть…, Так точно…, Разрешите выполнять…, Понял…» так и сыпались с мигом повзрослевшего лица. Поэтому, выписывая сержанту увольнительную на воскресенье, у меня ничего не дрогнуло в душе.

Понедельник был командирским днём, но на подъём я не пошёл, так как с самого раннего утра выполнял поставленную задачу и в семь утра открыл дверь командирского кабинета, чтобы доложить об выполнении.

— Заходи, Цеханович. Ты как раз кстати. Выполнил? Ну и хорошо… Ты своего Грузу видел? Нет! Жалко… жалко. Мне тут замполит кое-что рассказал о твоём подчинённом. Он вчера на машине проезжал по РТИ и случайно увидел там твоего сержанта. Говорит, чуть из машины не выпал… и так был шокирован, что и не помнит, как доехал до городка. Ты его увольнять, когда собираешься?

— До вашего разговора собирался через неделю уволить. Он, что пьяный был?

— Лучше если бы он пьяный был… Ты сейчас идёшь в казарму и каком он был виде в городе, таким и представляешь его на полковой развод. Посмотрим всем полком на это чучело.

В казарме меня встретили смешки и любопытные взгляды солдат.

— Сержанта Груза ко мне в канцелярию вызови, — отдал распоряжение дневальному.

Через две минуты, вежливо постучавшись, в канцелярии возник сержант, доложился и застыл под моим внимательным командирским взглядом. Сержант как всегда блистал свежей молодостью, форма была тщательно отглажена и белела белоснежным подворотничком. Подтянутый и стройный прямо излучал из себя слова песни — «Всё хорошо…, прекрасная маркиза… Всё хорошо…, всё хорошоооо».

— А чего ты голову побрил? Ты ж на дембель собрался…

Вот тут-то и появилась брешь в безупречном облике подчинённого, Груза сразу замялся, что то виновато заблеял на мой вопрос, а потом одним движением снял пилотку, чем вверг меня в дичайшее удивление. Под пилоткой скрывался высокий волосяной гребень, тянувшийся ото лба до затылка. Ладно, если он бы был естественно цвета, но по всей длине от сверкал яркой окраской в несколько цветов, начиная от ярко оранжевого и заканчивая на затылке зелёным цветом. Если я был просто изумлён до глубины души, то Груза выглядел лишь слегка сконфуженным всем своим видом как бы говоря — Ну, вот такая фиговина у меня… Я хотел чтобы она выглядела несколько получше, но вот получилось вот так…

— Груза, — возмущённо возопил я, — это что у тебя за подметальная щётка на голове????

— Это, товарищ капитан, Ирокез называется…, — с достоинством ответил подчинённый и с лёгким беспокойством спросил, — А что, не совсем что ли?

— Груза…, — опять возопил я, — да я без тебя знаю, что это Ирокез… Как это тебе в башку твою пришло?

— А что, товарищ капитан, не глядится что ли? — Груза обеспокоенно заглянул в зеркало на стене и невольно залюбовался собой, — а по-моему нормально…

— Сержант, у тебя, что совсем понималку отрубило? Ты что вот так и в увольнение ходил?

— Ну, нет конечно, товарищ капитан. Что я совсем не понимаю? Ну…, там правда была гимнастёрка, но она каких-то старых годов… А так в гражданке был… Всё нормально…

— Понятненько, товарищ сержант, давай — убивай своего командира батареи дальше. Через пять минут, чтоб переоделся и был здесь в той форме, в какой был в увольнении. Это Приказ.

Я сидел и прислушивался к звукам, доносившимися из-за дверей. Минуты через две послышались раскаты громового, здорового, солдатского смеха, прерываемые подколками и солёными шуточками, через минуту весёлый шум стал приближаться к моей канцелярии, замер за дверями и через открытую дверь в канцелярию шагнул Груза.

Был готов ко всему, но всё равно поразился фантастическому вывиху сержанта. С Ирокезом я уже успел за эти короткие минуты свыкнуться, но вот то что было надето — это меня вновь поразило. На нём была действительно тёмная гимнастёрка, полушерстяная с высоким стоячим воротником. На первый взгляд она напоминала старую форму: так пятидесятых-шестидесятых годов, но это была не она. Что-то в ней было от пожарной формы тридцатых годов и одновременно от френча польского мундира. На груди теснилось несколько значков, начиная от «Гвардии» и кончая старым и добротным знаком «Ворошиловский стрелок» на цепочке. На бёдрах покоился ремень с начищенной до жёлтого блеска солдатской бляхой. Из под гимнастёрки к стопам, обутым в раздолбанные кроссовки, опускались спортивные штаны и весь этот ансамбль завершали солнцезащитные очки замысловатой формы.

— Теперь я понимаю, почему замполит полка чуть из машины не выпал, — выдавил я из себя, — ты, что… Вот так и шёл по городу?

— А что? Знаете, как девушки на меня смотрели? Красиво ведь…

— Да, бл…ь, у тех девушек мозгов не было… А не думал, о чём думали нормальные и взрослые дядьки, когда встречали тебя на улице? Ты об этом думал?

Ну…, товарищ капитан, вы только не обижайтесь, но у вас взгляды…ээээ…, — Груза мучительно тянул эту букву, пытаясь подобрать не обидное для меня выражение и никак не мог придумать и всё тянул и тянул, — эээээ… ну в общем старомодные.

Сержант обрадовался, как ему показалось удачному выражению. И дальше у него речь покатилась складно и без запинки, где он подчеркнул разность взглядов поколений, ввернул, как отрыжку перестройки и гласности, тоталитарный режим, где моё поколение воспитывалось в строгих рамках, рассказал о свободе, которую они, то есть молодёжь, успели хлебнуть за эти несколько лет перестройки и сумели через видики, хотя бы и одним глазком заглянуть в свободную жизнь западной молодёжи и так далее… Причём, таким соловьём он разливался минут пять, а я сидел, разинув в изумлении рот, и молчаливо взирал на представителя этой свободной молодёжи.

— Ну, ты меня вконец убил… Спасибо хоть слово подобрал — Старомодный, а не например — Заскорузлый. Если бы это сделал любой другой солдат полка и я бы его вот также спросил «Зачем и Почему», то тот просто в силу своего рабоче-крестьянского происхождения не смог бы так логично и связно объяснить, как ты тут пять минут разливался соловьём. Да и ему это было более простительно, опять же из-за его происхождения и возраста. Но тебе же двадцать первый год и мозги другие. Откуда же у тебя там этот мусор?

— Почему же Мусор? Вы сами только что сказали — связно и логично я всё объяснил, — несколько вызывающе возразил Груза.

— Товарищ сержант — вы болван. Вы так и не поняли о чём толкует комбат. — Я встал из-за стола и несколько раз прошёлся по канцелярии, глянул на часы и, убедившись, что времени до развода ещё достаточно, попытался ещё раз донести до этого взрослого ребёнка с большим членом определённые истины.

— Садись Груза, — сам тоже сел и, облокотившись руками на стол, стал говорить.

— Андрей, скажу тебе по-честному. Некоторые офицеры удивляются моему терпению в отношение тебя. Да набей ты, Боря, ему рожу — да и всех делов… Или — Чего ты с ним нянчишься? Вот тебе и вопрос — А почему я с тобой нянчусь? Попробуй ответь… Ну?

Груза, расплющив в недоумении и опустив уголки губ, невразумительно замычал, но потом всё-таки ответил:

— Ну…, скорей всего у вас другие принципы и подходы в воспитании личного состава, чем у этих офицеров. Наверно это наши танкисты или из мотострелковых батальонов.

— Ооо, сержант, почти в точку. Я бы ещё добавил, только ты не загордись — у тебя есть мозги и побольше чем у любого солдата нашего полка. Поэтому тебя проще переубедить, чем банально набить рожу, после чего ты бы закрылся в свою раковину. А так мы с тобой свободно общаемся и точим друг об друга каждый свою правду. Не лишне добавить и то, что ты в батарее один и у меня есть время с тобой работать. Была бы полнокровная батарея, я с тобой разговаривал и работал гораздо жёстче. И очень жалко, что ты попал не ко мне хотя бы на два года. Я из тебя, как из пластилина, слепил бы нормального мужика. А так тебе сейчас двадцать первый год идёт, а мысли, суждения о жизни, поступки всё равно как у пятнадцатилетнего или шестнадцатилетнего прыщавого пацана — глупые и недоразвитые.

Всю эту бодягу с твоим увольнением я затеял только с одной целью — доказать тебе, что в жизни за всё надо платить. И во взрослой жизни, куда ты вступишь совершенно другие критерии и оценки. Груза там не за красивые глаза ценят, не за логичную и связную речь, не за этот дурацкий Ирокез, а судят по делам. Про твои дела и поступки я тебе уже рассказал. Ты — сопливый пацан, у которого ветер в голове гуляет, а не взрослые мысли. Честно тебе скажу, если бы вчера тебя случайно встретил в городе в этом попугайско-маскарадном виде — завёл бы в любой двор и отмудохал. Хрен с ними этими воспитательными принципами. Отмудохал со сладострастием и наслаждением, и совесть бы молчала…

— Нуууу, товарищ капитан, что-то вы сгущаете краски насчёт меня. И мысли у меня нормальные. И всё я ещё успею. Дембельнусь, отдохну, устроюсь в институт и всё будет нормально…

— Да…, да, конечно… Скажи ещё — женюсь, детей нарожаю… Только учёба в институте будет продолжением твоего детства и выйдешь ты в жизнь с института в двадцать пять лет тем же пацаном с такими же детскими мыслями. Женишься на такой же раскрепощённой, свободной дуре и настрогаешь детей. Вопрос только — А сумеешь ли ты воспитать из них нормальных мужиков со своими завихрениями? А? У тебя отец нормальный — большой начальник, а ты как сын от яблони не в ту стороны откатился. А от такого отца, как ты: подумай сам — Какие яблоки будут?

— Да, нормальные яблоки будут… Чего вы так за мою жизнь переживаете? Это моя жизнь и всё там будет нормально — мне бы только из армии уволиться… А, товарищ капитан? — Закинул в очередной раз удочку Груза и с надеждой воззрился на меня.

— Ладно, раз такая свадьба пошла… не хотел этого говорить никому — стыдно. Но сейчас, для примера, расскажу, чтоб тебе было понятно — Что такое нормальный мужик и какие у него мысли бродят в голове. — Я болезненно сморщился и, несколько секунд помолчав, продолжил, — не надо было это делать, прекрасно понимаю, но на прошлой неделе я двух пацанов семнадцатилетних отлупил. Зря конечно, но не смог сдержаться. Видел наверно в городе, какие сейчас модные причёски малолетки носят? Знаешь, у одного такой кокетливый хохолок на голове, как у девушки, а у второго, тоже такой же причесон, но впереди волосы дыбом… Причём каждая волосинка отдельно. Блядь, противно смотреть. Я как увижу у кого из пацанов такую причёску, так меня прямо воротит до тошноты. Конечно, ничего не говорю, но прохожу мимо и про себя матерюсь — Ууууу…, уроды…, суки не траханные. А тут шёл выпивши и на пустыре «Сухарика» они мне попались навстречу. Не стерпел. Одному по харе сразу, не останавливаясь, заехал… Бил не в полную силу, а то бы рожа как сковорода с глазами стала. Так, в пол силы… Он испугался, заревел и убежал. Я второму тоже в пол силы тресь, но убежать ему не дал. Трясу его за шкирку и спрашиваю:

— Вот ты, ублюдок, объясни мне, нормальному мужику, что у тебя за причёска? Как она называется и зачем она тебе такая? И что ты этим хочешь сказать окружающим?

— Ну, что видел такие причёски?

— Нет, товарищ капитан, но интересно рассказываете, — Груза заинтересованно пододвинулся к столу.

— Во…, во…, послушай. Когда я услышал название, так меня аж затрясло и ещё раз ему роже хрястнул. Говорит, что причёска называется «Взрыв на макаронной фабрике» Я ору — Зачем тебе этот Взрыв нужен?

Ревёт, но отвечает — Я, говорит, не хочу быть частью толпы, а хочу из неё выделяться.

Ну, тут я ему ещё два раза по роже заехал, уже посильнее.

Я ему отвечаю — Ты, сучара, на себя посмотри. У тебя же ручки-ножки как спички — иди, сволочь, в спортзал и качайся там, выделяйся среди себе подобных хотя бы в спорте, мускулами. Или в учёбе и в труде выделяйся…

Тут он разревелся ещё больше, сопли, кровь по роже размазал и сквозь слёзы заявляет — Вы, взрослые, нас молодёжь не понимаете, а нам так тяжело живётся…

У меня совсем башню сорвало: сука, стоит передо мной в фирменной одежде, упитанный и заявляет, что ему тяжело жить, как будто в асфальтовом чане живёт и жратву на помойке ищет. Отдубасил его хорошо и ушёл. Сейчас жалею, что так поступил…

Так вот, Груза, ты подумай над моими словами. Больше тебе такого здесь в армии никто не скажет, кроме твоего командира и только тебе во благо. Если ты тут говорил, что одним глазом в свободный западный мир заглянул. Так я тебе тоже по-западному хочу тебе ответить. Помимо безмозглых девушек, некоторой части «свободной» молодёжи, есть ещё много других людей, которые не разделяют твои взгляды и считают вот этот твой блядский вид оскорблением себя. Ты, Груза, сейчас своим поведением и службой оскорбляешь меня, мою срочную службу, где я служил не за страх, а за совесть. Ты туда просто плюёшь. Плюёшь и на моё поколение, на поколение своего отца, и на отца своего тоже, заявляя, что мы отсталые. И даже не задумываясь, что таким умным, здоровым и «свободным», как ты тут заявляешь — стал благодаря нам, нашему труду. Ты в жизни ещё ничего не сделал и ничего не достиг, чтобы так судить нас.

В канцелярии на некоторое время повисла тишина. Помолчав и поняв, что я жду какого-то ответа, подчинённый тяжело вздохнул:

— Товарищ капитан, я обязательно подумаю над тем, что вы сказали. Наверняка, где-то вы и правы, но в целом вы меня не убедили. Я хочу и буду жить — как хочу…

— Груза, да ради бога. Но только одно — живи не за счёт других, а заработай это право жить — как ты хочешь. Всё, на этом беседу прерываем и идём на развод. Командир тебя хочет показать бойцам — как не надо ходить в увольнение…

На полковом разводе был цирк, для всего полка, но только если все веселились, то на мне и на сержанте отрывалось начальство по полной. Сначала поизголялся замполит полка, которому изменила выдержка, и я даже не думал, что политработник такого уровня знал разные народные слова, которые даже на заборах пишут редко. Потом об нас тщательно вытер ноги командир полка. После командира выступила какая-то мелкая сошка-майор из политотдела дивизии, прознавшая о таком факте. Сошка заклеймила сначала меня позором, что я допустил чуть ли не политическую близорукость в идеологической борьбе с тлетворным западным влиянием на советскую молодёжь. Потом клеймил Грузу…, но так уже походя. От всего этого у меня созрело здоровое, мужское желание после развода набить рожу майору. По-моему такое желание возникло у всего офицерского состава полка и даже у замполита с командиром, с кислыми лицами слушавшие разглагольствование политотдельца. Наконец-то он иссяк и, откланявшись, собрался уйти, но взмахом руки я попросил его остаться, на что он благосклонно кивнул головой.

Развод закончился, командир сказал, чтобы я своей властью наказал сержанта и убрал это блядство с головы, после чего поспешно удалился в учебный корпус, чтобы не быть свидетелем дальнейшего. Ну и одновременно давая мне неофициально добро на разборки. Майор с политотдела видать не пользовался среди политработников авторитетом, судя по тому, как сразу же смылись и замполит с парторгом, развязывая мне руки. А вот остальные офицеры наоборот приблизились и остановились неподалёку, жаждая расправы.

Майор, почувствовав нехорошее, задёргался, но к своей чести не сбежал, чего я очень опасался.

— Ну что, майор, — с апломбом наехал на политработника, — прежде чем тебя бить буду, расскажи свой боевой путь.

— Товарищ капитан, как вы разговариваете со старшим по воинскому званию? — Завопил истерично майор, оглядываясь за помощью на окруживших нас офицеров.

— А мне до лампочки твоё воинское звание. Я с тобой как офицер с офицером хочу разобраться. Ну так, ты хоть живого солдата видел? За яйца его держал? Или только с трибуны, да в окно кабинета наблюдал?

— Товарищ капитан, о вашем недостойном поведении я буду докладывать…

— Ну, тогда всё понятно… А если будешь докладывать, так мне тогда тем более всё до лампочки. Выбирай куда тебя сначала ударить — Сразу по яйцам или по морде?

Драка не состоялась и Слава богу, а то бы Харошихххх неприятностей огрёб — вовремя меня сослуживцы оттащили от майора. Правда, меня всё равно вызывали в политотдел по этому инциденту. Но тут неплохо подсуетился командир полка, имевший в гарнизоне большой авторитет, так что ограничились только беседой со мной. Да и положение политорганов в армии уже тогда началось шататься.

— Ну что, Груза, увидел, как из-за твоих дурацких мыслей и суждений истоптали совершенно невиновного комбата? Тебе то что? С тебя как с гуся вода и нет ещё у тебя уважения к себе, а мне вот обидно. Так что получай ещё один строгач за «Нарушение формы одежды» и распишись вот здесь и вот здесь в тетрадочке для бесед. Прочитай, как я тут вкратце изложил нашу с тобой утреннюю беседу и распишись.

Сержант размашисто расписался в карточке учёта поощрения и взысканий. Прочитал, что я написал и тоже расписался, поставив дату.

— Товарищ капитан, а зачем вы это всё пишите? — Искренне удивился сержант, а я, закрыв тетрадь, назидательно произнёс.

— Вот не дурак ты, а додуматься до такой простой истины не можешь. Всему своё время и ты узнаешь зачем. Ты лучше задумайся — у тебя уже восьмое взыскание. Ещё одно и едем к прокурору.

… Прошло несколько дней, после инцидента с причёской, Груза присмирел и как-то ушёл в себя. Ходил грустный, постоянно о чём-то думая.

Сегодня был парко-хозяйственный день и я сидел на бетонной эстакаде для мойки автомобилей, нагретой горячим солнцем, и лениво общался с офицерами-танкистами. В ста метрах, у открытых ворот боксов батареи маячил Груза, сверкая лысой головой слегка тронутой летним загаром.

— Боря, да уволь ты его на дембель… Чего ты с ним возишься? Жалко ведь парня… три года всё-таки отслужил в училище, да у тебя уже два месяца. На фиг тебе это ходячее ЧП?

Я посмотрел в сторону своего подчинённого и с сожалением произнёс:

— Нет, нельзя… Поздно уже.

— Не понял? Почему поздно? — Удивился начальник штаба танкового батальона.

— Да… поздно. Если увольнять, то надо это было сделать в первые две недели. А сейчас нельзя. Вот сами подумайте — Что скажут ваши солдаты, если я его уволю? Какой вывод они сделают? А скажут — ни хрена себе, служил хреново, бегал в самоволки и всё равно уволили. И нам так можно… Я то — Что? Уволю его, машины и орудия стоят на хранении, кроме одной. Мне только ворота боксов нужно будет открывать и закрывать, да лясы с вами точить. А вы проблемы с личным составом поимеете. Кстати, а вы что не знаете, что ваши бойцы на дембель Грузы пари заключили на бабки? Когда-то подслушали, как я материл Грузу и орал, что уволю его в двадцать три часа тридцать минут ночи 31 декабря. Вот и поспорили — дотяну я до Нового года или нет?

— Да ты чего? Точно что ли? — Оживились офицеры.

— Конечно, ваши солдаты с живейшим интересом наблюдают за этим процессом. Да и не из-за этого я его не увольняю — не созрел он ещё. Хочу, чтобы он понял — В жизни за всё надо платить. Хорошо служишь — вот тебе и дембель… Нормальный ты мужик по жизни и люди к тебе потянутся… Он должен понять, что во взрослой жизни нужно перемалывать себя и иной раз чем-то жертвовать. А пока он живёт по принципу — Я хочу…, мне нравится, мне это надо…, мне это интересно и плевать на всё остальное. Так что теперь как бы мне самому его не жалко было, а придётся работать над этим вопросом…

Груза как будто почувствовал, что о нём говорят и офицеры-танкисты проявляют сочувствие, вдруг решительно направился в нашу сторону.

— Товарищ майор, разрешите обратится к командиру батареи, — обратился сержант к начальнику штаба танкового батальона. Тот благосклонно кивнул головой, а я усмехнулся и обернулся к сидевшим рядом со мной офицерам-танкистам, с интересом ожидающих развитие сюжета.

— Вот видите, хоть и микроскопическими шагами, но движемся вперёд. Ещё две недели назад сержант мог вальяжно подойти сюда и, не обращая внимания на вас, на равных, самоуверенно задать какой-нибудь глупый вопрос. А сейчас сами видите — всё как положено. Чего тебе Груза?

Сержант немного помялся, а потом выпалил:

— Товарищ капитан, поставьте мне любую задачу, но такую, чтобы выполнив её, я смог списать все свои дисциплинарные взыскания…

Все благодушно рассмеялись, а я деланно и в показном недоумении развёл руками:

— Сержант, ну какую такую задачу я могу тебе поставить? Хотя…, хотя…

Ярко светило и приятно пригревало солнышко, я был в хорошем и в располагающем к шутке настроении, в кругу друзей, поэтому решил немного пошутить и повеселить товарищей, но не учёл решительную и серьёзную настроенность подчинённого.

— Хорошо, Груза, хорошо я дам тебе такое задание, — мой взгляд заскользил по парку, останавливаясь то на противопожарном щите с неизменными лопатами, баграми и ломами, по боксам, стоявшему недалеко ГСМ, по мойке и никак не мог остановиться на предмете шутливого задания, чтобы можно было посмеяться и сказать:

— Но вот, товарищ сержант, я с вас снимаю ваши взыскания…

Мне и самому не хотелось везти Грузу в прокуратуру. Ещё раз оглядев окрестности, мой взгляд остановился на массивном, бетонном колёсоотбойнике и, не придумав ничего умного, ляпнул:

— А вот, Груза, раза три лбом хорошо…, так качественно стукнешься об колёсоотбойник — так и спишу.

Все засмеялись и заинтересовано уставились на сержанта, ожидая, как он будет шутливо отъезжать от такой задачи. Но дальше всё пошло по непредсказуемому сценарию — Груза решительно подошёл к колёсоотбойнику, окрашенному в жёлтый цвет, сдёрнул пилотку и к нашему великому изумлению, резко наклонился и с такой силой ударился лбом об бетон, что его аж отбросило назад и он хлопнулся на задницу.

— Груза, Стой! Ты что охерел что ли? — Заорал я, очнувшись от охватившего оцепенения. Рядом протестующее закричали танкисты. Сержанта от удара наверно хорошо оглушило, потому что все последующие движения у него были замедленные. Мы то думали, что он больше не будет биться, но сержант, посидев с пару секунд на заднице, очумело помотал головой и перевалился вперёд, встав уже на карачки перед бетонным блоком и с ещё большей силой врезался головой в рукотворную каменюку. От второго удара в разные стороны полетели кровавые брызги, а сержант откинувшись обратно, приготовлялся к третьему удару.

Я и все остальные офицеры бурей сорвались с мойки и навалились на сержанта, оттаскивая того от камня.

— Дайте мне ещё раз…, последний раз…, — Груза был уже в истерике, бился в наших руках и рвался к колёсоотбойнику, — дайте…, я хочу…

— Тихо, тихо…, Груза, всё… Всё…, — я прижимал бьющегося сержанта к асфальту, пытаясь его успокоить.

— Товарищ капитан, дайте ещё раз…, дайте…, чтобы списать…

— Всё…, всё…, списано уже… нету… Там ничего.

Постепенно сержант успокоился и мы отпустили его. Лоб, конечно, он расшиб здорово и если бы мы его не успели схватить, в том запале, в каком был сержант, третий удар мог стать роковым. Тут же наскоро перевязали и с двумя солдатами с танкового батальона отправили в санчасть.

Вечером я показал сержанту «Карточку учёта поощрений и взысканий», где против некоторых взысканий было написано — «Запись сделана ошибочно».

— А почему не все? — Недовольно прогудел сержант и намекающее потрогал перебинтованную голову.

— Скажу честно, Груза — рука не поднялась.

— Товарищ капитан, вы же обещали, — давил на меня подчинённый и болезненно морщился, манерно показывая как ему больно.

— Прекрати кривляться. Если бы служил нормально, давно дома был, а так может шрам на лбу красивый и мужественный получится… Давай договоримся следующим образом: даю тебе ещё один контрольный срок. Две недели. Отслужишь без залётов — уволю. Будешь херовничать — тогда я тоже рогом упрусь. Договорились? Ну и хорошо…

Неделя в повседневных военных трудах и заботах пролетела незаметно, ничем не отмеченная. Груза успокоился, даже повеселел и терпеливо ожидал окончания контрольного срока, щеголяя по полку перебинтованной головой. Вскоре, в санчасти, сняли бинты и шрам, пока ещё не совсем зарубцевавшийся, действительно мог впоследствии стать украшением лица и причиной бесчисленных героических легенд и рассказов за рюмкой водки о смелых и отчаянных рукопашных схватках с врагами. Вчера день прошёл в суете погрузки полковой техники на железнодорожный транспорт, отправляемой с полка в капитальный ремонт. Моей техники там не было, но я от батареи выделял дежурную машину на это мероприятие. За рулём был Груза, а я старшим. Вот и продёргались на ней по мелочам до позднего вечера: сначала к вагонам и платформам подвозили бесчисленное количество разного имущества, которое тоже надо было сдавать, потом летали по разным мелочным делам. А вечером сновали между рампой и станцией Керамик, где проходило окончательное оформление загруженных платформ. Стемнело, я устал и мечтал только об одном — добраться до дома, принять душ и завалиться спать. Сделав последнюю ходку на станцию, мы наконец-то заехали в парк и тут Груза, видя моё раздражённо-усталое состояние, предложил.

— Товарищ капитан, идите домой. Я сейчас дождусь ГСМщика, заправлюсь и поставлю машину в бокс. Чего вы здесь торчать будете?

Легко и с удовлетворением клюнув на этот вариант, я проинструктировал сержанта, ещё раз заострив внимание на соблюдение всех мер безопасности, призвал к осторожности и ушёл.

Ночь проспал как убитый и встал отдохнувшим и готовым к новым задачам. На разводе Груза доложил, что всё в порядке. Задач мне новых полковое начальство не нарезало, поэтому день до обеда, как и планировалось, посвящался работам в боксе. Хотя какие там работы — так, мелочное шуршание и наведение порядка. Хотя и с порядком там было тоже всё нормально. Всю дорогу до парка Груза был предупредительно-суетлив, что-то щебетал, забегая то справа, то слева от меня, но я, погрузившись в свои мысли, заторможено реагировал на его разговоры. Поэтому на неожиданный вопрос:

— Товарищ капитан, а у вас в родне никто сердечными болезнями не страдал? — Я прореагировал вяло.

— А тебе то какой интерес?

— Да так…, просто интересно…

— Да, нет… нормально…

— А у вас самого, как с сердцем? — Вновь не дал мне Груза уйти в мысли.

— Груза, чего тебе надо от меня? — Раздражённо спросил подчинённого.

Но тот блудливо заюлили глазами и начал активно отнекиваться, что породило у меня пока ещё лёгкое, но нехорошее подозрение.

— Груза, ну-ка колись, что за херня у тебя произошла?

— Да нет, товарищ капитан, всё нормально. Но я вчера слегка погнул бампер на машине. Сами знаете, в нашем закутке парка темно, вот чуть-чуть и не подрасчитал поворот…

— Груза, сволочь, машина ведь новенькая… Что с ней?

— Товарищ капитан, да там всё нормально. Бампер немного погнул и всё. Так я его в пять секунд выравнию. Там фигня…

Я остановился и пристально поглядел на сержанта, получив в ответ почти детский, незамутненно-невинный взгляд.

— Ну, если действительно немного загнул, то это тебя спасает.

Оставшуюся часть дороги до бокса мы проделали молча. Я опять был в своих мыслях от намечаемого приятного мероприятия вечером и про себя прикидывал разные выгодные моменты.

Груза быстро распахнул ворота бокса и я, всё ещё в своих мыслях, шагнул вовнутрь хранилища с техникой. То что увидел, заставило меня онеметь в изумлении на целую минуту, пока рассматривал разбитую облицовку кабины новенького ЗИЛ-131го и перекрученный под немыслимыми углами бампер. Потом всё-таки обрёл дар речи и возмущённо завопил.

— Груза, скотина, что это такое? — И обвиняюще ткнул пальцем в искорёженный перед машины.

— Товарищ капитан…, товарищ капитан…, — закрутился юлой вокруг меня сержант. Метнулся в бокс и, выхватив оттуда раскладной стульчик, сунул его мне под зад, куда я бессильно опустился на брезентовое сиденье.

— Что это такое? Что делать-то будем…? — Я бессмысленно задавал вопросы, а Груза суетился вокруг меня, подскакивал к бамперу и непонятно откуда появившимся в его руках кувалдой, стучал по нему. Тут же бросал его и руками пытался выпрямить различные элементы облицовки и всё частил и частил словами.

— Товарищ капитан, всё нормально… к вечеру вы машину не узнаете… Товарищ капитан, всё будет устранено…, а к утру совсем забудете. — Сержант вдруг остановился и с криком «Я сейчас…», стремительно выбежал из бокса, оставив меня в угнетённом состояние, созерцать автомобиль, который по безалаберности водителя из категории «новенькая» перешла в категорию «старенькая». Ладно бы это — впереди меня ожидали неприятные разборки с командованием как полка, так и дивизии. Как-то сразу вспомнился мне мой тёзка, тоже Боря, тоже капитан, но только помощник начальника автомобильной службы. Месяц назад он женился и свадьба проходила где-то в дикой, областной глубинке. Боря подошёл к командиру и попросил новенький, только что полученный в полк КАМАЗ — Типа, там деревня и глушь и до районного центра, где будет проходить регистрация брака, кроме как на КАМАЗе и не проедешь. Командир дал машину на несколько дней. Регистрация и поездка в районный центр прошли нормально. Но вот сама свадьба, в деревне, где царят простые нравы, закончилась для КАМАЗа печально. Когда деревенские хорошо выпили и решили украсть невесту, чтобы жених потом выставил за неё ящик водки, Боря схватил невесту, уже жену, и закрылся с ней в кабине автомобиля, что совершенно не остановило деревенских ухарей. Похватав топоры, колуны и ломики, они с весёлой лихостью вскрыли кабину, после чего Боре всё равно пришлось выставлять водку, а вот для кабины заодно и кузову с новеньким прорезиновым тентом всё закончилось хреново. В пьяном азарте, в предвкушение дармовой водки, деревенские парни всем этим нехитрым инструментом в минуту расхерачили вдребезги кабину и стёкла, порубали кузов и распустили на ленточки новенький зелёный тент. Кое как приехав в полк, бедный Боря, неделю прятался от всей технической мысли как полка, так и дивизии. А когда его всё-таки словили и втихую расправились, зам по тех полка выл и ломал руки ещё неделю над покоцанным автомобилем. Да он до сих пор плюётся, как видит это КАМАЗ. А тут ещё и у меня новый ЗИЛ превратили в старый.

Послышался гул автомобильного двигателя и через двадцать секунд около ворот, подняв небольшое облако пыли, остановился ЗИЛок, из кабины которого шустро выскочил Груза.

— Сейчас, товарищ капитан, мы быстро выправим бампер. Сей момент…

Сержант быстро и ловко обмотал тросом загнутый под пятью углами бампер, развернул мордой к открытым воротам пригнанный ЗИЛок, накинул второй конец троса на крюк, заскочил в кабину и стал медленно натягивать машиной трос. Я на всё это смотрел без энтузиазма, прекрасно понимая, что таким образом бампер и вздыбленную пластину площадки бампера не выгнуть, но просто молчал. Трос натянулся и бампер, заскрипев всеми своими сочленениями, хоть и с трудом начал выгибаться в нужную сторону. Груза прибавил обороты, двигатель взревел, но железо бампера достигнув своего предела перестало выгибаться и побитую мою машину потащило по асфальту хранилища на выход. Увлёкшись этим действом, я лишь в последний момент увидел, как задние колёса автомобиля неотвратимо наехали на новенький аккумулятор и с сочным хрястом раздавили его.

— Груза…, сука…, Стой! — Неистово заорал я, вскочив со стула. Двигатель реванул в последний раз каким-то непонятным гулом, что-то там страшно загремело и он заглох. Из всех щелей капота повалил дым вперемешку с белым паром. Сержант испуганным зайцем выскочил из кабины, взлетел на бампер и открыл капот, отстранившись от клубов пара и дыма. Даже мне было понятно — Двигатель словил клин.

Тут же в воротах появилось несколько офицеров с первого батальона. Поглядели на мою убитую машину, на раздавленный АКБ, вокруг которого расплылась лужа электролита, на меня убитого горем и на свою машину, тоже убитую Грузой.

— Боря, мы тебе, конечно, сочувствуем, но твой сержант прибежал как очумелый к нашим боксам. Там ЗИЛ вот этот стоял: мы с него слили масло, чтобы поменять на новое. Блядь, пока мы с маслом в боксе вошкались, твой сержант угнал машину. И кажется ей тоже звиздец пришёл… Так что мы заберём сержанта минут на пять…, потолкуем с ним, а потом он в твоём распоряжение.

Я согласно мотнул головой, только попросил:

— Ребята, только рёбра, челюсти не ломать, я это сам сделаю… И руки чтоб целые были… С машиной ведь кто-то должен работать…!?

Сержанта увели за боксы и через пятнадцать минут он появился в воротах. Что ж беседа прошла плодотворно — под правым глазом наливался хороший синяк на пол лица, левое ухо уже было распухшим и так раза в два с половиной стало больше. Правая часть, опухшей верхней губы от хорошего удара поползла вверх, перекашивая лицо немного в сторону и тоже вверх. А так ничего. Зубы на месте и в целом жить будет. Да, ещё немного прихрамывал, но всё также блистал оптимизмом.

— Товарищ капитан, дайте мне время до утра и машину вы не узнаете.

Я только и махнул рукой. Техническая часть сегодня в полном составе отсутствовала в полку, была на показных занятиях в Чебаркуле, так что немедленных разборок со мной не предполагалось.

Кинул сержанту металлическую печать для опечатывания и, угрожающе буркнув:

— Завтра утром смотрю машину, — удалился из бокса, провожаемый оптимистическими воплями, что к одиннадцати часам машина будет как новенькая.

На контрольно-техническом пункте дежурный по парку в весёлом возбуждении рассказал: как только я вчера вечером ушёл домой, Груза стал носится по парку, как сумасшедший пока не врезался в угол бокса зенитчиков.

— А ты где был, прапорщик? Чего эту суку не остановил?

Прапор сразу же сдулся, поскучнев лицом, и ясного ответа я так и не услышал — был лишь невразумительный лепет из чего следовало отсутствие дежурного на тот момент на своём месте.

…Громкий звонок в дверь безжалостно вырвал меня из сонного омута. Включив лампу и одним глазом глянув на циферблат будильника, вяло удивился столь раннему пробуждению. Было четыре часа утра.

— Кто? — Спросил через дверь.

— Товарищ капитан, посыльный по штабу. Вас срочно вызывает к себе полковник Григорьев в штаб дивизии.

— Хорошо, сейчас иду.

Пока одевался и шёл к полковнику, пытался понять причину вызова к зам по вооружению дивизии. А причина могла быть только одна — разбитая машина. Но с другой стороны, зная все нюансы и особенности военной службы, не верил в это — тут, что-то не срасталась. Он просто не мог успеть узнать об этом. Об этом даже наш зампотех ещё не должен знать. Полковник Григорьев, во главе технарей всей дивизии, был тоже в Чебаре на занятиях. Нет, здесь явно что-то другое.

Григорьев ждал меня, нервно прохаживаясь по просторному и светлому фойе штаба дивизии. Сверкнув негодующим взглядом, приказал:

— Выходи к машине, поехали…

На улице сели в УАЗик зампотеха, выглядевшего как-то сиротливо и убого, и по пустынному военному городку помчались в сторону парка нашего полка, отчего у меня сразу тоскливо заныло сердце — Блин знает про машину… Но кто ему успел доложить?

В парке нас уже ждали. На крыльцо КТП выскочил дежурный по парку, а перед дежуркой, но уже внутри территории парка по стойке «Смирно» стоял сержант Груза, в ногах которого громоздилась большая куча металла. Груза ел всех преданным взглядом и своим ярко радужным синяком под глазом излучал искреннее раскаяние за всё, в том числе и за расстрел царской семьи в доме инженера Ипатова. Пока мы подходили к сержанту, я успел разглядеть в куче два бампера, новенький аккумулятор, облицовку капота и сам капот. Какие-то ещё детали и инструменты, а чуть в стороне колесо явно с УАЗика и тут же лежала пластиковая панель с кучей проблесковых маячков и с электроматюгальником в комплекте. Теперь-то мне стало понятно, отчего так сиротливо и убого смотрелся УАЗик полковника Григорьева. Последние причиндалы были сняты или если совсем грубо говорить звиздануты именно с его машины.

— Твой орёл? — Обвиняюще ткнул пальцем Григорьев в сержанта.

— Мой, товарищ полковник, — я тяжело вздохнул, ожидая разнос и он не замедлил себя ждать.

Эта сука, по фамилии Груза, днём провела разведку в соседнем с нами парке ремонтного батальона. Сговорился с часовыми, которые были от танкового батальона и ночью, ничего не боясь, залез в парк рембата. Ночью он охранялся только дневальными, но а по-честному сказать — не охранялся вообще. Поэтому Груза спокойно снял бампер и всю облицовку вместе с аккумулятором с дежурной машины, стоящей около будки дежурного по парку рембата. Потом всё-таки, на всякий пожарный случай, снял ещё один бампер, после чего к нему пришёл хороший военный азарт и сержант почистил вдобавок и МТО-АТ, откуда вытащил весь инструмент. А когда всё это он спокойно перетащил в наш парк, то ещё решил снять с УАЗика зампотеха дивизии и ментовские прибамбасы, вкупе с запасным колесом. Вот на этой жадности и погорел. Пришёл с проверкой караула проверяющий с дивизии и повязал Грузу, когда тот как муравей трудолюбиво тащил украденное с УАЗика.

Полковник Григорьев так был возмущён и так громко орал, что у него даже мозгов не хватило поинтересоваться — А для чего весь остальной хлам Груза украл?

Затоптав меня, Грузу, дежурного по парку, Григорьев плотоядно пообещал ещё урыть и нашего зам по вооружению и за сегодняшнее, а также и за вчерашнее. Загрузил всё украденное со своей машины, хлопнул дверью УАЗика и укатил в штаб дивизии. Сегодня был четверг и ответственными в дивизии и в полках были технари. Значит и наш подполковник Лебзин сейчас придёт на подъём в полк. Что ж пойду встречу и подготовлю начальство к разносу хотя бы психологически и морально.

— Лебзин ещё не пришёл? — Спросил дежурного по полку, сонно слонявшегося по громадному и пустому вестибюлю учебного корпуса, где на третьем и четвёртом этажах размещался штаб нашего полка.

— Да он и не уходил…

— Не понял? Он же в Чебаре на занятиях был.

— Во… во. Вот они и сломали их. Вчера со всей своей технической мыслью вечером, так в часов девять, приехали и сразу в штаб. Они по дороге хорошо усугубили, а здесь продолжили, — дежурный жизнерадостно заржал во весь голос и подъитожил, — а теперь, после бурной ночи они стали мутной, военной, технической мыслью.

— Во влип…, — забеспокоился я, — слушай, Серёга, а про мою машину никто не докладывал?

Дежурный опять засмеялся:

— Боря, про твою машину даже самый последний солдат полка знает, кроме командира полка и тех. части. Но лучше бы знали, а то в свете сегодняшнего, ночного залёта твоего сержанта всё это разом и всплывёт, но только уже на уровне дивизии. Так что, Боря, иди и работай на опережение. Удачи тебе. Сейчас они там наверху все в коматозе и должно всё пройти нормально, — дежурный шутливо подтолкнул меня к лестнице.

За дверью технической части, где располагались все технари, было шумновато и явно кого-то били в пьяном угаре, причём с ломаньем мебели или же об саму мебель.

Ещё раз вздохнув, всё-таки вежливо постучался в дверь, ожидая, что мне крикнут — Заходи. Но стука моего, в этой «веселой» кутерьме никто не услышал, поэтому, дёрнув дверь, я смело шагнул в кабинет.

«Дыма с коромыслом» в кабинете не было, так как содержательная пьянка подошла к своему логическому концу и, открывшиеся картина, несмотря на тягостное настроение, заставила меня весело захохотать.

В каждом полку были свои традиции в том числе и по употреблению горячительных напитков. Если мы артиллеристы садились за стол и пили, то гулянки, как правило, кончались мирно и полюбовно. Также мероприятия проходили и у зенитчиков. А вот танкисты — те любили подраться и помахать руками. И на следующий день половина танкового батальона стояла в чёрных очках, тем самым веселя офицерский коллектив. Месяц назад они всё-таки поставили рекорд и на утреннем разводе уже все до единого офицеры-танкисты стояли в чёрных очках. Командир расхохотался и приказал — Всем снять очки! Все сняли, являя на всеобщее обозрение заплывшие глаза и разноцветные синяки. У одной половины они были под правым глазом, у второй под левым. Только один командир батальона продолжал стоять в очках.

— А вас команда «Снять очки» не касается что ли, товарищ майор? — С весёлой подколкой произнёс командир. Танковый комбат тяжело вздохнул, с неохотой сняв очки, и все грохнули от смеха — у комбата синяки были под обоими глазами.

Вот и сейчас, в разнокалиберной компании технарей, происходила свалка. Дракой её даже с большой натяжкой не назовёшь. Трое валяли друг друга по замусоренному и грязному полу, причём — каждый за себя. Бить они уже не могли, да и наверно об этом просто забыли, а так валяли… Маленький и взъерошенный капитан Боря, сидел в отключке и периодически долбил маленьким кулачком по столу и грозно, тонким голосом, кричал в пустой угол после каждого удара — Прекратитььььь!!!! Прекратить…

Здоровенный и пьянущий БТэшник сидел на диване почему-то в одном хромовом сапоге, а второй пытался одеть, но вот это у него и не получалось. Он старательно пыхтел, тянул за ушки голенища и грозно, обещающе орал дерущимся:

— Как сейчас встану на х…, как одену сапоги в взвизду и всех поубиваю…

Но судя по всему ни встать, ни одеть сапог сил уже у него не было. Ещё двое технарей в живописных позах, благополучно ушли в аут и им было хорошо и всё «До лампочки». Плохо им будет потом, когда проснутся и на них обрушится «русский будунище» и тогда их может спасти только две бутылки ледяного пива или новая ударная доза спиртного.

Над всем этим возвышалась фигура подполковника Лебзина, который с отеческой улыбкой наблюдал за всем этим бардаком. В отличие от других, Лебзин выглядел молодцом, крепко стоял на ногах и лишь красные, налитые кровью глаза, выдавали непомерное количество выпитой водки. Ну, ещё и крепчайший запах одеколона, который хоть и хорошо глушил запах спиртного, но всё равно логически не только подводил к правильным выводам, но вызывал вполне здоровое подозрение, что после того как подполковник облил себя одеколоном, то оставшуюся часть он благополучно вылил себе в глотку. Но как бы там не было, подполковник был готов, в отличие от своих подчинённых, выполнять свои обязанности.

Дождавшись, когда я закончу смеяться, Лебзин, затягивая портупею, ворчливо и осуждающе проворчал:

— Пацаны…, ни хрена не умеют пить. Не то что мы — офицеры старой закалки… Вспомни, Цеханович, всю ночь пили, блядовали, в карты играли и опять пили, но на полковой развод, извини — но приходили. И до обеда ещё пахали. Это было святое… А эти… Тьфу… Удар держать не могут.

Я снова засмеялся, совершенно забыв, зачем сюда пришёл:

— Товарищ подполковник, вот сейчас можно два фильма снять с совершенно разными сценариями. Первый — под заголовком «Вот так пить нельзя!!!» и пустить рекламным роликом антиалкогольной пропаганды. А второй: снимая вас — «Вот она, старая школа подготовки кадров». Всю ночь пили, трахались и играли в карты, а утром офицер готов выполнить любую поставленную задачу.

Пока мы так общались и смеялись, остальные наконец-то угомонились: Боря перестал стучать кулаком по столу и теперь стеклянным взглядом смотрел на своего начальника, но по моему его совсем не видел. Начальник бронетанковой службы так и заснул на диване, открыв рот и зажав в пальцах ушки голенища так и не одетого сапога. Лишь трое борющихся, продолжали возиться на полу, но движения их становились всё медленнее и медленнее, а через некоторое время и они затихли на грязном полу.

— Пошли, Цеханович, отсюда. Закроем их, может к девяти часам и очухаются. Хотя вряд ли. — Мы вышли из кабинета и направились по коридору к лестнице и тут я вспомнил, зачем шёл к зам по вооружению.

— Товарищ подполковник, вас сейчас ожидает у себя полковник Григорьев…, — начал я, но Лебзин прервал меня недовольным взмахом руки.

— Да знаю я. Не наступай, Боря, на больную мозоль. Ох и отдерёт меня сейчас Григорьев, — подполковник доверительно наклонился ко мне, — мы вчера, когда возвращались, по пьяни попались ему на марше… Ну и пообещал сегодня пообщаться он со мной. Блин, действительно нехорошо получилось. Надо было дотерпеть до полка и тут усугубить, а мы начали еще в Чебаркуле, да по дороге раза три останавливались, поддавали и влетели начальству. А, ладно, в первый раз что ли, зато славно посидели. Будет что на пенсии вспомнить.

— Товарищ подполковник…, — я собрался с духом и выложил Лебзину и про разбитый новенький ЗИЛ-131ый, и про попавшегося на воровстве Грузе, — только хочу сразу сказать, что про разбитую машину полковник не знает.

Свой доклад я закончил уже в вестибюле. Подполковник остановился, посмотрел на меня долгим взглядом и я уж подумал, что его сейчас понесёт, но Лебзин неожиданно и бесшабашно махнул рукой.

— Ну и хрен с ней…, да и с ним тоже. Бывало и хуже. А про машину ему не обязательно знать. С тебя, Цеханович, в часиков так десять стол. Есть у меня в загашнике новая облицовка и всё остальное. Так что пусть твой балбес получает всё на складе и быстро меняет, а ты меня полечишь.

Лебзина Григорьев оттоптал качественно и за пьянку, и за воровство. А на утреннем докладе зам по вооружению дивизии в цветах и красках доложил о воровстве командиру дивизии. Тут пошла цепная реакция и за хреновую организацию службы в карауле начальник штаба дивизии отодрал уже начальника штаба нашего полка. Дальше этот шар разборок неожиданно отрикошетил от начальника штаба полка уже в самого полковника Григорьева, которого командир дивизии, будучи в отвратительном настроении, поставил по стойке «Смирно» в своём кабинете и разнёс в пух и прах за отсутствие охраны и службы в парке ремонтного батальона. Дальше лавина разборок понеслась по нисходящей вниз и в течение недели, комиссия, созданная командиром дивизии, наковыряла столько недостатков в парках соединения, что про первопричину всего этого все совершенно забыли.

Я, как положено, накрыл стол Лебзину. Посидели мы с ним неплохо, после чего зам по вооружению наконец-то сломался и благополучно проспал на койке в моей канцелярии до вечера. Вечером я его опохмелил и довольный подполковник убыл в семью. Груза, приказом командира полка, за воровство был арестован на трое суток с содержанием на гарнизонной гауптвахте, где он все трое суток спокойно рисовал плакаты, оставив после себя хорошую память. Я, когда приехал его оттуда забирать, так мне его отдавать не хотели. Просили оставить, но уже на положении солдат-комендачей, чтобы он закончил оформлять Ленинскую комнату. Но я упёрся рогом и забрал его в полк.

— Товарищ капитан, когда вы меня будете увольнять? — Прошёл день как я его привёз с гауптвахты и Груза сидел на стуле перед моим столом, вопросительно глядя прямо в глаза.

— Груза, ты мне напоминаешь заезженную пластинку.

Сержант непонимающе уставился на меня, а я откинулся на спинку стула, готовясь к длинному разговору.

— Чего глазки удивлённые строишь? Две недели назад, потом ещё две недели назад…, ещё раньше десять дней и всё одно и тоже. Тот же стул, та же канцелярия, те же лица и один и тот же идиотский вопрос. Мы с тобой как последний раз договаривались? Во… Две недели без нарушений. Я что ли тебя заставлял гонять по парку и разбивать машину? Нет, а твой дурацкий гонор. Да, может быть, я своей реакцией невольно и толкнул тебя на воровство. Но на это можно и по-другому посмотреть: не разбил бы машину — не полез воровать. А так у тебя уже не от меня наказание, а от командира полка — трое суток ареста. Я его взыскание аннулировать, как свои, отменить не могу. Так что, сержант, прилип ты. И на месяц, как минимум, ты должен затихнуть. Тогда можно будет и поднять вопрос об увольнении.

— Товарищ капитан, ну что — вот так и ничего нельзя сделать? — Груза с надеждой смотрел на меня.

Молча разведя руки в стороны, лишь подчеркнул своё бессилье.

Подчинённый задумался, а я не мешал ему думать, справедливо считая, что размышления идут сейчас в нужном, в положительном направлении, когда происходит переоценка своего прошлого и намечаются уже правильные выводы и пути выхода из создавшегося положения. Но, оказывается, жестоко ошибался. Груза принял решение и совершенно не то.

— Хорошо, — сержант встрепенулся, — мы играем и дальше по-честному, товарищ капитан?

— Груза, а когда я повёл себя нечестно по отношению к тебе?

— Ладно, у меня есть запасной вариант. Тогда я поступлю следующим образом. Через три дня командир дивизии проводит строевой смотр и я там заявлю генералу о том, что вы не хотите меня увольнять. Товарищ капитан, только без обид…, мы ж по-честному… в открытую играем, — подъитожил сержант, обеспокоенно ожидая реакцию на свой ход.

— Какие обиды? Это твоё право заявить на строевом смотре всё что угодно. Заявляй, но тоже по-честному…

Сержант оживился и тут же стал выстраивать свою линию поведения на строевом смотре:

— Товарищ капитан — Всё будет нормально. Вот смотрите, что я скажу генералу. Да, товарищ генерал, прослужил в Челябинском автомобильном училище три года. Да, отчислен оттуда за нарушение воинской дисциплины и был переведён служить сюда. Но всё-таки я отслужил три года, товарищ генерал, и по положению о прохождении службы я должен был уволен. Тем более знаю, что в противотанковой батарее уже проходили такие же отчисленные из училищ курсанты и они были командиром батареи уволены в первые десять дней. Я прослужил в батарее уже почти три месяца и не понимаю — Почему меня командир батареи не увольняет? Ну как, товарищ капитан, и вас не очернил и в тоже время вам придётся дать аргументированный ответ.

Я смотрел на своего подчинённого и молчал, крутя в пальцах ручку, а Груза моё молчание принимал за растерянность и считал, что загнал меня в угол, поэтому решил додавить.

— Товарищ капитан, я вот поставил себя на ваше место и пытался представить, а что я, если был бы командиром батареи, могу ответить командиру дивизии после такого заявления подчинённого. И знаете — НИЧЕГО… Я не мог найти ни одного аргумента против трёх лет реальной моей службы. Я бы чувствовал себя довольно неприятно перед генералом. Так может мы не будем доводить до такой ситуации? Давайте лучше другие варианты продумаем…

— Да…, Груза…, молодец. Есть у тебя мозги и хорошие. Если бы тебе дисциплинку подтянуть, хороший из тебя командир получился — грамотный и умный. Хочу только тебе подсказать такой нюансик, чтобы ты не влетел на ответку комдива — ты особо не напирай, что в училище служил три года. Ты там УЧИЛСЯ. Генерал всё-таки общевойсковое, командное училище кончал, где их в отличие от тебя дрочили, а не техническое и ты его можешь этим обидеть. Так что над формулировочками всё-таки поработай, чтобы впросак не влететь. Ну… а остальное, — я приподнялся со стула, демонстративно и внимательно посмотрев за спину сержанта, и Груза невольно тоже оглянулся и глянул в пустоту канцелярии. А я, поглядев ещё и за свою спину, удовлетворённо опустился обратно на стул.

— Вот, товарищ сержант, посмотри за мою спину и посмотри за свою, после чего скажи — Кого ты там видишь?

Груза недоумённо хмыкнул, бросил взгляд за мою спину и обернулся назад, потом вопрошающе воззрился на меня.

— Груза, ты что не видишь? Ну, ты и даёшь… Я вижу, а ты не видишь…, — я в деланно— изумлённом жесте развёл руки.

Сержант опять оглянулся и несколько секунд тупо оглядывал пустую канцелярию и снова озадаченно уставился на меня:

— Я не понял, товарищ капитан — Кого я должен там увидеть?

— Ты что — идиот что ли? Ладно, ты за собой не видишь, но за мной то, — я повернулся назад и медленным взглядом с ног до головы осмотрел стоящего, — ну стоит же… Ты дурака из себя не строй, сержант…

У Грузы в глазах плеснул лёгкий испуг, наверно за мой рассудок, посчитав, что я из-за всех этих передряг «слегка съехал с катушек». Помолчав с секунду, подчинённый осторожно спросил:

— Товарищ капитан, а у вас с головой не то во или… то во? Всё в порядке?

— Не ссыыы…, всё в порядке, но раз ты не понимаешь, то придётся растолковать как несмышлёнушу, — я опять оглянулся назад и небрежным взмахом руки от пола и до потолка показал высоту стоящего, — Груза, ты погляди какой он огромный и высокий. Он же прямо нависает надо мной… — Мой жизненный и военный опыт… И ты думаешь, что он не подскажет мне, что ответить генералу? Сынок, ты за меня не бойся, я то отвечу и так отвечу, что забоишься ты со своим маленьким, плюгавеньким опытом, которого даже из-за спинки стула не видно. Так что разрешаю тебе заявить, что угодно. А насчёт курсантов — да, были и увольнял их мигом, потому что они были нормальными парнями, со взрослыми мыслями, а не детскими как у тебя. И уволить тебя сейчас или через месяц — это моё право и тут даже командир дивизии не вправе мне приказать…

… Строевой смотр дивизии шёл к завершению и всем уже порядком надоело стоять на плацу. Но впереди ещё было прохождение торжественным маршем, а после него ещё с песней. Короче, часа на полтора эта бодяга ещё затянется. Командир дивизии со своей свитой, обойдя офицерские шеренги, медленно продвигался вдоль солдатского строя: осматривал внешний вид, опрашивал и принимал от них жалобы и заявления. Вот они сдвинулись ещё вправо и добрались до солдат сержантов нашего полка. А ещё через десять минут послышалось, то чего я ожидал.

— Командир противотанковой батареи к командиру дивизии…, — Подошёл, доложился и замер.

— Товарищ капитан, послушайте, что докладывает ваш подчинённый. Ну-ка, товарищ сержант, повторите…

Груза чётко и толково повторил своё заявление и замер в строевой стойке, являя собой образец дисциплинированного «в жопу военнослужащего».

— Ну, что скажешь, товарищ капитан? — Строго спросил генерал. Кругом толпилась свита с нездоровым любопытством ожидая ответа от подзалетевшего капитана. У политотдельцев даже глаза заблестели от предвкушения разноса и готовности подключится к этому увлекательному процессу. Хоть и считался я нормальным офицером, и имел определённый авторитет, но из-за своей активной жизненной позиции, и прямолинейности хлопот политработникам добавлял. И дело даже не в майоре с политотдела, которому чуть не набил рожу — я замахнулся на их власть. Недавно у нас было отчётно-перевыборное партийное собрание: старый парторг уходил на другое место, а вместо него мы должны были выбрать нового. По традиции нового парторга назначал политотдел и коммунисты полка лишь утверждали его на должность. Но сейчас наступили новые времена и коммунисты полка выдвинули мою кандидатуру в противовес политотдела. И я имел почти 90 % вероятность прохождения. Со мной разговаривал НачПо, приезжали с политуправления округа, давили, угрожали, но я упёрся — Раз меня выдвигают коммунисты полка, то я не собираюсь их разочаровывать. Было довольно бурное собрание, где все крыли «Правду матку» и в пух и прах разносили политотдел и его работу, но в результате тайного голосования я неожиданно проиграл, чему все были немало удивлены. Девяносто пять процентов голосов, это мы потом опросили всех, было отдано мне, но под итоговым протоколом голосования стояла подпись нашего человека, которому мы доверяли. Уже потом, спустя несколько лет он признался — на него оказали жёсткое давление. Но это ещё будет, а сейчас НачПо только ждал, чтобы «разорвать» меня.

— Товарищ генерал, не достоин пока, да и не заслужил увольнения…

— Не понял? Как это так не заслужил? А три года в училище…, а три месяца на срочной службе? Как тут быть? Сержант переслуживает…

— Согласно положению о прохождении службы отчисленных курсантов за недисциплинированность, право увольнения принадлежит командиру подразделения, где данный военнослужащий проходит службу по представления рапорта по команде от командира подразделения, — почти на одном дыхании отчеканил я. Перевёл дух и одним движением достал из полевой сумки Карточку учёта поощрений и взысканий, — а вот, товарищ генерал, как служит сержант Груза.

Комдив взял в руку карточку, почитал и хмыкнул:

— Даже арест есть, а за что?

Из-за спины генерала выдвинулся полковник Григорьев:

— Это тот сержант, которого в рембате на воровстве словили.

— А…, это ты тот герой? Ну, тогда понятно. Вспомнил, вспомнил и про причёску мне рассказывали… Да, кстати, а чего ты избитый стоишь? Кто это тебя?

С того дня как Грузу отлупили офицеры с первого батальона вроде бы прошло достаточно времени и основные синяки прошли, но желтизна на лице явственно присутствовала, да и шрам ещё можно было считать свежим.

Сержант был не готов к этому вопросу, замялся, но быстро сориентировался, бросив мимолётный взгляд на меня:

— Это…, это, это когда я вечером шёл в штаб полка, за клубом арт. полка ко мне прицепились незнакомые солдаты и с ними подрался. С какого полка — не знаю.

Комдив повернулся к начальнику политотдела:

— Вот врёт же…, нагло врёт… Незнакомые солдаты…!? Я бы ещё поверил, хотя бы сделал вид, что поверил. Мол, шёл, поскользнулся и ударился лицом об батарею…, об тумбочку…, об табуретку… и так несколько раз. Возьмите, товарищ полковник, на заметку и разберитесь, кто это его так красиво расписал?

— А вы, товарищ капитан, имеете одного солдата и не можете его перевоспитать. Вам что не хватает? Времени что ли…? — Генерал уже повернулся ко мне и гневливо смотрел на меня.

— Ни как нет — хватает и воспитательную работу провожу в полном объёме, — я снова опустил, не глядя, руку в полевую сумку и выдернул оттуда «Дневник индивидуальной работы с личным составом» и сунул его генералу, — вот смотрите. Практически каждый день с ним ведётся часовая беседа на различные темы. Вот числа, время бесед и его подписи под результатами каждой беседы. Вот я и говорю — не заслужил ещё увольнения.

Генерал полистал девяностостраничную тетрадь с моим убористым, мелким подчерком, потом передал её начальнику политотдела, который с интересом стал её листать в окружение своих политработников.

— Хорошо, вижу… ведёшь работу. И всё-таки, бесконечно его держать нельзя. Ну, ещё ты его подержишь немного, но ведь увольнять придётся…

Вновь сунул руку в полевую сумку и вытащил уже лист стандартной бумаги с отпечатанным текстом:

— Товарищ генерал-майор, если в течение двух недель не будет сдвигов у сержанта Груза, то на основании Приказа министра обороны, — я опустил глаза на текст и протарабанил название приказа, номер и дату.

— Создаём приказом командира полка комиссию, — командир полка, стоявший за спиной командира дивизии, недовольно закатил глаза, как бы говоря «а на хрен мне это нужно». Но я гнул свою линию, видя кислую рожу сержанта, всё больше понимающего, что наверняка дембеля со стороны комдива ему не предвидится, — и проверяем его знания по всем предметам обучения. Не сдаст, а я уверен, что не сдаст — как не усвоившего программу обучения имеем право, уже на законном основании, оставить его служить ещё на полгода.

Комдив взял из моих рук копию приказа:

— Что, такой приказ есть? — Удивился генерал и, прочитав текст приказа, тоже передал его НачПо.

— Откуда выкопал?

— Да он в каждой строевой части есть.

— Во попал ты, сержант, к командиру… И не подковырнёшь его. А? Товарищи офицеры, кругом бумажками обложился. — Генерал оживился и отвернулся от Грузы, на лице которого было мрачное неудовольствие, — я тут, товарищи офицеры, недавно тоже пару приказов интересных вычитал. Оказывается, ещё действует приказ аж Наркома обороны от двадцать четвёртого года — когда командир полка уходит на пенсию, ему положена лошадь. Вот смехота. Сейчас командир полка на пенсию уходит, а ему вручают лошадь. И куда он с ней?

Все рассмеялись, представив это нелепое положение, а генерал продолжил рассказывать:

— И ещё один приказ обнаружил, но уже пятидесятых годов, там говорится — если взвод в течение пяти учебных периодов «отличный взвод», то командиру взвода автоматом положен орден «Красной звезды». До сих пор действует.

Посмеявшись со всеми и над этим приказом, командир дивизии вновь обратился к Грузе:

— Сынок, служи, заслуживай дембель. Если бы не твои куролесья, прямо отсюда тебя уволил. Служи…

Комдив со свитой двинулись дальше, вдоль строя, потеряв интерес к сержанту, которого тут же стали подкалывать танкисты, вгоняя Грузу в глухую тоску. Он то думал, что сразу же после строевого смотра он пойдёт в строевую часть, для оформления документов. А тут такой облом и теперь совсем не понятно — Когда и как? И в каком конце, какого коридора засияет долгожданный свет такого желанного ДЕМБЕЛЯ?

…— Товарищ капитан, а вы что серьёзно насчёт полковой комиссии заявили или так попугать меня решили? — После обеда мы сидели в канцелярии. Я трудился над актом списания инструмента, а Груза в мрачном расположении духа оформлял показной блокнот командира противотанковой установки.

— На полном серьёзе.

— А если я сдам, вы меня уволите?

— Уволю, но ты всё равно не сдашь…

— Что, специально завалите?

— Нет. Мы же договорились играть по-честному… Я тебе даже неделю на подготовку дам. Тренируйся, готовься.

— А что, это выход, — Груза сначала задумался на минуту, потом оживился и теперь, задрав голову к потолку, с удовольствием стал рассуждать в слух, — …чего я не сдам что ли? Только так сдам. Три года в училище это не хухры — мухры. Там ведь нас драли. Товарищ капитан, готов через три дня сдать, но только эти три дня я готовлюсь.

Мне уже надоело корпеть над актом списания, поэтому с удовольствием откинулся на спинку стула, решив немного умственно размяться и подёргать сержанта, опустив его с небес на землю.

— Груза, ну не сдашь… Ты опять мыслишь, как ребёнок или солдат первого года службы, а не как прослуживший три года и три месяца, — ехидно подколол сержанта.

— Если по-честному, так чего я там не сдам? Сдам, товарищ капитан.

Я хлопнул азартно ладонями и энергично потёр их друг об друга:

— Хорошо… Давай поспорим и разберёмся — что ты сдашь, а что не сдашь. Поехали.

Открыл ящик стола и, достав оттуда журнал боевой и политической подготовки красного цвета, хлопнул им об крышку стола, подняв лёгкое облачко пыли, а сержант тут же с энтузиазмом пододвинулся.

— Открываем журнал и поехали. Так, политическая подготовка. Ну, здесь получишь запросто троечку…

— Почему тройку? — Слегка обиделся Груза, — четвёрка, а может и пятёрка. Что я вам солдат-срочник?

— Да тебя там на элементарщине завалят…

— На чём это?

— Запросто. Один из вопросов — знание карты. Подведут к карте и скажут — А покажите, товарищ сержант… И ты завалишься. Ах, вы это не знаете. Хорошо. Тогда покажите — и приплыли. В лучшем случаи три.

— Фигня, товарищ капитан, на карте что угодно покажу.

— Ладно, сейчас я тебя ткну носом. К карте, сержант. Кстати, это ты по программе политзанятий обязан знать. Вот сейчас и проверим, как вас в училище учили.

Самодовольно ухмыляющийся подчинённый встал с карандашом, вместо указки у карты Советского Союза:

— Готов…

— Товарищ сержант, а скажите нам — Сколько у нас в стране национальных округов? И покажите их на карте.

— Ээээээ…, — затянул одной нотой сержант, — эээээ…

— Груза, ты мне сейчас напомнил одного бессмертного, литературного героя из романа «Золотой теленок». Остап Бендер, выступая с трибуны, тоже запутался в слове «ибо» и это слово он бесконечно повторял и повторял — ибо…, ибооо…, ибоооо… и никак не мог его пристроить. Так и ты. Что не знаешь. Плохо. Тогда второй вопрос. А назовите и покажите на карте все автономные республики.

— Знаю, — заторопился сержант, — Коми АССР и вот она. Ещё… и ещё…

Дальше сержант замкнулся и насмерть.

— Вот так сержант, а я тебя ещё не спросил всякие там решения партии и другую фигню. А вот ещё один вопрос, на засыпку — А сколько комсомольцев участвовало в штурме Зимнего дворца.

Груза смотрел на меня немигающим взглядом, в глубине которого просматривалась космическая пустота незнания вообще этого вопроса.

— И здесь тебе минус. Любой нормальный комсомолец на такой вопрос должен только ехидно рассмеяться мне в лицо, а ты думаешь. Значит, этот период ты вообще не знаешь и не знаешь, что там вообще комсомольцев не должно быть.

— Почему? — Тупо спросил сержант.

— Да потому, что комсомол в октябре восемнадцатого года был образован, дубина. Садись, Груза. Ты теперь понял, почему ты не сдашь?

Сержант сел за стол и невидящим взглядом уставился на меня, потом встряхнулся и непокорно сказал:

— Да ну…, да сдам. Давайте ещё какой-нибудь предмет для контроля обсудим.

— Выбирай предмет сам, — мне самому стало интересно это соревнование.

— А давайте Защиту от оружия массового поражения. Противогаз и ОЗК я одеваю на «отлично» и нормативы перекрываю. Как здесь у меня перспективы, товарищ капитан? — Груза опять оживился. Вскочил из-за стола и вытащил из шкафа свой противогаз, надел его и замер передо мной, — Готов, щёлкайте секундомером.

Я даже не стал менять положение тела на стуле:

— Груза, да не буду проверять выполнения нормативов. Оденешь, даже не сомневаюсь. Но тут ты забываешь о другой стороне. Помимо практического выполнения нормативов, есть ещё теоретическая часть. Вытащишь билет, а там такой глупый вопрос — А что надо делать, если в тундре унюхали запах чеснока или там черёмухи. А? Отвечай… Молчишь. Ладно с ВПХРом ты наверно справишься, а вот достань такой прибор как ДП-5А и расскажи для чего он нужен.

Груза снова подошёл к шкафу, где лежали ВПХР и ДП-5А и вытащил нужный прибор. Открыл кожаную крышку, пощёлкал безрезультатно тумблера и не смог ничего вразумительного выдавить из себя.

— Всё… Думаю я тебе сумел показать, как ты успешно завалишь сдачу.

— Что ж мне делать, товарищ капитан, — совсем убитым голосом спросил сержант.

— Служить, Андрюха… Служить, как служат все остальные. Не входит в мои планы держать тебя здесь. У тебя есть мозги, есть всё, но нет воли и понимания. Но ты особо не расстраивайся, думаю, что дня через три тебя ожидает приятный и одновременно неприятный сюрприз. Думаю, что больше приятный.

— Что, всё-таки уволите? — Надежда вновь загорелась в глазах сержанта.

— Ну, ты так вопрос прямо не ставь. Рано, но в целом всё будет зависеть от тебя. Жди.

Сержант ожил и три дня для него прошли в приятном томлении ожидания. И вот во второй половине дня Груза возник на пороге канцелярии с озадаченным, но и одновременно радостным лицом:

— Товарищ капитан, мне с центрального КПП позвонили. Говорят отец приехал. Разрешите сходить.

— Давай, иди. Отца сюда, ко мне для разговора.

— Так вы знали, что отец приедет?

— Знал и сам его вызвал.

— Зачем?

— Груза, ну я должен в конце концов тебя уволить или нет…?

Я засмеялся, а Груза мигом исчез с порога. Ещё до строевого смотра дивизии, связался по телефону с его отцом. Если отбросить всю шелуху разговора, то основная суть уложилась в несколько предложений.

— Владимир Петрович, если вы хотите, чтобы ваш сын нормально уволился, а не сел в дисбат — Приезжайте.

— Хорошо, я как раз послезавтра в отпуск ухожу и приеду.

Через сорок минут дверь открылась и через порог уверенно шагнул высокий, представительный мужчина с властным лицом человека, привыкшего руководить людьми. За ним маячил смущённо-радостный Груза.

Я встал из-за стола, вышел вперёд и мы встретились посередине канцелярии. Представились друг другу.

— Капитан Цеханович Борис Геннадьевич.

— Груза Владимир Петрович, — возникла мимолётная пауза и он представился дальше, — председатель городского исполнительного комитета города Н…ска. Как сейчас это становится модно говорить — МЭР города.

— Прошу, — гостеприимным жестом указал на стул и сам прошёл на своё место, — а ты, товарищ сержант, постой и послушай о чём старшие будут толковать.

Толковали мы долго, около часа, в течение которого с лица Грузы-старшего слетела властность и появилась лёгкая растерянность. Чужой, аскетического вида кабинет, капитан, которому наплевать на мэра совсем немаленького города и не желающий склонять голову перед его громкой должностью, жёсткая тональность разговора выбила его из колеи и из повелителя, решающего судьбы подчинённых людей он мигом превратился в человека, вынужденного оправдываться и неуверенно обещать.

В канцелярии повисла тяжёлая тишина. Груза с виновато опущенной головой, носком сапога выписывал нелепые узоры на паркете, отец, грузно осевший на стуле и погрузившийся в нелёгкие отцовские думы и я, с затаённым интересом, наблюдавший за обоими. Через минуту отец встрепенулся, по всей вероятности приняв решение, повернулся к сыну:

— Ну-ка, Андрей, выйди в коридор. Мы с Борисом Геннадьевичем обсудим возникшую ситуацию.

— Борис Геннадьевич, — начал Владимир Петрович, когда сержант вышел в коридор и плотно закрыл дверь, — всё понимаю и в том, что происходит с сыном большая моя вина. Хотя, честно сказать, даже и не знаю в чём она эта вина. Когда мы развелись с женой и у меня появилась вторая семья, я не прекращал общаться с сыном и у нас с ним были отличные отношения. Он ни в чём не нуждался и всегда имел от меня деньги на карманные расходы. Я мог позволить, учитывая своё положение в обществе, для сына многое и многое делал для него. Но что-то всё равно я не додал ему и именно вот этого — мужского. Да он сейчас ещё ребёнок…, юноша… Знаете, я сам служил в шестидесятые годы в армии, в ВДВ. После армии учёба в институте, когда ночью разгружаешь вагоны, а днём учишься, потом семья… первая…, вторая и жизнь, через которую надо пробиваться локтями и зубами. Это закаляет и из молодого парня такая жизнь делает нормального мужчину. К сожалению, сыну это не досталось, а надо было бы. Сын крутился в компаниях, которых я сам в молодости сторонился и презирал. Мои ведь родители были из простых и я никогда не комплексовал по этому поводу. А вот сын входил в эту «золотую молодёжь». Я снисходительно смотрел на это, считая, что вся эта мишура пройдёт, как только он поступит в училище. А он ещё с детства хотел быть офицером. Он сознательно и сам выбрал Челябинское автомобильное училище. Всё ему там нравилось, но вот со второго курса всё пошло насмарку. Я тоже ездил туда разговаривал с командирами, с ним разговаривал. Но получается, что всё бестолку. Я к чему это рассказываю и веду. Давайте обсудим вопрос — Как его уволить? Я в какой-то степени понимаю вас, но поверьте и мне — ничего вы в него в данный момент, пусть это будет ещё месяц — два, ничего не вобьёте и не перевернёте в его сознании. Поезд ушёл. Вся надежда сейчас, что на гражданке, со временем он остепенится и станет взрослым. Я готов с вами сейчас откровенно обсудить любой вариант его увольнения из армии. Давайте говорите ваши условия — только не стесняйтесь. Говорите, для сына я готов на всё.

— Говорите на всё…, — я откровенно и многообещающе хмыкнул. — Что ж уволить можно и для этого ничего и не надо. Завтра…, вместе с вами уедет. Кто он для меня? Так…, очередной штык, единица. Только хочу вас спросить, а вы мне откровенно ответьте — Правильно ли это будет? И правильные ли выводы этот молодой человек сделает из этого? Вот в чём вопрос…

В канцелярии снова повисла тишина. Отец сержанта задумчиво смотрел на меня и после непродолжительного молчания вопросительно спросил:

— Что действительно уволите?

— Я же сказал… Кто он для меня? Не сват, не брат и мне по большому счёту всё равно, как потом сложится судьба вашего сына. Но всё-таки я не равнодушный человек и в жизни привык отвечать за всё к чему прилагал свои усилия. Или как Сент Экзюпери сказал в одном из своих произведений — «Мы в ответе за тех кого приручили». Да, я его уволю, но при одном условии. А сейчас хотел бы всё-таки получить ответ на мои вопросы.

Владимир Петрович от моего обещания уволить сына приободрился и честно ответил:

— Конечно, неправильно… По молодости лет он не понимает многих нюансов и тонкостей вот этого щекотливого положения, в котором мы сейчас находимся. В подробности вдаваться не буду, вы всё прекрасно понимаете сами…

— Вот и я об этом говорю. Хорошо, если Андрей правильно поймёт, что из-за его херового поведения отец меняет свои планы на отпуск, едет в часть и перед каким-то капитанишкой унижается, прося за сына. Хорошо если он правильно сделает выводы — что жил и служил он раньше неправильно и в будущую взрослую жизнь надо входит с серьёзными мыслями. Если бы я это точно знал, то вопросов с увольнением никаких не было. А так почти на 100 % уверен, что Андрей думает по-другому — приехал отец, сунул командиру батарее взятку или надавил на него своей высокой должностью и положением и решил вопрос с увольнением. И будет жить на гражданке ваш сын точно также, как и служил — беззаботно и легко, зная, что сзади есть сильный отец. Он прикроет, он решит… Правильно я говорю, Владимир Петрович?

— Ну, в принципе так…

— Тогда слушайте моё условие. Сержант Груза — Заходи! — Рявкнул команду и в канцелярии бестелесным духом снова возник подчинённый.

— Кстати, Владимир Петрович, сколько у вас отпуск?

— Две недели.

— Вот и ладненько, — я встал из-за стола и энергично прошёлся по канцелярии, настраиваясь на вторую и не простую часть разговора. Потом подошёл к аккуратно заправленной армейской кровати, скромно стоявшей в дальнем углу помещения, и сильно хлопнул по одеялу ладонью, — Во… видите пыли нет. Новое одеяло. Его, простыни, наволочки, полотенца всё первой категории и получили вчера на складе. Кровать у меня всегда здесь стоит и я на ней сплю, когда нас на казарменное помещение переводят. Ну, а теперь она ваша. Тумбочка, для туалетных принадлежностей. Всё сюда сложите. Да, воинское звание у вас какое?

— Капитан запаса, — недоумённо и осторожно ответил Груза-старший.

— Угадал и с размерчиком тоже угадал. Как раз по вам, — я открыл металлический сейф и достал оттуда новый комплект хлопчатобумажного солдатского обмундирования с уже пришитыми капитанскими погонами и положил его на кровать, а из шкафа выставил юфтевые сапоги, — Если они будут жать, прямо сейчас заменим. Кушать будете в солдатской столовой за столом дежурного по части. Я со всеми договорился, — и тут же ярко вспомнил, как проходили эти договорённости. Командир полка в дурном экстазе закатил глаза и веско сказал, как припечатал — Дуракккк! Но дал добро на мой эксперимент, правда, в его тоне опять прозвучало — Ну что взять с дурака…

— Если солдатская пища вас не устроит, то можете питаться в офицерской столовой в городке. Там нормально кормят. Ну, а если кто-то остановит и спросит — Кто такой? Ответите, что призваны на сборы в противотанковую батарею, на две недели в войсковую часть 61931. В полку о вас все предупреждены. Ну, вроде бы всё. Да, как вы настроены посидеть сегодня вечерком и отметить ваш первый день службы? — Я остановился перед Владимиром Петровичем, который с изумлением воззрился на меня. Груза-младший тоже смотрел на меня широко открытыми глазами.

— Товарищ сержант, закройте рот, а то челюсть отвалится. Я не понял, вы чего так оба на меня смотрите? По-моему, я чётко и ясно сказал, что вы Владимир Петрович, для того чтобы ваш сын был благополучно уволен через десять дней, одеваете форму и служите вместе с ним — от подъёма до отбоя. Выполняете все мои распоряжения и приказы. Ходите на занятия и в парк на обслуживание техники. Если за это время сержант Груза не принесёт нам ни каких нарушений, то через десять дней мы помашем друг другу ручками и расстанемся, чтобы больше никогда не встречаться.

— Товарищ капитан!!!!! — Возмущённо заговорил Груза-старший, мигом превратившись снова во властного руководителя с металлическими нотками в голосе, — А не много на себя берёте? Вы чего здесь самодурством занимаетесь? Вы собираетесь увольнять моего сына или нет? Если нет — то нам не о чём разговаривать. Помимо вас есть командир полка и замполит, и выше. Я сейчас туда и пойду. Чувствую, что с ними гораздо быстрее и эффективнее решу свой вопрос.

— Что ж, очень сожалею, что вы меня не поняли. Тогда — в добрый путь. Это ваше право. Но когда и там получите от ворот поворот, очень уж хорошую память о своей службе оставляет ваш сын, вспомните о моём вполне нормальном предложении. Вспомните молодость, наберётесь новых впечатлений и смена обстановки вам не помешает, а то наверно засиделись в своей МЭЭЭЭРРРРИИИИИ…

Владимир Петрович возмущённо фыркнул, сержант спросил у меня разрешения убыть с отцом и они удалились в штаб полка. А я лишь усмехнулся, приготовившись вечером ко второй части встрече с обоими Грузами. За командира полка я не беспокоился, хоть он и выражал иной раз здоровый скептицизм в отношении моих воспитательных планов по сержанту. Командир был своеобразной легендой нашего округа. Отец у него был генерал армии, да и у жены папа летал тоже на том же уровне, отчего наш командир чувствовал и вёл себя независимо. Комдив его опасался и в полк не лез, с округа к нам тоже не любили ездить. Был хорошо воспитан, скажем так — умница и по своему справедливый. Между собой мы его звали «Барин», но с уважительной тональностью. Хороших и нормальных офицеров он всегда поддерживал и прикрывал. А я как раз входил в их число и частенько выполнял его личные приказы, которые он, ну и я не афишировали.

Вечером снова сидел в канцелярии, но уже за накрытым столом, терпеливо ожидая появления отца и сына. В половине восьмого в дверь вежливо постучались и в канцелярию смиренно зашёл Владимир Петрович и Андрей.

— Так, — сразу остановил я сержанта, готового обратиться ко мне, — Груза, иди на ужин, а мы с твоим отцом посидим, пообщаемся… Владимир Петрович, проходите сюда. Поближе…

Я сдёрнул простынь, под которой скрывалось всё то, что нужно для общения двух взрослых мужчин, а Владимир Петрович открыл дипломат и молча выставил на стол свою весомую долю.

Сержант ушёл, а я, разливая спиртное по стаканам, слегка попенял с укором, сидевшего напротив меня отца:

— Ээээ…, Владимир Петрович, мэр такого не хилого города, опытный в разных политических и других делах, а повели себя, как безголовый чиновник среднего уровня. Умнее надо быть. Спокойно бы приняли моё предложение, в течение трёх дней разобрались в ситуации в полку и тогда можно было смело идти к командиру полка для спокойного, без наездов, разговора. Поверьте мне, меня сразу бы командир вызвал к себе. Втроём пообщались и вечером ехали бы вы с сыном уже в поезде. А так сгоряча полетели, налетели и вас культурно завернули. Ну, ладно давайте выпьем за ваш первый день в армии.

Вечер мы провели отлично, при этом всё обговорили. Последующие пять дней прошли на «УРА». Отец с сыном с удовольствием работали в парке, выезжали на полигон, где Владимир Петрович наравне со всеми солдатами рыл окопы и стрелял с автомата. Но последние два дня Груза-старший ходил задумчивый, а вечером накрыл стол.

— Борис Геннадьевич, у меня по работе возникли определённые трудности и я вынужден прервать отпуск. С Андреем обо всём переговорил, он всё понял и последние три дня отслужит как положено…

— Да, никаких проблем, Владимир Петрович. Три дня всё нормально — и он едет домой.

Отец позвал в канцелярию сына и мы ещё раз обговорили наши договорённости — Три дня нормальной службы. Мы ещё посидели, Владимир Петрович переоделся и убыл на вокзал, а утром сержант Груза отсутствовал на подъёме, не появился он и к разводу.

После развода ко мне подошёл дежурный полку:

— Боря, езжай в комендатуру. Там твой Груза сидит.

Сержант стоял передо мной, виновато опустив голову.

— Где тебя словили?

— В общаге СИНХА… на Предельной… В два часа ночи, менты…

— Груза, а как же обещания? Зачем целую неделю отпуска твой отец пустил кобыле под хвост? И что твоему отцу скажем? Как теперь твой дембель?

Сержант вздохнул и с тоской произнёс:

— Наверно, медным тазом накрылся…

— Правильно видишь. Для начала отсидишь десять суток от командира полка, а потом будем решать: только ни как увольняться, а как служить дальше будем? Наверно придётся вспомнить ряд армейских истин, типа — «Не хочешь — заставим, не знаешь — научим…»

Через десять дней похудевший Груза стоял перед моим столом и умоляюще смотрел на меня.

— Чего на меня так смотришь? Теперь командир полка упёрся. Говорит — Он, что своего отца не уважает или нас? Ни хрена — никакого дембеля… Пусть эта сука служит, если элементарные вещи не понимает. И я тоже не понимаю: тебе ведь нужно было всего трое суток подержаться и ты бы уже неделю, как на гражданке был…

— Дурак, я товарищ капитан… Ну дурак…, а ничего с собой поделать не могу. Сделайте что-нибудь, вы же можете, а то я действительно сяду в дисбат.

Я развеселился, но смех мой был горьким — жалко мне его было. И если бы не командир полка, плюнул бы на все свои принципы и уволил.

— Ладно, сержант. Иди, а я сейчас схожу в одно место и поговорю насчёт тебя. Может, что и получится.

Через час довёл своё решение:

— Груза, я договорился. Вариант как раз для тебя. Сейчас срочно формируется новый целинный батальон. Командир батальона мой хороший товарищ. Сегодня вечером тебя переводят в штаб батальона писарем и через три дня убываете в Алтайский край на уборку урожая. Когда вернётесь я не знаю, но как правило возвращаются до Нового года. Должность у тебя не бей лежачего и жизнь там будет достаточно вольная. Возвращаешься оттуда со справкой от командира батальона, что ты достоин досрочного увольнения и я тебя увольняю тут же. То есть показал справку — через два часа ты на дембеле. Вот моё условие. Согласен?

— Так точно, товарищ капитан. — Радостно выдохнул сержант

* * *

… — Так вот, Миша, когда мы с тобой уже сидели за столом. Мне в дверь первый раз звонили и я выходил. Это объявился с целины мой Груза. Торжественно представился и сразу же сунул мне ходатайство командира батальона об досрочном увольнении. Конечно, через пару дней я встречу товарища и спрошу — Писал ли он ходатайство или нет? Вполне возможно Груза и сам его набабахал. Но всё честь по чести — угловой штамп, печать и подпись комбата. Я прямо на этой бумаге написал — «Не против» и расписался. Так через тридцать минут мне Степаныч звонит, наш строевик — Боря, ты что его увольняешь? Да, Степаныч. А он мне — Боря, ты же сейчас половине полка пари разрушил.

— А мне, Степаныч, плевать. Я пари ни с кем не заключал. Он условие моё выполнил, а я своё слово сдержал. Увольняй. Так что вот такая история у меня.

— Вот, Миша, честно скажу. До сих пор не могу определиться — Правильно я делал, что так жёстко гайки закручивал или нет?

Пулемётчик

Время окончания патрулирования подходило к концу, чему мы были только рады. Ещё минут пятнадцать и дежурная машина привезёт новый патруль. В этот раз я стоял начальником патруля по железнодорожному вокзалу «Свердловск-Пассажирский» и наряд выдался довольно хлопотливый, но интересный. До Нового года оставалось несколько дней и через вокзал шёл последний поток дембелей. В основном это были воины с Дальнего востока: моряки, стройбат, погранцы и другой воинский люд. Одновременно, на таком большом вокзале, как наш, находилось около 150 военнослужащих срочной службы. Да и вокзала было тоже два. Основной, конечно, «Свердловск-Пассажирский» — мрачное, громадное здание, битком набитое жаждущими уехать или пересесть на другое направление. А в метрах двухстах от него старинной, ещё царской постройки небольшое красивое здание воинского зала. Здесь, помимо воинского зала, кассы для военнослужащих, буфета и помещения для военных железнодорожников ещё располагалось небольшое помещение для патрулей, разделённое на две части. В одной стояли топчаны для отдыха патруля, в другой стол, пару стульев и опять топчан, но уже для сиденья.

Солдат и дембелей, которые находились в воинском зале я почти не трогал. Так, раз в час заходил в зал и окидывал его суровым командирским взглядом. Его как раз хватало для того чтобы в зале всё время царила тишина и спокойствие, нарушаемое лишь негромким бубнением включенного телевизора или невнятными объявлениями по радио диктором пассажирского вокзала. Но зато в здании пассажирского вокзала я «веселился». Срочники, которые ехали в отпуск или в командировку, как правило, вели себя ответственно — «Водку не пили и дисциплину не хулиганили». Но вот дембеля, глотнув глоток свободы, оказавшись за забором части и почувствовав себя такими же свободными гражданскими, как и окружающие остальные мужики — отрывались по полной. Вот таких-то и вылавливал в самый пикантные моменты, когда рука несла ко рту вожделенный стакан с непонятным вокзальным пойлом или уже усугубив, расстегнув шинель на груди до пупа и брякая начищенной латунной бляхой по яйцам, боец уверенно пёр навстречу приключениям на свою задницу. Вот тут-то и появлялся суровый патруль и начинал приводить в порядок дембеля, что было для них неприятным сюрпризом. Таких, как правило, вместе с вещами, утаскивал к себе в наше помещение, довольно быстро и эффективно приводил их в чувство и через десять-пятнадцать минут расфуфыренный, ушитый и перешитый увольняемый пулей вылетал из воинского зала. Даже если он и пребывал на вокзале ещё несколько часов, то старался больше не попадаться мне на глаза. Вот в таких хлопотах и прошло патрулирование. Кинув в очередной раз взгляд на часы, я в лёгком раздражении забарабанил пальцами по столу и хотел уже было высказать в слух неудовольствие по поводу задержки нового патруля, как на столе гулко затарахтел звонком чёрный телефон.

— Начальник патруля, капитан Цеханович, слушает вас…

— Дежурный помощник военного коменданта. Вы старый патруль?

— Да, новый ещё не прибыл.

— Хорошо…

В чём дежурный помощник увидел «хорошего», я выяснять не стал, а в свою очередь спросил:

— А в чём дело? Какие-то проблемы?

— Раз до вас ещё новый начальник патруля не доехал, довожу новые данные по дезертиру…

— По какому дезертиру? Вы на вокзал звоните…

— Да… да, товарищ капитан. Вы ещё не в курсе дела. С 32го военного городка, с мотострелкового полка сбежал солдат с пулемётом. По этому поводу объявлен сигнал «Паук». Знаете что это такое?

— Ну, знаю…

— Так вот. Сбежавший солдат — узбек. Невысокого роста, одет в бушлат…, ну там шапка и всё остальное, надеюсь, понятно. Он похитил пулемёт Калашникова. Есть ли у него патроны — выясняется… Поэтому будьте там начеку. Что у него в башке — непонятно.

— Понял. Информацию принял… доведу до нового начальника патруля. Пусть крутится.

— Вот только крутится на вокзале вы будете оба. Приказом коменданта гарнизона полковником Воробьёвым все старые патрули продолжают нести службу вместе с новыми на своих маршрутах до особого распоряжения. Это вам понятно?

— Так точно понятно, — расстроено буркнул я в трубку и со злостью бросил её на телефон, после чего смачно выругался и посмотрел на своих патрульных, внимательно слушающих мой разговор.

— Ну что, парни, на вторые сутки остаёмся дежурить. Блин, а я то уже мечтал, как приеду домой…, душик приму…

А через пять минут в помещение ввалился незнакомый капитан, а за ним трое патрульных из курсантов Свердловского политического училища.

— Ну, что тебя уже обрадовали? — Спросил капитан с ходу, пожимая мне руку.

— Обрадовали, обрадовали… Блин… Радует только одно, нам хоть службу придётся нести в тепле и в помещении, а вот кто на улицах им не позавидуешь.

— Да уж… Слушай, тебя как зовут? Меня Сергей…, — Познакомившись, капитан предложил, — Давай мы патрульных отправим на ужин, а потом сами сходим.

Я выдал из своих личных денег патрульным полтора рубля и с курсантами отправил их в неплохую столовую для железнодорожных рабочих.

— Да нам самим ничего особенного не довели, — начал рассказывать Сергей, когда бойцы ушли, — мотострелковая рота с какого-то там полка стрельбы проводила на учебном центре за совхозом. После стрельб собрались и тут обнаружили, что нет солдата. Он простой автоматчик, но вместе с автоматом похитил и пулемёт. На разводе сказали, что особисты сейчас копают о причинах побега, для чего он пулемёт спёр и самое главное есть у него патроны… Вот такая херня.

— Да…, херня конечно… Только он навряд ли в город сунется. Если готовился к чему и под это украл пулемёт, да ещё автомат, то и патронами затарился тоже. Мне тут помощник дежурного звонил, говорит невысокого роста… Так что с пулемётом ему трудно будет. У автомата приклад можно отпилить и под одежду сунуть. А вот пулемёт… Да, кстати, здесь на вокзале был уже подобный случай в 73 году. Солдат в карауле стоял и сбежал тогда с Елани. Я знаю подробно этот случай.

— А ты откуда знаешь? Мне вот тогда было всего девять лет.

— Оооо…, да ты ещё совсем пацан. А я уже тогда служил, так что можешь послушать. Тем более тогда тоже ваши курсанты в патруле стояли и капитально обосрались. Вместо того чтобы задержать бойца, они дрызнули с вокзала и только их и видели. Да, кстати, курсанты, как и у тебя тоже с четвёртого курса были…

— Ни фига себе…, ну как расскажи…

— Я тогда срочку проходил и служил курсантом в Елани. Боец, заснул на посту и его застукал разводящий. Ругать его, не стал. Отложил на потом, когда вернутся в караульное помещение и пошёл менять дальний пост, а тот испугался наказания и сбежал с поста. Где-то украл гражданскую одежду, на каком-то чердаке отпилил приклад. Приладил аккуратно автомат под одеждой, два магазина у него было и двинул в сторону Свердловска. Несмотря на засады и то, что все были подняты по тревоге, как и сейчас, спокойно, за три дня добрался до Свердловска и очутился на вокзале. К чести этих курсантов они его первыми по ориентировке срисовали и так с двух сторон подошли, под руки его аккуратно взяли. Тот их оттолкнул и полез за автоматом. Как потом оказалось, он его вытаскивал секунд двадцать, да и магазина на автомате не было и у курсантов было море времени, чтобы дезертира завалить на асфальт, отобрать оружие и связать, а курсанты как дрызнули с вокзала. Только минут через тридцать вернулись обратно, а солдат спокойно смылся. Его потом через два часа менты повязали. Патрульная машина едет по улице и смотрят — стоит голубчик под фонарным столбом. Так он даже не сопротивлялся. Через несколько месяцев состоялся открытый суд. И я на том суде был как агитатор взвода. Так вот когда курсантов там допрашивали как свидетелей, вот уж прокурор и судья поизгалялись над ними:

— Товарищи курсанты — как так? Вы же будущие офицеры, политработники… Да вы должны были на этот автомат грудью лечь…, а вы трусливо сбежали, забыв что за вашей спиной вокзал битком набитый гражданскими. Ну и так далее. Не знаю — выгнали их из училища или нет, а сбежавшему пять лет впаяли. Так что — что там в башке у этого узбека…???

— … Что ж будем службу тащить бдительно.

Последующие четыре часа мы буквально прочесали каждый уголок вокзала и его окрестностей. Всех дембелей трезвых и пьяных загнали в воинский зал. Они вроде бы сначала дёргались и возмущались, некоторые из них даже сбежали из зала, но уже через час сами вернулись обратно, так как здесь было для них самое безопасное место. Помимо нас везде свирепствовали менты, КГБисты, ВВэшники, которые хватали и трясли на улицах всех солдат срочников, независимо — дембель ты или нет… Русский или нерусский…

В это же время, как из рога изобилия сыпались всё новые и новые подробности вооружённого побега узбека. Как такую информацию за такое время накопали особисты — непонятно? Сначала сообщили, что солдат долго и тщательно готовился к побегу… Потом, позвонили и добавили:

— … Патронов у него к пулемёту как минимум 100 штук и половина из них трассера, а другая половина разрывные. Ещё через час — боец на гражданке примыкал к какой-то группе экстремистов, поэтому вполне возможно похитил пулемёт для совершения здесь некого теракта…

Так что даже если дезертир не совершит никакого теракта и его вовремя словят — особистам не позавидуешь за такой прокол…

Обстановка вокруг поимки беглеца закручивалась всё круче и круче. На вокзале я уже знал в лицо чуть ли не всех пассажиров, которые там находились больше трёх часов. В каждом зале в гражданке сидели знакомые офицеры с 32 го военного городка, которые тоже секли за обстановкой, но так сказать — изнутри. Ночь прошла во всё возрастающей нервной обстановке и к десяти утра не только я со своими патрульными валился с ног, но и новый патруль тоже.

В самый пик всей операции, в половине одиннадцатого утра, наконец-то пришло долгожданное известие — ВЗЯЛИ!!!!

И ВЗЯЛ лично командир дивизии, без стрельбы и по-тихому. Все облегчённо выдохнули, но вот, то что лично генерал взял вооружённого солдата вызывало весёлое недоумение. Ну, надо ж…!!!! Столько народу ловило со всех ведомств, а взял комдив. Что-то тут не клеилось. Посмеялись, позубаскалили по этому поводу и разъехались по частям.

Отдохнув дома, вечерком вышел к ларькам попить пивка и тут в кругу друзей узнал подробности нашумевшего происшествия.

Мотострелковая рота, отстреляв на стрельбище, построилась в колонну и двинулась пёхом в сторону городка. На «дезертира», послушного и смирного узбека, помимо его автомата пулемётчик-дембель повесил ещё и свой пулемёт. Он и так худенький, еле ноги волок после интенсивных занятий, а тут пройдя четыре километра до окраины совхоза, оказался в хвосте колонны и совсем упыхался. Ничего не соображая от усталости и желания напиться воды, солдат отделился от колонны роты и зашёл в самый крайний дом на окраине деревни, где ему открыли двери старик со старухой.

— Бабушка, дедушка, дайте мне пожалуйста воды попить, — прохрипел измученный воин и устало опустился на порог избы.

Пока дед с бабкой суетились по избе, набирая в ковшик воды, боец мгновенно провалился в здоровый солдатский сон. Дедок с ковшиком в руке попытался разбудить мотострелка, но всё было бесполезно, размякнув в тепле, солдат крепко спал.

Бережно и осторожно, чтобы не разбудить, дед с бабкой раздели его, перенесли на свою кровать и уложили его там спать. Дед оказался фронтовиком, с удовольствием почистил автомат и пулемёт и сложил оружие под кровать. Бабка споро постирала у бойца всё его обмундирование, высушила и выгладило его. В таких приятных стариковских хлопотах пролетел остаток дня, вечер, в продолжение которых солдат спал. Спокойно прошла ночь. Утром они затопили баньку и когда солдат наконец-то проснулся в восемь часов утра, не только вымыли, но и хорошо пропарили его в бане. После чего усадили за богато накрытый стол и старик с уважением налил в стаканы водку, чокнулся с солдатом и со слезой в голосе провозгласил короткий, но ёмкий тост — За нашу славную, Красную Армию.

Накормив и напоив солдата, вручили ему вычищенное оружие и старики вывели его на улицу, где в этот момент проезжал замученный бессонной ночью командир дивизии на своём УАЗике. Торжественно передали обалдевшему генералу солдата с просьбой не наказывать того строго — Уж больно умаялся, сынок…

Солдату ничего не было, но по полной программе получили «по шапке» командир взвода, ротный, ну и вплоть до командира батальона. Особист, за ту дебильную информацию был снят с должности и исчез где-то в безбрежных степях Забайкальского военного округа, а в Свердловском гарнизоне ещё не раз вспоминали этот случай.

Из сборника рассказов «Армейские будни»

Немецкая старушка

Тяжело вздохнув, я посмотрел на водителя. Рядовой Лаптев призвался в армию три месяца назад, закончил у нас в полку курсы водителей и сегодня у него был первый, так сказать, самостоятельный рейс. Мы ездили в штаб дивизии в город Виттенберг в девяносто километрах от нашего арт. полка, загрузились и сейчас возвращались в полк. Только что проехали Торгау, ещё тридцать километров и наш город Ошац. Лаптев держался хорошо и я немного расслабился, лишь иногда подсказывая, где нужно снизить скорость, а где быть поосторожнее. Ехали мы не быстро и мне уже всё надоело, да ещё от медленной езды тянуло в дрёму, куда я успешно иной раз и проваливался.

Ещё раз вздохнул и стал бездумно смотреть в окно. Типичный немецкий пейзаж: вдоль обеих сторон дороги, тянулись длинные ряды густых яблонь, груш, слив. Встречались деревья и потолще. За деревьями тянулись ровные зелёные поля, где гуляли чистенькие, аккуратные немецкие коровы. Это всегда меня поражало. В Союзе корова могла посрать и тут же улечься на своё или чужое гавно и в таком виде прийти домой к хозяйке или на ферму. А здесь участок поля огораживался хлипеньким, но аккуратным проволочным забором, по которому пропускался ток, малой мощности и коровы гуляли внутри этого загона. Туда же загоняют тележку с автопоилкой и коровы спокойно подходят к поилке, нажимают мордой на клапан и пьют воду. Каждая автопоилка обязательно оборудуется навесом, как будто корове не всё равно как пить — под навесом или без навеса.

— Лаптев, видел как пасутся немецкие коровы? — Мотнул головой на коров, пасущихся на поле.

Солдат немного наклонил голову и посмотрел через лобовое стекло:

— Да, товарищ прапорщик, когда совершали на сборах марши видел и что меня удивляет то это какие они чистые ходят. Я сам, товарищ прапорщик, из деревни, километров сто от Смоленска и у нас в колхозе стадо голов в восемьсот. Когда их выгоняют на огромное поле, которое используют под пастбище, то наше стадо терялось там, но всё равно вечером коров 70-100 приходило в говне. Казалось бы, ну вроде бы посри в одном месте, ляг в другом: размеры поля ведь позволяют. Нет, обязательно надо лечь в какашку.

Лаптев опять наклонил голову и посмотрел на стадо, мимо которого мы сейчас медленно проезжали:

— Ну, смотрите: участок, на котором они пасутся примерно 150 на 150 метров, коров там штук 70–80. Сейчас три часа дня и пасутся они с утра, но ведь все чистые. Что и им немцы культуру привили?

Мы оба весело заржали, а я представил, как они, немцы, могли прививать коровам «культуру». Отсмеявшись, я показал водителю пальцем на одинокую фигурку старушки, видневшуюся вдалеке на обочине дороги.

— Лаптев, смотри. Вон немецкая старуха стоит на обочине. Пока мы к ней подъедем она сто раз сможет перебежать дорогу, но она воспитана так, что пока мы не проедем, она не побежит через дорогу.

Мы оба с любопытством смотрели на приближающую фигурку немки и Лаптев через несколько секунд с сомнением произнёс:

— Что-то сомневаюсь, что эта старуха будет ждать, когда мы проедем…

Я и сам уже с интересом наблюдал за действиями старушенции: она нетерпеливо перебирала сухонькими ногами на месте, поглядывая на приближающийся русский грузовик. Иногда она выскакивала на полметра на асфальт, но тут же уходила обратно на обочину и с нетерпением поглядывала в нашу сторону.

— Неее… всё-таки не побежит, дождётся…, — медленно, но уже с сомнением протянул я.

Уже уверился, что она не побежит, но когда до неё осталось метров тридцать, старуха сорвалась с места и ломанулась через дорогу. Наверно, ей казалось, что она стремительно мчится по асфальту, и может быть даже слышала свист ветра в ушах, но на самом деле эта старая женщина лишь выскочила на проезжую часть и сейчас вяло перебирала ногами перед нашим капотом.

— Лаптев, Вправо! — Заорал я не своим голосом и солдат мгновенно с ориентировавшись, крутанул баранку, направляя машину в промежуток между немкой и кюветом. Но в этот момент старушка, поняв, что она не успевает перебежать дорогу, резво развернулась и опять побежала наперерез нам. Я не успел крикнуть, как Лаптев сам резко крутанул руль ещё больше вправо и направил машину в кювет, тем самым спасая жизнь этой бестолковой старой женщине. Её то он спас, но машина на скорости сначала правым колесом скатилась в глубокий кювет, вздыбила кучу мягкой земли высоко верх, когда правый край бампера ударился о противоположный край кювета. Потом машина взбрыкнула, уже попав левым колесом в кювет, высоко подскочила и уже неуправляемая понеслась на толстенное дерево. Меня мотало по кабине и всё происходящее видел лишь кусками: искажённое в крике лицо солдата, намертво уцепившего руками в руль, застывшая фигура старой женщины, со вскинутыми в сильном испуге к лицу руками, вздыбленная и как будто застывшая в воздухе земля, приближающейся громадно-толстый серо-коричневый ствол дерева, сильнейший УДАР и всё…

…— Товарищ прапорщик…, товарищ прапорщик…, — чей-то тонкий и испуганный голос доносился издалека, тревожа моё тяжело выныривающее из небытия сознание. Потом стал ощущать, что кто-то меня непрерывно трясёт за плечо и я уже быстро пришёл в себя.

— Товарищ прапорщик, вы живы? — Лаптев прекратил меня теребить и радостно смотрел, как я трясу головой, пытаясь прогнать из головы боль и разогнать туман перед глазами. Правда, это оказался не туман, а пар из радиатора.

Оттолкнув в сторону солдата, поспешно выскочил из кабины:

— Лаптев, а старуха, что с ней?

— Да что с ней…? Да ничего, вон она курва немецкая стоит целёхенькая на дороге, — водитель махнул рукой и я, приподнявшись над капотом машины, увидел немку, застывшую на обочине как кающееся каменное изваяние. Расширенными от ужаса глазами она смотрела на меня.

— Чего она так уставилась на меня? И долго я был без сознания? А, Лаптев?

— Да нет, товарищ прапорщик, минуты полторы, как мы стукнулись. А смотрит она так, потому что у вас всё лицо в крови. А вот машине звиздец пришёл.

Я провёл рукой по лицу, ощущая липкость и мокроту, а когда отнял руку, то увидел ладонь в обильной крови. Почувствовав мимолётную дурноту, присел на подножку кабины, а ко мне сразу же подскочил подчинённый.

— Товарищ прапорщик, да вы не беспокойтесь, это у вас кровь из носа. А так у вас ничего, только головой обо что-то сильно ударились…, даже козырёк фуражки перерубило. Он вам и смягчил удар.

Слабость быстро улетучилась и я осмотрел целого и невредимого водителя:

— Ты то сам как?

— Да я в руль как вцепился и сумел смягчить удар. Так немного грудью о руль и то немного. А вот машине капец…, — с тоской опять протянул солдат.

В течение пяти минут мы с Лаптевым осмотрели машину и пришли к выводу, что машина и не сильно побилась. Да — облицовку, бампер, радиатор с вентиляторами менять придётся, а остальное так по мелочи. Двигатель не пострадал, так как облицовка, бампер и радиатор смягчили удар и Лаптев повеселел.

— Живём, товарищ прапорщик…, — веселился солдат, а мне сгрустнулось.

— Тебе то что, Лаптев, а вот меня отдерут по полной программе, как старшего машины. Только стали забывать историю с Цюпой, как вот на тебе…

— А что Цюпа натворил, он же лучшим водителем полка считается?

Я достал носовой платок и стал тереть лицо, пытаясь оттереть засыхающую кровь:

— Сейчас приведу себя в порядок и надо будет подняться к старушке, поговорить с ней, а то она совсем в тоску ушла. А, Цюпа, как он был лучшим водителем полка, так он им и остался хотя и разбил в дребезги машину. А ты, что не слышал, как он её разбабахал?

— Да нам «молодым», особо ничего не рассказывают. Говорят, он прокололся на своём каком-то «коронном номере»…

— Этот «коронный номер» меня давно заколебал и Цюпу я гонял… Ладно, пойду к немке..

Не успел сделать несколько шагов, как к немке медленно подъехал полицейский автомобиль и остановился рядом с ней. Пока мы ковырялись около своего автомобиля, по дороге мимо нас и немки проехало несколько легковых машин, откуда немцы, не останавливаясь, осматривали место аварии и на большой скорости уезжали. Они-то наверно и вызвали полицию.

— Was wolen Sie? — Спросил высокий полицейский у меня, когда я подошёл и поздоровался с ним за руку.

— Kameraden, les normal, — насколько можно было жизнерадостно произнёс я и на смешанном русско-немецком языке, помогая себе жестами, попытался рассказать суть происшедшего. Полицейские слушали меня внимательно, добросовестно пытаясь понять, что им втолковывал этот русский.

— Ferschtein, — понятливо кивнул головой высокий полицейский, наверняка старший в этой паре и теперь он обратился с пространным вопросом к старушке, которая продолжала безучастно стоять на обочине дороги.

Я думал, что она даже не вникала в то, что её спрашивали, но через несколько секунд из неё безудержно полился поток слов, общий смысл которых сводился к подтверждению моего рассказа. Закончив объяснение, она тихо заплакала и второй полицейский, подхватив под руки, бережно повёл её в полицейский автомобиль.

Понимая, что они сейчас уедут, а я останусь один на один со своей проблемой, попросил полицейского связаться по рации со своими коллегами, чтобы те в свою очередь сообщили в наш полк об аварии. Я думал, что немец, так для виду, согласится, но тот пробормотав «Gut», достал из полевой сумки блокнот с ручкой и попросил написать свою фамилию и куда надо сообщить.

Через несколько минут он уже передавал сообщение о нас по радиостанции и, махнув прощально рукой, они укатили в сторону Торгау.

— Ну что, Лаптев, давай «загорать», хоть полицейские и пообещали сообщить о нас в полк, что-то не верю в них. А наши пока раскачаются… В 18:00 заканчивается наша путёвка: это они только зафиксируют сам факт неприбытия машины из рейса. Час подождут и только в 19:00 при смене дежурных по парку доложат начальнику автомобильной службы майору Сушинскому, пока примут решение, пока раскачаются, так что выедут в часов девять вечера. Ну, и в часов десять их надо ждать. Так что, сидим и ждём…

Я сначала побродил минут десять вокруг машины, всё дальше и дальше отдаляясь от неё, потом вернулся и добросовестно попытался заснуть в кабине, но у меня ничего не получилось. Плюнув с досады, вылез из кабины и присел на большой валун в пяти метрах от автомобиля, размышляя — Что мне будет за эту аварию?

Усугубляло моё положение то что это был уже второй автомобиль с моего взвода, разбитый в течении двух месяцев. Водитель четвёртого орудия ефрейтор Цюпа по праву считался лучшим водителем полка. Он не только хорошо знал устройства и правила эксплуатации машины, но он её чувствовал, как своё тело. Был у него и свой «коронный номер»: на спор садился за руль автомобиля, разгонялся и резко тормозил, останавливаясь в пяти сантиметрах, хоть линейкой замеряй, от любого препятствия. Я как принял полгода назад взвод, сразу же начал бороться с этим «коронным номером» и теперь если он его выполнял, то я этого не знал. Два месяца назад, в очередной раз поспорив, Цюпа вскочил в кабину, завёл мотор и, не проверив какое давление воздуха в тормозной системе, помчался к стене бокса. Как потом оказалось, в тормозной системе давления, да и вообще воздуха не было, и когда Цюпа нажал на тормоза, то педаль тормоза «провалилась» до пола и грузовой автомобиль, с сорока восемью снарядами в кузове, на большой скорости с грохотом врезался в каменную стену. Автомобиль в дребезги, хорошо хоть не взорвался, Цюпа весь побит, слава богу, ничего себе не поломал — так побился немного, но что самое интересное стена даже трещинки не дала — умеют немцы строить.

Ох и драли потом меня, особенно майор Сушинский. Чтобы восстановить автомобиль он выгреб всё своё НЗ запчастей. Я его и так боялся, а тут вообще стал его стороной обходить. Да теперь мне припомнят всё: и Цюпу, и как я гнался за американцами и чуть не угробил БТР. Теперь ещё вот эта авария…

Лаптев первое время пытался, что-то там крутить ключами на двигателе, но потом прекратил и тоже пригорюнился рядом со мной на валуне. Мимо нас пролетали немецкие автомобили, откуда все с любопытством разглядывали нас и грузовик. Что-то нам кричали и ехали дальше в свою безоблачную гражданскую жизнь.

…На удивление, наша техническая помощь прибыла к нам уже через полтора часа и из кабины, громко пыхтя, вылез сам майор Сушинский, увидев которого я испугался.

— Цеханович, прапорщик, ты заколебал меня…, — заревел громогласно краснорожий и толстопузый начальник автомобильной службы и ринулся в мою сторону.

Я вскочил с валуна и испуганным зайцем помчался к майору, лихорадочно складывая в мозгу слова доклада.

— Товарищ майор, совершая марш по указанному маршруту, автомобиль столкнулся с внезапно возникшим препятствием в виде немецкой старушки, в результате чего совершился наезд на дерево… Рядовой Лаптев принял правильное решение и свернул на обочину…, — всё это я выпалил, даже не задумываясь над содержанием доклада, и сейчас стоял перед грозным начальником, приложив руку к головному убору.

Вся злость и ярость майора куда-то улетучилась и Сушинский расхохотался:

— Цеханович, ну и видок у тебя. Ты хоть руку опусти…

Вид у меня действительно был наверно хоть куда: весь растерзанный, лицо и форма в остатках крови, а на голове фуражка с разрубленным пополам козырьком, а Сушинский продолжал веселиться:

— Ты, прапорщик, над содержанием своего доклада задумался? Где это препятствие в виде немецкой старушки? Где этот рядовой Лаптев, который принял правильное решение и совершил наезд на дерево? Ну ты, Цеханович, меня просто убил. Давно так не смеялся.

Правда, веселье было недолгим: когда мы спустились к машине и Сушинский увидел повреждения, он опять начал яростно ругаться и возмущаться.

— Блин, капот и облицовка в дребезги… Да вы что? Да ещё бампер… А лебёдка, лебёдка… Цеханович, где я возьму лебёдку? Прапорщик, — голос майора взвился вверх и опустился почти до шёпота, — да на какой скорости вы мчались, что радиатор в лепёшку, шкивы на двигателе, ремни — всё к чёрту? Ты что думаешь, что я эти запчасти на складе рожаю что ли? О чём ты думаешь? Да ни хрена ты не думаешь… Какая старушка…? Чего ты тут лепечешь? Вместо того, чтобы руководить действиями молодого водителя, у которого сегодня первый самостоятельный рейс, ты бессовестно спал, товарищ прапорщик. Да что я тобой разговаривать, поехали в полк. Пусть по тебе командир полка решение принимает…

По команде начальника автомобильной службы из кунга технической летучки выскочили четверо бойцов, вытащили металлический буксир, как его у нас называют «галстук», в течение пяти минут зацепили мой автомобиль и мы на небольшой скорости поехали в полк.

Через час свернули в ворота КПП, за которым сразу же располагалось здание штаба, и остановились. Сушинский отправил летучку с прицепленным повреждённым автомобилем в парк, а я с майором под сочувственными взглядами дежурного по полку и его помощника, стали подыматься на второй этаж, где остановились перед дверью с табличкой «подполковник Скворцов Е. П.».

В арт. Полку я служил чуть больше двух лет и подполковник Скворцов был при мне второй командир полка. Первым был подполковник Шляпин Юрий Иосифович, толстый, жизнерадостный офицер, любимый командир полка для солдат и офицеров. Сумел создать первоклассный офицерский коллектив, спаять полк в сплочённый воинский коллектив, способный решать любые задачи. В прошлом, 1975 году, перед самой моей отправкой в школу прапорщиков, Шляпин был переведён в Союз на должность преподавателя артиллерийской академии, а на его место поставили подполковника Скворцова. Был он сыном очень высокопоставленного военноначальника, про которых, когда говорят, то многозначительно подымают глаза вверх. Поэтому Скворцова и поставили на отлаженный военный механизм, каким являлся наш полк, для того чтобы в течение года Скворцов «отметился» без всяких негативных моментов на этой должности и стартанул дальше по карьерной лестнице.

Командиры подразделений были на своих местах, каждый знал своё дело и свой манёвр.

Полком рулил начальник штаба подполковник Корвегин, по кличке «Хмурый», начальники служб тоже были все на своих местах и командир полка лишь присутствовал при полку, занимаясь своим личными делами и не вникая особенно в жизнь воинского коллектива. Поэтому командира полка я боялся даже меньше чем майора Сушинского, хотя прекрасно понимал, что командиру полка за три месяца до того как его двинут дальше, тоже не нужны такие ЧП как мой наезд на дерево с выводом автомобиля из строя.

…— Цеханович, заходи, — послышался голос Сушинского из-за двери командира, куда он зашёл минуту назад.

— Товарищ подполковник, прапорщик Цеханович по вашему приказу прибыл, — я замер, опустив руки по швам и «едя» командира «преданными» глазами.

Командир сидел за столом в расслабленной позе, внимательно рассматривая меня. Был он как всегда спокоен и невозмутим. Минута прошла в молчание и я стоял, превратившись в соляной столб.

— Красавец, — изрёк наконец-то своё резюме командир, — Ну что скажешь, Цеханович?

— А я что? Я ничего… так получилось… Непонятно откуда эта старуха вывернулась, ну и пришлось в деревья уехать…

— Цеханович, ты про мифическую старуху хорош заливать. Скажи по-честному — спал, товарищ подполковник и водитель был предоставлен самому себе, поэтому и летел так что не справился с управлением. Майор Сушинский рассказал с какой силой вы там воткнулись в это дерево…

— Не спал я, товарищ подполковник, — мне вдруг расхотелось что-то доказывать, когда тебе никто не верит и сейчас желал, чтобы меня побыстрей наказали и я убрался из кабинета, но командир не спешил меня наказывать.

— Пятнадцать минут тому назад из моего кабинета ушли твой командир дивизиона подполковник Хончи и командир батареи капитан Чистяков. Я их вызывал. Оба крайне положительно характеризуют тебя по службе. Я, как командир полка, тоже о тебе положительного мнения. Но вот что получается: через неделю как ты прибыл из школы прапорщиков, ты на БТР врезаешься в забор в немецкой деревне, когда гнался за американской машиной связи. Как мне рассказывали там свинья чуть инфаркт не получила, когда ты с грохотом развалив половину каменного забора ворвался в тихий и уютный немецкий дворик в то время, когда свинья мирно спала под забором…

Я еле сдержал улыбку, вспомнив, как эта здоровенная свинья испугалась и без разбега сиганула через двухметровый забор.

…Я ведь тогда тебя не наказал, потому что ты тут же на месте разрулился с немцем и он не имел к нам никаких претензий, да и БТР целый остался — так, краску немного побило. Два месяца назад твой подчинённый Цюпа разгрохал машину об стену. Сегодня ты ещё одну машину разбил. Хорошо, что одна машина с твоего взвода, забитая под завязку снарядами стоит на длительном хранении на складе и ты её не разобьёшь, но ведь у тебя во взводе есть ещё одна целая машина. Что от тебя дальше ждать? Может быть, ты скоро и её в распыл пустишь?

Командир замолчал, а я тяжело вздохнул и решил от обороны перейти в наступление.

— Товарищ подполковник, всё что у меня было это ведь не оттого что я бестолковый. Я ведь хотел как лучше. Если взять американцев, то они находились в запретной зоне, потому я и погнался за ними, чтобы задержать их. Ну, не рассчитали мы с водителем… С Цюпой, с рядовым Цюпой, я работал, запрещал ему свои трюки показывать, ну вот захотелось ему покрасоваться… Ну, что тут поделаешь — получил он свой урок, хороший урок. Конечно, плохо что от этого урока машина побилась, я вас понимаю, но всего не предусмотришь… Вот и сегодня так получилось. Но я вам обещаю, что больше подобного не будет…, — я обещал, каялся и хорошо, что на тот момент никто из нас не мог предвидеть будущее, в котором через три месяца я утоплю свою третью машину в пожарном водоёме. Не я, конечно, утоплю, но мой подчинённый Джегутанов. И хорошо, что никто об этом не мог знать, поэтому спокойно обещал, клялся, что исправлюсь и больше не принесу ни каких хлопот полку и командиру полка.

К концу моей горячей и убедительной речи и майор Сушинский, и подполковник Скворцов смеялись от души. Отсмеявшись, командир полка обратился к начальнику автомобильной службы.

— Ну, а ты что думаешь, Геннадий Антонович? Что будем делать?

Сушинский посмотрел на меня и повернулся к командиру:

— Был бы он разгильдяем, я бы конечно по другому отнёсся к нему. Но служит он хорошо. Несмотря на свою молодость, всё-таки имеет довольно высокий авторитет в нашем полку. Раскрою один секрет вам, товарищ подполковник, Цеханович про это знает, для него это не секрет. Мои прапорщики начальники складов и технари решили как-то набить морду прапорщику Цеханович и я, случайно узнав об этом, был поражён за что они хотели его избить. Оказывается, им не нравилось, что этот молодой прапорщик умело и решительно командует своими солдатами и в целом взводом, а ведь у него половина взвода чеченцы. Не нравилось им и то, что среди офицеров Цеханович пользовался авторитетом и этим мордобоем они хотели ему сказать, типа — Ты что, Цеханович? Не дёргайся, будь как все. Слава богу, вовремя всё это всплыло, я вмешался, старший лейтенант Геворгян пришёл и с моими прапорщиками сурово разобрался. Нормально всё закончилось. Так что думаю, что можно обойтись лишь только внушением, этим разговором. Ну, а насчёт автомобиля, ладно восстановим его, есть ещё у меня резервы и в дивизии никто не узнает.

Я стоял и не верил своим ушам, удивляясь тому, как майор Сушинский отзывался обо мне. Я всегда считал его достаточно чёрствым человеком, да и довольно жёстким начальником, которого ничего не волновало, кроме того, чтобы все его приказы выполнялись именно так, как он хотел.

— Ладно, идите товарищ прапорщик, а завтра собирайте своих водителей, к майору Сушинскому на склад за запчастями и к вечеру, чтобы машина была восстановлена.

Так всё и произошло, машина к вечеру завелась, ещё пару раз на совещании командир полка вспомнил происшедшее со мной, но наказан я не был, что меня здорово удивило. Постепенно этот случай стал забываться, как внезапно грянул гром…

* * *

— Товарищ прапорщик, вас и рядового Лаптева срочно к командиру полка, — посыльный по штабу развернулся и выбежал из бокса нашей батареи, оставив меня в лёгком замешательстве. Мне сразу же стало понятно — раз вызывают с Лаптевым, значит дело касается аварии. Блин, ну в чём ещё там дело?

… — Солдат выйди в коридор, постой там, — командир выпроводил моего водителя, когда мы зашли в кабинет и доложили о прибытии. За Т-образным столом, помимо командира сидел замполит полка майор Григорьев с унылом выражением лица и майор Сушинский, которые неприязненно смотрели на меня.

— Цеханович, ты что-то там буровил про немецкую старуху? Так она была или не была? — В лоб задал вопрос командир полка.

— Конечно, была. Вы же мне не верили, когда я пытался вам рассказать, как было, — я немного подпустил возмущения в голосе, но только чуть-чуть, а то бы сразу же огрёб неприятностей.

— Хорошо, старуха была. Тогда следующий вопрос — так вы её сбили или не сбили? — Настойчиво продолжал давить на меня Скворцов.

— Да нет. Лаптев в последний момент среагировал правильно и поэтому мы улетели в деревья.

— А старуха? Она целой осталась или вы её всё-таки зацепили? Ты, товарищ прапорщик, только правду говори, не так всё просто.

— Нет, товарищ подполковник, целая и невредимая она. Её потом полицейские посадили к себе в машину и уехали с ней, а через полтора часа майор Сушинский приехал…

— Хорошо. Старуха целая, всё нормально, тогда объясни нам, почему тебя и рядового Лаптева срочно требуют к 15 часам сегодня представить начальнику полицейского управления в городе Торгау? — Командир швырнул через стол лист бумаги и я осторожно взял листок в руки. Впрочем, прочитать её не смог, так как она была написана на немецком языке. Я повертел её в руках и осторожно положил обратно на стол.

— Не знаю, товарищ подполковник.

В кабинете повисла гнетущая тишина, которую через полминуты прервал Сушинский:

— Цеханович, ты раскинь всё-таки мозгами. Ты сейчас внутри этой ситуации и большей владеешь информацией, чем мы. Так по-твоему — Почему вас туда вызывают?

Я задумался и, видя, что от меня ждут ответа, начал рассуждать вслух:

— Старуха однозначно была целой. Это сомнению даже не подлежит. Но она в тот момент была в шоке — так может она «ноги от шока кинула»…?

— Типун тебе на язык, — все трое дружно застучали по столу костяшками пальцев, отгоняя даже само предположение о смерти немки.

— Ну, тогда, предъявят счёт на повреждённое дерево. Вот я сейчас не могу точно вспомнить во что мы врезались в яблоню или грушу…

— Нет, этот вариант тоже отпадает, — Сушинский повернулся к командиру, — там вообще не плодовое дерево стояло. Тоже не подходит…

— У меня тогда больше вариантов нет, — я замолчал, задумались и мои командиры.

— Ладно, — командир принял решение и обратился к замполиту, — Бери мою машину, Сергей Иванович, бери этих героев и езжайте в Торгау. Ты по-немецки хорошо говоришь, да и по твоей это линии… Езжай и разбирайся. Если эти гаврики что-то, не дай бог скрывают или недоговаривают, то давай там разруливай ситуацию и не давай ей выйти оттуда. Мне неприятности, именно сейчас, совсем не нужны. Что хочешь делай, задача ясна?

Майор Григорьев обречённо мотнул головой и стал медленно вылезать из-за стола, как будто ждал, что командир отменит приказ.

…Половину дороги в машине царило молчание, потом всё-таки Григорьев повернулся ко мне:

— Цеханович, признайся — что там на самом деле случилось? Ведь через полчаса всё станет ясно… Признавайся, если что… Я тогда хоть сориентируюсь, что говорить…

— Мне, товарищ майор, не в чем признаваться, — твёрдо заявил я.

— Ну что ж, тебе виднее…

Я с сожалением посмотрел в спину замполита. Даже если что-то случится — не разрулит и не вытащит нас оттуда. Надо надеяться только на самого себя.

Два месяца назад стало известно, что к нам в полк придёт новый замполит с Северного флота с морской пехоты. Но когда майор Григорьев появился в полку, то все были разочарованы: вместо рослого, решительного офицера перед нами предстал невысокого росточка, щуплый с интеллигентскими замашками майор. В последствии оказалось, что он ещё и нерешительный, что сразу же подорвало его авторитет. А последний случай, произошедший на учениях, вообще поставил его на грань снятия с должности или может быть перевода на другую должность, что уже обсуждают между собой офицеры. Командир полка, якобы, где-то сказал — На хрен мне такой бестолковый зам нужен… На учениях с боевой стрельбой в нашей батарее не заладилось с точностью. Мы стреляли, старались, но снаряды как заколдованные падали не там, где им надо было взорваться. И тогда командир полка отправил с наблюдательного пункта на огневую позицию нашей батареи майора Григорьева — разобраться в чём дело. Замполит прибыл на позицию и стал ходить из окопа в окоп, добросовестно пытаясь вникнуть в причины неудовлетворительной стрельбы. Когда он добрался до моего взвода, то попросил показать, где находятся цели. Стрельбы проходили на полигоне Либеррозен и с наших огневых позиций можно было наблюдать район целей в 7 километрах от нас.

— Вон, товарищ майор, высотка… на ней ещё такие три характерных дерева стоят. Вон они, видите?

— Да, да, товарищ прапорщик, вижу, — удовлетворённо проговорил майор, наблюдая высоту в бинокль.

— Вот правее правого дерева 0-20, холм небольшой. Вот это и есть цель, в которую мы не попали при последней стрельбе, — огорчённо произнёс я.

Григорьев опустил бинокль, потом опять его поднял и снова посмотрел на цель:

— Цеханович, дай-ка я теперь в прицел на цель посмотрю.

— Пожалуйста, вот четвёртое орудие, смотрите, — я подвёл замполита к прицельным приспособлениям и Григорьев приник к оптическому прицелу, потом откинулся от него и с недоумением произнёс:

— Так здесь только одно небо видно. Как вы целитесь?

— Да, товарищ майор, это прицел для стрельбы прямой наводкой — по танкам, а вам надо смотреть в панораму — вот сюда, — я показал, куда надо смотреть и Григорьев вновь приник к прицельным приспособлениям. Секунд двадцать он смотрел в окуляр панорамы, потом с недовольным ворчанием откинулся от неё и посмотрел вперёд.

— Цеханович, подожди. Я что-то не пойму: ваша цель вот тот холм на высотке, — майор протянул руку и показал на цель, — я правильно понял?

— Да, правильно.

Майор с подозрением посмотрел на меня и вновь приник к окуляру, а через десять секунд откинулся и с раздражением спросил:

— Так какого чёрта я наблюдаю какой-то лес, если его впереди вообще нету?

Я наклонился к панораме и заглянул туда — Всё верно, в перекрестье панорамы виднелась точка наводки — деревянный крест, прибитый к толстому стволу высокой сосны.

— Всё правильно, это вы видите основную точку наводки, которая находится сзади батареи. Мы по ней наводим и стреляем.

Офицер с недоверием смотрел на меня, решая про себя — издеваюсь я над ним или нет? Решив не ронять свой авторитет замполита полка, он решил не вступать со мной в какие-либо объяснения, а отойти в сторонку и понаблюдать за нашей работой со стороны.

Через пять минут нам снова дали эту же самую цель и мы опять стрельнули неудачно — всего лишь на тройку.

— Мне всё понятно, товарищ прапорщик, — злорадно прокричал замполит, сел в машину и укатил.

— Ну, чего он там накопал? — Лёва Геворгян, старший офицер батареи, кивнул в сторону удаляющейся машины.

— Мне, кажется Лёва, что он подумал, что его тут или обманывают, или зло разыгрывают.

— Да пошёл он…

— На следующий день проводили разбор «полётов». Большая палатка была забита офицерами и прапорщиками до отказа. В ходе разбора досталось и нашей батареи, особенно командиру батареи и СОБу и когда к трибуне вышел с выступлением замполит полка, настроение у нас совсем упало.

Майор Григорьев в ходе разбора провёл анализ работы подчинённых ему политработников, а в конце выступления с апломбом заявил…

— Насчёт точности стрельбы девятой батареи, я наблюдал это сам, хочу сказать следующее. Ну, а и откуда там взяться точности? Они ведь что придумали, от небольшого своего ума? И этот прапорщик ещё там пытался меня обмануть. Вот смотрите: солдат стреляет с автомата — он целится вперёд. Танкист стреляет вперёд — он тоже целится вперёд. А они, рационализаторы хреновые, стреляют вперёд, но целятся назад, в какой-то лес. Да ещё там на дерево прибивают деревянный крест. Это что это такое? Это я вас, командир батареи, спрашиваю…

Смех стоял, я думал палатка завалится. Кто-то действительно свалился со скамейки от смеха на землю, чем вызвал новый приступ веселья.

Командир полка отсмеявшись, заявил:

— Товарищ майор, прежде чем критиковать артиллеристов, почитайте наши наставления, руководства по огневой работе. Или хотя бы пролистайте. Капитан Чистяков, принимайте к себе в батарею на недельку майора и научите его хотя чему-нибудь…

Эта неделя была наказаньем больше не для майора, а для нас. Он задолбал всех…

… Автостоянка перед трёхэтажным полицейским управлением встретила нас деловой суетой: машины то отъезжали, то подъезжали, кого-то привозили, кого-то увозили и водитель командирского УАЗика здорово покрутил баранкой, пока мы втиснулись на свободное место. Поглядывая с любопытством по сторонам, втроём мы двинулись к центральному входу и почти одновременно с Лаптевым, увидели, как нашу старушку, уважительно придерживая под локоть, полицейский усаживал в гражданскую машину.

— Товарищ майор, да вон она — наша старушка. Жива и невредима. Лаптев, всё нормально, — я ткнул локтем солдата, а замполит проводив глазами машину с немкой, сам повеселел, поняв что никого не надо будет отсюда вытаскивать или разруливать ситуацию.

От полноты чувств я чуть было не хлопнул панибратски майора по плечу, удержавшись от этого в последний момент.

— Ну, значит нас вызвали для каких-либо формальностей, — заключил я в эйфории.

Дежурный по управлению проводил нас в приёмную, где скрылся за высокими, красивыми дверьми, через минуту вышел и пригласил в кабинет.

Из-за огромного полированного стола, навстречу нам выбрался представительного вида немецкий полковник с витыми погонами и с открытой улыбкой радушно пожал нам руки, после чего усадил за стол. На ломаном русском языке поинтересовался — знаем ли мы немецкий язык и ещё больше расплылся в улыбке, когда майор Григорьев, к моему удивлению, бойко протараторил на немецком языке несколько фраз. Как по мановению волшебной палочке на столе появились пять чашечек кофе, печенье и пять рюмок. Всё это, всё больше и больше нравилось мне, смущало лишь одно — это рюмка перед моим водителем. Через минуту в кабинет зашёл ещё один полицейский чин, который тоже радушно поздоровался с нами.

Перекинувшись несколькими фразами с пришедшим, полковник открыл папку, лежащую перед ним, и торжественным голосом стал читать. От лёгкого волнения я ничего не понимал и поэтому смотрел на Григорьева, пытаясь по выражению лица определить содержания, того о чём читал полицейский. И судя по тому, как менялось выражению лица замполита, содержание было чрезвычайно удивительное.

Секунд тридцать Григорьев внимательно слушал, потом в его глазах плеснулось удивление, которое всё более и более увеличивалось. Майор не выдержал и, с изумлением посмотрев на меня, чуть слышно прошептал:

— Ну, вы и даёте с Лаптевым…

Голос полковника стал более торжественным и последние фразы он произнёс уже со значением, после чего положил папку на стол, наслаждаясь произведённым эффектом. Второй полицейский тоже весело смотрел на нас и молчал, давая возможность моему начальнику перевести то, что прочитали нам.

Майор Григорьев изумлённо молчал и я начал его теребить:

— Товарищ майор, так чего они там прочитали? Чего молчите?

— Что, что молчу? — У майора внезапно прорезался голос и он с непонятной злостью заговорил, — Герои вы тут с солдатом, чёрт вас побери. Цитирую, что сейчас прочитали «Спасая жизнь гражданке Германской Демократической республики, жертвуя своей жизнью и здоровьем вы сознательно свернули машину и направили её на деревья… Ваш мужественный поступок является примером и образцом выполнения своего гражданского и воинского долга, на который равняются все полицейские управления города Торгау» и так далее и тому подобное… Далее идёт наградная часть: за этот поступок и ты, и рядовой Лаптев от полицейского управления города Торгау награждаетесь премией в размере 500 марок и грамотами каждый. Также в полк направляется письмо с просьбой о поощрении вас, но уже властью командования. Во как?

— В принципе всё правильно… Ну, может быть, не совсем сознательно мы машину направили в деревья, а скорее инстинктивно… Но в остальном всё правильно и я не пойму вашего сарказма, товарищ майор, — я улыбался и веселился, подначивая замполита, — товарищ майор, чего вы такой грустный? Улыбайтесь, на нас немцы смотрят, а обратно поедем в ближайшем ресторане обмоем премию. Да, Лаптев?

Мой подчинённый радостно мотнул головой, а немецкий полковник, посчитав, что нам всё уже перевели, достал из папки два конверта и вручил их мне и солдату, тут же пододвинув нам ведомость.

— Распишитесь за деньги, — буркнул замполит полка, а второй полицейский, достав бутылку хорошей водки «Gold Korn», стал разливать её по рюмкам.

— Нет, нет солдату нельзя, — майор Григорьев решительно закрыл ладонью рюмку Лаптева, чем немало удивил обоих полицейских.

— Warum? — Второй полицейский произнёс ещё несколько фраз по-немецки и теперь ждал от нашего майора ответа, не убирая бутылку с водкой.

— Почему нельзя солдату, спрашивает. Говорит их, немецкому солдату, можно употреблять до ста грамм спиртных напитков… Ну, а нашему нельзя, так я ему и скажу…

Поняв нашу позицию в этом вопросе, немцы не настаивали, а налили Лаптеву газированного напитка и мы с удовольствием выпили за советско-германскую дружбу. Немного закусив, немецкий полковник, снова открыл папку и стал опять торжественно зачитывать очередную бумагу. Глядя на вновь изумлённое лицо замполита, я слегка толкнул его локтем и шутливо спросил.

— Товарищ майор, что теперь медалями уже награждают?

Закончив читать, немцы опять дали возможность перевести нам содержание второго документа:

— Ну и повезло тебе с солдатом. Не удивлюсь если сейчас и медали достанут… Ещё по триста марок вам обоим дают, но уже за счёт той старухи, которую вы спасли — так сказать компенсация за испуг. Да, повезло вам…

Через полчаса мы довольные и слегка пьяные вышли на крыльцо полицейского управления. Я был доволен тем, что в принципе ни за что, так запросто получил 800 марок или почти двухмесячный оклад. Конечно, сейчас я хорошо угощу в ближайшем ресторане майора Григорьева и себя не забуду, покормим командирского водителя и Лаптева. Завтра вечером я свожу в ресторан офицеров своей батареи и обязательно приглашу майора Сушинского, а остальные деньги потрачу на себя. Давно хотел себе купить хорошую и дорогую куртку.

Лаптев был тоже доволен, но больше растерян и озадачен теми проблемами, которые внезапно свалились на его голову вместе с этой огромной, по солдатским меркам суммы денег. Если я получил двухмесячный оклад, то Лаптев сразу получил денежное содержание за 54 месяца, а ему осталось служить 21 месяц и что с этими деньгами делать он не знал.

Я приобнял своего подчинённого за плечи:

— Лаптев, поздравляю тебя с отпуском. Конечно, в отпуск тебя сейчас никто не отпустит, но на ноябрьские праздники, через три месяца готовься. Отпуск ты получишь — даже не сомневайся. А деньги давай мне сейчас, а то у тебя в казарме или уведут, или выпросят в долг и ни хрена ты их больше не увидишь, а послезавтра мы с тобой пойдём в город и закупимся тем, что тебе надо — чемодан, одежду, подарки для родных и всё это ты увезёшь в отпуск…

Доволен был и Григорьев, тем что всё благополучно закончилось, не надо никого отмазывать и вытаскивать и через полчаса он будет сидеть в приличном ресторане за хорошо накрытым столом.

Я довольный оглядел улицу, стоянку полицейских машин, снующих мимо нас прохожих, шеренгу столетних деревьев видевших за свою долгую жизнь много интересного, возвышающийся над крышами замок на берегу Эльбы и с удовольствие вздохнул полной грудью — Жизнь продолжается и жить хорошо…

Пропажа

Зашуршали невысокие кусты и из них, на небольшую полянку, выскочил здоровенный заяц. Серым столбиком замер посредине открытого пространства и, настороженно шевеля ушами, стал встревожено прислушиваться. Скудным, заячьим умишком он пытался понять, что же такое происходит в его родном лесу, в центре Европы, где у него никогда не было природных врагов. Наверно в его мозгу лихорадочным калейдоскопом проскакивали воспоминания детства, когда он кувыркался ещё маленьким зайчонком под присмотром мамы-зайчихи на солнечной полянке с другими зайчатами. Зайчонок рос и стремительно познавал лесной мир, где его врагом была только лиса, но тихая жизнь в тихом лесу, полная такой же живности была всё равно безопасной. Иногда ему попадались странные люди в одинаковой одежде, за которыми он наблюдал откуда-нибудь из кустов. Мама-зайчиха объясняла что это лесники и их не стоит боятся: они наоборот оберегали их мирную жизнь. Довольно часто в лесу появлялись и другие люди, но они тоже особо не беспокоили: спокойно собирали сосновую смолу из стеклянных чашек, которые стояли под каждым деревом — собирали и уходили. Из деревень, окружавших лес, иной раз приходили местные жители, но немцы тоже их не беспокоили. Спокойно погуляв по лесу, поев бутербродов и аккуратно собрав за собой остатки еды, также уходили, не потревожив лесных жителей. А ночью, уже повзрослевший заяц, скакал по тёмным деревенским улицам, мимо мирно дремавших в лунном свете каменных домов, также дремавших уже сотню лет и мимо неизменных покосившихся небольших каменных крестов с выбитой на них датой «1914–1918». Что она обозначает ни мама-зайчиха, ни сам заяц не знали, да и никогда над этим не задумывались.

Правда, было в лесу место, куда лесные жители боялись ходить. Как сам заяц заметил, что и местные люди опасались там появляться. Если и появлялись и то при крайней необходимости. Этот край леса нёс в себе угрозу, оттуда постоянно доносились страшные звуки и запахи. А периодически там, в лёгких жилищах, селились такие же страшные и далеко чужие люди, встречи с которыми боялись все — лесные жители и немцы из окружающих деревень. Надо отдать должное, что эти страшные люди никогда не заходили далеко в лес: не из-за того, что они боялись туда заходить — просто у них не было в этом необходимости. И вот эта необходимость появилась, они как-то сразу заполнили весь лес гамом, странным запахом, суетой и всё ближе и ближе приближаясь к таким родным и спокойным местам, где жил заяц со своим семейством.

Заяц вздрогнул от близкого шума и с ужасом уставился на ближайшие кусты, через которые ломился кто-то большой и страшный. Серый присел, а потом стремительно взвился над травой и от страха, попутав направление, прыгнул прямо на то страшное, что наконец-то выдралось из кустов…

* * *

Потный и весь в липкой паутине, я продрался сквозь лесной орешник и выбрался на небольшую полянку, предвкушая отдых, но был вынужден резко отшатнуться от прыгнувшего прямо на меня здоровенного зайца. Испуганное животное ударилось о мою грудь и, оттолкнувшись лапами от меня, скакануло в сторону, сделало ещё несколько высоких прыжков над травой и под веселое улюлюканье моих солдат, скрылось в кустах на противоположном крае полянки.

— Чёрт подери, чуть не обделался…, — под дружный смех солдат я выругался, снял с головы фуражку и вытер мокрый лоб, — так неожиданно заяц выпрыгнул и прямо на грудь.

Бойцы следом за мной вышли на полянку и тут же попадали на траву, вольно раскинув ноги и руки. Мы уже два часа прочёсывали лес и поэтому здорово утомились. С завистью посмотрев на солдат, я стал оглядываться и, увидев очередную высокую сосну, скомандовал:

— Хорош валяться. Подъём, ещё одно дерево осмотрим тогда и отдохнём.

Подчинённые с лёгким ворчанием, нехотя стали подыматься, но подстёгнутые моим голосом резво собрались вокруг меня. Я молча указал на сосну и бойцы, встав вокруг неё, стали её осматривать.

— Нижняя часть — чисто… Средняя часть — чисто… Верхняя часть…, — посыпались доклады, а сержант Сергеев опустил кисточку в банку с краской и повернулся ко мне, ожидая команду пометить дерево.

— Верхняя часть…, верхушка не просматривается…

— Так, чья очередь лезть?

Поливанов, чья была очередь, заныл плаксивым голосом:

— Товарищ прапорщик, да ни хрена там нет… Чего туда лезть? Это же дебилизм…

— Товарищ прапорщик, да чего туда действительно лезть? Сосну эту до нас уже осмотрели два раза… вон знаки стоят, — неожиданно поддержал Поливанова Сергеев и энергично закрутил кисточкой в банке, — давайте и мы свой значок поставим…

— Разговорчики, — прикрикнул я на своих подчинённых, — есть приказ осмотреть все деревья в лесу, если не проглядывается, то залезть и проверить. Не я этот приказ отдавал — не мне его отменять. Поливанов — вперёд!

Солдат, тихо ворча под нос ругательства, подошёл к сосне, с тоской посмотрел вверх и со страдальческим выражением лица оглянулся на меня, но увидев мою непреклонность, ещё раз выругался, но уже громко и с вызовом. Потом, с ожесточеньем плюнув, всё-таки начал неуклюже карабкаться по толстому стволу. Добрался до нижних веток, а дальше у него пошло веселей. Через минуту он скрылся среди веток и через мгновение сверху донеслось.

— Товарищ прапорщик, ну что я говорил — ничего тут нет. На хрена было сюда лезть, только испачкал форму…

— Ладно слезай, только осторожно. — Услышав мою команду, остальные солдаты с наслаждением тут же опять попадали на траву и стали снимать сапоги, раскидывая по траве портянки, я же медлил ожидая спуска Поливанова, одновременно прислушиваясь к отдалённым голосам, которые приближались к поляне. Посыпались куски коры дерева, и с нижней ветки, прямо мне под ноги спрыгнул Поливанов. Не удержался на ногах и ткнулся лицом в траву у моих ног. Быстро вскочил на ноги и с вызовом доложил.

— Нету там ничего, товарищ прапорщик…

— Хорошо, но за обсуждение моего приказа я вам, товарищ солдат, объявляю наряд на работу и сегодня сам лично прослежу, как вы будете его выполнять.

— За что? — Снова знакомо заныл Поливанов, — я же слазил всё-таки…

— Ещё бы ты не полез, я бы тогда с тобой по-другому разобрался, — я пошёл от сосны по полянке, выбирая себе местечко, чтобы тоже прилечь на травку, одновременно прислушиваясь к приближающимся из глубины леса голосам и ломая голову, кто бы это мог быть.

— Товарищ прапорщик, а может не будете Поливанова наказывать? Устал он…, — мой зам. комвзвод сержант Сергеев выжидающе смотрел на меня.

Я обратно вернулся к сосне и всмотрелся в свежие, намалёванные краской значки, потом пощёлкал ногтём по коре сосны:

— Вместо того чтобы жалеть Поливанова, ты бы сам встал и поставил, вот сюда, рядышком наш знак… Все устали и я устал… А Поливанову, очередь была лезть на дерево, а он бурчать… Да что это я перед тобой оправдываюсь. Иди, ставь знак.

Сержант легко встал и, активно помешивая кисточкой краску, подошёл ко мне:

— Да сейчас, поставлю. Какие проблемы?

Сергеев аккуратно вчертил наш треугольник рядом с красным кругом и белым квадратом. Отошёл назад и, полюбовавшись на треугольник, весело рассмеялся:

— Товарищ прапорщик, вот немцы очумеют, когда в лес придут. На каждом дереве в лесу стоит пять-шесть разных значков. Да они лет пять… Ха-Ха-хааа, ломать голову будут — чего это русские все деревья пометили?

Мы оба рассмеялись и стали вглядываться в ту сторону, откуда были слышны уже несколько минут голоса.

— Кто бы это мог быть и кого это в нашу зону несёт? — Недоумённо спросил я своего подчинённого. Сергеев несколько секунд прислушался и неуверенно произнёс:

— По-моему это наши…

— Какие наши, Сергеев? Рядом с нами, с этой стороны пятая батарея должна прочёсывать…

Но сержант уже более уверенно произнёс:

— Да наши это… Первый взвод… Вон, сержант Зайцев голосит… Это первый взвод с Геворгяном прёт сюда…

Я был командиром второго огневого взвода в девятой батарее, а старший лейтенант Геворгян был командиром первого взвода и одновременно был старшим офицером батареи: вроде бы как моим начальником. Я полгода назад пришёл в полк со школы прапорщиков и надеялся попасть в свою первую батарею, но меня назначили командиром взвода в девятую, о чём я совсем не пожалел. Легко вошёл в офицерский коллектив батареи и благодаря своему упорству, трудолюбию и неплохой подготовки, как артиллериста, быстро завоевал достаточно высокий авторитет среди офицерского состава не только батареи, но и полка. Правда, это не понравилось определённой части прапорщиков: как же пришёл какой-то «салабон» со школы прапорщиков и его уже хвалят — надо его «поучить». Я об этом не знал, Как уж об этом узнали офицеры батареи, я не знаю, но комбат поставил задачу разрулить эту проблему СОБу. Лёва тоже особо не задумывался, а пришёл вечером на склад к Коле Бургарду, где он квасил со своими друзьями, и просто сказал:

— Коля — не надо. Это мой второй сошник. Ты ж меня знаешь, потом ведь трудно тебе будет жить. Да и я тоже могу пострадать. — И Лёва для большей наглядности поднёс свой кулак к лицу Бургарда, закрыв им практически всю голову совсем не хилого начальника автомобильного склада.

— Вот я и говорю — А мне эти проблемы нужны? — Такой весомый и наглядный аргумент для Коли Бургарда и остальных его друганов, сидевших на складе, у которых лица были гораздо меньше, чем у их лидера, соответственно и ущерб больше, если туда прилетит кулак СОБа 9ой батареи, был более чем убедительным. А сегодня утром Лёва приехал из отпуска в лагерь и его сразу же со своим взводом тоже отправили в поиск.

…Гадать долго не пришлось: на поляну вывалилась группа солдат с Лёвой Геворгяном во главе. Они также как и мы были в паутине, потные и в расстегнутых до пупа гимнастёрках.

— Боря, я два часа как прибыл из отпуска, а устал как собака, — Лёва повалился на траву и начал стаскивать хромовые сапоги. После чего с наслаждением зашевелил пальцами голых ног. Бойцы первого взвода отошли к моим и тоже попадали на землю. Я не спеша присел рядом с товарищем и тоже стянул сапоги.

— Чего хоть у вас тут произошло? Мои бойцы ни хера не знают и ничего не могут толком рассказать… Так, только что автомат потеряли вот и ищут уже несколько дней.

— Да это, Лёва, первая батарея автомат потеряла, вот и ищем уже три дня — ни минуты покоя. Как возвращаемся в лагерь — так в лагере обыски проводим. Надоело до чёртиков.

Геворгян горестно чертыхнулся:

— А я сегодня хотел вечерком посидеть — обмыть моё возвращение из отпуска.

— Ну, может быть, и получится… Хотя, нет наверно… Самое хреновое: когда командиру полка доложили о пропаже автомата, то он не стал докладывать в дивизию о пропаже. Думал, быстро найдём. Двое суток прошло — а автомата нет и он только вчера вечером доложил в штаб дивизии. Сам понимаешь, что согласно приказа министра обороны доклад о пропаже автомата должен быть в штабе Группы Советских войск через два часа, а здесь двое суток прошло и налицо невыполнение приказа. Так что дивизия командиру ответила: мы ничего не знаем, но если до четырнадцати часов понедельника, то есть сегодня, автомат не найдётся, то командир дивизии доложит в штаб группы со всеми подробностями и вытекающими последствиями.

— Круто. Здорово командир полка влип… Да и нам не поздоровится, когда в Группу доложат… Точно, месяц — не меньше, разные комиссии полк будут трясти. Во…, мозги нам прокомпостируют, — Лёва замысловато выругался и на полминуты задумался, после чего с лихостью махнул рукой.

— А ладно — это проблемы командира полка, а мы люди маленькие. Давай, Боря, пока с тобой обмоем мой приезд, а вечером с остальными… Я тут, пока было несколько свободных минут, кое-что сунул к себе в сумку, — Геворгян с видом фокусника открыл полевую сумку и торжественно достал блестящую металлическую фляжку, а потом вытащил несколько бутербродов в газете.

— Лёва, ну ты молодец, — я крутил в руках металлическую фляжку и с восхищением разглядывал никелированную поверхность, на которой была искусно выгравирована гора Арарат.

Когда мы оба хорошо приложились по очереди к фляжке и закусили бутербродом, товарищ попросил рассказать о происшедшем с подробностями.

— Лёва, да случай дурацкий какой-то. Первая батарея занималась на своём обычном месте: в километре от лагеря. Перед обедом подогнали машину, посадили бойцов и поехали в лагерь. Немного опоздали, поэтому решили сначала солдат покормить, а потом сдать оружие. Поели, сдали оружие в оружейную комнату и только тогда обнаружили пропажу. Боец, чей автомат пропал — заявил: я, мол, во время обеда повесил автомат на сук сосны у кухни. А когда покушал, то забыл его забрать. Кинулись к кухне, обыскали там всё кругом — ни фига. Хотя, все кто был рядом с солдатом, говорят, что с занятий он приехал с автоматом — всё равно кинулись на место занятия. Обыскали там всё кругом — тоже автомата нет. Доложили командиру и тот приказал — всех солдат построить перед палатками и мы, офицеры и прапорщики, тщательно обыскали весь лагерь. Даже шомполами протыкали песок везде. Представляешь, Лёва, четыре часа солдаты в строю стояли, а результат нулевой.

За это время хорошо поработали и полковые особисты. Вывод их работы следующий: автомат никто не крал и он где-то в лагере. Боец тоже украсть и спрятать автомат не мог — нет мотивации. Да и не тот характер, чтобы украсть и спрятать. Вот такая фигня, — я взял из рук Лёва фляжку и сделал крупный глоток. Глотнул коньяка и Геворгян.

— Самая дуристика в субботу началась. Сначала мы обшарили ближайшие окрестности лагеря. Потом весь лес был разбит на сектора и мы начали его обшаривать. Причём нужно было осмотреть каждое дерево от комля до верхушки, а чтобы не пропустить ни одного решили ставить значки на ствол дерева, — я показал рукой на ближайшее дерево, — вон, видишь — на дереве три значка: красный круг, белый квадрат и чёрный треугольник. Треугольник наш, белый квадрат — пятая батарея. Круг… — не знаю. Все деревья в округе осмотрели и пометили, да не по разу, а толку нет.

Лёва завалился на спину и вскинул к глазам руку с часами, после чего возмущённо возопил:

— Боря, до обеда ещё три часа, а я не хочу ничего делать… Думал приеду, в течение трёх дней спокойненько вольюсь в служебную колею…, а тут два часа прошло и я как собака устал. Как неохота вставать и опять по лесу шариться…

Лёва перевернулся на живот и с интересом спросил:

— Слушай, мне перед отпуском рассказывали, что в первой батарее, ещё до моего прибытия в полк, уже как-то по-дурацки автомат пропадал. Ты ведь в первой батарее служил, наверно помнишь?

— Да…, было дело. Я тогда срочку в первой батарее проходил. Только он не пропадал, а так путаница произошла, но суматохи и смеха потом было дополна. Ну, конечно, командиру батареи капитану Чумаку «по шее надавали» по полной программе и командиру РМО тоже досталось хорошо…

— А РМОошник чего под раздачу попал? Давай рассказывай, а то с первых уст интересней, — Лёва заинтересовано приподнялся и удобно устроился напротив меня.

Я засмеялся, вспомнив тот случай, и взял из рук Геворгяна фляжку, взболтнул её и, убедившись, что там ещё достаточно коньяка, сделал несколько глотков и протянул фляжку товарищу:

— Лёва, и мне не хило досталось. Я ведь тогда дежурным по батарее стоял. Случай был — обхохочешься. Первое июня. Первое занятие по боевой готовности. Молодых водителей с РМО привели, они там проходили сборы молодых водителей. Всё честь по чести. Два часа теоретических занятий, потом прошли в парк, а потом комбат объявил учебную тревогу и мы до обеда бегали из казармы в парк и обратно. Умаялись до чёртиков, я вместо того чтобы спать, как положено, вместе со всеми бегал. Принял оружие: смотрю — одного автомата нет. Что за блин? Я даже глаза протёр — всё равно нет одного автомата. Прихожу к командиру батареи в канцелярию — докладываю.

Он мне в ответ:

— Ты, чего сержант — не доспал что ли? — Я даже сам засомневался.

Приходим с комбатом в оружейку — Точно, нет одного автомата. Чумаков сразу же по телефону докладывает командиру полка и тот мгновенно даёт сигнал «Тревога» и полку срочно строиться на плацу с оружием. Выбегаем на плац, строимся. Командир сам лично проверяет нашу батарею — все автоматы на месте. Командир полка отводит в сторону Чумака и минут пять ему что-то говорил. Я так понимаю, что-то нехорошее говорил, потому что комбат злой как чёрт к батарее вернулся. Ну, вроде бы разобрались, и командир полка дал команду сдать оружие и всем на обед. Я принимаю оружие — На…, опять одного автомата нет. Иду и докладываю комбату: Чумак чуть мне по роже не надавал — не верит. Приходим в ружейную комнату — нет автомата. По номеру вычислили, что это автомат молодого водителя. Как он сдавал ни я, ни его командир отделения не помнит. Мы с комбатом ринулись в РМО — оно этажом ниже было. А там никого нет — все уже ушли в столовую на обед. Мы с комбатом туда. В рожу бойца ни я, ни комбат не помним. Пока искали, пока разбирались прошло минут двадцать. Нашли солдата и давай его трясти — Где, мол, автомат? Тот испугался, лепечет — в оружейную комнату, мол, сдал. А тут как на грех появляется командир полка с дежурным по полку, ну и ради шутки, улыбаясь, спрашивает:

— Ну, что Чумак опять автомат потерял?

Комбат принимает строевую стойку. Руку к козырьку и докладывает:

— Так точно, товарищ полковник. Опять отсутствует один автомат.

— Чумак, хорош шутить. Пошутили и хватит, — командир всё воспринимает за шутку и дежурный рядом стоит, в улыбке щерится.

А комбат, как стойкий оловянный солдатик опять докладывает:

— Никак нет — не шучу. Автомата нет — вот сейчас разбираюсь.

Я тоже стою по стойке «Смирно», молодой солдат вообще в полуобморочном состоянии, а командир батареи преданно смотрит на командира полка. Это надо было видеть — как у командира полка лицо менялось. Сначала он улыбался, но по выражению лица было видно: типа, ну мол хватит шутить — шутка затянулась. Потом так недоверчиво — Да не может этого быть!? А когда нас троих оглядел и понял что это правда, так тихо говорит:

— Товарищ капитан, а почему вы здесь, в столовой ищете автомат, а не в батарее…?

Поворачивается к дежурному по полку и как заорёт:

— Полк «Тревога», строится всем на плацу с оружием.

Мы как бешенные мустанги с комбатом в батарею ломанулись. Выдал оружие, строимся на плацу, а молодой водитель с автоматом стоит. Чумак к нему — хвать автомат и смотрит номер. Автомат тот. Комбат хватает за грудки бойца, начинает его трясти и орёт:

— Где взял автомат?

Смехота да и только. А комбат продолжает орать:

— И где он был? — А тут подбегает командир полка с замами и командир батареи так бодренько, с улыбкой на лице докладывает:

— Товарищ полковник, автомат на месте…

Командир стоит как разъярённый бык: только хвостом не бьёт себя по бокам:

— Товарищщщ капитаннн!!! Вы что надо мной издеваетесьььь? Солдат ко мнееее…

Боец на полусогнутых подлетает к командиру и дрожащим голосом докладывает о прибытии. Командир полка, руки в боки, глаза не сводит с комбата и задаёт вопрос бойцу:

— Откуда автомат взял?

— Товарищ полковник, я его из оружейной комнаты беру и туда же сдаю…, — от такой наглой лжи я возмутился и вмешиваюсь, видя, что комбат растерялся и не знает что говорить.

— Товарищ полковник! Дежурный по первой батарее сержант Цеханович, докладываю — что этот солдат…

— Сержант Молчать…!!!! — Ну, я заткнулся.

Дальше последовал «танец разъярённого быка на арене», комбат был жестоко отодран, причём прилюдно. Самое мягкое, что мы услышали из уст командира полка это, то что он очень разочаровался в командире батареи и что он очень долго, долго будет это помнить. Досталось и мне, но меньше — несколько раз командир произнёс слово «идиот», но к чему это было привязано я уже не помню. Командир выдохся, заткнул свой словесный фонтан и распустил полк. Чумак подозвал командира расчёта сержанта Чайкина и приказал ему самому сдать автомат молодого водителя в ружейную комнату. Ну и вроде бы на этом всё закончилось. Я принимаю оружие и уже все почти сдали. Нет только автомата Чайкина и автомата этого дурака. Я уж собрался идти в расположение и поторопить Чайкина со сдачей, а тут он сам заходит и протягивает свой автомат. Я ему — Серёга, а где автомат твоего балбеса?

— Должен был сдать… А что его не было…?

— Так его и не было… Ты ведь должен был сам его сдать…

— Чёрт побери…, да я у подъезда земляка встретил и этому салабону сказал, чтобы он сам сдал… О, чёрт…, он же в подъезд заходил — я сам видел…

Мы, толкаясь в дверях, вывались из оружейки и помчались на выход и тут же уткнулись в Чумака.

— Что…? Опять…?

— Да, товарищ капитан…

— Убью всех…, и тебя Чайкин тоже…

Через пятнадцать секунд мы были на втором этаже в расположение РМО, а ещё через несколько минут комбат тряс за грудки бойца и орал как сумасшедший:

— Где автомат? Где, сука, автомат?

Боец был в шоке и я уже опасался, что он из него вытрясет душу. Но тут, слава богу, командир РМО подскочил и оттащил комбата. Вроде бы все успокоились и я бойца спрашиваю:

— Где, Солдат, Твой Автомат?

Тот видит, что его никто бить уже не будет, немного успокоился:

— Товарищ сержант, я его в ружейную комнату сдал.

— Какую ружейную комнату? Я тебя в упор в ружейке не видел… Чего ты тут базаришь?

— Да я не в вашу ружейку сдавал, а вот в эту, — и показывает на ружейную комнату РМО.

Ну…, немая сцена. Все молчат, потому что говорить нечего. И в это время, как в плохом спектакле, появляется командир полка. И таким елейным голосом спрашивает:

— Что, Чумак, опять автомата нет? Мне, что полк опять на плацу строить? — Такой голос, как перед бурей.

Короче, всё закончилось в течение пяти минут. Разобрались там же — в РМО. Молодого солдата привели в батарею на занятия по боевой готовности, где он будет служить. Дали ему там автомат, но никто не объяснил, что автомат надо сдавать в оружейную комнату первой батареи. Вот боец и добросовестно сдавал автомат в оружейную комнату РМО. Дежурный по РМО первый раз посчитал: смотрит, что на один автомат больше… Ну, и подумал что обсчитался и пересчитывать не стал. Чего, мол, больше — не меньше… Это он командиру полка так сказал. Ну и рёву было, я думал казарма рухнет… Тут же командир полка и командира РМО «затоптал». Вот такой дебильный случай был…

Геворгян хохотал от всей души минуты три:

— Ну, я представляю эту комедию в лицах… А вот сейчас куда автомат то мог потеряться?

— Лёва, не знаю, но мне это всё надоело до чёртиков. А как представлю, что ещё три часа по лесу болтаться… Ладно, Лёва, надо собираться и так уже полчаса тут загораем.

Я только потянулся за сапогом, как из группы первого взвода послышался голос связиста:

— Товарищ старший лейтенант, полк передаёт — всем отбой, вернуться в лагерь. Пропажа нашлась.

Связист ещё раз запросил полк и получил подтверждение ранее отданного приказа, после чего лес огласился радостным рёвом солдат и офицеров.

— Боря, есть Бог на свете и он меня услышал, — Лёва возбуждённо хлопнул меня по плечу и, глядя на радостно засуетившихся солдат, принял решение.

— Боря, время сейчас 11:30. День для занятий всё равно пропал и мы это повернём для себя. Зайцев, сейчас дуешь в лагерь. Не заблудишься? Хорошо. Приходишь в лагерь и говоришь капитану Чистякову, что Геворгян и командир второго взвода ждут его, лейтенанта Денисенко и прапорщика Корытова в гаштетте. Ну, этот кабачок у озера — мы там час тому назад проходили. Скажешь, старший лейтенант Геворгян представляться будет за прошедший отпуск. Для бойцов получишь обед в термоса, не забудь прихватить котелки и всё это притащите на озеро. Задача понятна? Ну, тогда вперёд.

— Боря, пока комбата нет — купанёмся, накатим. Бойцы постираются и тоже отдохнут…

Через сорок минут мы были на месте, искупались вместе с бойцами, а потом посвежевшие сидели за накрытым столом на веранде уютного ресторанчика. Через час появился командир батареи с командиром взвода управления и старшиной батареи. А ещё через пятнадцать минут смеялись над случаем с автоматом. Действительно, кроме смеха он не вызывал ничего, а Чистяков задумчиво покрутил головой и произнёс:

— Такое только в нашей армии может произойти.

— Короче, история произошла просто дебильная. Когда первая батарея подъехала к кухне, то солдат забыв про всё ломанулся с котелком за своей пайкой. Я понял бы, если бы его не кормили дней пять и он, забыв про всё, побежал получать пищу… Но ведь их кормят как на убой. На завтрак он добавку ещё попросил. Ну, ладно. Получил обед, отошёл в сторону и повесил свой автомат. Только не сук сосны, как он рассказывал. А на ручку дверцы сзади бензовоза. Чёрт и сам не помнит, всё про сук твердил — во, еда разум застила. Водитель бензовоза с полка, приезжал заправлял автомобили. Пообедал, сел за руль и поехал в полк, а автомат сзади всю дорогу болтался. Он потом рассказывал — Еду, смотрю, немцы обгоняют и все с удивлением смотрят на меня. Мы со старшим машины ещё удивляемся — Чего это они лупают глазами? Вечером приехал в полк, поставил машину в бокс и сразу же заступил дневальным по роте материального обеспечения. Вечером в субботу сменился. Воскресенье был выходной и парк под охраной караула. А в понедельник с утра выгнал из бокса бензовоз и обнаружил автомат, о чём немедленно доложил дежурному по полку, а тот сюда. Вот такая история.

Мы суеверно сплюнули через плечо, дабы такая история не повторилась в нашей батарее и дружно подняли рюмки, за то ради чего мы собрались своим коллективом за этим столом.

Живая смерть

Блин…, в полку громкое ЧП. Громкое во всех отношениях. Во-первых: связано со взрывом, что само по себе предполагает громкий звук. Во-вторых: по резонансу — молодому лейтенанту полностью разворотило задницу и сейчас самые лучшие медики ГСВГ, специалисты по задницам пытаются как-то её собрать и сохранить лейтенанту хотя бы подобие этого места.

Самое паршивое — я чувствую себя причастным к этому и здорово переживаю. Если бы не я, лейтенант так бы и проходил до конца своей жизни со здоровой жопой. Со временем она бы у него округлилась. Так сказать возмужала, где-нибудь к званию подполковника-полковника вполне вероятно возникли бы проблемы с геморроем, но военные врачи с этим успешно справляются. Да и в принципе всё. А так теперь лейтенант уже наверняка не станет даже старшим лейтенантом.

Когда лейтенант подорвался, да ещё с такими тяжёлыми последствиями… было много шума, ругани, разборок. Куча глупых вопросов, типа — Как до этого молодой лейтенант смог додуматься? Кто его надоумил? Где он про это узнал? Лейтенант был в тяжёлом состоянии и без сознании уже две недели и из-за этого всё это расследование, и шумиха постепенно сошли на нет. В полку, да и в дивизии вынесли однозначный вердикт — лейтенант Петров Дурак. А когда немецкие медики, подключившись к этой проблеме, сообщили что жизни лейтенанта ничего не угрожает и задницу ему склеят, правда ходить он всю оставшуюся жизнь будет в раскорячку, всё окончательно успокоилось. Да… «Палка» на полку повисла и теперь только командир полка чертыхался, понимая, что на годовом подведении итогов она ещё скажется и полк получит более низкую оценку за год. Вот это и было более всего обидно. Один нелепый случай — смазывал результат работы всего полка.

А реальным виновником, пусть даже косвенным, был я. Я даже предположить не мог, что мой невинный юморной рассказ, мог быть так использован и иметь такие печальные последствия. Ладно, если бы я сам был автором этой военной байки, так ведь сам её услышал от другого и только со смехом пересказал во время перекура офицерам, среди которых был и Петров.

В прошлом году, я тогда ещё учился в школе прапорщиков в Потсдаме и к нам на День Артиллерии приезжал генерал-артиллерист, один из участников Великой Отечественной войны. И очень интересно рассказывал про войну. Войну он начал ещё на действительной и служил обыкновенным связистом при командире батарее. Парнем был любознательным и всем живо интересовался. Во время боёв, командир батареи, отмечая здоровую любознательность и быстрое схватывание всего нового, обучил его простенькой корректировке арт. огня и другим нехитрым артиллерийским премудростям. А однажды, во время очередного немецкого наступления, снаряд попал прямо по КНП батарее и всех убило, кроме связиста. Немцы продвинулись вперёд, не заметив ни разбитого КНП артиллеристов, ни целой нитки связи с огневой позиции убитого комбата. Целых три дня связист, будущий генерал, корректировал огонь батареи по тылам немцев и был освобождён нашими после успешной контратаки. За этот подвиг он был представлен к первому своему ордену и откомандирован на ускоренные артиллерийские, офицерские курсы. Войну он заканчивал начальником штаба артиллерийского полка.

В конце встречи один из курсантов попросил рассказать какой-нибудь смешной случай из войны. Генерал на секунду задумался, потом улыбнулся.

— Хорошо. Я вам расскажу про «Живую смерть», но сразу хочу вас предупредить, чтобы никто этого не повторял. Не получится…

… Ну, так вот. Это произошло, когда мы уже были под Берлином. Вечер, совещание в штабном блиндаже. Совещание уже почти закончилось, когда в блиндаж ввалился здоровенный командир отделения разведки и стал докладывать командиру полка. Выслушав доклад и поставив необходимые отметки на карте, командир поблагодарил разведчика и отпустил его. Довольный похвалой, сержант остановился на входе и внезапно предложил.

— Товарищ полковник, товарищи офицеры, а хотите я вам «Живую смерть» покажу?

Конец войны, все были настроены благодушно, каждый из присутствующих офицеров имел за плечами год и больше войны. Многое разное и чего видели, поэтому живо заинтересовались — Что это такое новенькое придумали бойцы?

Командир благосклонно кивнул головой и разведчик, оглядев быстрым взглядом блиндаж, уткнулся глазами в толстое, ватное одеяло, лежащее в углу.

— Можно, товарищ полковник? — Кивнул головой разведчик. Получив очередное «Добро», сержант, сложил одеяло вчетверо, снял с головы каску и зажал её подмышкой. Неторопливо открыл гранатный подсумок и также обстоятельно достал из него гранату РГ-42.

Все насторожились, а сержант загадочно улыбнувшись, быстрым движением выдернул кольцо и бросил гранату себе под ноги на земляной пол.

Щелчок запала, громом прогремел в блиндаже и, наученные войной и жизнью, бывалые военные, спасая свою жизнь от этого дурака-сержанта, каждый по-своему стал искать укрытие в просторном блиндаже.

Пару человек, сидевшие у входа, бурей вылетели из блиндажа, завалив и затоптав сходу часового. Кто-то ринулся под нары. Я, товарищи курсанты, с командиром полка в ужасе так и застыли у стола, а сам стол два командира дивизиона опрокинули на земляной пол и спрятались за толстой столешницей.

Сержант тем временем шустро накрыл гранату каской, сверху неё кинул одеяло и всем телом с размаху сел сверху. Как и положено, через четыре секунды раздался взрыв, но тяжеленный разведчик, всем своим весом прижал каску к земле. Его чувствительно толкнуло в задницу и подбросило на двадцать сантиметров вверх… И всё…

А через тридцать секунд все весело ржали друг над другом и беззлобно материли разведчика, который был доволен, тем как распотешил офицеров. Правда, при этом он не переставал почёсывать задницу. Вот так мы на войне шутили иной раз, — закончил свой рассказ генерал.

Врал он или не врал — не знаю. Но в таком же самом ключе я и рассказал в курилке офицерам этот случай.

Прошло два месяца и мы выехали в лагеря на Эссенский полигон. На одном из занятий, лейтенант Петров, оставшись за СОБа, решил показать свою крутость и таким образом поднять свой авторитет среди бойцов.

Сначала он, взрывая взрывпакеты, показал как высоко взлетают каски, а когда остался последний взрывпакет он интригующе сказал:

— А сейчас я вам покажу «Живую смерть».

Всё было бы ничего, если бы он всё сделал правильно. Взрывпакет надо было просто положить на землю и самому быстро, можно было и без одеяла, сесть на каску. И даже его воробьиного веса хватило бы удержать каску во время взрыва. Но лейтенант Петров только усугубил своё положение. Он ломиком ткнул в землю и в лунку аккуратно вставил взрывпакет, тем самым организовав более мощный направленный взрыв. Зажёг бикфордов шнур. Медленно, рисуясь своей крутостью, перед раскрывшими в удивлении рты солдатами, накрыл взрывпакет с горящим бикфордом каской и также медленно стал садиться на неё, прицеливаясь и ежесекундно оборачиваясь назад и вниз — Правильно ли он садится? Не мимо ли…?

Если бы он успел сесть… Ну…, может быть отделаться сильнейшим ушибом и следующую неделю кушал стоя, но остался бы цел и несомненно поднял авторитет в глазах своих подчинённых.

Но на свою беду он не успел. Осталось ещё каких-то двадцать сантиметров и взрывпакет долбанул, с силой выкинув каску вверх. От мощного удара каской в костлявую, ещё несформировавшуюся задницу лейтенанта, его самого подкинуло на метр вверх и перекувыркнуло через голову. Истошный вопль боли, исторгнутый из его тщедушной груди, единый вопль ужаса солдат, увидевших, что стало с задницей командира, долетел аж до лагеря.

Что было потом — тошно вспоминать. Да…, был в связи с этим один трагикомичный момент. Как только изувеченного лейтенанта отправили в ближайший госпиталь, командир полка, замполит и особисты построили всех огневиков, чтобы разобраться — На чём это лейтенант так подорвался? Но столкнулись с общим сумасшествием. Деморализованные происшедшим, бойцы дружно и взахлёб, сбивчиво и бестолково, перебивая друг друга, рассказывали командованию о «Живой смерти», которую показывал лейтенант Петров.

— Какая «Живая смерть»? — Завопил в отчаянии замполит, — Что за херню вы тут лепите? Да это ваш бестолковый лейтенант мог её увидеть, когда задница превращалась в плоскую сковородку, но вы откуда её все одновременно могли увидеть.

А командир полка затосковал на мгновение поверив, что теперь ещё придётся докладывать в дивизию и о тридцати сошедших с ума солдат…

Лейтенанта Петрова мы больше не видели. Немного оклемавшись, его отправили в Москву, в Бурденко, а я ещё месяца три переживал. Но это сразу прошло, когда решил покончить со всеми сомнениями. Как-то после обеда, взял взрывпакет, каску, на всякий случай солдатское одеяло, сложенное в восемь раз и ушёл на огневой городок. Учёл все ошибки лейтенанта, оглядел окрестности из орудийного окопа и с размаху сел на каску, под которой дымился взрывпакет. Не учёл только одного. Всё это надо было проделывать в яловых сапогах. Взрыв и удар по заднице был меньший, чем ожидал, но всё равно меня слегка подкинуло и пороховые газы, вперемешку с мелкими камушками больно, до крови, стебанули по не защищённым полуботинками ногам. Неделю я сильно хромал и лечил ранения сам, не обращаясь в санчасть. С переживаниями было покончено и я уже сам спокойно думал — лейтенант Петров просто ДУРАК.

Груз 200

Закончив последние приготовления, мы с готовностью присели за стол и виновник торжества Андрей стал неторопливо разливать водку по стопашкам. С чувством выпили настоящую русскую водку и, похваливая «Пшеничную», стали неспешно закусывать. Андрей Кучеренко вернулся из командировки в Союз и как это принято привёз «привет с Родины» несколько бутылок советской водки, которая здесь в Германии ценилась очень высоко. В основном русские здесь пили немецкую водку «Луникофф». В принципе, водка неплохая, но довольно задиристая и без запивки шла плохо. Всё равно, что проглотил сразу несколько напильников или большой кусок наждачной бумаги, так сильно она дерёт. А вот наша прямо мягким бархатом катится по горлу и как это не удивительно — вкусная, хоть и горькая.

Отдав должное национальному напитку и ещё раз обсудив все её достоинства и выпив по второй, мы наконец-то предложили Андрею рассказать как он съездил в очередную «хитрую» командировку.

Прапорщик Кучеренко был старше нас годика на три, холостяковал также как и мы. Был в авторитете и мы, молодняк, частенько бегали к нему за советом и за жизненным опытом. А этим делом он был богат. Вот и сейчас он начал свой рассказ нравоучительным тоном.

— Слушайте меня пыонэры и мотайте на усы, которых у вас ещё нет, — и сам самодовольно закрутил свои густые пшеничного цвета усы, бывшими предметом нашей зависти, — опыт, конечно, у меня в этом деле хреновато-богатый, но лучше учиться на чужих ошибках, чем на своих.

Кучеренко только что вернулся из командировки по сопровождению тела солдата-дагестанца на Родину, погибшего от несчастного случая. Был тот водителем и во время марша у него закипела машина. Всё сделал правильно: съехал на обочину, открыл капот и защищённой тряпкой рукой начал открывать пробку радиатора. Но вместо того чтобы потихоньку стравить пар, смело крутанул… Ну и оттуда хлестанул столб пара и кипятка. Дагестанец вовремя уклонился и от неожиданности соскочил на дорожное полотно прямо под колёса немецкой машины и насмерть.

Так как Андрей уже возил такой груз в Союз год назад, то командир полка снова назначил его:

— Ты, товарищ прапорщик, опыт уже имеешь вот и вези. А чтоб компенсировать тебе будущие неприятности, даю тебе лишних семь суток, чтоб ты пришёл в себя дома. А не как в прошлом году…

То, что Кучеренко имел определённый опыт тут же в кабинете у командира полка и проявилось. Андрюха стал сразу же перечислять с важным видом и со знанием дела всё, что ему необходимо, чем сразу же поставил командира в тупик. Правда, ненадолго. Тот моментально вызвал к себе зам по тылу, свёл их друг с другом и командирским тоном поставил задачу.

— Товарищ подполковник, выполнить всё, что требует прапорщик и чтоб послезавтра его и груза здесь не было.

Бедный зам по тылу: эти полтора суток он наверно не спал, не спала ремрота и даже немцы с сахарного завода, с которыми дружил полк. Они доставали цинк и паяли гроб. Но приказ был выполнен и Кучеренко в мрачно-траурном настроении отбыл в непростую командировку.

Так как прапорщик был не любителем распространяться о своих проблемах, о первой его подобной командировке в подробностях знало лишь несколько человек, но слухов и домыслов ходило немало. А Андрей упорно молчал.

Вот мы и приступили к нему:

— Давай, рассказывай, Андрюха, как съездил?

И Андрей, слегка опьяневший и довольный благополучным возвращением, начал рассказывать.

— Меня, ведь когда я ездил в первый раз в Узбекистан, чуть после похорон не убили. Поэтому, когда повёз дагестанца домой, да ещё по карте посмотрел, где он живёт: то понял — там меня точно убьют, голову отрежут, бросят в какое-нибудь глубокое ущелье и никто меня искать не будет. С гробом, с ящиком, у меня в этот раз никаких эксцессов не было, поэтому до станции разгрузки в Дагестане добрался довольно быстро и спокойно. Махонькая станция, небольшой пристанционный посёлок. И горы вокруг. А везти ещё надо от станции в горы километров сто. Только из багажного вагона вытащили деревянный, громоздкий ящик с телом солдата, поезд ушёл, а я пошёл на станцию звонить в военкомат, который сам отсюда был километров за пятьдесят. Иду и все на меня зыркают глазами, как на какую-нибудь лёгкую и богатую добычу. Мужики, все как на подбор — здоровые, полу бритые и небритые. Рожи зверские и бандитские, вгоняющие в тоску. Правда, в тоску я впал ещё раньше, когда в Чечню заехали. Там такие же чёрные рожи. Но там хоть в поезде тосковал, а здесь уже вот они и взгляды такие…, нехорошие. Ну, думаю, конец мне здесь будет. Пришёл в халупу, гордо именуемую вокзалом, нашёл телефон, узнал как звонить и давай названивать в военкомат. Дозвонился и оттуда мне, с кавказским акцентом, говорят — Машина с родственниками уже в посёлке и ждут вторые сутки. Жди у гроба, сейчас они подъедут. А когда звонил, глядел в окно и увидел, как к вокзалу медленно подъехало такси и за рулем сидел русский, а не кавказец. И тут у меня мелькнула толковая мысля. Я выскакиваю на улицу и к таксисту. Шеф свободен? Свободен. Подожди меня тридцать минут. Я с тобой уеду. Тот обрадовался, что в этой глуши клиента нашёл и радостно мотнул головой — Давай, командир, жду…

Я бегом к ящику, а там уже четверо здоровенных грузчиков зверского вида расположились. Разложили на моём ящике помидоры, огурцы, лепёшки, какое-то мясо. Тут же стоит огроменный кувшин с вином.

Я к ним подойти боюсь, а они увидели меня и приветливо гомонят:

— Командир, ничего если тут немножко на твоём ящике пообедаем?

Вижу, хоть и рожи небритые, но разговаривают дружелюбно — осмелел.

— Вы чего? Вы хоть знаете что там? Пообедать они собрались…

— А что? Ты военный — значит и груз там военный. Ничего ему там не будет, если мы немного тут пообедаем, да и ты к нам присоединяйся…, — вот и рожи бандитские. Мужики оказались нормальными и гостеприимными людьми, можно было бы к ним и присоединиться. Накормят, напоят, пообщаемся и вполне возможно хороший совет бы дали, если я им начистоту всё расскажу. Но мною уже овладела другая идея и мне нужно было спешить.

— Так там у меня солдат мёртвый лежит. Если он вас не пугает, то можете и покушать, — грузчиков вместе с обедом, как ветром сдуло. Мигом умчались и я у багажного отделения остался один. Огляделся кругом — поблизости никого. Вытаскиваю все документы на погибшего солдата и бац их на ящик ложу, а сверху кирпичом прижал, чтобы ветром не удуло и спрятался за угол здания.

Ждать долго не пришлось. Минут через десять подъехал Газ-66 и две легковушки. Вылезло из машин мужиков десять. Все мрачные, здоровые блин, в кепках как у грузин, небритые. Огляделись и увидели один единственный ящик на площадке. Подошли, прочитали документы. Походили и поискали видать меня. Потом гыр…, гыр…, гыр переговорили между собой. Загрузили ящик в машину и уехали, но на месте оставили одну легковушку и двоих. Наверно подумали, что я отошёл на несколько минут и сейчас подойду. А я тем временем ломанулся к такси, плюхнулся туда и командую:

— Шеф, пулей отсюда…

Шеф понял всё правильно и только когда отъехали по единственной оттуда дороге километров на двадцать, он спросил — Куда тебя?

Мужик был местным русским и как оказалось потом — толковым и нормальным, поэтому я честно рассказал ему всё. И объяснил, что мне надо как можно быстрее смотаться отсюда в направлении Москвы.

— Давай, шеф, выручай… Не обижу…, — с надеждой обратился к нему.

Водила внимательно выслушал и стал просвещать меня:

— Что ж. Дагестанский народ, в принципе, нормальный. Я тут живу уже давно, знаю их обычаи и традиции и с ними можно рядом жить, дружить и вообще общаться. Единственно, здесь молодёжь дикая. Для того чтобы тебя признали за нормального дагестанца, джигита в хреновом смысле слова, ты должен это доказать перед другими. Наехать на кого-то из своих не получится, потому что кавказские законы очень суровые и крепкие родственные узы не позволяют таких вольностей. А вот подмять под себя чужака, такого как ты одинокого — это да. Так что ты с гробом всё сделал правильно. В доме погибшего тебе бы худо не сделали. Законы гостеприимства здесь, в сельской местности, ещё сильны. Но вот молодняк сельский, какую-нибудь подляну исподтишка мог бы. Да и ещё непонятно как сам процесс похорон пошёл бы… В какую сторону качнулся бы. Вполне возможно и в хреновую для тебя. Так что всё-таки правильно сделал. В Махачкалу на московский поезд мы уже не успеваем, а вот в Грозный нормально. Как у тебя по деньгам?

— Парни, всё сладилось нормально. В Грозном сразу взял билет и уже через двадцать минут ехал в поезде. Дома отдохнул недельку. В нашем военкомате поставил «прибыл — убыл» и вот я тут. Командиру доложил совершенно другое… Типа: всё нормально. Так что договоримся сразу: про то, что я рассказал — Молчок. Ну его на хрен, мне того случая выше крыши хватило.

Мы выпили, закусили и тут я не выдержал:

— Андрей, раз ты тут так откровенно рассказал, то расскажи, что хоть произошло в Узбекистане с тобой. А то слухи тут такие бродят невероятные… И якобы ты цинковый гроб где-то вскрывал непонятно для чего… Да…, говорят ещё, что после того как вскрыл гроб, в теле бойца обнаружили пулевые ранения и кучу иголок… Вообще, фигня какая-то. Но ведь откуда-то эти слухи появились? Не на голом месте. И все знают, что по тому поводу прокуратура к тебе приезжала разбираться. Как хоть там всё было?

Кучеренко лениво ковырнул кусок колбасы и машинально зажевал её. Видно, что ему не особо хочется не только рассказывать, но и вспоминать. Поэтому, чтобы немного его расслабить, я азартно хлопнул в ладоши и провозгласил:

— А ну давай ещё по одной…, — и ухватился за бутылку. Андрею налил побольше, но тот даже и не заметил. Намахнул рюмку и продышавшись, кивнул головой.

— Ладно. Расскажу, но тоже особо не болтайте и мотайте на ус. А то вдруг самим придётся в этой кутерьме оказаться.

— Ты, Паша, недавно к нам в полк пришёл, — обратился он к Паше Белоусову, которого перевели с другого полка к нам, — поэтому начну с самого начала. Вон, у Бори, в третьем дивизионе служил узбек поваром…

— Погоди, — остановил я Андрея, — я про узбека Паше несколько слов скажу. Узбек этот служил во взводе управления дивизиона. Был поваром, готовил нормально. По крайней мере в лагерях вкусно нас кормил. Служил тоже нормально, ничем не выделялся. А тут подходит его дембель. Завтра его партия уезжает на самолёт, а сегодня вечером он одевает дембельскую парадку. Идёт в солдатскую чайную и там вешается на железной решётке. Ни записки, ничего… Чего повесился — непонятно? Вот теперь, Андрей, рассказывай дальше.

Андрей закурил сигарету и, щурясь от синего сигаретного дыма, продолжил рассказ:

— Все какие положено действия с ним сделали. И в подвале, за трое суток, под штабом немцы спаяли из цинка гроб, наши сколотили там же ящик, куда этот гроб поместили. Заколотили, опечатали сургучной печатью и командир полка ткнул пальцем в меня:

— Прапорщик Кучеренко поедет.

А мне что? Я готов. После того как отвезу, решил домой сгонять — отдохнуть несколько дней. В чемодан «Гросс Германия» подарки уложил для родных. Выделили машину от полка и повезли меня с ящиком во Франкфурт на Одере. Там, такие грузы оформляют и отправляют от пересыльного пункта.

Там тоже всё отработано и только переночевал, а утром на их машине меня с ящиком повезли на вокзал. Сгрузили в багажном отделении и стали оформлять. И вот тут возникли первые, крупные проблемы. Наш ящик весит больше трёхсот килограмм. А по норме нужно не более двухсот пятидесяти. И немцы упёрлись рогом и ни в какую.

— Nein…, Nein…, — и ни как. Как только их не уговаривали. Нет и всё.

Ёкалы манэ…, — приезжаю обратно на пересылку и к начальнику, — товарищ подполковник, что делать?

Сидели, репу чесали и додумались лишь до одного решения. Ящик под цинковый гроб у нас действительно оказался большой и решили его перебрать, доски подрезать и выкинуть оттуда опилки. Создали комиссию из нескольких человек. В её присутствии взломали сургучные печати и раздолбали ящик. После чего был по этому факту составлен акт. Все расписались, печать шлёпнули. Мне выделили толковых солдат и за сутки мы заново собрали ящик под гроб. Заколотили, новую сургучную печать и новый акт. Свои экземпляры я забрал и бросил в чемодан. И на следующий день, с замом начальника пересылки, вновь покатили на вокзал. Ставим ящик на весы. БЛИНННННН!!!! Снова перевес, но уже на двадцать пять килограмм. Немцы опять упёрлись. Но начальник приказал своему заму — Что хочешь делай, но сегодня груз должен быть отправлен.

Так зам перепоил весь персонал багажного отделения и только голый лезгинку на столе не танцевал. Но дело своё сделал и меня с гробом загрузили на проходящий поезд.

Про то, как добирался пять дней до Узбекистана, рассказывать не буду. Уж очень печальная история. Я вымотался и издёргался, особенно в Москве, когда этот ящик пришлось перевозить с одного вокзала на другой. Да ещё лето, пик сезона и перевозок. Билетов нет, поезда опаздывают. Короче, намаялся. Я как в поезд в Москве сел, так чуть ли не сутки спал. За трое суток спокойной езды отдохнул, пришёл в себя и когда ящик и я выгрузились на станции, дальше всё пошло нормально. Станция была одновременно и районным центром, машина с военкомата подъехала мигом, одновременно с многочисленной роднёй самоубийцы. И под горестные вопли и крики женской половины мы тронулись в путь, который тут же и закончился. Семья солдата жила в четырёхстах метрах от станции. Приехал я утром, а по их законам нужно хоронить до заката. Представителю военкомата отдал документы и свои тоже, чтобы отметили командировочные. А так как похоронят его сегодня, то мотанулся на вокзал и купил на завтра билет на проходящий поезд на Москву. В сопровождающих документах было написано, что солдат погиб при исполнении служебных обязанностей. Поэтому, как только привезли ящик с гробом домой, я благоразумно рассказал родственникам о героической гибели повара на учениях и после этого его родня потеряла ко мне всякий интерес и я был предоставлен сам себе. Мне определили комнату в доме, кормили конечно, но а так я был волен распоряжаться своим временем самостоятельно. Я впервые участвовал в таком мероприятии, поэтому с интересом наблюдал за похоронами по мусульманским традициям. Стойко отсидел в неудобной позе за достарханом, после самого погребения. Всё без капли спиртного и ушёл спать. Утром встал, до поезда было полтора часа, не спеша поел, привёл себя в порядок. В тенистом дворе никого не было, кроме отца солдата. Мужик вроде бы нормальный, вменяемый и перед тем как уходить на станцию, вдруг внезапно решил рассказать правду о смерти сына — отец должен знать. Вот дурак — решил и рассказал. Выслушал отец Правду, неподвижно застыв и с непроницаемым лицом. Посидел минуты две молча и также молча встал и ушёл в дом. Я похмыкал в недоумении, постоял, подождал непонятно чего, ухватил тяжеленный чемодан «Гросс Германия — мечта оккупанта» и потащился по жаре на недалёкую станцию. Прошёл метров двести — двести пятьдесят, остановился отдохнуть и невольно обернулся назад и увидел, как в этот момент из ворот дома выскочил отец солдата с топором в руках. Очумело огляделся, увидел меня и с диким воплем ринулся в мою сторону, размахивая топором в воздухе. То, что он бежал ко мне не отечески прощаться, было понятно даже издалека, особенно глядя на топор. Я в панике хватанул чемодан и ломанулся в сторону уже такого близкого вокзала, где в зале, справа от входа была дверь с приветливым и спасительным названием «Милиция». Но уже метров через двадцать стало очевидно, что с таким здоровенным чемоданом добежать до милиции не успею. Оглянулся, а до мужика уже было метров сто и что самое хреновое, за ним бежала неистово орущая толпа человек в двадцать родни и соседей, заполонив всю улицу. Мне стало как-то совсем тоскливо и, справедливо посчитав, что жизнь дороже чемодана, бросил его и изо всех сил ринулся к вожделенному вокзалу и такой милой узбекской милиции. Без чемодана я домчался до вокзала в несколько секунд, ухитрился, не останавливаясь распахнуть тяжеленую дверь, открывающуюся «на себя» и с торжествующим воплем повернул направо к спасительной двери, на которой висел здоровенный амбарный замок. Ринулся на перрон, думая, что милиционеры там — нету никого. И как в кошмарном сне — я один на перроне и один в зале ожидания, куда тут же вернулся, надеясь закрыться в помещении кассира. Но и касса была закрыта на технический перерыв. Я заскулил от беспомощности и подскочил к окну, чтобы поглядеть — Где мой убийца? А тот подбежал к моему чемодану и стал его остервенело рубить топором. И тут его накрыла волна догнавших родственников и соседей. Они налетели, закружили вокруг него в дружном хороводе, а потом разом навалились и вырвали топор из рук. В минуту скрутили и потащили в сторону дома, оставив валяться мой чемодан в пыли. А через минуту, на пустынной и пыльной улице ничего не напоминало о вполне могущей быть здесь трагедии. Неровным и нервным бегом, испуганным и затравленным зайцем, на полусогнутых, подскочил к своему имуществу. Поруганный, обесчещенный пыльный чемодан являл жалкое зрелище. Из огромных дыр торчала испорченная и порванная одежда, а когда обнял и поднял, внутри жалобно забренчали осколки фарфорового сервиза «Мадонна». Я, парни, не трус, но до прихода поезда прятался в вокзальном туалете, стоявшем на отшибе от вокзала и последние десять минут ожидания превратились в часы и сутки. А три минуты которые поезд стоял у вокзала, вообще превратились в бесконечное дёрганье и выглядывание из открытого окна купе — А не вырвался ли отец из рук родни и соседей? А не бежит ли он по рельсам за тронувшимся поездом с огромным желанием порубать меня? Лишь только когда мы проехали семафор и колёса стали бодро выстукивать весёлую чечётку, я немного успокоился.

Вернулся обратно в полк. Доложил командиру, что всё нормально. И постарался забыть эту командировку, как кошмарный сон. Забыл довольно быстро, но уже через два месяца она напомнила о себе и напомнила очень херово.

Меня из парка вызвали в кабинет командира полка. Захожу, ни о чём таком не беспокоюсь. Докладываю мрачному командиру о прибытие и командир сразу же указывает на незнакомого подполковника. Вот, мол, военный прокурор и он хочет задать тебе несколько вопросов. Отвечать честно и не юлить.

Я сморщил рожу в недоумение, не чувствуя за собой совершенно никаких грехов и в готовности вылупился на прокурорского. А тот таким елейным голосом задаёт простенький вопрос, от которого я тут же впадаю в ступор.

— Товарищ прапорщик, доложите — Что вы делали с трупом рядового Заксенбаева, который вы возили на его Родину?

У меня челюсть отвалилась от такого вопроса:

— Как что? Ничего, товарищ подполковник…

— Хорошо, товарищ прапорщик… Вот вам акт медицинского освидетельствования, когда его клали в гроб. Никаких повреждений тела. А вот бумага из республиканского МВД Узбекистана. Почитайте и только внимательно почитайте.

Беру бумагу и читаю. И глаза лезут на лоб. Акт эксгумации тела рядового Заксенбаева. И в ней написано, что по просьбе родственников была проведена эксгумация и в ходе осмотра тела умершего на нём было обнаружено три пулевых отверстия и большое количество швейных иголок в желудке.

И вторая бумага. Что в ходе проведённого расследования выяснено следующее. Между отцом погибшего и сопровождающего тело возник конфликт, в результате чего отец погибшего попытался убить прапорщика, но тот сумел скрыться. Причины конфликта выяснить не сумели, так как через два дня сам отец был убит неизвестными.

Прочитав всё это, я только и развёл молча руками.

Прокурорский тоже молчал, но многозначительно помахивал бумагой из Узбекистана в воздухе, как бы говоря — Но вот он — ДОКУМЕНТ…

И мне пришлось говорить. Говорил долго, сбивчиво, не последовательно, но когда дошёл до места, где рассказал правду отцу о гибели сына, командир закатил глаза под лоб и трагично прошептал:

— О mein got… — и тут же констатировал, как будто припечатал, — Прапорщик, какой ты дурак…

Когда закончил свой печальный рассказ, прокурорский в удивлении лупал на меня глазами, а командир был в прострации от вполне возможно могущего быть ещё одного трупа, который повис бы на полку ещё одной «палкой». Но, слава богу, трупа лишнего нет, но зато есть другие неприятности, которые опять же «чёрной палкой» могут быть повешены на полк при подведении итогов за год. А прокурорскому было «до лампочки» — убили бы меня там или не убили? Будет лишняя «палка» на полку или не будет — он делал свою работу. Поэтому крякнул и приступил к делу.

— Прапорщик, всё это лирика, а нам с тобой нужна физика. Вот и начнём с азов. Вопрос первый — Ты гроб скрывал?

— Так точно, — обрадовался я, — вскрывал…

От падения на пол командира полка спасла особая конструкция кресла и он остался в нём, с немым кричащим вопросом в глазах — ЗАЧЕМ?

Этот же вопрос задал не меньше удивлённый прокурорский, только констатирующее уточнил:

— Он же опечатан был…

— Так он же тяжёлый был и я всё оттуда лишнее повыкидывал. — Я удивлённо смотрел на непонятную реакцию офицеров, непонимающих таких простых вещей. Поэтом счёл нужным уточнить, — и доски тоже выкинул.

— Какие доски в цинковом гробу? — Чуть не простонал командир полка.

— А…, так я ж цинковый гроб не скрывал, а только деревянный ящик, в котором он был. Немцы в багажном отделении не принимали по весу. Вот и пришлось на пересыльном пункте ящик переколачивать и заново сургучные печати ставить.

— Кучеренко…, — возмущённо взревел командир, — так ты с толком и по порядку рассказывай. Меня тут чуть кондрашка не хватила.

— Так я и рассказываю…, — дальше я всё по порядку рассказал, что происходило на пересылке.

— А акты…, акты у тебя сохранились? — Вкрадчиво спросил прокурорский.

— Так точно. Я их как в чемодан положил, так они там в общаге и валяются.

— Иди, неси их сюда. Принесёшь, считай отмазался. Нету их, — прокурорский приподнял письмо из Узбекистанского МВД, — козлом отпущения станешь… Сколько времени надо?

Я пулей выскочил из штаба и помчался в общагу, а на половине пути внезапно остановился, как будто наткнулся на столб и обильно покрылся потом.

— Ёкалы манэ, я ж тот, порубленный чемодан, ещё в Союзе выкинул с остатками сервиза «Мадонна» и с другим хламом и наверно с бумагами тоже. Ёкалы манэ…

К общаге я уже брёл и брёл чисто на автомате. Зашёл в комнату и для очистки совести вытащил из-под кровати запылённый чемодан, купленный в Союзе взамен поруганного. Конечно, там никаких актов не было. Залез на всякий случай в свою тумбочку, переворошил кучу ненужных и уже забытых там вещей и тоже ничего не обнаружил. Спешить и идти в кабинет командира уже не было смысла, поэтому я горестно уселся на кровати и завалился спиной на стену. Правда, сразу же стал ёрзать спиной, наткнувшись на полевую сумку, пытаясь устроиться поудобнее. Потом отодвинулся и уже более осмысленным взглядом поглядел на коричневую командирскую сумку. Вряд ли документы там были, но для очистки совести надо поглядеть. Тем более, что это было последнее место, где они могли быть.

ОНИ БЫЛИ ТАМ. Помятые и пожамканые блокнотом по арт стрелковой подготовке, в каких-то непонятно-весёлых жирных пятнах, почему-то пахнувшие селёдкой. И когда, а главное зачем я их туда засунул — хоть убей меня, не помню. Вот Акт на вскрытие ящика, вот Акт на запечатывание, вот Акт из военкомата на вскрытие ящика и цинкового гроба, в котором чётко и ясно прописано — повреждения отсутствуют.

— УРААААААааааааа, — торжествующий вопль русского воина потряс старое здание, наверно последний раз слышавшее этот рёв при взятии города русскими. Как бежал в штаб, я не помнил и это хорошо. Вид бегущего прапорщика вызывает только удивление и понимающую улыбку. А вот вид бегущего полковника может вызвать и панику.

— Ну что ж, — прокурорский скептически осмотрел бумаги и если в кабинете никого бы не было, может быть даже и понюхал эти пожамканые листочки, имеющие жалкий вид, — это хорошо, что ты не использовал их дальше. Вид у них, конечно, ещё тот, но печати и подписи на месте и содержание тоже чётко читается. Ну, а теперь, прапорщик, садись и мы начнём с тобой работать.

И работали со мной, парни, четыре часа. Если…, когда-нибудь и мечтал стать следователем, то эта мечта была напрочь убита. За четыре часа он задал мне кучу вопросов со всех сторон, при этом исписал такую же кучу бумаги. Как у него рука не отвалилась — не пойму. Я потом перечитывал всё им написанное сорок минут, благо у него подчерк был чёткий. Ну и подписи свои ставил.

Кучеренко замолчал и слегка задумался, забыв о нас, а мы сгораемые любопытством начали его теребить:

— Дальше…, дальше то что?

— Дальше? А дальше всё…, — товарищ засмеялся, глянув на наши вытянутые рожи. Мы-то предвкушали продолжения, а тут на самом интересном месте — Конец…

Андрей не спеша разлил водку по рюмкам, слегка подправил порядком уже разорённый стол, подрезал колбаски и потом смиловистился:

— Ладно, ладно, расскажу концовку. Правда, извините за каламбур, всей правды я не знаю и приходится домысливать. Но думаю, что так всё и было, потому что мне кое-кто и кое-какие подробности по секрету со штаба рассказали.

Мы выпили и, закусив Кучеренко откинувшись на спинку стула, продолжил рассказ.

Прокурорский тогда уехал и всё. Больше меня никто не тревожил, только командир, как встретит где меня, то молча грозил кулаком, ну а я в ответ корчил рожу и пожимал плечами. А месяца через два, оказался я в одной компании с офицером штаба и тот по пьяни мне разболтал некоторые подробности. Так, например — Почему повесился боец, да накануне отправки. Оказывается, особисты плотно с земляками поработали и выяснили, что до армии повесившийся повар гулял с местной девушкой, которая была из семьи, враждовавшей с его семьёй. Что там у них между семействами в прошлом произошло — неизвестно. Но враждовали не хило. И каждая семья имела неплохие подвязки во властных структурах. Так сказать — существовало определённое равновесие. Ну и как водится перед самой отправкой в армию боец её шпокнул. Он уехал служить в Германию, а она оказалась с пузом. Ну и та семья поклялась, как только он вернётся — они его то во… И каждый день, какой-нибудь член семьи, по очереди писал ему письмо, мол — лучше не возвращайся сюда, а то грохнем. Лучше сразу вешайся. Ну вот в течение всей службы они его и точили. И он повесился. А тут я рассказал отцу всю правду. Нервы у него сдали, вот он меня чуть не порубал, а потом пошёл к враждебной семье и объявил им кровную месть. А те его опередили и грохнули на следующий день.

Полтора месяца назад пришла с Узбекского МВД повторная бумага. Мне её не давали читать, но тот же офицер в двух словах рассказал её содержание. Но я не хера не понял, кроме одного, что с меня всё снято. Короче, они там сами провели своё внутреннее расследование насчёт пулевых следов и иголок в желудке. Оказывается, вся эта экспертиза был сфабрикована для того, чтобы всё это использовать против враждебной семьи и тот сотрудник, кто сфабриковал, уже под уголовным делом. Вот такая ерунда. Поэтому я так напрягся, когда меня в Дагестан послали. Так что, парни, рассказать я вам рассказал, а выводы делайте сами.

* * *

Прошло почти четыре десятка лет и за все годы армейской службы, мне этот опыт, слава богу, не пригодился. Но вот мой сын, будучи командиром дивизиона возил из Таджикистана одновременно два гроба. Причём один он должен был отвезти в Калининградскую область, а второй в Нижегородскую. С ним было два контрактника. Вот как он решил эту задачу, имея на руках два гроба — до сих пор не знаю. Когда задавал ему этот вопрос, он только махал рукой и говорил:

— Главное задачу выполнил. Не только довёз, но и с честью похоронил каждого… Но правду про их смерть не рассказывал. Не нужна она такая родственникам.

Дежурство по полку

Резкие и громкие в тесном помещении пистолетные выстрелы мигом сдёрнули помощника дежурного по полку с топчана, где он добросовестно и сладко почивал. Всё ещё толком не проснувшись, даже не заметил, как выдернул пистолет из кобуры и замер. В маленьком и тёмном помещении никого не было.

— Не понял? Это что мне приснилось? — Но в ответ была только тишина. Тишина была и в соседнем помещении, где и размещалась сама дежурка.

— Товарищ капитан…, — Олег Удинцев на всякий случай тихонько, на грани чуть ли не ультразвука, окликнул через дверь своего ротного, с которым и был на дежурстве.

— Тихо…, тихо… Чего ты орёшь? Иди сюда. — Точно такой же осторожный шёпот донёсся из-за двери.

Старший лейтенант на всякий случай чуть приоткрыл дверь и в узкую щёлочку попытался что-нибудь рассмотреть. Но его позиция была неудобная и кроме края пульта дежурного, да клубящейся непонятной то ли пыли, то ли странного дыма ничего не рассмотрел.

— Чего ты там ссышь, заходи, — прозвучал злой шёпот капитана Халемина.

— Да ничего я не ссу…, — слегка обиженный Удинцев, демонстративно широко открыл дверь и шагнул в дежурку, но на всякий случай напрягся и приготовился тут же открыть огонь. Но стрелять ни в кого не пришлось. В углу дежурки, прикрывшись стулом и направив пистолет на небольшое окошечко в стене, сидел капитан Халемин, командир пятой мотострелковой роты. В отличие от других полков, где в дежурках было большое окно, через которое наряд мог контролировать вход в штаб, здесь было маленькое окошечко, куда можно было засунуть лишь голову. И то если она была без фуражки. Окошечко выходило в небольшой предбанник между двумя входными дверями и сейчас оттуда валил светло серыми, густыми клубами то ли дым, то ли пыль, постепенно заполняя собой небольшое помещение дежурки. И тишина.

— Товарищ капитан, что хоть случилось? В кого стреляли?

— А хрен его знает в кого или во что, — дежурный зло перематерился, — прикемарил немного, а тут что-то как зашипит. Я глаза открываю, а в окошко вот это, такой мощной струёй влетает… И вроде бы там…, в глубине… Человек виднеется. Ну, я туда и бабахнул половину обоймы и теперь не знаю, что делать? Но что-то, там в коридоре, шипит… Слышишь…?

Капитан замолчал и вместе с помощником стали прислушиваться. Действительно, в предбаннике что-то тихо шипело, причём на последнем издыхании. Больше никаких звуков не доносилось.

— Ладно, пошли смотреть кого я там может быть завалил.

Посмотреть не удалось, только они открыли громко заскрипевшую дверь и вышли в просторный и квадратный вестибюль, как на втором этаже, где находился пост № 1 с Боевым Знаменем полка, ударила длинная автоматная очередь, прочертив по белёной стене над лестницей ряд красивых лунок. И опять тишина.

— Чёрт поберииии!!!!! Караул в ружьё! — Очнувшись от мгновенного столбняка, заорали одновременно офицеры, глядя друг на друга, но вызывать караул в дежурку помчался помощник, а капитан Халемин скользящими шагами, стал осторожно двигаться к лестнице. Прокукарекав в телефон команду «Караул в ружьё! Нападение на первый пост», к ротному мгновенно присоединился помощник и они стали тихо подыматься по лестнице на второй этаж. Старший лейтенант прикрывал дежурного со спины и водил пистолетом по пустому вестибюлю, а капитан вытянув шею двигался вверх и со страхом ждал того мгновения, когда ему придётся высунуть голову над полом второго этажа и поглядеть на первый пост, получив при этом пулю в лоб. Да ещё наверно не одну. Перед этим страшным моментом, они остановились и старший лейтенант Удинцев поглядел на своего командира, который боролся сам с собой — и подставлять лоб под пулю не хотелось и в тюрьму садиться тоже. Буквально неделю назад, на полковой зачитке приказа, зачитали краткие выводы расследования по одному из полков Дальнего Востока. Там китайцы перешли границу и выкрали Знамя полка. То что полк расформировали это херня, а вот должностные лица, причастные к этому происшествию, в том числе и наряд по полку получили «по самое не хочу». И выговоров там совершенно не было. Начальник штаба майор Лухов чуть ли не целую минуту зачитывал, кто попал под трибунал.

И вот теперь это коснулось и их. Как-то сразу вспомнился караул полка, вырезанный во время известных событий. Совсем недавних, всего каких-то шесть лет тому назад. И старший лейтенант затосковал — Лучше пулю в лоб, чем …

Примерно такие же мысли бродили и в голове дежурного и сами того не ожидая, оба и одновременно, подняли головы над уровнем пола второго этажа и, глянув в сторону поста, тут же нырнули обратно, уворачиваясь от автоматной очереди.

Присели, обсыпанные штукатуркой и радостно слушали вопли, доносившиеся со второго этажа:

— Чтооо…, получили суки? Хрен меня возьмёте…

Эти вопли ложились бальзамом на души обоих офицеров, так как увернувшись от пуль, успели разглядеть, что стрелял в них часовой от Знамени, рядовой Храмцов с первого взвода. Живой и невредимый.

— Храмцов, какого хера стреляешь по своим? — Окликнул солдата ротный.

— Товарищ капитан, это вы что ли? — Тоже обрадовано закричал солдат.

— Я…, я…, — командир роты неосторожно приподнялся над полом и тут же очередная очередь вспорола штукатурку над его головой и Халемин нырнул обратно на лестницу.

— Ты что, еб…я скотина стреляешь? Сучара…, — заорали офицеры.

— А откуда я знаю, вдруг вы там под пистолетом… Я же не знаю, что у вас там за стрельба была? И я вам сейчас не подчиняюсь… Только начкар и разводящий…

— Тьфу долбоёб, — ротный сплюнул с досады, — у тебя хоть всё нормально?

— Нормально, товарищ капитан.

— Ну и хорошо. Пошли, Олег, глянем в предбанник и караула что-то долго нет…

Но тут на улице послышался неистовый топот сапог, потом хлопнула дверь с улицы в предбанник. Послышалась резкая команда начальника караула — Кого-то там охранять. И в вестибюль ворвалась толпа караульных во главе с начальником караула и начала растекаться в разные стороны по просторному помещению.

— Что тут произошло? — Подскочил начальник караула лейтенант Филатов, командир первого взвода.

— Там твой Храмцов стрельбу учинил. Иди, разбирайся.

— Стой…, стой…, погоди, а там кто? — Дежурный мотнул стволом пистолета на предбанник.

— Да там валяется кто-то. Одного оставил на охране. А что хоть тут у вас произошло?

— Вот сейчас и будем разбираться. Ты иди своего Храмцова с поста снимай.

Дежурный сунул пистолет в кобуру и вместе с помощником зашли в предбанник. Лучше бы они туда не заходили. На полу, в углу маленького помещения, валялся песочный огнетушитель и тихо себе сипел, выпуская тоненькую струйку песчаной пыли, которая уже почти осела и покрывала приличным и равномерным слоем всё помещение предбанника. В другом углу валялась прострелянная офицерская фуражка. Тут же стоял караульный, направив автомат на фигуру человека, также полностью прикрытой слоем пыли. Правда, он не лежал, а находился в сидячем положении, на корточках, и с закрытыми глазами. В тусклом свете лампочки было непонятно кто это такой, но когда дежурный и помощник с нехорошим и томительным чувством наклонились к нему и тот открыл глаза — всё сразу стало на свои места. Это был начальник штаба полка майор Лухов.

Надо сказать, что полк, в котором произошло это происшествие, считался в Центральной Группе войск средним по всем показателям. С устоявшимися своими хорошими и нехорошими традициями. Командир полка и всё командование лежало на своих должностях давно. То есть в полку жизнь текла спокойно, постепенно затягиваясь болотной ряской.

А тут по замене из Союза, на должность начальника штаба полка, приехал энергичный майор Лухов, который своей нерастраченной энергией взбаламутил полковое болото и начал проводить в жизнь свои требования. Ну, а службу войск сам бог велел отладить и вернуть в нормальное русло. Тут-то он и столкнулся с капитаном Халеминым и у них обоюдно и внезапно возникли неприязненные отношения друг к другу.

Капитан Халемин был из «стареньких», готовясь в этом году замениться в Союз. Имел у командования полка твёрдый авторитет и рота его была на хорошем счету, а в руках командира роты вообще смотрелась как «игрушечка». Правда, иной раз командир роты допускал в общение с начальством некоторые элементы хамовитости и беспардонности. Будучи дежурным по полку допускал различные отклонения от вполне справедливых требований нового начальника штаба, чем его очень злил. Частенько спорил с ним или пускался в обсуждении приказа. Но больше всего Лухова злило, что Халемин, отпустив отдыхать помощника, мог сам спокойно заснуть за пультом.

— Когда-нибудь я тебя словлю за этим делом и тебе не помогут твои старые заслуги…

Вот и пришёл ночью неожиданно с проверкой начальник штаба. Наряд по КПП спал и не предупредил дежурного, а тот удобно завалившись на пульт дежурного, сладко почивал, но чутко. Поэтому мигом вскочил, когда начальник штаба снял со стены песочный огнетушитель и пустил струю песчаной пыли в дежурку. Начальника штаба тоже спасла быстрая реакция и он успел нырнуть вниз. Пострадала лишь фуражка.

И вот начальник штаба открыл глаза. Медленно выпрямился, глядя на остолбеневших офицеров и караульного. Открыл рот, чтобы торжествующе заявить, что он словил Халемина спящим и сочно обругать дежурного по полку, пообещав все мыслимые кары дисциплинарных наказаний и партийных в том числе. Открыл и тут же закрыл, понимая, что и в его действиях много от лукавого и неправильного, выходящего за рамки разумного.

— Что у тебя с часовым и со Знаменем? — Только и спросил начальник штаба. А когда он вышел в вестибюль и с ужасом разглядел расстрелянную стену, то понял — этот скандал замять в полку не получится и он выйдет на уровень командования Группы.

— Чего хоть ты стрелял, сынок? — Спросил он у уже караульного Храмцова, когда его представили пред очи майора Лухова.

— Когда стрельба в дежурке началась, думал нападение на штаб. Вот и занял оборону. — Храмцов честными глазами и добросовестно смотрел на начальство, а то аж застонало, представив, что могло случится в ходе такой проверки.

Скандал и разборки были грандиозными. И приказ по Группе тоже с раздачей «подарков», начиная от дежурного по КПП и кончая…

На своей должности начальник штаба еле удержался. Получил «несовпадение с должностью» за неразумную инициативу при проверке службы войск. Капитан Халемин по дисциплинарной линии получил «Строгача», а на партийном собрании вспомнили ему много чего и там ему влепили тоже строгий выговор. Чему он был больше всего огорчён, надеясь замениться в Союз на должность начальника штаба батальона. А так ему как минимум год ничего не могло светить.

Поощрён был лишь рядовой Храмцов. За инициативу и отличное несение службы он был командованием поощрён десятидневным отпуском с выездом на Родину.

Серуны

— И последнее, — капитан Чистяков заразительно засмеялся, — завтра ты, Боря, в кузове своего тягача везёшь всех поносников полка…

Старший офицер батареи Лёва Геворгян, командир взвода управления Витька Денисенко и старшина батареи, сидевшие вокруг комбата, весело заржали, а я тихо матюкнулся.

— Товарищ капитан, что за херня? А медики на хрен тогда нужны?

Командир батареи чмыкнул уголком рта, пару раз контужено моргнул и, сдерживая смех, развёл руками:

— Ты, Боря, главное с ними на привалах не целуйся, чтобы потом не срать дальше, чем видишь, — и все снова весело грохнули.

Переждав смех, я вновь задал вопрос:

— А медики, всё-таки? Чего они с ними не возятся?

— Ладно, Боря, не парься. А медики…, они как всегда в своём амплуа. Вроде бы всё уже решили и командир полка задаёт последний, дежурный вопрос — Вопросы есть ещё? И тут подымается наш медицинский мешок и говорит. Мне, товарищ полковник, некуда садить обосравшихся солдат с подозрением на дизентерию. Их семь человек. Командир обругал его и распорядился в самую последнюю машину сунуть, а именно к нам. Ну, а ты всегда в замыкание батареи ездишь — вот и к тебе…

Что такое дизентерия и с чем её едят, мы или наш полк уже проходили и совсем недавно. В начале лета полк вышел в летние лагеря и тут мы качественно обосрались. Легла в карантин практически половина полка. И каждый день пребывания на полигоне выдёргивало из наших, батарейных рядов, по два-три человека. Такая же картина была и по другим подразделениям. Чего только не делали медики и командование полка, чтобы предотвратить массовое заболевание. Особенно всех забавляло хождение утром в туалет организованно и строем. С подъёма, батареи строились и вместо физзарядки разбирали лопаты и строем шли в заранее отведённое место. Там выстраивались рядами, по команде офицеров бойцы шустро копали ямки, потом тоже по команде снимали штаны и садились на корточки над ямками и тужились. Сзади строя серунов важно выхаживал батарейный санинструктор, заглядывая каждому под жопу на результаты утреннего моциона. И не дай бог, если какашки вызывали у него нехорошее подозрение — этот боец безжалостно, под сочувственными взглядами сослуживцев, понурый отходил в сторону. СОБ или командир батареи, в это время, с сооружённого высокого насеста, чтобы их не достигали ароматы солдатских фекалий, в бинокли тоже разглядывали слоновьи кучи, наваленные бойцами и если было необходимо корректировали деятельность санинструктора. Не сладко было и тем, кто не мог выдавить из себя даже подобие какашки. Боец сидел и тужился изо всех сил, пуча на всех красными от потуг глазами. Если не получалось, то под смех окруживших счастливчиков шустро приседал до изнеможения, а потом вновь тужился над ямкой, напрягая прямую кишку. Короче смеха и горького юмора было по этому поводу дополна. Были интенсивно проведены и другие медицинские мероприятия, но снизить скорость распространения сранья не получалось. Территорию карантина, окружённую колючей проволокой, всё время приходилось увеличивать и число палаток и пациентов увеличивалось с калейдоскопической быстротой. Вскоре там уже находилось половина полка. Занятия пришлось проводить в усечённом виде. В нашей батарее в строю осталось человек десять солдат и все офицеры. Меня, слава богу, болезнь не коснулось, а вот старшину Сашу Корытова скосило напрочь и теперь он с голодной тоской смотрел через колючую проволоку на офицерскую столовую нашего дивизиона, находившуюся рядом с карантином. Прилетела медицинская комиссия с центрального госпиталя, провела экспресс анализы, вставили всем в задницы, в том числе и командному составу, «телевизоры». Брали у всех мазки. Тут тоже не обошлось без смеха и последующего весёлого зубоскаливания. Это уже я сам наблюдал и, честно говоря, при виде происшедшего у меня желудок чуть не вывернулся наизнанку. Еле удержался. Я привёл остатки батареи для очередного осмотра к медицинскому пункту, где принимали приехавшие врачи. Среди них был знаменитый профессор и как говорили самый главный специалист по дизентерии. Он и проводил приём. Полы медицинской палатки из-за жары были откинуты, в палатке виднелись столы, на которые по очереди ложились с голыми задницами солдаты. А наклонившись над лежащими, колдовали врачи. Профессор нагнулся над очередной жертвой, раздвинул ягодицы и оттуда неожиданно ударила хорошая струя жидкого кала, обильно обдав врача. Хорошо, что у него пол лица было закрыто марлевой повязкой, но всё равно досталось профессору не хило.

Несколько бойцов, видевших эту занятную картину, сразу же вывалили содержимое своих желудков на песок, следом за ними туда же метнуло харч ещё несколько человек, а я еле удержался, чтобы не последовать их примеру. Но как мне потом сказали, лицо у меня при этом было цвета молодой, омытой дождём, листвы. А профессору хоть бы хны. Весело обматерив неблагодарную задницу, он отошёл в сторонку вымыл лицо, переоделся и вновь вернулся к столу. Точно — опыта и знаменитости в этом деле ему наверняка не занимать. И солдат, метнувший в него содержимое прямой кишки должно быть не первый и даже не десятый…

Как оказалось, причиной подрыва боевой готовности целого полка оказался повар ПХД нашего дивизиона, который был носителем палочек дизентерии. Сам не болел, а при стечении благоприятных обстоятельств, для палочки, сумел заразить такое количество народу.

Повара изолировали и эпидемия пошла на спад, но теперь за полк вплотную взялась прокуратура и особисты. Подрыв Боевой готовности полка. Да ещё в Германии — это тебе не хухры мухры. И главные виновниками оказались зам по тылу и медики.

Но это был не конец, лагеря естественно продлили, сборными расчётами провели стрельбы и оставили в лагерях до окончания карантина для заболевших. Правда карантин был не 45 суток, как нам грозили, но всё равно и тридцати дополнительных суток тоже нам хватило за глаза.

Сначала было смешно, когда во время приёма пищи напротив нашей офицерской столовой, за колючей проволокой, сосредотачивались болящие и, ухватившись за колючую проволоку с голодной жадностью наблюдали, как мы принимали пищу. В первых рядах стояли заболевшие прапорщики, в том числе и наш старшина Корытов, за ними солдаты и сержанты. Как это не странно, но ни один из офицеров не заболел.

Потом стали материться и гнать их от изгороди, но отойдя вроде бы на приличное расстояние, через пять минут они снова стояли за колючкой и как узники Бухенвальде смотрели на нас. Почти каждый вечер кто-нибудь из офицеров на ужин приносил водку или пиво и тогда прапора чуть ли не лезли через изгородь к нам, потеряв рассудок. И приходилось опять их гнать, хотя понимали, что пища у них была жидкой, а желудки требовали полноценной, нормальной еды. Наш старшина шёл уже на поправку и в один из вечеров мы его пожалели, протянули через колючку стакан водки, содержимое которого мгновенно перекочевало во внутрь. Пять минут удовольствия обернулось для Корытова дополнительными семью днями полноценной срачки…

… И вот теперь мне надо везти этих… Блин, ещё от них словишь эту заразу. Главное учение было дней семь всего, а где-то успели словить.

После отдачи боевого приказа на совершение марша в ППД и инструктажа старших машин, ко мне подвели дизентерийщиков. Слегка осунувшиеся лицом, с испуганным и уже загнанным взглядом, бойцы взирали на меня, стоявшего на станинах орудия и вещающего в глубину кузова, и слушали уже мой инструктаж.

— Сидеть…, на привале и остановках выходить только по моей команде. Особо руками ничего не лапать…

— А когда срать захочется? — Перебил меня сержант с лицом страдающего мученика из кузова.

— Ну…, — глубокомысленно протянул я, — нууууу…, если уж сильно захочется, стучите по крыше кабины.

— Товарищ прапорщик, — вновь протянул тоскливо сержант, — а я уже хочу…

— Блядь, что потерпеть нельзя что ли?

— Иэх…, товарищ прапорщик…, не получается терпеть то…

Я немо закатил глаза в возмущении, но разрешающе мотнул головой и сержант орлом выскочил из кузова. Время до начала движения колонны полка ещё было и как-то так незаметно, через три минуты, бойцы перекочевали из кузова в ближайшие кусты и теперь только их головы и напряжённо-покрасневшие лица выдавали их места расположения в глубине кустов.

От головы колонны докатилась команда — «Заводиииии»! Заревел и мой ЗИЛ, а я заорал в кусты:

— Всё, хорош! Давайте быстрей в машину…

Напряжённо-покрасневшие лица, мгновенно превратились в страдающие и стало понятно, что процесс только в самом разгаре.

— Блядь…, Сукииии… Пробку вставляйте в задницу…, я всех вас там урою и разгромлю ваши голубятни…, — я бессильно бушевал в ярости, но всё было тщетно. Головы бойцов несокрушимо торчали над кустами.

Колонна ушла, а я лишь через десять минут сумел выгнать своих подопечных из кустов и усадить в кузов.

— Поехали, — бросил отрывисто команду водителю и облегчённо откинулся на сиденье.

— Бойцы просрались капитально, сейчас…, ну…, минут через тридцать догоним колонну полка и поедем уже спокойно, — примерно такой обнадёживающийся ряд мыслей пронёсся в моей голове, но успокоился я рано. Уже почти догнав хвост колонны полка, в крышу кабины тревожно задолбили.

— Что там за скотство такое? — Возмутился я и приказал водителю остановиться на обочине. Но только мы остановились и я выскочил из кабины, как семь теней, цвета ХБ, выпрыгнуло из кузова и исчезли в глубине соснового леса, вплотную подступившему к дороге.

— Суки…, Сволочи…, всех поубиваю…, — но на мои неистовые крики из леса несли стоны наслаждения, оханья и кряхтенья.

— Так. Даю пять минут. Время пошло. — Я демонстративно оттянул рукав бушлата и засёк время.

— Ну, блин, если не уложатся в пять минут, беру дрын побольше и выгоняю их из леса.

К моему радостному удивлению через три минуты из леса появился сержант, застёгивающий на ходу штаны и ещё один из солдат.

— Нормалёк, сейчас и остальные подтянутся…, — дальше я не успел додумать. Сержант и солдат, как громом поражённые, вдруг разом остановились и, судя по задумчивому виду, ушли в себя, потом резко развернулись и ещё более резче побежали обратно в лес и моя бессильная брань не сумела остановить этот больной бег. А ещё через двадцать секунд уже из ближайших кустов донеслись бурные звуки дрыстанья, ярко говорящие об активном продолжении процесса.

Примерно такой сценарий произошёл и с другими. Так…, может быть у других были свои нюансы. И я уже не матерился, а маялся на обочине дороги. И домаялся. Сзади моего тягача с гаубицей остановилось замыкание полка и из кабины одной из машин, громко пыхтя, вывалился майор Сушинский, который выкатив красные глаза в гневе, сразу же заорал на все окрестности.

— Опять ты, Цеханович!!!!! Да сколько это может продолжаться, прапорщик? Ты меня уже заколебал вконец… Ну, что у тебя снова приключилось?

— Серунов полка везу, товарищ майор, по приказу командира полка. Вон они сидят срут уже минут двадцать.

Поняв, что машина в этот раз не пострадала, майор мигом сменил гнев на заинтересованность и, чуть отодвинувшись от меня, подозрительно спросил:

— А с тобой сейчас здороваться за руку можно?

— Можно, товарищ майор. Красные глаза не желтеют, — тут же выдал армейскую аксиому.

Сушинский добродушно отмахнулся:

— Пацан… Это ж к другой болезни относится. А что они так часто срут?

— Не только часто, но и долго. Вот уже минут двадцать сидят в кустах…

— Понял. Ладно, ты тут с ними закругляйся. Пусть садятся и ну их на хрен — едешь и не останавливаешься. Пусть терпят, а то ты так и до утра не доедешь.

Сушинский с техническим замыканием уехал, а я изменил тактику. Как только серун выходил к обочине, я его сразу загонял в кузов и угрожающе тряс перед ним деревянным досыльником. Таким образом, через десять минут все терпеливо сидели в кузове и мы погнали. Как я и думал, через десять минут крыша кабины угрожающе загудела от ударов.

— Не обращай внимание, — зло буркнул водителю. Интенсивность ударов с каждым километром только усиливалось и теперь гудела и вибрировала вся кабина, а водитель тоскливо заныл.

— Товарищ прапорщик, они так всю кабину погнут. Может остановимся…?

Я уж было и сам решил остановиться, но удары внезапно прекратились, что сразу же возбудило у меня с водителем нехорошие подозрения.

— Они, что с кузова срут? — Удивлённо протянул водитель, а я затревожился ещё глубже, — если они обосрут гаубицу, всех поубиваю…

Мы с водителем стали пристально смотреть по сторонам, особенно за обгоняющими нас немецкими машинами. Но пассажиры немцы вели себя спокойно, не выказывая какого-либо удивления от чего-то увиденного и необычного и проявляли не более любопытства, чем обычно.

К месту привала под Херцбергом, где хотел дать просраться своим пассажирам, мы подъехали к концу привала и остановиться не пришлось. Я влился в колонну батареи и до конца марша ничто не нарушало спокойного движения. Уже в темноте втянулись в ворота парка, где майор Сушинский удовлетворённо мотнул головой, увидев мою машину. Только мы остановились у наших боксов, как я пулей выскочил из кабины и метнулся к кузову.

Нет, слава богу, гаубица и задний борт были чистые, а из кузова на меня взирали иконописные лица болящих. С подозрением и под осуждающими взглядами дизентерийщиков, осмотрел кузов и тут было всё порядке. Только после этого я отпустил серунов в сан. часть. Довольно шустрое исчезновение больных снова возродило во мне нехорошее и смутное чувство и я вновь, более тщательно, осмотрел кузов. Нет, тут было всё в порядке.

Загнали машины, людей отвели в казармы и поздно ночью я был предоставлен самому себе, а с утра всё закрутилось по новой и в десять часов батарея открывала ворота боксов для обслуживания техники после учений.

Только зашли в боксы, как по нашим военным, натренированным чувствам обоняния внезапно ударил хороший и качественный вонизм.

Солдаты и офицеры, недовольно фыркая, вопросительно заоглядывались на меня и мы с водителем наперегонки ринулись к машине.

— Что за ерунда? Я же вчера всё обсмотрел — ничего ж не было…

Не было и сейчас говна в кузове, но вонь шла именно из нашей машины.

— Так, выгоняй машину на улицу и там полностью её разгружайте, — отдал под общий смех команду.

Выгрузив из машины всё имущество, я с расчётом толпились у заднего борта, недоумённо заглядывая во внутрь и гадая — Откуда так несёт?

Кузов был чистый, но машина стояла на солнце, отчего вонь стала ещё больше. В очередной раз, окидывая кузов и ящики со снарядами, я изумлённо вопрошал — Что за херня?

И тут в голове что-то щёлкнуло и сверкнула догадка — Ящики с боеприпасами…

Лихо заскочил в кузов и, брезгливо отворачиваясь, открыл крышку верхнего ящика. Нет, внутри ящика всё было чисто, лежали две гильзы и два осколочно-фугасного снаряда, но вонь только усилилась. А подцепив и приподняв первую гильзу, я взвыл от возмущения. Герметизирующая крышка гильзы была вскрыта и там тяжело бултыхалось говно. Бросив гильзу на место, я начал открывать следующие ящики и чуть не заревел от увиденного. Если в первом ящике бойцы срали прямо на пучки пороха в гильзе, то в следующих ящиках порох они уже вытаскивали и заполняли жидкими фекалиями всю гильзу. Таких оказалось пять штук.

В сан. часть «убивать» бойцов мы направились толпой. Но тут наш полковой медик — мешок-мешком упёрся рогом.

— Не пущу — Они на карантине… Даже если я вас пущу, вы сами потом на карантин попадёте.

Больше всех взбешён был я:

— По хер… Я согласен сесть на карантин вместе с ним… Я их там буду бить каждый день и по графику… Утром, днём и вечером… Ночью тоже.

Но всё было бесполезно. Пошли к командиру полка — тот долго хохотал. Потом смеялся и нач. службы РАВ, хохотал весь полк, но мы добились своего. Серунов под командой санитара привели на следующий день в парк и они мыли гильзы на огневом городке. Я сам туда не ходил и не смотрел, а солдаты батареи бегали и смотрели за их работой. Рассказывали, что серунов в процессе утилизации фекалий не раз рвало, полоскало и вырубало, но санитары приводили их в чувство и всё возобновлялось по новой. Обслуженные гильзы вместе со снарядами и ящиками были перемещены на машины под боеприпасы стоящие на складе, а в тягач положены нормальные боеприпасы.

Сумасшедший дом

К своему великому удивлению до места командировки добрался легко и спокойно. Сам путь от полка до Вюнсдорфа не беспокоил, а вот как потом добираться до госпиталя — вот тут была ещё та проблемка. Тем более, как мне сказали, групповой госпиталь находился хоть и в двадцати километрах от штаба ГСВГ, но где-то в глухой немецкой деревне и в стороне от оживлённых трасс. Вот это ГДЕ-ТО больше всего и напрягало, тем более что со мной ещё было трое моих солдат.

Но всё сложилось удачно. В Вюнсдорфе, на территории военного городка, спросил первого же встречного офицера — Как мне добраться до Тойпица? И тот безмятежно махнул рукой:

— Идёшь на то КПП, а там тебя дежурный посадит на нужную машину.

Так и получилось. Да ещё к своей огромной радости на этом же КПП встретил прапорщика Савельева, с которым вместе кончали школу прапорщиков в Потсдаме и неплохо там дружили. Он тоже ехал с бойцами в Тойпиц, точно с такой же задачей. Классно, будет с кем свободное время проводить.

Нас посадили на машину и через сорок минут мы въехали в небольшую, уютную и чисто немецкую деревушку. Проехали её и чуть дальше деревенской окраины, в старом буковом лесу, нас ссадили с машины перед КПП госпиталя.

Дальше всё вообще пошло с калейдоскопической быстротой. Мы ещё шли от КПП до штаба, как к нам, с дальнего конца территории госпиталя, выскочил всклокоченный и взбудораженный медик.

— Вы что ли для охраны приехали? — Ещё издалека радостно прокричал непонятный военный медик.

— Да… а что?

— Всё, товарищи прапорщики, солдат забираю, а вы идите и оформляйтесь…, ставьте их и себя на довольствие…

— Подождите…, Стойте… Куда вы их повели? — Всполошились мы с Савельевым.

— Да идите вы… Я их сам сейчас устрою в казарме, отведу и покажу, что они будут охранять и как… Потом с ними встретитесь, — последние слова уже доносились издалека умирающим эхом, так стремительно похитили у нас солдат. Недоумённо переглянулись и пошли в штаб. Там разберёмся и всё узнаем.

В штабе тоже с нами не заморачивались — быстро поставили на довольствие и ехидно посмеялись над нашим вопросом о солдатах:

— Да это Кузьмич с десятого отделения. Он уж вас ждёт не дождётся, а его санитары совсем достали. Им ведь тоже на хрен не нужны ваши подопечные, да ещё отвечать за них… За солдат не беспокойтесь, чтоб с себя ответственность снять, он их сейчас и устроит и оближет… Лишь бы санитары его больше не доставали.

Через час мы уже сидели в гостинице для приезжих, в комнате на четверых человек. Так как делать было уже нечего и на довольствии мы будем стоять только с завтрашнего дня, пошли прогуляться по деревне, да заодно и покушать. Типичная немецкая деревня, с неизменным в центре каменным крестом в память о первой мировой войне, здания и архитектура середины прошлого века, а может и позапрошлого… Озеро, диаметром около шестисот метров. Больше ничего. Пара магазинчиков и два типичных деревенских гаштетта. В одном из них мы приземлились, заказали покушать и пива. Здесь мы просидели до вечера, общаясь друг с другом, рассказывая, как у каждого сложилась военная судьба после школы прапорщиков. Уже в темноте, зайдя на территорию госпиталя, уткнулись в киноафишу и решили заодно сходить на венгерский фильм «Золотые призраки дукатов» в госпитальной клубе. Успели практически за пару минут до начала, а когда вошли в зал и увидели сотни женских, молодых лиц, жадными взглядами «ободрав» нас и единый восторженный вздох — Свеженькиееееее Приехалииии…

Только сели на свои места в центре зала, как в зале потух свет и уже через десять минут мы были плотно окружены не только женским вниманием, но и самими женщинами, занявшими все места вокруг.

После фильма я и Савельев уже не принадлежали себе. Группа из двадцати молодых, симпатичных, на всякий вкус женщин, вывели нас из клуба и в вечерней, бархатной темноте повели обратно в деревенский гаштетт. Причём, если мы шли мирно и спокойно, пытаясь оказать внимание и ответить каждой, то молодые женщины, порой отставая мелкими группками, выясняли между собой отношения и банально делили нас — С кем мы в конце-концов останемся.

Эта жёсткая конкуренция продолжалась и в гаштетте, где мы были желанным ПРИЗОМ для оголодавших женщин. Призом, который должен сидеть за столом, выпивать и ждать — Кому он достанемся? Призом — желание которого никто не хотел знать. Слава богу, платили не мы, а за нас…

Когда мы возвращались обратно в госпиталь, вдруг вскрылось, что нас никто не собирался отпускать в гостиницу, куда мы испуганные уже едва контролируемой женской экспрессией, стремились попасть всей душой. Женщины уже не жаждали продолжения банкета, а желали голой конкретики. Многие бы мужчины хотели оказаться на нашем месте, но одно желать и мечтать, другое когда ты реально понимаешь что первые две женщины — это удовольствие, следующие несколько — конвейер. А потом просто изнасилование «крупного рогатого скота со смертельным исходом», где в роли скота будем выступать я и Савельев. Причём отказ от секса будет воспринят, как оскорбление, с последующими дурными последствиями…

И всё-таки мы сбежали. Нанеся коварный удар, обезоруживающий и делающий бессмысленными дальнейшие ходы с их стороны.

Жалко женщин, понимали мы их, но осчастливить всех их даже при нашем огромном желании — не могли.

Вообще этот вопрос — вопрос попадания женщины за границу интересный и животрепещущий. С мужиками тут всё понятно — через армию. Были, правда, в армии и гражданские специалисты, так называемые «вольняги» на мужские должности и они шли через военкомат. Но таких должностей было мало и как происходил отбор мужчин — тоже малоизвестно. Да и не интересно. А вот женского персонала требовалось для армии гораздо больше. И самый многочисленный это медперсонал, продавцы магазинов, учителя и другие. И вот тут народная молва рассказывала очень много интересного об отборе претенденток в военкоматах. Где тут правда, а где вымысел и где провести границу в процентном соотношении — довольно сложно. И вот, пройдя через это сито, молодая женщина, как правило, холостая, из Союза попадает в ГДР. Где в магазинах можно купить ВСЁ, упаковаться в импортные шмотки с ног до головы на дикую зависть подругам в Союзе, посмотреть кусочек Европы. И не только посмотреть, а жить этой жизнью и опять же небрежно рассказывать о реалиях немецкой жизни тем же подругам, видя жгучую зависть в их глазах. Немало важно, что и платили там тоже хорошо. И не надо думать, на что ты в Союзе будешь отдыхать и откладывать деньги целый год на отпуск, потому что государство само тебе откладывает ежемесячно один оклад на книжку…

Не надо скидывать с весов и весёлую, беззаботную жизнь. Как говориться — На войне некрасивых женщин не бывает. А при избытке молодых и холостых офицеров, которым очень ХОЧЕТСЯ, при дефиците русского, женского контингента и от обильного мужского внимания первые два года у многих пролетают в бездумном кручении «Амуров».

Но всё имеет свой логичный конец и три года твоей командировки пролетают единым мигом, на одном вздохе и уже надо возвращаться в этот серый и нищий Союз. А ты уже привыкла к лёгкой жизни, к неплохим деньгам, к хорошим вещам и тут остаётся только одна возможность зацепиться за Германию — выйти замуж за офицера или прапорщика. Тогда у тебя есть законное основание пожить в Германии ещё несколько лет. И в этом случаи бабы идут на всё, в поисках претендента на мужа, желательно только прибывшего в Германию. Тогда можно ещё четыре — пять лет пожить в Европе. По этому поводу можно рассказать много интересных и занимательных гарнизонных историй. Но мне запомнились две.

Когда я служил срочную службу в арт. полку то не мог не обратить внимание на яркую красивую официантку офицерской столовой. Звали её Катя. Красивая, русская деваха. Статная, белокурая, правильные черты лица, глаза, фигурка, бюст… В такую невозможно не влюбиться срочнику и в мыслях идеализировать её. Но мы, срочники, были в её чарующих глазах серой шинельной массой, неотличимой друг от друга и в её жизненном пространстве просто не существовали. Вернувшись со школы прапорщиков, уже в погонах и живя в том круге общения, где крутилась и она, узнав о ней некоторые факты из её бурной жизни в гарнизоне, из разговоров знающих товарищей, ореол этот поугас и я уже смотрел на неё любопытными и жадными до секса глазами и с интересом наблюдал со стороны разворачивающуюся женскую драму. Было ей двадцать пять лет. И при всей своей красоте и привлекательности, она была ещё сильной, энергичной и волевой натурой, которая требовала постоянных действий. Физически она была тоже сильной, смелой и в драке могла побить многих мужиков. Отнюдь не глупа и имела независимый характер. И вполне возможно, попадись ей в самом начале пребывания в Германии нормальный парень, она бы стала отличной женой. Но, вырвавшись из-под домашней опеки, первые два года она ударилась «во все тяжкие грехи». Самое интересное, что она признавала только прапорщиков. Офицеров недолюбливала, считая их высокомерными и напыщенными, сверхсрочников презирала. С чего у неё так сложилось — крыто мраком. Пила. Вернее могла крепко выпить и имела такой организм, что запросто перепивала большинство мужиков. Сам лично видел, как она лихо иной раз опрокидывала в рот целые стаканы жёсткой водки «Луникофф» без запивки и закуски. А на фоне выпивки могла легко «Дать» или запросто расстегнуться и продемонстрировать свои прелести, но только не мне, которого не замечала и считала не просто слишком молодым — а сопляком. Но не обо мне речь. Была у неё ещё одна фишка, которую очень не любили местные немцы, особенно полицейские. Когда Катя пьяная возвращалась из города, то от широты русской души и избытка энергии переворачивала тротуарные бетонные плиты, вдоль забора нашего полка. А это 250 метров «с гаком». А на следующий день недовольные немцы вновь укладывали плиты на место. Дня через три всё повторялось заново. Уязвлённые полицейские как-то решили прервать эту забаву и арестовать русскую женщину прямо на «месте преступления». Но были, неожиданно для себя, жестоко избиты. Как говориться — Не становись на пути русской женщины, которая хочет зайти в горящую избу, да ещё при этом остановить убегающую лошадь. Больше полицейские таких экспериментов не делали, лишь сопровождали её издалека и также издалека фотографировали, когда Катерина резвилась с этими плитами. Как-то раз мы поддали и тоже решили повторить её подвиг, но нас хватило всего на двадцать плит. И вот за полгода до окончания трёхгодичной командировки Катя спохватилась. Жить тут хорошо и уезжать не охота. Попыталась она произвести впечатления на «высокомерных и напыщенных» офицеров, но получила в ответ Облом. Все её трахали, но иметь такую жену не хотели. Кинулась она в дальние гарнизоны, но шлейф бурной жизни, тянулся за ней ярко и широко. Тут ребята взяли и подшутили над ней, во время выпивки сказав.

— Катя, Борис, вон молодой прапорщик в тебя втюрился, но парень скромный и боится тебе признаться в этом…, — наживка была проглочена мигом.

Я был удивлён, когда вечером на КТП, где я стоял дежурным по парку, появилась Катерина в боевой раскраске и так упакована, что сердце дало сбой…

То она меня в упор не замечала и в офицерской столовой обслуживал чуть ли не в последнюю очередь, а тут воркующим голосом ввергла меня в шок:

— Борис, можно от тебя я позвоню в одно место…? Ой…, что-то занято…, — и так мы просидели и непринуждённо проболтали до двух часов ночи.

А вечером, когда я сменился с дежурства, она, ярким и беззаботным мотыльком, залетела к нам в комнату:

— Ребята, кто составит мне компанию в город? Что-то одной мне не охота идти…

Я, не зная о подоплёке всего этого дела, сидел на своей кровати и не лез в разговоры «старших» товарищей. А те, сговорившись, озабоченно отказывались, ссылаясь на какие-то свои неотложные дела.

— А вон, Борю, бери себе в сопровождающие… Ему всё равно делать нечего…, — и как я не отнекивался, пришлось идти. Хоть я и был молодым пацаном, не нюхавшим ещё такую подлую штуку под названием — ЖИЗНЬ. Но кое-что понимал, хоть и на чисто интуитивном уровне. И сидя в гаштетте, тая под обволакивающим, многообещающим взглядом, кидая вороватые взгляды и задыхаясь от этого, на полуобнажённую упругую грудь четвёртого размера, понимая, что сегодня я её могу тискать и держать в своих ладонях и проникать в тёплую и влажную глубину, предвкушая острую сексуальную разрядку…

… В тоже время в неопознанных глубинах мозга настойчиво и тревожно стучали молоточки Бухенвальдским набатом:

— Боря, не пей… Боря, держись…, Боря не поддавайся… Боря, у тебя есть девушка в Союзе… Пусть она тебя и не ждёт…, но, Боря, держись…

И держался, держался из последних сил, понимая, что если я выпью лишнего, то она меня просто занесёт в свою комнату и сделает со мной всё что нужно, а завтра утром поставят перед фактом. И я ведь не смогу отказаться, отвертеться, потому что она меня задавит своим сильным характером и волей. И не из-за того, что у меня нет воли, а просто потому что я ещё ПАЦАН и ЩЕНОК, которым можно крутить как хочешь. В конце-концов просто уговорит… А ведь помимо этого мне просто хотелось обладать этой женщиной — такой соблазнительной и волнующей, прямо сейчас или чуть попозже, когда мы окажемся у неё в комнате.

Наверно, так бы и получилось… Я почти сдался и поплыл по течению, ощущая под руками такую упругую и горячую женскую плоть. И неизвестно, как бы потом у меня сложилась последующая жизнь…

Но всё испортил Ромка Верулашвили, а может быть он меня спас этим. Мы не услышали деликатного стука в дверь, поглощённые увлекательным процессом раздевания друг друга, особенно когда перед твоим затуманенным и возбуждённым взглядом топорщатся освобождённые от всего полушария. Не дождавшись ответа, Рома храбро толкнул дверь и зашёл в комнату, где застал нас почти раздетыми и застыл, разинув в изумлении рот, жадно пожирая глазами женское тело.

Надо сказать, что Ромка Верулашвили, этот 27 летний грузин, типичной кавказской внешности, страстно желал Катерину, а та сверчков не переносила на дух и зло играла им, не подпуская к телу. Но Рома, раз за разом лез к ней, получал по роже, но лез обратно. Вот и сейчас, думая, что она пришла с города пьяная, решил сделать очередную попытку. А тут я.

Катя коротко матернулась на остолбеневшего грузина, а такое внезапное вторжение сбило накал страстей.

— Ну, что застыл в столбняке…? Пришёл, так проходи, — зло пробурчала женщина и, не стесняясь ни меня, ни Верулашвили, разделась до конца и накинула на голое тело лёгкий, полупрозрачный халатик. Я же наоборот неуклюже оделся и без сил, пьяно плюхнулся на стул.

— Сволочь ты, Рома… Я же тебе всегда говорю — не лезь ко мне, не лезь в мою жизнь. Не нравишься ты мне. Чего ты припёрся? Не видишь я с, Борисом? — Всё это в раздражении выговаривалось пригорюнившемуся Роме, понявшему об окончательном обломе, одновременно выставляя на стол бутылку водки и закуску. Но, услышав последние слова, Рома встрепенулся и зло сверкнул глазами.

— Ты…, с Борисом? — Рома, оказывается, знал о розыгрыше и решил отомстить своему предмету вожделения, — а…, да ты ни чего не знаешь…

И со смаком рассказал всё: и обо всём, и с разными подробностями. Катя выслушала всё это с олимпийским спокойствием, после чего ушла в задумчивость и только нервно расстегивала и застёгивала пуговицу халата на мгновение то показывая, то закрывая часть высокого бюста, чем прямо нервировала наэлектризованного Верулашвили. Потом очнулась и спросила меня:

— А ты знал об этом?

Меня к этому времени окончательно развезло и говорить не мог, лишь только кивнул — Нет…, не знал.

— Понятно…, — загадочно произнесла Катерина и вперила непонятный взгляд в Ромку и расстегнула ещё одну пуговицу на халате, — Значит, ты очень хочешь меня, Рома? Да?

— Да…, — и Ромка нервно сглотнул слюну, уставившись стеклянным взглядом на открывшийся кусочек женского тела.

Катя твёрдой рукой налила себе полный стакан водки и так же Верулашвили:

— Ну, раз хочешь — тогда пей, — сама выпила первая.

Рома никогда не пил водку, а тут в предвкушение желаемого, давясь, но судорожно и с громким глыканьем выпил стакан и с минуту отдыхивался, а за это время Катя встала, подошла к двери и закрыла её на ключ, после чего неожиданно напав на Верулашвили, стала его остервенело бить. Не по-женски, а по мужски — с широким размахом и силой, а тот даже и не сопротивлялся, бегая по большой комнате и только закрывался руками. А я сидел на стуле, сжавшись в комок, понимая, что следующая очередь моя… А я даже встать со стула не могу.

Разгневанная, разгорячённая, с блестящими глазами, с бурно подымающейся грудью — Катя была прекрасна и под этой магией женской красоты я уже был согласен, чтоб она стала моей женой. Но сначала в коридор вылетел от хорошего пинка Рома, а следом за ним был вышвырнут и я.

После этого случая Катя замкнулась в себе. Перестала пить и гулять и последние пару месяцев вела себя пристойно, не делая попыток поиска мужа. Вместо неё приехал субстильная, супер стройная, высокая шатенка Маша. Любительница умопомрачительного МИНИ. Причём мини относилось не только к юбке в виде узкого пояса, но и к пародии на кофточку, которую запросто можно было спутать с чем-то типа шейного галстука. Ну, а уж бюстгальтер…, безуспешно пытавшийся скрыть грудь третьего размера…, его нужно даже постараться найти на этом теле и то не попутать с непонятно какими шнурками, зачем то тут оказавшимися… Но это отдельная история со своими интересными моментами.

Второй эпизод был связан с молодым прапорщиком Славой Ивановым. Он тоже, как и я закончил школу прапорщиков, только в Союзе. Вроде бы парень нормальный, высокий и красивый, не дурак, но перед армией женился. Два месяца пожил с женой и на срочку, а та ждать его не стала. По окончанию школы прапорщиков попал к нам в полк и мы жили в одной комнате вчетвером — я, Слава Иванов, Юра Шумков и Саша Лебедев. Последние двое были старше нас и мы, молодёжь, внимали их опыту и внимательно прислушивались к наставлениям.

Славка уже с первых дней весь изнылся, типа — я привык к женскому теплу, я не могу без женщин… Ныл, ныл и вдруг зачастил в Дрезденский госпиталь, где всё чаще и чаще стал зависать. А через месяц признался:

— Парни, я влюбился. Хоть она и старше меня, но я готов на ней жениться…

А ещё через две недели объявил:

— В воскресенье привезу на смотрины.

Мы постарались ради друга, навели порядок в комнате, красиво накрыли стол, куда водрузили пышный букет цветов и стали ждать, ожидая приезда госпитальной красавицы, которую так ярко и образно описывал Славка, но то что переступило порог нашей комнаты… — превратило нас в соляные столбы. В дверях стояло ОНО, ОНА и хрен знает что. Вроде бы Славка говорил, что ей 28 лет, но тут стояла покоцанная жизнью ТЁТКА. Лет тридцати семи, костлявая…, что даже Кащей бессмертный на её фоне выглядел бы жизнерадостным, пышущим здоровьем злодеем. На месте, предполагаемым быть грудью, не было ничего. Как в армии говорят — Дс-2С, что означает — «Доска — два соска». У меня невольно возникла даже любопытная мысль — А есть ли вообще такого размера бюстгальтеры? Волосы цвета пакли и, честно говоря, они также и выглядели. Всё это «великолепие» было оформлено в безвкусный сиреневого цвета брючный костюм.

Но когда она открыла рот и поздоровалась… Лучше бы она молчала. Пронзительный скрип несмазанной двери на фоне квакающей в экстазе лягушки в брачный период — это была единственная ассоциация, в наших заторможенных мозгах. Она сразу просекла нашу непосредственную и разочарованную реакцию выбором товарища, а вот Слава, ослеплённый «любовью» ничего не замечал вокруг себя, кроме невесты.

Честно сказать, даже обильное возлияние плохо помогало настроиться на беззаботный лад и возрадоваться, что там, рядом с ней, сидишь не ты, а Славка. Друг погибал. И его надо было спасать… от этой лярвы…

Мы дружно, до неприличия, воспротивились предложению составить компанию и проводить их на вокзал. Но когда Славка вернулся в общагу — там стоял площадной мат, смысл которого был един — Ты, что, идиот, не видишь куда лезешь? Ей полгода осталось до окончания контракта и она подцепила тебя идиота…

Но всё было бесполезно — поющий и одурманенный весенней любовью глухарь, не слышал и не видел охотника. В данном случаи циничной охотницы.

Через месяц состоялась свадьба, вылившиеся в событие полкового масштаба. На неё был приглашён весь полк, командир полка выделил свою машину, чтобы они поехали в консульство и зарегистрировали свой брак, а потом была банальная пьянка… Там тоже смешной случай произошёл. Замполит полка, высокий и полный — псевдо интеллигент и с дурацкими интеллигентскими манерами, как он считал, типа — оттопыренный мизинец, когда держишь в руках стакан или сигарету — признак интеллигентности. И был молоденький, худенький лейтенантик. Чего они невзлюбили друг друга — непонятно. Но замполит ничего не мог сделать лейтенанту — тот был молодым специалистом. А тут нажрался, подошёл к нему и скомандовал:

— Лейтенант — Смирно!

Лейтенант, тоже пьяный, мигом принял строевую стойку, а замполит его в рожу Хрясьььььь… Три дня полк после свадьбы мирил замполита с лейтенантом, а последующие три дня смеялся уже над Славкой, который через три дня после свадьбы, с чемоданами вернулся к нам в комнату.

— Ты чего? — Удивились мы, когда Иванов по-хозяйски сел на свою бывшую койку.

— Да ну её на х…, дурра…, блядь. Я её больше слышать не хочу и тем более видеть… Она ведь дерево…

Фрррр…, чемоданы вылетели в коридор, туда же безжалостно выпнули и Славку.

— Вы чего, ребята? Вы чё…?

— Да ни чё… Тебе, дураку, перед свадьбой целый месяц говорили. А ты что? Люблю…, люблю… Бабу сорвал с госпиталя, обнадёжил, хату вам тут дали…, а сейчас — Дура… Иди и живи с ней, строй семейную жизнь…

Всё-таки мы сжалились над Ивановым и пустили в комнату. Приходила его жена, пыталась с ним разговаривать, ходила к командиру, к замполиту и те тоже пытались воздействовать, но Славка шарахался от своей жены, как от чумы. И через пару недель она убралась обратно в свой госпиталь. Ещё через пару месяцев он развёлся и она уехала в Союз, а Славка вновь завёл свою волынку — Я не могу без женского тепла…

Примерно из такого печального опыта мы и исходили, сбегая от глубоко разочарованных молодых женщин, как минимум рассчитывающих на безумный секс. Конечно, это было несколько не по-мужски и не по военному, но ну их на хрен. У нас обоих были семьи, дети и рисковать случайным сексом, пусть даже и качественным, совершенно не хотелось. Вот если были холостяки, то ради дополнительного сексуального опыта, можно было и окунуться в госпитальный разврат.

В нашей комнате, куда мы заскочили мимо заведующей гостиницы, тоже молодой и привлекательной особы с медным цветом волос, сидел с задумчивым видом над раскрытым чемоданом, парень лет двадцати семи.

Он тут же развеял наше удивление, кивнув на занятые нами кровати:

— А…, это вы постояльцы… Я вот тоже только что прибыл. Меня зовут Андрей, и прибыл сюда работать киномехаником. Выпить не хотите? А то у меня две бутылки русской водки и остатки закуси…

Сто грамм водки, после такого стресса, нам явно не мешали и мы с готовностью подсели к голому столу, где всё это мигом и появилось. Выпили, рассказали с какой целью мы сами здесь появились и немного ввели его в курс дела, особо упирая на информацию по женскому персоналу и нравов царящих здесь, чем немало позабавили Андрея.

А тут начала стучаться и царапаться в закрытую дверь заведующая гостиницей:

— Ребята, ребята…, пустите меня к себе. Я хочу к вам в гости, — примерно в таком разрезе и довольно настойчиво она вещала через дверь минут десять. Блин, они что здесь все такие? Хотя чему тут удивляться? На такой огромный госпиталь, с многочисленным женским персоналом, около шестидесяти мужиков, из которых лишь пятнадцать холостяки. И вот как им быть? Им ведь тоже хочется и молодые организмы требовали сексуальной разрядки. Ближайшая дискотека в Вюнсдорфе, два раза в неделю, до которого надо ещё добраться. И за те пару часов танцев найти перспективного мужчину, чтобы у него заночевать и сохранить возможность на дальнейшие отношения. А ведь дежурства, смены дневные и ночные и не на каждую дискотеку попадёшь. А ведь хочется…

— Андрей, мы женатики и нам нельзя, а тебе надо завязывать знакомства. Вот и иди…, — мы быстро открыли дверь и вытолкали растерянного киномеханика в ждущие объятия заведующей.

Но уже через десять минут, красный от стыда, Андрей сконфуженно постучался в дверь:

— Ты чего так быстро?

— Да она вас хочет. Говорит, пусть идут сюда прапорщики, а ты мне не нужен. Что за чертовщина? Она в моём вкусе, и сам я вроде бы не урод. В чём хоть проблема?

Мы только посмеялись над наивностью вновь прибывшего на землю ГСВГ и ввели в курс дела.

На следующий день, с утра мы посетили казарму, где разместили наших бойцов — что ж, условия хорошие. А потом пошли в десятое отделение. Я и Савельев, с бойцами, должны были круглосуточно охранять своих подследственных солдат, пока они тут перед судом проходили обязательную психиатрическую экспертизу…

…Пропажу рядового Никифорова я обнаружил сразу же после завтрака. Мы находились в летних лагерях на Либеррозе уже месяц и до конца лагерей оставалось две недели. И вот он пропал. Перед завтраком и на завтраке видели, а сейчас его не могли найти. Он был увольняемым, на хорошем счету и причин покидания подразделения просто не было. Обстановку во взводе и в батарее я знал досконально, полностью владел информацией по дивизиону и если бы был у него какой-то конфликт с кем-то — я бы знал в числе первых. Недаром у меня среди солдат была кликуха «Участковый». Поискали вокруг лагеря и через час доложили командиру дивизиона. Батарею сняли с занятий и круг поисков расширился. В обед доложили в полк, а на следующее утро из полка и дивизии приехала целая толпа политработников во главе с начальником политотдела. И в первую очередь попытались затоптать командира взвода — то есть меня. Я стоял по стойке «Смирно», тупой и неподвижный взгляд — Вперёд. И слушал, и с затаённым интересом узнавал о разных чертах моей личности, о которых даже и не догадывался. А вот, оказывается, они присутствовали. О том, что Дурак и мозгов у меня нет, ну…, об этом я и сам догадывался, особенно когда попадёшь под «горячую руку» начальника или в пору его плохого настроения… Я то забывал, а они об этом обязательно напоминали. С Идиотом и Дебилом — не согласен. И вспоминая своё лицо в зеркале, когда утром брился, таких явных и внешних проявлений там не видел.

Задавалось начальство и риторическими вопросами:

— Откуда «они» — идиоты и дебилы — такие берутся?

Ну, я то знаю откуда взялся… И мог с гордостью ответить — Из Армии..

— Как с такими служить дальше? Они ведь армию развалят…, — и тут тоже знал ответ — «служить дальше и если вы её не развалили, то и мы не развалим» — но дисциплинированно молчал, зная весь сценарий «публичной порки и выпуска пара» досконально. Молчал и ждал, когда они иссякнув замолчат, чтобы пустить в ход свой коронный козырь…, даже два… и снять с себя всё это нагромождение начальственного гнева. Тем более, что оно само мне подыграло.

— Ну, чего ты молчишь, товарищ прапорщик? Ты же его лучше всех знаешь… Стоишь тут как истукан и глазами только хлопаешь. Скажи — Что думаешь…? — Наконец-то, почти нормальным тоном сказал начальник политотдела.

Я сразу из оловянного истукана, превратился в живого человека и зашевелился. Строевую стойку «Смирно» сменил на «Вольно» и, покровительственно посмотрев на начальство, нагло заявил, чем повергнул всех в шок своей бесцеремонной уверенностью:

— Конечно, знаю лучше вас, товарищ полковник. Рядовой Никифоров, по результатам социалистического соревнования на данный момент является лучшим солдатом дивизиона…

Немая сцена и чтобы не дай бог всё не пошло по второму кругу, более жёсткому, тут же предложил:

— Давайте, пройдёмте на переднюю линейку лагеря, — и, сделав приглашающий жест, первым направился в ту сторону, ощущая на своей спине гневные взгляды начальства. За всей этой суматохой последних дней, командование, особенно замполиты, которые захотели свалить всю вину на бестолкового прапорщика, совершенно забыли прошедшие в воскресенье соревнование на лучшего солдата, где мой Никифоров хоть и с трудом, но занял первое место в дивизионе. Что я и продемонстрировал на передней линейке, указав на высокий и тонкий флагшток с развевающим Красным флагом.

— Вот… смотрите… — Флаг поднят в честь лучшего солдата дивизиона рядового Никифорова, — и ткнул в фанерную табличку с соответствующей надписью. И ехидно добавил, — он и сейчас является лучшим солдатом…

Я наслаждался мимолётным триумфом, но не зарывался и чутко держал ситуацию под контролем, а когда почувствовал, что побагровевший начальник политотдела разразится гневной тирадой с непечатным содержанием, поспешно открыл дневник индивидуальной воспитательной работы и стал читать содержания бесед, которые я проводил с Никифоровым. Перечень статей уголовного кодекса, где под каждой стояла его личная подпись и дата последней беседы, опять же за подписью Никифорова, что беседа проведена по теме «Отличная стрельба батареи на предстоящих учениях…». Всем этим я просто заткнул им рты. НачПо осторожно взял тетрадь воспитательной работы в руки, полистал её, бегло проглядев остальные записи и недовольно буркнул, не глядя на меня:

— Идите, товарищ прапорщик, потом с вами разбираться будем…

Потом со мной никто не разбирался, а разбирались они между собой. А нас снова бросили на поиски, потому что считали, что он где-то здесь рядом бродит. О чём периодически поступали доклады — там его видели издалека, потом вроде бы видели около ПХД, где он прятался в кустах, то нашли его пилотку в четырёх километрах от лагеря на берегу озера…

И тут поступило шокирующее сообщение — Никифорова задержали немецкие пограничники при переходе границы с ФРГ. Через два дня его привезли в наш гарнизон и посадили на гауптвахту при Галльской комендатуре, где им вплотную занялись особисты и прокуратура. Нас пока не трогали, так как шла целая серия учений, но как только вернулись в полк, начали таскать на допросы. Но, выяснив всё что нужно, от нас отстали, а по Никифорову открыли уголовное дело об Измене.

Общее мнение солдат и офицеров было — ДУРАК. И на этом фоне вспоминалось много идиотских случаев перехода и попыток уйти на ту сторону.

Так в Потсдаме, в Недлице, я тогда там учился в школе прапорщиков — узбек, кочегар, увольняемый решил уйти в Западный Берлин. Ночью перелез через забор, вскрыл немецкую машину и на ней дёрнул до ближайшего пограничного КПП. А там, перед каждым КПП, немецкими погранцами были выстроены для автомобилей бетонные лабиринты, для того чтобы исключить тарана автомобилем шлагбаума и прорыва на ту сторону. И лабиринт был так просчитан, что скорость внутри него была не более сорока километров, чтобы пограничники в случаи прорыва могли расстрелять машину. Так вот этот узбек при прорыве, прошёл лабиринт на скорости под восемьдесят километров и ушёл в Западный Берлин, чем немало удивив немцев пограничников. Они потом никак не могли поверить, что этот солдат обычный и бестолковый узбек, да ещё кочегар. В самый разгар разборок, американцы, в чью зону прорвался узбек, отдали его обратно нам с издевательскими словами:

— Вы у себя солдат то лучше готовьте. Он ничего не знает, кроме фамилии своего командира отделения и старшего кочегара…

Или случай в 6ой танковой дивизии, в арт полку, с которого нас перевели в Галле. Там после нас прибыл для службы молодой солдат, а командир полка поставил задачу подобрать на его УАЗик нового водителя. Через три дня увольняемый водитель привёл на смотрины к командиру молоденького солдатика с карантина. Командиру было некогда и он бросил своему проверенному водителю, собирая бумаги на столе:

— Женя, ты дай ему тот…, сломанный УАЗик. Как сделает, вот на нём и поедем в штаб дивизии и заодно посмотрим, что из себя он представляет…

Солдату дали расхераченный и заброшенный УАЗик, а через несколько дней молодой водитель замаячил на пороге командирского кабинета и неуверенно спросил:

— Товарищ подполковник, я машину сделал, но разрешите с двигателя все ограничители снять?

Командир, занятый своими проблемами, долго смотрел невидящим взглядом на солдата и, не воткнувшись в суть вопроса, буркнул:

— Снимай. Завтра поедем в штаб дивизии. Смотри, чтоб был готов.

На следующий день помытый, вычищенный и готовый УАЗик стоял у крыльца штаба. Командир задержался и уже явно опаздывал на совещание в дивизии, штаб которой находился в девяносто километрах от полка в городе Витеннберген. Он выскочил из штаба, плюхнулся на сиденье и скомандовал:

— Вперёд и побыстрее, а то опаздываем…

Автомобиль медленно миновал ворота КПП, свернул вправо и ПОЛЕТЕЛЛЛЛлллллллл… по булыжной мостовой с неприлично высокой скоростью или просто с дикой скоростью, приведя в ужас не только командира полка, но и старого водителя, сидевшего на заднем сиденье.

— СТОЙЙЙЙЙйййййй!!!!!!! — Автомобиль стал колом на дороге и командир крепко приложился головой об стойку, а старый водитель чуть ли не перелетел через сиденья к ним. Пока командир полка, выпучив глаза орал в испуге команду «Стой», машина на охеренно большой скорости чуть ли не половину города пролетела.

— Назад!!!! — Подал командир новую команду, логично ожидая, что водитель сейчас будет разворачиваться на дороге, но солдат переключился на заднюю скорость и практически на такой же, как ехал вперёд, только уже с дымом от пробуксовавших шин, снова остановился перед крыльцом штаба.

— Вылезай! — Боец дисциплинированно выскочил из машины и застыл рядом с ней, а командир уже отдавал приказ дежурному по полку, — Командира РМО Ко Мне!

Через пять минут он ставил командиру роты материального обеспечения задачу, возмущённо тыча пальцем в солдата:

— Товарищ капитан, принимайте солдата. Дайте ему самый убитый «УРАЛ», который стоит на колодках на складе боеприпасов и который никуда не ездит и пусть он будет его водителем. Чтобы он не мог никого убить.

Как потом оказалось, тот был мастером спорта по автогонкам. Солдат привёл в порядок выданную автомобильную технику и заскучал. Из молоденького солдатика через полтора года он превратился в заматеревшего негодяя и попал под уголовную статью, с содержанием под стражей. Сидел он на губе в дивизии, где под следствием находился ещё один солдат и как по закону подлости кандидат в мастера спорта по пулевой стрельбе. На почве общей беды скорешились и решили дать дёру на Запад. В один прекрасный момент для них и не прекрасный для караула, они обезоружили выводного, отобрали автомат с двумя магазинами и выскочили на улицу, где угрожая оружием, захватили легковой автомобиль и скрылись в неизвестном направлении. Что у них было в головах неизвестно, но они решили поиграться, прежде чем уйти «за бугор».

Их «фишка» заключалась в том, что они подлетали на каком-либо захваченном автомобиле иностранной марки к КПП дивизии, останавливались и кричали дневальным:

— Здорово, парни. Как служба идёт? Как дела? — И срывались с места, уходя от погони немецкой полиции, которая садилась им на хвост. Только немцы начинают их зажимать, как кандидат в мастера спорта по стрельбе разбивал заднее стекло и одиночными выстрелами простреливал колёса полицейских машин, а мастер спорта по автогонкам запросто уходил и от других машин. Но никогда не стреляли по людям — только по колёсам.

Немцы, когда наши предложили помощь в поимке беглецом, самонадеянно заявили — Мы сами словим, но когда те стали стрелять полиция, обратилась к нашему командованию. От нашего полка на машине ГАЗ-66 участвовал я в этом интересном мероприятии. А таких как я было около сорока человек с машинами. Схема была следующая. Парни действовали по одному и тому же сценарию. Мы, уже примерно зная время и примерное место действия, сосредотачивались в окрестностях по окружности, диаметром километров двадцать. Там же, но несколько в сторонке зависал полицейский вертолёт с главным руководителем и у каждого из нас были мощные полицейские радиостанции. Как только наши беглецы попадали под визуальное наблюдение с вертолёта, полиция садилась им на хвост и гнала их в западню, которую начинал формировать руководитель на вертолёте. Командами с воздуха он начинал на маршруте гона создавать тупик из автомобилей, так чтобы их туда загнать и зажать. Но несколько дней у нас это не получалось: то не успевали создать тупик, то не хватало времени замкнуть кольцо… Но с каждым днём мы действовали всё увереннее и быстрей. Два раза и мне удалось вплотную соприкоснуться. Первый раз в городе Херцберг. Туда их гнали, а моя машина и ещё один ЗИЛ-131 оказались на самом пике погони. По радио нам приказали перекрыть главную улицу машинами на выходе из города, что мы и сделали через двадцать минут. Но беда была в том, что наших машин не хватало перекрыть улицу, а от отсутствия опыта мы оставили щель посередине, считая, что они не сумеют через неё прорваться — не впишутся по габариту. Когда они появились в конце улицы, мы разбежались по разные стороны и затаились там и вот тут мы увидели знаменитый американский трюк не на экране кинотеатра, а воочию. Машина преследуемых сначала замедлила движение, но увидев сзади, в отдалении, миганье и вой полицейских сирен, она резко прибавила скорость и, когда я уже думал, что беглецы решили врезаться в импровизированную преграду, покончив таким образом жизнь самоубийством, резко крутанулась и на высокой скорости левой стороной наскочили на высокий бордюр тротуара. От удара её подкинуло и она встала на два колеса и, виляя по улице, уверено прокатилась сквозь щель между нашими автомобилями, лишь слегка чиркнув по моему ГАЗ-66.

Второй раз при их задержании. Через несколько дней, во время погони у них кончился бензин и патроны. Всё остальное было делом техники. Вот тогда я и подскочил туда.

Как потом рассказывали, командир дивизии поехал к главному полицейскому округа и тот его спросил — Где таких солдат в Союзе готовят? Две недели их ловила чуть ли не половина полиции страны, а те уходили от погонь и так метко стреляли…

— Где? Где? — Немного подумав, ответил генерал, — В ДОСААФе (Добровольное Общество Содействия Армии, Авиации и Флота).

— Солидная организация, — с уважением произнёс полицейский чиновник, даже не подозревая об скептическом отношение военных к данной организации, возглавляемая маршалом авиации Покрышкиным.

Упорно ходила и ещё одна легенда. Якобы один из солдат сбежал из части, прошёл Польско-Германскую границу, сумел пройти нашу. Явился домой, а через три дня сдался. Когда КГБисты узнали, каким образом он сумел перейти советскую границу, уголовное дело о его дезертирстве закрыли, а его отдали в КГБискую школу.

…Несколько дней у нас было всё спокойно, но это спокойствие было неожиданно нарушено. В городской комендатуре затеяли ремонт и своего единственного узника Никифорова они попросили командира полка взять в полк на несколько суток, пока идёт ремонт. Командир долго не сопротивлялся и нашу батарейную канцелярию срочно переоборудовали под камеру. На окно рем рота сварила и установила тяжёлую и увесистую решётку. Прорезали глазок, укрепили дверь и командир батареи назначил меня ответственным за своего подчинённого. Но командир полка, осмотрев импровизированную камеру, помотал пальцем перед лицом комбата.

— Э…, нет, товарищ капитан, прапорщик сумел «отстреляться», когда его хотели назначить крайним, а вот вы теперь лично будете отвечать за изменника…

Надо сказать, что мою тетрадь в полит отделе изучили вдоль и поперёк. Меня даже вызывали в политотдел и просили пояснить, те или другие записи и почему я обращал внимание именно на эти моменты и в это время, а не в другое. После чего всем было рекомендовано изучить опыт прапорщика Цеханович в воспитании личного состава.

Появление в батарее Никифорова встретили с болезненным любопытством и солдаты часто толпились у дверей канцелярии, по очереди заглядывая через глазок в камеру. А когда офицеров не было в подразделение, открывали дверь, угощали того сигаретами, булочками из солдатского чипка и вели с ним душещипательные беседы на тему — Ты что, дурак что ли, Никифоров? Тебе чего в голову взбрело? Тебе ведь до дембеля чуть-чуть осталось… Тебе же сейчас впаяют по полной. Ну… сбежал… Ну…, полазил по Германии и сдался… Много бы не дали… В дисбате отмантулил годик-пол годик и всё…

Тем временем ремонт в комендатуре подходил к концу, а Никифоров, усыпив нашу бдительность, сбежал снова. Блин. Никто не ожидал от него такой прыти. Без помощи каких-либо инструментов, он расшатал офигенно крупные гвозди, тихо снял тяжеленую решётку с окна и выпрыгнул со второго этажа на спортгородок. Причём, среди бела дня и его хватились только через два часа, принеся из столовой обед.

Вот это был скандал. Мне, да не только мне, а всем было капитально жалко командира батареи, которого прямо трепали во всех инстанциях.

— Капитан…, капитан… Да ты… Простейшее дело…, а ты…, — короче досталось ему армейского лиха по полной. Немедленные поиски ничего не дали и оставалось только ждать, где его снова словит полиция. Конечно, были предупреждены и немецкие пограничники, но… как говорится — у убегающего тысяча дорог, а у преследующих одна.

Общее мнение полка было одно — что сейчас он уже имея печальный опыт попытки перехода границы, просто шарахается где-то недалеко.

Но действительность оказалась гораздо хуже. Никифоров действительно учёл печальный опыт и решил перейти границу в неожиданном месте и неожиданным способом. Да, его задержали, но это была со стороны немцев чистая случайность.

Сбежав с части, Никифоров сразу же избавился от военной формы, переоделся в украденную гражданку и на велосипеде, в два дня, доехал до Берлина. Там пробрался на вокзал, самый ближайший к Западному Берлину и когда электричка, направляющаяся в ту часть Берлина тронулась, мигом забрался на крышу вагона. Он здорово рисковал и одно неосторожное движение на крыше могло превратить его в обгоревшие угольки от контактного провода в 25000 вольт. Но кто не рискует, тот не пьёт шампанского. Электричка набрала скорость и уже приближалась к черте границы, разделяющую Западный Берлин от Восточного, когда немецкие пограничники увидели Никифорова на крыше вагона через установленные на столбах телевизионные камеры. Дали команду срочно остановить электричку. И та остановилась: половина состава уже на территории Западного Берлина, а вторая ещё в ГДР. И вагон, на крыше которого лежал Никифоров, как раз остановился в тридцати метрах от границы. Не повезло. Не повезло многим. Второй факт попытки перехода шустрого бойца тяжёлым и неумолимым катком прошёлся по нашим особистам и многим другим офицерам, хоть как-то причастным к этому случаю и за потерю бдительности, и за формализм в изучении и воспитания личного состава и чёрте за что ещё…

Никифорова посадили уже в настоящую тюрьму в Потсдаме и всерьёз взялись за него. Быстро сляпали дело — Измена Родине и перед судом отправили в групповой госпиталь в Тёйпиц для психологического обследования.

Вот для охраны мы и приехали. Двухэтажное типичное немецкое здание, конца 19го столетия из тёмного красного кирпича, затенённое высокими столетними деревьями с густыми кронами. И не скажешь, что это местный сумасшедший дом. На первом этаже располагались кабинеты врачей и отделение для сумасшедших женщин, на втором отделение для мужчин. Мы постучались, после непродолжительного времени щёлкнул замок и в дверном проёме возникла внушительная фигура санитара, сразу напомнившая фильм «Кавказская пленница». Представились.

— Ждём. Чего так долго? — Недовольно пробурчал санитар и повёл нас на второй этаж. Что я, что Савельев первый раз видели сумасшедший дом изнутри и с понятным любопытством глазели на всё, что попадалось под наш горевший взгляд. Первое что кинулось в глаза — это решётки. Везде и на всём. Всё разделено многочисленными решётками на секции и сегменты. Даже проёмы между лестничными маршами, где человек не может пролезть — тоже затянуто сеткой в мелкую ячейку. И всё это закрывалось на ключ. Пока мы миновали первый этаж и поднялись на второй этаж, мы миновали штук пять решёток, тянувшихся от стены к стене и до самого потолка. Причём, как в тюрьме. Пока не закроется первая решётка, следующая не открывается. С лестничной площадки второго этажа мы шагнули в большое помещение метров двадцать в длину и шесть в ширину, где были расставлены квадратные столики, стулья. Да и другой мебельный инвентарь, расставленный вдоль стен и окон с неизменными решётками, даже без подсказки санитара, говорил о столовой, а после приёма пищи — комнате отдыха. В разных местах комнаты кучковалось человек пятнадцать в больничных халатах, которые с любопытством уставились на нас, а мы на них. Если бы я не знал, что это сумасшедшие, то и не определил бы вот так в них психический недуг. Нормальные мужики и выглядят нормально. Разных возрастов — есть старые, есть совсем молодые, а также среднего возраста. Ну…, так, может только бледные лица от постоянного нахождения в помещении выдавали в них больных. Слева, в стене была открытая дверь в такое же большое помещение, но уже заставленное рядами кроватей. Мы прошли дальше и зашли в отдельный блок с рядом небольших комнат, но без дверей. Две из них были заняты. В первой находился солдат Савельева с охранником, а во второй мой Никифоров и с охраняющим моим солдатом.

Что мой Никифоров, что солдат Савельева оба лежали в кроватях, под одеялами, руки лежали поверх. Рядом на табурете сидел охранник и следил за ним.

— Ну… вот смотри, прапорщик, — санитар кивнул головой на обоих солдат, — вот так и должно всё время быть. Теперь ты отвечаешь за своего подчинённого и твои охранщики. Постоянно должен находиться в постели и руки всегда должны быть на виду.

— Почему? — Удивился я.

Санитар досадливо поморщился:

— Не перебивай, сейчас объясню. Солдат твой сидит лицом к охраняемому и постоянно за ним наблюдает. Если подследственному надо в туалет, то он его туда сопровождает и тоже следит. Кушает он тоже здесь и твой тоже. То есть, постоянный контроль. А то тут две недели назад один подследственный в туалете кусок стекла стащил, а потом под одеялом себе вены порезал. Охранщик думал, что тот заснул, а боец «кони бросил». Так что секите за ним в оба глаза. Ну…, пообщайся тут с ним, а потом я вас отведу к врачу и он тоже проинструктирует.

Санитар вышел из комнаты, а я попытался разговорить Никифорова, но тот упрямо молчал, отворачивая лицо к стене.

— Ну и козёл ты, Никифоров, — возмутился я, — за тебя куча офицеров пострадало, а ты тут из себя героя корчишь. Как будто это мы тебя выпнуть хотели за границу… Да и хер с тобой. Меня, своего командира взвода — не проведёшь. Я тебя как облупленного знаю.

Плюнул с досады, сам проинструктировал охраняющего и вышел в коридор поджидать Савельева. И тут ко мне, воровато оглядываясь, подошёл явно азербайджанец в больничном халате и стал скрытно совать мне в руки листок стандартной бумаги.

— Возьми…, возьми…, передай на волю…, — тихо бормотал он, а я с удивлением посмотрел на плохо выбритого кавказца. Сунув мне бумагу, он резко развернулся и быстро покинул коридор. Точно также я воровато огляделся и стал читать послание.

Рапорт.

…Я прапорщик …, официально заявляю, что я совершенно здоров, чувствую себя хорошо и готов и дальше служить в нашем славном авиационном полку. Всё что мне вменяют в вину и из-за чего держат — всё это клевета. Хоть мне и 25 лет, но я до сих пор мальчик и у меня никогда не было женщин. Прошу учесть это обстоятельство…

— Херня какая-то, — я в недоумении покрутил листок бумаги в руках и протянул его появившемуся санитару.

— Глянь-ка, что это такое?

— А…, он ко всем кто приходит из новеньких подкатывает. Сексуальный маньяк…, — хмыкнул здоровяк и достал сигарету.

— Слышь…, — нетерпеливо затеребил я санитара, — тебя как зовут? Меня Борис, а тебя?

— Иван, — и протянул мне широченную ладонь.

— Иван, расскажи… Книжки читал про маньяков, а в живую вижу впервые…

— Ха…, — коротко хакнул санитар и стал разминать пальцами сигарету, — ты тут, Борис, много чего за этот месяц увидишь. Но сразу хочу тебе сказать — Здесь настоящих психов мало. В основном, кто на почве пьянства хорошую белочку словил. А этот — псих.

Иван помолчал, томя меня, но потом видя в моих глазах жгучий интерес, сжалился:

— У нас их аж двое. Этот и ещё один. Но тот на онанизме спёкся. Можно сказать безобидный. Дрочится по углам, да на всех женщин врачей и медсестёр, которые приходят сюда. Сегодня у тебя часовая прогулка с 13 часов до 14. Вот приходи сюда к пол третьему, я тебе покажу одного. Любопытно будет…

А этот азер — прапорщик. Он у нас старшина палаты. Так то безобидный и вменяемый, но ещё долго ему лечиться…

— А всё-таки? — Настаивал я и санитар согласился. — Ты только не болтай… Как-никак врачебная тайна.

Санитар задумчиво почесал бровь и как бы нехотя начал говорить:

— Сейчас то, в больничном халате, да бреется через день — выглядит он не особо. Я фотки его в форме видел — бравый вояка, хоть и чёрный… Так вот, служил он в авиационном полку. Спирту и служащих женщин там полно. Ну и чего греха таить, нравы у них там были довольно свободные. А он, как я уже сказал, видный и темпераментный южный мужчина. Видать мог и хорошо мог, раз пользовался успехом у женщин. А тут потянуло его на немок. Так сказать для повышения сексуального опыта. И вроде всё нормально было. А тут подошёл отпуск и он уехал. Как положено возвращается, выставил водку товарищам. Как всегда не хватило и пошёл он с друзьями в ближайший гаштетт. Там неплохо посидели, а когда возвращались, он отстал от товарищей и зашёл в кусты поссать. Поссал, вылезает на дорогу, а в этот момент мимо проезжает немец с женой на мотоцикле. Как потом оказалась, она трахалась с нашим азером и про это просёк её муж немец. Ну там, сам понимаешь, семейные разборки, ругань и она орёт с мотоцикла своему мужу — Вот, мол, он с кем я трахалась… Здоровенный немец останавливается на обочине и качественно чистит харю горе-любовнику, в результате чего тот получает хорошее сотрясение мозгов. Удовлетворённый садится на мотоцикл и уезжает с женой, а у того мозги от сотрясения перезамкнуло и на следующий день он нападает на одну из женщин полка и трахает её. Потом другую. И представляешь, напарывается на ту немку. Блин, и насилует её. Та в полицию, те в полк и вот он теперь у нас. Лечится. Судить его не будут, но врачи говорят, что будут комиссовать и в Союз. Там его поставят на учёт и если он где-то ещё кого-нибудь трахнет, то засадят его в психушку уже по серьёзному. Заколят уколами — «мама не горюй». А так он пыжится и всем пытается доказать что он здоровый…, но больше он к тебе не подойдёт. Типа, через тебя он весточку на волю уже передал и будет ждать новенького. Вон хотя бы твоего другана, — санитар кивнул на Савельева, который вышел из камеры его солдата.

Врач чего-то особенного на своём инструктаже не сказал, лишь предупредил, чтоб каждый день приходили сюда к одиннадцати часам, когда будет ясно к каким врачам нужно вести подследственного.

— …Вы лично будете водить, а не ваши солдаты. И каждый день ещё будете выводить своих подследственных на часовую прогулку во внутренний дворик. В остальном вы мне не нужны. Мне хватит ваших солдат. Они мне понравились — добросовестные парни.

В час я уже выводил Никифорова во внутренний дворик размером двадцать метров на тридцать, огороженный высоким каменным забором с колючкой по верху. Внутри двора стояли несколько деревьев и на высоте в три метра по стволу были прикреплены широкие железные карнизы. Чтобы больной не мог забраться на дерево и совершить побег, либо кинуться вниз головой. Было здесь ещё несколько разных деревянных сооружений, напоминающие детскую площадку. Несколько футбольных мячей, на которые сразу же накинулся Никифоров. Его ещё ни разу не выводили на прогулку и теперь он с огромным удовольствием бегал и пинал мячи в разные стороны. Потом просто бегал, восполняя дефицит движения.

— Никифоров, всё-таки ты мне объяснишь — Почему ты сбежал? И именно в ФРГ? — Никифоров виновато повесил голову и отрицательно помотал головой и я тоже сокрушённо и осуждающе кивнул.

В два часа завёл своего обратно в камеру, а с двух до трёх была очередь Савельева с солдатом. Я же нашёл знакомого санитара.

— Ну…?

Тот глянул на часы и кивнул:

— Погоди. Минут через десять…

В течение десяти минут я получил массу полезной информации, которую «намотал на ус», которых у меня не было, но могла быть полезной если сам сюда попаду. Тьфу…, тьфу…, тьфу… Но неприятно поразила другая информация — оказываются тут сидят, вернее лечатся все вместе — солдаты, прапорщики, офицеры и гражданские. Больной и всё. И пофиг, что ты майор или солдат.

— Вон, смотри… Видишь молодого? — Санитар подбородком показал на высокого и красивого парня.

— Ну… Вижу.

— Молодой лейтенант, лётчик, истребитель. Пошли за ним, но что бы ты не видел — не реагируй. Потом расскажу.

Лейтенант в больничном халате до этого спокойно читал и ничего не говорило о его душевном недуге — выглядел вполне нормально. Он читал, а потом довольно резко захлопнул книгу, встал и целеустремлённо пошёл в спальное расположение. Мы за ним. Лейтенант, подходя к койке, подхватил табуретку и с ногами сел в кровать, после чего в течение сорока минут повторил полёт. Перевёрнутая табуретка, за ножки которой он ухватился, была рулём, которым он изображал все движения самолёта в воздухе и на земле. Под моим удивлённым взглядом лейтенант уверенно переключал тумблеры на невидимой приборной доске, выглядывал за борт самолёта и вёл переговоры с руководителем полёта. Это было ещё до того удивительно, что он даже тональностью голоса подчёркивал трагизм положения, в котором оказался и этим же голосом диспетчера, но изменённым, сам себе и отвечал. Он то говорил нормальным тоном, то дико и возбуждённо кричал или же переходил на шёпот. Особенно меня поразил взлёт с чужого аэродрома, когда либо ты взлетишь, либо разобьёшься.

Лётчик тянул на себя стойку и тянул напряжённым голосом:

— Ну…, нууу…, нууу…, нууууууууууууу… Ёб тв. ю м. тьььььььььь. На…, сукииии, получилииииии…?????

«Посадив» самолёт обратно, лейтенант тут же вырубился и заснул глубоким сном.

— Ни фига себе, — потрясённо прошептал я, увидев спектакль одного героя, — что это было?

— Во…, — санитар был польщён моих потрясением, приглашающе махнул рукой и мы вышли в комнату отдыха санитаров, где за горячим и крепким чаем, мне поведали удивительную историю.

Молодой лётчик прибыл из училища в авиационный полк. Естественно, он сначала прошёл все какие положено адаптационные занятия, инструктажи, изучение полётных заданий, зон полётов и много, много чего другого. Когда он благополучно сдал зачёты, ему разрешили провести первый самостоятельный полёт. Так как день был пасмурный и низкая облачность, то самолёт взлетев практически сразу утонул в облаках. В таких условиях ограниченной видимости хорошо помогала радиостанция «Алдан» с песнями Аллы Пугачёвой, которая являлась своего рода радиокомпасом и задавало правильное направление полёта и ориентировки в пространстве. Конечно, попав в довольно сложные метеорологические условия, лейтенант слегка растерялся и потерял несколько минут драгоценного времени, за которые он успел улететь практически к границе ФРГ и тут ему пришла на помощь подставная, забугорная радиостанция «Алдан», но поющая с территории ФРГ. По молодости и неопытности лейтенант не обратил внимания с какого направления поёт Пугачёва и помчался на такой желанный голос и голос диспетчера, который вёл его на чужой аэродром потенциального врага. Вышел из облаков уже над территорией ФРГ и пошёл на посадку. Первый взлёт, первая самостоятельная посадка, всё внимание только на взлётно-посадочную полосу и не одного взгляда по сторонам. Сел и по рулёжной дорожке пошёл в сторону стоянки и только сейчас обратил внимание, что сел на чужой аэродром. А взлётную полосу уже перекрывают военными грузовиками. Лейтенант понял — это плен, это позор, от которого никогда не отмоешься и решил взлетать прямо с короткой рулёжной дорожки. Или взлечу, или разобьюсь. И взлетел… Над грузовиками, откуда разбегались в панике чужие солдаты, над зданиями, над которыми прошёлся впритирку… А ещё через какое-то время сел на своём аэродроме, где царила своя тихая паника — Современный, боевой самолёт угнан в НАТО и увёл его молодой сопливый лейтенант, в котором никто не разглядел врага. Кто виноват? Кто станет «козлом отпущения»? Сколько офицеров потеряют должности, а сколько уедет служить в ЗабВо? А тут из облаков вываливает сбежавший истребитель и спокойно садится. Лейтенанта чуть не унесли из кабины на руках в особый отдел, где он до позднего вечера писал, отвечал на вопросы и снова писал. На следующий день всё снова повторилось, но уже с участием Групповых особистов. Лейтенант, отдохнув и поспав, вёл себя спокойно и адекватно, но когда пошли к стоянке самолёта для «следственного эксперимента» лейтенант сел прямо на бетонку и повторил полностью весь полёт со всеми действиями и переговорами. После чего сразу вырубился. Кто-то сразу обратил внимание, что всё произошло по времени ровно через сутки начала полёта — секунда в секунду. Лейтенанта изолировали в санчасти, а ровно через сутки он снова повторил полёт И так десять дней подряд, но уже под пристальным наблюдением особистов, звуко и киноаппаратурой. Сравнив все его «полёты» дело о возможном предательстве закрыли, а лейтенанта отправили сюда.

На следующий день санитар показал мне «дрочилу». Мы зашли в палату вместе с уже немолодой женщиной врачом и тут же появился «дрочер». Достав небольшой членчик и быстро-быстро задрочил… Как мне пояснил санитар дрочился он как кролик — очень часто, доводя себя за день до измождения. Давали ему всякие таблетки, проводили разные сеансы, но ничего не помогало. Кололи сильное успокаивающее, что только увеличивало интервалы между процессами.

Остальные больные ничем примечательным не выделялись. Было несколько тихо помешанных, но они были сами в себе и вели тихо. Остальные в основном прапорщики и офицеры, словившие из-за чрезмерного употребления «хорошую белочку», отчего и лечились. Они держались своей кучкой и не смешивались с остальными.

Савельеву азер-маньяк тоже тишком вручил бумагу с просьбой передать на волю. Тот же текст, те же ошибки. Больше он к нам не подходил.

И потекли наши скучные госпитальные будни. Если бы были холостыми — они бы не были скучными. Но мы в течение недели успешно отбили чуть ли не ежевечерние атаки и от нас отстали. Киномеханика тоже забрали от нас, выделив жилплощадь в общежитии. Сводив своих подследственных на необходимые врачебные процедуры, выгулив их на прогулке, мы потом не знали, как убить свободное время. Купили рыболовные принадлежности и несколько раз сходили на рыбалку. Но мы оба были не рыбаками и это занятие тоже забросили. Хотя каждый раз ловили очень приличную рыбу и жарили её. Так постепенно и прошёл этот месяц. И наступил день, когда должна была состояться медицинская комиссия, которая должна была определить — Подсудны наши солдаты или нет?

Насчёт солдата Савельева не знаю, а вот насчёт своего Никифорова не сомневался — признают здоровым и уйдёт он на Зону с хорошим сроком и с хорошей статьёй.

— Товарищи члены комиссии, представляю вам рядового Никифорова. — Я привёл солдата в комнату первого этажа, где проходило заседание и сейчас оба стояли перед столом и перед несколькими врачами, у которых под белыми халатами чётко просматривались офицерские погоны не ниже подполковника медицинской службы. Мне кивнули на стул у стены, а Никифоров сел на стул, стоявший перед длинным столом с врачами. Те стали листать пухлую медицинскую книжку со всеми записями и анализами, что-то тихо обсуждая между собой и разглядывая то или иное заключение. Через несколько минут, придя к общему мнению, все дружно уставились на Никифорова, теперь уже разглядывая его. Попросили встать, сесть. Классическое дотрагивание указательным пальцем правой руки до кончика носа с закрытыми глазами. Также с закрытыми глазами и вытянутыми руками вперёд заставили его несколько раз присесть, что меня подвигло на нечаянное фырканье.

Теперь всё внимание переключилось на меня и также профессионально, холодными глазами ощупали с ног до головы. Я даже слегка испугался, что и меня заставят присесть с вытянутыми руками и закрытыми глазами и я точно также дебильно буду выглядеть, как и Никифоров.

Но всё обошлось мелочью:

— А вы, товарищ прапорщик, посидите в коридоре.

Я вышел, но дверь плотно не закрыл, чтоб слышать и видеть, что там происходит, благо в небольшом коридорчике никого не было. Только, из-за соседней двери доносилось неясное бубнение…

— Так, Никифоров, — послышался голос члена комиссии, — скажите нам — Что такое не утаить шила в мешке?

Никифоров чётко ответил. Да и вопрос простенький.

— А какая разница между лошадью и самолётом?

И тут он ответил толково. Правда, я бы несколько по другому сформулировал ответ.

— А теперь вам тест на сообразительность. Карлик живёт на десятом этаже, но в лифте доезжает только до восьмого. Почему?

Тут я встал в тупик и пришлось отскочить от двери, так как в коридор женщина-санитарка завела стройную и красивую женщину, с тонкими и нервными чертами лица в симпатичном больничном халате и завела её в соседний кабинет, откуда доносилось непрерывное бубнение. Завела и ушла, но в дверях оказалась щель и я с любопытством приник уже к ней. Первые несколько минут женщина с отстранённым взглядом сидела на стуле и тихо, бесцветным голосом отвечала на вопросы, двоих врачей, которые бесперебойно задавали ей. И по мере продвижения этого вопросника, она всё больше и больше волновалась. Быстро, быстро бегала тонкими и изящными пальцами по халату, нервно теребила пуговицы, сжимала рукой горло, а потом внезапно упала со стула на пол и забилась в припадке, с неожиданной силой и треском разрывая на себе халат. Теперь полуобнажённое тело билось в сильных конвульсиях на полу, а врачи, перегнувшись через стол, с профессиональным спокойствием перекидывались репликами, не оказывая ей помощи. Успел, перед тем как ворваться в кабинет, услышать как один другому сказал:

— Дуги истинные…

Несколько раз я сам был в войсках свидетелем таких припадков и знал, что тело и голову нужно сильно прижать к земле, а в рот вставить что-нибудь подручное, чтобы в припадке больной не откусил себе язык.

Посчитав, что врачи растерялись, кинулся на помощь женщине. Влетев в кабинет, кинулся на бившееся тело, навалился и стал прижимать тело и голову к полу, одновременно стараясь закрыть голую грудь порванными частями халата. Врачи от такого моего неожиданного появления, действительно сначала растерялись и громко заржали, когда я, почти лёжа на ней, не заорал на врачей:

— Чего сидите? Помогите мне, а то она бошку себе разобьёт.

А врачи заливались от смеха:

— Во…, ещё один сексуальный маньяк есть… Сейчас, прапорщик, мы тебя на второй этаж сдадим, — и опять смеялись. Женщина подо мной постепенно затихала и я не знал, что мне делать — то ли её отпускать, то ли держать? Наконец-то она затихла и я, смущённый и красный, слез с неё и встал рядом со столом.

— Ну ты, прапор, и даёшь? — Продолжали веселиться врачи и на громкий смех в кабинет заглянули и члены комиссии и тоже заржали как кони, узнав причины веселье. При этом женщина продолжала лежать на полу без движения и признаков сознания.

Как оказалось, я вмешался во врачебный эксперимент. Больная была женой офицера, пианисткой. Причём очень талантливой и на многих конкурсах в Союзе занимала первые места. Ну, а как талантливый и творческий человек, имела тонкую и нервную натуру. Что послужило толчком, для того чтобы она «слетела с катушек» и оказалась на первом этаже десятого отделения, меня не стали просвещать. Но она здесь лечилась два месяца и вроде бы шла на поправку. И чтобы убедиться в этом, врачи и провели «провокацию», результат которой я и видел. Ей, оказывается, ещё надо лечиться.

— Вот так то, прапорщик. Ну, если хочешь ей помочь… На, ватку с нашатырём и приводи её в порядок.

Я сунул ватку, слегка хлопнул по щеке и женщина открыла мутные глаза. Помог ей подняться с пола и усадил обратно на стул, где она осталась безучастно сидеть, даже чисто по-женски не реагируя на то, что сидит полуголая. Мне сделали знак рукой и я вышел в коридор, плотно закрыв дверь.

А через десять минут меня вызвали на мед. комиссию, где услышал вердикт врачей по Никифорову.

— Товарищ прапорщик, мы пришли к мнению, что ваш подчинённый больной и он не подлежит уголовному преследованию. По народному — тихо помешанный, это чтоб понятно было. Опасности он для людей не представляет и через несколько дней, подготовят на него документы и будет комиссован. Так что он уже переведён из камеры в общую палату, а завтра вы можете ехать в часть.

— Товарищ полковник, товарищи члены комиссии я не согласен с вашим диагнозом. Я его знаю полтора года, я его изучал, я его видел во всякой обстановке и знаю его лучше чем вы. И считаю, что он психически здоров. Я не понимаю, из чего вы исходили…

Председатель и члены комиссии заухмылялись и полковник поманил меня пальцем поближе к столу.

— Парень вроде бы ты неплохой и командир взвода ты видать хороший раз так уверен в здоровье своего солдата. Но понимаешь, в ГСВГ ежегодно регистрируется около 1300 тяжёлых преступлений и чтобы скостить этот процент, мы вынуждены признавать таких как Никифоров — больными. Я тебя прекрасно понимаю — этот солдат, вместо того чтобы получить справедливое наказание, сейчас будет уволен раньше всех и спокойно поедет домой. Но ты не беспокойся, ему бы лучше в тюрьме отсидеть, чем это клеймо носить всю жизнь.

У Савельева тоже солдата признали дураком и мы оба спокойно собирались завтра выехать в свои части. Во второй половине дня в нашей комнате нарисовался высокий и приятной наружности старший лейтенант с огромным чемоданом «Гросс Германия».

— Фу… Здорово парни, — старший лейтенант затащил чемодан и расслабленно плюхнулся на стул, — принимайте в свою компанию.

— Принимаем.

— А я приехал охранять своего ёб…того бойца, — вчера действительно привезли нового подследственного и санитары за что то договорились с нашими бойцами, чтобы те тоже за ним приглядывали. — А вы чего здесь?

— А мы всё…, от охранялись и завтра с утра уезжаем. За месяц надоело до чёртиков…

— Понятно. Меня зовут Миша, — и протянул нам руку. Мы представились и следующий вопрос явно его волновал, — Как тут с женским персоналом? А то мне сказали знающие — не проблема. Я вон целый чемодан гражданки привёз, чтоб в свободное время шарахаться.

Через полчаса, сидя за выпивкой, которую выставил Миша, он аж подпрыгивал от возбуждения. Был он холостяком, в Германии отслужил всего только год и успехом он тут будет пользоваться «в полный рост». На вечерний сеанс мы пошли вместе, а вот выходили порознь. Мы вдвоём и в сторону деревенского гаштетта, а он окружённый большой девичьей ватагой, двигался впереди нас в ту же сторону. И теперь мы воочию и со стороны наблюдали конкурс женской красоты, делёжку и бабские разборки. А старший лейтенант купался в лучах женского обаяния и мы были рады за него и даже может слегка завидовали. Месяц у него пройдёт феерически. Главное чтобы концовка была благополучная.

* * *

В полку и в дивизии, когда я представил медицинское заключение по Никифорову, всё быстро успокоилось. Раз ДУРАК — ну значит ДУРАК. На этом всё и для всех закончилось без последствий. Но вот меня через две недели выдернули к начальнику штаба полка.

— Цеханович, оформляй документы на себя и Никифорова и вези его в Союз по месту жительства. — Огорошил и одновременно обрадовал начальник штаба полка. Огорошил неожиданностью, а обрадовал такой желанной командировкой в Союз, когда в течение 10 суток я могу перевести дух. Да и привезти из Союза нужные вещи.

— Так, товарищ подполковник, в Тойпице мне сказали, что его на санитарном поезде отправят. Он как раз должен был сформирован в это время.

— Ну, не знаю. На, читай. Пришла телефонограмма, отправить силами части. Твой боец — вот и езжай.

А я особо и не сопротивлялся. В течение дня оформил документы. Решили с женой, что должен привезти и поехал в такой знакомый сумасшедший дом. Ночевал в гостинице, в том же номере, с измученным любовью и женским вниманием старшим лейтенантом Мишей и периодически в течение всей ночи просыпался от стука в дверь, из-за которой доносились женские голоса, рассказывающие о своём предмете любви и умоляющие пустить к себе, чтобы поговорить. А предмет любви, вытянувшись на кровати шёпотом крыл эту любовь матом и всех женщин тоже, а я давился от смеха и радовался, что мы с Савельевым сумели выдержать и не сломаться.

— Боря, первая неделя как в тумане прошла. Я трахался направо и налево. Передо мной двери женских общаг были открыты настежь. А вот на второй начался кошмар, когда более десяти женщин одновременно предъявили на меня свои права. Причём уверенно и решительно и мне только теперь и осталось занять соседнюю камеру, рядом со своим подследственным. Я в это десятое отделение как по минному полю иду. При этом пугливо озираясь и вздрагивая от любого громкого звука… Как мне ещё две недели прожить тут и вырваться свободным — не знаю… Но, если вырвусь — всё… Опыт имею… Ну их на хрен…

С Никифоровым тоже всё было нормально. Уже на следующий день я его забрал и через сутки были в Бресте. Вёл он себя спокойно и тихо. Дисциплинировано. Если куда надо было отлучиться: в туалет, или ещё куда то, то он всегда отпрашивался и я его безбоязненно отпускал. Он ехал домой и бежать куда-либо просто не было смысла. Так мы спокойно доехали до Казани. По идеи я должен был доставить его до военкомата. Но это надо было ещё ехать куда-то в глухую глубинку Татарстана и мне этого совершенно не хотелось. Поэтому, я поставил перед собой бывшего подчинённого.

— Никифоров, мы оба знаем, что ты не дурак. Мне не охота с тобой ехать дальше. Вот тебе пакет. Его сам отдашь в военкомате. Вот твои документы и езжай один. Только напоследок всё-таки ответь — Чего ты в ФРГ два раза пытался бежать?

Никифоров сконфуженно отвернул в сторону лицо и тихо сказал:

— Дурак я был. Больше ничего не могу сказать…

На этом мы с ним расстались. Я доехал до Перми. Три дня отдыхал у матери, а потом поехал обратно в Германию.

…Прошло чуть меньше года и я совсем забыл про Никифорова, но он сам напомнил о себе и прислал письмо, которое заставило меня и не только меня, взглянуть на жизнь, на службу по другому и дальше жить более осмысленней. Зачитывал письмо и солдатам, обсуждали его в подразделениях на политических занятиях и надо сказать, что оно сыграло большую воспитательную роль в солдатской среде. В конце-концов оно потерялось в среде пехотных подразделений, куда я давал письмо на обсуждение. Но содержание его запомнил на всю жизнь.

Здравия желаю, товарищ прапорщик.

Пишет вам ваш бывший подчинённый рядовой Никифоров. И написать письмо меня заставила жизнь. И как жить дальше я не знаю. Достаточно в жизни совершить одну ошибку и можно сломать всё своё будущее.

Первый мой побег — это была дурость и какое-то помрачение. Мне нестерпимо захотелось просто погулять, побыть одному. Я себя уговаривал, пытался сопротивляться, ведь мне полгода оставалось до дембеля, но ноги просто понесли в лес. Может быть, всё и окончилось благополучно и к вечеру вернулся обратно. Но устал, шатаясь по лесу, и решил прикорнуть и подремать. Залез в товарный вагон на станции, заснул, а проснулся уже в движении. Ехал очень долго и не хотел слезать. Любовался пейзажами из идущего поезда и потом слез хрен его знает где… Решил сесть на товарняк, который идёт обратно, но и он пошёл дальше и чем дальше шёл, тем меньше оставалось шансов вернуться обратно. На очередной остановке слез, зашёл в лес и заблудился. А через два часа меня задержали немецкие пограничники. Оказывается, я переходил границу. Второй раз я просто испугался тюрьмы и сбежал. Да…, уже тогда шёл целеустремлённо на Запад. Но я не об этом. Я очень обрадовался, что меня признали дураком. Слава богу. Я это повторял как заклинание, что мне не придётся сидеть в тюрьме долгие годы с клеймом предателя и изменника.

А когда вы отдали на вокзале в Казани мне документы и сказали ехать домой самостоятельно, я обрадовался второй раз. Как только мы расстались, я порвал все документы и спустил их там же на вокзале в очко. Оставил только военник с записью об увольнении и предписание, где толком не указана была причина увольнения — По болезни. И с этим заявился в военкомат. Всё прошло нормально. Меня и особенно и не спрашивали. Уволен — уволен. По болезни… А что за болезнь? А хрен его знает — мне сказали, а я не запомнил. Пакет с документами украли. Поставили на учёт и всё.

Дома тоже особо не переживали. Всё было нормально, а дальше ещё лучше. Отдохнул, согласно Закона два месяца и на работу в своём колхозе устроился. До армии я был на хорошем счету, поэтому мне дали новенький трактор. Зимой избрали секретарём комсомольской организации колхоза, с девушкой задумали свадьбу на следующую осень и решил подать документы на заочное отделение в Казанский университет. Всё шло хорошо до определённого момента. Порвав документы, я думал что «спрятал концы», но не учёл того, что по медицинской линии, в районный псих диспансер, тоже пришла бумага обо мне со всеми заключениями. Ну, там и переполошились. Душевнобольной уже как полгода приехал, а на учёт не становится. И мигом приехала санитарная машина к нам в деревню разбираться — Где сумасшедший? Тут всё и вскрылось. С трактора меня сняли и перевели на ферму простым скотником. Естественно и с секретарей комсомольской организации убрали. Девушка устроила скандал и пошла в отказ от свадьбы. Говорит — мне дети дураки не нужны. В Казанский университет документы не прошли. По деревне спокойно пройти не могу, пацаны бегут сзади и дразнятся. Люди разговаривают с опаской и быстрее в сторону. Только родные нормально относятся. И чтобы я там не говорил, не доказывал что здоровый, не объяснял — никто не верит.

Товарищ прапорщик, помогите мне. Поставьте бутылку водки медикам, сделайте хоть какую-нибудь справку, что я здоровый. Пусть там печать полка стоит — но ЗДОРОВЫЙ…

Не ставил никому водки, не делал справки — хотя мог. Поздно. Клеймо поставлено. А парня всё-таки было жалко…

Авария

Больше года назад пришёл к нам в мотострелковый полк с Союза майор Севостьянов на должность начальника штаба нашего батальона, где я служил в миномётной батарее. Нормальный офицер и мужик, но те офицеры, которые с ним служили на старом месте, характеризовали его следующим образом — добросовестный, трудолюбивый, но звёзд с неба не хватал. И ещё — неудачник по службе. К тридцати пяти годам дослужился только до начальника штаба батальона. По жизни тоже. Жена деревенская дура, тёща и родня по линии жены такие же и совсем заели мужика, и также, не скрывая, считали его неудачником.

На такой печальной почве у майора сформировался свой стойкий БЗИК и хрустальная мечта, которую он под парами горячительных напитков горячо и эмоционально озвучил на вливании в коллектив:

— Парни, только без обид. Но это моя последняя пьянка. Ухожу в «подполье». Год не пью, не гуляю — коплю деньги. Через год, когда у меня будет десять тысяч марок, вызову в Германию жену, одену её как куколку, сам упакуюсь, куплю ГАЗ-24, уделаю её по полной программе, накуплю дорогих подарков и через пару месяцев едем на машине с женой в отпуск. Своих родственников завалю подарками, а родню жены поставлю раком. И затрахаю их — А у вас есть машина? А вы, суки, своих жён и детей, так одели? Да вы сами неудачники и всю жизнь ковыряетесь в навозе… И выдам каждому по дешёвому сувенирчуку.

Что было встречено офицерским коллективом довольно скептически — Да ну… После Союза…? Ничего не получится — сорвётся…

Но майор оказался крепким орешком. С головой ушёл в службу, в батальон и пошло у него дело. И денежка стала копиться и по службе дела пошли в гору. Командир батальона не мог нарадоваться на своего начштаба, а через полгода тот был лучшим среди своих коллег и командование полка с интересом стало посматривать в сторону майора, решая — А не поставить ли нам его через полгода на батальон?

Терпел майор… Видно было, что ему хочется выпить, оторваться, поехать в ближайший госпиталь и потрахаться там всласть, но, молодец, ТЕРПЕЛЛЛЛЛЛ… так он хотел исполнить свою мечту. И вытерпел…

Вызвал жену, действительно — Деревенская дура с большой буквы, как по внешнему виду и лицу, так и по уму, а также по повадкам и поступкам. Встретил поезд утром, а после обеда повёл её в город, где она была просто «морально и психологически раздавлена» только одними витринами, я уж не говорю про богатство и содержимое магазинов. Ничего не покупали, просто показал город и пообещал, за покупками выехать с ней на следующий день. Но на следующий день, с утра, у него на службе не заладилось и он отпустил её одну, хотя очень не хотел. Но та его страстно поцеловала, прижалась полной грудью и горячо заверила, что всё будет нормалёк, а тот растаял и она поехала. До центра города, Маркплац, (торговая площадь), где площадь окружали фешенебельные магазины, она добралась без приключений. Но когда вышла из трамвая и увидела эти магазины, с их витринами и с их содержимым, она окаменела прямо на трамвайных путях от дикого восторга папуаски, увидевшей в руках белого европейца дешёвенькое зеркальце и от самой возможности, что она всё это может запросто купить. А из глубины улицы, из-за поворота, грохоча колёсами на стыках, на площадь вылетел следующий трамвай. И окаменевшая дура, окаменела ещё больше от осознания, что её вот так просто сейчас размажут по рельсам и булыжной мостовой, а она ничего не успела примерить и купить. Стояла на рельсах и с ужасом смотрела на приближающийся, отчаянно тренькающий звонком трамвай.

Бедный водитель трамвая — как он тормозил… Как летели искры из-под тормозных колодок… От только локтём не тормозил, только бы не задавить русскую дуру, застывшую соляным столбом посередине площади и на рельсах.

Бог пожалел её и трамвай остановился буквально в полуметре от испуганной женщины, а стоявшие в проходе трамвая пассажиры, неожиданно для себя оказались в большой до неприличия куче у кабины водителя. Те, кто сидел, тоже пострадали, но гораздо легче.

Жену майора забрали в полицию, куда и вызвали командование дивизии, полка, коменданта города Галле и самого майора. Конечно, никто на майора не топал ногами, никто не орал и не стучал кулаком по столу. Все были противно вежливы и активно суетились, успокаивая русскую женщину, впавшую от испуга в истеричность.

Только вот какая закавыка, немецкие полицейские опять же вежливо сказали майору, что надо заплатить штраф. Майор был и не против. Офицер был готов прямо сейчас заплатить штраф, только чтобы быстрее исчерпать неприятную ситуацию, забрать отсюда жену и умотать в свой полк. И полицейские стали вежливо перечислять, какие штрафы он должен заплатить.

— Штраф за стояние на трамвайных путях.

— Штраф за нарушение порядка движения трамвая.

— Штраф за нарушение расписания движения всех трамваев на данном маршруте, потому что пока разбирались, все трамваи стояли полчаса. А у них трамваи ходят строго по расписанию.

— Штраф за психологический стресс водителя трамвая.

— Штраф за психологический стресс всех пассажиров данного трамвая.

— Оплата больничного для пяти пассажиров, получивших ушибы.

— И ещё вот такой штраф и ещё и такой… Впрочем, последние два штрафа мы снимаем…, — пожалели майора полицейские.

Майор вынужден был отдать все накопленные деньги на оплату штрафов и ещё остался должен значительную сумму.

Через несколько дней майор прогуливал свою супругу, которая две недели ходила в чёрных очках, тщательно скрывая синяки, полученные в ходе активной и жаркой семейной разборки. А ещё через месяц он её выгнал в Союз и подал на развод. А два месяца назад он стал командиром батальона и вот-вот ему должен подойти «Подполковник». Гулял, пил, сошёлся с толковой и приятной медичкой с ближайшего госпиталя и дело по-моему у них шло к свадьбе.

А то другой случай был. Были мы в летних лагерях на Ютербоге и понадобилось мне ехать в полк. Отпросился и хотел уже идти на станцию, а тут мне говорят:

— А что ты на поезде поедешь…? Вон с прапорщиком Псюрским езжай. Он тренажёр с батареи гонит в полк. С ним нормально и доедешь…

Точно. Нормально. Старшина противотанковой батареи Псюрский решил гнать тренажёр ночью, таинственно сообщив.

— Боря, ночью выедем на автобан и спокойно, и быстро доедем до Галле, а то так всю ночь по Германии пилить будем.

— Коля, ведь езда по автобанам запрещена. Влетишь же… У тебя же под тренажёром древний ЗИЛ-157…, — выразил в ответ вполне законное сомнение.

Автобаны были запретной территорией для советских военных автомобилей. Даже на путевых листах ставился штамп — «Проезд по автобану ЗАПРЕЩЁН». И правильно. Мы ездим со скоростью не более шестидесяти километров в час, а у них, если едешь по автобану меньше 80 км\час, тебя тут же полицейские останавливают и зверски штрафуют. А там средняя скорость 120 км\час, и чем быстрее едешь, тем лучше.

В принципе, мне было всё равно: он старший машины, более опытный товарищ — ему и виднее. Выехали с лагеря совсем в темноте, что по немецким меркам было очень поздно. Километров двадцать ехали какими-то окольными и глухими дорогами, пока не выехали на практически пустой автобан.

— Ну…, всё… Прочешем сейчас восемьдесят километров, у Битерфельда съедем на другую дорогу… А там… всего двадцать километров до полка, — успокоено вздохнул Псюрский и стал поудобнее устраиваться на сиденье рядом со мной.

ЗИЛ-157, натужно попёрдывая и слегка чихая, хоть и на небольшой скорости, но уверенно пёр по дороге, бросая на асфальт автобана слабый и мутный свет таких же древних фар. Мы ехали в крайнем правом ряду, машин на дороге не было, лишь изредка по крайнему левому ряду стремительными молниями мимо нас проскакивали легковые машины, да иной раз слепили ярким светом встречные машины на противоположной стороне широкого асфальтированного пространства. Мы уже минут пять ехали в гордом одиночестве, водитель ЗИЛка постепенно раскочегарил свою «старушку» и она набрала скорость аж в 60 км\час и мы весело зубоскалили по этому поводу.

Ничего не предвещало каких-либо событий или неприятностей, но мгновенная вспышка света, сильнейший удар сзади, нарушили наше безмятежное движение. Машину кинуло вперёд и у всех нас троих: водителя, старшего машины и у меня создалось стойкое ощущение, что с машины слетела громоздкая фанерная будка с тренажёром внутри. Пока недоумённо переглядывались, пока тормозили, пока остановились, проехали ещё метров пятьсот, после чего вылезли из кабины. Вокруг стояла кромешная тьма, нарушаемая всплесками света и рёвом двигателей встречных машин на противоположной стороне автобана. А на нашей половине была тишина и НИЧЕГО, и НИКОГО… И будка к нашей радости тоже был на месте.

Хм…, хм…, мы обошли по кругу машину. Всё нормально, кроме того, что оба круглых, задних «Стопа» были разбиты вдрызг и болтались на проводах. И концы деревянных балок будки тренажёра мутно белели свежими расщепами.

Постояв пару минут на тёмной дороге, обсуждая непонятное происшествие, мы снова залезли в кабину и тронулись в путь, но этот путь продлился всего лишь пару минут. Вспышки света уже не было, был только сильный удар и опять сзади.

— Ёлки-палки… Что за чертовщина? — Пока опять тормозили, а надо сказать тормоза на ЗИЛке были с чуть ли не с пятого качка, да и то такие… — больше для проформы. Пока останавливались, проехали метров триста. Вылезли — опять ТИШИНА. Будка, слава богу, на месте, но разбитых остатков задних «Стопов» уже не было и качество расщепов стало ещё выше. То есть совсем разбиты концы балок. И опять НИКОГО И НИЧЕГО…

По удивлялись немного по-русски, что выразилось в десяток крепких, непечатных словосочетаниях, и только собрались снова садиться в кабину, чтобы ехать, как сзади послышался приближающийся топот ног и к машине, тяжело дыша, подбежал грузный немец лет пятидесяти. А ещё через минуту нам, вернее старшему машины прапорщику Псюрскому, стало ясно — в какую неприятную ситуацию он попал. Причём, очень гнилую ситуацию. Оказывается, западный немец ехал в свою федеративную бундес Германию. Вернее, ошалело гнал, а не ехал и на автобане он был в своём праве. Увидел впереди красные огоньки на своей полосе, но даже не думал, что впереди идущая машина могла ехать со скоростью черепахи, всего шестьдесят километров в час. Ну… и со всего размаху и въехал в зад нашей машины. Хорошо был привязан и практически не пострадал и пока в растерянности приходил в себя, машина в которую он врезался благополучно удалилась и скрылась за плавным поворотом. Придя в себя и осмотрев повреждения, а они оказались не фатальными. Вздыбленный капот, раздербаненные крылья, отвалившиеся бампер, разбитые фары, но не повреждённый двигатель и колёса на месте. Немец ринулся вдогонку за машиной и в темноте, да без задних «стопов», по которым он мог хоть как-то ориентироваться, сходу врезался второй раз. Но тут он совсем добил свою машину и ринулся вслед уже бегом…

— Едрит тебя налево…, — только и сумел произнести донельзя огорчённый Псюрский. Примерно в таком же духе высказались водитель и я. Правда, с моей стороны прозвучало только сочувствие товарищу.

Впрочем, прапорщику Псюрскому здорово повезло: западный немец, когда разглядел что перед ним стоят советские военнослужащие был, как это не странно, жутко обрадован такому экзотическому приключению. Даже, когда мы все вместе осмотрели его разбитый автомобиль — он не расстроился… Всё весело тараторил — как он будет рассказывать своим друзьям об этом… Потом неожиданно достал портмоне и от избытка чувств подарил Псюрскому 500 бундес марок, после чего дозвонившись по «тревожному телефону» до полиции, которые стояли столбиками буквально на каждом километре автобана, доброжелательно распрощался с нами, оставив нас несколько озадаченными — Какой-то неправильный немец…

… Всё это мне вспомнилось разом и я только тяжело вздохнул. Мне вот попались «правильные» немцы. Майор, то есть уже подполковник, давно отстрелялся по деньгам, одел и упаковал свою новую жену как куколку, свозил в Союз и представил её своим родителям. Псюрский наоборот получил деньги и сумел втихушку через валютный магазин затариться качественными западными товарами, а мне вот предстояло выложить из кармана аж 5 тысяч марок. Ладно бы я сам влетел, а то ведь придётся платить за бестолкового солдата. Епонский городовой…

Светлым пятном, если это можно было назвать «Светлым», было то, что деньги у меня начнут высчитывать только со следующей зарплаты. На этом вся «светлость» и заканчивалась. Мы только три дня тому назад с женой обсудили, что надо купить к предстоящему через три месяца отпуску. Что себе купить? Что родне? А тут — НА!!!! Сегодня на полковой читке приказа начальник штаба полка подымает меня с места и читает пришедшую на меня бумагу.

— 18 февраля 1980 года, прапорщик Цеханович, войсковая часть такая-то, будучи старшим на автомобиле ГАЗ-66, номер такой-то, водитель рядовой Георгадзе, в таком-то населённом пункте совершил дорожно-транспортное происшествие, в результате которого был разбит легковой автомобиль (марка такая-то, номер такой-то) гражданина Германской Демократической Республики такого-то. Прапорщик Цеханович Б. Г. с места ДТП скрылся. Автомобиль гражданина ГДР восстановлению не подлежит и причинённый ущерб в размере 5 тысяч гражданину ГДР возмещён государством.

Ущерб, принесённый государству в размере 5 тысяч марок, возместить с прапорщика Цеханович Б. Г.

Должность, подпись, печать.

Командир полка, тут же на читке, написал в углу документа — «В приказ. Высчитать с прапорщика Цеханович Б. Г. 5000 марок».

— Больше полгода прошло, прапорщик… Восемь месяцев. — Командир сурово и одновременно возмущённо потряс приказом в воздухе, — Молчал?! Вот теперь и плати…

Товарищ подполковник, — горячо начал я, — да там в этой бумаге всё неправильно написано. Как это я скрылся с места ДТП? А как они тогда узнали мою фамилию, фамилию водителя и нашу войсковую часть? Никуда я не скрывался… Да и старый, прескартоновый «Трабант» на 5000 марок совсем не тянет…

— Хаааа…, — скептически ухмыльнулся, прервав меня, командир, — так от ДТП ты не отказываешься и машина твоя это сделала, и ты там старшим был… Так?

— Так точно, — вынужден был упавшим тоном подтвердить содержание пришедшей бумаги.

— Ты почему тогда никому не докладывал? Доложил бы и сейчас дали, может быть, какую-нибудь отписку…

— Так я сразу и доложил…, — вскинулся в надежде и «включив дурака».

— Кому?

— Командиру батальона…, а он мне сказал — Молчи дурак и всё будет нормально. — В зале все жизнерадостно рассмеялись. Засмеялся и командир полка с начальником штаба и этим я сумел переломить в благожелательную сторону ситуацию. На командира батальона сейчас можно было валить всё что угодно. Ему ничего не будет, так как он две недели назад заменился в Союз в ЗабВо. Отсмеявшись командир, с некоторой долей сожаления в голосе сказал.

— Цеханович, к сожалению бумага пришла и я должен, как командир полка, на неё отреагировать. Тем более, что твой водитель Георгадзе, как понимаю и главный виновник аварии, весной у тебя погиб. Так что ты самый крайний… Ну, а другим будет наука. Не молчите. Лучше сразу доложите…

… И вот я должен платить и водитель погиб при дебильных обстоятельствах, да и по большому счёту сам был виноват и погиб по собственной недисциплинированности. Весной его назначили инструктором на сборы молодых водителей. И на одном из маршей, решил обогнать в пыли несколько машин. Зачем, даже непонятно. В этом просто не было, как потом оказалось, никакой необходимости. Ехал в колонне на своём месте, вывернул влево и погнал в густой пыли вперёд и лоб в лоб столкнулся с встречной машиной. Его, в кабине ГАЗ-66, расплющило, а молодой водитель на месте старшего отделался ссадинами и не хилым испугом, но в результате стресса наотрез отказался больше садиться за руль и его отправили в пехоту.

Да и в моём случае настоящим виновником тоже был Георгадзе.

…Солнечная, почти весенняя погода, отличное настроение от самого осознания, что зимние лагеря наконец-то закончились и уже через несколько часов буду дома. Марш проходил нормально, я ехал старшим ГАЗ-66 своего миномётного взвода, но вот водитель беспокоил. У меня во взводе служили два Георгадзе, два брата — Давид и Георгий. К Давиду вопросов не было. Серьёзный парень, добросовестный, а вот Георгий был «хороший» лентяй и раздолбай. И требовал постоянного контроля. Вот и сейчас, где-то я упустил его из вида, не проверил и уже через тридцать километров неспешного движения ГАЗ-66 закипел. Приняли вправо на обочину, пропустили колонну, дождались тех. замыкания, которое оставила нам канистру воды. А через десять минут, долив воды, поехали догонять колонну. Всё бы ничего. Но водитель всё время выезжал за осевую полосу дороги итак узких немецких дорог, и я заколебался делать Георгадзе замечания. Солдат возвращался обратно на свою полосу, но уже через несколько минут незаметно для себя, он опять оказывался за осевой. И на мою ругань виновато отвечал, что он не замечает, как это происходит. Хоть и шла колонна неспешным ходом, но за время нашей остановки она далеко ушла вперёд и нам волей-неволей пришлось увеличить скорость до восьмидесяти километров в час.

— Георгий, чёрт тебя подери, ты опять за осевую вылез…, заколебал уже…, немедленно возвращайся на нашу полосу…

Георгадзе удивлённо уставился на полотно дороги с белой линией осевой, убегающей под нашу машину у правого колеса, на мгновение отвлёкшись от управления, отчего ГАЗ-66 рысканул ещё больше на противоположную сторону дороги и тут же зацепил левым краем бампера, шустро обгонявшего нас «Трабанта».

Не знаю, что было бы если это был пластмассовый «Трабант». Наверно, его бы откинуло бампером в сторону и тот улетел в кювет с непредсказуемыми последствиями. Но это был старый, добрый, прескартоновый «Трабант» и хватило лишь несильного удара и наш бампер легко пробил гнилой бок автомобиля, зацепившись внутри бочины.

— Бляяяяя…, тормози…

Георгадзе добросовестно и в великом испуге до полика нажал на педаль тормоза, а немецкий водитель «Трабанта» с такого же испуга наоборот — дал ещё больше газу.

От резкого торможения меня хорошо размазало по лобовому стеклу, отчего мне было во всех деталях прекрасно видно, как наш бампер роскошно распахивал всю правую бочину легкового автомобиля, вырывая оттуда большие и малые куски обшивки. В конце-концов, сорвавшись с бампера, «Трабант» пулей помчался вперёд и тут началось самое интересное. Видать, мы там что-то нарушили и он стал просто рассыпаться, покрывая полотно дороги останками гнилого и покрашенного светло-серой краской прескартона. И когда он остановился в ста пятидесяти метрах впереди нас, от корпуса остались жалкие и рваные куски на остове автомобиля, внутри которого недвижно сидело четыре немца.

Мы тоже на некоторое время застыли в кабине, затравленно глядя на пострадавших. Но вот они осторожно заворочали головами, настороженно оглядывая друг друга. Зашевелили руками, ощупывая себя — Всё ли в порядке и на месте? Всё ещё не веря, что остались живыми, в мгновенно произошедшей катавасии. Потом одновременно обернулись и посмотрели в нашу сторону. Мы тоже с облегчением выдохнули:

— Фууууууу… — и полезли из кабины, глянуть на наш ущерб.

Ну…, чёрт побери… Конечно, качественно сделанный бампер не погнулся…, так слегка поцарапался… Мы закончили рассматривать мизерные последствия и оглянулись назад. Радуясь от того, что в принципе всё закончилась благополучно — Без кучи окровавленных и изодранных трупов на аккуратной немецкой обочине. А глядя, на надвигающихся на нас четырёх здоровенных немецких мужика и на кучу железа, которая минуту назад гордилась высоким званием — АВТОМОБИЛЬ, я как-то сначала поскучнел. Не от того, что боялся этих здоровых немцев и расправы со мной. Это они так выглядят. На самом деле они зассут дёрнуться против двух русских. Даже одного. Это я их могу сейчас всех четверых отметелить, потому что во мне стала стремительно подыматься волна русской здоровой злости и в руках только не хватало приличной дубины или как минимум штакета с ржавыми гвоздями, торчащими в разные стороны.

— Суки…, разъездились тут…, теперь разбирайся с ними…, да ещё полиция приедет… и с ней придётся базарить… и домой хрен знает, когда приеду… и этот долб…б Георгадзе не вовремя выехал за осевую, а сейчас стоит и лыбиться, скотина… Ему то что? Ему ничего. Это на меня в полку будут орать, типа — Прапорщик… а ты на хера, там…, в кабине сидел? Ты, прапор, там харю мочил, вместо того чтобы руководить водителем. Ой блин…, а какую кучу объяснительных придётся написать. Да и потом, когда всё утихнет…, мне ведь каждый раз будут напоминать, какой я лох, и какое я чмо, что даже старшим его нельзя ставить… Блинннн…

Глядя, как решительно приближаются немцы и, прокручивая всё это в голове, а на самом деле накручивая себя, внезапно озлился и, коротко размахнувшись, влепил в улыбающуюся челюсть Георгадзе. Тот совершенно не ожидал удара, да и ударил я его со всей дури. Голова его дёрнулась и с глухим звуком ударилась о кабину, а сам он стал медленно оседать на асфальт, но я его подхватил и, придержав немного, ударил ещё раз, но уже слабее. После чего зацепил солдатский ремень за крюк бампера, тем самым не дав ему всё-таки упасть на асфальт, решительно повернулся к подошедшим немцам и сделал навстречу несколько шагов.

Мои маханья кулаками, решительный и злобный вид сразу сбил всю решимость немцев и по-моему им даже показалось, что я их тоже начну сейчас лупить. Немцы остановились, выставили вперёд руки и одновременно загалдели:

— Keine Probleme… Alles in Ordnung… (нет проблем, всё в порядке).

Дальше всё пошло в хорошем и быстром темпе. Георгадзе быстро пришёл в себя и мы все вместе перешли к разваленному автомобилю. Осмотрели его. И немцы вновь заявили, что всё в порядке и вежливо попросили оставить мои координаты, а они сами всё уладят с полицией. Ну и ладно. На клочке бумаги написал свою фамилию, водителя и войсковую часть. Надо было написать от балды, но — «хорошая мысля, приходит опосля». Да и житейского опыта у меня было маловато. А так бы хрен бы они нас нашли… Но что было сделано, то было сделано.

Через полчаса мы догнали колонну и заняли в ней своё место. В великом раздражении, водителю очень подробно объяснил, что я буду иметь в будущем и Георгадзе, всю оставшуюся дорогу, молчал. Лишь иногда, виновато бросая взгляд в мою сторону.

По приезду в полк, решительно подошёл к командиру батальона, который стоял у входа в казарму и благодушно наблюдал, как мы ставили машины в бокс.

— Товарищ подполковник, вот такая фигня со мной приключилась… Что делать?

Подполковник, глубоко затянувшись сигаретой, поглядел по сторонам и спросил:

— Ты больше никому не говорил?

— Нет, товарищ подполковник, даже комбату не успел…

— Ну и не говори. Молчи… Авось пронесёт…

Георгадзе тоже молчал, даже брату не рассказал, а через пару месяцев совсем замолчал. Навсегда.

Первые два месяца я ещё испуганно дёргался, вздрагивал на разных совещаниях, но потом постепенно успокоился и считал, что это так и останется в моей памяти поучительным эпизодом.

И вот грянуло и в самый неожиданный момент. Вот как теперь это сказать и под каким соусом преподнести всё это жене? Как ей сказать, что чего-то мы не купим, не до дарим подарки, где-то и в чём-то ущемим себя. Да что жена? Мне и самому неприятно и обидно… Тут, у меня товарищ с танкового батальона, наврал жене, что его бойцы потеряли запасное колесо с танка и ему теперь надо платить по 200 марок в месяц в течение года. Очень талантливо разыграл эту сцену перед женой и вот уже три месяца успешно и весело пропивает по гаштеттам заныканные деньги. И совсем «не парится» по этому поводу. А я вот так не могу.

Две недели ходил, как тумане и ничего не мог придумать. Отделывался неопределёнными ответами, что всё в порядке, когда жена сочувственно спрашивала — Что ты такой хмурый? Неприятности что ли по службе?

Это были удобные моменты рассказать ей, но я пасовал и «уходил в сторону», говоря, что всё в порядке.

Как-то меня остановился на территории полка сосед по дому, был он казначеем нашего полка, в возрасте, нормальный и душевный мужик.

— Боря, смотрю со стороны… Ты последнее время сам не свой ходишь… Всё в какой-то тоске… Что случилось?

— Да вот, Семёныч, через две недели начнёшь мне усечённое денежное содержание выдавать…, — и рассказал ему про аварию и про бумагу с резолюцией командира полка.

Семёныч выслушал меня внимательно и не перебивая. Покривился в недоумении губами и задал, с моей точки зрения, совершенно глупый вопрос:

— А с чего ты платить должен?

— Ну, здрасте… Семёныч, я тут тебе пятнадцать минут рассказываю, а ты оказывается меня и не слушал. Старшим машины я был…

— Ну и что?

— Как — Ну и что? Немцу 5000 марок выплатили из кармана государства, а теперь эти 5000 должен государству вернуть…

— Ты что? За рулём, что ли сидел?

— Нет.

— Спал во время аварии?

— Нет.

— Приказал свернуть с маршрута и там разбил немецкую машину?

— Нет. Разбил я её на маршруте движения колонны.

— Приказывал её бить?

— Нет.

— Так за что ты будешь платить. Тем более, что виновник аварии погиб. Думай головой и делай правильные выводы. — Сказал так Семёныч и пошёл дальше по своим делам. А я моментом и сразу вспомнил, как месяц тому назад, в нашей дивизии, произошло ДТП со смертельным исходом.

Старший лейтенант был старшим машины и в ходе поездки отстранил водителя от управления, сам сел за руль, отклонился от предписанного маршрута и задавил насмерть немца. Сейчас он под следствием и ещё тогда начальство говорило:

— Вот если бы, даже приказав водителю отклониться от маршрута, и при этом задавили немца — отвечал бы водитель. Старший лейтенант понёс бы лишь дисциплинарное наказание, а водитель сел. А сейчас старший лейтенант сядет, а водитель отсидит на губе за то, что передал управление старшему машины…

Прокрутив всё это в голове и хорошо подумав, я сел в канцелярии батареи за стол и на одном дыхании написал рапорт командиру полка.

Рапорт.

Настоящим рапортом докладываю, что я, прапорщик Цеханович Б. Г., 18 февраля 1980 года, будучи старшим автомобиля ГАЗ-66, номер такой-то, водитель рядовой Георгадзе Г, согласно приказа начальника артиллерии дивизии о совершении марша в Пункт Постоянной Дислокации, совершал марш в составе колонны артиллерийских подразделений полка по маршруту учебный центр Либеррозен — Пункт Постоянной Дислокации город Галле.

В ходе марша от маршрута не отклонялся, не спал, спиртные напитки не употреблял, водителя от управления автомобилем не отстранял, руководил действиями водителя и перед совершением ДТП, которое произошло в районе такого-то населённого пункта на маршруте движения колонны, приказ на совершение ДТП водителю не отдавал. В ДТП виноват исключительно водитель ГАЗ-66 рядовой Гергадзе Г, неожиданно выехав за осевую. К сожалению, водитель позднее погиб и не может подтвердить мои слова. С места происшествия не скрывался, а дал данные на себя, на водителя и нашу воинскую часть пострадавшим, которые всё дальнейшее действия и общение с полицией возложили на себя.

В связи с вышеизложенным, не понимаю причин, по которым я, прапорщик Цеханович Б. Г, должен возмещать причинённый рядовым Георгадзе Г. ущерб.

Прошу Вас, отменить приказ о вычетах с моего денежного содержания.

Подпись.

Рапорт понёс командиру полка лично. Командир внимательно прочитал, положил лист на стол и, откинувшись на спинку кресла, надолго задумался. Я стоял, молчал, боясь неосторожным движением нарушить эту задумчивость, прекрасно понимая, как на своих внутренних весах командир взвешивает целую кучу моментов, где был прапорщик Цеханович, командир миномётного взвода, в сущности ещё пацан…

Есть конкретная бумага, с конкретной суммой, по которой надо принимать решение и нести ответственность. А надо ли её нести или взять её на себя? Кто такой я — полковник, командир полка? И кто такой прапорщик — командир взвода? И стоит ли из-за него конфликтовать, получать вполне возможную звиздюлину? Ничего с ним не случится и выплатит, как миленький. Не в тюрьму же его сажаю…? Зато другим будет наука… Или же поступить по-другому? И опять же — Зачем так поступать? Или же отделаться неопределённым ответом и пообещать что-нибудь придумать? Обнадёжить? А потом сказать — Извини, Цеханович, ничего не получилось…

Хоть и был я пацаном, но прекрасно понимал, какие мысли крутились в этот момент в голове командира.

Командир тяжело вздохнул и сказал:

— Ладно, Цеханович, иди. Служил бы плохо — пальцем бы не пошевелил. Иди.

Только и оставалось, приложить к головному убору, сказать «Есть», повернуться и пойти к дверям через обширное пространство кабинета.

— Чёрт, придётся платить…, — огорчённо подумал и услышал голос командира.

— Цеханович, возьми и отнеси это начальнику штаба.

Я вернулся обратно к столу командира и взял из его рук свой рапорт, где в углу было написано — «Отменить приказ № такой-то о вычете из денежного содержания».

— Спасибо, товарищ полковник. — Горячо поблагодарил я командира, а тот махнул рукой — Иди мол…

Денег никаких у меня не удерживали. Как потом узнал, командир полка приказал «правильно» провести расследование с выводом, что в ДТП виновен водитель Георгадзе Г, а в связи с его смертью возмещать ущерб некому.

А командира полка помню до сих пор — Паймышев Геннадий Порфирьевич.

8 Марта

— И последнее, — командир батальона, закончив ставить задачи на парко-хозяйственный день, внимательным взглядом обвёл шеренгу офицеров и прапорщиков батальона, — завтра женский праздник и вы свои половинки, конечно, поздравите. Но нужно и от нашего офицерского коллектива тоже поздравить. Поэтому у нас с замполитом есть предложение — сегодня скинуться по десять марок. Завтра закупим небольшие сувениры и цветы, и секретарь комсомольской организации пройдёт по всем семьям с поздравлениями. Как, товарищи офицеры?

— Нормально…, Согласны…

— Ну и хорошо. Прапорщик Мунтяну.

— Я…, — из строя высунулся секретарь комсомольской организации батальона Толик Мунтяну.

— Собрать деньги, закупить подарки и завтра поздравить женщин батальона. Понятно? — Поставил задачу командир батальона.

— Так точно, товарищ подполковник. Только я в немецком ни Бум-бум… В школе французский изучал. Может, кто другой закупит, а я вручу и поздравлю. — Мунтяну совсем не хотелось заниматься этим делом и он сделал попытку открутиться. Толик выдал на лицо выражение честной и деловитой готовности к выполнению любой задачи, но с оговоркой, типа — я готов, но…, к сожалению не могу.

— Прапорщик, — по лицу командира пронеслась тень неудовольствия и раскатистый голос комбата был наполнен ядовитым сарказмом, — скоро год как ты здесь и пора выучить хотя бы элементарное.

Подполковник повернулся к замполиту:

— Юрий Петрович, следующий раз, когда вы с прапорщиком поедете на очередную «Дружбу» с немцами Мунтяну лично мне сдаёт немецкий язык. Пока не сдаст — никуда не поедет. Понятно, прапорщик?

— Так точно, товарищ подполковник, — у Мунтяну сразу стало кислое лицо, хотя голос был таким же бодрым и говорил обратное — «выучу, выучу завтра же выучу…». Строй сдержанно рассмеялся, потому что Толик был, как и все молдаване несколько туповатый, но старательно-исполнительный и лелеял мечту — после окончания контракта уехать к себе в Молдавию и стать секретарём горкома комсомола. Это ему пообещал высокопоставленный родственник, но сказал:

— Но, Анатолий, надо тебе по комсомольской линии послужить в армии…

Так что, чтобы не заработать минусы в лице командира батальона, теперь Толик будет упорно и безуспешно зубрить немецкие слова. В этом никто не сомневался, поэтому и смеялись.

— Цеханович, — комбат уткнулся взглядом в меня, — завтра поможешь со своим немецким языком купить комсомольцу… Ну… и поздравите вместе.

До обеда Мунтяну развил кипучую деятельность и задолбал меня разными вопросами — А что мы будем покупать? А куда пойдём? А сколько нужно взять солдат?

Короче достал он меня и я его послал. Послал до девяти тридцати следующего утра и до КПП, где мы и встретились завтра. Там уже меня ждали и пятеро моих солдат. По большому счёту хватило бы и одного таскать подарки, но я всегда, когда шёл в город, брал солдат по максимуму и устраивал им небольшое увольнение. На трамвае доехали до центра города и через час бесцельных шатаний по магазинам пришли к горестным выводам. Во-первых: 10 марок это чрезвычайно мало для хоть даже маломальского сувенира. Во-вторых: поздно покупки делать. Цветов, какие мы могли купить на эти жалкие деньги, уже нет.

Последующие два часа прошли довольно бурно и в беспорядочных метаньях по торговым точкам, в ходе которых мы с Мунтяну переругались вдребезги и не раз. И только приказ командира батальона помог нам найти какой-то консенсус. Так что к часу дня мы двигались к трамвайной остановке всё-таки нагруженные пакетами с немудрящими сувенирами, которые было не стыдно подарить. Мы уложились в восемь марок и семьдесят пять пфеннигов на каждую женщину. А на оставшиеся марку двадцать пять просто ничего не нашлось, поэтому решили с Толиком банально их пропить завтра в гаштетте.

Бойцы устало плюхнулись на остановочную лавочку, а мы с Толиком решили зайти в небольшой магазинчик напротив, с незатейливой вывеской «Тысяча мелочей».

— Пошли, Толик, посмотрим точно там тысяча мелочей или меньше? Всё равно до трамвая пять минут.

Дверной колокольчик звонко тренькнул и на его звук из подсобки вышла опрятная молодая немка и поздоровалась с нами.

Внутреннее содержимое магазинчика действительно соответствовало его названию. Все полки стенных шкафов и стеклянные прилавки были заполнены бесчисленным количеством галантерейного ширпотреба и другой хозяйственной мелочёвкой. Толик сразу уткнулся в дешёвую стеклянную бижутерию, а меня больше заинтересовал набор мелких гвоздей в небольших аккуратных ящичках. Потом плавно переключился на разнообразие перочинных ножичков, а глянув под стекло другого прилавка, внезапно уткнулся в маленький, но симпатичный, наполненный цветной жидкостью, флакончик. И ценник под ним обнадёживающе гласил — марка двадцать пять.

— Оп-па-на…, Толик, смотри тут какая-то хрень и именно на марку двадцать пять, — я живо подозвал продавщицу, с интересом наблюдающую за нами и попросил показать этот флакончик.

— Тааак…, тут написано Wasser…, wasser, чёрт дальше перевести не могу, — открутил миниатюрную пластмассовую пробочку и нюхнул, — оооо…, гляди-ка и приятно пахнет.

Я сунул пузырёк под нос Толику, тот осторожно нюхнув, взял флакончик в руки, покрутил его и спросил:

— А что такое Wasser?

— Ну, Толя, ты и даёшь… надо хоть простые слова знать. Вода — это значит. Ну что понравился тебе запах? Наверно, духи это? Правда цена смущает…, маловато для духов чего то…

— Нормально пахнет. Давай, Боря, возьмём — как раз уложимся.

— Берём, — принял я решение и обратился к немке по-немецки, протягивая маленькую, стеклянную посудину:

— Фройляйн, дайте мне пожалуйста тридцать один флакончик, вот этой воды.

Немка подняла в удивлении высоко тонкие, выщипанные брови, взяла в руки флакончик, повертела задумавшись на несколько секунд его в руках, а потом ткнув мизинчиком в надпись, что-то быстро и неразборчиво затараторила.

Толик, восхищённо выслушав, как я бойко протараторил заказ, теперь лупал глазами, слушая эту тарабарщину, а когда немка перестала говорить и вопросительно уставилась на нас, затеребил меня за рукав шинели.

— Боря, что она там наговорила?

— Да я сам толком не понял. Тарахтит, как сенокосилка… Понял, что это какая-то особенная туалетная вода. Примерно так, что-то там ещё про воду кудахтала… Всё равно берём.

— Фройляйн, всё нормально. Всё поняли, но мне нужно тридцать один флакончик. Я покупаю, — снова заверил продавщицу на ломанном немецком языке и Толик суетливо достал деньги из кармана.

Немка было снова принялась мне объяснять, но потом махнула рукой и повернувшись к внутренним помещениям, закричала:

— Marta…, Marta, komm zu mir.

— Зовёт кого-то, — перевёл Толику.

— Да я сам понял.

Из подсобки выплыла высокая, с мощной грудью, крашеная блондинкой немка, за ней показались ещё две. Молодая немка опять затараторила, показывая флакончик и тыкая пальцем на нас. Старшая, надев маску удивления на лицо, кивнула продавщице и степенно подплыла к нам и также степенно начала по новой что-то нам терпеливо объяснять, плавными движениями показывая на флакончик. Я же внутренне затосковал, ничего не понимая и лишь в конце понял её вопрос.

Всё это я выслушал с умным и терпеливым выражением лица, отмахнувшись от Толика, который тоже хотел участвовать в этой дискуссии. Выслушал и с тем же выражением на лице начал говорить, тщательно проговаривая немецкие слова:

— Да, фройляйн, всё понятно. Да, конечно, понимаю и нам для этого нужно именно тридцать один флакончик. Да, да, для всех женщин. Именно, у нас тридцать одна русская женщина… И это для них…

Все немки разом заговорили, когда я начал говорить, но к концу моего объяснения уже трагически молчали, лишь изумлённо тараща на нас глаза.

Старшая немка кинулась было опять объяснять, но дверь открылась и в проёме показалась голова сержанта Григорьева:

— Товарищ прапорщик, трамвай там вдалеке показался… Поедемте, чтоб вовремя на обед успеть…

Я вежливо прервал немку и твёрдым голосом попросил быстренько продать и завернуть тридцать один флакончик. В полнейшей тишине молодая немка, под сочувственными взглядами товарок, быстро обслужила нас и мы вовремя выскочили к подъехавшему трамваю. Оперативно загрузились в последний вагон и трамвай, голосисто тренькнув звонком, тронулся. Мы загрузились на заднюю площадку, мелькнуло и скрылось за поворотом улицы высокое крыльцо магазинчика «Тысяча мелочей», куда вышел весь женский персонал магазина, который проводил нас долгими взглядами, бурно обсуждая нашу покупку. У меня в душе шевельнулось некое непонятное чувство подозрения, что мы сделали что-то не так. Шевельнулось и погасло, глядя на довольное лицо Толика Мунтяну, выполнившего приказ командира батальона и на удовлетворённые лица своих подчинённых, довольные насыщенной поездкой. Бойцы брали с собой фотоаппарат и пока мы спорили и решали — Что купить — они фотографировались.

На КПП, отпустив солдат, быстро сформировали подарки и пошли поздравлять. Встречали нас везде по-русски, хлебосольно. Толик говорил цветистые спичи и поздравления, но не пил. Он был приверженец национального вина, а я лихо выпивал поднесённую рюмку водки. Поэтому концовку поздравлений помнил уже с трудом.

… Прошло две недели. В ожидании утреннего развода офицеры и прапорщики батальона собрались в курилке, коротая время за разговорами. Но это спокойствие было нарушено, лихо ворвавшимся в курилку старшим техником седьмой роты. Улыбаясь во всё лицо, закурив сигарету и весело пыхнув сизым облаком в мою сторону, Сергей Мошкин загадочно спросил.

— Парни, а помните Толик Мунтяну и Боря, подарки нашим женщинам дарили на 8ое Марта?

— Ну…, а что такое? Помним, конечно…, — послышались голоса офицеров и прапорщиков, заинтригованные непонятным весельем Мошкина.

А Мошкин смеялся:

— А помните, там такой флакончик с духами был?

— Ну…, помним… А чего ты ржёшь?

А Серёга продолжал веселиться:

— А скажите, как ваши бабы этими духами пользовались?

— Как…, как? Моя, как в город идти — так обязательно подушиться…

— А моя подмышками брызгается…

— А моя в сапоги пшикает, чтобы потом не пахло…

— А моя…

Серёга аж загибался от смеха, выслушивая варианты ответов, а когда все, в том числе и я, навалились на него, требуя объяснения, он взмолился:

— Парни, всё…, хорош. А теперь рассказываю и сейчас уссытесь от смеха…

— Моя жена, как вы знаете, на 8ое Марта отсутствовал. Была в Союзе у родителей. Поэтому подарок для неё я у Толика с Борей принял. А вчера она приехала и вечером от нашего коллектива ей вручил. Ну, она достаёт этот флакончик, прочитала надпись на нём и как засмеётся. И говорит — Что, всем женщинам вот эти духи подарили? И опять как засмеётся… Я, говорю — Да…, пахнут хорошо. А в чём делом? А она мне мизинчиком тычет в надпись, она же у меня институт иностранных языков закончила и немецкий знает в совершенстве, и читает — Жидкость для вспрыскивания покойников… Чтоб они не пахли… Вот что это за Духиии…

Громовой хохот потряс всю курилку, а когда все кончили смеяться, заржали по новой и с ещё большей силой, выслушав мои пояснения.

— Аааа…, теперь-то я понимаю, чего они мне объясняли. Говорили, что это жидкость для покойников. А я им в ответ, да ещё с умным и серьёзным лицом — Да…, я понимаю. Да мне нужно тридцать один флакончик и у нас тридцать один женский труп и всё русские женщины… Во, долбоёб то…

Целина, целина, голубые дали

— Не понял! А где же моя рота? — голос командира целинной роты майора Мусиенко прозвучал сначала удивлённо, но вот во второй фразе уже прозвенело лёгкое негодование, вперемежку с нешуточным удивлением, которое взлетело бессмысленным вопросом в ночное тёмное небо, поливающее нас нудным и холодным моросящим дождиком. Мы толпились за спиной ротного, но ответить на его вопрос никто не мог, так как у самих возникали точно такие же вопросы, только масштабом поменьше.

Примерно в том же направление усиленно соображал и я:

— А где же мой третий взвод? Восемнадцать автомобилей, двадцать три солдата, четыре расставленные палатки, одна из которых офицерская, где хранились наши вещи… Да и жили мы там…

Рядом со мной вполголоса матерились командир первого взвода Шурка Золотарёв и командир второго взвода Дима Беляев. Эти два здоровенных старших лейтенанта не задавали ночному небу глупых и риторических вопросов — Где их взвода? А клятвенно обещали кого-то урыть, прибить, устроить хорошую встряску, вспоминали каких-то мифических матерей, но от этого на раздербаненном автомобильными колёсами поле пристанционного стадиона не появилась даже детская коляска. Оно продолжало равнодушно мокро блестеть развороченной, мокрой землёй и водой в длинных разъезженных автомобилями колеях. Командир четвёртого взвода Игорь вообще меланхолически созерцал пустынный пейзаж и не задавал никаких вопросов. Ему было просто всё «до лампочки». Остальные шушукались за нашими спинами и особо не переживали, так как были не материально ответственные лица.

И тут опять возопил командир роты, но гораздо сильнее и экспрессивней:

— Я убью этих прапоров…, — все это перевели следующим образом: он убьёт старшего техника роты Володю Иванова и старшину роты Славу Арутюняна, которых Мусиенко оставил старшими в подразделении.

— Вот — Кто мог приехать и приказать этим долба…бам, чтобы они куда-то уехали с ротой? Вот кто? — Ротный повернулся к нам и гневно затряс руками. — В этом сраном городе военком и тот капитан. Ну, им звиздец…, как только найду — всех убью…, — вновь плотоядно пообещал ротный.

Из кучки «сочувствующих» высунулся командир моего взвода старший лейтенант Мусин и, нетвёрдо ворочая языком, идиотски предположил:

— Товарищ майор, так это может не наш стадион?

— Мусин, какой не наш стадион? — Мусиенко вызверился на Борю Мусина, — Если шары залил… Ты мне лучше скажи, где твой взвод?

— Да он, товарищ майор, не мой теперь, а капитана Вахлюева, — с пьяным апломбом заявил старший лейтенант, а из-за его спины тут же высунулся Толик Вахлюев и таким же пьяным голосом возразил.

— А я, товарищ майор, взвод не принимал… И акты не подписывал…

Мусиенко зло плюнул в грязь:

— Сволочи, свалили всё на добросовестного прапорщика, он и тянет свой взвод, да ещё и четвёртый.

— Цеханович, где твои взвода?

Я тоже был выпивши, но не сильно. Командира роты уважал, поэтому ответил успокоительно:

— Сейчас подумаю, где они могут быть и пойду искать.

Майор раздражённо махнул рукой:

— Ладно… Думайте все — куда могла подеваться целая рота…? С автомобилями, ПХД, палатками и двумя бестолковыми прапорщиками?

* * *

Семь дней тому назад мы закончили уборку урожая на Алтайском крае и по приказу командования наша, четвёртая целинная рота, переместилась в город Камень на Оби и встала лагерем на пристанционном стадионе.

Честно говоря, я вздохнул с облегчением: за последние полтора месяца вымотался и устал вконец. И ждал только одного — загрузиться на эшелон и хоть там немножко отдохнуть, пока будем возвращаться к себе в Германию. Первый этап целины проходил у нас в Волгоградской области и прошёл довольно легко и успешно. Лето, лагерь стоял между помидорной и огуречной плантацией и впервые в жизни я, обжирался данными овощами. Так как всю свою сознательную жизнь прожил до армии на Северном Урале, куда данные продукты завозились в ограниченном количестве и были редким и вкусным деликатесом. Жители, рядом стоявшей деревни Краснокоротовка, с трепетом относились к Красной Армии и ко всему, что с ней было связано. В годы Великой Отечественной войны Красная Армия встала насмерть в трёх километрах от деревни и не пустила дальше фашистов. А в районном центре Новоаннинское, в шести километрах от деревни, немцы были, стояли и зверствовали над местным населением целых полгода. Вот ещё с тех времён и сохранилось у деревенских жителей трепетное отношение к военным. Поэтому с самого раннего утра и до вечера, вереница детей несла в наш лагерь бидончики, кастрюльки и узелки с домашней едой. Я даже особо взводное ПХД не разворачивал. Старший лейтенант Боря Мусин спокойно рулил взводом. Я, в чине прапорщика, был у него замкомвзводом и третьим у нас был прапорщик Толик Пожидаев — техник взвода. Да…, попивали, но не особо. А вот когда нас переместили на второй этап в Алтайский край, в совхоз Крутиха «Имени Карла Маркса», стало совсем худо. Первый и второй взвод всегда стояли со штабом роты. А наш взвод соединили с четвёртым и поставили от командования роты за сорок километров в совхозное отделение Радостное. Край был голодный, никто нам ничего не нёс. Варили то, что давала родная армия, а она давала овсянку и ещё какую-то ерунду. То есть с кормёжкой было не особо. Стала лететь техника. У Бори Мусина не сложились отношения с партизанами-шахтёрами, призванные на уборку урожая с Донбасса. А я с ними подрался и что самое удивительное в драке заломал самого здорового шахтёра, что сразу подняло мою планку авторитета и шахтёры смирились со мной и моими требованиями. А вот командир взвода сломался. Стал пить, гулять, на взвод махнул рукой. Следом за ним сломался техник взвода прапорщик Пожидаев. И взвод автоматом сел на мою чисто вымытую шею и я, кряхтя от усилия, потащил на себе свой взвод, а потом и четвёртый, где сломались все. На замену Бори Мусина из Германии вызвали капитана Вахлюева, но тот под разными причинами затягивал приёмку взвода и не принимал его. Так мы и дотянули до отъезда. По приказу командования совершили марш и расположились лагерем на стадионе около станции Камень на Оби. На этой станции грузился наш целинный батальон и штаб опергруппы. Наша очередь грузиться по графику была последней. А пока стояли последние тёплые деньки бабьего лета и мы надеялись, что до затяжных, осенних дождей успеем загрузиться в эшелон. Развернув лагерь, я посадил перед собой обоих своих офицеров и командира четвёртого взвода.

— Боря, Толя, Игорь, ну вас на хер. Вы пили, балдели полтора месяца, а я пахал вместо вас. Имейте совесть. Теперь я до погрузки отдохну, как хочу. Мне по фиг, как вы разделите между собой ответственность, но со взводами каждый день кто-то из вас сидит здесь на стадионе и пасёт бойцов. Понятно?

Офицеры озадаченно переглянулись и удивлённо уставились на меня.

— Ни фига себе дожились — прапорщик офицерами командует. Боря, ты может съел что-то не того? — Ядовито произнёс командир четвёртого взвода.

— Игорь, мне плевать на твой взвод. Можешь им не заниматься. Разбегутся, принесут ЧП, да и по хер. Ты за них отвечаешь. Но чего-то быстро ты забыл, как я волок на себе в придачу и твой взвод… Кормил, шмотки засранные возил менять. Спасибо… Знал бы, ещё в Радостном плюнул на четвёртый взвод. Только и к тебе бы тогда заменщик с Германии приехал.

Игорь сразу стушевался и извиняюще забормотал:

— Да ладно, чего ты, Боря, в бутылку полез…? Конечно, спасибо.

Боря Мусин до этого угрюмо молчавший, поднял голову:

— Ладно, парни… Надо хотя бы за эту неделю реабилитироваться перед Мусиенко, а то по партийной линии нахватаем выговоров… Отдыхай, Боря, заслужил…

И я отдыхал. Всё своё свободное время мы проводили в единственном ресторане города с таким же гордым названием «Камень на Оби», который располагался на первом этаже единственной городской гостиницы с таким же вызывающим названием.

Денег было достаточно: получили сразу три приличные премии, солидные командировочные и теперь с компанией командира роты, куда входили Золотарёв, Беляев и я, с одиннадцати часов каждый день, когда открывался ресторан, сидел там. Тем временем, каждый день со станции отправлялся эшелон с целинной ротой, погрузилась и убыла опергруппа. И подошла наша очередь грузиться завтра. Не испортил нам настроение и начавшийся дождь, грозивший затянуться на неделю, а может и больше. Ерунда, завтра вечером мы будем сидеть в сухом и тёплом вагоне и до лампочки этот дождь и все последующие дожди тоже.

Дождь шёл и ночью, промочив насквозь наши старые палатки, пропитав противной сыростью и тёплой от наших тел влажностью постели. Всё равно — сегодня грузимся и уезжаем. Утром после опостылевшей пищи на завтраке, командир роты, сдерживая торжественный тон, отдал распоряжение техникам прогреть машины, а старшине быть в готовности снимать лагерь. И мы, чисто выбритые, наодеколоненные, с праздничным настроением, дышащие свежим перегаром, отправились на станцию принимать платформы.

Станция, до этого заполненная до отказа платформами, день и ночь оглушающая окрестности свистками, гудками и лязганьем сцепок платформ и вагонов, гулом автомобилей заезжавших на платформы, стуком кувалд, прибивающих колодки, встретила нас провинциальной тишиной и что ещё хуже — пугающей и нехорошо настораживающей пустотой. Если бы командир роты майор Мусиенко встал в позу богатыря Ильи Муромца и приложил к глазам ладонь, как на известной картине художника Васнецова «Три богатыря» и осмотрел окрестности то и тогда не обнаружил бы ни единой платформы. Несколько железнодорожных путей, тускло отсвечивая мокрыми рельсами, только подчёркивали девственную пустоту железнодорожной станции.

Праздничное настроение несколько поубавилось и майор Мусиенко, скорее сознательно обманывая себя, но всё равно бодрым голосом авторитетно изрёк:

— Наверно платформы подадут чуть позднее. Пойдёмте к начальнику станции уточним время подачи.

Приёмная начальника станции встретила нас сухим теплом и недовольным ворчанием привлекательной секретарши бальзаковского возраста:

— Георгий Константинович занят, приходите после обеда.

— Нам он нужен сейчас, — Мусиенко был твёрд, как скала и решительно направился к высоким двухстворчатым дверям. Но секретарша была тоже решительна и к тому же весьма проворна: она вскочила из-за стола и встала в дверях, раскинув в стороны руки и выставив вперёд свой роскошный бюст.

— Товарищи, я же вам сказала, что он занят, — решительно заявила женщина, думая, что таким наивным манером она нас остановит.

Мусиенко остановился перед ней и с удовольствием обозрел туго обтянутую высокую грудь и коротко бросил:

— Убрать…

Обойдя с двух сторон ротного, Шурка Золотарёв и Димка Беляев деликатно подхватив женщину под руки, приподняли её и поставили на пол в двух метрах от дверей начальника. И только тут она запоздало взвизгнула, но мы уже гурьбой, вслед за майором ввалились в просторный кабинет начальника станции.

Начальник станции блаженствовал. Целую неделю он с утра до вечера скакал по железнодорожным путям, куда-то звонил, кого-то распекал, кому-то докладывал и от кого-то получал втык, за то что погрузка целинных рот шла медленно или обеспечение погрузки было недостаточно. И вот сейчас станция была пуста и вновь вернулась к своему первоначальному состояния захолустья. Картина, которая открылась нам, могла из любого гражданского вышибить слезу умиления и сочувствия. Как сытый кот, представительный мужчина в железнодорожной форме развалился в удобном кресле и с удовольствием рассматривал картинки в журнале «Вокруг света». Тут же на столе лежало ещё несколько открытых журналов «Огонёк» и «Советский экран». Для полноты картины не хватало только чашечки кофе на столе, хорошей кубинской сигары в пепельнице и домашних тапочек. Но этот балдёж был бесцеремонно прерван, непонятно откуда взявшимися военными.

Мы решительно прошли к большому Т-образному столу, с шумом отодвинули стулья и также решительно расселись. Начальник станции переменил позу и недовольно поморщился:

— Товарищи, вам что не сказали, что я занят? — Бархатным, хорошо поставленным голосом, добавив туда начальственные нотки, значительно произнёс железнодорожник.

— Я им говорила, Георгий Константинович, а они меня за руки схватили и отодвинули в сторону, — Секретарша горела праведным гневом и от этого стала ещё более привлекательной и мы, окинув её чисто мужским взглядом, по хорошему позавидовали начальнику станции.

— Так что вам надо, товарищи офицеры? — Напомнил о себе начальник и мы снова обратили внимание на хозяина кабинета.

— Товарищ начальник станции, согласно графика сегодня, на вашей станции должна грузиться четвёртая целинная рота, которую я возглавляю. Вот у меня и вопрос — Где наши платформы?

— А вы откуда взялись, товарищи? Я всех отправил и в моём графике, никакой четвёртой целинной роты нет. Так что я свой график выполнил и все вопросы задавайте своему военному начальству. Платформ нет и когда они будут не знаю…

— Нет, погодите, Георгий Константинович. Не надо уходить в сторону. — Мусиенко нервным движением открыл полевую сумку и выложил перед начальником станции несколько отпечатанных листов. — Вот выписка из приказа опергруппы о погрузки. Вот приказ по целинному батальону о сегодняшней погрузке. Вот расчёт платформ на мою роту.

Железнодорожное начальство одним взглядом глянуло в бумажки и нажало на кнопку селектора:

— Татьяна Владимировна, принесите сюда пожалуйста заявку военных на погрузку, наши заявки и наш график погрузки целинных частей.

Полторы минуты, в течение которых Татьяна Владимировна собирала означенные бумажки, прошли в молчаливом разглядывании друг друга.

— Товарищ майор, теперь посмотрите вот эти документы. Вот заявка вашей опергруппы месячной давности: 867 платформ, 32 крытых, товарных вагона, и 34 плацкартных вагона под личный состав. Вот моя заявка на точно такое же количество подвижного состава. Вот ваш график погрузки, который спустила нам ваша опергруппа. Вот мой график, точно повторяющий ваш. Найдите здесь себя. Вот мой доклад своему начальству. Смотрите внимательно: сколько вы заказывали платформ, столько нам и подали и столько же отправили. Так что извините. Все вопросы не ко мне. — Железнодорожный начальник торжествующе развёл руками.

Мусиенко растерялся, да и нам стало понятно, что ошибка по количеству платформ произошла по вине опергруппы. Неправильно посчитали. И на нашем месте могла быть любая целинная рота, которая по графику грузилась последней. Но последними оказались мы. Но самое хреновое было в том, что опергруппа, которая решала все такие вопросы, была уже в пути и на колёсах. Штаб батальона тоже в пути. Даже не понятно, как сними связаться и доложить о случившимся. И что мог сделать обычный армейский майор, застрявший со своей ротой в провинциальной дыре? Продуктов осталось на четыре дня и кто нам поставит всё это непонятно.

Всё это он и выложил начальнику станции, но тот только сочувственно развёл руками:

— Конечно, я прямо сейчас доложу своему начальству об этом. Но в точности знаю, что сейчас никаких свободных платформ в радиусе сто пятьдесят километров нет. И самое минимальное время поставки платформ, если сразу все включатся в решение вашего вопроса, ну дней семь-десять точно займёт. Такова практика. А ведь помимо платформ нужно будет для вас выбивать окна в движении… И масса других вопросов и согласований.

Видя, что его слова чуть ли не добивают нашего командира роты, он щадяще предложил:

— Давайте сделаем следующим образом. Я сейчас докладываю своему начальству. Вы своему…, а так в семнадцать сорок пять звоните вот по этому номеру телефона. И я, может быть, что-нибудь и скажу вам…

Мы вышли из здания вокзала удручённые и поникшие, забрели в ближайшую то ли столовую для рабочих, то ли третьеразрядную забегаловку и, взяв по две кружки пива, сели совещаться.

Пока мы шли к забегаловке, пока брали пиво, у Мусиенко появилось решение этого вопроса.

— Парни, вот тут нас шесть человек. — Ротный обвёл всех пальцем, — Приказываю, никому в роте не говорить о том дерьмовом положении, в котором мы оказались. Сейчас придём и доведём, что платформы будут завтра к вечеру. Мне нужна будет хотя бы первичная информация, что скажет железнодорожное начальство. Это первое. Второе: никуда я звонить не буду. Пока наше начальство раскачается, пока всё сдвинется с места — белые мухи полетят. Поэтому пойдём другим путём.

Командир роты в упор посмотрел на Золотарёва, который нервно задёргался под требовательным взглядом командира:

— Саша, чёрт меня побери, ты в конце концов сын министра путей сообщения или нет?

То, что старший лейтенант Золотарёв, полковая кличка — «Слон», был сыном министра путей сообщения знали все. Но Сашка никогда не кичился и не козырял этим. Был простым, нормальным офицером. Открытым парнем, шубутным, любителем розыгрышей. Если бы никто не знал об этой строчке его биографии, в жизни никто бы не подумал, что он мог относится к звёздной молодёжи. В полку у нас были два лейтенанта — сынки московских генералов. Оба женаты на таких же девочках из высших кругов. Вот они как раз открыто демонстрировали свою причастность к золотой молодёжи. Эти две пары и два лейтенанта общались только друг с другом. Друзей в гарнизоне у них не было, оттого что они сами не подпускали к себе сослуживцев. У них были только служебные отношения с окружающими офицерами. А Сашка Золотарёв щедрая, открытая душа имел в друзьях практически всех офицеров и прапорщиков полка. Такой же рубаха-парень он был и в училище, учился на тройки и был постоянным залётчиком. А по сложившейся практике таких троечников и нарушителей дисциплины отправляли в ЗабВо и ДальВо, а отличников в ГСВГ. Вот на одной пьянке мы и спросили Золотарёва:

— Слон, если ты в училище был залётчиком, учился на тройки — То, как ты попал служить в Германию, а не в Забайкальский военный округ или ещё куда подальше?

Золотарёв рассмеялся:

— Так я туда и распределился. А тут папа мне звонит, он тогда ещё был только замом министра, и спросил — Куда попал? Ну, я ему сказал, что в ЗабВо. Он спросил — Почему в ЗабВо, а не в Германию? Я ему честно всё рассказал. Отец сказал — Хорошо и положил трубку. Потом уже я узнал: папа позвонил кому-то из знакомых в министерство обороны и сказал — Чего это за ерунда? Троечниками ЗабВо и хулиганами заваливаем, а отличниками Германию. Давайте в этом году сделаем наоборот — укрепим ЗабВо отличниками, а троечников пошлём набираться ума в Германию. Вот так и попал в ГСВГ…

— Ну, да… — неохотно протянул Золотарёв.

— Слон, позвони отцу. Блин, сгибнем мы здесь, пока платформы подойдут.

Сашка замялся и, опустив глаза к столу, неохотно протянул:

— Да как-то не хочется. Отец не любит когда кто-нибудь его напрягает своими проблемами. Даже не знаю…

Мусиенко отпил пиво из кружки и, чуть наклонив голову, подался вперёд, заглядывая старшему лейтенанту в глаза, и вкрадчиво заговорил:

— Слон, это не твои проблемы, это наши проблемы… Понимаешь — Наши… И за нашими спинами сотня голодных солдат. Надо, надо звонить. Я понимаю, что тебе не хочется звонить, но надо. Оглянись назад: сзади тебя, меня, остальных парней — стоят люди. Они то здесь совсем ни причём. Идиот какой-то в опергруппе ошибся и спокойно едет себе сейчас в тёплом и сухом вагоне пьяный, поигрывая в картишки и всё ему до лампочки. А ты представь себе, как мы все будем жить на этом грязном поле, жрать опостылевшую пищу, а самое главное, как наши бойцы, видя нашу беспомощность, будут расползаться по городу. Саша, пошли звонить.

Допив пиво мы выдвинулись в лагерь, построили роту и майор Мусиенко в оптимистическом тоне объявил, что платформы подойдут завтра к вечеру и погрузка переносится на послезавтра. После чего, забрав всех офицеров и единственного прапорщика — меня, остальных он оставил в лагере и старшими над ними были назначены техник роты и старшина, мы убыли на почтамп города.

… — Папа, здравствуй. Да это я. Да, всё нормально. Всё, закончилась целина, вот домой собираемся. А у вас как? — Мы столпились у открытой дверцы кабинки и с нетерпением ждали, когда Золотарёв подойдёт к главной теме телефонного звонка. Особенно нетерпелив был командир роты, гримасы досады у которого каждую секунду изменяли конфигурацию лица. Но вот все замерли.

…— Папа, тут такая ерунда. Да…, да… Сегодня должны были грузиться, а на нашу роту не хватило платформ и мы ту застряли, как минимум на десять дней. Нет…, нет… Станция Камень на Оби. Да, да, Западно-Сибирская… Да нет, пока мы своих расшатаем, тем более какая-то рядовая целинная рота…, да…, нет… Папа, сделай… Хочу на ноябрьские праздники быть Германии и с женой… Да… Папа, если будешь в министерство обороны звонить, то нам и еды нужно… Что, не будешь…? А как? Ну, хорошо будем ждать…, — Золотарёв осторожно положил трубку на телефонный аппарат и повернулся к нам.

— Слон, ну что? — В едином порыве выдохнули мы вопрос.

— Что, что? — Золотарёв вдруг вызверился на нас, — Сказал посмотрит…, и сказал ещё что в министерство обороны звонить не будет, там все козлы… Вот так и сказал. А я что? Чего вы на меня все уставились? Что я вам — Иисус Христос что ли?

— Ладно, ладно тебе. Чего ты завёлся? Когда хоть какой-то результат будет? Что он сказал по срокам?

— Да ничего… Сказал — посмотрим…

Мусиенко в сильном возбуждении стал чесать затылок, а потом огорчённым тоном произнёс:

— Чёрт, одна надежда на звонок вечером начальнику станции. Может там что-то известно будет?

Командир роты замолчал, молчали и мы. Настроение было аховое и идти в лагерь никому не хотелось.

— Чего носы повесили? У кого какие предложения будут? — Мусиенко, видя упадочное настроение, пытался нас расшевелить.

Вперёд вылез поддатый мой командир взвода Боря Мусин:

— Товарищ майор, берём пива и в баню, а потом в ресторан. Ну, больше некуда…

Так и поступили. Купили чуть ли не ведро пива, рыбки и завалились в баню, где пробанились до пяти вечера. Правда, за пивом бегали раза два, но настроение поднялось и мы уже с энтузиазмом завалились в ресторан, где нас прекрасно знали.

В половину шестого командир роты ушёл в кабинет директора ресторана, а через пятнадцать минут вернулся злой донельзя.

— Чёрт побери, как всегда не вовремя. Начальника станции нет на месте — куда-то выскочил. То ли комиссия с Москвы едет, то ли его самого куда-то вызывают. Ничего эта крашенная курица толком не могла объяснить, — Мусиенко выругался с досадой и обратился к Золотарёву, — Слон, на тебя вся надежда. Утром хоть какая-нибудь нам нужна информация…

В принципе вечер в ресторане прошёл как всегда — нормально. Мы пили, общались, горячо спорили, обсуждая те или иные аспекты военной службы, и совершенно забыли о постигшей нас неудаче с платформами.

В 23:00 ресторан закрылся и мы оказались на тёмной улице, под всё продолжающимся нудным, холодным дождём, который быстро охладил наши разгорячённые головы. Сразу стало неуютно и мы, нахохлившись, глубоко засунув руки в карманы, двинулись в сторону лагеря. Шагая по лужам и скользя ногами по уличной грязи, мы шагали молча, лишь иногда коротко матерились, когда ноги совсем уж опасно разъезжались в стороны. Такой же мрачный шёл и я. Как только представлял, как лягу в мокрую и влажную постель, так настроение сразу же падало всё ниже и ниже. Но я подстраховался и, уходя из ресторана, купил чекушку водки, решив, перед тем как лечь в негостеприимную постель, залпом выдуть 250 грамм водки и тогда мне будет совершенно всё равно — влажная она или нет. Но вот на стадионе и ждал нас неприятный сюрприз — роты на стадионе не было.

…Мы уже минут пять бессмысленно толклись на краю разъезженного стадиона: все наши риторические вопросы канули без ответа в тёмном, дождливом небе, были произнесены положенные крепкие слова и многоэтажные словосочетания согласно сложившийся ситуации, даны сильные и клятвенные обещания разобраться, как с конкретными прапорами так и с мифическим начальством, уведшим роту непонятно куда. Всё это было произнесено и обещано, как и полагается русскому человеку в нетипичной ситуации, но это так и не дало ответа — Где же рота?

В крайнем возбуждении мы собрались в кучу, горячо обсуждая, где искать подчинённых и технику. Высказывались даже такие дикие предположения, как: снова приехали директора совхозов и разобрали остальную технику. Вчера у нас был день распродажи автомобильной техники. Со всего района на стадион съехались руководители района, директора совхозов и колхозов для покупки грузовых автомобилей. Причём цены были просто аховые. От 800 рублей до 2000 за единицу техники. Директора, привезли своих технарей и те в течение получаса облазили все сто единиц техники и доложили своему начальству, что нужно брать. Тогда начинался торг и через пять минут подписывался акт передачи автомобиля новому хозяину. Мы особо не торговались: назначал директор цену 1000 рублей, за тысячу она и уходила. Всё равно деньги шли мимо нас, напрямую в министерство обороны. Вот и появилась такая дикая идея про директоров совхозов. Но её тут же отбросили — всё равно, кто-то из прапорщиков должен был найти ротного и доложить о происшедшем. Тем более что искать то и не надо было: место, где мы могли находиться только одно — ресторан.

Пока мы бурно обсуждали решение возникшей проблемы, полупьяный Боря Мусин отошёл в сторону и озадаченно прислушивался к ночным звукам. После чего решительно оборвал размышления в слух командира роты.

— Товарищ майор, по-моему наша рота грузится на платформы…

— Мусин, пора тебе прекращать пить, а то у тебя белая горячка начинается… Куда им грузиться? Откуда там платформам взяться?

— Да, нет, товарищ майор, вы послушайте, — с пьяной настойчивостью твердил командир взвода и мы, подчиняясь его настойчивости, замолчали, вглядываясь в ярко освещённую станцию в километре от нас.

— Хм… — озадаченно хмыкнул ротный, — действительно, похоже на погрузку. Ну-ка, пошли туда товарищи офицеры.

Скользя ногами по грязи, мы пошли в сторону погрузочной рампы и с каждым шагом характерный шум погрузки техники на платформы становился громче и явственнее: вразнобой стучали десятки кувалд, беспрестанные гудки и свистки локомотивов таскающих и подающих платформы к месту погрузки, металлическое лязганье сцепок и многие другие звуки, выдающие напряжённую деятельность.

Благополучно добравшись до погрузочной рампы, мы испустили облегчённый вздох. Рота была здесь и она грузилась. Вернее не она грузилась, а её сноровисто грузили железнодорожники. Ни около машин, ни у платформ не было видно ни одного солдата и прапорщика. Железнодорожники подгоняли к очередному автомобилю свой тягач, цепляли тросом и вытаскивали на погрузочную рампу, тут же его цепляли уже несколькими тросами и козловой кран легко подымал автомобиль в воздух, перенося на платформу, где опускал передним мостом в кузов впереди стоящей машины, а задним мостом на платформу. Железнодорожник шаблоном мгновенно замерял высоту и, убедившись, что верхний край такой конструкции (что называлось «погрузка ёлочкой») проходит по габариту, давал команду и крепёжная команда, тоже из железнодорожников, с колодками кидалась к заднему мосту и тут же их прибивали. После чего автомобиль начинался крепиться проволокой. Таким образом уже было закреплено более половины роты. Вокруг нас как угорелые метались железнодорожные рабочие, таща к эшелону колодки, ящики с двухсот миллиметровыми гвоздями и скобами. Внизу под откосом горели огромные костры, на которых обжигали целые бухты металлической проволоки, а чуть в стороне уже обожжённую её рубили на равные куски и тащили в сторону крепёжной команды.

И всем этим деятельно распоряжался начальник станции, который увидев нас, ринулся с докладом. Майор Мусиенко с достоинством выступил вперёд, но начальник станции проигнорировав, проскочил мимо него и обратился к нам.

— Кто тут из вас старший лейтенант Золотарёв?

— Ну я…, — от нашей группы отделился Сашка и остановился перед начальником станции. А тот подобрался и стал докладывать.

— Товарищ старший лейтенант, к данному моменту загружено и закреплено 47 единиц автомобильной техники. Личный состав находится в пассажирских вагонах и отдыхает. Пункт хозяйственного довольствия находится в оборудованном вагоне и ваш старшина принимает продукты. Погрузка будет закончена через полтора часа. Тогда и произойдёт оформление эшелона. Время отправки вашего эшелона в три ноль-ноль ночи по местному времени.

Золотарёв в недоумении топтался перед начальником станции и виновато поглядывал в сторону командира роты, а по окончании доклада спросил:

— А чего мне докладываете? Вон командир роты, майор Мусиенко…

— Моё начальство доложило мне, что вы командир роты.

Мусиенко обиженно засопел и если командир роты был бы сейчас трезвым, то всё бы превратил в шутку, типа:

— А, Слон, ты командир роты, вот и рули, а я отдохну…

Не сказать, чтоб ротный был сильно пьян, но алкоголь помешал разобраться с ориентирами и Мусиенко обиделся всерьёз:

— Слон, я не понял. Хоть папа у тебя и министр путей сообщения, но отстранить меня от командования ротой не имеет права…, — командир с досадой махнул рукой и отошёл в сторону, где нервно закурил.

Золотарёв досадливо дёрнул плечом и, не обращая внимания на обиду командира, обратился к начальнику станции, преданно евшего его глазами:

— Какая-то помощь нужна? А то я сейчас бойцов нагоню…

Но начальник с показной готовностью выпрямился ещё больше, превратившись в напряжённую струну, и отчеканил:

— Ничего не надо — мы справимся своими силами. Товарищ старший лейтенант идите в вагон и отдыхайте, как только закончим крепёж, я приду и доложу вам.

В метрах трёхстах от рампы, на тупиковой ветке, гостеприимно блистая ярким светом окон, стояли три пассажирских вагона, обещающие встретить нас сухим уютным теплом и покоем. В тамбуре, командиру роты, который залез первым, сразу же стал докладывать старший техник роты Володя Иванов. Но Мусиенко, всё ещё пребывая в раздражённо-обиженном состоянии, сорвал на нём всю накопившуюся злость.

— Чего ко мне, товарищ прапорщик, не послали посыльного и не предупредили о погрузке?

Высокий, широкоплечий прапорщик Иванов, уверенный что сумеет преломить мрачное настроение командира, блистая широкой улыбкой, демонстрируя здоровый румянец в пол лица, испуская жизнерадостный оптимизм, также жизнерадостно доложил:

— Хотел сюрприз сделать? Вы приходите, а рота загружена…

— Ааааа…, — голос командира взвился вверх и Мусиенко аж задохнулся от возмущения, — аааа, сюрприз… да меня чуть «кондратий» не хватил, когда пустой стадион увидел. Иванов, ты о чём говоришь? Я когда на эту пустоту смотрел, то у меня партийный билет в кармане зашевелился и майорские погоны сразу стали жать, а ты мне сюрприз решил устроить… Это я тебе сейчас сюрприз устрою. Почему ты, прапорщик, в вагоне сидишь? А ну марш на рампу пересчитать все машины, разобраться всё ли железнодорожники погрузили и чтоб до самого отъезда я тебя не видел…

— …Куда, куда ты побежал, Иванов? — Это Мусиенко уже кричал в темноту улицы, высунувшись под дождь из тамбура, — а ну вернись сюда. Ты чего один туда побежал? Забрать немедленно всех техников взводов… Я вам устрою сюрприз…

Командир роты рвал и метал в тамбуре, а с другого конца вагона в дождливую темноту выпрыгивали техники взводов и испуганными зайцами мчались к погрузочной рампе. А мы стояли внизу на насыпи и теперь не знали, то ли нам тоже бежать на рампу и считать машины…, то ли…

А в тамбуре продолжал бушевать ураган, теперь майор Мусиенко трепал старшину, который не вовремя выскочил с докладом к командиру роты. Но Слава Арутюнян, в отличие от молодого Иванова, был в возрасте и имел больше житейского опыта, поэтому быстро обуздал ротного и через минуту из тамбура послышался умиротворённый голос Мусиенко.

— Ну, где вы там? Давайте залазьте…

Мы долго шаркали сапогами по мокрой и пожухлой траве, счищая грязь, потом тщательно вытирали ноги на толстой тряпке в тамбуре, где около весело гудящей печки встречал нас приветливый и улыбчивый проводник, наверняка заинструктированный насмерть насчёт сына министра путей сообщения.

Вагон действительно встретил нас теплом, уютом и покоем. Бойцы уже спали, а в купе командира роты был накрыт столик, за который нас и пригласил уже успокоенный Мусиенко. Мы выкатили в удивлении глаза на деликатесы и приличную закуску и ротный умиротворённо спросил старшину:

— Слава, откуда такое богатство?

Арутюнян, довольный произведённым впечатлением, улыбаясь, доложил:

— Не знаю откуда, но грузовик с едой лично начальник станции подгонял к вагону. Чуть ли не сам грузил…

Мы расселись вокруг столика, а Арутюнян загадочно улыбаясь, выставил на стол водку. Разомлевшие от тепла, довольные благополучным исходом, мы подняли кружки и ротный растроганно провозгласил:

— За наших доблестных железнодорожников и за их начальство — министра путей сообщения.

А выпив, выдохнул и добавил:

— Ну, Слон — отличный у тебя отец. Здорово он накрутил хвосты…

Самого отбытия эшелона я не помнил: в это время сладко спал в сухой и чистой постели. Если с Германии до Волгоградской области, где убирали урожай на первом этапе, мы ехали восемнадцать суток, то сейчас нашему эшелону был присвоен какой-то особый литерный номер и мы мчались как хороший экспресс, без долгих и нудных остановок. Останавливались редко, только для смены локомотива и осмотра платформ. Как правило, тогда стояли минут сорок-тридцать. Только и успевали выскочить за водкой. Она-то проклятая и подвела меня.

Мы миновали Смоленск на четвёртые сутки и приближались к станции Орша, где была плановая смена локомотива и так уж получилось, что мне выпала очередь идти за водкой. Я оделся, как положено по форме, быстро собрал со всех деньги и приготовился к быстрому рывку в магазин. Эшелон, последний раз лязгнув сцепкой, остановился на четвёртом пути. Соскочив на землю, ринулся к локомотиву:

— Сколько стоим?

— Минут сорок, командир. Если за водкой — то успеешь, — засмеялся машинист, осматривающий колёсные пары.

— Успею, — лет пятнадцать тому назад, в счастливом детстве, я жил в этом городе поэтому смело маханул по воздушному переходу на привокзальную площадь и в знакомом магазине мигом купил десять бутылок водки. Довольный такой оперативностью, вышел на крыльцо магазина и глянул на часы. Уложился за десять минут.

— А если, я сейчас метнусь к дому, где прожил три года, зайду во двор на пять минут. Я ведь успею. Тут семь минут туда, да семь обратно. Пять во дворе. Успею…

По моим детским воспоминаниям улица, дом культуры имени Кирова, дома вдоль улицы, стадион, четырёхэтажное кирпичное здание милиции, мой дом, в котором жил, двор и тополь казались такими огромными, а на самом деле всё это оказалось неожиданно маленьким. И путь от магазина до двора занял минут пять. Грустно посмотрев на памятные детские места игр, двор, я побежал обратно на вокзал и, взлетев на переход, увидел с него, как наш эшелон медленно тронулся и стал набирать скорость.

— Всё равно успею, — я ринулся с перехода и успел к путям вовремя. Если бы в этот момент мимо проходили наши пассажирские вагоны, то без особого труда смог бы заскочить в тамбур. Но мимо меня тянулись первые платформы с техникой, набирая скорость, и когда поравнялись пассажирские вагоны с открытым тамбуром, прыгать было поздно и опасно. Высунувшись из тамбура, командир роты прокричал:

— Боря, догоняй на следующем поезде. Ты знаешь, где мы будем перегружаться…

Эшелон простучал мимо последними платформами и скрылся вдалеке, оставив меня на путях с сумкой водки. Я особо не переживал. Станция перегрузки у нас была Брест-товарный, где сама перегрузка займёт как минимум сутки. Поэтому спокойно могу догнать эшелон, в крайнем случае достану их в Бресте.

На вокзале глянул на расписание и обрадовался: через пятнадцать минут на Минск уходила электричка. Купил билет и сел у окна, чтобы контролировать все эшелоны, которые будем обгонять. Но к моему разочарованию эшелона до самого Минска не догнал. Послонявшись по вокзалу, решил сразу рвануть в Брест и там ждать эшелон. В Брест приехал рано утром на автобусе. Вылез и направился на товарную станцию, где меня ждало жёсткое разочарование. На мой вопрос — Когда прибывает литерный поезд такого-то номера? Диспетчер, сонно поковырявшись в своих записях, огорошил.

— Твой эшелон, товарищ прапорщик, в Минске завернули на Калининград и там он будет пересекать границу.

— Почему? — Тупо задал я вопрос.

— А у нас Брест-товарный весь забит вашими целинными эшелонами, вот начальство и повернуло его в том направлении. Перегружаться будут на станции Железнодорожный. Это за Черняховским, — диспетчер выказал сочувствие, но это меня мало успокаивало. Туда я не успевал и во весь рост вставала проблема — Как пересекать границу?

Я сидел на скамеечке у двухэтажного, выкрашенного в жёлтый цвет, диспетчерского пункта в глубокой задумчивости, ковыряя куском проволоки утоптанную землю и пытаясь найти выход из дурацкого положения. Заграничного паспорта у нас ни у кого не было и мы должны были пересекать границу по списку роты и по паспорту майора Мусиенко. Это там, в Калининградской области. А как здесь? Я уже исчертил всю поверхность земли перед скамейкой треугольниками, квадратиками и другими геометрическими фигурами, но какого-либо решения в хаотическом переплетении линий видно не было.

— Боря, ты что ли? Ты то что тут делаешь? — Послышался знакомый голос и, подняв голову, увидел перед собой прапорщика Дрязгина с соседнего с нами мотострелкового полка.

— Во, Сергей, а ты то что тут сам делаешь?

Сергей неопределённо мотнул головой куда-то на окраину товарной станции:

— Да мы тут перегружаемся. С целины возвращаемся. А ты то…?

— Да я тоже с целины возвращаюсь, но влип в неприятную историю…, — дальше изложил товарищу ситуацию, в которой оказался.

— Боря, какая ерунда… Давай с нами пересекёшь, — бесшабашно предложил прапорщик, мгновенно возродив во мне надежду на благополучный исход.

— Серёга, как?

— С нашей ротой в эшелоне едет штаб батальона. Сейчас подойдёшь к командиру батальона, звякнешь сумкой и тебя быстренько допечатают в списки роты. Тем более что у нас место техника роты вакантное. Шлёпнут печать батальона и всё. — Дрязгин носком сапога шевельнул сумку, где нежно звякнули бутылки с водкой, — а водкой с начальником штаба и комбатом рассчитаешься.

Так оно и получилось. Командир батальона и начальник штаба тоже были с соседнего 44 мотострелкового полка и немного знали меня. Выслушав мою историю и увидев в сумке водку, вопрос со мной решили быстро и по военному. Тут же на машинке перепечатали последний лист списка, где я был последним и единственным персоналием, зачислив меня в списки роты старшим техником. Дыхнули на печать приличным перегаром и шлёпнули её на размашистую подпись командира батальона, утверждающую список. Я в свою очередь сумку с водкой поставил под их столик и выслушал напутствие комбата:

— Иди, Цеханович, контролируй крепление техники, ты теперь у нас старший техник.

В принципе контролировать ничего не надо было. Машины были уже закреплены и во всю шло оформление эшелона. По графику через два часа нас должны утянуть к границе для проверки. В вагоне я представился ротному, капитану Поленову, которого уже предупредил Дрязгин. Он же принёс командиру роты в купе и четыре моих бутылки водки, чтобы представление было честь по чести. Через час железнодорожники приняли эшелон, ещё через полчаса эшелон дёрнулся и постройки товарной станции медленно поплыли назад, а нас потянули вперёд к границе. Проехав километра три, мы остановились, эшелон сразу же оцепили пограничники, которые и дали команду на выход из вагонов. Все пересекающие границу эшелоном выстроились внизу насыпи. Часть пограничников стали осматривать эшелон, а несколько офицеров, взяв список стали по одиночке вызывать военных к себе. Выкликнутый по фамилии выходил к столу с документом удостоверяющим личность. Пограничники проверяли документы, сличали данные документов с данными списка и проверенный отходил в сторону. Проверочная процедура проходила быстро и я стоял в строю, с улыбкой представляя, каково будет удивление моих товарищей, когда я их буду встречать в Германии на станции разгрузки.

… Прапорщик Цеханович…, — наконец-то до меня дошла очередь.

— Я…, — быстрым шагом подошёл к столу и протянул удостоверение личности, мельком удивившись заинтересованным взглядам пограничников.

— Ну, документы у прапорщика в порядке, а вот гляньте вот здесь, — после недолгого изучения моих документов, пограничный майор внимательно просмотрел все листы списка и протянул их другим офицерам-пограничникам. Те зашуршали страницами и через минуту подозвали к столу командира батальона с начальником штаба.

— Откуда у вас прапорщик Цеханович? — Прозвучал дурацкий вопрос майора-пограничника.

— Как откуда? Это старший техник второй роты. Командир роты иди сюда.

К нам подбежал капитан Поленов и, козырнув, подтвердил:

— Прапорщик Цеханович — старший техник роты.

Пограничники засмеялись, а майор назидательно стал выговаривать:

— Товарищи офицеры, вы кому лапшу вешаете на уши? Прапорщик Цеханович у вас левый. Совершенно посторонний. Это ж сразу видно. Да… документы у него в порядке, но мы его снимаем с эшелона.

Командир батальона с начальником штаба загорячились, пытаясь отстоять меня, приводя различные аргументы, всё более и более запутываясь в них. Не перебивая, с усмешкой выслушав командиров, майор взял два листочка списка и сунул их начальнику штаба:

— Товарищ майор, вот вам два листочка с напечатанным текстом. Сравните их.

Мы склонили головы над страничками и сразу стала понятна причина разборок. Шрифты на обоих листах были разные. Нет, конечно, они были напечатаны русскими буквами, с соблюдением всех грамматических и орфографических правил, но сами шрифты сильно отличались друг от друга и было понятно, что эти два листочка напечатаны на разных машинках.

Начальник штаба разочарованно матюкнулся, немо посмотрев на меня, протянул листки пограничнику.

— Убедились? Ну и что теперь?

— Товарищ майор…, — дальше командир батальона рассказал мою историю пограничникам, закончив просьбой, — … Товарищ майор, я прапорщика Цеханович знаю уже года три, да и остальные его знают. Ну, получилось у него так… Давайте его пропустим с нашей ротой.

Пограничник сожалеющее покачал головой:

— Не могу. Сожалею, но не могу. Вы хоть старые списки не уничтожили, а то ведь придётся тащить эшелон на товарную обратно.

Начальник штаба повернулся ко мне и с сожалением развёл руками:

— Извини, Цеханович, но не получилось. Я сейчас последние страницы принесу, — это он повернулся и сказал пограничникам. Поднялся на насыпь и исчез в глубине тамбура вагона. Через пару минут выпрыгнул и отдал последнюю страницу списка в трёх экземплярах.

— Ну вот, теперь порядок, — констатировал майор-пограничник и, повернувшись ко мне, распорядился, — Стой тут, Цеханович, сейчас отправим эшелон и поедешь с нами.

Полчаса спустя, рота с веселым гамом и шумом полезла в вагоны, а мне оставалось лишь с завистью смотреть на отъезжающих.

Начальник штаба вынес из вагона сумку с водкой и сожалеюще отдал её мне:

— Цеханович, забери обратно. Тебе она ещё пригодится.

Эшелон тронулся, громко лязгнув сцепкой и медленно уполз к границе, до которой здесь было восемьсот метров, а я сел с пограничниками в автобус и мы выехали из пограничной зоны.

— Товарищ майор, а что мне теперь делать? Как через границу перебираться? — Задал я вопрос.

Майор ободряюще улыбнулся:

— Цеханович, дуй на пересыльный пункт. Там тебя вобьют в группу солдат-отпускников, возвращающихся с отпуска в Германию и всё. Правда, тут ещё одна закавыка: к удостоверению личности надо иметь справку, что ты действительно служишь в своём полку с печатью полка… Деньги то есть?

— Есть, но эта справка займёт неделю времени минимум. А если, товарищ майор, перепечатать полностью список, поставить печати? А?

— Не советую. Ты пойми: мы тебя сейчас задерживать не будем, за незаконную попытку пересечения границы, но обязаны о тебе сообщить в штаб ГСВГ. Но за тебя здорово начальник штаба и комбат ходатайствовали, поэтому сообщать никуда не будем. Так что давай, всё по закону.

Пограничники уехали, а я остался один на улице. Постоял, подумал и решительно принял решение.

— Да ну их к чёрту… Будем пересекать.

Через полчаса я был снова на вокзале. Сдал в камеру хранения сумку с водкой и снова направился на товарную станцию. Мне снова здорово повезло. Только что подошёл новый эшелон, в котором оказался штаб очередного целинного батальона. Честно и откровенно рассказал начальнику штаба, командиру батальона свою историю и предложил свой вариант пересечения границы.

Начальник штаба и комбат переглянулись и командир батальона сказал:

— Ладно, знаем мы ваш полк. Давай, прапорщик, но только крутись сам.

Получив у начальника штаба один экземпляр списка, я быстро метнулся на пересыльный пункт. Нашёл кабинет со скучающей девицей лет двадцати семи и главное с печатной машинкой. Шаркнув ногой по полу, выдал кучу комплиментов и целый ряд ослепительных улыбок, вручил ей пару шоколадок и бутылку шампанского и попросил её перепечатать список в пяти экземплярах. Девушка оказалась покладистой и адекватной: мы раскупорили с ней шампанское и, попивая шипучий напиток, закусывая шоколадом и весело общаясь, в течение часа она оттарабанила наманикюренными пальчиками пять экземпляров списка. Чмокнув её от полноты чувств в щёку, я выскочил из кабинета, помахав на прощание рукой Кате, которая запьянев, жаждала продолжения знакомства, и помчался на станцию, по пути захватив из камеры хранения сумку с водкой.

Комбат с начальником штаба хмыкнули, но подписали список, пришлёпнув его печатью:

— Везёт тебе прапорщик на хороших людей. Иди, устраивайся в вагоне.

Половину бутылок водки я оставил в штабном вагоне, а с другой частью алкоголя направился в соседний вагон, где представился командиру роты. Последующие сутки прошли в сплошных хлопотах: я активно включился в перегрузку автомобильной техники с наших советских платформ на платформы европейского образца и так отработал, что заслужил удивлённую похвалу от командира батальона.

— Молодец, молодец, прапорщик… Здорово ты помог зампотеху батальона. Наши-то все сдохли и разбежались по Бресту, ну я с ними в полку разбираться буду. А ты молодец, недаром сразу понравился.

Мне была приятна похвала, да и как я мог по другому поступить. Люди проявили доверие ко мне, пошли навстречу в решении моей проблемы — и не помочь им, было бы просто свинством с моей стороны.

Знакомо лязгнули сцепки и наш эшелон потащили к границе. Я был спокоен, так как сумел узнать, что на границе проверять нас будут совершенно другая смена пограничников, которые меня не знали.

Эшелон остановился и по команде пограничников личный состав выстроился внизу насыпи для проверки. Около стола сгрудились несколько пограничников, старшим у которых был капитан в возрасте, начальник штаба и командир батальона. Со своего места в строю я спокойно наблюдал деловую суету вокруг стола и был спокоен — всё должно было прокатить. Но через минуту сердце болезненно сжалось, от того как пограничник приняв списки и медленно пролистав, сунул их обратно начальнику штаба и стал что-то возмущённо говорить. Начальник штаба в свою очередь с досадой плюнул на землю и стал обратно совать списки старшему от пограничников, что-то ему доказывая. Пограничник резко встал и, чересчур повысив голос, отчего до меня донёсся обрывок фразы:

— …если вы, товарищ майор, и дальше будете упорствовать, то я сейчас заверну ваш эшелон обратно…

— Блин, ну что на этот раз? Всё же было сделано, как положено…, — я уже понял, что и на этот раз не перейду границу. Сейчас меня задержат и доставят в пограничную комендатуру, доложат в штаб ГСВГ, те в полк. Короче, неприятностей огребу по полной программе. Чего доброго ещё и уволят «под горячую руку». На душе было тоскливо и я только ждал, когда меня вызовут из строя.

— Цеханович, иди сюда, — я вышел из строя и, не спеша, под любопытными взглядами всех присутствующих, приблизился к столу.

— Вот он, разбирайтесь, — буркнул, не глядя на меня, начальник штаба, — а вот настоящие списки.

Капитан-пограничник окинул меня недоброжелательным взглядом:

— Это про тебя, что ли трепался майор Чириканов?

Я скорчил недоумённую гримасу и пограничник пояснил:

— Тебя, вчера утром с эшелона сняли?

— Ну да, меня.

— Неймётся что ли? Чего ты людей подставляешь?

— В полк мне надо… чего мне здесь делать? В этот раз на чём я прокололся? Ведь весь список перепечатал…

— Салага, ты прапорщик… Думать надо башкой. Подумал бы немного и проскочил бы за границу. Стал бы легендой у себя, а так только приключения на свою задницу нашёл.

— Всё-таки, чего я не додумал? — Мне стало интересно: оказывается всё могло прокатить, если бы не прокололся на какой-то мелочи.

Капитан был в возрасте, а его подчинённые пограничники лейтенанты и старшие лейтенанты, которых он решил на мне поучить.

— Товарищи офицеры, можете курить, — сам достал сигареты и над нашей группой потекли сизые сигаретные дымки, — товарищ майор дайте сюда липовые списки.

Взял пачку листов и тут же начальственно сунул их лейтенанту-пограничнику:

— Определи причину, почему я почти сразу завернул списки. Вы тоже, товарищи офицеры, посмотрите списки. Напрягите мозги.

Пограничники добросовестно склонили головы над списками, листали их, смотрели на свет, крутили, вертели, только что не нюхали, но ничего не смогли выдавить из себя под снисходительным взглядом старшего и более опытного товарища.

— Пионеры вы… Ладно лейтенант недавно с училища пришёл, а вы то уже по три года на пограничном контроле крутитесь. Нехорошо… А во теперь послушайте что вам расскажет старый и мудрый капитан.

Пограничник взял из рук лейтенанта список и начал читать небольшую лекцию:

— Ладно, особо вас расстраивать не буду, так как чтобы заметить все проколы прапора нужно послужить здесь с моё. Так что у вас всё впереди. Первое: списки печатались на одной из машинок пересыльного пункта. Смотрите — буква «Р» везде характерно завалена вправо, а буква «О» пропечатывается плохо. Смотрите теперь на эти буквы и следующее — точка пробивает насквозь бумагу. Второе: печатала список Катерина. Это я определил по бледности самого напечатанного текста. У неё длинные, лакированные ногти, чем она очень гордится, поэтому осторожно стучит по клавишам, чтобы не поломать их.

— Что, прапорщик, пили — шампанское? — Неожиданно спросил капитан у меня.

— Ну, да — шампунь… А как вы узнали?

— А это третье, — капитан торжествующе осмотрел наши удивлённые лица, — первый лист отпечатан нормально, если так можно сказать, а вот со второго и дальше начинаются ошибки в самом построении текста: всё чаще и чаще у неё увеличенный пробел между строчек. Не один щелчок, а два… Если бы вино или водку пили, то ошибки начались бы с первого листа. Вот так, товарищи офицеры. Если дальше вам рассказывать, глядя на список, то можно многое ещё что рассказать. Ну, например… закусывали исключительно шоколадом… Или то, что она хотела «продолжения банкета»…

Наступила немая сцена полная удивления, а я только и сумел из себя выдавить:

— А про шоколад вы откуда узнали?

Капитан снисходительно махнул рукой:

— Всё, лекция закончилась, давайте делами займёмся. Ты, товарищ прапорщик, в сторону отойди, перекури. Потом с нами уедешь.

Оставшееся время я провёл, наблюдая за деловой суетой пограничников. Снова с завистью смотрел на грузившихся в вагоны солдат и офицеров. Принял обратно уже дежурную сумку с водкой, сел в знакомый автобус и поехал с погранцами из пограничной зоны. В пограничной комендатуре старший пограничников отвёл меня в сторону.

— Цеханович, не буду тебя задерживать, да и сообщать о тебе никуда не буду. А то с тобой быстро разберутся. Но больше так не делай. Иди.

Из комендатуры я прямиком отправился на вокзал и на вокзальной почте, на обратной стороне телеграммных бланков написал длинное письмо начальнику строевой части полка. Описал, как отстал от эшелона, из-за того, что проверял крепление техники на платформе, поэтому и отстал. Подробно написал, как два раза пытался пересечь границу. Пустил, конечно, в тексте слезу — как мне тут тяжело без денег — только для того чтобы капитан быстрее прислал справку. Написал, что каждый день буду выходить к приходу поезда «Эрфурт-Брест» и ждать справку с кем-нибудь из наших отпускников.

В этот же день выловил на вокзале старшего лейтенанта с нашего полка, возвращающегося из отпуска и попросил передать письмо строевику.

Поезд ушёл с письмом, а я остался ожидать документ.

Вот это было самое трудное. Прошедшие целинные полгода прошли в довольно напряжённом ритме, где я должен был постоянно крутится, обеспечивая свой взвод питанием, вещевым имуществом, заниматься помывкой личного состава, обеспечивать порядок и дисциплину внутри взвода. Если первые четыре месяца в жизни взвода активно участвовал командир взвода, то последние два месяца Боря Мусин сломался и мне досталось в этом плане по полной… И вот я остался один. Никуда не надо спешить, не надо постоянно решать проблемы, сваливающиеся на меня со всех сторон, кому-то что-то приказывать, кого-то давить и требовать… И в первые два дня убедился как это тяжело — быть одному и ничего не делать. С деньгами был напряг и их даже если сильно экономить хватит дней на пять, а справку ожидаю только через семь — десять дней. За два дня полностью обошёл весь город, со всеми переулками и окраинами, и теперь мог даже с закрытыми глазами пройти в любой конец. Третий день посвятил Брестской крепости, которую тоже облазил со всех сторон… И всё. Я не знал, что мне теперь делать — Куда идти? Что смотреть, что делать, чтобы убить время?

День складывался следующим образом. Так как денег у меня было мало и не хватало на гостиницу, то спал на вокзале в воинском зале. Утром приходилось просыпаться рано, часов в шесть и я начинал болтаться по окрестностям вокзала, чтобы убить время до завтрака. В восемь часов открывалась железнодорожная столовая. Кстати самая лучшая столовая из всех, какие я знал в Союзе. Кормили там сытно, вкусно, практически домашней едой и очень дёшево. После завтрака приходилось ещё два часа болтаться по улицам Бреста в ожидании открытия бани. Здесь я основательно и не спеша мылся, брился, стирался и приводил себя в порядок. Ещё час и можно было идти обедать в столовую. В обед в столовой открывался буфет, где продавалось пиво и я позволял себе две кружки холодного, хмельного напитка. Если по-честному, то пиво до недавнего времени я не любил. Ну, не нравилось оно мне. И в Германии, когда с ребятами ходил в гаштетт или ресторан — они пили, похваливая немецкое пиво, а я стопочку за стопочкой водку. В один из отпусков приехал в гости к бабушке и дедушке в Кострому. И дед, фронтовик, решил похвастаться внуком-прапорщиком перед такими же друзьями-фронтовиками. Пошли в баню на Пятницкой улице и после бани у ларька стали пить пиво, расспрашивая меня о службе в Германии. Это они пили, а я не смог даже половину кружки выпить. Ох дед и ругал меня потом:

— Что ты за офицер такой, даже кружку пива выпить не мог… Ты чуть не опозорил меня…

Ну… не мог я пить пиво, организм не принимал. Водку, коньяк — нормально, а пиво нет. Так было до недавнего времени. Полтора месяца назад к нам во взвод неожиданно из города приехал директор пивзавода и попросил у командира взвода пять машин ГАЗ-66 на три дня. Оказывается, по плану, он должен был развести произведённое пиво по отдалённым деревням, но туда из-за хреновой дороги могли пройти только такие автомобили, как ГАЗ-66 или ЗИЛ-157.

— Парни дайте мне машины, я развезу свою продукцию и выполню план. Тогда заводу, людям будет обеспечена хорошая премия. Бойцов буду сам кормить и через трое суток сам лично приведу их обратно. За это подпишу любые товарно-транспортные накладные для отчёта.

Мы с Борей Мусиным нерешительно переглянулись и, видя наше колебание, директор дожал нас:

— Ребята, ещё одно. Выпишу на вас обоих постоянный пропуск в заводскую столовую. Питаться будете бесплатно, в «греческом зале», куда выходят краны от пива. Пива там пейте сколько угодно, единственный момент — не выносить.

Это нас и доломало. На время уборочной компании в сельской местности вводился «сухой закон» и днём с огнём спиртное достать было невозможно. Сельчане, конечно, гнали втихую самогонку, но для себя и опасались нам её продавать. А выпить хотелось и частенько. Мы сразу же договорились с директором. Через три дня машины были возвращены в целости и сохранности и с двумя ящиками пива и бессрочными пропусками на завод. А на следующий день мы с командиром взвода поехали обедать в Камень на Оби в столовую пивзавода. Там нас уже ждали, провели в «греческий зал». Показали краны и обед растянулся у нас на два часа. Уезжали мы оттуда пьянущие. И так каждый день, в результате чего я распробовал вкус пива, причём ещё не разбавленного, поэтому с удовольствием пропускал пару кружек пива за обедом.

Время после обеда тянулось тягуче медленно и я просто зверел от безделья. В 21:00 шёл в кинотеатр на последний сеанс, чтобы вернувшись на вокзал в половине двенадцатого ночи, завалится спать до утра.

Так продолжаться просто не могло: я маялся от безделья и всё больше и больше тревожился от недостатка денег.

На четвёртый день, отобедав, я сидел за столиком, с сожалением приканчивая вторую кружку пива и размышляя, куда сейчас двинуть и что сделать, чтобы до вечера убить время. За мой столик, дружелюбно спросив разрешения, с кружкой пива присел молодой парень в гражданской одежде.

— Тебя как зовут? — Через минуту разглядывания меня спросил парень.

— А тебе зачем? — Вопросом на вопрос ответил я. Парень мне понравился сразу, поэтому тон мой был довольно нейтральный.

— Да, я тут застрял надолго. Тоже прапорщик, как и ты. Ехал с отпуска и в поезде у меня украли все документы. Вот и загораю здесь уже месяц. Справку с части мне прислали и теперь жду, когда оформят удостоверение личности, чтобы пересечь границу. Тебя уже несколько дней наблюдаю на вокзале, наверно такие же проблемы — вот и решил познакомиться.

Я тяжело вздохнул и, отхлебнув из кружки, с горечью протянул:

— Да, у меня тоже в этом плане проблема. Только вот отстал от эшелона и у меня на руках удостоверение личности. Сейчас тоже жду справку с полка. Меня зовут Борис и я с Германии. А ты откуда?

— Сергей, с Польши. Да, у тебя проблема гораздо проще. Я тут с девушкой познакомился и живу у неё. А ты как устроился?

— Да ни как. С деньгами напряг. Жесточайшая экономия… Сплю в воинском зале. Единственно, что могу себе позволить, это — вот две кружки пива.

— Всё понятно. Знакомая картина, я в таком же положении был первую неделю, а потом совершенно случайно познакомился с местными, пообщался, поделился своими печалями и те меня надоумили. Сейчас у меня есть бригада грузчиков из таких же, как и я и мы ночами разгружаем вагоны. Вот и тебя приметил, тем более что сегодня в ночь надо идти разгружать, а из нашей бригады один вчера уехал к себе в Германию: документы у него пришли. Как ты смотришь на такой способ зарабатывания денег?

— Да, ты что? Конечно, нормально. Сколько хоть за ночь можно заработать?

— Тут по разному. Если в будние дни, в ночь, то 90 копеек за тонну. А в такую ночь, как сегодня с субботы на воскресенье — рубль восемьдесят. Как правило, дают вагон разгружать, ну конечно приходиться на лапу дать диспетчеру рублей пять, чтобы нормальный вагон разгрузить. Если сегодня дадут вагон полностью загруженный, то вот сам умножь шестьдесят тонн на рубль восемьдесят — получается сто восемь рублей. Нас пять человек. Пятёрку диспетчеру. Каждому по двадцать рублей, мне двадцать три. Я думаю, что за ночь работы — это вполне нормально.

— Нормально, нормально, Сергей, мне и выбирать не с чего. Я согласен, только один вопрос — Одежда какая-то есть, чтобы не в форме разгружать?

— Есть, так что не переживай.

В девять часов вечера я встретился с остальной бригадой на товарной станции и пока Сергей ходил к диспетчеру перезнакомился с остальными и узнал их грустные истории.

Пётр, капитан, с Германии — постирал свой заграничный паспорт в стиральной машинке. На паспорте осталась только фотография, все печати и визы расплылись и пропечатались через все листки паспорта. Тоже ждёт справку с части, но особо не спешит на службу. Как он сказал — Уволить меня не уволят, а я тут женщину нашёл и погуляю немного.

Константин Григорьевич, полковник, со штаба ГСВГ — хронь и пьянь, всё это легло печатью на лицо в склеротических жилках. Он и сейчас пришёл хорошо поддатый, грязный, зачуханный, несёт от него довольно неприятно. Где живёт и как — не рассказывает. Возвращался из отпуска, нажрался и валялся где-то под забором. Вытащили из карманов все деньги и документы. Существует, именно существует, судя по его внешнему виду в Бресте почти месяц.

Игорь, старший лейтенант, тоже с Германии, у него вообще обидная ситуация. Жена у него оказалась чересчур самостоятельной и упрямой. Все вокруг, в том числе и её муж Игорь — пентюхи, только она одна деловая. Любила покомандовать окружающими и навязать всем своё мнение.

— «Упёртая», чёрт побери, даже если понимает что не права — всё равно настоит на своём. — с неожиданной злостью вырвалось у старшего лейтенанта, когда он рассказывал свою историю.

— Мы, Борис, когда приехали к её родителям, вылезли на вокзале и я предложил взять такси: цена вопроса — рубль. Так она из чистого упрямства и из-за того, что это не она такси предложила — упёрлась — Нет, с вокзала пойдём через пути. Ничего страшного, дотащишь чемоданы. Спорить с ней было бесполезно. Ну, потащились. Я весь упарился, а там надо было ещё через забор перелазить. Вот пока перелазили, чемоданы я перетаскивал, она повесила сумочку со всеми документами, деньгами на забор. Как она говорила, ты потеряешь, а я никогда — Курица, блин… Перелезли и пошли домой. Пришли, встретили нас, обнимания, расспросы, а через сорок минут спохватилась — сумочки нет. Ринулись — конечно, её уже там нет. Две с половиной тысячи рублей, загранпаспорт её, мой, удостоверение личности… Она в слёзы, кричит — Прости Игорь… Ну, блядь, я ей выдал там. Высказал ей всё, что накипело и накопилось на душе, так она через несколько дней, успокоившись, всё перевернула и во всём обвинила меня. Ты, мол сам дурак, нечего было меня дуру слушать, а быть мужиком. Как другие. Ну, тогда я ей ещё раз выдал: раз я не мужик — пошла на хер. Развернулся и уехал к своим родителям, благо в кармане была заначка. Сразу же написал в часть, но у нас строевик безалаберный. Я сюда десять дней тому назад приехал и он никак не может передать с отпускниками готовое удостоверение личности и справку. Ничего, приеду — разберусь с ним, — мстительно пообещал старший лейтенант…

Появился Сергей:

— Нормально, дают нам на вагон с цементом. За грязную работу накидывают ещё денег. Как, мужики, справимся?

— Справимся, веди.

Идти пришлось недалеко и я думал, что двоим придётся подавать мешки с вагона, а мы на земле их будем принимать и носить к месту укладки. Но вагон подогнали к пакгаузу, где пол был вровень с полом вагона и мы быстро и шустро стали таскать мешки из вагона во внутрь полутёмного помещения. Полковник сдох уже через полчаса: он был весь мокрый от выступившего нездорового пота, а от этого от него несло вонью немытого тела и грязной одежды ещё больше. Пока он тащил свой мешок, мы успевали сделать несколько ходок.

Только к утру мы разгрузили вагон и сдали работу. Диспетчер пустил нас в небольшую душевую, где мы с удовольствием помылись и привели себя в порядок, пока Сергей решал вопрос с выплатой нам денег. А заработали мы за ночь хорошо: Я, Пётр и Игорь получили из рук Сергея по 28 рублей, а Константину Григорьевичу он выдал лишь 20 рублей.

— Константин Григорьевич, извини, по идее я должен был выдать вам четырнадцать рублей. Плохо вы работали, да и пьяными пришли на работу, а мы ведь договаривались. Но, учитывая ваш возраст, мы то молодые всё-таки, даю двадцать. Правильно ребята? — Повернулся к нам Сергей.

Мы кивнули согласно головой, а Константин Григорьевич, не обидевшись, извиняющее сказал:

— Сергей, всё нормально, я подвёл тебя и ребят. Следующий раз трезвым буду. А двадцать рублей мне хватит.

— Хорошо, себе я взял тридцать шесть рублей и десять отдал диспетчеру. Нормально? Без обид?

— Нормально, нормально…

Все разошлись, договорившись встретится сегодня вечером в двадцать один час, чтобы и сегодня ночью повкалывать и заработать денег до следующих выходных, а меня Сергей пригласил к себе:

— Боря, пошли ко мне. Моя Тамара, у которой живу, сегодня до вечера на дежурстве — выпьем немного, поспишь на диване нормально…

Я с удовольствием согласился. Двухкомнатная, уютная квартирка. Сергей достал из холодильника початую бутылку водки и мы неплохо посидели на кухне общаясь друг с другом. Проснулся в двенадцать часов дня хорошо отдохнувшим. Сергей ещё спал и я не стал его тревожить, тихонько оделся, вышел из дома и неспешным, прогулочным шагом пошёл на вокзал через весь город. Как раз пришёл к обеду, взял, не поскупившись хорошую обеденную порцию, потом не спеша и с удовольствием выпил три кружки пива. Теперь, даже если не разгружать вагоны, можно было дотянуть до справки.

Вечером мы снова собрались вместе, не пришёл только полковник:

— Ну, Константин Григорьевич, на эти двадцать рублей дня четыре будет пить, если сразу у него не украдут, — засмеялся Сергей.

— Ждите, я пошёл, — наш старший ушёл, но вернулся быстро и огорчённый.

— Все лакомые куски уже разобрали. Надо было пораньше подходить. Дали тут вагон один разгружать, но с чем не сказали. Пошли смотреть. — Вагон мы нашли на крайних путях, где-то на задворках станции. Стоял он отдельно, а рядом с путями на холостом ходу тихо урчали три грузовика. Водители лениво курили, перебрасываясь короткими фразами, а вокруг них нервничая бегал толстячок, который с руганью накинулся на нас, но сразу же осёкся, увидев меня в форме.

— Вы, что ли ответственный за груз? — Спросил Сергей, продолжавшегося щурится на меня толстяка.

Но ответственный упорно молчал, недоверчиво оглядывая нас. Сергей быстро сообразил и рассмеялся:

— Да ладно вам. Не бойтесь… не мент он, а армейский прапорщик. Давайте разгружать, что там у вас.

— Что-то вы на грузчиков не похожи. Гладкие слишком и интеллигентные…, — толстяк не спешил открывать тяжёлую дверь товарняка и всё колебался.

— Точно, не грузчики мы. Жизненные обстоятельства заставляют заниматься этим … Давай, давай, не ссы, — от автомобилей тоже послышались недовольные возгласы водителей и это переломило ситуацию. Всё ещё недоверчиво косясь на нас, толстячок оборвал свинцовую пломбу и мы с металлическим визгом откатили в сторону тяжёлую дверь вагона, за которой всё пространство было забито небольшими, картонными коробками.

— Чего это там у вас? — Недовольно спросил Сергей и выдернул одну из коробок из вагона.

— А тебе какая разница? Бери и разгружай, — толстяк агрессивно выдернул из рук нашего старшего коробку, — Я не понял, чего стоите? Лезьте и разгружайте, я сейчас машину буду подгонять.

Мы в эту перепалку не лезли, считая, что Сергей знает что он делает, тем более что не понимали почему он упёрся. Но всё тут же и разрешилось.

Сергей глянув в дверь, решительно заявил:

— Мы этот вагон разгружать не будем.

Ответственный за груз уже повернулся и кричал в полумрак, чтобы подъезжала первая машина, а потом обернулся к нам.

— Что ты там сказал? Я не расслышал…

— Говорю, вагон разгружать не будем. Полночи провозимся, а заплатят нам с гулькин член… На фиг нам эта маята нужна. Лучше пойдём, там вагон с цементом стоит, за ночь разгрузим и по тридцатке на нос получим. Пошли, ребята, — Теперь-то стало понятно цель всех этих препираний и мы, сделав возмущённые лица, изобразили явную готовность скрыться в темноте.

— Постойте, постойте…, — возмущённо возопил толстяк, — а кто тогда здесь будет разгружать?

— А нам всё равно, вон пусть водители и разгружают, — Сергей кивнул головой на подъезжавшую задом машину. — Ну, а если заплатишь нам как за вагон с цементом, то мы разгрузим…

Толстяк с возмущением всплеснул руками и ринулся в темноту. Машина остановилась, не доехав до вагона метров десять, и оттуда донеслась возбуждённая перепалка.

— …Слушай, Семён, — донесся до нас обрывок перепалки после пары минут ругани, — нам всю ночь ещё ехать, а ты предлагаешь полночи пахать. Иди с мужиками договаривайся и сваливаем отсюда пока не спалились…

Из темноты к нам выскочил расстроенный Семён:

— Сколько вы за разгрузку цемента заработаете? — Сходу налетел он на Сергея.

— Сто пятьдесят рублей…

— Да вы оборзели. Да за сто пятьдесят рублей я и сам перегружу.

— Перегружай, только смотри быстрей перегружай, пока менты сюда не подскочили. — Сергей был на коне и чувствовал себя в выигрышной ситуации. А вот толстяк нервничал.

— Не…, за сто пятьдесят не согласен. Семьдесят пять…

— Не знаю кто из нас борзеет, но это ты. Нам тоже неприятности не нужны. Поэтому сто тридцать пять рублей и вас тут через два часа нету.

— Да у меня таких денег нету, поймите меня парни. Только сто двадцать…

— Мы согласны…, — я, да и остальные двое товарищей с удовольствием наблюдали увлекательнейший торг. Я бы так не смог и теперь-то понимал, почему прапорщик был старшим в нашей команде и его слушались.

— Отлично… Только парни побыстрей.

Через пару минут всё закрутилось и мы уложились в полтора часа. В коробках оказались женские лифчики разных фасонов, а наблюдая со стороны нервную обстановку, которую создавал Семён вокруг разгрузки, можно смело констатировать, что груз был левый и спекулятивный.

Запыхавшиеся и вспотевшие, мы глядели как машины отъехав на дорогу, выстроились в колонну, дожидаясь старшего. Семён достал бумажник и, забывшись, открыл его при нас. Достал деньги и стал отсчитывать в ладонь Сергея разноцветные купюры.

Когда он горестно вздыхая отсчитал сто двадцать рублей, Сергей быстрым движением выхватил из бумажника фиолетовую банкноту в двадцать пять рублей, толстяк возмущённо засопел и попытался выхватить банкноту, но наш старший отдёрнул руку и осуждающе сказал:

— Ну, Семён, нехорошо обманывать. Говорил что только сто двадцать рублей. Нехорошо. Эти двадцать пять мы забираем, как премиальные — за быструю разгрузку и за то, чтобы впредь честно вёл себя. Так что, всё по справедливости.

Семён сделал ещё одну неуклюжую попытку выхватить деньгу, но у него снова не получилось и он пригрозил:

— Я сейчас водителей позову. Они вам бошки монтировкой быстро поразбивают…

— Давай зови, ещё неизвестно, кто кому бошки поразбивает… А лучше езжай, Семён, тебе ни шума, ни скандала как мы понимаем, не нужно…

Семён грязно выругался и было непонятно, то ли он обругал нас, то ли это относится к тем скользким обстоятельствам, в рамках которых он находился, но прозвучало это довольно удручённо и безнадёжно. Наш благодетель развернулся и покатил на своих коротких ножках к небольшой автомобильной колонне, вспрыгнул в кабину первой, радостно зарычавшей машины и они скрылись в темноте.

Спал я в эту ночь в комнате отдыха для транзитных пассажиров, на чистых простынях и на кровати с панцирной сетки, как говорится «без задних ног». Забрёл сюда совершенно случайно, разговорился с дежурной, бабулькой «божий одуванчик» и, объяснив ситуацию с ночлегом, сунул ей пятёрку, которая мгновенно исчезла в её сухонькой ладошке.

— Сынок, да ни каких проблем, — расплылась в счастливой улыбке старушка, — с тебя ещё рубль за место и иди спать. И завтра приходи, и послезавтра я тоже дежурю, смело приходи. Только в семь часов утра тебя здесь не должно быть…

Приняв душ и хорошо позавтракав, довольный удачными жизненными обстоятельствами ушёл в читальный зал библиотеки клуба железнодорожников, где с удовольствием просидел над увлекательным детективом до двенадцати часов, после чего решил немного прогуляться по вокзалу, где испытал шок от встречи с женой.

Весело мурлыкая под нос легкомысленный мотивчик, я шёл прогулочным шагом по платформе, с интересом разглядывая идущих навстречу женщин. Миновал уже двери зала для пассажиров отбывающих за границу, как следующая массивная дверь общего зала открылась и оттуда вышла моя жена. Я как шёл, так и застыл, как будто уткнулся в стеклянную перегородку, банально раскрыв рот в удивлении. Вид у меня наверно был ещё тот и идущий народ на безопасном расстоянии стал огибать меня по приличной дуге. А один из мужчин участливо спросил:

— Молодой человек, вы нормально себя чувствуете?

Стеклянным взглядом глянул на него и мужик торопливо зашагал прочь, постоянно оглядываясь, считая, что я ненормальный и это уже безнадёжно. Жена в это время, знакомо копаясь в дамской сумочке ещё не видя меня, неспешно продвигалась в мою сторону. А в моей голове свистела вьюга мыслей:

— Откуда она здесь? Что она тут делает? А где тогда сын? Так, не понял, а это что за мужик подошёл к ней и берёт её под руку? Не поняллллл…

Деревянным шагом двинулся этой парочке навстречу, ещё не зная как мне реагировать на эту встречу и что говорить?

— Может сразу залепить мужику по роже? Или сначала поговорить? Хотя причём он тут? Нет, надо сначала с женой разобраться… Тем более интересно, как она прореагирует на такую внезапную встречу со мной…

Расстояние между нами постепенно сокращалось и вот, наконец-то рассеянный взгляд жены остановился на мне и я с удовлетворением увидел, как она сбилась с шага и удивлённо уставилась на меня. Вихри мыслей продолжали метаться в голове и я никак не мог найти того верного варианта, когда мог с позиции силы и уверенности в своей правоте наехать на мужика и жену, тем более что мысли у меня вдруг уехали в сторону:

— А чего она так шикарно одета? Он что ли ей эти шмотки купил?

Я переключил внимание на её спутника: крепкий мужик, такого же роста как и я, видно что уверенный в себе, но в драке, если он не владеет какими-либо приёмчиками, мы будем на равных. Эта заминка и спасла меня от позора и скандала. Мужик вёл жену под руку, что-то ей объясняя, а та как кролик на удава уставилась на меня всё шире и шире раскрывая глаза, где уже читались растерянность и смятение. Так мы сошлись и разошлись. Я механически прошёл ещё с десяток шагов по платформе, потом круто и резко повернулся и пошёл за ними. Жена тоже оглянулась, открыла рот, желая что-то сказать, но промолчала и отвернулась.

Парочка свернула за угол и скрылась в дверях, за которыми размещалось полевой учреждение банка, выдававшие деньги по именным поручениям офицерам и прапорщикам, прибывающие из-за границы в отпуск.

Постояв недалеко от входа в раздумье минут пять, я решительно направился по широким ступеням к двери и отрыл её. Жена стояла недалеко от входа одна, разглядывая большое расписание движение поездов на стене.

— Валя, — тихо окликнул её, подойдя вплотную к ней.

Жена встрепенулась и обернулась ко мне и только тут я смог разглядеть — ЭТО НЕ ОНА. Не жена. Вместо серых глаза, на меня несколько с испугом смотрели красивые карие глаза и также она была чуть-чуть выше, чем моя жена.

Я был изумлён и в тоже время сильно обрадован, тем что ошибся. Растерявшись, что-то залепетал невразумительное. Ещё больше смутился, когда меня, сильно сжав руку выше локтя, резко развернули и я перед собой увидел её спутника.

— Не понял, — медленно растягивая слова, угрожающе протянул мужчина, — Валя, что тут происходит? Он что к тебе приставал?

От того, чтобы сразу начистить мне рожу, мужика останавливало два обстоятельства: я был в форме и мы находились на вокзале, среди людей, которые уже стали проявлять нездоровое любопытство.

— Постойте…, подождите, — очнувшись от растерянности и, глядя в злые и агрессивные глаза, вполне возможно мужа женщины, попросил, — я сейчас вам всё объясню. Только сначала отпустите руку.

Хватка на моём локте ослабла и скользящим движением, освободился от захвата:

— Ради бога меня извините и я не хотел приставать к вашей спутнице. Просто она как две капли похожа на мою жену, которая в этот момент находится на Урале. Вот я и растерялся, думая — Откуда она и с кем это она?

Мужчина расслабился, но продолжал недоверчиво смотреть на меня, а тут вмешалась женщина:

— А я, Боря, ещё на платформе так удивилась и даже немного испугалась, как он на меня смотрел. — Женщина вдруг заразительно засмеялась и кокетливо произнесла, — я уж подумала — Неужели, молодой прапорщик, в меня с первого взгляда влюбился?

Улыбнулся и её спутник. А я залез во внутренний карман кителя и достал удостоверение личности.

— Вот, посмотрите и имя у меня тоже Борис и вашу жену зовут как и мою — Валя, — я перелистнул несколько листков удостоверения в особых отметках показал штамм регистрации брака.

Мой тёзка неопределённо хмыкнул и вернул мне документ.

— Что, действительно, так похожа? — Недоверчиво спросил Борис.

— Как две капли… один в один. Только цвет глаз другой, и…, — я ещё раз критически посмотрел на молодую женщину, — и чуть, чуть выше. Если бы не эти моменты, которые вовремя остановили меня — драки и разборок было не избежать. Слава богу, обошлось. Вот бы позабавили окружающих…

Мало, помалу разговорились и по предложению тёзки мы отправились в привокзальный ресторан, где уже в непринуждённой обстановке, выпив, продолжили знакомство. Он был старшим лейтенантом с пятой воздушной армии с Польши и сейчас они конкретно ехали в отпуск. Приятно проведя с ними время, распрощался, пожелав удачи и счастья.

А через час, там же на вокзале, неожиданно встретил Игоря, с привлекательной молодой женщиной под ручку. Игорь обрадовался встрече и тут же поделился приятной новостью:

— Боря, только что встретил однополчанина с полка. Он в отпуск едет, он то и привёз мне новенькое удостоверение личности и справку с части. Так что сегодня гуляю, а завтра пойду сдаваться на пересыльный пункт. Пошли в ресторан отметим мою удачу.

Спутница Игоря механически улыбалась, слушая нашу жизнерадостную болтовню, но глаза у неё были грустные. В ресторане Марина, так она представилась мне, извинилась и ушла в туалетную комнату, а я кивнув ей в след, спросил:

— Местная?

Игорь сразу посерьёзнел и поглядел ей в след:

— Да, местная. Как приехал сюда, на второй день с ней случайно познакомился. Сейчас живу у неё. Мне она нравится, как женщина, гораздо лучше чем моя. Мягче характером, более тактична, как хозяйка хорошая. Знаешь, от неё прямо исходит женское, домашнее тепло, которое тебя прямо всего обволакивает. Любви у меня к ней нет…, — подумал и добавил, — по крайней мере сейчас. Но вот она влюбилась в меня. От этого испытываю капитальный дискомфорт.

— Про жену то сказал?

— Да, не скрывал. Знаешь, честно скажу, решил разводиться. Как приеду в часть, сразу буду оформлять развод. И если бы не был женат, то моментально сделал Марине предложение. Но, как говорится — Обжёгшись на молоке, дуешь на воду. Так и здесь. Надо прийти в себя. Я так ей честно и объяснил. Как это пошло и банально не звучит, но пришлось ей предложить испытать наши чувства временем. Но всё равно ощущаю себя в отношение к ней хреново — как будто подлость какую-то делаю.

— А жена как?

— Как, как? Я пока у родителей жил, она мне названивала постоянно. Игорь, мол, чего в жизни не бывает. Давай всё заново… Я исправлюсь… А я так думаю, что она притихнет месяца на два, а потом всё по новой начнётся. Такой характер как у неё, не переделывается. Да и пока без неё был, много передумал. Ни она меня, ни я её по настоящему и не любили. Мне она нравилась внешностью — эффектная штучка и в постели хороша. Её устраивала жизнь со мной в Германии и импортные шмотки. И, по правде сказать, мне она там не изменяла и за это ей отдельное спасибо.

Вернувшиеся Марина, со слегка покрасневшими глазами, прервала наш разговор и дальше пошла просто весёлая болтовня. Через час я тактично раскланялся и ушёл, понимая, что им есть о чём переговорить.

Поезд «Эрфурт-Брест» мягко толкнувшись сцепками вагонов, остановился перед платформой, где встречающих носильщиков было на порядок больше чем встречающих приехавших. Я тоже был в числе встречающих и как только началась высадка из вагонов, стал продвигаться от головы состава и шарить глазами по толпе пассажиров, пытаясь вычленить знакомое лицо и в середине поезда неожиданно наткнулся на Толика Пожидаева у кучи чемоданов, который активно вертел головой пытаясь определиться куда ему двигать.

— Толя, дружище…, — мы обнялись, как будто не виделись чёрт знает сколько и я засуетился вокруг товарища.

— Ну, их к чёрту, носильщиков. Только обдерут, давай помогу до камеры хранения вещи дотащить…, — подхватив здоровенные чемоданы, которые в шутку назывались «мечта оккупанта», какие-то сумки, баулы мы потащились в камеру хранения, продолжая общаться.

— Толя, ты что в отпуск едешь? Быстро…, быстро тебя отпустили…

Толик тяжело и горестно вздохнул:

— Нет, Боря. Уволили меня из армии за эту чёртову целину.

У меня даже чемоданы чуть из рук не выпали. Если Пожидаев доехал до Германии и его за херовую службу на целине уволили, то меня… В животе стало холодно и я поставил чемоданы на асфальт платформы.

— Толя, а со мной что…? — Пролепетал я, боясь глянуть на лицо товарища и увидеть там сочувствие. Увольнение из армии совершенно не входило в мои планы. Да и Толик был из холостяков и он особо и не печалился, а я всё-таки имею семью, сына и планы на дальнейшую службу.

Товарищ тоже опустил вещи на асфальт и потряс руками, восстанавливая в них силы.

— Не ссы…, Боря, у тебя всё нормально. Кстати, я тебе справку привёз. Так что давай сдаём вещи, получаем деньги и в ресторан. Там всё тебе подробно и расскажу.

Фууууу… я облегчённо выдохнул воздух и замотал головой, стряхивая мимолётный страх. И с новыми силами ухватился за чемоданы. Сдали вещи, деньги тоже получили быстро. Толик тут же купил на вечер билет на поезд и через сорок минут мы сидели в привокзальном ресторане. Заказали водки и пока нам несли горячее, выпили и закусили холодными закусками. Я взял у Толика справку и бережно сложил её в удостоверение личности, а потом с юмором рассказал, как пытался пересечь границу и как тут жил:

— Толя, надоело до чёртиков: я тут знаю всех вокзальных бомжей, меня знают все погранцы…, я для них как родной… Завтра на пересылку и в полк. Давай теперь ты рассказывай, как вы там в Калининградской области переехали границу, как сдали мою вещевуху…, Ну и как там насчёт меня всё было?

— Да, правильно сделал, что не погнался за нами. Всё равно не успел бы. Мы только приехали, всех кто там пересекал границу в сторону и нас сразу же на перегрузку. Там, по-моему все железнодорожники Калининградские области были. Мигом облепили эшелон, чуть ли не на руках перенесли технику и имущество на другие платформы и через двенадцать часов нас уже пограничники проверяли. Приехали к себе в Галле, разгрузились. Всю твоё вещевое имущество Слава Арутюнян сдал, сдал нормально. Так что тут не беспокойся. Командир полка, конечно, злой был на тебя. Рвал и метал, но за тебя здорово заступился Мусиенко и начальник артиллерии. Так что смело езжай, но всё равно отдерут. Борю Мусина и командира четвёртого взвода… А чего им сделаешь? Тоже отругали, да по партийной линии пропесочили, а меня взяли и под жопу пинка дали. Вот такие дела.

Короче, день прошёл нормально, а вечером я проводил Толика. С утра сразу же ринулся на пересыльный пункт, где к своему удивлению увидел Игоря.

— А я решил сегодня уехать, пошли сдаваться. Вдвоём веселее ехать…

Нас без особых расспросов вбили в солдатскую команду возвращающихся отпускников. Целый день проболтались на пересыльном пункте, а в пять часов всей командой пошли на вокзал. Пока суть да дело, затарились водкой и закуской в поезд, подруга Игоря притащила на вокзал домашних пирогов, так что в пути следования с голоду мы не помрём.

Но вот наступила и наша очередь. Игорь обнялся с Мариной, та заплакала и массивные двери, отрезали нас от провожающих. Быстро прошли таможенный досмотр и зашли в соседний зал к турникетам, где уже проходила проверка документов пограничниками. Первым шёл Игорь и через две минуты он пересёк турникет. Пограничник взял моё удостоверение, пролистал его, развернул справку и открыл первую страницу документа. С минуту разглядывал его, переводя свой взгляд с удостоверения на справку и обратно. Потом спросил.

— Не понял? А день рождения у вас когда?

Я сморщил в недоумении гримасу и бодро ответил:

— 25 апреля 1955 года.

— Ну, да… В справке так и написано, а в удостоверении личности записано 24 апреля 1955 года. И что теперь?

И тут я вспомнил. Когда в полку писарь оформлял мне удостоверение личности, он тогда ошибся и написал 24 апреля вместо 25го. Я всегда это помнил, но вот тут забыл и так бездарно провалился.

— Товарищ капитан, — заныл я, — товарищ капитан, ну какая фигня. Всё же остальное нормально. Ну, заколебался я тут…

Но капитан был непреклонен:

— Товарищ прапорщик в сторону отойдите. Не мешайте. Потом с вами будем разбираться.

Игорь сочувственно передал через турникет мою часть водки и закуски, попрощался со мной и ушёл на посадку в вагон. Через полчаса пропустили оставшихся пассажиров, а меня отвели в помещение дежурной смены пограничников, которые грубоватыми шутками и прибаутками встретили моё появление. Вдоволь насмеявшись и поприкаловшись надо мной, они сжалились и отпустили:

— Иди, Цеханович, ждём новой попытки. На тебя тут уже пари стали заключать — С какой попытки ты пролезешь за границу?

От погранцов я сразу прошёл на вокзальную почту и написал строевику новое слёзное письмо, где указал, что надо написать в справке и как. А вечером следующего дня со знакомым офицером отправил письмо в полк. Отдав письмо, вышел на платформу, оглядываясь кругом и решая как убить остаток дня, и в этот момент ко мне подошёл старший лейтенант с красной повязкой «Начальник патруля» на правом рукаве шинели.

— Ты, что ли прапорщик Цеханович? — Развязно задал вопрос начальник патруля, за спиной которого стояли два здоровенных солдата.

— Да. — Ответил и тут же сам задал вопрос, — А что такое?

— Комендант города тебя вызывает. Поехали.

На небольшой привокзальной площади стоял дежурный ГАЗ-66, куда с солдатами забрался в кузов и мы поехали. Я не ожидал от этого вызова для себя ничего хорошего и сидел на скамье, мысленно прикидывая, что мне грозит. Но так до самой комендатуры ничего путного в голову не пришло. На втором этаже перед дверью коменданта, критически осмотрел себя в большое зеркало и как только вышел от коменданта начальник патруля, шагнул в неизвестность.

В просторном кабинете, за массивным Т-образным столом сидел полковник и внимательно-строго смотрел на меня. Чётко подошёл к столу, вскинул руку и также чётко доложил о прибытии. Полковник молчал, изучающее разглядывая и вгоняя меня в тоску. Общеизвестно было, что на такие должности специально подбирали свирепых офицеров, чтобы они решительно и бескомпромиссно наводили в своём гарнизоне железный порядок. Полковник молчал, а я ел его преданными глазами. Наконец он басом скомандовал:

— Кру-гом!

Я резко выполнил строевой приём и даже прищёлкнул каблуками. Замер, ожидая следующую команду и она последовала секунд через пятнадцать — Кру-гом!

Вновь крутанулся и уставился на коменданта:

— Садитесь, товарищ прапорщик, — уже нормальным человеческим тоном благосклонно разрешил полковник.

— Куришь? — Удивил меня неожиданным вопросом комендант.

— Ни как нет, товарищ полковник…

— Ну и хорошо, а я закурю, — полковник достал из ящика стола пачку Беломорканала, смял мундштук и, чиркнув спичкой, прикурил. Выдохнул клуб сизого дыма и сквозь него, прищурясь снова посмотрел на меня.

— Мне позвонил майор Чириканов. Знаешь такого?

Я добросовестно задумался, но через несколько секунд отрицательно закачал головой.

— Тюю… майор-пограничник…, — напомнил полковник и тут я вспомнил.

— А, товарищ полковник, вспомнил…

— Ну, так он звонил, ты там у них вчера опять отличился. Просил, пристроить тебя на время к делу. Я и послал за тобой патруль: любопытно ведь — у нас таких здесь ещё не было, чтобы три раза попытаться через границу перейти. Думал, сейчас привезут грязное и вонючее мурло. Перевидал тут — отставших, обкраденных, потерявших… А ты, молодец, чистый, побритый, подшитый. Следишь за собой. Молодец. Давай-ка расскажи мне поподробнее, как там у тебя всё это происходило?

Полковник мне понравился своим человеческим участием и я ему рассказал всё. Комендант меня не прерывал, иной раз смеялся или же удивлённо поддакивал и одобрительно кивал головой.

— Молодец…, молодец — сообразительный. Короче, сделаем следующим образом. Я майора Чириканова хорошо знаю, поэтому пойду навстречу. И чтоб ты без дела не болтался, я тебя назначаю начальником патруля по вокзалу. Работать у меня будешь с девяти утра и до шести вечера. Задача следующая: будешь встречать каждый поезд из-за границы. Собираешь прямо на платформе всех солдат, сержантов отпускников и начинаешь их всех приводить в порядок. Внешний вид. Всех, у кого он не соответствует — пропускаешь через бытовую комнату вокзала. Там работает старушка — Евдокия Петровна. Я к чему веду. Начальник вокзала решил эту комнату под другое помещение приспособить. Типа, она не приносит дохода. Там все услуги платные вот ты этими отпускниками и докажешь, что эта комната может приносить доход. Да ещё какой. Там услуги не очень дорогие. Максимум рубль за всё. И комнату сохраним и старушку, бывшую партизанку при работе оставим. Согласен?

— Так точно, сделаем. Я сам через эту бытовую комнату на срочке в отпуске проходил.

— Во… тем более. Личное время будешь проводить по своему усмотрению. А чтоб ты деньги зря не тратил на комнату отдыха, я тебя сейчас устрою в КЭЧевсую гостиницу, благо она в двух шагах от вокзала. Там у меня бронь есть.

Комендант пододвинул к себе телефон и, набрав номер, в течение одной минуты договорился об моём проживании.

— Ну, что доволен? — Благодушно спросил мой временный начальник.

— Так точно, товарищ полковник, Спасибо. У меня хоть смысл пребывания здесь появился.

— Ну и лады. Справишься с задачей, я тебе такую справку и характеристику дам, что твоему командиру полка только руками придётся развести.

В КЭЧевской гостинице мне выделили койку и тумбочку в большом помещении, где стояло ещё тринадцать коек для проживающих, но это меня не волновало. А с утра с нездоровым энтузиазмом принялся за новое дело. Первым пришёл поезд «Дрезден-Брест», я быстро построил всех высадившихся из вагонов отпускников на платформе и устроил проверку внешнего вида. Из восьмидесяти восьми человек, ровно половина была обнаружена с грубейшими недостатками формы одежды — грязная обувь, помятая по вагонным полкам форма, у кавказцев сизые от щетины рожи, я уж не говорю об неуставных причёсках и вставках в погонах. Собрав у нарушителей солидную стопу военных билетов, я объявил.

— Товарищи сержанты и солдаты. Все недостатки устранить в бытовой комнате вокзала, которая находится с торца здания на первом этаже. После чего найти меня, для повторного осмотра. Если я убеждаюсь в устранении недостатка — военный билет возвращается. Если нет — до бесконечности… Я на вокзале нахожусь до восемнадцати часов и меня можно найти: либо в комнате патрулей, либо на территории вокзала. Советую с устранением недостатков не затягивать. Разойдись!

Следующие полтора часа Евдокия Петровна, только и успевала принимать рублёвики и выдавать утюги, иголки, нитки, сапожные щётки и крем. Точно такой же бум был и в привокзальной парикмахерской. А патрульные переписали все данные нарушителей с военных билетов.

С отпускниками следующего поезда «Эрфурт-Брест» и с другими поездами следующими из-за границы случилось тоже, что и с предыдущими. За день моей работы патрулем по вокзалу был поставлен рекорд — в книгу нарушителей было записано 137 человек, со всеми данными необходимыми для отчёта комендатуры. А вечером меня выловила директорша вокзальной парикмахерской.

— Это вы сегодня начальником патруля по вокзалу стояли? — Задала вопрос внушительного вида женщина.

— Да, я, а что-то не так?

— Нет, нет, нет. Вас как зовут?

— Борис…, — насторожился я и снова спросил. — Что хоть случилось?

— Борис, а завтра, кто будет стоять начальником патруля?

— Ну, я … Опять. И послезавтра, и так каждый день пока не убуду в свою часть.

Женщина просияла:

— Борис, мы сегодня выполнили план на 350 процентов и если вы и завтра также добросовестно поработаете, то в обед вас будет ждать приятный сюрприз. Зайдите в обед завтра ко мне в парикмахерскую.

Следующий день был точной копией вчерашнего и отличался только тем, что я решил перекрыть вчерашний рекорд и в книге нарушителей было записано 148 военнослужащих. Евдокия Петровна сияла и когда я зашёл в бытовую комнату удостоверится что здесь всё в порядке, она не знала, куда и как меня усадить.

— Сынок…, сынок…, спасибо тебе и план я перевыполнила и денежку себе заработала, а то пенсия совсем маленькая. Приходи завтра ко мне, я тебе пирогами угощу.

Движимый здоровым любопытством посетил и директоршу парикмахерской. Директоршу звали Татьяной Петровной и встретила меня очень радушно, только что в объятья не заключила.

— Борис для вас. — Открыла ящик стола и положила передо мной купюру в десять рублей.

Я смотрел на деньгу и не знал, что мне делать. Прекрасно понимал — не вчера родился, что те, сверх проценты плана, благополучно оседали как в кармане Евдокии Петровны, так и у директорши. Понимал, что этими сверх процентами они обе делились с теми, кто смотрел на это сквозь пальцы, а может и поощрял. И теперь в эту цепочку вставлялся и я.

— Берите, берите, Борис, это честно заработанные деньги, — Татьяна Петровна пододвинула купюру ближе ко мне. Но я уже всё решил про себя. В жизни у меня были свои принципы, которых старался придерживаться, поэтому решительно отодвинул десятку от себя.

— Татьяна Петровна, я сейчас работаю начальником патруля исключительно из желания занять своё свободное время и из благодарности к коменданту. Если вы хотите сделать мне приятное, то я буду каждое утро на открытие парикмахерской приходить и меня будут бесплатно брить, голову помоют, где-то причёску подправят — вот это мне и будет приятно. А людей я вам буду поставлять и дальше. — На этом мы и разошлись.

Следующая неделя прошла в весёлой кутерьме наведения порядка на вокзале и в среде отпускников. Каждый день, я с идиотским энтузиазмом перекрывал свои ежедневные рекорды по нарушителям и вот наступил день, когда число нарушителей сравнялось с числом отпускников, проезжающих через Брест. Вроде бы можно остановиться и удовлетвориться достигнутым. Но я был Тельцом, поэтому с нездоровым азартом в поле своей деятельности включил и близлежащие улицы вокруг вокзала, где отлавливал местных срочников. Слава о том, что на вокзале свирепствует прапор-зверюга, быстро распространилась по Брестскому гарнизону и местные срочники исчезли с привокзальных улиц, обходя их за несколько кварталов, а мне вновь пришлось иметь дело только с прибывающими отпускниками. Не знаю, что бы выдумал ещё, но в этот момент мне привезли новую справку. Вечером я прибыл к коменданту.

— Товарищ полковник, представляюсь по случаю убытия завтра к месту службы. — Я сделал два чётких шага вперёд и выставил на стол пятизвёздочный, армянский коньяк. — Товарищ полковник, спасибо. Это от меня, за то участие, которое проявили к моему щекотливому положению.

Комендант расплылся в улыбке и добродушно загудел:

— Садись, садись, товарищ прапорщик. Это я тебе должен выставлять коньяк, за то что показал как надо нести службу в патруле. Жалко, жалко, что так рано уезжаешь, я уж привык, что вокзал у меня надёжно прикрыт. Ну, что ж, давай, твой коньяк попробуем.

На столе мигом появилась немудрящая военная закуска и мы уже через три минуты выпили по первой порции.

— Товарищ полковник, вы обещали справочку дать и характеристику — Как насчёт этого? — Осторожно задал вопрос.

— Ты когда уезжать собрался?

— Завтра с утра хочу на пересылку идти сдаваться.

— Вот завтра с утра сначала сюда подойдёшь. Я тут с восьми всегда бываю. Всё и сделаем за полчаса.

— Товарищ полковник, можно будет сделать, как будто я тут у вас с самого начала службу нёс.

— Цеханович, всё сделаем…

Так и получилось. Утром пришёл в комендатуру, комендант вызвал бойца-писаря, и через час я шагал в сторону пересыльного пункта, унося с собой справку и отличную характеристику со всеми положенными росписями, печатями и штампами.

Вечером, с бьющимся взволновано сердцем, я приблизился к турникету, где меня с шутками встретили знакомые пограничники.

— Ну что, Цеханович, четвёртая попытка? Давай документы.

Капитан пограничник взял удостоверение личности и справку с полка:

— Так, Цеханович Геннадий Борисович…, а какие у вас эмблемы на фотографии в удостоверении личности.

Я ухмыльнулся, готовый ко всяческим каверзам со стороны пограничников:

— Ээээ, не Геннадий Борисович, Борис Геннадьевич, а эмблемы у меня артиллерийские.

Пограничник радостно заржал:

— Ну, по первому вопросу быстро сориентировался, а по второму…

— Стой…,стой…, — заполошно вскрикнул я, — вспомнил…, связистские эмблемы у меня там.

— Вовремя вспомнил, ладно…, — пограничник добродушно покрутил в руках удостоверение, ещё раз пролистал его и отдал документы мне, — Доброго пути, товарищ прапорщик.

Не веря удаче, я прошёл за турникет и, обернувшись назад, глянул уже через границу. Всё моя эпопея закончилась. Завтра буду в полку…

…Достал из кармана ключ и с волнением открыл дверь в квартиру. Я дома. Застоявшийся воздух, пыль на всех и на всём, но всё осталось в том же порядке, как и полгода назад, когда уезжал на целину. Щёлкнул выключателем — зажёгся свет. Выключил его. В душе шла как горячая, так и холодная вода. Всё работает, всё как прежде. Но расслабляться было рано, впереди предстояла нелёгкая встреча с командиром полка. Приняв душ, побрился. Одел свежую и чистую форму из шкафа и скорым шагом отправился в штаб.

— Заходи, заходи, блудный сын, — ядовито улыбаясь, произнёс командир полка, — Нагулялся?

— Так точно, товарищ подполковник. — Такое начало предвещало хорошую вздрючку, но я внутренне собрался и бодро доложил, — Товарищ подполковник, прапорщик Цеханович из командировки прибыл.

— Я вижу, что прибыл, только уж очень долго ты прибывал, — командир потянулся к селектору и отдал приказ дежурному по полку, — замполита полка, командира второго батальона и начальника артиллерии ко мне. А ты постой, постой…, вот тут и подумай… О жизни… о командире своём, который за тебя тут отчитывался… Обо всём подумай…, и о своём будущем тоже подумай.

Я и стоял, и думал:

— Ну…, замполита понятно, начальника артиллерии понятно — А вот чего командира второго батальона вызывает — Непонятно? Он то с какого боку?

Впрочем, всё выяснилось достаточно быстро. Командиром второго батальона был майор Мусиенко. На целину он уходил с должности начальника штаба батальона, а за хорошую работу на целине стал командиром батальона.

— Здорово, Цеханович. Добрался всё-таки. — Мусиенко поздоровался за руку со мной и сел за стол. Через несколько минут подошли начальник артиллерии подполковник Басиев, который дружески подмигнул мне. Начальник артиллерии был из осетинов и в возрасте. Непонятно почему, но он выделял меня, прапорщика, командира второго огневого взвода из остальных артиллеристов. И я как бы ходил у него в любимцах. Почему он меня выделял? Я обычный прапор, командир миномётного взвода. Ну, может быть добросовестный прапор… Он относился ко мне как к сыну. Пришёл вечно озабоченный замполит-казах. Для него идеалом был Леонид Ильич Брежнев и он старался во всём походить на него. Даже внешностью, вполне возможно он даже клеил себе мохнатые брови, вызывая зачастую этим, ядовитые ухмылки офицеров.

— Ну что, товарищи офицеры, будем делать с прапорщиком Цеханович? — После недолгого молчания и разглядывания меня, задал вопрос командир.

Мусиенко решительно поднялся с места и, одёрнув китель, заявил:

— Товарищ подполковник, в том что прапорщик отстал от эшелона моя вина. Он по моему приказу ушёл проверять крепление техники взвода. Вы знает, что на тот момент ни командиру взвода старшему лейтенанту Мусину, ни технику взвода прапорщику Пожидаеву, которого уволили, ни капитану Вахлюеву дело до техники по известным причинам не было. Также нам известно, что прапорщик самостоятельно пытался пересечь границу несколько раз. Предлагаю ограничится командирским внушением.

— Так, твоя позиция понятна. Хотя, товарищ майор, у меня насчёт проверки техники другая информация имеется. — Командир перевёл взгляд на Басиева, — Начальник артиллерии, что скажет? Впрочем, я знаю, что вы скажете…

— Замполит, ты чего молчишь?

Замполит очнувшись от своих мыслей, мазнул по мне безразличным взглядом и рассеянно буркнул:

— Как все, так и я.

Своим кратким заявлением он удивил не только меня, но и остальных присутствующих. При обычном раскладе, замполит не преминул бы закатить речугу, пробиваясь к моим остаткам комсомольской или партийной совести. Это смотря, кто в этот момент стоял перед ним. Лишь спустя несколько месяцев мы все узнали причину сегодняшнего безразличия замполита. В этот момент он решал про себя более важный вопрос. Во второй батальон пришёл молодой солдат армянин и он оказался сыном члена Центрального Комитета Коммунистической партии Армении. Хоть солдат и молчал, не распространяясь об высокопоставленном родителе, подполковник узнал об этом, вызывал бойца на беседу и всё у него выпытал. А замполит любил копить связи на будущее в различных высоких слоях общества. Через полгода после описываемых событий разразился большой скандал. Замполит сумел выбить квартиру для молодой жены бойца, сделал все документы и послал от себя ей вызов. Когда она приехала её уже ждала тёплая должность продавщицы в солдатском магазине соседнего полка. А солдату создал совсем тепличные условия — солдат служил как офицер: днём он был на занятиях, после обеда занимался повседневной деятельностью, а в 19:00 шёл к себе на квартиру к молодой жене. Но надо отдать должное, за пятнадцать минут до подъёма боец всегда был в роте.

Поэтому замполит и не вмешался активно в решение моей судьбы.

— Понятно, — неопределённо протянул командир полка, — Вот как мне тебя, Цеханович, наказать? Вот сам подумай. С сентября месяца ко мне идут доклады — в третьем целинном взводе не всё в порядке. Командир взвода пьёт, взводом не занимается, техник взвода самоустранился. Потом пришлось на замену Мусину выдёргивать целого капитана, командира хим. роты. И тот, тоже по докладам, не собирался работать, а ждал, когда целина закончится. Рота возвращается и тут становится известно, что и замкомвзвод тоже отличился — отстал от эшелона. Честно скажу, первая моя мысль была: составить комиссию, вскрыть твою квартиру, загрузить по акту твои домашние вещи и контейнер отправить на Брест-товарный на твоё имя. Естественно тебя уволить, как и Пожидаева.

Меня прошиб холодный пот. Ведь, командир действительно мог так сделать.

— Но тебе повезло с командирами и начальниками. Мусиенко вызываю, а он говорит мне, что только благодаря тебе третий и четвёртый взвода держались. Что тебя представили к медали «За трудовую доблесть». Подполковник Басиев прибежал — Нельзя, говорит, лучшего командира взвода увольнять. И получается: ты болтаешься, балдеешь и отдыхаешь в Бресте, взвод тут без тебя разваливается, а я тебя даже наказать не могу. Вот что ты мне скажешь на это?

Я облегчённо и незаметно для присутствующих перевёл дух, мысленно вспомнил и поблагодарил бога за майора-пограничника Чириканова и коменданта Бреста. Не спеша достал из внутреннего кармана кителя справку из комендатуры и характеристику, в которой говорилось о месячной службе начальником патруля на Брестском вокзале, где я навёл образцовый порядок среди военнослужащих проезжающих в отпуск и обратно. В последних строках характеристики комендант рекомендовал поощрить прапорщика Цеханович. Всё это я с достоинством положил на стол перед командиром полка.

Командир внимательно прочитал бумаги и, ухмыльнувшись, передал бумаги замполиту:

— Ну ты даёшь, Цеханович. Интересно, сколько водки ты отдал за эти бумажки?

Но я, нисколько не смущаясь, уверенно ляпнул:

— Товарищ полковник, можете лично коменданту Бреста позвонить насчёт меня.

— А я, товарищ подполковник, верю Цехановичу, — начальник артиллерии отложил в сторону мои бумаги. — Это вам не прапорщик Пожидаев.

В том же духе выразился и Мусиенко. Командир посмотрел на замполита, но тот вновь погрузился в свои размышления.

— Ладно, товарищ прапорщик — Живи, — командир решительно взял со стола листы справки и характеристики и положил к себе в стол, — решение по тебе будет следующее: медали «За трудовую доблесть» я тебя лишаю. Её отдадим другому прапорщику. Сколько ты в Бресте прогулял?

— Тридцать два дня.

— А отпуск у тебя сколько с проездом туда и обратно?

— Пятьдесят одни сутки.

— Вот отпуск за 1980 года ты уже можно сказать отгулял. То есть на следующий год ты получишь всего 19 суток отпуска. Думаю, что так будет справедливо.

Слава богу, пронесло. После общения с командиром полка, я мигом слетал на обменный пункт, поменял тридцать рублей на немецкие марки и вечером, накрыв стол, пригласив товарищей по целине, в том числе Мусиенко и Басиева.

* * *

Майские праздники пролетели в один момент, наполненные солнцем и праздничной суматохой, а после них я загоревал. Одиннадцатого мая меня вызвал в строевую часть капитан-строевик и огорошил новостью — Через неделю я еду в отпуск. Так-то по графику отпуск за 1980 год у меня в октябре и надеялся, что к этому времени мои приключения в Бресте забудутся. И тут на: в связи с событиями в Афгане пришёл приказ — отправить офицеров и прапорщиков по максимуму в отпуск, чтобы потом формировать подразделения для развёртывания в Афганистане.

— Цеханович, иди к командиру полка. Я ведь без его согласия не могу тебе дать отпуск на все пятьдесят одни сутки.

Идти к командиру не хотелось. Во-первых: он был новый и не особо мне нравился. Будет куча ненужных вопросов, скучных и нудных рассуждений с его стороны. Короче, не хотелось. Старый командир полка уехал на новую должность в соседнюю дивизию. Вот к нему бы пошёл, а к этому нет.

— Товарищ капитан, а может быть на всё наплюём. Новый командир ничего не знает. Я со своей стороны накрою для вас «поляну». Посидим, выпьем… А? — Я с надеждой воззрился на строевика. Капитан воодушевился на такое соблазнительное предложение и заколебался. Наверняка представил себя сидящим в гаштетте «У Карла», представил столик уставленный пивом, водкой и закуской. Даже облизнулся от вожделенной картины, но потом горестно вздохнул.

— К сожалению, Цеханович, не получится. Ну, уж замполит точно вспомнит и его нытья на месяц хватит. Или ещё кто-нибудь вложит. Нет, иди к командиру. Через неделю включаю тебя в приказ.

После памятного разговора, после возвращения с целины, соскучившись по службе, я активно включился в процесс боевой и политической подготовки. И за короткое время восстановил свой авторитет в глазах командира. Тем более, что по итогам зимнего периода обучения, мой взвод вновь стал отличным. Через два месяца в Германию приехала жена с сыном и я ничего ей о Бресте не рассказал. Ни к чему это ей знать.

Вот меня в эти дни и не радовала почти летняя погода. Дни шли, а я не мог решить свою проблему. Признаться жене и рассказать всё начистоту, это я оставлял на самый последний момент. Но представлял, сколько будет обид с её стороны, за разрушенный отпуск. Она знала о внезапно свалившемся отпуске, да ещё летом, и сейчас в радостном возбуждении готовилась к отъезду в Союз.

Дни шли, пришли загран. паспорта, где у меня и у жены визы были открыты на три месяца, а я никак не мог решить свою проблему. Что ж, завтра буду сдаваться жене.

Послеобеденный полковой развод подходил к концу и начальник штаба ставил последние задачи, как из дверей штаба показались новый командир полка и старый. Перекурив на крыльце, они направились к строю офицеров и прапорщиков, стоявших перед трибуной полкового плаца.

— Полк Смирно! — Начальник штаба рявкнул команду и строевым шагом направился к командиру полка, но тот подходя по дорожке, махнул рукой — Вольно! Вольно…

Старый и новый командиры полков остановились перед строем. Видно было, что они неплохо поддали в кабинете и старый командир прямо лучился от отличного настроения. Перебросившись парой фраз с новым командиром, старый вышел вперёд и, оглядев строй весёлыми глазами, заговорил:

— Товарищи офицеры и прапорщики, воспользовавшись случаем, я завернул к вам, чтобы вот так, открыто и лично сказать вам большое спасибо за тот военный труд, который честно и добросовестно вы выполняли под моим командованием. И то, что я стал начальником штаба дивизии, это и ваша заслуга. Поэтому ещё раз командирское спасибо. Желаю вам тоже военной удачи и успехов. И последнее. С командиром вашим я переговорил и он не против.

Все взыскания, которые на вас наложил я снимаю и об этом будет сделана соответствующая запись в служебных карточках. Чтобы вы с чистого листа начинали службу с новым командиром полка и зарабатывали свои плюсики в его глазах. Ещё раз спасибо и до свидания.

Командиры развернулись и неторопливо пошли в сторону штаба полка, где около крыльца командиры распрощались и старый командир пошёл к стоянке, к своему УАЗику.

— Цеханович, шуруй к командиру, — около меня остановился строевик и махнул рукой на удаляющегося подполковника.

— Так он же сказал, что всё прощает. Значит и мне…

— Беги, догоняй. Это сказано о служебных карточках и выговорах, а у тебя совершенно другое…

Я рванул с плаца даже быстрее чем со старта стометровки и, успев догнать УАЗик, который уже набирал скорость, застучав ладонью по дверце со стороны командира.

— Цеханович, ты чего? — Удивлённый командир вылез из автомобиля и смотрел на меня.

— Товарищ подполковник…, товарищ подполковник…, — запалено дыша, перевёл дух и уже более уверенно заговорил, — товарищ подполковник, по выговорам всё понятно, а насчёт моего отпуска как?

Командир засмеялся:

— Так ты из-за этого чуть под колёса не кинулся?

— Так точно, товарищ подполковник. С завтрашнего дня я в отпуске, а строевик только на девятнадцать дней меня отпускает…

— Аааа…, успокойся. Иди, скажи капитану, что на это тоже распространяется. Ты честно его заработал.

— Товарищ подполковник, уделите пять минут и вместе пройдём к нему. Не поверит он мне…

— Хорошо, ради тебя я пройду.

В прохладной строевой части командир, облокотившись на деревянный барьер, отеческим тоном сказал строевику:

— Товарищ капитан, прапорщика Цеханович отправить в отпуск на полный срок, — повернулся ко мне, похлопал по плечу, — служи прапорщик также добросовестно, как и раньше, и сейчас.

…Брестский вокзал встретил меня не только суетой пассажиров и носильщиков, но и приветствиями знакомых пограничников, что очень удивило мою жену.

— Откуда они тебя знают? Ладно, понимаю армейские, но пограничники…

— Приходилось…, приходилось мне с ними вместе работать…, — напустив тумана, отъехал я от неудобных расспросов.

…Уставшие и довольные от прогулки по Бресту, мы не спеша шли по тихой, тенистой улице в сторону вокзала, как обогнавший нас военный УАЗик внезапно затормозил и резво сдал назад, а поравнявшись с нами, резко остановился. Валя в это время наклонилась к сыну в коляске, а из УАЗика вылез улыбающийся комендант Бреста.

— Цеханович, ты что ли? Ты то какими судьбами опять здесь? Что снова…, — я не дал ему сказать роковые слова, вовремя завопив на всю улицу.

— О, товарищ полковник, здравия желаю, — живо подскочил к офицеру и затряс руку, торопливо зашептал, — товарищ полковник, молчите, ради бога молчите — я с женой.

— Понял, понял…, — в ответ горячо зашептал комендант и тут же браво выпрямившись, представился моей жене.

— Комендант Брестского гарнизона, полковник Смирнов. Ваш муж оказал огромную помощь нашей комендатуре в наведении порядка на вокзале. До сих пор о нём легенды среди военнослужащих Бреста ходят. Спасибо, товарищ прапорщик. — Пообщавшись немного полковник, на прощание галантно поцеловал у жены руку, уехал, а Валя вопросительно посмотрела на меня.

— Не пойму, когда ты здесь всё успел и с пограничниками и порядок на вокзале наводил?

— Да это, когда наша целинная рота перегружалась, вот на это время был прикомандирован к комендатуре для наведения жёсткого порядка среди военнослужащих на вокзале.

Жена была далека от военных вопросов, поэтому удовлетворилась моим ответом, а поздно вечером, когда она с сыном уснули уставшие в купе, я тихонько достал бутылку коньяка и плеснул в стакан грамм сто. Вышел в коридор вагона и остановился напротив окна, глядя на своё отражение в стекле.

Потом чокнулся со своим отражением и залпом выпил коньяк:

— С концом целины тебя, Боря.

Выстрел

— Всё, я побежал, а то вон уже секретари приехали. Ты, Николай Михайлович, давай быстрее занятие проводи, чтобы до темна всё по паркам и складам растащить, — начальник службы РАВ артиллерийского полка майор Сойкин засуетился, увидев подъехавший по асфальту чистенький бордовый Икарус, и быстро слинял с глаз, пусть и гражданско-партийного, но всё-таки начальства.

Капитан Гецман, старший на учебной точке артиллеристов, спешно, но не суетливо, а скорее для проформы, обежал свой участок со стоящими на нём артиллерийскими системами и остался доволен: всё было в порядке — выровнено, стояло, лежало и аккуратно висело на положенных местах. Серый ноябрьский день тоже не подкачал и небольшая минусовая температура только бодрила. Сегодня был последний день показа техники и хим. городок Свердловского учебного центра был заставлен различными образцами техники и вооружения. Ближе к дороге располагалась учебная точка бронетанковой техники и там танкист, ответственный за показ и рассказ с указкой в руке уже готовился к встрече секретарей обкомов Уральского региона и председателей горисполкомов областных центров и крупных городов.

Каждые полгода, перед началом учебного периода, проходили учебные сборы по категориям: командиры взводов, батарей и рот, командиров батальонов и дивизионов, командиров полков и командиров дивизий. Последними проходили сборы с секретарями обкомов и председателями горисполкомов. На это же время разворачивались учебные точки с техникой и вооружением для показа участникам сборов. После танкистов, секретари перемещаются на учебную точку артиллеристов, где капитан Гецман должен был показать и рассказать об артиллерийских системах, которые стояли на вооружении в Советской армии. А сюда привезли и выставили до пятнадцати единиц гаубиц, пушек, миномётов и противотанковых комплексов, включая и ракетную установку. Рядом с ними аккуратными рядками стояли и лежали учебные боеприпасы. Некоторые из них были в разрезе, визуально показывая свою начинку и устройство, другие полностью имитировали боевые боеприпасы с нанесённой на них маркировкой. Потом шла учебная точка со стрелковым оружием, дальше стояли связисты, химики, тыловые службы расставили пункты хозяйственного довольствия, полевые бани, вошебойки, медики развернули полевые медицинские пункты. То есть всё поле было забито до отказа и все с нетерпением ждали, когда пройдут секретари, чтобы быстро свернуться и разъехаться по своим частям. Всем уже за неделю стояния на поле всё надоело и обрыдло.

Секретари обкомов неспешно вышли из чистенького автобуса, скучились на краю площадки и над ними в сторону поля потекли вкусные, сизо-голубые дымки дорогих сигарет и папирос. Сборы по плану были на три дня и сегодня у них тоже был последний день. Наверняка, вечером наш секретарь обкома Ельцин, крупная фигура которого сейчас выделялась своим высоким ростом среди остальных, на правах хозяина даст банкет по случаю окончания сборов и всех их тёпленьких, пьяненьких и сытых развезут на служебных «Волгах» кого в свои регионы, а кого на поезд или самолёт.

Но, честно говоря, и сейчас, даже издалека, было видно, что во время переезда на Учебный центр секретари тяпнули граммулек по 150–200 хорошего коньяка. Были они весело возбуждены, раскрасневшиеся, щеголяя полу расстёгнутыми и распахнутыми дорогими пальто.

Гецман, по-доброму глядя на разудалое партийное начальство, улыбнулся и чуть ли не в азарте потёр ладони друг об друга. Он тоже после показа техники вместе с танкистом, мотострелком и медиком, придут к тыловикам, где также, за спиртиком медиков и закуской тыловиков тоже отметят окончания показа техники.

Перекурив на асфальтовой площадке, секретари неторопливо направились к учебной точке с бронетехникой и танкист, чётким строевым шагом подошёл к генералу, шедшему впереди и доложил о готовности к занятию. Генерал-окружник вяло махнул рукой и секретари сгрудились у первого танка. А генерал, послушав пару минут, лениво побрёл через недолгое поле в сторону небольших зданий учебного центра. Группа партийных руководителей, перемещаясь вдоль ряда бронетанковой техники, столов и плакатов, слушая танкиста, медленно приближалась к учебной точке артиллеристов.

Гецман, чувствуя себя спокойно и уверенно, желал только одного — скорее провести занятие и быть свободным.

Наконец-то танкист закончил и секретари пришли на вторую учебную точку и капитан браво подошёл к Ельцину, который был впереди всех, и чётко доложил о готовности к проведению занятия.

Польщённый, первый секретарь Свердловского обкома, довольно махнул рукой и густым голосом произнёс:

— Давайте, товарищ капитан, расскажите нам про артиллерию.

Офицер повернулся и длинной, острой указкой, показав на первый образец, хорошо поставленным голосом произнёс:

— Товарищи, пройдёмте к гаубице Д-30…, — и первым направился к орудию. Высокий, статный офицер, с чёткими уверенными движениями, спокойным голосом, в отличие от мелковатого танкиста, явно понравился секретарям обкомов и те, охотно обступив гаубицу, доброжелательно поглядывая на Гецмана, приготовились слушать.

— Ста двадцати двух миллиметровая гаубица Д-30 предназначена для уничтожения живой, бронированной силы противника, а также…

Капитан уверенно изложил тактико-технические характеристики гаубицы. Ответил на пару простых вопросов и перешёл к следующему орудию — 152 миллиметровой гаубице Д-1 конструкции Петрова. Также чётко доложил её ТТХ и несколькими ёмкими предложениями кратко рассказал историю создания гаубицы в дни Великой Отечественной войны, сделав особый акцент на партийное руководство в ходе создания гаубицы, что очень понравилось секретарям и они одобрительно загудели, обмениваясь репликами. Так, постепенно, группа двигалась вдоль ряда арт. систем, слушая ёмкий и интересный рассказ и пояснения капитана. И через пять минут, всё бы благополучно и кончилось. Секретари ушли на следующую учебную точку, а капитан Гецман, выпив с товарищами спирт, уехал бы к себе в часть и так и остался надолго капитаном. И как бы у него сложилась дальнейшая служба — только одному богу было бы ведомо.

— Товарищи, я же служил и воевал с японцами на этой пушке, — от группы секретарей отделился импозантный секретарь обкома и возбуждённо подбежал к 76 миллиметровой пушке, — смотрите, смотрите…

Бывший артиллерист знающе нажал на кнопку стопора рычага, который легко выпал вниз, прямо ему в ладонь и также уверенно, сильным рывком опустил клин-затвора и заглянул в ствол. Потом переместился к прицельным приспособлениям и стал крутить маховики горизонтальной и вертикальной наводки:

— Товарищи…, вот на такой же пушке, сорок четвёртого года изготовления целый месяц воевал… Во…, и эта сорок третьего года… Товарищ капитан, а что они до сих пор на вооружении стоят? — Секретарь откинулся от прицельных приспособлений и заинтересованно повернулся к руководителю занятий.

— Нет конечно. Они сданы на склады хранения, а по несколько единиц оставлены при артиллерийских подразделениях для проведения учебных стрельб. Для сравнения — один осколочно-фугасный выстрел 122 миллиметровой гаубицы стоит как пара хромовых сапог. А во время войны нашим доблестным тылом было произведено такое количество снарядов для 76 мм пушек, что до сих пор мы стреляем снарядами выпуска 1944 года, — капитан Гецман повернулся и длинной деревянной указкой показал на учебные снаряды в открытых ящиках, — вот даже на учебных снарядах маркировкой обозначен 1944 год.

Секретарь-артиллерист азартно и сильно крутанул рукоятку механизма горизонтальной наводки, неожиданно предложив:

— Товарищ капитан, а давайте по этой пушке я сам проведу занятие. Посмотрим, что у меня в памяти осталось через сорок лет.

Гецман разрешающе кивнул головой и секретарь забрал у него указку:

— Поближе, поближе товарищи. Так с чего начнём?

Присутствующие оживлённо обступили орудие со всех сторон, а их товарищ на несколько секунд задумался, а затем, к удивлению Гецмана, толково стал излагать тактико-технические данные пушки, ревниво поглядывая на капитана. Но увидев одобрительный кивок, отвернулся и, тыкая указкой в основные узлы и детали пушки, пусть и несколько путано, но также бойко рассказал предназначения и устройство механизмов. А когда через пять минут закончил, то под одобрительные возгласы слушателей удивлённо воскликнул.

— Ну, надо же, а я оказывается всё ещё помню это…

— Сергей Петрович, а как она заряжается и стреляет? — С любопытством спросил один из коллег артиллериста.

— Да просто, — Сергей Петрович подошёл к ящику с учебными снарядами и наклонился над ними, — левую ладонь подводите под снаряд, а правой рукой берётесь за низ донышка гильзы и бежите к пушке, где клин-затвора уже открыт.

Сергей Петрович легко и ловко выхватил учебный снаряд из гнезда ящика и проворно подскочил к затвору. К этому моменту все стоящие вокруг пушки сосредоточились между станин и с любопытством наблюдали за действиями товарища, а капитан Гецман не вмешивался и с уважением смотрел на секретаря-артиллериста.

— Теперь смотрите дальше. Тут есть свои тонкости. Снаряд засовываете в канал ствола, а правой рукой, тыльной стороны ладони с силой толкаете гильзу вперёд, одновременно уводя руку вверх. Вот так…

Секретарь ловко толкнул вперёд гильзу и затвор сочно клацнул, заперев снаряд в канале ствола.

— Во…, как оказывается, — восхитился задавший вопрос и тут же спросил, — а на что надо нажимать чтобы стрельнуть?

Сергей Петрович сдвинулся ещё левее и положил руку на спусковой рычаг:

— Вот спуск и на него нажимаем…

Артиллерист нажал на рычаг и вместо сухого щелчка ударника неожиданно оглушающе грохнул выстрел, на мгновение скрыв белым дымом происшедшее от остолбеневшего Гецмана.

Тут же открывшиеся картина привела капитана в ещё больший ужас. Не закреплённая и стоявшая на ровной площадке пушка, от выстрела высоко подскочила и отпрыгнула назад, сбив с ног стоявших за ней. На небольшой площадке в живописных позах лежало половина секретарей обкомов и лица некоторых из них были в крови. Но обнадёживало то, что все они пусть и заторможено, но шевелились на земле, а пару человек стонали и шипели от боли сквозь зубы, держась руками за ноги. Остальные, обалдевшие от происшедшего, стояли каменными столбами.

— Конец мне… Политику пришьют… Законопатят в такую дыру, что стану действительно пятнадцатилетним капитаном… Никогда мне не быть майором… Но как вместо учебного снаряда в ящике оказался боевой? — Вихрь мыслей мигом пронёсся в мозгу и профессионализм военного в такую трагическую минуту помог Гецману принять правильное решение и правильную линию поведения.

Капитан сорвался с места и подскочил к упавшим:

— Так товарищи, что тут у нас? Так у вас откуда кровь? А ерунда… кожа лопнула на лбу… Ничего, ничего… Сейчас вас перевяжут. А у вас? Кровь из носа… Так… хорошо. Что с ногой? Сильно ударило станиной? Шевелить можете? Ага…, нормально, а ну-ка ещё разочек… Ну…, совсем нормально. Попробуйте встать. А вас только сильно ударило…? Ничего не сломано…? А у вас?

Таким образом капитан Гецман в течение минуты быстро осмотрел всех пострадавших и был сильно удивлён и одновременно обрадован. Из упавших, лишь двое получили сильные удары: одного ударило по ноге не закреплённой станиной, а другого практически на конце отката достало казёнником. Стоял бы он сантиметров на десять ближе и ему бы напрочь раздробило бедро. А так отделался синяком и ему в качестве компенсации Ельцин тут же дал глотануть из никелированной фляжки коньяка и довольно гудел:

— С крещеньем, Иваныч…, с крещеньем… Товарищи кому ещё фронтовых сто грамм? Подходи…

Все оживлённо зашевелились и потянулись к Ельцину, а к пушке как-то мигом налетели со всех сторон офицеры с остальных учебных точек.

Но Гецман со словами:

— Вы чего, выстрела пушки не видели? Расходитесь по своим точкам, занятия ещё не закончились, — тут же выгнал их, оставив только офицеров-медиков, которые бегло осмотрев лоб пострадавшего, начали профессионально и быстро бинтовать голову:

— Всё нормально, товарищ секретарь, сейчас вас отвезём в госпиталь и там, в нормальных условиях, обработаем рану.

Но секретарь бурно запротестовал и поднялся со станины:

— Вот занятие пройдёт, тогда и окажете более квалифицированную помощь. Товарищи…, товарищи…, Борис Николаевич… мне, мне сто грамм…, — и с нервическим хохотом ринулся в небольшую толкучку вокруг Ельцина, к которому из автобуса уже притащили несколько бутылок армянского коньяка, а ещё через минуту прибежала запыхавшиеся молодая женщина с подносом, где горкой лежали небольшие, но аппетитные бутербродики…

Пока секретари бурно, перебивая друг-друга, весело обсуждали неожиданное происшествие. Гецман, сохраняя внешнее спокойствие, хотя в душе всё кипело, подошёл к пушке.

— С секретарями всё нормально, впечатлений теперь у них хватит на весь год, а вот куда улетел снаряд — это ещё тот вопрос? — Капитан поглядел на пушку.

— Так, угол подъёма ствола на глаз около 20 градусов, а максимальная дальность полёта снаряда 13300 метров, значит снаряд улетел где-то на шесть километров. И ствол смотрит на город…, — Гецман отчаянно заскучал, представляя, куда мог залететь снаряд и что натворить, — это ж как раз по домам Вторчермета… Точно мне майором не быть… Так капитаном на гражданку и уйду. Но всё надо заканчивать красиво.

— Товарищи… товарищи, давайте заканчиваем и переходим к следующему орудию, — секретари озадаченно замолчали, повернувшись к офицеру, а Ельцин удивлённо спросил.

— А что занятие разве продолжится?

— Да, мы ещё не до конца отработали вопросы данного занятия. Вашему вниманию предлагается 120 миллиметровый миномёт. Он предназначен…, — спокойный и уверенный тон капитана подчинил себе людей, которые могли в бараний рог свернуть чины и побольше, чем капитан и они послушно пошли к миномёту. Через пять минут Гецман закончил занятие, поблагодарил слушателей за дисциплинированность и передал на следующую учебную точку офицеру-мотострелку.

А сам снова ринулся к пушке и маховичком прицела за пару секунд выгнал продольный уровень на середину, тем самым определив прицел, соответствующий углу возвышения ствола. По компасу прикинул направление и снова затосковал. Была минимальная надежда, что всё-таки куда-нибудь, но только не по домам. Но нет: прицел и направление показывали на городские кварталы Свердловска.

Из небольшого леска, скрывающего здания учебного центра вырвалась фигура ответственного за секретарей генерала и отчаянно ринулась в сторону учебной точки артиллеристов. Полы шинели вились вокруг ног бегущего через поле начальника, мешали ему, но он летел изо всех сил, переживая за вверенных ему партийных боссов, а ещё больше за свою карьеру.

— Капитан, что тут случилось? — Гецман, смирившись с предстоящей участью козла отпущения, безразлично, несколькими предложениями обрисовал происшедшее и спокойно выслушал возмущённый рёв генерала.

— Капитан, тебе звиздец… Кто додумался положить вместо учебного снаряда боевой? Какой дурак? Что ты плечиками пожимаешь? — Но поняв, что офицер смирился со своей судьбой и ему до одного места начальственный рёв, развернулся и помчался на учебную точку мотострелков. Гецман достал сигареты и закурил, наблюдая, как генерал виновато что-то объяснял Ельцину, оправдывался и ни как не мог понять, почему от него, как от назойливой мухи, отмахивался первый секретарь обкома партии, который в случаи войны был бы членом военного совета округа.

Через час, пройдя все учебные точки, высокопоставленные участники сборов опять вернулись к 76 миллиметровой пушке. Снова появился коньяк, водка, женщина с подносом полным бутербродов. В свой тесный кружок затащили капитана Гецман и Ельцин щедрой струёй налил ему в стакан водки. Выпили. Тут же крутился, непонятно откуда появившийся фотограф, и секретари охотно фотографировались на фоне пушки. А, выпив ещё по сто грамм, охотно разлеглись на земле в тех позах, в которых они оказались после выстрела. Опять фотографировались. Тут же суетился и генерал, радостный от того, что все его подопечные отделались в принципе ушибами и лёгким испугом и всё это воспринимали как весёлое, военное приключение. А значит, карьере генерала ничего не грозит. Приняв на грудь ещё по сто грамм, секретари щёлкнулись на групповое фото, а потом дружно пригласили сфотографироваться вместе с капитаном. Хотя на душе «скребли кошки», Гецман натужено улыбался, шутил, выпивал вместе со всеми и даже позабавился, когда перед тем как сфотографироваться даже произошла некая борьба между партийцами за право стоять рядом с капитаном. Ельцин, как хозяин принимающей области нерушимой глыбой стоял справа от Гецмана, а слева от офицера, толкаясь и отталкивая друг друга, пытались занять место другие. Но и это фотографирование закончилось, секретари пожав руку руководителю учебной точки, потянулись в сторону автобуса. Сели и уехали. И как только автобус скрылся за соснами, из-за всех кустов, углов и бугров полезло начальство всех рангов. Непонятно откуда вывернулись УАЗики, чёрные «Волги» и учебная точка артиллеристов заполнилась лампасами и чинами в каракулевых папахах, в толпе которых сиротливо затерялись шапки Гецмана и майора Сойкина. Тут же начался разбор полётов.

С начальственным апломбом и самоуверенностью в своей высшей правоте, окружники наехали на командование дивизии, ответственное за показ техники и соответственно за происшедшее. Командир дивизии с замами отбивались вяло, всё-таки ощущая себя отчасти виноватыми, но всё равно спорили, ссылаясь на то, что секретари не в претензии и всё обошлось. Но всё-таки палку в противостоянии с окружниками не перегибали, так как ещё не знали места и последствий разрыва снаряда. Устав бодаться друг с другом, они объединёнными усилиями накинулись на капитана Гецман, типа: и учебное место подготовлено плохо, и занятие проведено не на высоком методическом уровне, а когда учуяли и запах спиртного, то Гецману твёрдо было обещано место в Забайкальском военном округе. Причём пообещали, дыру для службы подобрать ему специально. А в ходе дальнейшего разбирательства оказалось, что и остальные снаряды в ящике были боевыми. Тут уж все дружно переключились на майора Сойкина.

Особо злобствовал заместитель командира дивизии по вооружению, искренне считая, что чем громче он орёт на майора, чем изощрённей он его ругает, тем меньше лично его ответственность за происходящее.

Майор Сойкин пытался что-то отвечать, ссылаясь на какое-то приказание, но зам комдива его раз за разом обрывал, не давая возможности тому оправдаться. Наконец полковник выдохся, считая, что он сломал Сойкина и уже спокойно, но устало задал почти риторический вопрос.

— И какой идиот мог отдать тебе такой приказ, не понимаю?

В наступившей тишине, майор Сойкин принял строевую стойку и бодро брякнул, ввергнув присутствующих в изумление:

— Вы, товарищ полковник, и отдали мне приказ вместо учебных выставить боевые…

Тишина ещё более сгустилась и все взгляды уже скрестились на побледневшем полковнике, который даже дар речи потерял от такого обвинения. Он немо открывал и закрывал рот, тряс руками, а когда сумел обрести голос, обиженно заревел:

— Майор, ты болтай да не заливайся… Как я мог такой дебильный приказ отдать?

Но Сойкин твёрдо стоял на своём:

— Так точно, товарищ полковник, вы и отдали. Перед показом техники я к вам приходил и докладывал, что у меня нет учебных боеприпасов для 76 миллиметровой пушки и просил вас помочь мне в этом вопросе. Вы тогда сказали — Майор, ты за это отвечаешь, вот и крутись. А если нет учебных выстрелов, то хоть боевые ставь — мне всё равно. Главное, чтоб снаряды были. Вот я и поставил.

Майор, чтобы придать большей правдивости своим словам, даже руку к головному убору в воинском приветствии приложил. Опять наступила озадаченная тишина, которую нарушил командир дивизии, замысловато выругавшись.

Перепалка между окружниками и дивизионщиками возобновилась с новой силой, главным лейтмотивом которой было — Какие бестолковые подчинённые — такое и само руководство дивизии…

Чем бы эта перепалка закончилась, на какой ноте — непонятно?! Но в самый разгар к учебной точке подъехал УАЗик с дивизии, а следом за ним чёрная «Волга» откуда грузно вылез генерал-майор, сопровождавший секретарей обкомов. Бравый майор со штаба дивизии, мотавшийся узнать судьбу разрыва и это он выскочил из подъехавшего УАЗика, подскочил к командиру дивизии и доложил, что снаряд перелетев совхоз «Свердловский» разорвался на пустыре, не долетев до пятиэтажек 200 метров.

… — Никто даже не обратил внимание на разрыв, — закончил свой рассказ майор и все облегчённо вздохнули. Повеселели, но по инерции, правда, уже для порядка, продолжали ругать, обещая Гецману и Сойкину суровые разборки и различные последствия. Когда все замолчали, собираясь разъезжаться, генерал молча слушавший все эти тёрки, властно поднял руку и заявил.

— А теперь слушайте меня. Так вот. Первое: Секретари обкомов остались очень довольные от показа техники и от высокого уровня организованности данного мероприятия. Второе: Особую благодарность они выразили капитану Гецман, которого они просили особо отметить за его личную подготовку, за выдержку и спокойствие в нестандартной ситуации, за смелость и хладнокровное поведение в ходе происшествия. Третье: первый секретарь обкома партии товарищ Ельцин будет лично ходатайствовать перед Командующим округа о поощрении капитана Гецман. Так что спасибо, товарищ капитан. Благодаря вашим грамотным действиям вы ещё раз в глазах партийного руководства Урала подтвердили высокий статус офицерского корпуса и я тоже буду ходатайствовать о вашем поощрении.

Такое неожиданное заявление окружного генерала сразу же сократило круг виновных и начальственный гнев, хоть и смягчённый положительной реакцией секретарей и отсутствием последствий разрыва снаряда, обрушился на майора Сойкина. После тщательного разбирательства было принято решение — отправить майора Сойкина в ссылку, в распоряжение Забайкальского военного округа. Как впоследствии стало известно, в управление кадров Забайкальского округа особо не разбираясь — Чего прислали майора и за что? И отправили Сойкина на равнозначную должность в Монголию, где он и прослужил благополучно пять лет.

Ельцин и генерал выполнили своё обещание и капитан Гецман был щедро поощрён Командующим округа, что явилось хорошим толчком для быстрого и хорошего карьерного роста офицера. А в частях округа довольно часто и со смехом вспоминали курьёзный случай на показе техники.

Живой уголок

Командир дивизиона майор Безсмельницын шёл через продуваемый всеми ветрами и снегами полковой плац в отвратительном состоянии духа.

— Затрахали!!! Блин!!! Как это уже всё надоело… И так в дивизионе крутишься, как скотина, только чтобы всё было в порядке… И на…, тебе ещё этого не хватало, — майор яростно и неосторожно плюнул против ветра и сразу же получил смачно-возвратный плевок в лицо, что привело офицера в ещё большую ярость.

В довершение всего в холодном стеклянном предбаннике крыльца казармы он лихо поскользнулся и, беспомощно махая руками в безуспешной попытке восстановить равновесие, с силой грянул на скользкий и холодный мрамор, хорошо приложившись спиной.

А когда, раньше времени отпустив ручку двери казармы, тяжёлая дверь дала ему под зад хороший пинок и он залетел в казарму прямо к тумбочке дневального, злоба на весь мир затмила командирские мозги.

Такое внезапное появление командира дивизиона — как чёрт из коробочки, да ещё с сочным ударом под зад, весь суточный наряд, сплошь состоявших из дембелей, привело в нешуточно-тревожное состояние. Дневальный рядовой Джамбулатов, первый пришёл в себя, мигом принял строевую стойку и рявкнул на всё расположение команду «Смирно!», после чего в воинском приветствии приложил руку к почти пустой голове, где шапка лихо была сдвинута на затылок так, что непонятно из-за чего она там вообще держалась. Она то, то есть шапка, и стала причиной дальнейшей нелепо-комической ситуации. Затуманенный от злости взгляд командира зациклился на этой злосчастной шапке и Безсмельницын, еле сдерживая себя, прошипел сквозь зубы:

— Шапку поправь…

В глазах Джамбулатова мелькнуло удивление от услышанного, но его тоже заклинило и он тихонько спросил майора:

— Какую шапку…?

— Головной убор поправь… Ты что, сынок, мозги заморозил? — Заорал майор, зверски выкатив глаза.

Дневальный глубоко вздохнул, решился, протянул обе руки к голове командира дивизиона и аккуратно вернул на своё место на голове его шапку, которая от сильного удара дверью далеко сдвинулась на командирский затылок. Поправив шапку, Джамбулатов, вновь принял строевую стойку и приложил руку к голове.

Остальной внутренний наряд в ужасе замер, ожидая немедленного разгрома, но командир от такой дурацкой ситуации только застонал, как от зубной боли, резко развернулся и скрылся за дверью своего кабинета.

Сев за стол, он немного успокоился, а представив, как дневальный поправляет на его голове шапку, даже фыркнул в коротком нервном смешке. Но окончательно в более-менее нормальное состояние он пришёл, когда достал из сейфа початую бутылку водки и навернул сто грамм. Правда, не надолго, воспоминание о полковом совещании вернуло его обратно в мрачное расположение духа.

— Чёрт побери эту «витрину округа». Ведь надо же, как отодрали и главное — За Что?

В первом дивизионе, в первой батарее был навечно зачислен Герой Советского Союза старший лейтенант Борщик. А в соседнем мотострелковом полку в первой роте был другой Герой Советского Союза навечно зачислен.

Дивизия «придворная» и Командующий округом с первым секретарём обкома Ельциным, чуть ли не каждую неделю посещали городок. Приезжали в округ и московские комиссии и куда их везти, как не в 32ой военный городок, где и базировалась дивизия.

Городок был как любой другой военный городок начало восьмидесятых. Огромная офицерская очередь на получения жилья, на территории много ветхих и старых бараков еще со времён войны. Всё было если не убого, но достаточно мрачно. Недавно построена современная огромная, светлая пятиэтажная казарма, но казённая простота внутреннего убранства и планировка сводила на нет все плюсы от этого строительства.

И вот весной 82 года Министерством обороны было принято решение на базе дивизии провести десятидневные сборы высшего генералитета, куда будет привлечено около семисот генералов всех рангов и столько же полковников, лежащих на генеральских должностях.

Когда Командующий округом и Ельцин приехали в городок, чтобы разобраться — А где эти полторы тысячи будут размещаться? Где питаться? В каких классах и аудиториях пройдут занятия? На что они будут смотреть, когда будут идти по городку?

Посмотрели, поглядели и пришли в ужас — Городок, в том состоянии, просто не может принять генеральские сборы.

Но через полгода титанических усилий округа, области и дивизии все вопросы были успешно решены. Сборы прошли на «Ура», но Командующий и Ельцин решили всё довести до окончательного вида — Когда не стыдно будет привести в дивизию любую делегацию и не стыдно показать, как живут войска. Тогда-то и было принято решение сделать «витрину округа», куда входили первый геройский батальон соседнего мотострелкового полка и первый дивизион арт. полка.

Ещё полгода скандалов, криков, ругани, пинанье под жопу, упорного труда всего дивизиона и расположение первого дивизиона из затрапезного превратился в музей, где ходят исключительно в войлочных тапочках и боятся притронуться к экспонатам.

Весь дощатый пол был снят и где было спальное расположение настелили приличный паркет и залакировали его, а в центральном проходе казармы и места построение подразделений уделали красивым мозаичным полом. Во всех помещениях была полировка, Каслинское литьё, зеркала, красивые тюлевые шторы на окнах…

Да…, это была уже не армейская казёнщина. Здесь уже было просто приятно находиться и жить. Но были опасения и здоровый скептицизм, что в течение нескольких месяцев всё это будет разгромлено и разбито любимым личным составом, но как это не удивительно, вся эта обстановка наоборот дисциплинировала даже диких азеров, выловленных и отправленных в армию, когда они спустились с гор за керосином. И бойцы ревностно поддерживали порядок.

И надо отдать должное командиру дивизиона, который вложил во всё это кучу своего здоровья и километры нервов. Он, конечно, был за это отмечен и хорошо отмечен и командованием полка, дивизии. Не остался в стороне и округ.

Но после всего этого его драли ещё больше, но уже за поддержание парадного стиля и стали активно толкать в спину:

— Товарищ майор, чего мы остановились? Всё это хорошо. Но надо двигаться вперёд. Думать, творчески мыслить, так чтобы после вас можно всё это внедрять и в другие подразделения.

Вот это было самое трудное. После очередной вздрючки, Безсмельницын долго и задумчиво ходил по расположению, пристально присматриваясь ко всем углам и тёмным закуткам и наконец-то остановился около стенных шкафов от пола до потолка, где размещалось вещевое имущество первой и второй батарей. Долго стоял и тупо смотрел на эти шкафы, а потом радостно вскричал…

Конечно, мы все знаем, что провопил Пифагор когда-то, опустившись в ванну с водой. Но комдив был не греком, а нормальным русским мужиком и слов в этом радостном крике было гораздо больше и прозвучали они сочнее, выразительней, многоэтажней.

Припечатав хорошим словом последний, кажется двенадцатый этаж словесной конструкции, коротко бросил приказ дневальному:

— Комбата второй — Ко мне!

А через десять минут ставил капитану Кальневу задачу:

— Кальнев, твоя территория? Твоя. Так вот. Вот этот ряд дверок снимаешь. Всё оттуда убираешь, натягиваешь сетку. Не понял? Где сетку взять? Ты, что мне этот вопрос задаёшь? Я тебе задачу ставлю — вот и думай, где её заразу взять. Меня не волнует, где ты её украдёшь. Ну не ты, так твои солдаты. Хорош спорить — слушай дальше. Натягиваешь сетку и наловите штуки четыре, пять ворон. И посадите туда. Будет что через несколько дней показать Командующему. Вечером с совещания прихожу, и ты мне показываешь уже готовые клетки с воронами. Кальнев, ты заколебал. У тебя сорок долб…в в батарее, грамотно ставишь им задачу и они тебе сорок ворон принесут. Тебя что, учить что ли? Нет!? Ну, вот тогда… Всё, давай. Вечером смотрю.

Вечером вместе с комбатами он уже любовался целой стаей ворон, которые от нервного потрясения, связанное с наглым пленением, яростно долбили клювами картофельное пюре и жареную рыбу, принесённую с солдатского ужина.

А ещё через два дня, под умилёнными взглядами свиты, Командующий округом сунул палец с семечкой через сетку и тут же выдернул его, изумлённо вскричав:

— Блядь…, как больно клюнула сучара…, — тем самым вызвав подхалимское хихиканье сопровождающих.

Всё бы ничего, но через два дня вороны стали массово помирать и ещё через два дня новая партия ворон громко каркала за сеткой. Но всё повторилось в точности, как и с первой партией.

— Безсмельницын, Кальнев, чего за херня? Они же жрут, как солдаты…, И чего они тогда мрут, как при холере? — Командир полка задавал и задавал новые вопросы, но ответа от подчинённых получить не мог, видя лишь недоумённое пожимание плечами.

— Товарищ майор, всё — разбирайтесь тут. Я что, за вас должен думать? Ты командир дивизиона, вот с Кальневым и думайте. Через неделю Командующий снова посетит казарму. Надеюсь, что вы удивите его и заработаете себе плюсики, да и полку тоже…

В единственный в городе зоологический магазин был отряжён офицер дивизиона и на следующий день в казарме появился молодой человек явно ботано-зоологического вида. С умным видом, через очки с толстыми линзами, осмотрел клетки с квёлыми воронами, задал несколько простеньких вопросов и солидно изрёк:

— Всё понятно. Воронам ведь тоже надо спать, а у вас здесь круглые сутки горит свет. Нет смены дня и ночи. Всё у них перепуталось — вот и мрут. Вы на ночь клетки чем-нибудь плотным завешивайте.

Совет выполнили и падёж ворон прекратился. Через неделю, как только Командующий зашёл в казарму, так сразу же свернул к клетке, но вороны дерзко не проявили к нему даже вялого любопытства. А когда Командующий потряс сетку с верхней жёрдочки с громким стуком свалилась самая здоровая птица и тут же сдохла.

— Мдаааа…, — задумчиво протянул Командующий и вышел из казармы.

После отъезда Командующего, вороны были безжалостно вытащены из клеток и вышвырнуты на декабрьский мороз. Огромные птицы за неделю пребывания в казарме привыкли к теплу и без возможности полетать потеряли некоторые навыки к полётам. Пару из них тут же на плацу благополучно издохли, а остальные, доковыляв до сугробов, долго там каркали, после чего тоже отдали душу своему птичьему богу.

А около пустых клеток кипел мозговой штурм — Что делать дальше? Кипеть то он кипел — но результатов он не давал. После обсуждения ряда безумных предложений все выдохлись, дружно достали сигареты и молча задымили, разглядывая расположение.

И тут подал голос дневальный рядовой Иващенко, с интересом прислушивающийся к горячей и развёрнутой дискуссии:

— Товарищ майор, разрешите своё виденье сказать.

— Ну…, — поощрительно кивнул головой комдив и с интересом глянул на толкового солдата.

Дневальный отошёл от тумбочки и встал около окна в торце широченного коридора лицом к группе офицеров:

— Вот смотрите. Здесь от окна до дверей туалета пять метров. Ширина коридора в этом месте четыре метра. И этот кусок коридора никем не используется. Мы здесь даже не курим, когда нет офицеров, — все офицеры одновременно посмотрели на сигареты в руках и перестали курить, — вот и предлагаю здесь разбить живой уголок. Типа…, ну например вот здесь поставить берёзу небольшую…, до потолка. Здесь какой-нибудь декоративный пень. Обложить его мхом. Тут ещё что-нибудь… Надо только продумать передний план и второй. Да…, на ветки берёзы посадить глухаря. Очень бы он смотрелся…

— Да он сдохнет. Ему же тоже надо спать, — быстро возразил капитан Кальнев, моментально поняв, что его лично пошлют в лес ловить глухарей.

— Зачем же живого? Чучело…

— Иващенко, — пробудился майор Безсмельницын, — ты же у нас что-то там кончал, насколько я помню.

— Не…, товарищ майор, не успел. На ВГИКе я учился, режиссерский факультет… — Солдат тяжело вздохнул, видать вспомнив что-то неприятное, — я там профессору в рожу заехал. Вот меня и отчислили. Сказали, в армии отслужишь — приходи, возьмём обратно.

— Кальнев, — комдив повернулся к командиру батареи, — я его снимаю с наряда, а ты Иващенко, через час ко мне. Продумай всё, попробуй это нарисовать, чтоб образно было.

Через полтора часа комдив пулей вылетел из своего кабинета и радостно заорал на всё расположение:

— Кальнев…, Кальнев, чёрт тебя побери… Иди ко мне.

— Садись, — скомандовал возбуждённый майор, когда комбат-2 появился в кабинете, — смотри, что он придумал. Ну…, Маладца… Чаще надо к бойцам прислушиваться и приглядываться. Золото у нас солдаты. Вон у Кирьянова связист — резчик по дереву. Такие вещи вырезает. А, дальномерщик Снытко — мастер спорта по шахматам. Ну, Иващенко, если пройдёт, как ты тут говоришь, я тебе весной по дембелю такую характеристику дам…, такое направление выправлю, что тебе сразу фильм снимать дадут. Кальнев, слушай меня внимательно. Даёшь ему в помощь двоих толковых солдат и оказываешь ему всемерную помощь. На глухаря офицерами скинемся и через неделю у нас будет, что показать Командующему с Ельциным.

Командующий был приятно удивлён, как только зашёл и услышал щебет и щёлканье множества мелких птиц. Ещё больше удивился, увидев сам уголок. На двадцати квадратных метрах расположилась живописная поляна с берёзкой, свесившие тонкие ветви, с колоритным пнём, с небрежно лежащими аккуратными брёвнышками. Весь пол был устлан вечнозелёным и густым мхом, откуда выглядывали большие и красивые камни. На крепкой ветке берёзы сидел большой глухарь, в любовном угаре подняв голову вверх, и казалось, что он сейчас издаст возбуждённый клёкот, подзывая к себе самочку.

Во всех клетках, которые укрупнили прыгали с ветки на ветку и совершали небольшие, короткие пролёты множество мелкой дичи — синицы, клесты, снегири, воробьи. Клесты при это активно выклёвывали из сосновых шишек семечки. На стенах висело несколько досок с искусно вырезанными сюжетами из природы. А на пне лежала раскрытая шахматная доска с расставленными фигурами.

— Вот это да! — Удивлённо протянул Командующий и повернулся к начальнику политуправления, — надо распространить этот опыт среди других частей. Вы только послушайте, как птицы щебечут и сердце сразу размякает.

Все были довольны, но больше всех был доволен рядовой Иващенко, который тут же, у живого уголка, получил десятидневный отпуск с выездом на Родину от командира полка.

И началась лихорадка и карнавал идей. Через три дня в расположении появился старый козёл. Откуда его притащили среди зимы бойцы, крыто мраком. Козёл в казарменную обстановку и солдатский коллектив влился мгновенно, а к следующему приезду Командующего этот солдатский коллектив, ради смеха, обучил его курить. Причём, вставляли сигареты сразу в две ноздри и помытый, вычищенный козёл с удовольствием дымил, весело выпуская наверно из всех своих дыр синий дым. Встреча Командующего с курящим козлом прошла на «Ура», но всё-таки генерал-полковник сделал общее замечание о вредных привычках.

Но козёл до следующего приезда начальства не удержался. Он достал всех. Быстро впав в зависимость от никотина, ему уже не хватало тех четырёх-шести сигарет на сутки. Он требовал от солдат своего всё больше и больше. И чем больше курил, тем больше ему хотелось. Стал по ночам будить то одного, то другого, а когда сонные солдаты отпинывались или хлестали его наотмашь тапочком — разбегался и сильным ударом рогов скидывал жадюгу с кровати и среди ночи начиналось веселье. Обиженный боец бегал за козлом, а остальные веселились. И срал, где не попадя. Благо хоть срал катышками, но всё равно было неприятно вступить ночью в кучу катышков, да при этом ещё и поскользнуться, и качественно хрястнуться на холодный мозаичный пол.

После козла в казарме обосновалась собачка таких «дворянских кровей», что даже опытный собачник не смог бы сказать, сколько кобелей одновременно поимели её мамашу. Собачка была умненькой, но жутко не любили офицеров и когда ночью приходили с проверкой дежурный или его помощник, весь дивизион просыпался от звонкого лая. Второй этаж тоже. А когда она с пеной у рта облаяла командира, то через пять минут при обоюдном удовольствии, офицеров и солдат, сильным пинком под зад была выбита из подъезда казармы на мороз.

Дольше всех держался здоровенный, наглый и рыжий котяра. На обильных солдатских харчах он разжирел, шёрстка красиво залоснилась, приобрёл важную вальяжность. Но совершил глупую ошибку, вернее будет сказать — нездоровую шутку сыграли инстинкты.

Так как вороны и другая мелкая летающая дичь уже всем надоела, то решили удивить командующего чем-то новеньким. Один из офицеров полка, из жарких стран привёз говорящего попугая. И это был не простой попугай: здоровенная птица с псевдо зачатками интеллекта. Мог говорить как матерные слова — говорить сочно, с командирскими раскатами как на строевом плацу и мог отвечать на простые вопросы, например:

— Кеша, жрать хочешь? Или — Кеша ты в туалет слетал?

— Кеша всегда жрать хочет…, Кеша уже обоссался…, — отвечал и на другие вопросы, создавая иллюзию диалога и это было довольно уморительно. Я уж не говорю, что птица была членом семьи и любимым членом.

Еле уговорили принести попугая на время посещения командованием округа и первым секретарём. Чтобы он освоился в казарме, принесли за два часа и все эти два часа котяра сидел перед клеткой и с любопытством наблюдал за диковинной, разноцветной птицей, тем не менее, не проявляя видимой агрессивности — только простое любопытство.

Пообщавшись с попугаем и выслушав порцию отборного мата. А также задав ему несколько глупых вопросов и получив такие же глупые ответы, все дружно посмеялись и тронулись по расписанному маршруту. Вот тут то и котяра воспользовался паузой. Как уж он залез вовнутрь клетки, никого даже не заинтересовало. Попугай, после короткого боя, был убит и нагло сожран, а сам котяра уселся в куче разноцветных перьев и стал беззаботно умываться. От смерти его спасла только вёрткость и быстрые ноги. Вспомнив недавнее помоечное житьё-бытиё кот, осыпаемый градом ударов, стремительно заметался по расположению и, воспользовавшись открывающейся дверью, когда заходил владелец попугая, ещё не знавший о беде, почти сбил его с ног и выскочил на улицу. Больше в расположении полка он благоразумно не появлялся. Какие были разборки между владельцем попугая и дивизионом, даже не хочется вспоминать. Тем более что офицер был решительным здоровяком и от увечья дневальных спасали всем офицерским составом дивизиона. После этого он переключился на командира дивизиона, автора этой идеи и опять пришлось всем офицерам ввязываться в разборки. Только к вечеру в дивизионе наступила тишина и покой, позволившая замерзшему личному составу вернуться в казармы. Поминки по попугаю были масштабные и только чрезмерное возлияние свело на нет конфликт. Но ещё долго смурнели глаза и сжимались кулаки офицера при виде весело идущего строем дивизиона.

После такого печального происшествия у всех энтузиастов моментально пропало желание экспериментировать и фонтанировать идеями. В довершение всего обнаглевшие крысы однажды ночью выгрызли полностью у чучела глухаря задницу и теперь его пришлось переселить на другую ветку жопой в угол, чтобы не дай бог начальство не могло усмотреть данного увечья. Но даже в таком виде глухарь веселил своим видом любопытствующих, продолжая гордо закинув голову призывать на случку самочку, даже не подозревая, что вместе с задницей твари сожрали наверно и детородные птичьи органы.

При последнем посещение высокое начальство нахмурило брови, видя, что его не удивили, но ничего не сказало. Но командир полка чутко воспринял это, как тревожный сигнал. Хорошо накрутил командира дивизиона и в клетках появилось небольшое стадо упитанных хомяков, которых тоже, как оказывается, любил Командующий. Чистоплотные зверьки сразу же разобрались с новой квартирой. Тут же определили в каком углу у них будет туалет, где они будут жить, а где трахаться. Вот это последнее больше всего и привлекало солдатское любопытство и в тот момент, когда там происходило это таинство, у клеток собирался народ и с весёлым Гы-гыканьем развлекался. Зверьки были любвеобильные, вернее самочка — это она была активным инициатором и зачинщиком любовных игр, а после финала жёстко трепала партнёра. После чего тот смиренно уходил в четвёртый угол, где пребывал какое-то время в тоскливом одиночестве. Всё это было увлекательно, но через неделю хомячки стали по очереди умирать. С причинами разобрались быстро: дивизион располагался на первом этаже и постоянно открывание дверей на лестницу с крыльцом не добавляло теплоты в помещении. Для людей нормально — для хомяков смертельно.

Вчера дивизион посетил командир полка и, увидев последнего живого хомяка, оторвался на подвернувшимся командире второй батареи. Отругав капитана и выпустив пар, командир сменил гнев на милость.

— Кальнев, ну что за ерунда? Неужели мне, командиру полка… Полковнику…, — командир многозначительно поднял указующе вверх палец и, выждав значительную паузу, продолжил, — надо думать о твоём сраном живом уголке. Ну, обожрали крысы глухаря…, дохнут хомяки. Всё понимаю, но послезавтра приезжает Командующий с какой-то там делегацией. Ну…, подумай, придумай что-нибудь новенькое. Ты ж молодой. Мозги не так устроены, как у меня.

Командир вперил требовательный взгляд и жёстко добавил:

— Товарищ капитан, через два часа прихожу и ты меня удивляешь. Задача понятна?

Несчастному и юному капитану только и осталось, как доложить:

— Так точно, товарищ полковник.

После ухода командира, Кальнев послал дневального за рядовым Иващенко, который был на занятиях в парке, а пока тот не пришёл неприкаянно шатался по канцеляриям комбатов, где жаловался на тяжёлую командирскую судьбу, на поставленную задачу и ещё больше на космический вакуум, царивший в голове. Как правило, всё это заканчивалось, под сочувственными взглядами офицеров, горестным воплем:

— И что там придумывать — я не знаю…

Увидев перед собой жизнерадостного Иващенко с в пол лица здоровым румянцем, командир второй батареи совсем ушёл в тоску, справедливо понимая, как далеки проблемы комбата от проблем беззаботного солдата.

Но рядовой вновь удивил офицера.

— Товарищ капитан, фигня какая…, — резюмировал солдат, выслушав беду командира, — счас сварганим. С парка притащим реле поворота, спаяем с лампочкой. Лампочку покрасим в красный цвет, подключим к аккумулятору. Всё это замаскируем, сверху наваляем мелких веточек и включим. Лампочка будет быстро мигать, создавая иллюзию горения костра. А если вы из дома принесёте лоскутки красного шёлка, через трубочку будет дуть, опять же автомобильный вентилятор и как будто пламя колышется. Счас сделаем, мы на практике в киностудии и не такое делали…

Всё в батарее весело закрутилось. Иващенко стал расторопно распоряжаться. Дневальный улетел в парк за заказанными деталями, дежурный по батарее метнулся в клуб полка за краской, а воодушевлённый комбат, дозвонившийся до дома, пытал жену — Есть ли у неё красный шёлк?

На быструю руку скрутили провода и сунули лампочку в камни, навалив сверху веточки, и замигала лампочка пока ещё желтоватым цветом — всем иллюзия костра понравилась. А когда звякнул телефон и жена комбата напоминающе прошептала, что она ночнушку:

— Ну, ты знаешь какую, Юра… Очень красненькая такая…

Через полтора часа, когда работа была в самом разгаре, брякнул звонком телефон:

— Кальнев, ну ты что-нибудь придумал?

— Так точно, товарищ полковник, — бодро и весело отрапортовал капитан.

— Отлично, Кальнев. Я сейчас к тебе иду.

— Товарищ полковник, через минут сорок приходите. Товарищ полковник…, — вопросительно протянул Кальнев и чертыхнулся, — чёрт побери, трубку положил.

И тут же заорал:

— Иващенко, давай что-то делать. Сейчас КэП придёт.

Солдат засуетился, все забегали и ещё больше заметались, когда комбат трагически закричал, выглянув в окно на плац:

— Идёт…

Как это не парадоксально, но они к приходу командира успели что-то там изобразить. Неважно, что при этом был разгромлен стол комбата, откуда безжалостно сдёрнута красная скатерть и всё что лежало там, теперь валялось по разным углам канцелярии.

— Ну…, показывай, показывай, что намудрили, — отечески-ласковым тоном прогудел полковник.

— Да, вот смотрите, товарищ полковник. Тут типа костра будет у нас. Пока на скорую руку, а минут через сорок в окончательном виде будет. Вот смотрите, включаю и как угли внутри костра… Видите? Сейчас вот так горит, а через сорок минут будет моргать и такое красное мерцание получится. Тут будут шёлковые лоскутки колыхаться типа пламени.

— Симпатично, симпатично. Молодец, Кальнев. Вот когда тебя отругаешь — сразу мозги включаются. Так, слушай, а что ты тут на будущее можешь сделать? У меня вот такая общая мысль появилась.

Командир барственными жестами руки стал что-то показывать командиру батареи и стоящему рядом Иващенко. Кальнев с показушным вниманием слушал полковника, а сам опасливо косил и косил взглядом на злополучный костёр и, улучив момент, носком сапога выключил горевшую лампочку, на что сразу же среагировал командир полка.

— Ты чего её выключил? Вот если боковым зрением смотреть, то здорово на тлеющие угли в костре похоже. Даже какой-то дымок показался, — и командир полка, тоже носком хромового сапога нажал на кнопку выключателя, замаскированного в щебёнке. Лампочка вновь загорелась, а Кальнев забеспокоился ещё больше, правильно рассчитав, что получится в ближайшую минуту. Дело в том что когда командир шёл через плац, то впопыхах, схватив обыкновенную 100 ватную лампочку с патроном и проводами лежавшую в шкафу с прошлого ремонта, сдёрнув со стола со всем лежащим обыкновенную красную скатерть, они выскочили из канцелярии в живой уголок, там лампочку обернули куском красной тряпки, а провода воткнули в розетку 220 вольт. Пока шёл показ, лампочка раскалилась, потом действительно пошёл поначалу жидкий дымок и Кальнев вовремя выключил её. Но командир включил обратно и стал дальше излагать своё виденье на развитие живого уголка. А Кальнев обречённо наблюдал, как снова появился дымок, он становился гуще, крепче и через минуту ткань наконец-то вспыхнула весёлым огоньком. Пламя ласково лизнуло вмиг затрещавшие сухие веточки, а ещё через пятнадцать секунд в казарме стоял рёв командира полка, лейтмотив которого сводился лишь к одном:

— Кальнев…, капитан…, да ты своими дебильными придумками сожжёшь мне всю казармууууу…

А когда сначала один, а потом второй огнетушители пискнули тоненькими струйками пены на уже приличный костёр и благополучно сдохли, содержание воплей поменялось и теперь по казарме победно неслось:

— Капитан…, да тебе никогда не быть майором…

* * *

Всё это Безсмельницын вспомнил между первой и второй порцией водки. Правда, вторая была гораздо меньше, так как он стал успокаиваться. Но, вспомнив прошедшее совещание, вновь налил стакан и заколебался — пить или не пить.

— А чёрт…, — и лихо намахнул стакан.

Всё сегодняшнее совещание прошло под маркой завтрашнего посещения Командующего с делегацией. Так как остальные дивизионы и отдельные подразделения располагались по другим, верхним этажам то основным фигурантом был командир первого дивизиона, который и отдувался за всех, а остальные откровенно веселились. Ещё больше присутствующие смеялись, когда командир полка в цветах и красках рассказал о тушении пламени, превратив хиленький костёрчик и бушующее огненное действо, где главным героем был конечно командир, а капитан Кальнев бедным ягнёнком. Справедливости ради надо сказать, что наравне с майором Безсмельницыным пострадал и начальник автомобильной службы, ответственный за зарядку огнетушителей полка. Короче было очень весело и на такой же весёлой ноте и закончил командир совещание.

— Я не знаю, что вы там, товарищ майор, будете делать с последним живым хомяком — Дышите на него, кладите себе за пазуху, несите его домой и вместе с ним ложитесь спать. Но завтра, к приходу Командующего — он должен быть живым. Вы персонально несёте ответственность за жизнь этого несчастного животного.

Вот от этого всего и был зол на весь мир командир дивизиона. Взял в руку бутылку и критическим взглядом оглядел оставшуюся часть огненной воды, внимательно прислушиваясь к своим внутренним ощущениям, и махнул рукой:

— А, ладно — всё равно идти домой, — и хлопнул остатки водки.

Закрыв кабинет, майор построил внутренний наряд у тумбочки и сумрачно осмотрел коротенький строй. Потом ткнул пальцем в сторону клеток и почти дословно, повторяя интонации командира полка, поставил задачу дежурному.

— Я не знаю, что вы там, товарищ сержант, будете делать с последним живым хомяком — Дышите на него, кладите себе за пазуху, вместе с ним ложитесь спать. Но завтра, к приходу Командующего — он должен быть живым. Вы персонально несёте ответственность за жизнь этого несчастного животного.

— Персонально! Вам понятно? — И угрожающе потряс кулаком перед лицом каждого.

— Так точно, товарищ майор.

— Ладно, тогда я пошёл, — тяжело вздохнул, открыл дверь и вышел на холодную лестничную площадку, где застал прапорщика Цеханович, качающегося из стороны в сторону и норовившего упасть на ступеньки под совершенно непонятным углом. Сделав резкое движение вперёд, Безсмельницын успел подхватить падающее тело и яростно заматерился.

— Ёб…, ёб…, пере… твою … С какого хрена ты прапор нажрался и тут ошиваешься. Ползи домой.

Но к величайшему удивлению, прапорщик ловко вывернулся из рук командира дивизиона и трезво заулыбался.

— Да не пьяный я, товарищ майор. Вот покрасил лестницу и стены, как вы приказали. Краски хватило как раз на наш пролёт и чуть-чуть на лестничную площадку реактивного дивизиона. Вот сейчас и прикидываю — Если завтра тут Командующий поскользнётся и упадёт — Сумеет он в падении увидеть, что там стена не крашена?

— Цеханович, пошёл ты на х…… — Свирепо заорал Безсмельницын, — тут столько звиздюлин получил, а ты тут с падением Командующего. Тьфу…, тьфу…, тьфу…

Всю ночь комдиву снился покойный хомяк со сложенными лапками на груди, в открытом маленьком аккуратном гробике. Гробик стоял на солдатской табуретке, около маленькой могилки, отрытой в мёрзлой земле на газоне у штаба полка. Тут же стоял выстроенный полк с непокрытыми головами, чуть в сторонке скорбно стояла кучка штабных офицеров во главе с командиром полка, глядевшие с суровым осуждением на майора Безсмельницына, стоявшего у маленькой могилки без портупеи, без шапки, в распахнутой шинели. На маленьком холмике земли от вырытой могилки стоял (как он там только поместился) Командующий и пальцем показывал на командира дивизиона, вещая на весь плац:

— Это он его убил…

Всем было жутко холодно, лишь только Безсмельницын обильно потел и крупные капли растаявшего снега быстрыми струйками стекали по лицу.

— Это не я… Это он сам замёрз… Я не виноват…, — кричал Командующему офицер, разевая на ширину приклада рот и от этого разевания проснулся.

Он был мокрый от пота с головы до ног. Даже простынь — хоть выжми. А рядом сонно ворочаясь, недовольно ворчала жена:

— Да что с тобой? Всю ночь бьёшься в постели… Мне ведь тоже на работу…

В предчувствии беды, майор быстро привёл себя в порядок и рванул в полк, благо времени было полшестого. По пути встретил командира взвода управления первой батареи прапорщика Цеханович, спешащего на подъём в батарею, и поделился своими тревожными ощущениями.

— А, ерунда, товарищ майор. Если бы что-то случилось, давно бы вызвали, — успокоил прапорщик командира.

А тем не менее признаки беды проявились уже через десять минут, как Безсмельницын вчера вечером убыл из расположения домой. Надо сказать, что в эти годы нашу страну накрыла очередная демографическая яма. Армия была большая и чтобы выполнить планы и заполнить штыками все штаты подразделений военкоматы призывали в армию олигофренов или по-русски — Дебилов. Таких в дивизионе насчитывалось пять штук. Именно штук. Если четверо из них были с явными и характерными признаками дебилов, которые только и умели мыть полы и убирать туалеты, то пятый — Орехов был самым умным из них. С этим можно было общаться на довольно примитивном уровне.

Вот этот Орехов, выгнанный из полковой санчасти и появился в расположении, через десять минут как ушёл комдив.

— Ооооо…, — почти одновременно радостно воскликнули дембеля, стоявшие во внутреннем наряде, — В санчасти отдохнул? Ну, а теперь становись на тумбочку дневальным на ночь.

Почти успокоенный, командир дивизиона, не спешно беседуя с прапорщиком зашёл в расположение.

— СмирнА! — Скомандовал рядовой Орехов и браво приложил левую руку к шапке, спрятав правую руку за спиной и щерясь в дебильной улыбке.

— Вольно! — Скомандовал комдив и тут же агрессивно задал вопрос, — Ты что щеришься, сынок? Правую руку к башке надо прикладывать, а не левую. Что там прячешь?

— Гы… гы-гы, — ещё больше ощерился дебил, — крысу убил…

— Какую крысу? — Похолодел от внезапной догадки майор, сразу вспомнив кошмарные, ночные сновидения.

— Гы-гы-гыыыы…, крыса…, — Орехов не опуская левую руку от шапки, вывернул правую из-за спины и сунул комдиву, чуть ли не под нос, маленькое тельце последнего хомяка.

— Ууууу…, ууууу…, — бессильно застонал майор и покачнулся. Цеханович участливо подхватил командира и повёл его в канцелярию первой батареи, где хлопотливо засуетился вокруг него. Через пять минут Безсмельницын пил горячий чай, даже не ощущая его крепкого и терпкого вкуса.

Через час командир дивизиона успокоился и махнул на всё рукой.

— Отдерут — так отдерут. В первый раз что ли? — Примерно такой мысленный ряд выстроился в его голове.

Командующий приехал без делегации, но с секретарём обкома Ельциным. Разгорячённые коньяком, весёлые, в окружение свиты заявились на территорию полка. Командир полка встретил их у фельдъегерского пункта, чётко доложил и всей толпой двинулись в сторону подъезда первого дивизиона, где в стеклянном предбаннике тоскливо мялся комдив:

— Скорей бы всё это закончилось… Отодрали и всё.

Безсмельницын внутренне подобрался, готовясь представиться Командующему, как вдруг случился конфуз. Командующий неожиданно поскользнулся на мраморной плитке крыльца предбанника и стал падать.

Давно командир полка долбит Безсмельницына за эту скользкость, но как-то руки не доходили. Падали здесь многие: и солдаты, и офицеры. Кто просто шмякнется, встанет и заматерится. Кто растянется, нелепо махая руками и ногами, и тоже рассмеётся. А кто-то вульгарно приложится всем телом об холодный мрамор. А вот Командующий падал медленно и солидно, соответствуя своему рангу. Пока он падал у изумлённых офицеров, не успевших подхватить начальника, на лицах, как на открытой книге, можно было прочитать всё.

Майор Безсмельницын на лице командира полка прочитал сразу две мысли. Первая: Всё, сейчас Командующий что-нибудь сломает или сотрясёт и это будет последний день, когда я командир полка. Второе, направленное в адрес командира дивизиона:

— Майор, ты никогда не будешь подполковником…

У Безсмельницына читалось самое простое:

— Убью Цехановича… Это он сглазил.

У начальника штаба полка наоборот, прочиталось радостное — Я командир полка…

Командир дивизии болезненно сморщился:

— Год как я здесь, а теперь наверняка зашлют в Афган.

У всех что-то мелькало на лицах и содержание мыслей соответствовало должности, рангам и положением в свите.

А Командующий лежал на ледяном мраморе, с интересом разглядывая под таким необычным ракурсом окруживших его офицеров и Ельцина, потом рассмеялся, ухватился за протянутую руку и легко поднялся.

— Ну, я и ёб…ся, товарищи офицеры. Давно так не прикладывался, — и снова заразительно рассмеялся. У всех посветлели лица, от понимая, что всё остаётся по-прежнему.

В это время в казарме заканчивались метанья. В принципе, они уже закончились и как-то так получилось, что начальник штаба дивизиона капитан Двойных, прапорщик Цеханович и дежурный по батарее оказались одновременно в туалете и также одновременно увидели в углу туалета ярко выраженную кучку мерзкой грязи. Кто-то из дневальных, старательно убирая туалет, замёл в угол грязь, а после этого несколько бойцов походя харканули туда зелёной слизью.

— Сержант, что это такое? — Зловеще задал вопрос Двойных и, не дожидаясь ответа, рявкнул, — Убрать!!!!!

— СмирнААААА! — Заголосил истошно в это время в коридоре дневальный.

По идее сейчас Командующий со свитой должен повернуть направо к живому уголку. Полюбоваться на хомяка, вернее на отсутствующего хомяка. Но тут комдив надеялся переключить внимание начальства на искусно выполненный костёр из кроваво-красной шёлковой ночной рубашки жены Кальнева. Это должно занять минуты три. За это время сержант успеет убрать эту мразь. А по большому счёту Командующий туалет и не зайдёт. Ещё ни разу не заходил.

Но то ли от жёсткого падения, то ли от количества разной жидкости, принятой в кабинете у командира дивизии, Командующий сразу сломал весь сценарий и прямиком помчался к двери умывальника, совмещённого с туалетом.

При вопле дневального — СмирнАААА! Дежурный вдруг прыгнул в угол и ладонью правой руки мигом сгрёб в кулак и там же раздавив между пальцев всю эту гадость. А тем временем Командующий ворвался в умывальник, резко повернул налево и заскочил в туалет, где неожиданно для себя уткнулся в маленький строй из капитана, прапорщика и сержанта. Мимолётное замешательство и Командующий протянул руку к капитану Двойных.

— Здравствуйте товарищ капитан.

Щёлкнув каблуками, капитан Двойных приложил руку к головному убору и браво отрапортовал:

— Начальник штаба первого дивизиона капитан Двойных. Здравия желаю, товарищ Командующий, — и пожал протянутую руку.

— Здравствуйте товарищ прапорщик. — Теперь рука протянулась к прапорщику Цеханович.

— Командир взвода управления первой батареи прапорщик Цеханович. Здравия желаю, товарищ Командующий. — Последовало рукопожатие.

— Здравствуйте товарищ сержант.

Сержант тупо уставился на протянутую руку и замер. Наступила томительная пауза, в конце которой на лице Командующего появилось удивлённо-недоумённое выражение. Сержант встряхнулся, наконец-то приняв непростое решение. На глазах Командующего и свиты, глазевшей из-за спины, дежурный раскрыл ладонь с поганой хернёй. Тщательно переложил всё это в левую руку, после чего вытер правую об штанину и склизкой ладонью пожал руку Командующему:

— Здравия желаю, товарищ Командующий.

Командующий хорошо владел собой, ничем не выдав эмоций, а вот на лицах присутствующих вновь появилось кислое выражение с такими же тоскливыми мыслями. Генерал-полковник резко развернулся и пулей вылетел из туалета, прямиком на улицу. За ним выбежала и свита. Лишь на несколько секунд задержался командир полка и в бессилье помахал молча кулаком перед лицом сержанта, гневно глянул на командира дивизиона и тоже убежал из казармы.

Через полтора часа майора Безсмельницына вызвал к себе «на ковёр» командир полка, откуда комдив вернулся тоже через полтора час, но сильно пьяненький. А офицеры дивизиона, переживавшие за командира, пристали с вопросами:

— Ну что там, товарищ майор? Ну что…?

Потомив нас загадочным молчанием, Безсмельницын рассказал.

Командующий прибежал в штаб полка и минут пять в туалете мыл руки. Помоет их, смоет мыло и опять по новой. А потом поднялся в кабинет командира полка, где на столе стоял коньяк и закуска. Выпили, закусили и долго ржали с Ельциным над происшедшем — над падением и конфузом в туалете. Ржали, обсасывали разные подробности и снова смеялись. Всё это было воспринято ими как весёлое приключение. Так что пронесло. Командир меня вяло поругал, а когда я ещё ему про хомяка рассказал, засмеялся, достал ещё одну бутылку и мы её приговорили. Так что всё нормально.

Командующий не появлялся в нашей казарме месяца два, а потом ушёл куда-то в Москву. За это время Безсмельницын получил очередное воинское звание подполковник и уже ничего не боялся. Обещание своё он исполнил и Иващенко был уволен на дембель с супер отличными характеристиками через несколько дней после приказа. Живой уголок захирел, а новый Командующий поглядел на него и приказал убрать — Эту херню.

— Что тут зоопарк или казарма?

Но по округу ещё долго ходили анекдоты про живой уголок, постепенно превращаясь в весёлую и живописную легенду.

Визит отца

Несколько лет я пытался приступить к этому рассказу. Иной раз уже садился к компьютеру, подымал руку над клавиатурой и опускал. И так несколько лет. Сам сюжет основан на реальном событии, участником которого я был. Конечно, здесь кое-что утрировано, гипертрофировано, но это сделано не для того чтобы кого-то из участников оскорбить или унизить, а только чтобы сделать сюжет более динамичным и интересным. Наверняка найдутся читатели, которые потом в комментах напишут:

— Ну, вот он опять о пьянке и не совсем красиво описывает офицеров…

Ну, было такое. И уважаемые офицеры иной раз попадали в такие дебильно, юморные ситуации. И вот что хочется добавить. Считаю, что мне, и не только мне, а всем кто служил в Советской Армии в 70 и 80ые годы повезло с командирами. Хотя и тогда были всякие. Но они, от командира батареи (роты) до командира полка были яркими личностями. Да, были у них свои вывихи или как сейчас говорят «Тараканы в головах», но при всём этом — это были КОМАНДИРЫ и ОФИЦЕРЫ с большой буквы, за которыми шёл личный состав куда угодно и выполнял любую задачу, невзирая на трудности. Которые могли и сами лично принять самостоятельные решения и не боялись этого.

И вот я решился, считая, что без этого рассказа легендарному и многогранному армейскому юмору будет чего-то не хватать. Заранее прошу извинения перед уважаемыми офицерами за какое-либо чересчур острое словцо или словесный оборот.

* * *

Дивизион был полностью в наряде, как в полковом, так и в гарнизонном. Вытащили туда всех подчистую, поэтому в расположении было тихо, спокойно и благостно. Внутренний наряд по нашей батарее и по третьей с того края этажа, давно навёл порядок и теперь тихо дремал по углам, оставив маяться дневальных на тумбочках. Ещё сидел в своём кабинете, прямо напротив дверей нашей канцелярии, командир дивизиона подполковник Безсмельницын. Был он явно не в духе, судя по тому, как агрессивно хлопнул дверью кабинета. Но это его проблемы. Ещё командир моей батареи, но его в расположении не было. К нему приехал отец и он сегодня хотел его привести и показать расположение батареи и дивизиона. Вчера вечером он попросил:

— Боря, ты там завтра проконтролируй наведения порядка, а то неудобняк будет, если отец что-нибудь увидит…

А он у него был генерал-полковником, служит там… — очень, очень высоко в Москве и из той категории, который запросто может повелительно махнуть рукой и скомандовать:

— Эй, ты…, генерал, иди сюда…, — но — Кем он был, комбат Савельев никому не говорил.

Мой командир батареи, старший лейтенант Савельев Андрей, был достоин отдельного разговора. Высокий, подтянутый, сильный, спортивного телосложения по праву считался хорошим командиром батареи и грамотным артиллеристом. Интересный в общении, с юмором и мог быть хорошим товарищем. Но…, принадлежность к «звездастой молодёжи» сказывалась. Андрей глядел на рядовых офицеров несколько свысока, с налётом высокомерия и надменности. Хотя офицеры охотно приглашали Савельева на офицерские пирушки, куда он ходил, но надо признать — ходил редко. А наличие такой скалы с генерал-полковничьими погонами, делали его независимым и он не боялся начальства. Правда, его иной раз перехлёстывало. Так, перед прошлыми летними лагерями вздумал комбат пойти в отпуск. То ли сам он решил, то ли отец предложил приехать — это неизвестно. И естественно, что командир полка завернул рапорт об отпуске.

— Он что? А лагеря…? Батарейные учения? Я что ли буду за него проводить? — С такими возмущёнными словами полковник Кривулькин написал на рапорте резолюцию — После лагерей и приведение техники в порядок.

Всё правильно, но у Савельева было своё мнение:

— Товарищ полковник…

Старший лейтенант вломился в кабинет командира полка и как потом он поделился, чуть не кинул головной убор на стол командира:

— Товарищ полковник, я не понял???? — Искренне возмутился Савельев.

Командир налился праведным гневом и медленно поднялся из-за стола:

— Товарищ старший лейтенант, выйдите отсюда Вон… Научитесь сначала входить…

— Да ладно, я выйду, товарищ полковник, но только хочу сказать — вы сегодня вечером лично сами мне принесёте домой отпускной…

Неизвестно, звонил ли комбат отцу или нет? Но командир полка не носил отпускной билет, хотя Савельев на следующий день был в отпуске, а учения и лагеря проводил СОБ. Коллектив командиров батарей, по возвращению из лагерей высказался единодушно и негативно:

— Андрей, полевой выход артиллерии и батарейные учения — это святое для артиллериста. Ты не прав, скинув всё это на Старшего офицера…

— Может быть, — беспечно махнул рукой комбат, — только если бы вы были на моём месте — вы поступили точно также.

Вот такой был мой комбат, но я его уважал. Не за его звёздность, даже не знаю за что, но он мне нравился…

Я откровенно балдел. Все конспекты на занятия были написаны ещё вчера, за окном канцелярии было -20 градусов, да ещё с противной позёмочкой, а здесь тепло и светло. Да и завтра все занятия у меня в классе учебного корпуса. Так что настроение было прекрасное. Лениво листал страницы «Зарубежного Военного обозрения» и пил крепкий, чёрный, почти чифирь, чай. Ну, нравится такой чай.

Хлопнула входная дверь и в кабинет командира дивизиона, крадущимся шагом просочился командир реактивного дивизиона, располагавшегося над нами, подполковник Гриднев с полковой кликухой «Гарри вертолётчик». Почему его наградили таким прозвищем, никто уже не помнил, да и он не обижался. Гарри — так Гарри. Вертолётчик — так вертолётчик.

Я ухмыльнулся про себя, уже заранее зная весь сценарий встречи двух командиров дивизионов. Сейчас Гарри пристанет к моему командиру дивизиона:

— Давай выпьем…

И Безсмельницын сначала заупрямиться:

— Ты что, Гарри? Ещё ведь только десять часов…

Но Гарри усилит свой натиск и комдив наш быстро сломается, откроет сейф и достанет оттуда бутылку водки. Не от того, что их можно было посчитать алкашами, а просто — Почему бы слегка и не выпить, когда у обоих командиров, дивизионы работают как швейцарские часы. Не будем ханжами. Но это не конец, а только начало. Весельчак Гарри, любитель подколоть кого-нибудь, после второй порции начнёт нашептывать товарищу:

— Бес…, ну что у тебя за офицеры и прапорщики? Ты один работаешь в дивизионе и всё что здесь сделано, сделано только тобой, а все остальные бездари и тупицы… Только на одном тебе дивизион держится…

Справедливости ради, надо сказать, что командир дивизиона действительно часть самого себя вложил в дивизион и в расположение и очень болезненно реагировал на такие подколки, но с другой стороны без остального офицерского состава и прапорщиков — он бы ничего не сделал. В этом нашёптывании была своеобразная фишка, о которой знал весь полк. Накаченный таким образом, в том числе и водкой, у комдива срывало планку и он выскакивал из кабинета на центральный проход и в зависимости от сезона, срывал головной убор и начинал его в пьяной ярости топтать и пинать, обвиняя первого попавшего офицера или прапорщика в безделье и других грехах.

Через полчаса Гарри выскользнул из кабинета, хмельно подмигнул мне и, хлопнув входной дверью, удалился на свой этаж. А ещё через пару минут снова хлопнула дверь и в канцелярию зашёл комбат с отцом. Честно говоря, я был разочарован. Отталкиваясь от сына, считал его отца таким же высоким и статным офицером. А на пороге стоял мужичок с деревенской внешностью, некстати одетый в дорогое пальто, которое ему явно не шло.

Но я браво выпрямился и гаркнул, здороваясь и представляясь:

— Здравия желаю, товарищ генерал-полковник. Командир взвода управления 1ой батареи прапорщик Цеханович, — и совсем на автомате, совершенно не думая брякнул, как на строевом смотре, — жалоб и заявлений не имею…

И мысленно с досадой плюнул, а комбат жизнерадостно смеялся надо мной:

— Вольно, вольно, Боря, а то сейчас торжественным маршем пойдёшь.

Отец комбата тоже весело сверкнул глазами:

— Молодец, товарищ прапорщик.

Блин…, чуть опять не брякнул автоматически:

— Служу Советскому Союзу…

— Ну вот, папа, моя канцелярия, не бог весть что, но всё-таки вот так, — дальше комбат повёл отца по расположению, показывая живой уголок, и кровать Героя Советского Союза старшего лейтенанта Борщик, навечно зачисленного в списки нашей батареи. Проведя такую кратенькую экскурсию, они снова зашли в канцелярию.

— Папа, ты посиди здесь немного, а я сбегаю тем временем в парк. Надо там пару вопросов решить. Вон и с командиром взвода пообщайся.

Отец сел за стол напротив меня, а комбат умчался. Общения у нас не получилось. Да и какое может быть общение? Слишком большая дистанция между нашими должностями, я уж не говорю о званиях. Так пара дежурных вопросов и таких же стандартных ответов. Савельев-старший посидел ещё несколько минут, скучливо разглядывая простенькую армейскую обстановку канцелярии, потом встал и вышел в расположение, где уткнулся в наглядную агитацию, стенную газету, Боевые листки, Уголок рационализатора и другую настенную хрень. И всё наверно бы и закончилось благополучно, но тут на сцене внезапно появился командир дивизиона подполковник Безсмельницын. Мощный удар ноги и дверь кабинета с грохотом и варварским стуком об стену распахнулась стремительно, явив всем хорошо поддатого подполковника.

Дальше всё пошло по накатанному сценарию. Безсмельницым сорвал с головы шапку и хлёстко шваркнул её на чистый пол и, глядя на меня, обидчиво завопил:

— Что, смотришь на меня? Осуждаешь? Так я имею полное право, потому что вы все бездельники. Один только командир дивизиона пашет за всех вас. Что ты лично сделал прапорщик для дивизиона? Вот что? Доложи… Что сделал твой комбат?

Я молча встал и только с неудовольствием морщился, от особо крепких матерных заворотов, которые тут тактично опустил. Но ответов от меня и не ждали, потому что это было сольное выступление и этакий монолог с ноткой пьяной горечи.

— Молчишь!? — Жизнеутверждающе прокричал комдив и в первый раз топнул ногой по шапке, — Молчишь! Да тебе просто нечего сказать… И ничем ты не можешь опровергнуть меня, — и ещё пару раз, но уже обеими ногами по шапке.

Вспомнив про генерал-полковника, я стал активной мимикой и жестами показывать на погоне количество офигенно здоровых звёзд и что в казарме посторонние лица и, причём высокого ранга. Но отуманенный алкоголем мозг командира, всё понимал превратно.

— Цеханович, я не понял…? Ты чего мне рожи корчишь? — Вызверился комдив, — тебе тут твой командир дивизиона раскрывает правду, а ты вместо того чтобы благодарить его и говорить — Спасибо, спасибо, товарищ подполковник — вы мне открыли глаза и я теперь буду работать не покладая рук… А ты изображаешь из себя вшивую обезьяну, у которой чешется всё и везде…

Я опустился на стул, махнув рукой:

— Ну что поделаешь? Каждый делает свою судьбу сам…

Первую минуту ошарашенный генерал-полковник, притихнув, незаметно стоял в углу помещения, где его застал этот красочный эпизод армейской жизни, и молчал, не зная как поступить. То ли слиться со стеной и раствориться в глубине темноватого угла, потому что он был не в генеральской форме и в этом плане терял всякую твёрдую почву под ногами. Да и забыл он уже когда сам был подполковником в каком-то далёком прошлом, а последние двадцать лет слышал только подобострастное — Так точно… Разрешите выполнять… Есть… — и много другого, что ласкало его генеральский слух. А тут армейский фулиган, поддатый, да ещё и заворачивает так, что можно и в рожу получить и вернуться в Москву с хорошим синяком в пол лица. Потом доказывай своим подчинённым, что ты ставил на место хама.

Ну, это конечно, только мои личные допуски — о чём думал генерал-полковник. Наверно, он думал по-другому, потому что, выслушав забытую им армейскую арию, он решительно вышел из угла и подошёл к Безсмельницыну.

— Товарищ подполковник, вы что себе позволяете? — Дёрнув за рукав, попытавшись повернуть его к себе.

Какие там логические цепи замкнули в мозгу комдива и в каком порядке — даже наверно Богу неизвестно. Но они замкнулись и, судя по дальнейшей реакции командира, замкнулись неправильно. Ему взбрело в голову, что перед ним стоит приехавший отец солдата. Был у нас боец несколько раз попадался на пьянке и послали письмо родителям, чтобы они своим отеческим внушением наставили того на нормальный путь.

— Ааааа…, — торжествующе и одновременно плотоядно протянул комдив и обличающее ткнул пальцем генерала в грудь, — Наконец-то приехали. Ждём-с, ждём-с. С нетерпением ждём. А вы знаете, что ваш сын совсем спивается. Хотя глядя на вас, я не удивляюсь…, — дальше последовали предложения стать рядом с сыном напротив большого зеркала и поглядеть туда и увидеть там алкаша конюха с конюшни с таким же алкашом сыном. Но всё равно надо проводить работу с сыном и надо его вытаскивать «с синей ямы, где он оказался, поскользнувшись на пробке…».

Я только тихо ржал, слушая глубокомысленные речи командира дивизиона и глядя на растерявшегося отца комбата. Смеялся и с нетерпением ждал возвращения комбата, который вмиг раскрутит ситуацию и прикроет комдива. А комдив разливался соловьём, пока генерал-полковник не сообразил о произошедшей путанице и не сунул подполковнику под нос удостоверение личности. Безсмельницын мигом заткнулся, пробежал глазами необходимые строчки, встал в строевую стойку и приложил руку к пустой голове. Потом молча развернулся и бегом, через всё расположение дивизиона, убежал на другой конец казармы, где ухватил телефонную трубку на тумбочке дневального и, соединившись с командиром полка, доложил:

— Товарищ полковник у нас в первом дивизионе бродит генерал-полковник…, — бросил трубку и выбежал вон из казармы.

— Товарищ прапорщик, кто это такой? — Возмущённый до глубины души Савельев-старший, подобрав истоптанную шапку с пола, зашёл в канцелярию и бросил её на стол.

В этой ситуации врать было бессмысленно, поэтому я доложил:

— Это командир дивизиона подполковник Безсмельницын.

— Это что? Он всегда в таком виде на службе?

— Ни как нет, товарищ генерал-полковник. Может у него, что дома не так, поэтому он такой возбуждённый и нервный, а так хороший командир дивизиона…

— Что вы тут его выгораживаете, товарищ прапорщик… Да он банально пьян. Да я его… Да он никогда… Да я сделаю…, — таким образом генерал-полковник бушевал несколько минут, пока не наступил второй акт армейской трагикомедии.

Командир полка полковник Кривулькин тоже балдел в своём кабинете и звонок командира дивизиона, что у него в расположении бродил генерал-полковник, застал врасплох. В округе был только один генерал-полковник — Командующий округом. Хватанув с вешалки шинель, шапку, бурей скатился со второго этажа и залетел в дежурку.

— Капитан, — заорал он на дежурного по полку, — у тебя по территории бродит Командующий, а ты тут слюни в тепле распустил. — И стал лихорадочно приводить себя в порядок, нервно застёгивая шинель.

Через полминуты, командир полка и дежурный по полку летели через плац, продуваемый мерзким, продирающим до костей ветерком, красиво развевая полы шинели.

Хлопнула входная дверь и мы услышали торопливый вопрос:

— Командующий где, солдат? — И растерянное мычание дневального, типа — товарищ полковник, Командующего здесь нет.

— Болван, — возмущённо проорал командир и с топотом многочисленного стада слонов, он и дежурный, пронеслись на ту половину казармы и тут же загремел оттуда возмущённый командирский голос.

— Чёрт побери…, у вас тут по этажу Командующий ходит, а вы… Где командир дивизиона?

Услышав шум, генерал-полковник встал и решительным шагом вышел из канцелярии. Я за ним следом. Командир полка деятельно распоряжался внутренним нарядом, требуя убрать мифический мусор и снова подмести на и так чистом месте…, соображая, что где-то бродивший Командующий сейчас зайдёт в первый дивизион — Витрину округа. В самый разгар кипучей и ненужной деятельности полковник Кривулькин увидел, как по центральному проходу спокойно вышагивал к нему гражданский.

— Цеханович, убрать его…, убирай… Командующий сейчас придёт, — но я только беспомощно развёл руками за спиной идущего, показывая — что не могу этого сделать.

— Прапорщик, — неистово заорал полковник, возмущённый моим бездействием, — я тебя вместе с ним на гауптвахту посажу.

И ринулся сам — схватить и вывести гражданского. Учитывая опыт общения с нынешними командирами на местах, генерал-полковник на ходу вытащил удостоверение и молча сунул его разъярённому командиру.

— Да чего ты мне суёшь? — Командир попытался отвести руку с документом, но глаза уже выхватили — генерал-полковник… Савельев…

Командир мигом встал по стойке «Смирно» и браво, но бестолково представился:

— Товарищ генерал-полковник, командир местного артиллерийского полка полковник… — и о ужас: помимо того что он ляпнул «местного», командир понял — он забыл свою фамилию.

— Полковник…, — командир густо побагровел, внутренне натужился и тут же сдулся — вспомнить фамилию не смог. Беспомощно таращил глаза, потел и уже покрывался синевой.

Я чуть приподнялся на цыпочках и почти неслышно прошептал, делая посыл через грозного военноначальника:

— Кри-ву-ль-кинннннн…

— Полковник Кривулькин, — радостно закончил представление командир полка.

— ААААаааааа…, — и тут генерал-полковник наконец то выдал «на Гора», начальственный гнев, забыв что он в гражданской форме. Примечательно, что он не сказал ни одного матерного слова и от этого выволочка была ещё страшнее.

В самый разгар увлекательных разборок в расположение появился старший лейтенант Савельев и, мигом разобравшись в обстановке, стал энергично распоряжаться.

— Папа, папа…, па — па…, всё хорош… Пошли домой, — сын подхватил отца под руку, но тот выскользнул и вновь стал отрываться на бедном полковнике и тогда старший лейтенант переключился на командира полка, правильно просчитав, что надо немедленно убрать причину отцовского гнева.

— Товарищ полковник, а вы что тут стоите? Идите к себе…, в кабинет. Я вечером приду и разберёмся с вами. Всё идите, — комбат махнул разрешающе рукой и обалдевший командир полка взял под козырёк, чётко повернулся и чуть ли не строевым шагом пошёл на выход, а комбат вновь подхватил отца под руку и наконец-то повёл его в канцелярию батареи.

Отец продолжал бушевать и в канцелярии, но комбат всё-таки сумел его утихомирить и увёл домой. И тут в канцелярию ворвался командир полка, мигом став энергичным и решительным.

— Цеханович, что тут было? — Кривулькин деловито прошёл вперёд и по-хозяйски опустился в кресло комбата.

— Да я не знаю, товарищ полковник, — для большей достоверности даже в недоумение пожал плечами. — Сидел здесь с отцом командира батареи…, общались. А тут шум, ну мы и вышли и вы наехали на генерала.

— Цеханович, не ври, — сурово пригвоздил меня командир, — докладывай, что тут было до меня? Где командир дивизиона?

— Так я говорю — ничего тут не было. А командир дивизиона наверно заболел…

— Ну, Цеханович, — командир вдруг набычился и у него непроизвольно нижняя челюсть выкатилась вперёд, из-за чего в полку у него была кликуха «Челюсть», — знаем мы эти болезни. Нажрался, наверно!!!! Ну…, я ему…, ну… я вам всем…

Остаток дня прошёл в поисках Безсмельницына, но тот благоразумно смотался в санчасть и взял там справку по болезни на три дня. Не знаю, приходил ли вечером к командиру комбат, но на следующий день он со смехом рассказывал.

— Отец уже почти успокоился, но проходя мимо штаба дивизии, спросил — А кто у вас командир дивизии? А…, ну понятно. Пошли. И последующие два часа он драл командира дивизии, начальника политотдела и многих других. Отдельно поставил по стойке «Смирно» начальника артиллерии дивизии. Но, слава богу, пар выпустил.

Через три дня отодрали майора Безсмельницына, но как-то вяло и без злости. Так…, по инерции. И на этом всё закончилось. Посмеялись, похихикали некоторое время и благополучно забыли.

* * *

Прошло три месяца. Кабинет командира дивизиона «гудел». Шла отвальная подполковника Безсмельницына и он сам сидел во главе стола и пьяно кричал в сигаретный дым:

— Парни, как приеду в Мозамбик, так сразу же куплю колониальный шлем и сфоткаюсь у пальмы. Первая фотка в дивизион… На память…

Через неделю он уехал в такую далёкую и заманчивую Африку служить советником. А через месяц ушёл и мой комбат, удивив тем, что у меня, у прапора, спросил совета.

— Боря, ты в Германии всё-таки восемь с половиной лет прослужил. Посоветуй мне, что выбрать — либо ехать сначала начальником штаба в Белоруссию, а потом в Венгрию командиром дивизиона. Или начальником штаба в Венгрию и потом командиром дивизиона в Белоруссию? Отец мне тут пробил такой выбор.

…А письма от Безсмельницына всё не было и не было. И только через полгода пришло письмо, которое читали всем офицерским коллективом дивизиона и хохотали во весь голос. Правда, фотки в колониальном шлеме там не было. И пальмы тоже.

Парни.

… Приехал я в Москву и сразу же направился в Управление кадров. Думал, что там меня будут «мариновать» в коридоре весь день, а тут только предписание в руки взяли:

— Аааа…, подполковник Безсмельницын, вам надо сначала по другому адресу сходить, — и дают адрес. Ну, мне то что? Поехал туда. Прихожу, даю предписание дежурному полковнику, тот аж вскочил, когда прочитал мою фамилию:

— Подполковник Безсмельницын! Ждём, ждём. Наслышаны. Приказано — как только прибудете сразу же сопроводить к начальству. Сейчас вас отведут на третий этаж в кабинет номер…

Иду в сопровождение подполковника по ковровым дорожкам, который со мной общается очень почтительно, а я в недоумение — Откуда тут, в Москве, знают подполковника Безсмельницына? Ну, откуда? Я ведь простой…, совсем простой и маленький винтик в огромном механизме… А про меня знают…

Заводят в какой-то кабинет, я даже не успел табличку прочитать, а там в приёмной полно генералов и полковников в ожидании сидят. Подполковник заводит и как дворецкий, на всю приёмную объявляет — Подполковник Безсмельницын. Секретарь, полковник, аж взвился над своим столом. Выбегает ко мне и юлой вокруг меня вьётся, как половой в трактире. Только полотенцем меня не обмахивает и так любовно воркует:

— Ждём, знаем, что приехали в Москву. Приказано вас без очереди. Товарищ подполковник садитесь сюда. Тут удобнее. А я прямо сейчас доложу…

Я сел как дурак под изумлёнными взглядами присутствующих офицеров, а секретарь скрылся за дверью. Слышу, как генералы шепчутся между собой:

— Кто..? Кто такой? Чей сын?

Тут выходит секретарь и так почтительно, придерживая рукой массивную дверь и так ручкой:

— Проходите пожалуйста, товарищ подполковник.

Захожу в агроменный кабинетище и строевым шагом к такому же огромному столу, где сидит начальство. И тут я обомлел: за столом сидит генерал-полковник Савельев, которого я когда-то покрыл матом.

— Товарищ генерал… — а тот меня прерывает и таким елейно-ехидным голосом.

— Ждём, товарищ подполковник, ждём вас… Что…, в Мозамбик собрались? А вот хрен вам… В Афганистан…

И вот я служу в Афгане. Правда советником и уже успел тут в одной операции отличиться. Вчера обмывали мой первый орден…

…Через полтора года подполковник Безсмельницын вернулся из Афганистана с тремя орденами на груди и с 25 тысячами чеков в кармане. Купил «Волгу» и ушёл преподавателем на военную кафедру одного из институтов Свердловска.

Как я не попал в Афган

Наша короткая офицерская шеренга с тревогой наблюдала за командиром полка, который в свою очередь, молча и с нездоровым любопытством разглядывал нас из-за огромного стола. Впрочем, с тревогой смотрели лишь двое — Андрей Аксёнов и Стас Вильчинский. Я же ожидал решения командира полка спокойно и ничего не боялся — Чему быть, того не миновать. Ну, выпал мне жребий ехать в Афган — значит поеду. Но у лейтенантов Аксёнова и Сорокина были свои мотивы переживать и они в отличие от меня ехать в Афганистан категорически не желали.

Командир внушительно поднялся из-за стола и, плотоядно потирая руки, прошёлся вдоль офицерского строя:

— Ну что, школяры, сейчас я вас буду проверять на вшивость.

О командире полка полковнике Кривулькине можно было рассказывать часами. Это была легенда нашего округа. Когда в 1982 году я по замене из Германии попал в арт. полк, то был безмерно поражён. Много слыхал про службу в Союзе, но никогда не мог подумать, чтобы артиллерийский полк может быть не просто самым хреновым полком из всех частей округа — но быть чёрным, нездоровым пятном на теле военного округа. Главное, командование округа не знало, как и кем полк вытащить из той ямы, в которой он находился. Вот тогда-то и нашли тогда ещё майора Кривулькина в Венгрии, в Южной группе войск, и поставили его на полк, чтобы тот встряхнул воинскую часть и привёл её к нормальному состоянию — больше от него ничего и не требовалось. Как артиллерист командир был слабый, но был очень сильным организатором. Всех быстро привёл в чувство, всех оттрахал по полной программе и через полгода на полк уже можно было смотреть. Еще через полгода полк был, причём реально, лучшим полком в округе. А ещё через год полк в мирное время был награждён боевым орденом и стал образцовым. Я уже не говорю о переходящем знамени ЦК КПСС как отличникам, я уже не говорю про командира полка, которому за такие успехи быстро дали «полковника». Да, он навёл порядок в полку — нормальный военный порядок. Много при этом было принято жёстких нелицеприятных решений, много было военных перегибов и простого военного самодурства со стороны Кривулькина, что в свою очередь рождало чёрный армейский юмор. И как бы это не было, но в целом стало проще, легче и интересней служить. А командира полка местные остряки наградили кличкой «Кривой». Была у него ещё одна индивидуальная особенность — когда хотел показать свою значимость, у него непроизвольно выдвигалась вперёд челюсть, которая и стала причиной второй клички — «Челюсть». Командира полка боялись, уважали и остерегались, так как от всех своих заслуг он в штабе округа имел очень большой авторитет и по одному его слову, можно было сломать любую карьеру, любого офицера-артиллериста.

Вот и сейчас командир «гоголем» ходил взад-вперёд перед нами, предвкушая веселое представление, и его челюсть выдвинулась вперёд, что было явным признаком начала «веселья».

— Ну, что, Вильчинский, в Афган готов ехать? — Внезапно спросил Кривой, остановившись напротив молодого офицера и вперив в него тяжёлый взгляд.

Стас испуганно что-то забормотал себе под нос, а командир недовольно рявкнул:

— Громче, товарищ лейтенант. А то, как жениться, так вы перед бабами перья разноцветные на заднице распускаете и рассказываете, как вы по полям шустро бегаете с солдатами на учениях. А как разводиться, так командир полка за вас «гвозди жопой дёргает».

Стас Вильчинский тоже был своеобразной легендой полка. Если на территории полка появлялся генерал, то мы знали — это только к Вильчинскому приехали, читать ему очередную душещипательную нотацию и весело смеялись, видя как лейтенант суматошно летел в штаб через плац на очередную разборку. Молодой лейтенант прибыл к нам уже женатиком и в течение двух месяцев быстро развёлся с женой. Всё бы ничего, но за полтора года службы в полку Стас успел три раза жениться и столько же раз развестись. От репрессий со стороны начальства и парт. аппарата его спасало то, что он был молодым офицером, то есть ещё молодым специалистом, и то что он комсомолец. Если был бы коммунистом — тогда для него это было чревато по партийной линии…, а так всё списывалось на молодость и на… — другие моменты. Но каждый развод в офицерском коллективе считался чрезвычайным происшествием (как тогда говорили — «палка») и эта «палка» «вешалась» чёрной меткой на полк. Эти «палки» — были единственным чёрным пятном и не давали покоя командиру, задевая его самолюбие. И я его понимал: если бы не Стас со своими дурацкими разводами, на репутации «отличного» полка вообще не было ни единого пятнышка.

— А что я могу поделать, товарищ полковник, если мне тёщи, эти ведьмы, такие попадаются и мне каждый раз из-за них приходится разводится, — я слегка фыркнул, действительно, Вильчинский каждый раз ссорился с матерями своих жён, что и было всегда главной причиной развода.

— Ты мне, лейтенант, в сторону не уходи. Говори прямо: едешь служить в Афганистан или не едешь?

— Товарищ полковник, поймите правильно у меня сейчас проблемы с новой женой… Нельзя мне ехать…

— Как? Опять? — Кривой аж подпрыгнул на месте, — Вильчинский, ты что опять разводишься? Да я тебя посажу за многожёнство…

— Товарищ полковник, я когда женюсь на этот момент всегда разведённый. — С некоторой долей обиды ответил лейтенант.

— Вильчинский, если ты опять будешь разводится, то разводись до Нового года, чтобы новый 1986 год без «палки» начался. Ну, ладно с тобой отдельный разговор будет.

Командир сдвинулся к лейтенанту Аксёнову и зловеще-отеческим тоном спросил:

— А ты что скажешь «Железная голова»? Готов?

Андрюха Аксёнов среагировал нервно и обидчиво заявил:

— Товарищ полковник, вы почему меня оскорбляете? Я офицер и у меня есть воинское звание…, — чем немало позабавил, как командира полка, так и нас с Вильчинским — мы оба громко фыркнули. А командир полка развёл руки в показном удивлении.

— А я почему не могу так тебя называть? Тебя весь полк так называет. Аааа…, тебе наверно больше нравиться, чтобы я тебе называл — «Железный человек». Хорошо. «Железный человек» ты готов ехать в Афганистан, выполнять свой интернациональный долг?

Лейтенант Аксёнов своё прозвище «Железная голова» получил после одного трагикомичного случая. Он по просьбе Стаса Вильчинского помочь в ремонте его машины, залез в ПРП и лёг на спину на днище башни, засунув голову в шлемофоне в дальний угол. Стас в это время сидел на сиденье внутри башни и держался руками за электроприводы поворота башни, ожидая команды Аксёнова.

— Стас, давай поверни башню немного вправо.

Ни Аксёнов, ни Вилчинский, каждый из них, совсем не подумали, что то что для Аксёнова «Право», для Вильчинского — «Лево». Стас добросовестно выполнил команду и крутанул от всей своей молодой дури электроприводы вправо для себя, а для Аксёнова башня стала поворачиваться влево и сразу же зажала голову Андрею.

— Стас, Стас, сволочь…, — завопил от боли и страха Аксёнов, — вправо, вправо я же просил…

— Понял! Даю ещё вправо, — лейтенант совсем до отказа крутанул электроприводы, электродвигатели истошно взвыли на высокой ноте. Также взвыл и Аксёнов, услышав, как затрещали кости черепа и тут же движки «полетели», а голова Андрюхи осталась намертво зажатой в глубине машины.

Минут пятьдесят слышались на весь парк вопли Аксёнова, потом он потерял сознание, а ещё через полчаса его достали и отправили в госпиталь. К всеобщему удивлению, череп не лопнул, но форма головы заметно изменилась. В принципе, врачи его довольно успешно вылечили, но Аксёнов стал дурковать, чтобы прикрываясь травмой головы, перевестись в военкомат и спокойно там служить. Вот и сейчас, можно даже не гадая точно угадать, что ответит Аксёнов командиру.

— Товарищ полковник, я не могу. У меня постоянно болит голова, а в последнее время в голове появилась музыка и какие-то голоса, которые куда-то меня зовут…

— Понятно, примерно что-то такое я и ожидал услышать от тебя, — командир сделал шаг в мою сторону, — Ну…, а ты Цеханович, что придумаешь, чтобы Афгана избежать? Давай, только что-нибудь поинтересней придумай: ты ведь постарше этих школяров.

— А я и ничего придумывать не буду. Я готов ехать выполнять интернациональный долг.

— Во как… — Кривулькин явно был не готов к такому повороту и теперь крутился вокруг меня с интересом разглядывая, как будто видел впервые, — не ожидал…, не ожидал… Ну… а всё-таки?

— А чего тут вилять, товарищ полковник: мне тридцать лет. Опытный артиллерист, я так думаю. Квартира есть, жена работает. Сам не напрашивался, а раз жребий выпал — надо ехать. Готов, товарищ полковник, и не струсил, если вы так подумали про меня. — Я твёрдо посмотрел в глаза командира полка и вспомнил недавний случай.

Был у нас в полку нормальный старший лейтенант по фамилии Кружалин. Чем-то он сразу не понравился командиру полка и при каждом удобном случае тот «драл его как сидорову козу». При этом, не стесняясь в выражениях. Почему-то ему казалось, что старший лейтенант — страшный трус. И чтобы всем показать, что тот трус, Кривулькин при удобном случае засунул его в Афганистан, думая что тот сразу начнёт отмазываться или бегать за командиром и просить его отставить от этой командировки. Но Кружалин молча рассчитался, накрыл «поляну» как положено нормальному офицеру и уехал в Афган. А месяц назад, поздно вечером, в кабинете командира появляется уже капитан Кружалин, который приехал в двухмесячный отпуск. Невозмутимо представился растерявшемуся командиру полка, открыл дипломат и молча выставил на стол три бутылки пятизвёздочного коньяка. Потом также невозмутимо расстегнул шинель, где на его груди кроваво блеснули два ордена «Красной звезды». Взял со стола чёрный пластмассовый стаканчик и, не стесняясь, высыпал из него перед командиром полка карандаши и ручки. Деловито подул туда, выдувая невидимую пыль, с хрустом скрутил пробку с коньячной бутылки и также молча наполнил стаканчик коньяком.

— Вы, товарищ полковник, на каждом углу говорили всем, что я трус. Надо бы вам сейчас морду набить…, но ладно — не буду. Живите… А так спасибо: капитана я досрочно получил и два ордена как видите… за год службы. Две бутылки коньяка я вам оставляю — по одной за орден. А эту, — капитан помотал открытой бутылкой над столом, — я допью с дежурным по полку. Вы его не трогайте, это мой товарищ. А за словами следите — за них ведь и отвечать надо… Честь Имею.

Кружалин ушёл, а командир полка сидел в кабинете почти до утра. Мы наверно одновременно вспомнили этот случай, потому что Кривулькин побагровел и зловещим тоном прошипел:

— Что, лейтенант, лёгкой службы захотели? Вот хрен тебе — со мной служить останешься. А вы, школяры, у меня в Афган поедете.

Так из нас никто и не поехал. Аксёнов мигом достал крутую медицинскую справку и лёг в госпиталь. У Стаса нашлись свои подвязки и командиру как-то вечером позвонили сверху и ненавязчиво посоветывали дать возможность в спокойной обстановке лейтенанту Вильчинскому набрать опыта и укрепить свою семейную жизнь.

А ещё через несколько дней, оказалось, что разнарядку на наш полк спустили ошибочно и никто от нас никуда не едет.

Прошёл год и две недели назад меня вызвал к себе полковник Кривулькин. По-отечески усадил в кресло и задумчиво зашагал по кабинету.

— Цеханович, ты наверно знаешь, что я скоро от вас ухожу на повышение?

— Так точно, товарищ полковник, наслышан.

— Я знаю, что обо мне среди офицеров неоднозначное мнение, — я неопределённо промычал в ответ и это мычание смело можно было одинаково расценивать как восторженную оценку начальнику, так и …

— Да…, да…, я всё понимаю, но всё-таки заметь, что я никому не сломал карьеру, а многим помог подняться…

Да, это было так. Все, кто служил нормально, получили повышение или же заменились за границу.

— Вот решил и насчёт тебя подумать. Здесь я тебе уже ни чем не смогу помочь. Мы окружной гарнизон и город Свердловск это тебе не Курган или даже Пермь какие-то. Поэтому сюда лезут все блатные и здесь ты батарею однозначно не получишь. И за границу тебя не отправить — у тебя только три года прошло, как из Германии приехал. Долго думал, прикидывал по-разному и решил — надо тебе ехать в Афганистан. Понятно, что тебе неохота, но там, с твоим опытом и характером, ты быстро получишь батарею. А когда вернёшься боевым и обстрелянным офицером — то и начальника штаба дивизиона. Как ты на это смотришь?

— Нормально, товарищ полковник. Я считаю так: меня сия чаша рано или поздно, но не минует. Поэтому, как говорят — «Раньше сядешь — быстрее выйдешь».

— Вот и я к этому клоню. Пришла разнарядка, надо одного офицера отправлять туда. Но если ты не хочешь сейчас ехать, то я другого назначу.

— Нет, товарищ полковник, раз такой разговор пошёл — давайте я поеду…

Так и получилось, я быстро сдал должность, оформил документы. С дивизии, с нашего гарнизона, ещё несколько офицеров ехало в Афган, с ними сговорился и мы купили билеты с таким расчётом, чтобы в Ташкенте попасть на последний борт в Кабул перед Новым годом. Позвонил брату, позвонил матери, чтобы они приехали и мы последние деньки побыли вместе.

… Я закончил нарезать овощи, всё свалил в чашку и перемешал ложкой. Критически посмотрел на очередной салат и поставил его на стол под полотенце, где притаилось ещё несколько видов холодных закусок. Горячее жена приготовила ещё с утра. Брат с матерью подъедут с вокзала к трём часам. К этому времени подойдёт жена и можно садиться за стол.

Помыв руки, включил телевизор и, усевшись на диван, неожиданно задумался. Наверно впервые задумавшись серьёзно — Куда я еду? Ведь там меня могут запросто убить?

Конечно, как всякий средне-статистический человек я боялся, но мой страх был не от трусости. Не от страха перед смертью, от боли или страха перед лишениями вполне возможного плена. Нет… Я был нормальным средним русским мужиком и также по нормальному боялся смерти. И если придёт этот роковой момент, постараюсь погибнуть достойно и не уронить чести советского офицера — в этом даже не сомневался. У меня был иной страх. Я был обычным средним военнослужащим, средним офицером, считался довольно опытным артиллеристом. Пользовался авторитетом среди офицеров и своих подчинённых. Был уверен в себе и в своих действиях. Но месяца три тому назад в журнале «Военный Вестник» прочитал статью артиллериста-афганца, где он описывал, как готовился к ночному рейду, как готовил своё подразделение: выверял топопривязчик на КШМке, каким способом и каким маршрутом будет выводить ночью огневые взвода на выбранную по карте огневую позицию. Там было многое чего накручено интересного, но статья меня, честно говоря, напугала, тем что через неё красной нитью проходило — «Если ты, в Афганистане, не сделаешь так — то ты не выполнишь приказ, а из-за этого погибнут наши солдаты…». Вот это меня и пугало. Пугало меня — А смогу ли я также скрупулёзно и грамотно, как в статье, выполнить все мероприятия? Сумею ли я внушить своим подчинённым уверенность в своём командире? И пойдут ли они за мной? Вот какие смутные мысли бродили у меня в голове в этот момент.

Я решительно затряс головой — Чего это ты, Боря, расклеился? Все такие как я — так что всё будет нормально. Не ты первый — не ты последний там артиллерист…

Должность и дела я сдал уже несколько дней тому назад, но утром неожиданно позвонил новый командир взвода и попросил прийти помочь ему в решении некоторых вопросов.

… — Ну, если не хочешь, то можешь не приходить, — неуверенно закончил сменщик.

— Да, ладно. Не беспокойся, приду, — я удовольствием согласился, потому что за эти несколько дней относительного безделья соскучился по службе.

— Отлично, — обрадовался взводник, — только сегодня с утра строевой смотр дивизии. Проводит Командующий округом, а после смотра я пришлю к тебе солдата и придёшь…

Послышался звонок в дверь. На площадке стоял мой, уже бывший, дальномерщик рядовой Чечулин:

— Товарищ лейтенант, меня прислали предупредить, что строевой смотр закончится через пятнадцать минут.

— Хорошо, Чечулин, через полчаса буду в казарме.

Я закрыл дверь и стал не спеша одеваться, одновременно попивая чаёк. Вышел в прихожую и, достав из кладовки зимний танковый комбез, стал ногу уже обутую в хромовый сапог с трудом проталкивать в штанину. Попыхтев тридцать секунд и удачно выполнив операцию, приготовился таким же манером разобраться и с правой штаниной, но в этот момент опять позвонили в дверь.

— Ну, что за ерунда? Я же сказал, что сейчас приду, — прокричал я с досадой в дверь, считая, что опять прибежал Чечулин, — чего стоишь, заходи, дверь открыта…

Дверь медленно открылась, но вместо рядового Чечулина на лестничной площадке я увидел стоявшего генерал-полковника, за спиной которого толпилось ещё человек десять генералов и полковников. Судя по тому, как сбоку от дверного проёма периодически появлялись головы в папахах, на лестничных пролётах также толпились старшие офицеры. Из-за спины Командующего выглядывал расстроенный командир дивизии и начальник политотдела, которые оба одновременно делали мне страшные глаза, о чём-то сигнализируя.

— Ну, что ты, товарищ лейтенант, застыл — Ты знаешь кто я такой? — Командующий был явно настроен агрессивно и вопрос задал в повышенном тоне.

— Так точно, товарищ Командующий — Вы Командующий Уральского военного округа.

— Молодец. Вот хожу по квартирам и смотрю, как живут мои подчинённые. К тебе можно зайти? Да, и кстати кто ты таков?

— Так точно, можете зайти. Я…, — от неосторожного моего движения из кармана штанины звонко посыпались на пол шайбы, гайки и пару автоматных патронов.

Командующий, улыбнувшись, шагнул через порог:

— Всё понятно — командир взвода… Ты, лейтенант, штанину или одень, или вообще сними штаны, а то упадёшь.

— Так точно, командир взвода, артиллерийского полка, лейтенант Цеханович, — я запрыгал на одной ноге и стал судорожно стягивать штанину, что мне благополучно удалось, при этом я даже не задел генералов протиснувшихся за Командующим в тесную прихожую.

Командующий остановился напротив дверей в кухню и, дождавшись, когда я предстану перед ним, спросил.

— Товарищ лейтенант, а могу я заглянуть в твой холодильник?

— Так точно, товарищ Командующий…

Время было «смутное», время было «тяжёлое» и я прекрасно понимал, что Командующий хотел посмотреть в холодильнике и не боялся. То, что он искал в холодильнике не было, и водка с самого начала борьбы с пьянством и алкоголизмом у меня хранилась в другом месте.

Командующий с некоторой долей разочарования, захлопнул холодильник «Юрюзань» и, оглядев кухню, вышел обратно в прихожую. Сразу после него через кухню потянулись окружные генералы, члены военного совета округа, за ними дивизионное начальство. Каждый из них считал своим долгом заглянуть в холодильник и с таким же видом разочарования громко хлопнуть дверцей холодильного агрегата, после чего следовали за Командующим. А тот к этому времени зашёл в небольшую детскую, побывал в ванной, открыл дверь в туалет — везде был порядок. Надо отдать должное — моя жена была отменной хозяйкой. В конце своего небольшого путешествия по моей маломерной двухкомнатной квартире, Генерал-полковник оказался во второй, самой большой комнате. С недовольным ворчанием оглядел немецкий полированный спальный гарнитур и опять задал вопрос:

— Товарищ лейтенант, а в шкаф можно заглянуть?

— Так точно, товарищ Командующий.

Окружные генералы и остальные сопровождающие уже закончили пробежку по маршруту — детская, ванная с непременным заглядыванием в туалет и теперь толпились в прихожей, с любопытством наблюдая за манёврами Командующего.

Командующий широко распахнул двери полированного шкафа и стал осматривать содержимое, всё больше и больше возбуждаясь:

— Товарищ лейтенант, ничего себе… Да у тебя тут три костюма, а какие шикарные и дорогие рубашки… Да и жена у тебя тут не хило упакована…

Генерал с недовольным треском закрыл дверцы шкафа и, повернувшись, вперив в меня возмущённый взгляд. Я понимал, что Командующий всё попутал, принимая меня за чьего-то сынка, которого обеспечили родители и которому по блату пробили двухкомнатную квартиру. Поэтому я прямо и открыто смотрел на угрюмо молчавшего Командующего и желал только, чтобы он спросил меня — Откуда всё это у молодого лейтенанта? Тогда бы я ему ответил, что я не выпускник училища, ни чей сынок, а до того как получить звание «лейтенант» был восемь лет прапорщиком и всё это приобрёл в Германии. И квартиру двухкомнатную получил тоже не по блату.

Но тот не собирался меня спрашивать об этом, а лишь обиженно взревел:

— Лейтенант, да я свой первый костюм купил, когда стал полковником… И тогда же более-менее нормальную обстановку приобрёл… А ты тут как боярин живёшь…

Выкрикнув всё это мне в лицо, Командующий резко развернулся и скорым шагом вышел из квартиры, оставив меня в недоумении. А мимо меня сначала потянулись окружные генералы, следом полковники, потом сошки помельче и каждый из них, копируя своего начальника, открывал дверцы шкафа, обозревал содержимое и с таким же показным возмущением, поглядывая на меня и осуждающе покачивая головой, проходили на выход из квартиры.

Через пару минут я остался один в квартире, растерянно оглядывая тот бардак, который остался после посещения начальства и его свиты.

— … Ладно, сейчас сгоняю в полк, а потом приду и наведу порядок, — я выскочил в прихожую, также с трудом напялил штанину комбеза на левую ногу, как лестница загудела от топота множества ног. Я еле успел отскочить от двери, как дверь резко распахнулась, чуть не стукнув меня и на пороге как призрак Гамлета, появился Командующий округа.

— Лейтенант, а книжка у тебя есть?

Я сразу понял, про какую книжку он спрашивал:

— Есть, так точно есть…

— Покажи.

Я поскакал на одной ноге в большую комнату, достал из трельяжа сберкнижку и вновь подскакал к двери:

— Вот, товарищ Командующий…

— Аааа…, лейтенант, да ты ещё и богаче меня, — генерал-полковник возмущённо сунул мне обратно сберкнижку и, развернувшись, начал споро спускаться вниз. Ко мне было сунулись окружные генералы, но тут я заупрямился и демонстративно спрятал книжку в карман, на что получил очередную порцию неприязненных взглядов — Плевать.

Сбегав в полк и решив все вопросы с заменщиком, я примчался домой и до прихода жены с работы навёл прежний порядок, а там подъехали c вокзала мать с братом. После первых обниманий, бестолковых вопросов, как это обычно бывает при встречах близких людей, долго не видевшихся, после обмена первых впечатлений, в квартире поднялась весёлая кутерьма от того что мы дружно стали таскать с кухни закуски и накрывать в большой комнате стол. В этой суматохе активное участие принимал и мой шестилетний сынишка. Ни мать, ни брат не поднимали болезненную тему моего отъезда в Афганистан, понимая, что это будет впереди. А пока, накрыв стол, мы чинно расселись и я как старший мужчина в нашем роду, стал разливать водку по рюмкам.

— Давайте выпьем за встречу. Чтобы они были чаще и продолжительней, и чтобы встречались по другим поводам, — потянувшись через стол, мы чокнулись хрустальными рюмками, с удовольствием послушав, как тонко и мелодично зазвенело стекло. Но…, как в плохом анекдоте, только я собрался опрокинуть содержимое рюмки в рот — послышалась звонкая трель дверного звонка.

На лестничной площадке стоял запыхавшийся посыльный, который увидев меня скороговоркой протараторил:

— Товарищ лейтенант, вас срочно вызывает командир полка в клуб 276 полка. Фу…

— Не понял, — слегка удивился я, — чего он меня вызывает? Я вроде как неделю рассчитался…

— Не знаю, товарищ лейтенант, но сказали чтоб вы срочно…, по Тревоге туда прибыли.

— Хорошо сейчас буду.

— Вы давайте сидите тут, выпивайте, а меня срочно вызывают. Приду тогда и выпью.

Я мигом оделся и чуть ли не бегом ринулся к клубу 276 полка, около крыльца которого перекуривало и клубилось с пару сотен офицеров. Туда же, к клубу, тянулись группами офицеры с других частей.

— Цеханович, давай отойдём в сторонку, — с крыльца бодренько спустился командир полка и отвёл меня в сторону, подальше от любопытных глаз и ушей, — У тебя на квартире Командующий был?

— Да, был, товарищ полковник. Командующий, окружники, командир дивизии, политотдел…

— Да ладно, ладно… Знаю… Ну и что? Что там нашли? А то Командующий злой, как чёрт.

— Ничего не нашли. Чистота, порядок. Но Командующий остался недоволен.

— С чего бы это раз у тебя всё нормально?

— Не по чину я живу — вот что ему не понравилось. Лейтенант — в двухкомнатной квартире, обстановка, импортные шмотки, сберкнижка и всё остальное…

— Ну, так это нормально, что ты хорошо живёшь. Ты ж наверно ему объяснил, что 8 лет в Германии прослужил и всё это оттуда.

— Честно сказать, товарищ полковник, никто меня не спрашивал, а по большому счёту и слушать никто и не хотел.

— Ну, а больше ничего криминального не было?

— Да нет, в остальном всё в порядке. А что — какие-то проблемы?

Кривулькин с недоверием поглядел на меня:

— Если ты ничего не скрываешь, то ситуация следующая. Помимо твоей квартиры Командующий посетил ещё семь квартир офицеров и от увиденного там бардака просто в бешенстве. Рвёт и мечет. Так что подведение итогов строевого смотра дивизии выльется в подведение итогов посещения квартир.

От крыльца до нас долетела команда — Зайти всем в зал и командир засуетился:

— Так, Цеханович, сейчас садишься рядом со мной и если меня за твой бардак дёрнут я тебя…, я тебя… Впрочем, чтоб был рядом.

Зал быстро наполнился офицерами, а через пару минут послышалась команда — Товарищи офицеры.

Все встали и в зал вошёл мрачный Командующий и члены военного совета округа, которые по-хозяйски расселись за длинным столом, покрытым красным сукном, впереди сцены. На левом крайнем стуле расположился командир дивизии и со своего места я хорошо видел, что тот был в «не своей тарелке».

Командующий был зол, это было тоже хорошо видно по порывистым и резким движениям рук, по тому, как он отрывисто вполголоса общался со своими замами. Через минуту, решив между собой всеми свои окружные проблемы, Командующий встал из-за стола и основательно расположился за трибуной. Значительно посмотрел в зал и понеслось…

Как и предполагал командир полка, итогам строевого смотра было уделено лишь пять минут. Командующий вскользь прошёлся по обнаруженным недостаткам в ходе проверки и тут же закруглился. Сделал многозначительную паузу и… начал ругаться. Конечно, он не крыл в микрофон банальным площадным матом, но наверно было бы лучше, если бы крыл. Эмоционально, многословно, особо не выбирая выражения, образно и обильно выражая свои эмоции, сильно жестикулируя руками, при этом не забывал стучать кулаком по трибуне, командующий делился своими впечатлениями с затаившим дыхание залом. Вскакивали провинившиеся офицеры, рядом с ними по строевой стойке вытягивались их командиры частей, которым тут же раздавались «подарки». Такие слова как — Снять с должности, наказать, лишить, задержать, отправить, объявить, разобраться, заставить… — сыпались, как из рога изобилия и начальник управления кадров даже не садился, а стоя строчил в свой блокнот, что он должен сделать с попавшими под раздачу офицерами и их командирами. Полковник Кривулькин, с обалдевшими глазами, всё чаще и чаще поглядывал на меня и немо спрашивал — А нас тобой за что будут драть? И куда сошлют?

На что я слегка вспотевший от приближающейся бури, также немо и жалко отвечал — Не знаю, товарищ полковник… не знаю… не знаю.

Если всё сказанное сумбурно, в эмоциях привести в литературный вид, то суть и содержание посещения офицерских квартир заключался в следующем.

Первая квартира. Хозяин старший лейтенант. Жена уехала в отпуск. Накануне он с другом посетили культурное заведение под гордым названием ресторан «Космос». В ходе употребления спиртных напитков в общественном месте, познакомились с девушками и более углублённое знакомство плавно перетекло в офицерскую квартиру. Знакомились они всю ночь, без продыха, бурно и где-то под утро свалились в сон. Но офицеры, которых я немного знал, парни были нормальные, вовремя проснулись, быстро привели себя в порядок, насколько это было возможно, разбудили подруг и предложили им никуда не уходить, а когда они вернутся продолжить дружбу организмами и дальше, что было встречено противной стороной с восторгом. В отсутствие офицеров девчонки поддали и, упавший алкоголь на старые дрожжи, совсем привёл их в игривое состояние. Поэтому, открыв дверь на звонок, и впервые в жизни увидев не в кино, а вживую кучу генералов, ни мало не смущаясь того, что они были почти голые, пригласили тех пока не вернутся мальчики составить им компанию, при этом успев рассказать кто они такие, как и где познакомились с офицерами и как классно провели ночь. Возмущению Командующего не было предела и он пулей вылетел из квартиры.

Сейчас два старлея стояли и, потея от ожидания наказания, почти с облегчением восприняли решение Командующего перевести их служить в «дыру» округа Елань — Там вам до ближайшего ресторана три года на лошади скакать надо, так что на службу больше времени останется — было окончательное резюме.

Успокоившись, Командующий позвонил в следующую, наобум выбранную квартиру и дверь открыла дама средней лет и средней наружности (жена замполита батальона) в зачуханной ночной рубашке. Не причёсанная, не убранная. Равнодушно поздоровавшись с Командующим, с таким же равнодушием пригласила зайти в квартиру. На замечание, мол — Женщина, время половина одиннадцатого, а вы не накрашены, не приведённая в порядок…, — хозяйка квартиры широко зевнула.

— Ну и что? Сейчас причешусь…

Командующий бушевал на трибуне:

— Если этот «инженер человеческих душ» не может «построить» и воспитать свою жену, то какое он имеет моральное право воспитывать солдат и подчинённых ему офицеров?

Вздёрнул начальника политотдела:

— Товарищ полковник, это ваша «кафедра» и пристальнее приглядитесь к этому офицеру. Через неделю доложите: если не достоин — снять с должности и обратно на роту.

В третьей квартире всё было наоборот — ухоженная, красивая женщина, аккуратно одетая, размахивая в воздухе руками с только что наманикюренными кроваво-красными длинными ногтями, приветливо пригласила всех в квартиру, где был страшный бардак, с горами немытой посуды в раковине, с разбросанными повсюду домашними вещами и с не заправленной кроватью.

— Товарищ капитан, и ты ещё после этого смеешь требовать с солдат порядок в спальном расположении? Где ты её нашёл? На какой танцплощадке? Да своди её к себе в роту, покажи как должно быть. Командир полка, представить его на дивизионную аттестационную комиссию.

В следующей квартире был сам хозяин — майор. На вопрос командующего:

— А что вы делаете дома, товарищ майор, когда в дивизии строевой смотр? Майор ответил, старательно дыша старым перегаром в сторону, что он больной и поэтому не может присутствовать на строевом смотре…

В следующих квартирах было не лучше. Как по закону подлости Командующий совался в те квартиры, куда ему не стоило бы приходить, поэтому он продолжал с трибуны обличать и карать «залетевших» офицеров.

Сделав небольшую паузу, в течение которой Командующий выдул пол стакана остывшего чая, искоса глядя в свои записи, он зловеще произнёс, а у меня оборвалось сердце и куда-то упало вниз.

— Товарищи офицеры, и вот самый наглец, этот лейтенант с артиллерии…

Я как ужаленный в задницу вскочил и вытянулся в строевой стойке, рядом со мной замер командир полка.

— Вот он, смотрите — вот он. Наглец, негодяй… Помимо того, что он по хамски разговаривал с Командующим из него пёрло перегаром как из хорошей пивной бочки. Да от него и сейчас прёт, я прямо чую…, вот здесь на трибуне. В квартире грязь, бардак, по полу катаются пустые бутылки… кругом окурки. И это молодой офицер… А что будет, когда он станет зажравшимся майором? А?

— Кривулькин, при всём моём уважении лично к вам… я просто не пойму — Как вы его держите в полку? Почему он не на Курилах или на Чукотке? Нет…, туда не надо — там курорт… Вот Забайкайлье…, какой-нибудь Гусино-Озёрск…, чтоб у него там все мозги продуло насквозь…

От таких обвинений меня бросило в краску и обильный пот — Какой перегар? Какие бутылки? Какой бардак? Обрывки мыслей, как перепуганные птицы метались в мозгу, бессильно бились о черепную коробку не находя ответа на беспочвенные обвинения.

— Как эта пословица? Ну, как её? Чёрт забыл, забыл… Ну, как её…? Как её..? Как её…? А… Оооо — «Дальше Кушки не пошлют, меньше взвода не дадут». Так я и так взводный, и дальше Кушки еду. Чего боятся? — Но опустив взгляд и увидев побелевшие костяшки пальцев командира полка, я ещё больше впал в смятение.

— Товарищ Командующий, в полку он больше не числится.

— А, товарищ лейтенант, и отсюда вас выгнали…, — что либо возражать или говорить было бессмысленно и я тупо выслушивал все обвинения, но тут же переключился на другое и со всё возрастающим интересом стал наблюдать за непонятными, активными перешёптываниями замов генерал-полковника. Пока Командующий «гвоздил» меня, два генерал-лейтенанта, сдвинув друг к другу головы и бросая на меня взгляды, перешёптывались и лихорадочно листали свои блокноты, после чего оба придвинулись к командиру дивизии, что-то спросили его и тот, заинтересовано поглядев на меня, утвердительно кивнул головой. Замы сразу же обратно передвинулись на другой конец президиума и начали подавать Командующему знаки, стараясь привлечь его внимание, но тот лишь досадливо отмахнулся от них и продолжил гневную речь, правда через двадцать секунд поперхнулся, замолк и потянулся за стаканом с чаем, кивнув генералам — Чего, мол, вам надо было?

Микрофон на столе не был отключён и на весь зал, неожиданно громко прозвучало:

— Товарищ Командующий, да это не тот лейтенант…

— Как это не тот? Да я его хоть пять минут всего видел и общался, а на всю жизнь запомнил, — самонадеянно заявил командующий, — его гусарские усики запомнил. Вон, какие…

— Товарищ Командующий это лейтенант Цеханович, а то был лейтенант Тищенко.

Командующий округом обидчиво вскинул подбородок:

— Вы что? Считаете, что Командующий ошибается? Я ещё из ума не выжил. Лейтенант, как твоя фамилия? Тищенко?

— Никак нет, товарищ генерал-полковник — лейтенант Цеханович.

Командующий долгим и многообещающим взглядом посмотрел на меня, потом таким же взглядом на замов, озадаченно хмыкнул, опустил взгляд и посмотрел в свой блокнот, потом покрутил его перед глазами и в раздражении кинул его опять на трибуну.

— А чего тогда встаёшь, если не тебя подымают?

— Я думал, товарищ Командующий, что про меня сейчас будете говорить…

Командующий ещё раз хмыкнул и открыл блокнот, секунд двадцать что-то читал, потом поднял голову, а зал затаил дыхание, заинтересовано ожидая, как начальство будет выпутываться из неловкого положения.

— Теперь вспомнил. Кривулькин — Как служит лейтенант?

— Отлично, товарищ Командующий. И взвод у него третий учебный период подряд отличный.

— Тогда я не понял, а почему ты сказал, что он в полку не числится?

— В Афганистан отправляю, через несколько дней он улетает. Здесь свободной батареи нет, чтобы его поставить, а там он с его знаниями и хваткой быстро получит.

Командующий, выслушав командира полка, осуждающе проворчал:

— Отличники нам и самим нужны, здесь. А вот у него в квартире лучше всех — порядок, чистота. Сразу видно, что женой правильно рулит. И что понравилось — не в семейных трусах Командующего встретил, а в комбинезоне. Молодец. Хотя…, ну ладно, потом. А где этот лейтенант Тищенко? Я же приказал всех сюда представить.

С галёрки зала послышалось нерешительное:

— Я тут, товарищ Командующий — и весь зал с любопытством повернулся на голос. Среднего роста, худощавый, с усиками лейтенант стоял по стойке Смирно в последнем ряду.

— Таааккккк… — многозначительно протянул Командующий, — а где его командиРЫ?

Послышались щёлканье откидных сидений и на первых рядах поднялся командир 276 полка, начальник артиллерии полка, а рядом с лейтенантом Тищенко встал командир противотанковой батареи.

— И кто мы Такие?

— Командир взвода визирования противотанковой батареи лейтенант Тищенко. — Голос лейтенант хоть и дрожал, но был довольно твёрдым.

— Товарищ лейтенант, — Командующий уже не ругался, а как бы размышлял в слух, — Как же так? Вы видите, что Командующий ошибся, долбает вместо вас другого, ломает ему военную судьбу, карьеру, а вы забились на галёрку и трусливо молчите. Как это понимать?

Командующий замолчал, потом поднял севшего было на место начальника управления кадров округа:

— Товарищ генерал, лейтенант Цеханович в Афганистан не едет, а вместо него едет лейтенант Тищенко.

Блин!!! Ничего не пойму? Я повернулся к командиру и горячо зашептал:

— Товарищ полковник, ничего не пойму. Я уже рассчитался, у меня куплен билет, паспорт заграничный на руках… Ничего не пойму — я еду или не еду?

— Цеханович, сиди тихо, не дёргайся, потом разберёмся.

Прошло ещё десять минут и подведение итогов закончилось. Все, кого это не коснулось, удовлетворённые бесплатным, увлекательным зрелищем повалили на выход, туда вышел и я, провожаемый любопытными взглядами. Немного пообщавшись с однополчанами, я пошёл в глубоком раздумье домой — Еду я в Афган или не еду? То, что брякнул в пылу Командующий — наверно, это не факт. Я уже рассчитан, все документы, вплоть до билета на руках. Так что заворачивать назад поздновато…

Дома меня ждали с нетерпением. Посыпались вопросы — Чего меня вызывали? Но я отделался шутками. Переоделся, помыл руки и сел за стол. Снова разлили по рюмкам водку. Брат торжественно произнёс — За удачу…

И только поднёс рюмку ко рту, как вновь зазвучал дверной звонок. На лестничной площадке стоял запыхавшийся посыльный:

— Товарищ лейтенант, срочно…, по тревоге в клуб 276 полка. Там вас командир полка ждёт.

— Да, я только что оттуда, ты ничего не перепутал боец?

— Не… срочно.

Чертыхнувшись, под шутки родных мигом переоделся и вновь галопом метнулся в часть, к клубу 276 полка, где нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, меня ждал полковник Кривулькин.

— Цеханович, пошли быстрее Командующий ждёт.

Миновав главный вход, мы прошли за стелой с бюстом «Серго Орджоникидзе» и по лестнице поднялись к двери помещения, который все называли «Греческий зал». В небольшом и уютном помещении, на диване перед накрытым столом сидел Командующий, начальник управления кадров, замы командующего, командир дивизии и начальник политотдела. Доложились и замерли в строевой стойке.

— Ладно, ладно вам тянуться, — Командующий ворчливо махнул рукой, — идите сюда, садитесь…

Мы сели, если командир уселся на стул обстоятельно, то я только на краешек стула, в готовности немедленно вскочить.

— Ты, товарищ лейтенант, уж извини меня, что тебя так отругал и не обижайся. Всякое бывает. Вот и Командующий прилюдно облажался. Я на тебя попросил справочку составить, — генерал-полковник постучал пальцем по листу стандартной бумаги перед собой, — ну что скажу, Молодец. Я думал, что ты выпускник училища, а ты служишь уже одиннадцать лет, в Германии с 74 года, восемь лет прапорщиком был, экстерном сдал экзамены на офицерское звание. Характеризуешься только положительно и раз такой казус у меня с тобой получился, то хочу тебе помочь. Что у тебя Кривулькин с комбатами?

— Все на месте, товарищ Командующий. Поэтому пришлось вот так поступить. Моей власти тут мало, но у меня есть вариант…

— Мда…, мда…, — Командующий крепко потёр подбородок и, поглядев на генерала с управления кадров, веско изрёк, — хорошо, ты лейтенант иди, а насчёт тебя мы что-нибудь сейчас придумаем.

Я вскочил со стула и пожал протянутую руку Командующего, а потом остальным и, отдав воинское приветствие, вышел на улицу. Всё посещение и разговор с Командующим занял три минуты, но добавил кучу вопросов и непоняток.

Я постоял минут десять у входа в клуб, ожидая командира полка, но замёрз и пошёл домой. Где под шутки и прибаутки, вновь сел за стол. Брат снова разлил водку, а я смеясь сказал:

— Погодите, а то только опять возьмусь за рюмку и опять зазвенит дверной звонок и мне придётся куда-то мчаться.

Посмеялись, минут пять пообщались и только я поднял рюмку, как зазвенел дверной звонок — мы так и грохнули от смеха. Я поставил полную рюмку на стол.

— В клубе я был уже два раза, у Командующего тоже был. Сейчас, наверно, надо бежать к министру обороны…, — смеялись до слёз и когда звонок прозвенел второй раз, пошёл открывать дверь. На моё удивление на лестничной площадке стоял командир полка.

— Командующий у тебя был, так что меня наверно запросто пустишь.

— Так точно, товарищ полковник, заходите. Как раз к столу.

Командир вошёл в прихожую, обстоятельно разделся, помыл в ванной руки и прошёл в большую комнату к столу, где его встретили настороженные взгляды. Я представил командиру полка присутствующих, объяснил причину приезда близких. В течение одной минуты перед ним появились все полагающие столовые приборы и хрустальная рюмка, куда я тут же налил водки и сел на своё место, тем самым давая возможность высказаться командиру. Полковник Кривулькин встал и торжественно произнёс.

— Я понимаю, что вы собрались здесь, за этим столом не по радостному событию. Понимаю вашу печаль и тревогу, но я пришёл с радостным известием. Ваш сын, брат, муж и мой подчинённый, надо сказать неплохой подчинённый, лейтенант Цеханович, в Афганистан не едет. А завтра приходит в полк и принимает должность командира батареи. Поэтому, предлагаю тост за новую должность, за новые возможности, которая она предполагает. — Командир церемонно чокнулся со мной и с остальными. Я поднёс рюмку к губам, как резко и громко зазвонил дверной звонок и все рассмеялись.

— Я не удивлюсь, если на лестничной площадке окажется Командующий. Не квартира, а какой-то проходной двор, — я вновь поставил полную рюмку на стол и пошёл открывать дверь. Но к моему удивлению, на лестничной площадке стоял лейтенант Тищенко.

— Ого, вот тебя-то я совсем не ожидал здесь видеть.

— Ты, что ли Цеханович? — Угрюмо спросил Тищенко, открыто глядя на меня.

— Я, я, заходи…, — я широко распахнул дверь, но лейтенант упёрся.

— Не, я не пойду…

— А чего ты пришёл и как тебя зовут? Меня — Борис…

— Сергей. Надо у тебя предписание забрать и переписать на себя, уточнить с кем ты летишь? Вас ведь куча летит в Афган?

— Серёга ты на меня не обижайся, сам видишь, как повернулось.

— Да я не обижаюсь, сам виноват. Поверишь, Боря, вот сердце не лежало к вчерашней пьянке, не хотел и всё… А друганы пристали — Давай, да давай…, у тебя ведь хата свободная. С неохотой, но пришлось уважить. Отказал бы: на строевой смотр пошёл и не влетел… Аааа… — лейтенант горестно махнул рукой.

— Слушай, давай заходи. У меня там стол накрыт, выпьем и я всё тебе отдам и спокойно расскажу. — Тищенко на секунду задумался, а потом решительно зашёл в прихожую. Правда, он несколько смешался, когда увидел за столом полковника Кривулькина, но взял себя в руки и бодро сел за стол.

Посидели мы хорошо, душевно. Командир размяк и тоже остался довольным от общения, а на следующий день я принимал батарею у капитана Корчак, который наконец-то исполнил свою мечту и уходил на военную кафедру в горную академию. Это и был вариант командира полка.

Лейтенант Тищенко через полгода погиб в бою и я очень часто вспоминаю его, даже по прошествии трёх десятилетий и задаю себе вопрос — А вот если бы я всё-таки поехал в Афган и при тех же обстоятельствах, при которых он погиб — Выжил бы я или тоже погиб?

Возникают и другие вопросы. У Тищенко не было желание напиться с друзьями в тот день — А не было ли это знаком свыше? Типа — «Не пей Сергей и доживёшь до старости». Или наоборот — Командующего вела в мою квартиру «РУКА СУДЬБЫ»?

Вот попробуй РАЗБЕРИСЬ…

Content

Борис Цеханович
Кто служил в армии, в цирке не смеётся
Сборник рассказов

Из сборника рассказов «Куда уехал цирк…?»

Французская делегация

Обои

Ватман

Фонтан

А меня не волнует…

Сварочный аппарат

Из сборника рассказов «Бойцы»

Отпуск Салаги

Командир взвода амфибий

ЧП

Дембеля

Новобранец из Москвы

Рядовой Пыц

Рядовой Кобылов Кобыл Кобылович

Рядовой Нестеров

Истрафилка

Сержант Савельев

Сержант Зяблинцев

Серёга Лихачёв

Серёга Колчанов

Сержант Груза

Пулемётчик

Из сборника рассказов «Армейские будни»

Немецкая старушка

Пропажа

Живая смерть

Груз 200

Дежурство по полку

Серуны

Сумасшедший дом

Авария

8 Марта

Целина, целина, голубые дали

Выстрел

Живой уголок

Визит отца

Как я не попал в Афган