Летун. Фламенко в небесах

Пролог

ЛЕТУН

Фламенковнебесах

ПРОЛОГ

США, Детройт, муниципальное кладбище. 11 марта 1932 г.

Холодный мелкий дождь монотонно лил второй день, напитывая влагой землю и одежду, омывая стволы и ветви недальних деревьев, низенькие — по местной сверхбережливой традиции — намогильные памятники, кожу лица и рук. Намокшие волосы двадцатидвухлетнего парня потемнели и издалека могли показаться почти чёрными, по лицу стекали тонкие струйки. Давно ушли и нанятые могильщики-землекопы, и хорошенько поддатый отец Илия, которому пришлось ради отпевания добираться сюда из детройтского пригорода Фёрндэйл, и трое хмурых приятелей покойного — таких же, выкинутых Фордом на улицу работяг, которым повезло остаться живыми и относительно целыми во время произошедшего в понедельник, седьмого марта, расстрела полицией и наёмниками концерна мирной демонстрации. А вот Аркадию не повезло… Он был схвачен фордовскими костоломами, закинут в чёрный автомобиль, а на следующее утро ранние прохожие обнаружили его, избитого до бессознательного состояния, в одном из здешних дворов-«колодцев». Злая ирония судьбы: содержание в больнице воевавшего некогда против красных эмигранта оплачивал полуподпольный профсоюз. Парни из профсоюза помогли и с похоронами.

Все поуходили, а парень сидел на корточках у могилы старшего брата, вывезшего когда-то кадета из Владивостока на Филиппины на корабле старковской эскадры и девять лет подряд бывшего единственным родным человеком в этих чёртовых Сумасшедших Штатах, безразличных к любому, у кого нет кругленькой суммы на банковском счету и сурово карающих каждого бедняка, кто попытается потребовать: «Работы и хлеба!». Сидел, и выцарапывал на камне маленький православный крестик…

Полчаса спустя он всё-таки покинул промокшее насквозь кладбище с появившимися там за неделю свежими могилами, где меж английских надписей чернела, выведенная краской по камню: «Аркадій Пантелеевичъ Русановъ. 1895–1932».

Глава 1

I

Неизвестно, где и когда

Не болит! Вот ей-же-ей — не болит!

А ведь только что в груди словно раскалённой арматуриной шерудили — и вдруг — не болит! Чудеса медицины или сам как-то оклемался?

Наверное, всё же сам: обстановка вокруг ни разу не похожа на больничную: узкая комнатка-«пенал» с выгоревшими обоями на стенах и странной формы электролампочка, свисающая с давно не белёного потолка. Лежу навзничь и разглядываю её, как старинный крестьянин «лампочку Ильича»: видел я как-то такой фотоснимок: дед с бабкой разглядывают её, как чудо чудное… Эта, кстати, похожа на ту, что на снимке: сам-то я такие раритеты не застал — а тут висит себе и всё ей параллельно, ибо последовательно подключать их в сеть — неправильно… Шутка, да. А когда случился приступ — было не до шуток. Прихватило «моторчик», когда пришло извещение о смерти Костика. Последний сын у меня оставался: Пашка-то ещё от полученных в Чечне ранений помер, не дожив до тридцати пяти. А Костю посадили на три года: якобы он привёз с Донбасса незаконное оружие. Парень заявлял, что пистолет ему подбросили — вполне верю. А вот прокурор с судьёй поверить не захотели: не полагается им верить активному оппозиционеру местного масштаба и «злостному критикану» властей предержащих. Ещё и «наёмничество» пытались инкриминировать, но в этой части вообще ничего доказать не могли. И вот через две недели после суда — сообщение: «скончался в результате сердечной недостаточности». Ну да, тридцатилетний спортсмен, КМС по парашютному спорту — и «недостаточность»…

Это у меня «моторчик» барахлил, из-за этого и с работы лётчиком-инструктором в нашем ДОСААФе пришлось уйти, хотя если так посчитать, километража налёта мне хватило бы, чтобы несколько сот раз наш «шарик» по экватору облететь. И налёт был не простой, особенно во время африканской командировки, где «настамнебыло»… Вот и добарахлился до приступа, да так, что не понимаю, где очутился: и не дом, и не больница — не разбери-пойми!

Надо всё-таки поглядеть, где это я очутился. Осторожно — вдруг опять сердечко сбойнёт — сажусь на кровати, свесив ноги. Слава труду, никаких неприятных ощущений в организме. Осматриваюсь. Помещение небольшое, около одиннадцати квадратных метров. Изголовье узкой кровати придвинуто к торцевой стенке с окном, из которого видны крыши домов и небо, затянутое облаками, в которых прячется неяркое солнышко. В противоположной стене — старомодная филёнчатая дверь с основательной латунной ручкой с замочной скважиной, из которой торчит ключ с подвешенной деревянной «грушей», выкрашенная в красно-коричневый колер. Ещё из мебели в помещении — грубый стул с обитыми потёртым коленкором спинкой и сиденьем, зафиксированный в открытом положении пристенный откидной столик, на котором красуется «натюрморт» из эмалированной миски с ложкой, такой же кружки рядом с алюминиевой флягой, и небольшого свёртка из рыхлой даже на вид серо-коричневатой бумаги. Помню, в советские времена из такой в продмагах скручивали кульки для расфасовки развесных продуктов — круп, макарон, сахара и разно-прочих баранок с пряниками. Сто лет похожей упаковки не встречал: теперь всё больше полиэтиленовые пакеты и прочий пластик. Самый крупный предмет интерьера — двустворчатый шкаф типа «шифоньер обыкновенный, неполированный». Ручки явно отломаны уже давно, но из замочной скважинки тоже торчит ключик.

Приготовился встать, чтобы осмотреть всё поближе, глянул на свои колени — и замер. Ёжики кучерявые, да это не мои ноги! И руки, блин-компот, не мои! После выхода на пенсию я, увы, подзапустил организм и несколько «раздобрел» вширь. Но сейчас у меня конечности не располневшего старика, а мускулистого молодого мужчины в хорошей физической форме, одетого в белую футболку и чёрные сатиновые трусы вроде тех, которые выдавали в Советской Армии — удобная, к слову, штука, но, увы, недолговечная из-за постоянных стирок вручную хозяйственным мылом.

Подхватившись, кидаюсь к окну в попытке рассмотреть собственное отражение. Видно плохо, но можно понять, что вместо усатого деда в стекле видно лицо чисто выбритого парня около двадцати пяти лет с короткой стрижкой.

М-да, «прилетели, „мягко“ сели, высылайте запчастя»[1]… И что теперь делать? На всякий случай пощупал пульс на шее: говорят, во сне и бреду он не ощущается. Куда там! Пульсирует распрекрасно. В голове всплыло читанное когда-то давно у Марка Твена: «Вам, конечно, известно о переселении душ?». Никогда не верил во все эти реинкарнации, рай или ад, а слова «бог, боже» произносил совершенно не задумываясь, по сложившейся привычке. Ну, верят люди, что есть такие: бог Перун, бог Аллах, бог Иегова или бог Шива — ну и пусть себе верят, только не пытаются насаждать свою веру огнём и мечом или госпропагандой. А я — как тогда думалось — проживу жизнь правильно, а после — закопают да будут вспоминать иногда дети с внуками. Вот только из троих детей теперь только дочка осталась, да и та живёт и служит вместе с мужем аж в камчатском Елизово, да подрастают внучки. У них уже другая фамилия. Оборвался род Бехтеевых[2], а ведь с пятнадцатого века служили мы России. Э-эх!..

Так, хватит мерехлюндий. Что случилось — того уже не исправить. Подтянись, майор запаса! Будем посмотреть, что можно сделать.

Заправил лежбище, на котором очнулся — ну, хоть посмотреть приятно стало.

Подошёл к шифоньеру — не ходить же в нижнем белье! Тем более, что в комнате прохладно: на улице явно не май месяц, а чугунная батарея на ощупь — еле фурычит. Открыв, вынул висящие на «плечиках» два комплекта одежды, отметив стоящий внизу чем-то туго набитый ранец, положил на кровать. Ну-ка, что у нас тут есть поприличнее?

На первой вешалке оказалось непонятное демисезонное полупальто — двубортное и перекрашенное в грязно-чёрный колер. Правда, изнутри заметно, что первоначально оно было оливково-серым. Под полупальто оказался военный китель цвета хаки со стоячим воротником, четырьмя здоровенными накладными карманами и тремя нашивками на рукаве: красный круг в белом, с красной же окантовкой, ниже — оливково-коричневая «птичка» уголком вверх и пара скрещенных молоточков под ней. Красота, хотя и старомодная. Как там в советском кинофильме с Янковским[3] было сказано? «Не знаете, что в однобортном сейчас уже никто не воюет? Безобразие! Война у порога, а мы не готовы!».

Под кителем, как и ожидалось, обнаружились суженные книзу брюки-бриджи того же стиля «ретро-милитари», в которые я сразу же с радостью облачился, благо похожие — только синие, «че-ша»[4], мы носили в бытность курсантами, да и потом «бриджи в сапоги» входили в комплект офицерской полевой формы довольно долго. Правда, здесь я что-то сапог не заметил[5] — но, вероятно, просто плохо смотрел. Оглядев внимательнее китель перед тем, как надеть и его, обнаружил изнутри нанесённое чёрной типографской краской клеймо: «U. S. ARMY». Это что получается, я теперь американский агрессор и многолетний вероятный противник? Ну-ка…

— My name is Johnny[6]…

Вроде бы нормально звучит. Блин, а вдруг по-человечески разучился?

— Здравствуй, Вася, я сбылася. Мечта идиота.

Нет, слава труду, по-русски разговариваю без проблем. Может, и португальский не забыл со времён африканской командировки?

— Quanto custam as laranjas[7]?

Тоже помню, однако. Хотя словарный запас português[8] у меня весьма ограниченный: ровно для того, чтобы прицениться-поторговаться на рынке или командно-матерно мотивировать «военных» негров. Ну не учили у нас в школе португальский, всё больше по-немецки «шпрехать» дрессировали. Кстати о «шпрехать»…

— Gleiche Ziele führen uns zusammen,

Reiche Ernte gibt uns freue Sat.

Klingt der Ruf weit-weit über die Ströme:

«Reich die Hand, mein Bruder Kamerad!»

Druschba, Freundschaft!

Druschba, Freundschaft!

Mit seinem Wissen und Gefühl

Zum fest gefühlten Bruderband

Wir singen Druschba, Freundschaft![9]

Красота! Я тут полиглот, оказывается! Лишний язык — он не лишний, никогда не знаешь, когда пригодится.

Накинул, не застёгивая, китель — сразу стало комфортнее.

Вторые «плечики» заняты недорогой — диагоналевая хб-ткань, без подкладки костюмной парой светло-стального цвета, двумя рубашками — обе надеваются через голову, прикрытые тканевой «планкой» пуговицы спускаются до середины груди и галстуками: чёрным и тёмно-серым. Хорошо, что узлы на них уже завязаны и получившиеся петли достаточно свободны: всегда ненавидел эти «удавки», только при повседневной и парадной форме носил армейские, на резиночках.

Во внутреннем кармане пиджака обнаружил большой бумажник из вытертой до частичной потери окраски толстой кожи. В таком старые имперские банкноты, не складывая, хранить можно, не то, что «путинские фантики». А вещица-то антикварная! В центре выдавлен явно дворянский герб: на щите в левой половине перекрещенные ключ и какой-то карамультук — не то мушкет, не то фузея, наложенные на расположенную диагонально схематическую крепостную стену, в правой — высокое дерево с пышной кроной. Дуб, наверное… Над щитом — рыцарский шлем с короной с обвивающими щит не то перьями, не то особо вычурными листьями какого-то экзотического растения[10].

Внутри — два отделения и маленький кармашек, прикрытый клапаном. В левом отделении — что-то плотное, в правом — помягче. Так, что тут у нас?

Ага, деньги, как и ожидалось, американские. На четырёх, в овальном медальоне, профиль улыбчивого джентльмена, подпись «Hamilton». Что-то не припомню я у янки такого президента, но мало ли… Номинал — десятка. Остальные купюры осчастливила ярко выраженная семитская внешность Аврама Линкольна — это, значит, пятидолларовики — и лик основателя США Джорджа Вашингтона — человека и столицы. Впрочем, у нас тоже Петербург в честь императора назвали и ничего, существует как-то, хоть и построен в откровенно говённой местности. Спасибо советской медицине, почти победившей туберкулёз — а то при Империи эта главная болезнь столичных жителей столько народу в гроб вогнала — не сосчитать! Ладно, посчитаем. Так, имеется в наличии шестьдесят восемь долларов и выуженные из кармашка три цента «однушками». Удивили отчеканенные на фоне какой-то веточки — ну не разбираюсь я в символах геральдики! — вставленные в связку розог ликторские топорики. Такие фасции, если кто не знает, — отличительный знак фашистской партии Муссолини, это гитлеровцы используют свастику в круге. Я явно в Америке, так почему здесь на деньгах фашистские символы?[11]

Из левого отделения бумажника извлекаю два свёртка из медицинской клеёнки. Разворачиваю тот, что подлиннее — и на секунду замираю. Передо мной — две пары погон: большие, с просветом и двумя звёздочками и эмблемой в виде двуглавого орла, сжимающего в когтях перекрещенные пропеллер и меч, и маленькие, чёрные, с жёлтой окантовкой и жёлтой же шифровкой, нанесённой по трафарету: «О. Б.». Тут же, под погонами, ещё один свёрточек, с бумагами. О, интересное дело: парень, в мозг которого как-то реинкарнировалось моё сознание, действительно дворянин — вот сложенная в несколько раз дворянская грамота. Русановы, значит, Орловская провинция Киевской губернии… Знакомая фамилия, помню, полярник такой был, погиб незадолго до Первой Мировой[12]. Имя-отчество не помню, возможно, даже и близкий родственник «нынешнему мне». Впрочем, судя по тому, что я в США, та война давно закончилась, как и революция. А я, соответственно, белоэмигрант. Никогда эмигрантам не завидовал, хоть и слышал не раз, что живут они богаче, чем в Союзе и ЭрЭф. Я из «заграниц» бывал только в Африке по службе да в Немеччине туристом. Ни там, ни там не понравилось: в Отечестве мне как-то покомфортней.

Да, верно, белые эмигранты владельцы погон: из документов следует: подпоручик Русанов Аркадий Пантелеевич, награждённый за Первую мировую войну орденом Святой Анны IV степени[13], согласно последним записям, служил лётчиком-наблюдателем в Третьем авиаотряде колчаковской армии, потом долго лечился по госпиталям, а уже в двадцать втором году воевал в пулемётном дивизионе Земской Рати, отступал до Владивостока, откуда и эмигрировал вместе с младшим братом, кадетом Орловского имени Бахтина корпуса Денисом, служившим в тех же подразделениях вольноопределяющимся. Судя по дате рождения, Денису во время бегства из России только-только исполнилось семнадцать. А судя по фотографии — это был «нынешний я»… Последним в этой пачке оказался небольшой фотоснимок на паспарту, завёрнутый в грамоту на право владения поместьем. Со снимка весело улыбались офицер в белом кителе и фуражке, с лицом, почти наполовину скрытым усищами и бакенбардами и полная некрасивая женщина в украшенном кружевом строгом платье. Наверное, родители Дениса и Аркадия, иначе зачем бы он хранил карточку.

Второй клеёнчатый свёрток оказался гораздо мягче, да и поменьше размером. Как и предполагалось, в нём Денис Русанов хранил более актуальные, американские бумаги. Синий лист с фотокарточкой и печатями оказался новеньким паспортом гражданина Dennis Rusanov 1908 года рождения, натурализованного в результате службы в Армии Соединённых Штатов. Да, доводилось слышать, что получить американское гражданство не так-то просто. Выходит, и раньше с этим были заморочки. Вот солдатская книжка: Rusanov, privatefirst class[14], отслужил три года по контракту, специальность — «механик». Separate… Это как? Отделён, отсепарирован? А, вот: medical indicators. По состоянию здоровья, по-нашему. US Army Reserve, в запасе, значит — якщо завтра війна, так могут и призвать[15], оно и понятно. И в паспорте, и в «военнике» год одинаковый, 1936. До Второй мировой остаётся два с хвостиком, до вступления в неё США — немногим больше: Пёрл-Харбор у них случился, если не путаю, в декабре сорок первого. Так что не могут не призвать.

Ладно, что у нас тут ещё? Ага, профсоюзная карточка. «Союз автостроителей». Ещё одна, тоже «строители», только авиационные. Выданы, соответственно, в тридцатом и тридцать втором, обе просрочены. А вот это уже интересно! Диплом об окончании частной школы пилотажа, город Ньюарк округа Эссекс. Даже новее паспорта, печать слегка пахнет мастикой. Двадцать пять часов налёта? Неплохо для начала. И понятно, почему у меня в бумажнике так немного денег: раз школа частная, то и платить пришлось из своего кармана. Вот несколько квитанций: из прачечной — на постельное бельё, из ссудной кассы — гм, должок приличный, двести долларов отдавать придётся, с почты… А нет, почтовая надорвана: это не Денис получал, это он кому-то отправлял заказную бандероль. Ну да, тот же город Ньюарк, в адресе получателя — нотариальное бюро… Разберёмся. Но сперва надобно перекусить, а то желудок-то уже напоминает.

В свёртке на столе обнаружился кусок желтовато-серого хлеба граммов на двести, коробка овсяных хлопьев и стеклянная бутылка молока. Не богато, но калорийно: Русанов явно старался экономить на разносолах, но не голодать. Соорудив холодную эрзац-похлёбку и пригасив голод, вернулся к осмотру доставшегося «наследства». В ранце, также проштемпелёванном «U. S. ARMY», обнаружились три книги, причём одна из них — наставление по обслуживанию и ремонту авиационного двигателя Пратт Уитни R-1340, драповую кепку, кожаный лётный шлем с маской на меховой подкладке и очками-«консервами», пара перчаток с крагами-раструбами и два револьвера в кобурах: здоровенный Смит-Вессон, изготовленный, судя по клейму, в 1896 году на Императорском Тульском оружейном заводе[16] и того же производства офицерский Наган, только 1912-го. Причём к нагану имелось всего три патрона, вставленных в барабан, зато фирменных.44 SW Russian, произведённых в прошлом году, я насчитал целых восемь коробок! Восемь по дюжине. Почти сотня штук! Этого ж на небольшое сражение хватит! Хотя вряд ли: порох в них дымный, оружие периодически придётся чистить, а то заклинит. Кстати, маслёнка, ёршики и прочие принадлежности для чистки обнаружились тут же, в жестяной коробке из-под персикового мармелада.

Ну что ж, с «наследством» разобрались. Пора разведать, что вокруг творится.

Аккуратно собрав доставшееся мне имущество в исходное состояние, я переоделся в костюм и полупальто, чтоб не распугивать прохожих одеждой «милитари-стиля», обул стоящие у двери тяжелые ботинки, и, натянув кепку, вышел в длинный и узкий коридор. Сперва немного «заблудился»: в том конце коридора, куда направился первоначально, оказался туалет общего пользования — довольно чистый и с умывальной комнаткой аж на четыре раковины с бронзовыми кранами для холодной воды. Пришлось возвращаться, отметив, что теперь ясно, где буду мыть посуду. А то закиснет, а антсанитарию разводить — себе же хуже.

Как оказалось, обитаю я на четвёртом этаже здания постройки середины прошлого столетия. И размещается тут ни много ни мало — пансион для не слишком богатой, а потому и не требовательной к комфорту публики.

В холле пансиона сидящий на ресепшне служитель, которому я протянул ключ от комнаты, увидев выжженный на деревянной «груше» номер, задержал меня:

— Один момент, мистер Русанов! Вам пришла телеграмма. Распишитесь, пожалуйста, за получение…

[1] Цитата из широко известной в авиации довоенной частушки о уровне обучения некоторых «сталинских соколов»: «Прилетели, мягко сели, высылайте запчастя: фюзеляж и плоскостя, винт, мотор, два колеса, баки, шасси и троса.»

[2] Все имена и фамилии, кроме исторических личностей, выбраны произвольно, совпадения — случайны.

[3] «Тот самый Мюнхгаузен».

[4] «ЧШ» с армейско-интендантского переводится как «чистая шерсть». До введения обмундирования образца 1968 года любой комендантский патруль по их наличию мог издалека опознать курсанта.

[5]…И заметить не мог в принципе. Поскольку — к разочарованию наших «либеральных» американофилов, с 1917 по 1942 год солдаты армии США (за исключением парашютистов и некоторой части кавалерии — носили ботинки с обмотками — почти такие же, как в Красной Армии. Собственно, обмотки англосаксы и придумали…

[6] «Моё имя Джонни» (англ.)

[7] «Сколько стоят ананасы?» (португал.)

[8] Португальский язык.

[9] Цитата из песни «Дружба — Freundschaft!»

[10] Вообще-то это называется «намёт», но наш герой очень слабо разбирается в терминологии, принятой в геральдике.

[11] Не стоит сразу обвинять ФРС США, выпускавшую эти деньги в приверженности к фашизму (хотя ультраправые идеи там в те годы были очень сильны). На эмблеме сегодняшней Федеральной службы исполнения наказаний России, например, тоже есть такая фасция, хотя законом и запрещено изображение и публичное демонстрирование фашистской и визуально сходной с ней символики. Но вы же не думаете, что публично демонстрируют её на своей форме сотрудники ФСИН — фашисты? Или?..

[12] Русанов Владимир Александрович, 1875 — 1913. Не только полярник, но и революционер-подпольщик, как это ни удивительно.

[13] Знак этого ордена прикреплялся к холодному оружию офицера. Более высокой награды (за исключением крайне редкого ордена Святого Георгия IV степени за особо выдающееся проявление героизма) офицер в этом чине в принципе получить не мог. Как говорится, «кесарю — кесарево, а слесарю — слесарево»

[14] Рядовой первого класса. Что-то вроде гибрида ефрейтора и младшего сержанта в нашей армии

[15] На самом деле после Первой мировой войны обязательный призыв в США был отменён и возобновлён только в 1942 году. Денис Русанов пошёл служить по контракту добровольно — отчасти как раз из-за той самой натурализации (так и сейчас поступают многие мигранты, надеющиеся получить гражданство США), отчасти — чтобы иметь кров, одежду и пропитание в условиях продолжающейся Великой Депрессии и тотальной безработицы.

[16] Такое «лицензионное производство» существовало также и в Германии — под русский заказ. К сожалению, из трёх стран-производителей в России производились наихудшие по качеству револьверы. Тем не менее — оружие весьма солидное, попасть в цель не просто — из-за веса, но уж если попадут — враг не обрадуется.

Глава 2

II

США, Ньюарк , Нью-Йорк, 4 декабря 1936 г.

«М-р Русанов. Ваше резюме рассмотрено. Вам необходимо прибыть на окончательное собеседование по поводу найма на работу с пилотским свидетельством…» Ага, адрес нотариальной конторы совпадает с тем, который у меня на квитанции. Дата — четвёртое декабря, среда, ожидают ровно в пятнадцать нуль-нуль.

— Мистер… Ковиньски — нахожу взглядом табличку с фамилией дежурного администратора на стойке. — Подскажите, какое сегодня число?

— Четвёртое, мистер Русанов.

М-да, «вовремя» здесь депеши доставляют. Хотя, вероятно, это зависит от статуса. Жил бы я в номере «люкс» богатого отеля — принесли бы в момент получения, да ещё бы и подали на серебряном блюде. Америка: сколько ты «стоишь» в «вечнозелёных президентах», так к тебе и относятся…

— А как отсюда добраться до Фултон-стрит в Нью-Йорке?

Служитель слегка удивлённо смотрит как на неведому зверушку, но всё же отвечает вежливо:

— Дойдёте до Тридцать восьмой улицы, там сядете на Ди-бас[1], в нём уже кондуктор подскажет, как пройти к метрополитену.

— Благодарю, мистер Ковиньски. — Кладу на стойку все три цента с фасциями, которые мгновенно исчезают в кармане администратора. Немного, конечно, но Ковиньски особо не перетрудился, подсказывая, да и три цента — суть три процента от целого доллара, так, понемногу, и наберётся. Мы с ним не Рокфеллеры, чтобы тремя процентами брезговать, иначе он бы не работал здесь, а я бы не проживал…

Я не особо интересовался историей Соединённых Штатов, разве что смотрел вестерны и фильмы об авиации и американской Гражданской войне, сочувствуя при этом конфедератам: всю сознательную жизнь для меня янки были потенциальным (да и реальным, взять тот же Вьетнам или Корею) военным противником. Поэтому американский город середины тридцатых показался довольно необычным. Да, много рекламы на стенах домов — но всё-таки меньше, чем в Российской Федерации будущего. Абсолютное большинство прохожих-мужчин — в пиджаках, если не считать редких военных и полисменов в многоугольных фуражках с кокардами да работяг в спецовках, «слабый пол» — поголовно в платьях под пальто — не увидал ни одной пары брюк, да и женских сапожек тоже не заметил, несмотря на довольно холодную погоду. И поголовно все — от кучкующихся у витрины оружейного магазинчика мальчишек до катящей плетёную из прутьев коляску с малышом молодой мамаши — с покрытыми головами. Единственное замеченное исключение — пожилой негр (их тут ещё не принято обзывать «афроамериканцами»), что-то униженно поясняющий полицейскому. Да и у чернокожего кепка наличествовала, просто он нервно теребил её в руках. Машины ожидаемо старомодно-угловатые, поблёскивающие хромированными деталями — их много, но не чрезмерно. Удивительно, но попадаются на глаза и гужевые повозки — как запряжённые парами фаэтоны, так и длинные ломовые телеги, перевозящие доски и разносортную мебель — вероятно, чья-то семья переезжает с квартиры на квартиру.

Поездка в Ди-басе оказалась довольно долгой, да и не дешёвой: платить здесь пришлось за расстояние поездки, так что в итоге пришлось отдать чахлому кондуктору три доллара и шестьдесят два цента — даже стало неудобно при воспоминании о мизерной сумме чаевых гостиничному администратору. Но я пока не сравнялся доходами с Рокфеллером, и неизвестно, как, когда и сколько удастся заработать, так что доставшиеся в наследство от Дениса Русанова доллары следует экономить. К слову об автобусе. Оказывается, советская пресса до-перестроечных времён не врала — по крайней мере о расовой сегрегации в США. Действительно, задняя часть салона была отделена окрашенной в весёленький жёлтый колер сеткой Рабица[2] с укреплённой табличкой «Only Black and Color[3]» и скамьи там располагались непривычно, параллельно движению, словно в кузове армейского грузовика.

До Нью-Йорка мы добрались быстро, но вот в Бруклин ехать пришлось с пересадками больше трёх часов. Поэтому, когда я вышел, наконец, со станции надземной железной дороги «Лафайет-авеню» на тротуар Фултон-стрит, висящие на столбе, подобно дорожному знаку, часы[4] показывали без двадцати три.

К счастью, нотариальное агентство «Симпс Кеннет» искать долго не пришлось: оно занимало офис, явно переоборудованный из квартиры на втором этаже одного из доходных домов. В помещении имелось четыре письменных стола, на одном из которых стояла пишущая машинка, но из сотрудников присутствовал только один лоер, представившийся, как Иеремия Кеннет. Прочтя протянутую мной телеграмму-приглашение, он, широко улыбаясь, попросил присесть на довольно потёртый, но ещё крепкий стул.

— Итак, мистер Русанов, Вы ищете работу частного пилота и готовы и на выезд из Соединённых Штатов, и на связанный с работой риск здоровью и жизни. Сейчас мы набираем лётчиков по поручению нашего контрагента для испанских лоялистов.

— Простите, мистер Кеннет, для кого? Я не совсем понял?

— Для Воздушных сил, подчиняющихся пока действующему правительству Испанской Республики. Возможно, Вы не знаете, но там у них в Европе сейчас война и повстанцы, похоже, со дня на день захватят Мадрид. Вот лоялисты и набирают авиационных специалистов откуда только могут.

«Ага, это он о фашистском мятеже. Конечно, я знаю о нём. „Проба сил“ перед Второй мировой, и наши добровольцы там неплохо отметились!».

— Да, мистер Кеннет, я слышал об этом. Хотя вернее говорить «мятежники[5]». Уверен, что в ближайшее время Мадрид они не возьмут и война будет долгой.

— Не думаю, мистер Русанов. Но даже если и так — тем лучше для нашего бизнеса. Мы рассмотрели Ваше резюме и решили, что вы, возможно, подходите для этой работы, но хотелось бы уточнить пару вопросов. Вопрос первый: здесь сказано, что Вы окончили школу пилотажа в Ньюарке. Позвольте взглянуть на подтверждающий документ.

Ожидаемая просьба. Протягиваю диплом.

— Всего двадцать пять часов в воздухе? Это немного…

— Мистер Кеннет, во время войны в России я служил в авиации. Конечно, это было давно и самолёты в то время были примитивнее, нежели сейчас, но всё-таки это были самолёты. — Выкладываю перед лойером ещё один документ. Я-то разумом понимаю, что вольнонаёмного юношу Дениса Русанова вряд ли кто-то допускал к управлению аэропланом, скорее, он нёс караульную службу с винтовкой на ремне, в самом лучшем случае — помогал авиамеханику. Но ведь ни слова лжи я не произнёс: да, служба проходила в авиации и да, там были боевые самолёты. А с учётом моего лётного опыта из прежней жизни — и в ВВС, и в ДОСААФ, где я стал не только инструктором, но и заслужил звание мастера спорта по самолётному спорту — уверен, что сейчас, в тридцатые годы двадцатого столетия мало найдётся пилотов, сравнившихся в налёте со мной. Если вообще найдутся. Но рассказывать первому встречному законнику, да и кому-то вообще о «переселении душ» — затея глупая и рискованная. Ладно, если не поверят и сдадут в местный бедлам. А вдруг — поверят? «Петь соловьём» на допросах в ФБР или в «безпеке» какой-нибудь американской корпорации, выдавая всё, что помню и забыл? Уверен — допрашивать они умеют. Так что болтать опасно, не зря говорят: «молчание — золото».

— Здесь написано, что Вам тогда было всего шестнадцать лет. Как это возможно?

— Мистер Кеннет, гражданская война в любом государстве сильно отличается от обычных войн между разными странами. В том числе тем, что зачастую в ней участвуют и совсем юные солдаты-добровольцы и даже женщины. Достаточно вспомнить войну с Конфедерацией, когда за дело Юга воевали даже четырнадцатилетние подростки. Да и сейчас, в Испании, как я слышал, против мятежников воюют, в том числе, и женские подразделения. Поэтому не удивляйтесь: в России было также. Я-то был обычным солдатом, а вот у большевиков, например, некий Аркадий Гайдар командовал полком в шестнадцать лет[6] — сейчас он, кстати, стал отличным писателем и даже награждён орденом[7].

— Вот как… Будем учитывать. Итак, предстоящая работа вам знакома: управлять самолётом нанимающей стороны, уничтожать самолёты противника. Лоялисты предлагают пилотам оклад в полторы тысячи долларов в месяц, с выплатой аванса пятьсот долларов. В стране пребывания оплата будет производится в местной валюте. Как бишь она… — Иеремия Кеннет заглянул в бумаги. — Да, в испанских песетах. Либо, по дополнительной договорённости, перечисляться на специально открытый банковский счёт. Дополнительно пилотам положена выплата премиальных — по одной тысяче долларов за каждый вражеский самолёт. Само собой разумеется, что с этих доходов потребуется уплачивать налоги в Америке.

— А что с жилищем и питанием? За счёт нанимателя?

— И то и другое — по нормативам, установленным в испанских Воздушных силах. Если захочется каких-то особенных деликатесов или номер «люкс» в отеле — придётся раскошелиться.

— Меня устраивает. А как добираться до места работы? Испания — за океаном, думаю, переезд стоит дорого.

— Отправка волонтёров — за счёт нанимателя. С Восемьдесят восьмого пирса Нью-Йорка во Францию в понедельник отправляется лайнер «Нормандия», прибудете через четыре дня. Вся группа пилотов поплывёт на нём в каютах второго класса. А из Франции до Испании совсем близко, к субботе окажетесь на месте.

— И что, много человек туда едет?

— Не слишком, мистер Русанов. Вы будете седьмым[8]…

[1] То есть автобус маршрута «D».

[2] Наш герой привычно именует её так, хотя в США, где тогда плевать хотели на авторство, если изобретение запатентовано не у них, имя изобретшего её инженера-строителя Карла Рабица практически не известно, а изделие именуется «chain-link fencing», то есть «ограждение связанной цепью».

[3] «Только чёрные и цветные». Автор лично видел такое в музее в бытность в Штатах. Сейчас в США таких «разделённых» автобусов на улицах не встретить, однако есть опасения, что если ситуация с псевдотолерантностью будет усугубляться, уже белых американцев начнут ущемлять и загонять в гетто. И если они такое позволят совершить над собой — их не будет жаль. Трусов и слабаков нигде не уважают.

[4] Такие часы для удобства горожан — даже в США в те времена наручные и карманные часы были предметами недешёвыми и статусными, соответственно, имелись далеко не у всех — устанавливались в 1920−1930-е году, но в 1970-х практически повсеместно демонтированы «в связи с реконструкцией улиц».

[5] В английском языке слово «повстанцы» — rebels — носит скорее, позитивный контекст, а «мятежники» — insurrectionists — негативный. Герой не видит ничего позитивного в испанском фашизме, поэтому и поправляет собеседника.

[6] На самом деле — в 17, в 16 — только ротой. Но мнение о шестнадцатилетнем комполка в советском обществе бытовало крепко.

[7] Герой ошибается: орденом «Знак почёта» А. П. Гайдара наградили в январе 1939 г.

[8] В реальности тем рейсом из США отправились 6 лётчиков. Но у нас же — альтернативная история…

Глава 3

III

Борт океанского лайнера «Нормандия», рейс Нью-Йорк — Гавр, 8 декабря 1936 г.

— Кр-р-рак!

Деревянный бортик койки в каюте не выдержал массы своего пассажира, помноженной на скорость его падения.

— Не умеешь пить, Фредди, так не пей! А если выпил — не приставай к людям!

Конечно, пихать будущего командира в грудь нехорошо: и нарушение субординации, хотя мы ещё не зачислены в списки подразделения, да и вообще не добрались пока до Испании. Да и в целом Фредерик А. Лорд старше Дениса Русанова, в чьём теле оказалось моё сознание, на девять лет, а поднимать руку на старших без причины я никогда не любил. Но теперь пришлось. А куда деваться, если в башке допившегося до полного свинства типуса что-то перещёлкнуло и он, вспомнив о моём русском происхождении, припёрся из бара высказывать свои претензии ко всему русскому народу? Лорд — фамилия такая, к британской, да и любой другой аристократии мужик отношения и близко не имеет — за свои тридцать девять лет успел поучаствовать в трёх войнах[1], в том числе и в оккупации англо-американцами Русского Севера в девятнадцатом году, за что получил наградную планку[2] к своему Кресту за выдающиеся полёты. Ну вот и отлетел с моей помощью на противоположную койку. Ибо не надо барагозить в пьяном виде, обфакивать словесно весь народ и мою маму, и мешать коллеге по опасной авиационной профессии изучать иностранный язык.

Нет, я понимаю: вчера мы всемером в корабельном баре «Нормандии» отмечали знакомство — впрочем, некоторые из пилотов уже друг друга знали, поскольку в Америке лётчики пока что входят в относительно немногочисленную «касту» — и получение авансовых чеков от нанимателей. Пятьсот долларов США в середине тридцатых годов — неплохие деньги, везут нас на роскошном лайнере, недавнем обладателе «Голубой ленты» за рекорд скоростного пересечения Атлантики за счёт Испанской Республики, пусть и во втором классе, по двое в каюте. Парни все крепкие, как говаривал гере Карлсон — тоже известный летун — «в полном расцвете сил», не обременённые надзором супруг и тёщ, у кого они имеются, — так почему бы и не посидеть своей компанией? Но во всём нужна мера. У меня же вчера хватило силы воли прекратить после пятого «дринка» и вернуться в каюту? Хватило. А у этих субчиков всё переросло в безобразное бухалово. Было бы понятно, если бы в Соединённых Штатах ещё действовал «Сухой закон» и парни «отрывались», оказавшись на «Нормандии» — согласно международному праву лайнер является территорией Франции, а французы — известные выпивохи. Но нет, Двадцать первая поправка в Конституцию США отменена Рузвельтом ещё в тридцать третьем. А эти пьют вторые сутки — а до сих пор до «белочки» не ужрались.

Впрочем, Фредерик Айвз, безуспешно покопошившись в попытках подняться со своего лежбища, уже отключился и дрыхнет, свернувшись калачиком. Ладно, раз на боку, значит, рвотными массами захлебнуться не должен, если вдруг примется блевать.

В первом классе лайнера к услугам пассажиров есть и стюарды, и горничные (те, в основном, для дам), и официанты, готовые доставить заказанный обед из ресторана, и музыканты и даже киномеханик — для «богатеньких буратин» имеется кинозал, впрочем, нас, «второклассников» в него не пускают. Но и путешествующих вторым классом осчастливили: в торце палубного коридора рядом с трапом ошивается гарсон — в Америке его бы назвали просто «бой[3]» — смуглый паренёк лет семнадцати на вид. Его задача — поддерживать порядок в секторе и выполнять мелкие поручения. Выйдя из каюты, подзываю гарсона и «озадачиваю» проверкой состояния мистера Лорда каждые полчаса и уборкой с проветриванием, если организм геройского авиатора не удержит в себе выпитое и съеденное. Авансировал парня долларом за предстоящую грязную работу и пообещал, что ещё столько же тот получит с измученного алкоголем клиента. Сам же прихватил книгу и отправился наружу: почитать и подышать свежим океанским воздухом.

Ни я, ни прежний Денис Русанов испанского языка не знали. Допускаю, что Дениса в Орловском кадетском корпусе учили французскому — всё-таки и тот и другой относятся к романской языковой группе, но от реципиента мне достались только мышечная память и условные рефлексы. То есть на американской версии английского я разговариваю лучше, чем в своём прежнем теле, хотя и с акцентом, а «руки помнят», как разбирать-собирать раритетный Смит-Вессон, который «прежний я» видел только по телевизору или на мониторе компьютера. А вот французская речь остаётся недоступной, как и образы людей, с которыми Денис встречался до «слияния» с моим разумом. Возможно, со временем ситуация изменится, но пока дело обстоит именно так. В бытность в Африке я нахватался «по верхам» португальской «мовы», но всё на уровне «моя-твоя не понимай, твоя стоять, моя стреляй». Там, в нашем «авиагородке» мы жили компактно и общались, естественно, по-русски. А для общения с местным населением — как штатским, так и опогоненным, — у нас имелись какие-никакие, а переводчики. Поэтому я и решил освоить хотя бы азы испанского: понятно, что долгая жизнь среди донов и доний, или, в нынешние времена, компаньерос и компаньерит, должна в этом помочь, но всё-таки неудобно появляться в Испании совсем уж чуркой дубовой. Вот и рыскал я накануне отправления «Нормандии» в поисках хоть какого-то англо-испанского разговорника (об русско-испанском в США можно и не мечтать). Но единственная книга, которую удалось обнаружить — адаптированная для школьников компиляция рассказов о Дон Кихоте, где от романа Сервантеса остался только сюжет. В тонкой книжке с картинками текст напечатан в два столбика: в левом — по-английски, в правом, соответственно, на испанском. В отличие от «академического» советского двухтомника с уймой поясняющих сносок, имеющегося в моей домашней библиотеке в будущем, новое приобретение я планировал освоить за те четверо суток, за которые океанский лайнер должен был пересечь Атлантику.

Поскольку читать в одной каюте с бухим в зюзю янкерсом некомфортно, я обосновался с книгой в шезлонге на палубе второго класса, не обращая на свежие порывы ветра, и погрузился в освоение двуязычных приключений ламанчского идальго.

И вот когда Санчо Пансу, наконец, сделали «губернатором острова», слух резануло звонкое:

— Допоможіть!

И тут же:

— Help!

Внимание переключилось мгновенно — пилот с замедленной реакцией не пилот, а потенциальная жертва авиапроисшествия. По-над палубным настилом в мою сторону летело что-то жёлтое, одновременно и круглое, и лохматое. Мгновение — и я распознал дамскую шляпку с полями и лентами.

Рывок! — И я вываливаюсь из кресла-шезлонга, по-вратарски вскидывая руки в стремлении поймать вместо мяча головной убор. Удивительно, но мне это удалось: буквально в последнюю секунду я прихлопнул ладонью проносимую ветром мимо шляпку прямо к палубе.

Как дурак, я полулежал, опираясь правым предплечьем о ребристый металл, а левой рукой придерживая дамский аксессуар, и с глупой улыбкой смотрел на подбегающую стройную брюнетку с выбивающимися из причёски прядками волос и спешащего за ней хромающего усача абсолютно славянской внешности, опирающегося на толстую металлическую трость…

— Мисс, это, кажется, ваша вещь?..

[1] Всего в реальной истории Ф. А. Лорд участвовал в пяти войнах: Первой мировой, Гражданской войне в России, Гражданской войне в Мексике, Гражданской войне в Испании и Второй мировой войне. А убит был в мирном 1967 году при уличном ограблении. Такая вот ирония судьбы…

[2] При вторичном награждении вместо нового ордена вручалась наградная планка с изображением орла, которая крепилась на орденской ленте в бело-фиолетовую полоску. Кроме того, за участие в оккупации Русского Севера белогвардейцы наградили его орденом св. Станислава, который Ф. А. Лорд не носил.

[3] И «garson» и «boy» по-русски — «мальчик»

Глава 4

IV

Французская республика, Гавр, 11 декабря 1936 г.

…Мэри. Мари. Марийка…

Красавица, как большинство девушек из перекрёстных браков славян с западноевропейцами. Да и умницей себя показала во время морского перехода.

Вот только одна беда: пятнадцать лет дивчине стукнуло, хотя и выглядит постарше. А значит, товарищ майор Бехтеев, он же кадет Русанов, отставить гормоны! Ничего пока тебе не светит. Вот годика через три… Тогда нынешнему моему организму стукнет тридцать один — это я только выгляжу на двадцать пять лет, а так уже двадцать восемь. По нынешним понятиям — вполне «женибельный» возраст для мужчины. Это будет сороковой год. Как раз немцы оккупируют половину Франции, а вторая половина превратится в гитлеровскую дрессированную сучку. Впрочем, спустя некоторое время, боши оккупируют и остальное. М-да… До того сорокового ещё умудриться дожить надо, что для военного лётчика дело далеко не гарантированное. А всё ж таки девушка хороша!

С Марией и её отцом, Степаном Пивторачоботка, сдружились быстро. Не удивительно: люди тянутся к тому, кто среди чужаков вдруг оказывается своим — хотя бы по языку. Я же владею не только классическим русским, но и тем суржиком, на котором «хохол мариупольский», как гордо именует себя Степан, балакает с самого детства. Супруга моя покойная родом с запада Ростовской области, а туда ещё в девятнадцатом веке переселяли крепостных крестьян со Слобожанщины в немалых количествах, а после отмены крепостного права и вынужденно-добровольно, чтобы прокормиться[1], понаехало иногородних столько, что традиционно обитавших там казаков стала половина населения. Конечно, казарла[2] имела льготы за свою воинскую службу — но людская смесь получилась убойной. Вот и я, бывая в тех местах у родни, научился неплохо изъясняться.

Судьба у третьего сына сельского дьякона оказалась интересной, но очень уж беспокойной. Ещё подростком из юношеской фронды Степан начитался всякого запрещённого и с той поры мнил себя идейным анархистом. В семнадцатом году свежепризванный рядовой Пивторачоботка попал в плен во время Июльского наступления[3], но через несколько дней сумел бежать, руками выломав скрученную из колючей проволоки решётку на окошке и выпрыгнув на ходу из вагона. Как ни странно, не убился и даже сумел перейти линию фронта. Но возвращаться в полк не стал, а, совершив за три месяца одиночный переход, вернулся на малую родину в Приазовье. В шестнадцатом-семнадцатом году таких дезертиров оказалось много: несколько миллионов солдат не пожелали бесполезно помирать ни за царя Николку, ни за главноуговаривающего Сашку-аблаката[4]. Какая война? Пахать надо!!!

Но «пахать» в родном селе долго не пришлось. Весной восемнадцатого в Приазовье вошли немцы и австрияки[5]. Степан записался в красногвардейский отряд, но после отступления за Дон вновь вернулся домой. В третий раз взялся он за оружие, когда через село проходила Повстанческая Армия Нестора Махно. Без малого два года гулял Пивторачоботка с махновцами по южным губерниям, трижды брал Мариуполь, где пришёлся по сердцу самому Лёвке Задову, который забрал молодого силача служить в повстанческую контрразведку. Весной двадцать первого Степана свалил сыпной тиф: благо, родное село оказалось неподалёку и соратники не бросили бессознательного, доставив в родительский дом. Выздоровев, парень ощутил на себе нездоровое внимание «покрасневших» земляков: к тому времени Батька Нестор успел окончательно расплеваться с Советами и метался с остатками своего войска, уходя от ударов красных конников. Решив, что на просторах Радянской Украины ему с большевиками будет тесно, бывший махновец, прихватив какие-то материальные ценности, «экспроприированные» в своё время у буржуазии и захованные «на чёрный день», перебрался с Приазовья в Одессу. Оттуда с греками-контрабандистами уплыл в Турцию. Но на улицах оккупированного войсками Антанты и заполненного бежавшими беляками Истанбула оказалось неуютно, так что пару месяцев спустя он уже сходил с парохода на один из причалов марсельского порта.

С деньгами — а значительная часть «экспроприированных» ценностей у него ещё оставалась — жить везде хорошо, даже во Франции. Но воспитанный в вынужденной бережливости сын сельского дьячка не стал швыряться направо и налево франками и золотыми империалами: привычный к крестьянскому труду, он нанялся работником к богатому фермеру. Отгремевшая недавно Империалистическая война крепко повыбила население la belle France[6]. Среди погибших оказались и оба старших сына старого Поля Нуара и помощи молчаливого — из-за почти полного незнания языка — да ещё и не слишком дорого просящего за работу — силача он сперва был весьма рад. Вот только и его младшенькой, шестнадцатилетней Лизетт, силач и почти красавец Пивторачоботка тоже пришёлся по сердцу. Дурное дело, как говорится, нехитрое, так что спустя несколько месяцев последствия добровольного, но слишком тесного общения стали видны невооружённым глазом. Это, естественно, не понравилось Нуарам-старшим и старый Поль, безуспешно попытавшись набить Степану морду, поставил вопрос ребром: или тот ведёт Лизетт к алтарю, или ажаны ведут «подозрительного иностранца» в тюрьму как насильника.

Расписаться по французским законам в мэрии парень был, вообще-то, не прочь. Но предполагаемый тесть настаивал и на обязательном церковном таинстве, а перекрещиваться для этого из православия в католичество дьяконов сын был морально не готов. Позволить же дочке стать ортодоксалкой[7] не хотел уже папаша Нуар. В результате ссоры Степан покинул ферму, наплевав на невыплаченные деньги. Но на следующую ночь вернулся и попросту похитил свою брюнеточку, будто какой-то кавказский абрек. Через три дня парочка уже плыла на пароходе в Америку. Там же их брак был зарегистрирован капитаном корабля и на берег Нового Орлеана они сошли супругами по всем американским законам. В этом же городе родилась и Мари-Марийка, гражданка США Мэри Пивторач (ну не могут американцы правильно писать славянские фамилии!).

Увы, семейное счастье оказалось недолгим, а луизианский климат нездоровым. В двадцать девятом году Лизетт подхватила местную лихорадку и вскоре скончалась. В опасении за жизнь дочери, Пивторачоботка решил перебраться в места с более щадящим климатом и уже в тридцатом, покинув Новый Орлеан, перебрался севернее, где приобрёл домик в нью-йоркском Статен-Айленде. Там он устроился в подпольный бар, благо Сухой закон ещё действовал и люди, «завязанные» на производство и продажу выпивки, зарабатывали весьма неплохо. Когда же президент Рузвельт вновь легализовал потребление алкоголя, бывший махновец Стив Пивторач отошёл от этого бизнеса и успешно занялся торговлей. Время шло, и вот недавно в их дом пришло официальное извещение из-за границы. Французский нотариус сообщал, что, поскольку Поль Нуар скончался, его ферма перешла к вдове. А та официально завещала всё единственной своей внучке Мари, но с условием, что оная внучка вернётся на землю предков и приглядит за бабулей в её последние дни.

Отпускать несовершеннолетнюю девчонку в дальние дали Степан не пожелал, но и к требованию старой мадам Нуар, к коей не испытывал особого негатива, отнёсся с пониманием. Поэтому, после продажи магазинчика конкуренту, он приобрёл билеты в каюту второго класса лайнера «Нормандия» и отправился вместе с дочкой в Европу.

Здесь-то, на палубе «Нормандии», я и поймал сорванную морским ветром шляпку девушки. И, кажется, старый пень, умудрился влюбиться, как пишут в романах, «с первого взгляда». Ну не идиотизм ли? Прожил достаточно долгую жизнь, стал отцом троих детей и дедом двух внучек — и всегда с «нежными чюйствами» всё было, как говорится, «ровно». За исключением школьно-подросткового периода, но это, говорят, у всех так. А теперь, похоже, взыграли гормоны русановского организма. Разум Дениса до сих пор не функционирует, не считая приобретённых рефлексов, начиная с навыков прямохождения и заканчивая владением стрелковым оружием, — а вот жеребячьи инстинкты проявляют себя в полную силу…

О себе, точнее, о Денисе Русанове, я своим новым знакомцам рассказывал, не привирая. Разве что умолчал кое о чём. Незачем «идейному анархисту» знать ни о кадетском корпусе, ни о службе у белогвардейцев. Просто юноша вместе со старшим братом решили, что не уживутся с большевиками и эмигрировали в Америку. Там сумели устроиться на заводы Форда в Детройте. Брат погиб четыре года назад, а потерявший работу Денис законтрактовался механиком в армию. После службы на последние центы выучился летать и вот теперь едет на новое место работы — в испанскую авиацию. Лётчиков в эти времена пока ещё любят и ценят, да и платят пилоту — что в СССР, что в Европах и Америках — заметно больше, чем простому работяге. Вот только живут они в массе своей недолго и погибают во цвете лет. Кто в бою, кто в авиакатастрофе… А кто и у расстрельной стенки — и не только от чекистской пули: на Западе «жертвы режима» тоже бывали: «калибром», правда, поменее советских комбригов и командармов, но сам факт…

И вот теперь, посадив отца и дочь Пивторачоботка на поезд «Гавр — Марсель», я с тихой грустью прячу в фамильный русановский бумажник сложенный вчетверо листочек из записной книжки Степана с его французским и нью-йоркским адресами и разъяснениями, как и куда добираться. «Заходи, як що сможешь»…

Ну что же… Буду жив — возможно, и зайду. Не ранее сорокового года. Вот только буду ль жив?

[1] Наибольшее число переселенцев-иногородних на Дон приходится на 1891—1892 годы, в первую очередь из пострадавших от голода Таврической и Харьковской губерний. Губернии северо-востока и центра Европейской России и Среднее Поволжье тогда пострадали сильнее, но добираться на Юг оттуда оказалось сложнее.

[2] Ироничное, но не оскорбительное прозвище казаков, употребляемое и ими самими.

[3] Оно же — «Наступление Керенского», последняя крупная стратегическая операция Русской Армии Первой мировой войны, предпринятая для поддержки англо-французов в Западной Европе, которые в противном случае угрожали прекратить кредитование Временного правительства. Продолжалось с 1 июля по 19 июля 1917 г. (по старому стилю — с 18 июня по 6 июля). Основной удар наносился силами Юго-Западного фронта, отвлекающие второстепенные атаки — Западным, Северным и Румынским фронтами. Первоначально имело частичный успех, однако наступательный порыв вскоре выдохся и 19 июля 1917 г. германские и австро-венгерские войска нанесли контрудар, в результате которого не только сбросили русских с занятых позиций и отбили захваченную территорию, но и заняли почти вчетверо большую территорию, форсировав реку Серет и лишь немного не дошли до Бродов, Збаража и Каменец-Подольска. Потери Русской Армии по официальным данным составили 58,3 тысяч человек ранеными и убитыми, австро-германско-турецкие потери составили 38,7 тысяч, включая пленных.

[4] Только во время Июльского наступления дезертировало более 42700 человек.

[5] Наплевав на ими же утверждённую на переговорах в Брест-Литовске разграничительную «Линию Гофмана», германо-австрийские войска, воспользовавшись фактическим развалом старой Русской Армии и откровенной слабостью красных отрядов, заняли значительно большие территории, включая Мариуполь, Таганрог и Ростов-на-Дону. Их передовые дивизии форсировали Дон, заняв крупнейший железнодорожный узел Батайск и остановились только в тридцати семи верстах южнее Дона, упершись в линию обороны Красной Армии у с. Самарское, где и простояли, не ведя активных боёв, вплоть до возвращения в германию после Ноябрьской революции 1918 г.

[6] «Прекрасная Франция». Полуофициальное самоназвание страны.

[7] Возможно, кто-то из читателей не знает, но всех православных христиан на Западе по традиции зовут ортодоксами, а Православную Церковь — «ортодоксальной». А селяне Юга Франции ещё со времён разгрома альбигойцев — те ещё католические фанатики. В городах с этим проще.

Глава 5

V

Испанская республика, Валенсия, 14–15 декабря 1936 г.

Вот теперь я понимаю, откуда появилось выражение «испанский стыд»!

Это когда стыдно не испанцам, а за испанцев…

Из Франции, где специально выделенные для этого люди официально оформили нас и выдали удостоверения лётчиков Fuerza Aérea de la República Española[1], мы добирались недолго и уже в понедельник оказались на военном аэродроме под Валенсией, построенном ещё при короле Альфонсо[2]. Здесь было избыточно много испанцев и испанок, по большей части одетых и вооружённых кто во что горазд, от средневекового вида кинжалов-мизерикордий до пистолетов-пулемётов. Я отметил даже совершенно нетипичные для этой страны и этого времени раритеты — американскую винтовку Бердана второго образца — ту самую, с «лицензионной копией» которой батальоны русской гвардии воевали ещё против турок под Плевной, укороченный «Винчестер» образца 1892 года с большой скобой и монструозный германский «Рейхсревольвер», заткнутый какой-то миловидной компаньеритой за широкий кушак цветов республиканского флага. Как по мне, четырём пятым, если не девяти десятым, этих людей было совершенно ни к чему находиться на аэродроме, что я через переводчика Анхельмо попытался довести до встречающих нас офицеров. В ответ услышал пропагандистскую муть о «революционном энтузиазме народных масс» и «свободе перемещения». Если эти камарадос и слышали о таких понятиях, как «режимный объект» и «караульная служба», то очень давно, а Республика не только ликвидировала монархию, но и Устав ГиКС вкупе с самим понятием о дисциплине. Впрочем, учитывая огромное количество чёрно-красных нарукавных повязок и смешных пилоток тех же цветов — как они тут поголовно менингит не заработали? Декабрь месяц на дворе, мне в лётном шлеме — и то зябко! — мама-анархия здесь проросла, как сорняки на покинутом хозяевами огороде. Нет, я не имею ничего против свободы личности. Но только если эта свобода не мешает обществу в целом.

Разместили нас достаточно комфортно, в длинном двухэтажном здании. В США похожие в эти времена используются как придорожные мотели. Нас — это меня, многогрешного, Лорда, неистощимого оптимиста Эдди Шнайдера, бухарика и забияки Фрэнки Тинкера, рекордсмена по беспосадочным перелётом и воздушного хулигана Бертрана-Бланшара Акосты и недавних выпускников авиашколы, двоюродных братьев Джорджа и Сайруса Томпсонов из Вайоминга. Кроме нас, там обретал и восьмой американский пилот — Гарольд дю Беррье, разорившийся владелец воздушного цирка, успевший повоевать против итальянцев в Эфиопии[3] и, несмотря на свои ультраправые взгляды[4], умудрившийся записаться на службу к испанским республиканцам, которые «праваков», мягко говоря, недолюбливают. Отныне вся наша кучка летучих наёмников и авантюристов гордо именуется «лётно-подъёмным составом Отдельного авиационного эскадрона[5] 'Янки»«. У испанских левых с обученными пилотами совсем плохо: большинство кадровых офицеров FAE воюет на стороне франкистов, хотя, например, аристократ древнего рода Игнасио Идальго де Сиснерос не только остался главкомом авиации, но даже, по слухам, вступил в Коммунистическую партию Испании, но в основном 'держат воздух» наскоро переобученные авиационные сержанты и немногочисленные пока что советские лётчики-добровольцы. Собственно, на мой взгляд, то, что в ноябре республиканцы сумели остановить вражеское наступление на Мадрид, не менее, чем на четверть заслуга «совьетикос» с их «москас[6]», «чатос[7]» и «катьюшас[8]». Ещё на две четверти — успевшими прибыть в самый последний момент и встретить моррос[9] и легионеров[10] подразделениями Первой Интернациональной добровольческой бригады, которую пока что не переименовали в Одиннадцатую. Ну и в последней четверти максимальная нагрузка легла на парней из Пятого полка, сформированного коммунистами. Не хочу сказать ничего плохого: испанцы в абсолютном большинстве — очень лично храбрые люди, равно как и баски с каталанами[11]. Но объединить храбрость и военную дисциплину почему-то в этой войне получается лишь у коммунистов. А воевать без дисциплины — значит, готовиться к гарантированному поражению.

Есть такой устойчивый пропагандистский миф: якобы будущий Герой Советского Союза и генерал-лейтенант авиации Павел Рычагов, воюющий, кстати, сейчас где-то неподалёку, заявил Сталину: дескать, советских лётчиков «заставляют летать на гробах». Эта байка давно разоблачена, но сама фраза придумана пропагандистами отлично и застревает в памяти надолго. В своё время в Африке, где «настамнебыло», я как-то наблюдал, до какого состояния тамошние аборигены умудряются доводить вполне годную (при правильной эксплуатации) боевую технику. При взгляде на проданные — или переданные безвозмездно — уж не знаю точно — неграм вертолёты хотелось их обнять и плакать. Вертолёты обнять, не негров. Негров — наоборот, хотя я и не расист.

Но вот нынешние испанцы от тех португалоговорящих негров в отношении к самолётам ушли недалеко. Я уже, грешным делом, подумываю: а нет ли прямой связи между романской языковой группой и пренебрежительным отношением к порядку?

Эскадрону «Янки» выделили самолёты. Или вернее сказать «самолёты»? Ибо если внешне — и на расстоянии — полуторапланы «Бреге-19Би2» и походили на приличные летательные аппараты, то внимательный осмотр заставил засомневаться в их лётно-боевых качествах.

Сконструированный французами как лёгкий двухместный разведчик и бомбардировщик ещё в двадцать втором году, «Бреге» стал выпускаться по лицензии в Испании уже в двадцать третьем. Ну да, та самая «отвёрточная сборка». Правда, «родные» движки «Рено» и «Фарман» быстро закончились и в самолётный капот начали запихивать «Испано-Сюизу». Так-то мотор неплохой, вот только ресурс у «HS» маловат. Да и полетать к декабрю тридцать шестого года эти аэропланы успели изрядно. Сами изобретатели-французы признали «Бреге-19» морально устаревшими и сняли с вооружения почти два года назад, а испанцам нынче не до жиру, вот и заставляют летать на чём ни попадя. Бомбардировщик обладает ну просто «замечательной» боевой мощью: на нижних плоскостях установлены кронштейны-держатели для двух бомб на пятьдесят или сто кило, которые пилот должен сбрасывать посредством рычага, один-в-один напоминающего ручной тормоз на велосипеде, в задней кабине второй член экипажа может везти с собой железный чУмаданчик с полудюжиной зажигательных бомб или, при желании, гранат-лимонок F-1, каковой опорожняет в полёте в ручном режиме. Перед пилотом, прямо на фюзеляже можно закрепить английский пулемёт «Виккерс-Максим», продвинутую авиационную версию с прорезанными в кожухе щелями-радиаторами воздушного охлаждения и лентой на двести пятьдесят патронов винтовочного калибра 7,7 мм. Тот же калибр имеет и ручной «Льюис» — ага, тот самый, с которым ходил красноармеец Сухов в «Белом солнце пустыни». Стрелял он, правда, из другого, только замаскированного под «Льюис» — мало ли, может, правильных патронов для съёмок достать не смогли, вот киношники и поизвращались над «Дегтярёвым». Означенный «Льюис» полагается бортстрелку для прикрытия огнём задней полусферы. С учётом того, что ни тот, ни другой пулемёт во время полёта перезарядить не представляется возможным — так себе огневая «мощь».

К слову, о бортстрелках. Их не было. Авиамеханики присутствовали, а вот бортстрелки… То есть как таковые военнослужащие-испанцы в наличии имелись. Но поголовно все оказались необученными и ни разу в жизни в воздух не поднимались даже пассажирами. Мало того: оказалось, что какое-то представление о пулемёте имеют только двое рядовых — бывших кадровых пехотинцев, остальные же шестеро — «сознательные пролетарии»-милисианос[12], только недавно зачисленные в авиацию.

Больше всех из нас повоевавший в воздухе Фредерик Айвз Лорд, разобравшись, что за матчасть нам подсовывают, во вторник добрался до местного командования и учинил скандал. Не удивлюсь, если там прозвучала и фраза о «летающих гробах», но лично при этом не присутствовал. Как и Шнайдер с Тинкером, я в это время злобно сношался с закреплённым бомбардировщиком, благо, зачисленный в экипаж авиамеханик[13] Франсиско «Пепе» Феррер оказался достойным своей фамилии, будучи «на ты» с различными железяками[14]. Весящий четыреста двадцать килограммов при тридцати одном с хвостиком литрах объёма мотор «Испано-Сюиза — 12Лб» оказался зверьком занятным. Но к счастью, я в своё время успел и полетать, и поучаствовать в ремонте и легендарного По-2, и чуть менее раритетного послевоенного Як-18. Так что общее понимание, «что, где, куда и с какой конкретно матерью» имеется. Вот и трудились «на троих», приспособив бывшего милисианос, а ныне борстрелка Гонсало Кармона в качестве подсобника. Любишь кататься в самолёте — люби и этот самолёт чинить…

Так что продолбались мы весь световой день и приличный кусок вечера.

А вот Лорду в этот день выпало приключение на задницу. Упёртый команданте не воспринимал доводов Фрэда о небезопасности полётов на раритетах, настаивая на том, что самолёты абсолютно безопасны. Тогда Лорд буквально за руку притащил его с собой на испытательный полет, усадив на место бортстрелка. Взлететь-то «Бреге» Лорда взлетел… Вот только на высоте шестисот метров одно из крыльев полутораплана… отломилось. Комендант жестом приказал Лорду подняться повыше, чтобы можно было спастись с помощью парашютов. Вот только Фрэд перед вылетом свой парашют проверять не стал и на прыжок не решился. Как после оказалось — не зря. Лорд хотел попытаться приземлиться с неповрежденными оставшимися нижними крыльями. Он сумел благополучно посадить самолёт на полосу… И сразу же был арестован охраной аэродрома. Спас его от расстрела под горячую руку вмешавшийся старший авиамеханик, сумевший вдолбить команданте, что потеря крыла была случайной, а не преднамеренной и удивительно, как эта конкретная машина вообще сумела взлететь. И что особенно «умилительно»: после приземления оказалось, что парашют Фредерика оказался уложен неправильно и годился только как мягкая подушка под задницей…

Испанский стыд…

[1] ВВС Испанской Республики.

[2] Альфонсо XIII Бурбон. Отрёкся от престола в 1931 году.

[3] Вторая итало-абиссинская война между фашистской Италией и православной Эфиопией (Абиссинией), продолжалась с октября 1935 по февраль 1937 гг. Итальянцы победили, что не удивительно: 685000 кадровых солдат и офицеров против 350000 эфиопов, 800 танков против 4 эфиопских, 595 самолётов против 13, 2000 артиллерийских орудий против 200… И при этом абиссинцы огрызались целый год и четыре месяца, да и после оккупации эфиопы активно партизанили аж до 1941 года…

[4] Француз по происхождению, дю Беррье был активистом ультраправой организации «Action française», впоследствие активно сотрудничавшей с гитлеровцами.

[5] В русскоязычных источниках почему-то пишут «эскадрилья», но сами американцы именуют подразделение исключительно «Yankee Squadron», то есть «эскадрон».

[6] «Мухи». Истребитель «И-16» с модификациями.

[7] «Курносые». Истребитель «И-15» с модификациями. Частично поставлялись из СССР, частично производились по лицензии в Барселоне (по некоторым данным в самой Испании собрано порядка 300 машин)

[8] «Катюши». Тяжёлый (по тем временам) скоростной бомбардировщик СБ. До появления у мятежников германских истребителей «Me Bf-109E» — крайне трудносбиваемая машина, если верить тому, что писали сами испанцы.

[9] Мавры. За франкистов в частях «Регуларис» воевали 78000 марокканцев-мусульман. Так сложилось исторически, что между европейцами, населяющими Испанию (собственно испанцами, каталанами, басками и наваррцами) и маврами-мусульманами сложились крайне неприязненные отношения. Вплоть до постоянных войн и перманентных попыток геноцида. Привезти из Африки солдат-мавров… Ну, это примерно как сейчас в ВСУ зачислить несколько дивизий турецкой армии и Бундесвера. Вооружённые турки с немцами большинством славян на генетическом уровне воспринимаются, как враги и садисты.

[10] Есть такое воинское соединение — «Испанский иностранный легион». Наёмники, как и бойцы Французского иностранного легиона, но формируются в основном за счёт испаноговорящих граждан, в первую очередь, из стран Латинской Америки.

[11] У нас чаще пишут «каталонцы». Но автор дружит с тамошними мужиками — они на «каталонцев» почему-то обижаются: «Мы — каталанос!». Не знаю, почему, но обижать хороших людей не стану.

[12] Дословно — милиционеры. Почти то же самое, что Красная гвардия в России, только хуже. Красногвардейцев хотя бы азам обращения с винтовкой обучали, а милисиано, по воспоминаниям, даже заряжать оружие учились прямо в боях. Люди, безусловно, храбрые, а гибли зачастую бесполезно.

[13] Экипаж — это не только те, кто непосредственно летает, но и те, кто боевые вылеты обеспечивает, как-то авиамеханики и оружейники. Как верно заметил не помню кто, «Победа в воздухе начинается на земле».

[14] Ferrer по-каталански «железный». Реальная фамилия реального механика. Только служил он не с американцами.

Глава 6

VI

Испанское небо, 16 декабря 1936 г.

— На нас пошлют огонь и дым,

Цистерны сжиженного газа.

Следи, пилот! Ищи следы,

Чтоб всё взорвать и скомкать разом.

Ты будешь слышать гром атак,

Где бронепоезд не сгодится,

Где не пройдет тяжёлый танк, —

Там пролетит стальная птица![1]

Молодцы, испанцы! Не все, но те, кто придумал и изготовил движок — точно! Да и Кармона с Феррером, его реанимировавшие — тоже орлы! Хоть и не летучие. Ничего, за Пепе я полетаю, а Гонсало сейчас главное — от восторга из задней кабины не вывалиться. Всё-таки второй полёт у человека, понимать надо. Первый был «вывозной», проверяли, как «Бреге» себя в воздухе ведёт. А сейчас — боевой вылет всем эскадроном. Только Лорд остался торчать на земле: он теперь «безлошадный», да у дю Беррье прямо на взлётке что-то, похоже, с мотором случилось. По крайней мере сверху было видно, как к его машине испанцы в моно[2] приближались: вроде бы техники, я с верхнего ракурса лица не разобрал. Так что летим двумя тройками: ведущими Акоста и Тинкер. Мы со Шнайдером висим хвостиками у Тинкера, кузены Томпсоны — у Акосты. Эдик Шнайдер — самый молодой из пилотов, он одиннадцатого года рождения, хотя и прекрасный летун. Но до уровня командира звена пока не дотягивает — слишком большой индивидуалист. У меня — мало официального, подтверждённого документально налёта. Не сознаваться же, что в башке у лётчика Русанова засел путешественник во времени, двадцать пять годков прослуживший в ВВС и ещё два десятилетия — в ДОСААФе? В «дурку», может, и не сдадут — хотя, судя по давешнему «приключению» Лорда здешние испанцы и без того психованные, могли ведь мужика и шлёпнуть из-за эмоций. А вот летать точно могут и не позволить. А я — настоящий я, Бехтеев, а не Русанов, если уж быть честным самому с собой, — здесь, в Испании, только из-за возможности летать. Пусть на «динозаврах», пусть — заранее зная, что воюю за сторону, которая потерпит поражение. Но летать! Летуны меня поймут: небо — это Небо. А кто не испытал, что такое — штурвал в руках, тем и не объяснить. Писать письма Сталину о том, что в сорок первом году Гитлер нападёт на СССР, конечно, можно. Вот только кто ему эти письма от белоэмигранта покажет? Добро, если в архив сдадут, а не на гвоздик в сортире повесят: с туалетной бумагой в Союзе пока плохо. Она как бы и есть — но по факту её почти никто не видел «вживую», а письма пожамкать можно — и сойдёт. Перелететь в СССР? У «Бреге» дальности полёта точно не хватит. Даже если «на перекладных» — как доказать, что я не контра недобитая, а наш, советский, только из грядущих времён? Вот то-то и оно. Даже если и не признают американским шпионом, то спрашивать станут вдумчиво и болезненно. И в результате с девяностодевятипроцентной вероятностью — опять-таки не дадут летать.

Что до проигранной войны… Сейчас, в декабре тридцать шестого, мой отец — настоящий отец — надраивает сапоги или дневалит на тумбочке в Орловском танковом командном. На фронт попадёт в сорок втором, поскольку по распределению сперва окажется где-то в Туркестане и больше года будет забрасывать командование рапортами. Войну сумеет пережить, хоть и не в генеральских чинах, а с капитанскими погонами, зато с шестью жёлтыми и парой красных нашивок за ранения на груди, ещё и меня произведёт на свет и воспитает. А тесть, батька моей покойной жены, дважды попадёт в плен, совершит шесть побегов, успеет попартизанить в Батальонах Хлопских[3], а после войны ещё четыре года будет вылавливать аковцев и бывших полицаев по белорусским лесам и нелепо умрёт от воспаления лёгких в пятидесятом.

Так вот мне почему-то думается, что если сегодня удастся пришибить бомбой пару здешних фашистов, а ещё лучше — мечтать, так мечтать! — вогнать в землю хоть одного «хейнкеля[4]», то в том самом сорок втором году эти фашисты не станут стрелять в наших ребят под Ленинградом[5], а сдохший в Испании пилот Лютваффы[6] не будет расстреливать с воздуха санитарно-эвакуационный поезд, в котором, вместе с другими ранеными и медиками везли и моего отца, и других — чьих-то отцов, братьев, впоследствие — дедов и прадедов. И чтобы этого вот не было, придётся сегодня поработать.

Пропеллер, громче песню пой!

Неси распластанные крылья.

За вечный мир в последний бой

Летит стальная эскадрилья!

Лечу. Пою. Никому не мешаю — раций на наших горе-бомбардировщиках нет, а Гонсало по-русски не понимает, хоть «Бреге» и снабжён примитивным переговорным устройством: просто шланг, протянутый из передней кабины в заднюю и две резиновые… Ну, пусть будет «воронки», хотя форма не очень конусовидная. Движок гудит ровно, ветер в открытой кабине лупит в морду лица: вот только я себе не враг: кожаная маска с подкладкой из кротовьей шкурки, поверх — очки-консервы, на голове отличный американский лётный шлем. Вот Гонсало сейчас хуже: шлем-то ему выдали, хоть и бэ/у, а всего прочего, включая перчатки, не нашлось. Сидит теперь, натянув до носа воротник вязаного свитера, дубарики ловит. Звиняй, хлопче, но Денис Румянцев приобретал всё в расчёте на себя одного, а мне имущество перешло и вовсе «по наследству». Знал бы, что у испанцев такой бардак со снаряжением — специально бы пробежался по нью-йоркским магазинам, прикупил чего-нибудь. Но увы…

А вот и фронт… По крайней мере отдельные узлы обороны. Что характерно для этой войны и местного менталитета, противники даже обозначили себя флагами[7]. У республиканцев их штук пять, все — чёрно-красные. Один укреплён на какой-то куче булыжников, другой свисает из окошка сложенного из ракушечника дома с разваленной крышей, судя по всему — нежилого. Остальные, поменьше, торчат на бруствере единственной вьющейся по склону траншеи. Анархисты, что сказать: киркой и лопатой работать не любят, а вот помахать флагами и покрасоваться с винтовками перед сеньоритами рады завсегда. Покойнички потенциальные. Ну да я им не папа и не непосредственно командующий сержант, чтобы учить жизни. Не научатся сами — помрут.

Красно-жёлто-красный флаг имеется и у франкистов. Они воткнули его в вершину сооружённой из камней баррикады, которой перегородили автомобильную грунтовку. Так-то траншеи у них накопаны чуть в стороне, и накопаны основательнее, чем у чёрно-красных. Вон, даже орудийные дворики с полевыми полковушками просматриваются, несмотря на маскировку. Один, два, три… То ли неполная батарея, то ли взвод-переросток. О, разглядели наши опознавательные знаки, зашевелились. Ты гля! Стреляют! Ну, из винтовок сбить самолёт — задача не простая. В Красной Армии за такой успех орденами награждают. Вернее, станут награждать. В Отечественную. Не слыхал я, чтобы на Халхин-Голе или а третью Финскую[8] это кому-то удалось. Не зря Твардовский в «Тёркине» о таком писал: «не зенитчик и не лётчик, а герой — не хуже их!». У мятежников тоже однотипные нашим «Бреге-18» имеются, вот с земли сразу и не разобрали, кто летит. А это мы летим, с гостинчиками!

Анархисты тоже сообразили, кто у них в обоих ухах жужжит, обрадовались. Руками машут, оружием, даже шапками кидаются. Кое-кто вовсе страх потерял, из траншейки повыскакивал, восторги проявляя. Подстрелят же балбесов! Испанцы, одно слово…

Наш эскадрон разделяется: Акоста с кузенами-вайомингцами плавно заходит в пологую атаку на ту самую «недобатарею», а Тинкер, покачав крыльями «Делай, как я!», уводит нас с Эдиком в вражеский тыл. Четверть минуты спустя понимаю, куда он нацелился: километрах в трёх от франкистских позиций прямо на дороге видны стоящие грузовики, рядом с которыми возятся человеческие фигурки.

Подлетаем. Ага, точно: машины не то поломались, не то застряли в декабрьской грязище. И доблестные зольдатики, вероятно, поминая разными словами горе-водятелей, небесную канцелярию, устроившую на данном конкретном участке ночной дождь и собственных отцов-командиров, припахавших оных зольдатиков к трудовым свершениям, разгружают из кузовов не слишком большие, но, судя по тому, что тащат по двое, тяжёлые ящики.

Не завидую я зольдатикам: бомбёжка — штука неприятная…

Фрэнк Тинкер прошёл над участком первым. С консолей ушли обе бомбы, в нескольких десятках метров от грузовиков земля рванулась вверх вперемежку с рыжим пламенем взрыва.

Блин, да что он делает? Херпопадёшь с горизонтали!

За ведущим идёт и Шнайдер — и тоже по горизонтали! Впрочем, он умудрился почти попасть, одна «сотка» грохнула даже в кювете-водогоне, заодно повредив фрагмент гравийного полотна. Но «почти попал» — это всё равно не попал.

Придётся мне…

«Бреге» — машина морально устаревшая и к крутым пике не приспособленная. В нём на горизонталях виражить одно удовольствие, а вот вертикалей «француз» не любит. Успел уже убедиться, когда при обкатке едва не вывалился в штопор: хорошо ещё, что заранее ожидал такой подляны и успел выправиться. Но хоть что-то, как-то, а сделать нужно…

На цель вывожу бомбёр под углом градусов в тридцать. Слышно, как ревёт мотор и жалобно плачут расчалки крыльев. Лихорадочно вспоминаю, какое же нужно упреждение… Не вспомнив, сугубо интуитивно сжимаю рычаг сброса, спустя секунду — второй — и тут же стараюсь вывернуть машины вверх-вправо: ещё не хватало влететь в свеженький взрыв!..

Чёрт! Машинально прокусил нижнюю губу, вкус крови во рту отвлекает и раздражает. М-да, давненько я не проводил реальную атаку с воздуха. А чтобы по реальному противнику — так только в Африке, где «настамнебыло». Зато у меня там был Су-27, а не этот раритет. И скорости там были другие, и нагрузки, и мощь удара по врагу.

Верчу головой. Ага, результат достойный: от одного грузовика на шоссе осталась только откинутая в сторону часть рамы с капотом, остальное дефрагментировалось на мелкие кусочки. Второй, дальний, грузовик вроде бы цел, но ударной волной его развернуло перпендикулярно дороге. А что они хотели? «Сотка» — боеприпас серьёзный. А вот вторая ушла «в молоко». Вернее, в землю неподалёку, но судя по торчащим из воронки то ли брёвнам, то ли шпалам — Перун направил угодить в какое-то замаскированное фортификационное сооружение. Кричу в переговорное Гонсало:

— Смотри небо! Смотри авион Франко!

Плохо не уметь болтать по-местному, ну да ещё наблатыкаюсь, ежели не собьют. Нахожу взглядом самолёты Акосты со Шнайдером.

Молодцы, не бросили, вон, выписывают круги метров на четыреста выше. Ожидают.

На подлёте вижу жест Бертрана: известный воздушный хулиган, которого за частые пролёты под мостами журналисты будущего прозвали «американским Чкаловым», выставил из открытой кабины левую руку, пальцы скручены колечком: «O’ki!».

Приятно, однако: об этом лётчике я когда-то читал: человека, продержавшегося в воздухе без посадки на недоработанном «WB-2» более пятидесяти часов трудно не уважать.

Обратно фронт перелетаем в шести километрах от первоначальной точки, попутно обстреляв из курсовых «Виккерсов» вражеские позиции. У этих флаг красно-чёрно-красный[9], но расположение цветов не такое, как у анархистов. По возвращении надо выяснить, кто такие. А то тут у каждой партии — свои вооружённые отряды — что у республиканцев, что у мятежников. Кстати говоря, эти «красно-чёрно-красные» стреляют лучше предыдущих: капот справ они мне ухитрились продырявить, но «Испано-Сюиза», похоже, не пострадала, за что ещё раз спасибо её создателям!

Мы виражом крутым пройдём,

Прикроем плавным разворотом,

И на врагов мы нападём

Могучим бреющим полётом.

Пилот посадку совершил

После удачного полета

Объект врага он разбомбил

И нахрен сбил три самолета!

Ну, пока не сбил… Но буду стараться…

[1] Советская народная, но, к сожалению, ныне подзабытая, песня «стальная эскадрилья». Текст существует не менее, чем в десятке вариаций.

[2] Рабочий комбинезон, как правило, тёмно-синего цвета. В первые месяцы Гражданской войны в Испании, помимо функций спецодежды, массово использовался в качестве униформы рабочими-милисианос.

[3] Bataliony Chłopskie, они же Крестьянские батальоны — партизанские отряды сельского населения оккупированной гитлеровцами Польши, ориентировавшиеся на Народную партию. были расформированы в марте 1945 г., бойцы призывного возраста влились в сформированное в СССР Народное Войско Польское. По неполным данным, в разное время через БХ прошли не менее трёхсот советских бойцов и командиров, бежавших из плена. Ещё больше их воевало в отрядах прокоммунистической Армии Людовой (не путать с проанглийской Армией Крайовой — там советских граждан воспринимали как врагов и практически всегда убивали). Поляки — они разные.

[4] То есть He 51C, применявшийся немецким «Легионом „Кондор“» в первой половине Гражданской войны в Испании.

[5] Далеко не все знают, что «нейтральная» франкистская Испания отправила воевать против русских порядка 50000 солдат и офицеров в составе так называемой «Синей дивизии» (она же «Голубая», «División Azul»). Они носили гитлеровскую форму с испанскими нашивками на рукавах и — неофициально — синие рубашки членов «Испанской Фаланги». В значительной степени на их руках кровь жертв блокады Ленинграда, которую они старательно помогали сохранять вплоть до октября 1943 г.

[6] Автор знает, как принято писать «das Luftwaffe». Но от своей бабушки, прошедшей (в основном пешком) с двумя детьми на руках (годовалым и новорожденной) в 1941 году из-под Бреста до Астрахани, а также от нескольких других жертв той войны именно такое название. От слова «лютые». А посему испытывает к подчинённым Гёринга большую личную неприязнь.

[7] Такая практика кажется дикостью — демаскируют же! Но факты имели место быть, даже в Интернете в хроникальных съёмках иногда попадается.

[8] Белофинны воевали с нашей страной ЧЕТЫРЕЖДЫ: в 1918–1920, в 1921–1922, в 1939–1940, в 1941–1944 годах. И три раза из четырёх именно они начинали войну и захватывали советские территории. И только в Третью Финскую войну 193901940 гг. боевые действия начала Красная Армия. И что бы не вопили либераст-истероиды, в той войне СССР победил, отобрав назад часть бывшей Выборгской губернии и ещё кое-что. К сожалению, победил большой кровью.

[9] Флаг «Испанской Фаланги». Там посредине ещё торчащие поверз воловьего ярма стрелы намалёваны, но из кабины самолёта герою эмблемы не видно

Глава 7

VII

Испанская республика, Валенсия / Испанское небо, 19 декабря 1936 г.

Пропеллер совершил несколько последних холостых оборотов и замер. Встав и развернувшись в кабине лицом к хвосту, я принялся судорожно открывать защёлки, удерживающие обтекатель, предназначенный для того, чтобы прикрывать бортового стрелка от потока холодного воздуха во время полёта. Откровенно колбасило и пальцы дрожали от напряжения, и то ли поэтому, то ли из-за того, что защёлки оказались слишком тугими, но фигурную «покрышку» я откинул только тогда, когда к «Бреге» уже подбежал механик:

— Ола, ком-ман-диир! Еста тодо бьен[1]⁈

— Ни хрена не бьен. Франсиско, помогай!

Вдвоём мы выволокли из машины перепуганного Кармона, со всей дури зажимающего пулевые отверстия в бедре. В глазах — слёзы, но молчит. Они гордые, испанские мужчины. И Лало[2] тоже мужчина, несмотря на свои семнадцать лет. Гордость не позволяет кричать от боли.

Не удержали на нижнем крыле полутораплана, парень всё-таки шлёпнулся на утрамбованный гравий «взлётки». Отключился от боли, ну да так, пожалуй, лучше.

О, у бомбера уже человек восемь из наземного персонала: чужие механики, оружейники, главный гэсээмщик, а заодно и «пускач» Руис Рохо, в чьём ведении находится единственный действующий автостартёр для раскрутки пропеллеров перед взлётом, совмещённый на одном грузовике с цистерной для бензина. Безобразие, конечно, держать такую «бомбу» на аэродроме — но испанцы не видят в этом ничего страшного: «всегда так было, камарадо Денисио, не беспокойся». Вообще от аборигенного менталитета, густо замешанного на бесшабашной храбрости, подозрительности и пофигизме, я нахожусь в состоянии перманентного обалдения. Как эти люди ухитрились пережить римское владычество, разгромить средневековых мавров, завоевать три четверти Американского континента, а потом ещё четыре года отбиваться от лучшей на то время наполеоновской армии? Ума не приложу.

А вот санитара, как назло, поблизости не видать. Впрочем, Руис Рохо частично его замещает, добыв из своей безразмерной чересплечной синей сумки пару индивидуальных пакетов и перемотав ногу страдальца прямо поверх штанины. Тем временем кто-то расстилает прямо на «взлётке» суконный плащ с пелериной, Кармона перекладывают на него и вшестером, словно на носилках, резво уволакивают. Испанскому языку я пока что только учусь и понимаю скверно, даже не с пятого на десятое, а с третьего на трёхсотое, а уж когда компаньерос балакают экспрессивно, перебивая друг дружку, смысл и вовсе ускользает. Но, к счастью, слух улавливает слово «медико». Это верно: без медицинской помощи моему бортстрелку сейчас не обойтись.

Удерживаю за рукав моно механика. Повезло, что Пепе самую малость «спикает» на инглише, потому его и приставили к пилоту-американцу. За прошедшее время я его ещё немного подучил и английскому, и русскому языкам. К слову, то, что «камарадо Денисио» оказался «русо американо», вызвало у испанских товарищей приступ неподдельного энтузиазма, выразившееся в энергичных хлопках по плечам и спине, вопросах типа «Еста сано эль камарада Сталин?», «Кью ха пасадо колхозас?» «Ха мучос авионес эн эль Эхерцидо Рохо?». Испанцам всё равно, что товарища Сталина американский гражданин Денис Русанов мог увидеть только на газетных фотографиях и кинохронике — впрочем, не уверен, что в СШАиздавались газеты с его портретами и демонстрировалась советская фотохроника — по крайней мере, вне зданий посольства и консульств. И уж тем более никто не докладывал молодому белоэмигранту, не подхватил ли Иосиф Виссарионович насморк, не говоря уж об иных болезнях. Тем более Денис ничего, кроме антисоветской пропаганды не знал о колхозах и совхозах. А уж количество самолётов в ВВС РККА было неизвестно и большинству советских лётчиков. «Много!» — и всё на этом! А желающие узнать подробнее — ступайте смотреть «Эскадрилью №5» и «Истребителей»![3]

Испанцев понять можно: в Республике к Советской России относятся очень хорошо. Ведь только СССР вместе с Мексиканскими Соединёнными Штатами с первых дней осудили фашистский мятеж и стали оказывать реальную помощь легитимному правительству и народу Испании. В значительной мере именно советские добровольцы — танкисты, лётчики, диверсанты помогли минувшей осенью спасти Мадрид. Что, кроме советских, существуют ещё и «белые русские» как-то не укладывается в массовом сознании. Хотя они, конечно, есть, и прямо сейчас на стороне Франко воюют и бежавшие из России белогвардейцы. Со времён их эвакуации прошло немногим больше полутора десятилетий, в большинстве своём это ещё довольно крепкие люди с большим военным опытом и ненавистью к «быдлу», посмевшему их победить. Но для большинства простых испанцев слова «русо[4]» и «амиго[5]» сейчас, в декабре тридцать шестого, означают одно и то же.

— Пепе! Проверь машину, приведи в порядок. Возможно, снова придётся лететь.

— Хорошо, ком-ман-диир!

— И ещё. У тебя есть красная краска?

— Нет, ком-ман-диир.

Достань немного. И вот здесь нарисуешь звёздочку. — Пальцем прочерчиваю контуры на стенке пилотской кабины. Не пятиконечную, введённую в армии Республики полтора месяца назад — трёхлучевую звезду Интербригады.

Да, час тому, как я всё-таки сбил своего первого фашиста.

Сегодня мы забирались в тылы мятежников почти на четыреста километров. Первый вылет прошёл штатно, нас прикрывала тройка французов[6] на истребителях «Девуатин Д-371» и Фредерик Айвз Лорд, которому в качестве «утешительного приза» за инцидент с отвалившимся крылом и отменённым экспресс-расстрелом высокоумное штабное начальство от щедрот выделило «летающий бочонок» — пузатенький морской истребитель «Грумман GE.23 Дельфин». По непроверенным слухам, какие-то канадские бизнесмены предложили легитимному правительству Испании партию этих самолётов, выпущенных по американской лицензии. Испанцы заинтересовались, но пока что приобрели только одну машину — как образец. Вот этого самого «Дельфина» Лорду и выделили. Дескать, раз американец — летай на американском, раз у тебя франко-испанские авионы разваливаются.

А вот во втором за день вылете произошла непонятка. Пока наша шестёрка сыпала «зажигалки» на франкистские казармы, а Фредди наматывал над нами круги, бдя и следя, чтобы какая-нибудь летающая сволочь не появилась на опасном для бомбёров расстоянии, звено «Девуатинов» куда-то бесследно исчезло. Блин, вот за что ненавижу раритетные самолёты — на них вообще нет радио! И никогда не знаешь, в какой момент подкрадётся злая Лютваффа…

Вероятно, у французов был какой-то важный повод бросить прикрываемых «Янки», но в результате мы остались под защитой единственного «Дельфина» который изначально конструировался как разведчик морского базирования и учебно-тренировочный самолёт. Так-то машина неплохая — для своих первоначальных задач, но вот истребитель из «Грумман» немногим лучше, чем из моего «Бреге».

Высыпав на вражеские казармы весь бомбовый груз, эскадрон «Янки» возвращался на аэродром, набрав высоту в шесть тысяч метров. Так-то у «Бреге» потолок — целых семь двести, но лететь с открытыми кабинами в декабре месяце — такое себе удовольствие для мазохистов. Вот уже далеко-далеко впереди внизу я увидел Валенсию и пригородные поселения. Расслабился и даже машинально принялся напеватьпро рыбачка-выпивоху:

Люблю я летом с удочкой

Над речкою сидеть,

Бутылку водки с рюмочкой

В запас с собой иметь…

…И тут снизу постучали…

Разумеется, за шумом мотора пулемётную очередь я не услышал, да и не мог. Зато ощутил, в первую очередь, собственной задницей, как где-то позади снизу пули ударили по фюзеляжу бомбёра. «Бреге» и близко не «летающий танк» Ил-2: здесь пилота от вражеского огня не прикрывает даже бронеспинка, единственная защита — двигатель под капотом и «Виккерс-Максим» спереди, да «Льюис» бортстрелка сзади. Но стрельбу Кармона я бы точно услыхал, да и отдача от выстрелов ощущалась бы неплохо. Но Лало не стреляет. Убит? Ранен? Просто не имеет возможности выцелить противника?

Активно верчу головой, высовываюсь за борт. А куда, собственно, подевались машины наших геройских американских лётчиков? Ведь пару секунд назад рядом находились? О, вон они: рассыпав строй, уходят вверх с набором высоты, благо, резерв её имеется. Ну да: лучше помёрзнуть, чем подстрелят.

А вот и вражина: левее и ниже метров на двести виден истребитель с чёрным кругом на фюзеляже и чёрными же херами[7] на киле хвоста и концах крыльев. Резко увожу «Бреге» в крен и вот уже, пользуясь преимуществом в высоте, захожу на фашиста. О, я такое летадло на картинке видел — ещё в той, прежней жизни. «Подляска-Витворня Самолотув» — десятка. Вот не знал, что Польша продавала их Франко. Впрочем, ляхи стараются навредить России большую часть своей истории, а раз сейчас СССР — союзник Испанской Республики, то и ей они рады подгадить. Так что не удивлюсь, если «PWS-10» они вообще подарили фашистам забесплатно…

Хероватый мой манёвр увидел, понял — теперь пытается вывинтиться на виражах. Ага, щаз! Аж три раза!

Нет, третьего не понадобилось: сообразил вражина, что не всё коту масленица, отцепиться не получиться. «Бреге» и «Подляска» по характеристикам относительно схожи, вот только бомбёр, как ни странно, виражнее, ну и высотнее, конечно. А у творения ляшского безбашенного гения и мотор такой же гонористый. Так-то ничего работает, если летает, как те крокодилы из анекдота, низэнько-низэнько. А вот на высоте, в более разреженных слоях воздуха, фордыбачить начинает. Не зря поляки «PWS-10» из боевых частей давно убрали в учебные эскадрильи, а что не убрали, получается, франкистам сбагрили. Посему в своих попытках вывернуться, вражеский самолёт заметно потерял скорость, а я за счёт лучшего маневрирования — и машине спасибо, да и опыта на досаафовских поршневиках у меня всяко побольше будет — сумел выйти на него сверху-спереди. Мохнатые пулемётные очереди врага ушли куда-то вдаль. Ну, понятно: у него пулемётные стволы сведены метров на двести пятьдесят, если не на триста. Вроде бы там такие же «Виккерс-Максимы» пришпандорены, а это две ленты по двести пятьдесят патронов. Сколько-то франкист на атаку исподтишка потратил, сейчас вот тоже длинными лупанул, десятка по три выстрелов с каждой огневой точки. А у меня курсовой пулемёт один, зато лента полнёхонька…

Летим.

Морда в морду, капот на капот.

Вот уже различаю лицо за плексигласом вражеской кабины: вроде бы молодой, лет двадцать от силы. Вижу, как вновь плещется оранжево-белое пламя у пулемётных дулец, чуть креню машину… На мгновение отрываю левую руку от рукояти управления, большой палец — на гашетку пулемёта. Он у меня пристрелян на пятьдесят метров. За сколько там секунд стометровка по нормативам? Плевать, пуля быстрее!

Ту-ду-ду-ду-дум!

При стрельбе металлическая лента рассыпается. Пустые звенья и гильзы вылетают вперёд-вверх, падают — и это видно — на самолётный капот и тут же соскальзывают с него, отправляясь по всем законам гравитации вниз, на землю. Весной, при вспашке поля, их найдут крестьяне и обязательно приспособят к какому-либо практическому делу. Селянство тут бедное, и «по бедности своей мелкоскопов не имеет[8]», им любая железочка пригодится…

Да, стрелять я ещё не разучился. Очередь разнесла плекс и достигла цели. Убитый или тяжело раненый франкистский лётчик отпустил управление и, пролетев по инерции ещё с десяток метров, «Подляска» закувыркалась вниз, всё к тем же крестьянским полям. Немало хлеборобам достанется железяк…

А дальше… Дальше я довольно быстро сориентировался в пространстве: Валенсия — город большой, сейчас вообще исполняет обязанности временной столицы Испанской Республики, её сверху издалека видать. Окликнул в переговорную трубку Гонсало. Говорит, живой, но ранен. Достал-таки фашист его с первой очереди: нижнюю-то заднюю полусферу бортстрелку «Бреге» никак не получается прикрыть, и франкист это явно знал. Ничего, Лало, я уже взял курс на наш аэродром, потерпи немного…

Долетели. Пропеллер совершил несколько последних холостых оборотов и замер…

…Оставив Феррера возиться с повреждённым самолётом, я устало потащился в сторону штаба. Надо же доложить, а потом… Потом выпрошу у столовских девчат стаканчик граппы, замахну — и отдыхать. Вымотали меня эти летушки-пострелушки.

[1] Всё ли хорошо? (Исп.). Аналог русского «как дела».

[2] Один из вариантов уменьшительного «Гонсало».

[3] Герой ошибается: кинофильмы «Эскадрилья №5» и «Истребители»! вышли на киноэкран только в 1939 году, уже после падения Второй Испанской Республики.

[4] Русский.

[5] Друг.

[6] «Эскадрилья Испания», она же — «Интернациональная эскадрилья», была организована по инициативе французского писателя Жоржа Андре Мальро. Воевала с августа 1936 по февраль 1937 года. Несмотря на распиаренность, французские лётчики на самом деле эффективностью не блистали, совершив в реальной истории всего 23 боевых вылета на 130 человек… Для сравнения: также укомплектованная из французов и воевавшая на советско-германском фронте эскадрилья «Нормандия-Неман» совершила более 5200 боевых вылетов, проведя 869 воздушных боёв, сбив 273 и повредив 50 вражеских самолётов. Так что не подумайте, что автор огульно обвиняет всех французских авиаторов в неумении воевать. Но вот в Испании, увы, не блестнули…

[7] Сейчас из принято толерантно называть «андреевскими крестами». Но андреевский косой крест традиционно изображается ГОРИЗОНТАЛЬНО (как на военно-морском флаге России или флаге Шотландии). Вертикально хе пишется буква «Х», в русском алфавите называемая именно «Хер»/«Хѣръ» (отсюда и слово «похерить» — перечеркнуть документ «хером». Название — не ругательное и вполне приличное, а если кто-то озабоченный что-то себе напридумывали — это уже их собственные комплексы. И да: советские лётчики, воевавшие в Испании, называли отличительные знаки мятежников «херами», а их самих — «хероватыми». Такое вот историческое языкознание.

[8] Н. Лесков. «Левша».

Глава 8

VIII

Испанская республика, Бильбао, аэродром Ламиако / Испанское небо, 24 декабря 1936 г.

На аэродром Бильбао нас перекинули позавчера. Вроде бы республиканцы опасаются приуроченного к праздникам вероятного наступления мятежников: те показательно декларируют свою сверх-религиозность и могут нанести удар по «красным безбожникам» на Рождество. Впрочем, показное религиозное рвение не мешает фашистским генералам-католикам активно использовать африканских мусульман из Регулярес, а самим маврам с удовольствием насиловать женщин-христианок и мальчишек в захваченных сёлах и небольших городках. Церкви, правда, по примеру своих предков «воины Аллаха» теперь не разоряют: на этом поприще уже активно порезвились анархисты, начав такие развлечения ещё накануне мятежа.

Чёрно-красные — вообще забавники: в крупных городах они придерживаются хоть какой-то дисциплины в рамках профсоюзов (да и наличие по соседству вооружённых подразделений иных левых партий действует отрезвляюще), а вот в сельской местности ими уже пугают детишек. Последователи Бакунина и Кропоткина с воодушевлением принялись обобществлять землю и устраивать «либертарные коммуны». Мало того, неоднократно отмечены случаи насильственной реквизиции у мужиков использующихся в Республике песет (пусть и сильно обесценившихся за последнее полугодие) и выдача взамен — даже не временных чеков или расписок — а натуральных фантиков от конфет, снабжённых чернильной надпечаткой «CNT[1]» и цифрой номинала. Сами же изъятые деньги в мешках закидывались в машины и куда-то увозились. Не удивительно, что большинство хоть сколько-то зажиточных крестьян — не только кулаков, по русской терминологии[2], но и середняков, если и не стремиться добровольно под знамёна мятежников (впрочем, те сами проводят мобилизацию — ни о каком «добровольчестве», как в России во время корниловского «Ледяного похода» речи не идёт), то по их приходу в село выказывает франкистам полную лояльность.

После памятного вылета, в котором был ранен Кармон — к счастью, его успели передать медикам до того, как он истёк кровью и теперь парень, небось, заигрывает с медсестричками в госпитале — и прикрывающие нас интернационалисты из «Испании» умудрились потерять наши бомбёры при возвращении с бомбёжки, мои отношения с американскими коллегами стали ощутимо более натянутыми. Все они, за исключением кузенов Томпсонов, формально гораздо более опытные летуны — но по факту сбежали в бою от единственного вражеского истребителя, бросив франкисту на растерзание нас с Лало. И если бы в теле Дениса Русанова, обладателя диплома пилота-любителя с двадцатью пятью часами налёта — ладно, с учётом навираженного над Пиренейским полуостровом — сорока, не оказался бы разум майора Бехтеева, с гораздо большим лётным и боевым опытом — фашист бы в тот день получил в лётную книжку запись минимум об одном сбитом. А возможно, быстро расправившись с «желторотиком», враг успел бы догнать и скинуть с неба ещё одного-двух бомбёров из «Янки». Вот коллеги и ощущали дискомфорт, сторонясь того, кого по факту оставили умирать, а он не только выжил, но и уничтожил заставившего их паниковать франкиста. Из всех пилотов только Эдди Шнайдер сумел морально переломить своё «эго» и подойти с извинениями. Так-то он неплохой парень, этот Шнайдер, хоть и немец — ну так немцы сейчас в США — вторая по численности национальная общность, старые семейства ведут родословную ещё от тех германских наёмников, которых бритты завезли на Американский континент подавлять тамошний буржуазный сепаратизм. Янки в тот раз свою Первую войну за независимость[3] с трудом, но выиграли, а большинство Михелей[4] так и осталось в Новом свете: платить за их перевозку обратно через океан английские сэры и не собирались. Вот и пришлось немецким дембелям обустраиваться на новом месте — кто-то занялся сельским хозяйством, кто-то ремеслом и торговлей, однако жить старались компактными общинами[5] и жениться в основном на своих, немецкоязычных, эмигрантках.

Сбитый тогда самолёт, кстати, мне подтвердили: «Подляска» грохнулась в полукилометре от позиций республиканских артиллеристов. Тот факт, что истребитель, пусть и не новейший, был сбит лёгким бомбардировщиком, сильно удивлял народ. Хуан Руис, комиссар БАО[6] и по совместительству особист (предыдущий был списан из авиации в пехоту за какие-то прегрешения) опрашивал меня через переводчицу часа два, а уже в темноте усадил в машину и отвёз в Валенсию: естественно, наш аэродром был устроен за городом, взлетать и приземляться рядом с жилыми домами — то ещё «удовольствие» и для пилотов, и для мирных жителей. Вот здешний аэродром, Ламиако, расположен совершенно по-дурному:его единственная взлётно-посадочная полоса, позволяющая уйти в воздух только одиночному самолету, зажата между заводскими корпусами. Ну кто так строит? Одна радость — ВПП заасфальтирована, можно взлетать-садиться и в дождливую погоду. Там я был затащен во вполне функционирующее, несмотря на войну, фотоателье и запечатлён для истории как был — в американской солдатской куртке со споротыми нашивками, расстёгнутом армейском полупальто, перекрашенном в грязно-чёрный колер и одолженной комиссарской фуражке с пятиконечной звездой. Увы, снимок получить на руки так и не удалось: нас перекинули под Бильбао. Но Руис, как оказалось, до мятежа учительствовал и писал заметки в газету, вот и решил для вящего революционного подъёма народных масс написать очерк об русском американце, победившем в воздушном поединке. Испанцы вообще порой излишне романтичны — но не спорить же с особистом…

— Камарадо Денисио! — Моему новому бортстрелку Хуану Педросу никак не даётся фамилия «Русанов» и он, как и большинство местных товарищей, сокращает обращение до «камарадо Денисио Русо», а чаще — просто «Денисио». Да на здоровье, я сам по-испански не очень, чтобы очень, а уж каталано для меня и вовсе сложен в понимании. Хорошо ещё, что большинство авиационно-технических терминов звучат интернационально и с механиком мы более-менее понимаем друг друга при возне с бомбёром. А не возиться нельзя: наш «Бреге» «ушатан» в край и я не удивлюсь, если когда-нибудь с ним произойдёт конфуз наподобие случившегося в первый здешний полёт Лорда. Не хочется, конечно, но морально я уже готов остаться в небе без самолёта. На такой случай я уже тщательно разобрал и переуложил заново оба парашюта — и мой, и бортстрелка. Благо, в своё время специально учился этому кропотливому делу. Жаль только, что парашюты оказались непривычными: мне, как пилоту, выделили советский ПЛ-1 — лицензионную копию американской системы Ирвинга, поставленную из СССР, а вот на бортстрелках ещё королевское военное министерство Испании — судя по штампам с датой выпуска — решило сэкономить, подсунув им аэростатный французский, сконструированный Жоржем Жюкмесом ещё в Империалистическую. Ничего не могу плохого сказать: как средство спасения он функционировал приемлемо. В ту войну с ним выпрыгивали и благополучно приземлялись несколько десятков летунов, в том числе и в России, из подбитых аэропланов и аэростатов. Вот только кабина бортстрелка в «Бреге» сконструирована так, что парашют можно разместить только под собственной задницей. А творение Жюкмеса упаковывается в полужёсткий цилиндроконический чехол и в результате стрелок вынужден в полёте торчать наружу почти по пояс. Холодно, неудобно и рискованно, не говоря уже о негативе для аэродинамики в полёте. Но тут не до переборчивости: как говаривал путешественник Фогг из австралийского мультфильма, «используй то, что под рукою и не ищи себе другое»[7].

— Камарадо Денисио! Тебя зовёт тененте Лорд! Быстро надо!

Ну, надо так надо. Прекращаю сборку пулемётной ленты, вытираю руки ветошкой, хлопаю по ноге стоящего на трапике и копающегося в моторе Ферреро:

— Франсиско, я иду к командиру эскадрона. Постарайся поскорее закончить. И найди Руиса Рохо, надо заправить «Звёздочку».

— Хорошо, ком-ман-диир! — Механик у меня очень серьёзно относится к своим обязанностям. А после того, как мы со стариной «Бреге» сбили «PWS-10», он и вовсе перекрестил машину в «Эстреллу — Звёздочку», если по-русски, изобразив новое имя на капоте в цветах республиканского флага[8].

В штабное помещение мы явились на пару с Эдди. Шнайдер — больной на всю голову авиацией, даже женился парень на ведущей авиационной рубрики «Джерсийской газеты», с которой познакомился на каком-то авиашоу. Так что почти всё свободное время Эдвард Август «любился» со своим самолётом — ежели, разумеется, не пил. Увы, свою Гретхен он мог любить сейчас только на расстоянии: она, вместе с жёнами Акосты и Лорда проживала сейчас во французском Биаррице в ожидании супругов. Почему эти миссис не остались в США — лично мне непонятно: разве что решили побывать на курорте. Но как по мне, зимой погода даже в Новой Аквитании никак не курортная: холодно и сыро. Но кто я такой, чтобы понять женскую логику? В бытность мою Бехтеевым это не удалось до самой смерти…

Мы оказались последними прибывшими. Помимо пилотов из «Янки», в углу кучковались четверо ребят в кожаных регланах и до боли знакомых хромовых комсоставских сапогах, а за столом, помимо начальника аэродрома, сидели широкоплечий коронель в тёмно-зелёной авиационной пилотке старого образца и комиссар-инспектор с обветренным лицом и покрасневшими от недосыпа глазами.

Полковник начал говорить по-английски, с сильным акцентом, но вполне понятно. После каждой фразы его слова переводил на русский с примесью польского комиссар — явно для ребят в регланах и хромачах.

— Товарищи авиаторы! Командованию стало известно, что сегодня в штаб Франко в Бургосе приезжают генералы Видаль, Иглесиас и Кабанильяс. Они планируют провести важное совещание и поучаствовать в праздновании Рождества. Вы знаете, что это — военные преступники и негодяи — но негодяи умные и талантливые генералы[9].

Их необходимо уничтожить. Сообщение о совещании генералов-мятежников получено недавно и уже поздно искать и концентрировать в ударный кулак много самолётов. Сейчас быстро нанести удар с воздуха можете только вы. Кидать бомбы приказываю интернациональному эскадрону, истребительное прикрытие проведут «чатос» тентеля Конрада[10]. К вашим самолётам уже доставляют бомбы и бензин. Есть вопросы? Нет вопросов. Приступить к исполнению приказа!

М-да. Довели приказание, что называется. Зачем только всех собирали? На приезжее начальство посмотреть?

— Вопрос есть, мистер колонель! — Это Лорд. Он у нас в «Янки» старший по званию: хотя и ушёл в запас после Империалистической уоррент-офицером, но здесь носит на рукаве знаки различия альфереза, а на груди — смущающие начальство две узкие лейтенантские нашивки. Временный тентель, как здесь говорят. Ну не полагается тут всяким старшинам и мамлеям командовать звеньями да эскадрильями! — У наших пилотов неподалёку, в Биаррице, живут жёны. Нам троим обещали, что на Рождество будут предоставлены недельные отпуска. А теперь вы заставляете совершать небезопасный вылет. Что скажете, мистер колонель⁈

М-да… В будущем ходила байка о том, что американские морпехи в Ираке отказывались воевать, если им вовремя не доставляли туалетную бумагу — дескать, некомфортные условия. После слов Фреда мне подумалось: а ведь, похоже, это может быть и не байкой… Жена — это, конечно, хорошо (хотя и не всякая). Но требовать отпуска, притом за границу, да в воюющей армии… Слов нет. По крайней мере, культурных. А некультурные американцы не поймут.

Из-за стола поднялся комиссар-инспектор:

— Камарадо тентель! Командование знает, что с вами и другими иностранными авиаторами правительство Республики заключило контракт. Согласно контрактам, ваша обязанность — управлять предоставленными вам самолётами и участвовать в боях. Про то, что вы будете иметь отпуск и своих сеньор именно на Рождество, в контрактах ничего не скащано. Если вам это обещали начальники на местном уровне — хорошо. Командование уточнит, почему такая накладка произошла. Но сейчас требуется ваше участие в боевой операции. Всё — согласно подписанным контрактом. Идите и летите, а после возвращения из полёта посмотрим, что дальше.

* * *

'Саранча летела, летела

И села;

Всё съела

И вновь улетела.[11]'

Нам до многосоттысячных полчищ саранчи далеко: шесть «Бреге», один «Грумман GE.23 Дельфин» и тройка «чатос» — поликарповских И-15, прикрывающая нас сверху. Да и садиться на занятой противником территории — дурных нету: трагедия со сбитым под Мадридом капитаном Владимиром Бочаровым, севшим на вынужденную за линией фронта, здесь известна всем. Только в Испании, кроме сослуживцев парня, его имя известно одному мне, попавшему сюда из будущего. В здешней прессе его именуют по псевдониму — Хосе Галарс. Нарубленные топором куски его тела со следами пыток сбросили в закупоренном ящике с франкистского бомбардировщика на мадридский аэродром. Нет уж, не хочется такой вот смерти, тем более, что я лишь недавно начал новую жизнь в молодом теле. И даже посмертное звание Героя Советского Союза не утешит мою скорбящую родню: кто ж его присвоит бывшему беляку-эмигранту? Да и родня Дениса Русанова — где она? Неизвестно, выжил ли кто вообще. А мои родственники-предки пока что даже не планируют моё рождение.

А вот насчёт «всё съела» — это да, горело внизу хорошо! Взлетали мы со страшным перегрузом: мелкие зажигательные бомбочки были и в больших контейнерах, которые механики закрепили под крыльями, и в кабине бортстрелка, и даже у него на коленях, связки из трёх штук висели прямо на боковинках бортов кабин. Сотни их мы сбросили сегодня на Белый дворец и склады боеприпасов! Славное получилось рождественское поздравление для мальчиков в Бургосе[12]!

Увы и ах! Как ни ругай фашистов, но связь у них поставлена хорошо. Уже на подлёте к Бильбао на нас навели два звена итальянских «Фиатов-CR-32». Хорошо, что в этот раз нас прикрывали не французы, а советские лётчики: несмотря на двукратное превосходство врагов в численности, «чатос» товарища «Конрада» ввязались в воздушный бой. Туда же влетел и Лорд на своём «Груммане». После его хамской выходки на борту «Нормандии» мнение о нём как о человеке я имен весьма низкое, но летать этот воздушный кондотьер умеет, этого не отнять. Но после того, как меня бросили в схватке с «Подляской PWS-10», я стал думать о нём вовсе нехорошо, подозревая в трусости и балабольстве: лётную книжку Фрэнка я не видел, а рассказы о якобы сбитых в Империалистическую войну семнадцати вражеских аэропланах ничем не подтверждаются[13]. Вот в рассказ о том, как во время оккупации Русского Севера он с воздуха расстрелял и разогнал транспортную колонну красных (как понимаю — гужевой обоз, откуда в то время и в тех местах у большевиков автомобильный транспорт?) — верю без вопросов! Теперь же вопрос о трусости отпадает: мало ли, растерялся человек от неожиданности, или же принял решение пожертвовать одним бомбардировщиком, но сопроводить до аэродрома пять остальных…

Факт налицо: четыре истребителя Республики закружились с семью фашистами. А вот восьмой «Фиат» тишком-тишком выскользнул из общей схватки и кинулся на строй «Бреге». И до кого этот макаронник докопался, кто ответит? Правильно, до нашей «Эстреллы»! Вот же скотина чернорубашечная…

Всё-таки пулемёт системы Айзека Льюиса — хорошая штука! Не зря бритты и всяческие их бывшие «колониалы» использовали эти машинки не только в обеих мировых войнах, но и вплоть до конца шестидесятых. А уж если сразу полудюжина этих самых «Льюисов» одновременно ударит в направлении атакующего врага… Врагу сильно не понравится. Не понравилось и пилоту «Фиата»: в этот раз наши бортстрелки не прошляпили и встретили синьора итальянца как полагается. Только, по-моему, не попали. «Фиат» трижды пытался подобраться к нам на верную очередь, но не преуспел: ни один «Бреге» не загорелся. Хотя удары пуль о плоскости, оперение и корпус я чувствовал, особо ощутимо — о корпус, так как «крайние» две ударили как раз под пилотскую кабину. Но я в детстве не зря разные книги читал: на сиденье у меня — согнутый почти под прямым углом лист стали-двухмиллиметровки — не бронеспинка, конечно, но хоть что-то, а поверх — уложенный парашют. Одним словом, злодейская попытка синьора подстрелить меня в задницу успехом не увенчалась. А затем откуда-то в хвост фашисту выскочил «чатос» с республиканским трёхцветником на хвосте и широкой красной полосой вокруг фюзеляжа — и макаронник предпочёл драпануть.

Удивительно, но наши истребители из схватки вышли без потерь, а судя по двум дымным «хвостам» в районе боя, даже кого-то сбили и продолжили наше сопровождение до аэродрома Ламиако. Уже при подлёте я ощутил какую-то неправильную лёгкость при управлении. Закрутил головой, благо, скорость «Бреге» не сверхзвуковая, мимо не проскочим. Ага, вот оно: перебита тяга! Видимо, при обстреле фашист пулей зацепил тросик, и теперь тот, не выдержав, лопнул. Херовато получилось, но деваться некуда, надо садиться.

Первыми поодиночке Акоста провёл на посадку Томпсонов. Мне сверху видно всё: стараются парни, отработали чётко, подгоняют самолёты к стоянкам. Тинкер качает крыльями: «Делай, как я!» и тоже захожит на ВПП. Я — следующий: выравниваюсь, сбрасываю газ у самой земли, начинаю поднимать закрылки… Резкий разворот вправо, бомбёр «козлит», вперези, за пожелтелым плексигласом — кирпичный забор заводской территории… Удар и хруст!

[1] CNT, НКТ — «Confederación Nacional del Trabajo», «Национальная конфедерация труда» — пожалуй, старейший профсоюз Испании анархо-синдикалистского направления. История с фантиками вполне реальна. Автору неизвестно, были ли то «перегибы на местах» или выполнение решения руководства НКТ, но слышал об этом дважды от разных людей — испанских граждан.

[2] Именно по русской, а не по «советской». В Толковом словаре В. Даля «кулак» расшифровывается как «Скупец, скряга, жидомор, кремень, крепыш; || перекупщик, переторговщик, маклак, прасол, сводчик, особ. в хлебной торговля, на базарах и пристанях, сам безденежный, живёт обманом, обсчётом, обмером; маяк орл. орел, тархан тамб. варяг моск. торгаш с малыми деньжонками, ездит по деревням, скупая холст, пряжу, лён, пеньку, мерлушку, щетину, масло и пр. прасол, прах, денежный барышник, гуртовщик, скупщик и отгонщик скота; разносчик, коробейник, щепетильник, см. офеня. Кулак без Бога проколотится, а без божбы не проживёт […] Кулачество, кулачничество ср. занятие, промысел кулака, прасольство, перекупля, барышничество».

[3] В отличие от традиционной советской/российской истории, сами американцы считают, что у них было две Войны за независимость от Британской империи: Первая — в 1775–1783 годах, когда был создан союз государств-штатов в Северной Америке и Вторая — в 1812—1815 годах, когда американцы пытались, по большому счёту, установить своё верховенство в торговле, прежде всего — трансатлантической. В школах США преподают детишкам, что ту войну выиграли американцы, хотя на самом деле стороны «остались при своих». Тем более, что янки в тот раз не смогли получить какого-то заметного территориального выигрыша, а вот английские войска сумели крепко намылить холку «сепаратистам» и даже сжечь столичный Вашингтон. И если бы почти все боеспособные британские войска не были отвлечены на противостояние с Наполеоновской Францией — кто знает, существовали бы сегодня Соединённые Штаты Америки…

[4] Вплоть до Первой мировой войны имя Михель (Сонный Михель) было нарицательным для всех немцев, так же, как Иван — для русских, Томми — для англичан или Пэдди — для ирландцев. Гансами (Злыми Гансами) их стали называть в России только в конце 1914-го, а Фрицами — и вовсе приблизительно с октября 1941-го.

[5] Образ одного из таких «немецко-американских» городков времён «Дикого Запада», пусть и немного наивно на современный взгляд, показан в фильме отличного актёра, режиссёра и певца Дина Рида «Пой, ковбой, пой» (ГДР, 1981 г.). Наивно, но душевно.

[6] Батальон аэродромного обслуживания. Очень нужное подразделение: без «наземников» попросту невозможна подготовка к боевым вылетам.

[7] «80 дней вокруг света» (1972), мультсериал по мотивам романа Жюля Верна. В СССР/СНГ транслировался в трёх переводах — 1980–1981, 1999 и 2005 годов. Приведённая цитата — из первого перевода, (16 серия «В Новом Орлеане»).

[8] Соответственно — красный, золотой и лиловый (пурпурный).

[9] Автор абсолютно согласен с обоими утверждениями. Сволочей хватало и на республиканской стороне — но эта генеральская троица была особо кровавой — но руководила умело.

[10] Лейтенант Кондрат Емельян Филаретович. В Испании летал пилотом на И-15, информация о том, недолго исполнял обязанности комэска есть — но не подтверждённая другими источниками. Так-то был грамотным лётчиком и мог. Наш главный герой, конечно, интересовался историей ВВС СССР, но всех советских лётчиков запомнить не реально. Вот и лейтенант Кондрат ему из книжек не запомнился.

[11] А. С. Пушкин

[12] «Рождественскими поздравлениями для мальчиков в Бургосе» назвал эту бомбёжку Бертран Бланшар Акоста. Автор смиренно кается в несанкционированном цитировании и нарушении авторских прав (Акоста умер 1 сентября 1954 г., до истечения семидесятилетнего срока остаётся ещё несколько месяцев). И рад бы уплатить его родственникам за цитирование — но не знаю, кому и где.

[13] По опубликованным в США данным, всего Ф. А. Лорд одержал 12 побед (1 — в группе). К сожалению, не уточняется, сколько было сбито в воздушных боях, а сколько уничтожено на земле. Но сам Лорд в статьях заявлял именно о 17-ти сбитых им немцев и русских.

Глава 9

IX

Испанская республика, Бильбао, Военный госпиталь Иралабарри, 25 декабря 1936 г.

В момент столкновения со стеной я, похоже, инстинктивно зажмурился. Иначе бы точно остался без глаз: толстые стёкла авиационных очков при ударе лопнули, изрезав всю верхнюю часть лица, включая веки. Открывать их сейчас, пока ранки не подзажили, некомфортно, но тем не менее — я вижу. Радость!

Вторая радость: мозги мне не вышибло, несмотря на приличное такое рассечение на лбы. Случилось сотрясение мозга, что доказывает: оный мозг в черепушке пока присутствует.

Спина ниже шеи болит во всю ширину. Но я проверил: шевелиться могу. Снова радость! Значит, позвоночник не повреждён. Нынче такое, кажется, не лечат, а существовать инвалидом-паралитиком… Вот совсем не хочется. Я ж молодой ещё, мне ещё жить и жить, воевать и воевать! Желательно, как минимум, до сентября сорок пятого года, чтоб «на Тихом океане свой закончили поход![1]». О, на песни потянуло — это радует. Если что, пойду в шарманщики, стану по дворам песни петь и гонорарии со слушателей в кепочку собирать. Это, похоже, юмор у меня. Чёрно-красный, как знамя анархистов…

А вот фиг! Не бывать мне шарманщиком — обе руки в гипсе, чем рукоятку крутить? А вот это уже не радостно: пилоту хваталки нужны целыми и сильными. Нынешними летадлами нажиманием кнопок не поуправляешь, не космические корабли, чай. До гагаринского полёта ещё целых пять пятилеток, четверть века до прорыва человека в космос…

Палата небольшая, на четыре койки. Ближайший из сопалатников спит, с головой укрывшись бордовым солдатским одеялом. Прямо поперёк — чёрный штамп типографской краской: «…ital militar iralabarri». Понятно, проштемпелевали, чтобы полезному в быту предмету ноги не приделали. Надо понимать, пропечатано название больнички. «Итал», вероятнее всего, «госпиталь» (ну не «Италия» же?). Милитар — ясно, что милитаристский, военный то бишь. С древнеримских времён во многих языках словечко прописалось, в том числе и в русском. Милитарили те древние римляне крепко: даже в нашей Грузии, в Крыму и на Кубани их гарнизоны стояли. Севернее, в Подмосковье не попёрлись, наверное, поопасались себе чего ценное в русские морозы поотмораживать: до штанов-то ватных не додумались[2], так и маршировали голоножками… Что за иралабарри такое — совершенно непонятно. Ибаррури — знаю. Долорес, одна из лидеров испанских коммунистов. Она, вроде бы, местная уроженка, из Страны Басков. Смелая женщина. У неё ещё сын в сорок втором погибнет под Сталинградом, Герой Советского Союза посмертно. А иралабарри — не знаю.

Напротив, через проход, двое соседей лёжа режутся в карты. У одного тоже загипсована правая рука, у второго одеяло немного сползло, видна забинтованная почти до шеи грудь. Между собой переговариваются непонятно. Впрочем, мы же в Бильбао, это Страна Басков, здесь эускара для большинства — родной язык. На испанский, который я потихоньку начинаю понимать, совсем не похоже. Но, надеюсь, эти парни понимают «державну мову»: всё же несколько столетий под властью королей Испании должны сказаться.

— Салуд, камарадос!

Донде эстой?

…Как выяснилось, испанский язык оба баска — Ароца и Джеро — вполне понимали, хотя я и не всегда улавливал смысл в их речи. Ну, я же ни разу не полиглот, так, по верхам нахватавшийся. Но кое-что понял.

Выяснилось, что «…ital» на штампе обозначает всё-таки госпиталь, Военный госпиталь Иралабарри. Оказалось, что Иралабарри — это такой район в Бильбао, ну, вроде московских Черёмушек, краснодарской Дубинки или ростовской Нахичевани. Вот в этом Иралабарри и построили военный госпиталь ещё в конце девятнадцатого века. Точнее — сперва был госпиталь, а уж потом вокруг него стали селиться горожане. Начальник здесь очень строгий, военный врач Хосе Мария де Ларроса. Строгий — но очень умелый. Вот и меня он самолично оперировал. Оказывается, лобешник мне всё-таки проломило, но не сильно, осколки кости внутрь мозга не проникли. Вот со вчерашнего вечера я здесь и нахожусь, быстро с аэродрома привезли и доктор хорошо умеет лечить, спасибо ему и слава Пресвятой Деве! Нет, что с моим товарищем, сиречь бортстрелком Хуаном Педросом, они не знают. Если тоже ранен — может быть, не так сильно, как я? Может быть, оставили в медицинском пункте, не стали везти в госпиталь? Ну, будем надеяться. Как в песне: «если раны — небольшой[3]».

Сообразив, что испанским я владею с пятого на десятое, сопалатники всё сильнее и сильнее принялись повышать голоса, видимо, надеясь за счёт громкости развить мои языковые способности. Увы, это так не работает. Зато мужикам удалось своими криками разбудить Лихо.

Укрытый солдатским одеялом сосед пробудился, ругнулся «холерой ясной», потом что-то сердито выговаривал Джеро и Ароце на смеси французского, испанского и эускара. Должно быть, пояснял, что басконский темперамент, конечно, дело хорошее, но надо же и совесть иметь, ибо нехорошо тревожить отдыхающих товарищей. Закончил же народным русским выражением

— И чтоб мне тихо было! Кому не ясно?

Ну что тут поделаешь! Везде наши! Ну, хоть понимающий здешнюю балачку рядом объявился…

— С добрым утром, земляк! Как спалось?

— Здравствуйте. Спасибо, плохо. С кем имею честь?

Дяденька лет сорока пяти, здоровый, широкоплечий, такого хорошо в кино про Илью Муромца снимать — если не на главную роль, то на Добрыню точно потянет. Руки мощные, если такой кулаком приложит — больничка обеспечена, а если вторым добавит — то сразу кладбище. Вот вроде бы в будущем народ и получше питается, но таких богатырей редко увидишь…

— Денис Русанов, лётчик. Испанцы переиначили в Денисио Русо.

— О, из Союза? И как у вас там сейчас? — Богатырь заинтересованно повернул корпус. Под распахнутой пижамной рубахой стала видна перебинтованная грудь.

— Нет, я из Америки. Ещё юношей старший братом увёз. Воюю в авиационном эскадроне «Янки».

Взгляд мужчины сразу посуровел:

— Беляк?

— Контра сейчас за Франко воюет. А я — за наших. Так что попрошу…

— Ну ладно, извини, если недоброе подумал. — Сосед протянул руку над проходом между койками:

— Ян Лихоцкий, для своих можно просто Лихо, я не обижаюсь…

До самого вечернего обхода мы убивали госпитальную скуку общением. В палате новый человек — это новая информация, начиная от анекдотов и заканчивая фронтовыми «сводками» из раздела «слыхал я от одного…», причём случается, что этот источник оказывается более правдивым и подробным, чем официальные средства массовой информации.

Оба баска оказались артиллеристами, мало того, земляками, пошедшими в армию из одного села. Вместе служили, вместе и попали под бомбёжку, вместе оказались в одном госпитале. Узнав, что я не просто бомбёр, но бомбёр, сумевший сбить франкистский самолёт, принялись бурно, но кратковременно восторгаться. Восторгаться долго им не позволило самочувствие.

Лихоцкий же оказался и вовсе примечательной личностью. Сын и внук сосланных за Повстанне поляков, родился в Красноярской губернии. С четырнадцати лет работал на угольных копях, к началу Империалистической войны был уже взрывником. В армию забрали в шестнадцатом году, служил в сапёрах. Потом демобилизовался по болезни, несколько месяцев прятался в тайге от колчаковской мобилизации и потихоньку партизанил — эдакий диверсант-одиночка. Но в начале двадцатого был мобилизован уже в Красную Армию и направлен на Польский фронт. С конным корпусом Гая перешёл прусскую границу, где и попал в концлагерь для интернированных. С тех пор крепко невзлюбил «всё предавших» Троцкого и Тухачевского (которого почему-то упорно называл «жид пшекленты»). А потому, когда германцы всё-таки начали выпускать интернированных красноармейцев, возвращаться в Страну Советов не захотел и перебрался в Рурскую область. Безработица тогда в Германии была жуткая, но поляков немецкие горнопромышленники всё-таки набирали — за копейки, то бишь пфенниги, в качестве гастарбайтеров. Однако после вывода из Рура французских оккупационных войск «понаехавшим» жить стало неуютно: им припомнили, как те работали во время Рурского конфликта, тогда как «честные немцы» массово бастовали, да и вообще поляков в Германии уже тогда считали людьми третьего сорта — чуточку выше евреев, наравне с мемельскими литовцами, но ниже фризов, датчан, мазуров, кашубов и сорбов. Поэтому осенью двадцать пятого года Ян перебрался во Францию, где стал работать взрывником уже в департаменте Ланды. Судя по обмолвкам, там у него была семья, но недолго. По неназванной причине Лихоцкий вновь стал одиночкой. Когда же в Испании полыхнуло, он распродал за недорого излишки имущества, которым обрастает любой человек, достаточно долго живущий на одном месте, нелегально купил винтовку времён Первой мировой и «на перекладных», перебравшись в департаменте Атлантические Пиренеи через границу, пришёл записываться в армию Республики.

В госпиталь же попал по случайности: взрывал какое-то здание, вовремя успел залечь, но один из камней всё-таки докинуло до него взрывом. Не повезло, в общем.

— Пошли раз в Гражданскую войну командир с бойцом в разведку. Смотрят — у речки костерок и беляки рядом выпивают да закусывают. Боец говорит:

— Товарищ командир! Глядите — там белые пиво с раками пьют!

— Нет, товарищ! Это у них морды такие!

Секунда молчания, осознание — и Ян заходится хохотом. Ну да, здесь анекдоты про Василия Ивановича пока в новинку. С ними, конечно, надо аккуратно: не все стоит пересказывать среди «красных» республиканцев, ну да я пока соображалку не потерял.

Хохот Лиха переходит в натужный кашель. М-да, это я не подумал. Всё-таки травма у человека, смеху не способствующая….

Наконец Ян оклемался. Помогая себе жестикуляцией, переводит смысл анекдота Ароце и Джеро. Те вроде как поняли и даже поулыбались. Почему бы четверым компаньерос не потравить байки, тем паче, что из госпиталя за бутылочкой-другой-третьей местного винца выбраться не получается, а тесному общению с противоположным полом не способствует характер наших ранений, хотя лично у меня вроде бы всё нужное для этого функционирует, но даже попытка сесть на кровати сказывается на самочувствии крайне болезненно.

Открывается дверь, в палату в сопровождении сестры милосердия входит компаньеро доктор: высокий, за метр восемьдесят пять точно, с длинными сильными руками — заметно по кистям, что хирург, слабаков среди них не встречал. Халат на докторе не белый, а синий, непривычного покроя, с завязками на спине. Я похожие, только всё же белые, в детстве видел, когда в больнице по поводу аппендицита лежал.

Доктор сперва ознакамливается с состоянием соседей, заем на ужасном английском обращается ко мне:

— Добрый вечер, сеньор пилот! Я ваш врач, моя фамилия Мария де Ларроса. Как Вы себя чувствуете?

— Спасибо, доктор. Мне уже получше, но пока сильно болит голова и тошнота, когда пытаюсь садиться. Спина тоже болит И руки болят и чешутся под гипсом.

— Это неприятно, но не страшно. Удивительно, что Вы вообще выжили при катастрофе. Молитесь с благодарностью своему святому покровителю и не забывайте также святую Ирину, покровительствующую раненым.

— А разве Испанская Революция признаёт святых?

— Не признаёт. Однако они признают заблудших с обеих сторон фронта и заботятся о них. А мы, медики, им по мере сил помогаем.

— А скоро меня выпустят отсюда, доктор? Мне нужно летать.

— Выпустят воблаговремени. Пока что Вы, как пилот, стоите немного.

— Но всё-таки?

— Предполагаю, что ходить можно будет дней через семь-десять, через декаду же снимем гипс с правой руки: там только трещина в локте. А вот на левой — открытый перелом нижней трети лучевой кости.При этом, после того, как будет снят гипс, обязательно придётся потратить время, чтобы добиться полного восстановления. А оно будет невозможно, если не провести полный реабилитационный курс. Иначе не получится не только управлять самолётом, но и крепко удерживать вилку во время обеда. Так что не спешите нас покидать, сеньор пилот. С течением времени болевые ощущения стихнут. И да: желательно держать руки в приподнятом положении, чтобы не усугубить возникшие отёки…

М-да… Плохо быть пораненным воином… Но всё же лучше, чем полным калекой: я так понимаю, шансы вновь сесть в кабину самолёта у меня есть. Вот только — когда?

[1] Слова Петра Парфёнова. Так-то много у этой песни вариантов, в том числе и испанский, «El Himno del Guerrillero».

[2] Бехтеев ошибается: как раз служившие в Подунавье и Северном Причерноморье легионеры штаны, пусть и не ватные, ввиду отсутствия хлопка, носили, переняв от местных жителей. Поскольку климат в наших краях, даже на Юге, действительно, далеко не райский-итальянский. Но ему можно, как приблизительно выглядели римские легионеры он мог видеть, главным образом, в голливудских кинофильмах. А там костюмеры из поколения в поколение одни и те же туники, оставшиеся от предыдущих проектов, для съёмок выдают. А теперь и вовсе повадились подразделения из статистов компьютерными съёмками заменять. Фу такими быть!

[3] Слова Михаила Исаковского.

Глава 10

X

Испанская республика, Бильбао, Военный госпиталь Иралабарри, вечер 26 декабря 1936 г.

Кабинет Хосе Мария де Ларроса пропах кипарисами. Сегодня с утра в госпиталь приходили десятка два школьниц, поздравляли раненых и медперсонал с Рождеством — вот странно: вроде бы республиканские власти к католичеству относятся, мягко говоря, негативно, однако этот праздник никто не запретил и не стал устраивать замену на Новый год, как в СССР. Люди поздравляют друг друга, дарят подарки, дети накануне носят по улицам украшенную лентами и вечнозелёными ветками звезду на шесте — пятиконечную, только что без эмблемы «серп и молот». Девочки-подростки дарили подарки и нам: в основном по паре апельсинов каждому и декламировали революционные стихи на эускара. Увы, стихи эти я не понимаю, а из-за сотрясения мозга и апельсины душа не принимает: попробовал дольку — и еле сдержался, чтобы не опозориться, вытошнив назад: девчата же от чистого сердца… Букетами из веток кипариса, а также красными «Рождественские звёзды[1]» в керамических горшках девочки украсили все палаты, а в этом кабинете вообще завалили весь подоконник. Приятно, конечно, но… как-то чересчур пахуче.

За столом военного врача сидит тентель: знаки различия слева на груди, чуть ниже их — две трёхлучевых звёздочки, какими испанцы обозначают штабных офицеров. Перед штабником — протокол допроса. Представился тентель как Горри Лангара. Слово «горри» я уже знаю, на эускара это означает «красный». Интересно, парня так мама с папой назвали, или это революционный псевдоним? Если родители — значит, у здешних басконских ксендзов очень интересный список имён для крещения: ведь, насколько понимаю, в христианстве нарекают детей в часть святых. Святой Красный — назвали и сразу понятно, на чью сторону ему вставать «в эпоху войн и революций[2]».

Что-то я ёрничаю не в меру, хорошо, что не вслух. На нервной почве, наверное. Станешь тут нервным, если к тебе в палату заявляется солдат польским карабином и тащит тебя на допрос. Тащит в буквальном смысле: из меня пока что бегун никакущий, да и просто ходок — весьма условный. Так что практически весь путь по коридорам и лестнице пришлось провисеть, опираясь на плечо этого солдадо с въевшимися в кожу, как у всех шахтёров, следами угольной пыли. Ничего, дотащил, усадил меня на крепкий стул, сам встал, чуть позади, приставив «радом» к ноге. Почему «Радом»? А был такой телесериал в советское время про польских танкистов, в народе прозванный «Три рыжих поляка, грузин и собака». Там в одной из серий освобождённый из плена офицер возился с нашим карабином образца 1944-го года и сокрушался, дескать, «затвор стучит, а наш — сиречь польский — „Радом“ не стучал». Вот я и заинтересовался тогда, а со временем сыскал у приятеля толстенный справочник Александра Борисовича Жука «Винтовки и автоматы», где и обнаружил искомое — клон великого творения Пауля Маузера, принятый на вооружение в Войске Польском в двадцать девятом году. Он так и называется: «карАбинек ВЗ29». WZ29 — это «взор», по-русски «образец» 1929 года. А Радом — город, где этот карабин, как и многое другое стрелятельно-убивательное производится, а заодно и неофициальное прозвище. Здесь, в Испании с вооружением полный хаос, встречаются даже образчики девятнадцатого века, так что мужику досталось вполне приличное по нынешним временам.

Тентель по-английски не спикает, я эспанол тоже до сих пор толком не освоил — всё-таки месяца не прошло, как очнулся в теле Дениса в ньюаркском отеле для сильно небогатых граждан. Так что допрос — или беседа, но судя по парню с карабином за спиной, всё же допрос — идёт посредством переводчицы. Ладная такая евреечка лет «слегка за двадцать», одета в штатское: высокие ботиночки, юбочка, жакеточка — девочка-конфеточка. Инглишем владеет, но сильно хуже меня, потому приходится задумываться над некоторыми выражениями: то ли она имела ввиду, что мне понялось?

— Ваше имя?

— Денис Русанов. Испанские друзья зазывают Денисио Русо.

— Русо? А летаете с американскими волонтёрами?

— Я — гражданин Соединённых Штатов Америки, но по национальности — русский. В Америке живут люди многих национальностей.

— Хорошо. К какой партии принадлежите?

— Пишите: «беспартийный большевик» — последние слова произношу по-русски.

— Товарищ офицер не понял. Я тоже. «Bolshevik» понятно, что означает «bez-parti-ny»? Вы член коммунистической партии Соединённых Штатов?

— Я не принадлежу ни к этой партии, ни к какой-то другой и вступать пока не планирую. При этом поддерживаю большевистские преобразования на своей Родине — в Советском Союзе. Раньше у русских коммунистов был термин для обозначения таких людей: «сочувствующие», но теперь по действующему партийному уставу ВКП(б) остались только члены партии и кандидаты.

— Хорошо. Вы попали в госпиталь после того, как разбили доверенный военными властями Республики боевой самолёт. Это так?

— Я был ранен и попал в госпиталь из-за аварии, когда пытался посадить на аэродром подбитый в боевом вылете бомбардировщик. Фашистский истребитель пулями повредил торсионы управления.

— Что такое торсионы?

— На самолёте это такие натянутые тонкие тросы, при помощи которых пилот может поворачивать в воздухе влево и вправо, поднимать машину выше или опускать, а также выполнять ряд эволюций.

Ничего, мне пояснить «пешеходам» нетрудно, тем более, что беседуют со мной пока вежливо, хотя вопросик был с подвохом… Ну, да у «особистов» всех времён и армий подковырочки — дело обычное. Профдеформация, так сказать.

— Хорошо. Нашему командования известно, что Вы эмигрировали в США, спасаясь от русской революции, а теперь воюете за испанскую революцию. Почему Вы приплыли в Испанию и воюете на стороне законного правительства Республики?

— Тогда я был ещё несовершеннолетним. Уезжал вместе со старшим братом, который опасался самосуда из-за нашего происхождения. Русановы — старинный дворянский род.

— О, так к вам нужно обращаться не «камарадо», а «дон Русо»? — Тон стал язвительным.

— Нет необходимости. Все сословия и титулы в России упразднены в ноябре семнадцатого года. В Америке мы с братом были простыми рабочими-механиками.

— А где сейчас Ваш брат?

— Его убили как профсоюзного активиста в тридцать втором году.

— Сочувствуем. Но всё-таки: почему теперь воюете за испанскую революцию?

— Потому что знаю, что фашизм несёт людям страдания, геноцид и войны гораздо более страшные, чем любая из случившихся до сих пор, включая войну четырнадцатого-восемнадцатого годов. И те фашисты, которых я уничтожу в Испании, никогда уже не смогут прийти воевать и убивать ко мне на Родину. Это первое. Второе. Буду откровенен: США — империалистическое государство, а при капитализме простому рабочему честно заработать на жизнь не просто. Авиаторы зарабатывают, конечно, больше — но и работу лётчику найти сложно. Испанское правительство предложило достойную оплату нашего труда — я предложил свой труд. Как писал товарищ Ленин, каждый рабочий получит от общества столько же, сколько он ему дал. Я, пилот, выступаю именно в роли рабочего войны. Республика оплачивает мою работу.

— Понятно. Ещё вопрос. Вы производите боевые вылеты совместно с другими американскими пилотами. Вы давно знакомы со своими коллегами?

— Со всеми познакомился накануне отплытия в Испанию. Меньше месяца назад.

— Хорошо. Скажите, а как Вы полагаете: с какой целью они прибыли в нашу Республику?

— Хороший вопрос, на который непросто ответить. Знаете, у русских есть такое выражение: «чужая душа — потёмки». Оно означает, что нельзя быть уверенным в том, что даже если кажется, что знаешь переживания и намерения другого человека — это не обязательно так, как кажется. Поэтому сразу предупреждаю: в своих рассуждениях могу ошибаться. Предполагаю, что, если бы власти Республики не предложили американским пилотам выгодный контракт и хорошие премиальные, большинство лётчиков из нашего эскадрона осталось бы в США. Ещё когда мы плыли во Францию, Эдди Август Генри Шнайдер в приватной беседе рассказывал мне так: «Я был на мели, голоден, без работы… Тем не менее, несмотря на то, что я — авиатор со стажем, внесший свой вклад в развитие отрасли, я остались в стороне от программы администрации Рузвельта по созданию рабочих мест. Кто сможет вы винить нас за то, что мы приняли выгодное испанское предложение?»[3]. Берт Акоста, мне думается, тоже прибыл сюда в первую очередь оттого, что надеется заработать побольше денег. Нельзя его за это осуждать: от летает и воюет хорошо, честно отрабатывая каждую песету. Но, подозреваю, если бы мятежники предлагали значительно большие суммы — возможно, он так же честно воевал и за них. Он наёмник, кондотьер по своей сути. Он никогда не нарушит действующий контракт, но как только срок действия истечёт — посчитает себя свободным от обязательств и «предложит шпагу» другому нанимателю. Фредерик Айвз Лорд… Полагаю, он тоже наёмник. Но не кондотьер, а, скорее, ландскнехт — в том, изначальном значении понятия. Вы, полагаю, знаете, что германские ландскнехты в старину сражались почти исключительно против врагов германского же императора. Так и Фредерик воюет только на стороне так называемых «западных демократий». Он справедливо утверждает, что в Испании иностранные добровольцы борются за выживание дружественной демократической нации[4]. Но если бы власти США и Великобритании открыто и без ухищрений поддержали бы Франко — мы бы с Лордом встретились в небе как враги.

— Но лично Вы и сейчас враждуете с Лордом… — криво усмехнулся тентель.

— Нет. Я его не люблю за то, что во время русской революции он участвовал в попытке английской оккупации в России, воевал там и убивал русских людей, за что получил орден от марионеточного белогвардейского «правительства». У нас даже была стычка из-за того, что он в пьяном виде оскорблял всю русскую нацию. Но врагами мы не являемся: я всегда готов прийти к нему на помощь в бою, как и к любому сослуживцу-пилоту из «Янки» или других подразделений авиации Республики.

— Хорошо. Я понимаю. А другие Ваши коллеги? Что Вы о них можете рассказать?

— Фрэнк Глазго Тинкер. Я с ним общался меньше, чем со Штайдером. Но знаете: хотя этот парень, как и любой американский пилот, не откажется от полагающихся ему за военную работу денег, ему, похоже, крайне интересна сама Испанская революция и народ Испании. Тинкер — отличный лётчик. Будь у меня возможность, я бы дал ему возможность воевать не на устаревших и рассыпающихся в воздухе «Бреге», а на хороших новых истребителях. Я видел, как летают русские парни на «чатос» — отличные парни на неплохих машинах. Но кроме И-15 в СССР выпускаются и более новые самолёты. Пусть правительство Республики обратиться к Советскому Союзу — мятежники получают новые самолёты из Германии, и нам понадобятся новые советские истребители! Фрэнк Тинкер — очень талантлив, и, в отличие от меня, окончил Военно-морскую академию США. Он профессиональный истребитель[5]!

Джордж и Сайрус Томпсоны… Этим парням просто нравится летать. Знаете, они забавные, как молодые щенки овчарки. Такие любознательные, косолапые, всем интересующиеся. Если они успеют вырасти — превратятся в мощных красивых псов, способных достойно принять бой с любой волчьей стаей, покушающейся на охраняемую отару.

Ну вот, вроде бы, и всё. Ничего плохого о сослуживцах сказать не могу, разве что все мы получаем деньги за свою работу. В оправдание процитирую слова великого русского поэта Крылова:

'Хоть при богатстве нам есть также неприятства,

Хоть говорят, что бедность не порок;

Но все уж, коль терпеть, так лучше от богатства'[6].

Когда при коммунизме исчезнет необходимость в деньгах — тогда и песеты, и доллары будут интересны только историкам и коллекционерам. А пока приходится их зарабатывать. Спасибо властям Республики за предоставленную возможность.

Штабной офицер поднялся из-за стола, сильно хромая и опираясь на трость, прошёл к окну и, опершись на подоконник, грустно усмехнулся:

— Всякий судит о других согласно собственному душевному состоянию. Вы, камарадо Русо, должно быть, хороший человек…

Думаю, Вам неизвестно, что трое ваших коллег: Акоста, Лорд и Шнайдер, вчерашней ночью самовольно оставили расположение своей воинской части. Они заранее сговорились с одним из контрабандистов и на его катере попытались пересечь Бискайский залив и попасть во Францию. При попытке тайного пересечения границы пограничный корабль был вынужден открыть огонь из пулемёта. Контрабандист погиб[7], а ваши коллеги — задержаны и теперь ведётся следствие…

М-да… Ничего себе пирожки с котятами… Хотя Лорд, конечно, мутный тип, но какого лешего Фрэнки Шнайдер ввязался в его мутки? Вроде же нормальный человек⁈

— Они что, сошли с ума, товарищ лейтенант? Идёт война, а они — служат в армии Республики! — Я крепко озадачен… Это если мягко говорить. И без матерщины.

Вновь усмешка на лице штабника, на сей раз — ехидная:

— Говорят, соскучились по жёнам[8]…

[1] Цветок пуансеттия. Цветёт только зимой и считается в Испании символом Рождества и Нового года. Цветки похожи на звёзды, потому так и называются.

[2] Наум Коржавин.

[3] Почти дословный ответ Шнайдера американским журналистам после возвращения в США. В оригинале он говорит не о себе одном, а о троих пилотах, дезертировавших из ВВС Испанской Республики.

[4] Тоже дословная фраза Ф. А. Лорда.

[5] Герой ошибается: Ф. Г. Тинкер служил в ВМФ США пилотом гидросамолёта-разведчика на крейсере «Сан-Франциско», но был уволен «с позором» за пьяный дебош. Зато во время Гражданской войны в Испании стал самым результативным американским лётчиком-волонтёром, сбив семь итальянских и немецких истребителей, летая именно на советских И-15 и И-16. Судя по упоминаниям в мемуарах, человеком был резким, но добрым и справедливым. Сейчас таких в Америке всё меньше, увы…

[6] И. А. Крылов. «Откупщик и Сапожник».

[7] По другой версии событий, контрабандист-владелец моторной лодки был арестован ещё до отплытия и впоследствии расстрелян.

[8] По крайней мере, так мотивировал эту выходку Шнайдер после возвращения в США: «нам обещали, что будут разрешены рождественские каникулы и в Биаррице нас ожидали жёны. Но отпуск не разрешили и мы предприняли попытку добраться туда самостоятельно».

Глава 11

XI

Испанская республика, Бильбао, 12 января 1937 г.

В Бильбао идёт снег.

Третьи сутки над провинцией Бискайя низко нависают тяжёлые тучи. В воскресенье и в понедельник из этих туч, словно вражеские парашютисты-разведчики стараясь быть тихими и незаметными, срывались редкие снежинки, а слой застывающего пара между космосом и Землёй становился всё мощнее, наливаясь иссиня-серой темнотой. Несмотря на это, наши парни рисковали вылетать на боевые задания на своих «Бреге». Для их прикрытия в воздух поднималось и звено сталинских соколов «Конрада» на своих юрких «чатос». Вот только с бетонированных и заасфальтированных ВПП по другую сторону фронта взлетали и «Фиаты» с «Хейнкелями» и франкистские бомбардировщики…

Вчера вечером меня выписали из госпиталя «на долечивание»: левая рука пока что в гипсе, локоть правой побаливает, но умеренно, всё остальное уже вроде бы в норме. В нашем ПВД непривычно тихо: я как-то уже привык, что в этом времени рядом часто звучит английская речь с североамериканским акцентом. Теперь её слышно намного реже.

«Несвятую троицу» наших дезертиров-самовольщиков продержали в военной тюрьме — это у испанцев такой гибрид СИЗО, гауптвахты и дисбата в одном квартале — всего восемнадцать часов. Считаю — безобразно мало за ту выходку, которую они учинили, тем более, что из-за них погиб посторонний человек — пусть тот и был контрабандистом и осознавал риски своей «профессии». Но в дело вмешался американский консул и Лорда, Акосту и Шнайдера, уволив ко всем чертям, депортировали за границу Республики. Мол, хотели во Францию — звездуйте на сверхзвуке и радуйтесь, что на шлёпку не отправили. А то ведь могли, прямо в момент задержания: баски — народ горячий и грохнуть предателей безо всякого суда «именем революции» вполне способны. А эти трое республиканцами воспринимаются именно как предатели, бросившие боевой пост и товарищей. Пусть даже «променяв на баб». Гоголевский Тарас Бульба за подобное родного сына пристрелил, а в Бискайе таких пассионариев, как тот Тарас, — каждый первый, не считая каждого второго.

Ну да и бес с ними, паразитами. Гораздо хуже, что две недели эскадрон «Янки» вылетал на бомбёжку всего тремя машинами: ведущий звена — Тинкер, ведомые — кузены Томпсоны.

Долетались…

Сегодня под утро в Бискайе начался настоящий снегопад. Погода — абсолютно нелётная по нынешним временам. Плохо. Плохо, что это не произошло вчера. Не пришлось бы сейчас идти вместе с сотнями военных и гражданских по улице, под рвущиеся из раструбов духовых инструментов звуки. «Гимн Риего»[1] сменяет «Звездно-полосатое знамя»[2], а его — «Вы жертвою пали»[3]. Беспрерывно сыплющийся из низких туч снег скапливается на плечах и головах идущих, на растянутых перед колонной солдатских одеялах, которые крепко держат, иногда сменяясь, порой незнакомые друг с другом мужчины. Вперемежку со снегом на одеялах — монеты: и просто так, и завёрнутые в бумажные купюры — чтобы песеты не сдуло вдруг нежданным порывом ветра. Есть в Испании такой обычай: собирать «вдовьи деньги» для семьи погибшего воина. Сегодня — четыре груды песет на четырёх одеялах. И четыре гроба несут, почти вертикально на руках в скорбном шествии. Это тоже старинный обычай: покойным напоследок как бы дают взглянуть на тот город и тех людей, которых они защищали и за которых погибли.

«Совьетико пилото», раненым сумел выпрыгнуть из горящего истребителя, но не сумел дожить до медиков. Не знаю, как его звали мама и папа. Здесь, в Бильбао, в кладбищенской книге учёта, его именем останется «Мигель».

Хосе Падрильо Гомес, бортстрелок, летавший вместе с Сайрусом Томпсоном. Когда при возвращении с вылета на «Бреге» эскадрона «Янки» и прикрывающее их звено «чатос» навалились пятнадцать итальянских «Фиатов», он высадил из своего «Льюиса» оба диска, до последнего патрона. А потом подобравшийся фашист сумел врезать снизу по двигателю и пилоту со стрелком пришлось прыгать. Сайрусу повезло при приземлении отделаться ушибами: он ещё в авиационной школе в своём Шайенне выполнил три учебных парашютных прыжка и понимал, что и как нужно делать. Хосе же, простой рабочий парень, пошедший в армию в первые дни путча, чтобы генералы и капиталисты не вернули в его страну неравенство и бедность, умел обращаться с пулемётом, но при прыжке из горящего бомбёра это ему не помогло. Быстро раскрывшийся купол был прорван пулемётной очередью. Поэтому сейчас голова парня в гробу была прикрыта тёмным шёлком.

Джордж Томпсон, американский лётчик. Хуан Педрос, бортстрелок. После памятного налёта на Бургос и аварии, отправившей меня в госпитальную палату, он выжил, отделавшись парой выбитых зубов. Такое редко, но бывает. А Джордж и вовсе за месяц пребывания в Испании и вовсе не получил ни царапины. Тем горше, что погибли они несправедливо и обидно. В тот день летали на бомбёжку не только наши, но и франкисты. «Бреге» мятежников отбомбились над окраинами Бильбао буквально минут за двадцать до того, как в зоне видимости появилась пара уходящих от схватки бомбёров «Янки» — уцелевшие «курносые» в этот момент крутились почти на мессе, огрызаясь огнём и норовя сковать боем как можно больше итальянцев. Но «Фиаты» разделились, и часть их кинулась в погоню за республиканскими «Бреге».

Зенитчики, стоявшие на позициях близ Бильбао не сумели остановить удар фашистских бомбардировщиков по рабочему предместью и они, обнаружив под низкими тучами силуэты однотипных самолётов, видимо, решили взять реванш. И «взяли». Купленные у эстонцев устаревшие зенитные трёхдюймовки[4] русского производства — не лучшее средство ПВО в реалиях тридцать седьмого года. Но раз уж групповая цель, не обладающая большой скоростью, летит на низкой высоте — тут сложно промахнуться. Вот они и не промахнулись.

Джордж Томпсон, видимо, был убит ещё в воздухе. Хуан Педрос погиб при падении.

Так бывает на войне.

Четыре гроба стоймя плывут поверх плеч и голов многосотенной массы людей. Четверо воинов в последний раз смотрят на город и народ, которых они защищали.

На крыши, голые ветви деревьев и мостовые столицы Страны Басков всё падает и падает снег. Всё звякают и звякают монетки, бросаемые на растянутые солдатские одеяла для вдов…

[1] В 1934–1939 гг. — государственный гимн Второй Испанской Республики.

[2] С 1931 г г. — государственный гимн США.

[3] Вообще говоря, изначально музыка написана русским композитором-самородком Александром Егоровичем Варламовым для стихов Ивана Ивановича Козлова «Не бил барабан перед смутным полком, когда мы вождя хоронили», но Бехтееву (полагаю, как и большинству читателей) больше известен текст, созданный в 1870-х годах Антоном Алексеевичем Амосовым (псевдонимом А. Архангельский). По личному субъективному мнению автора — лучшая из траурных песен на русском языке.

https://www.youtube.com/watch?v=_FgJZRInblM

[4] 76-мм зенитные пушки Лендера-Тарновского обр. 1914 г. Легитимным правительством Испании было приобретено у маленькой, но неподлеглой Эстонии двенадцать единиц, которые сами эстонцы применить к делу не умели, а сдать в металлолом не позволяло национальное прибалтийское земноводное. Причём ни приборов управления огнём, ни таблиц стрельбы в комплекте не оказалось и хотя стрелять-то из этих раритетов было ещё можно, но попадать в цель — крайне затруднительно. Говорят, где-то под Валенсией заметно позже описываемых событий эти зенитки стреляли и попадали по бронетехнике. Вполне верится: CV35 и Pz.I — это далеко не «тигры» с «пантерами», на них и старых трёхдюймовых снарядов хватит.

Глава 12

XII

Испанская республика, Бильбао, аэродром Ламиако, 14 января 1937 г.

«Дельфин» — это хо-ро-шо!

Теперь этот «толстячок» будет летать у меня «под седлом», хоть рисуй на борту Аполлона[1]!

Меня не только выписали из госпиталя, но и предоставили новый самолёт вместо ухайдаканного при памятной посадке в хлам и уже каннибализированного для «латания» однотипных бомбёров «Бреге-19Би2».

Ну, «новый» — это не совсем верное слово: на этом «Груммане ФФ-1» до меня летал Фредерик Айвз Лорд. Во время памятного предрождественского налёта на Бургос наш «ландскнехт» умудрился нахватать дырок от итальянских пулемётов: «Дельфин» хоть и считался в момент принятия его на вооружение американцами наиболее скоростным их истребителем, но итальянский «Фиат ЦР-32» «делает» его как стоячего, что и не удивительно: у «Груммана» максимальная скорость — 333 километра в час, а у итальянца 335 только крейсерская. И это притом, что самолёты — практически ровесники, и тот и другой поднялись в воздух впервые в тридцать третьем году. Думается, не сбили в тот раз Лорда только потому, что верхнюю заднюю полусферу ему прикрывал сарженто Энрике Росас Кастельяно, начавший военную службу ещё в прежней, королевской армии Испании. Талантливый пулемётчик, освоивший американский «Браунинг М1919» не хуже привычного «Виккерса» чёткими очередями умело отгонял фашистские истребители от «Педро Рико»[2] на всём протяжении боя, при этом как-то ухитрившись не растратить весь боекомплект.

Пулемёты Энрике крепко уважает, постоянно перебирает, чистит и смазывает оба «Браунинга» — и предназначенный для бортстрелка, и крупнокалиберный, 12 и 7 миллиметровый курсовой. Валяясь в госпитале Иралабарри, я поднапряг память и сумел изобразить в подаренном одной из посещавших ранбольных школьниц блокноте кое-какие приспособления, подобных которым я на этой войне не встречал. В том числе и нечто похожее на машинку Ракова, в Советской Армии применявшейся для снаряжения пулемётных лент. Показал эскиз Росасу, кое-как сумев пояснить, для чего эта штука нужна — мужик крепко обрадовался и умёлся к механикам на предмет воплощения в металле.

Механиков нынче у меня в экипаже целых два: прикреплённый к «Грумману», так сказать, штатно, кабо[3] Жозебо Ксалбадорес и оставшийся без закреплённой машины Франсиско «Пепе» Феррер. Общаются друг с дружкой они сверхэмоционально — как сказано в фильме «Бриллиантовая рука», «непереводимые местные выражения». Но при этом починкой самолёта на пару занимаются вдвое эффективнее. Сегодня вместо крепко покоцанного пулями «Бреды»[4] родного «Циклона»[5] приволокли R-1340–27 и «с помощью какой-то матери» умудрились запихать его под капот. Уж не знаю, где они в Испании отыскали «Воздушку»[6] и как его раскулачили во благо «Янки» — но движок этот — объективная реальность.

Сам я осваиваю «Дельфина» пока в режиме тренажёра: третий час не вылажу из кабины, привыкая к довольно комфортному — не сравнить с досаафовскими По-2 и Як-18, на которых тоже приходилось летать в иной жизни — рабочему месту. Нарабатываю автоматизм движений. Конечно, за полдня специалистом именно по этому самолёту стать не получится, да и поломанная левая рука, на которой гипс заменили на своеобразные лубки «во избежание случайного травмирования», привносит дискомфорт — но я твёрдо вознамерился уже с завтрашнего утра, если синоптики не налажают с прогнозом погоды, начать облётывать «Дельфина» на практике. А то ведь сейчас с Ламиако взлетают только четыре машины: два наших «Бреге» и пара временно прикомандированных для прикрытия И-пятнадцатых. Сточился воздушный эскадрон Янки' больше, чем наполовину. И ладно бы все потери были боевыми — это понять можно, война есть война. Вот только перед людьми стыдно из-за уехавшей троицы. Так и кажется, будто шепчется кто-то за спиной: «Э, это американо! Ненадёжные они!».

Вроде и понимаю, что ко мне такие шепотки относиться не могут: воевал честно, даже вражеский самолёт умудрился сбить, был ранен и даже в «Мундо обреро»[7] заметку с моей карточкой напечатали — правда, на том фотоснимке меня с первого взгляда признать мудрено, но всё же… Понимаю — но совесть всё равно скребётся.

Уже почти час, как все самолёты, кроме «Дельфина», вылетели на задание: пехотинцы дозвонились со слёзными воплями заткнуть крупнокалиберную артиллерию фашистов, перемешивающую с землёй и камнями позиции и ближние тылы красных. По времени наши ребята уже должны вернуться. И если получится, снова загрузиться боекомплектом и вылететь в бой, пока не начало темнеть. Это ещё одна причина, почему завтра мне нужно облётывать машину: как бомбардировщик «Грумман ФФ-1» — никакой, а вот советским истребителям подкрепление будет вовсе не лишним. А с учётом того, что американцы поставили в самолёт радиостанцию — может, ещё и в эфире что-то полезное удастся услыхать. Жаль, что ни «Бреге-19Би2», ни И-15 рациями не снабжены — а воздушный бой без связи и координации до добра не доводит. У итальянцев и немцев радиосвязь имеется как минимум у командиров звеньев, а что важнее всего — функционируют наземные командные пункты, чего не только у республиканцев, но и во всех ВВС РККА в далёком Советском Союзе, кажется, и в проекте нет. Эх, вот чего моё сознание не перенеслось вместо Дениса Русанова, скажем, в Алксниса[8]? Хотя нет, Алксниса свои же расстреляют, пусть, возможно, и за дело — но всё равно обидно. Ну, тогда в Ворошилова: Первый Маршал[9] помер, вроде бы, в декабре шестьдесят девятого. Вот тогда бы я и развернулся с внедрением разновсяческих полезных новинок! И в первую голову — переобучил бы истребителей летать парами и заставил снабдить все летадлы радиосвязью. Это, если что, сарказм: снабжать откровенно нечем, не может пока советская промышленночть хоть что-то приличное произвести в приемлемых количествах, а переучивание в относительно мирное время как раз до сорок первого года и затянется, а то я наш военный бардак не знаю…

О, гляди-ка, наш аэродромный народ засуетился, со стороны складов боепитания показался грузовик — должно быть бомбы везёт. Какой отсюда вывод? Встаю в полный рост в кабине, внимательно вглядываюсь в небо. Всё верно: одна, вторая, третья… Четыре «мошки» на серо-синем фоне неба, приближаются с юго-востока…

Похоже, наши возвращаются!

[1] Согласно древнегреческим мифам, дельфин вынес бога Солнца Аполлона с острова посреди моря, где тот родился, на берег Эллады. Также на дельфинах любили кататься нимфы Нереиды — спутницы бога морей Посейдона.

[2] В Испании самолёты «Грумман» с бочонкоподобной передней частью фюзеляжа получил народное прозвище по имени мэра Мадрида Педро Рико Лопеса, бывшего изрядным толстяком.

[3] Соответствует западноевропейскому капралу или нашему младшему сержанту.

[4] Пулемёт Breda-SAFAT калибра 7,7 мм, стоял на истребителях Fiat CR.32. Чуть позже итальянцы стали устанавливать туда «Бреду» уже 12,7 мм — и жизнь республиканских лётчиков сильно усложнилась.

[5] Американский двигатель Wright R-1820-F Cyclone можностью 750 л. с.

[6] То есть истребитель Boeing P-26 «Peashooter». «Peashooter» можно перевести как «игрушечное духовое ружьё», в народе «воздушка», а можно как «трубка, стреляющая горохом». Автор в курсе, что Испанская Республика закупила всего один «Peashooter». Но вот в соседнюю Францию американцы только в 1936 году продали не менее 130 двигателей R-1340–27. А французы часть их перепродавали и испанским республиканцам, и итальянцам. Всё по Ленину: «Если предложить хорошую цену, капиталисты продадут и саму веревку, на которой их же и повесят». Так оно и бывает: кто-то воюет и погибает, а кто-то торгует и наживается.

[7] «Голос рабочего», газета Коммунистической партии Испании. В годы франкистского террора выпускалась в подполье, существует до сих пор. Хорошо пишут.

[8] Командарм 2-го ранга Алкснис (Астров) Екаб (Яков) Иванович (Янисович) — с января 1937 г. заместитель Наркома Обороны СССР по авиации.

[9] К. Е. Ворошилов действительно был Первым Маршалом Советского Союза, поскольку порядок присвоения звания проходил, согласно занимаемой должности: К. Ворошилов возглавлял список как Народный Комиссар Обороны, а В. Блюхер, который, казалось бы, должен быть первым по алфавиту, оказался пятым, как командующий Особой Краснознамённой Дальневосточной армии.

Глава 13

XIII

Испанская республика, Бильбао, 16 января 1937 г.

И вновь нелётная погода.

Тягостное настроение постепенно проходит. Во-первых, во время крайних боевых вылетов все остались живы и здоровы, даже новых дырок в самолётах франкисты наделали самую малость.

Во-вторых, Сайрус Томпсон позавчера сумел уничтожить самолёт противника. Нет, не истребитель и даже не бомбёр, а «Гонсалес Хиль-Пазо GP-2», который мятежники используют и как посыльный самолёт, и как разведчик, и как «воздушный лимузин» для штабных офицеров. Этот самый «Гонсалес» на свою беду, совершил вынужденную посадку в тылу националистов. Но, как поётся в одной пока ненаписанной песне, «сверху видно всё, ты так и знай!» Вот его и увидел Сайрус во время возвращения с бомбёжки. За неимением раций в наших самолётах, просигнализировал крыльями, мол, «не теряйте!» и зашёл на атаку. Томпсона понять можно: после гибели двоюродного брата парень сильно переживает, посмурнел весь и всё больше молчит — а тут такая неожиданная возможность поквитаться! Ведь не республиканских же зенитчиков ему бомбить, верно? Вот и проштурмовал фашистов, со всей американской обстоятельностью: и «Хиль-Пазо» спалил, и обоих членов экипажа достал из пулемёта, а за компанию ещё и грузовик со спешащими на помощь своим лётчикам мятежниками расстрелял. Словом, за самоуправство по возвращении получил заслуженную выволочку, а за уничтожение фашистской летадлы его механик нарисовал треугольную звёздочку на кабине его «Бреге».

Ну и в третьих, нам, пилотам эскадрона «Янки» нынче выплатили оговоренную контрактом зарплату за месяц, а мне и Томпсону ещё и’сто грамм за сбитый'. Шутка — премиальные. Уж чего-чего, а вина и граппы в Испании не то, что сто грамм — сто цистерн купить можно, были б деньги. Деньги есть и сегодняшний вечер у нас проходит в аэродромной столовой. Народу собралось не то, чтобы много, но и не сказать — мало: Фрэнк Тинкер, Томпсон, советские добровольцы «Конрад» и «Эухенио», «Санчо», к которому они обращаются, забывшись, «товарищ военинженер», «Клод», судя по повадкам — не то политрук, не то особист, наши бортстрелки, оружейники, механики — в общей сложности десятка полтора, считая пару столовских девчат. Ну и я меж ними всеми как связующее звено и в какой-то степени переводчик.

…What a show (What a show!)

What a fight (What a fight!)

Yes, we really hit our target for tonight

How we’ll sing as we limp through the air

Look below, there’s a field over there

With our full crew aboard

And our trust in the Lord

Comin' in on a wing and a prayer

Glory be, hallelujah!

Glory be, hallelujah!

Hallelujah on a wing and a prayer!

You might also like

What a show

What a fight

Yes, we really hit our target for tonight

How we’ll sing as we limp through the air

Look below, there’s a field over there

With our full crew aboard

And our trust in the Lord

Comin' in on a wing and a prayer[1].

Энрике Росас Кастельяно оказался отличным гитаристом, с лёту на слух подхватил мелодию, другие испанцы с энтузиазмом отстукивают ритм по столешнице, а мы, трое пилотов «Янки» уже в третий раз распеваем: «Glory be, hallelujah! Glory be, hallelujah!». Спасибо за песню, мистеры Адамс и Макхью!

Нет, никакого плагиата: про авторов я пояснил сразу после первого исполнения. Не стал лишь уточнять, что текст и музыка написаны будут только в сорок третьем: всё равно бы парни не поверили.

— За победу испанского народа! Фасизмо но пасаран! — Стакан с красным вином — уже не первый — не дрожит в руке тостующего «Клода». Виден опыт, приобретённый за годы гарнизонной тоски…

Пожелание фашистам не пройти с ожидаемым энтузиазмом подхватывается присутствующими. Лишь мне становится грустно: ведь знаю, что через два с небольшим года те из присутствующих, кто доживёт, узнают вкус предательства и поражения их — народной — Родины. Кто-то покинет пределы Испании, чтобы оказаться во французских концлагерях для интернированных или — если повезёт — в Советском Союзе или Мексике. Кого-то франкисты казнят или на десятилетия упрячут за решётку. Кто-то уйдёт в леса и горы и будет партизанить там вплоть до конца сороковых. А кто-то вынужден будет остаться под властью классовых врагов, ощущая на родной земле все «прелести» оккупации, когда победители относятся к тебе как к недочеловеку. Не знаю, что хуже — погибнуть в бою или доживать дрожащей тварью?

Но они пока что не догадываются о таком будущем, они не верят в поражение и чувствуют себя потомками народных героев: древних кельтиберов, сходившихся щит на щит с легионерами братьев Сципионов, воинов герцога Лупуса, уничтоживших захватчиков-франков в Ронсевальском ущелье, гверильясов Эмпечинадо[2], равно изничтожавших как отряды наполеоновской армии, так и мятежников-роялистов, чьи правнуки сегодня вновь подняли мятеж против законно избранной народом власти — на сей раз под знамёнами фашизма.

Они, мои испанские сотоварищи, готовы драться за будущее своё, своей страны и своих детей, против тех, кто силой оружия хочет вновь вернуть время, когда людей делят на богатых и бедных, на сеньоров и быдло. В грозное мужское пения вплетаются звонкие девичьи голоса:

Negras tormentas agitan los aires,

nubes oscuras nos impiden ver,

aunque nos espere el dolor y la muerte,

contra el enemigo nos manda el deber.

El bien mбs preciado es la libertad.

Hay que defenderla con fe y con valor.

Alta la bandera revolucionaria

que del triunfo sin cesar nos lleva en pos.

Alta la bandera revolucionaria

que del triunfo sin cesar nos lleva en pos.[3]

…Но мы подымем гордо и смело

Знамя борьбы за рабочее дело,

Знамя великой борьбы всех народов

За лучший мир, за святую свободу.

На бой кровавый,

Святой и правый

Марш, марш вперёд,

Рабочий народ!

На баррикады,

Буржуям нет пощады!

Марш, марш вперёд,

Рабочий народ[4]!.. —

Это влились в общий хор голоса пятерых русских камарадос. Да, я тоже пою: я русский и родился в Советской стране, которую создавали, защищали и делали великой Державой — второй по мощи на планете — три поколения моих предков! Мне незачем стыдиться слов старой бунташной песни.

En pie pueblo obrero, a la batalla!

Hay que derrocar a la reacciуn!

A las barricadas! A las barricadas

por el triunfo de la Confederaciуn!

Месть беспощадная всем супостатам,

Всем паразитам трудящихся масс!

Мщенье и смерть всем царям-плутократам!

Близок победы торжественный час!..

Застольные разговоры, переходящие в споры и споры, сменяющиеся песнями. Часто наутро от них остаются лишь смутные воспоминания, но, бывает, в памяти откладывается важное — такое, что помогает в трудную минуту, а порой и спасает жизнь. Переводчик из меня плохой: слишком увлекаюсь, слишком часто говорю «от первого лица». Но взаимопонимание уже достигнуто, в общих чертах.

— … Дэннис, скажи этим парням: пускай, когда эта шиттинг война закончится, приезжают ко мне в Вайоминг! Мои старики будут рады. У нас такая красота вокруг — здесь всё не так! Хотя да, горы немноко похожие, но должно же быть что-то красивое и у испанцев? Хотя да: мисс тут тоже хороши, но и в Америке не хуже!

— Сайрус, не смогут они приехать. Они русские офицеры, а в Советском Союзе офицеры ездят за границу только на танках. Или на самолётах вот прилетают — на войну…

— … Да пойми ты, чёрт нерусский: нельзя от «Фиатов» на вертикаль уходить! Ты скорость теряешь, а они — нет! Сразу подловят — и пишите письма мелким почерком! Если сразу несколько фашистов навалились — только манёвр! Наш «ястребок» тем и хорош, что вёрткий! На хвосте, как вокруг оси вертись-крутись как хочешь, главное, не давай сукам сзади подкрасться! А парни обязательно выручат!..

— Уставы, конечно, дело нужное и полезное. Но иногда и вредное. Потому что писались они по опыту Первой мировой войны, ну и Гражданской немного…

— Почему «первой» мировой?

— Да потому что двадцать лет прошло, капстраны снова собрались мир делить. И на Россию полезут с гарантией.

— Пусть лезут. Кровавой юшкой умоем!

— Конечно, умоем. Но и нам достанется, на то и драка. Но я сейчас не об том, Емеля, гутарю: я об том, что тактику истребительного боя нужно менять. Сами не захотим — фашисты заставят. Воевать они здесь, в Испании, учатся, и учатся неплохо.

— А мы, выходит, их учителя-практики? Как шведы для Петра Первого? Помню, помню, читал:

'И славных пленников ласкает,

И за учителей своих

Заздравный кубок подымает'[5].

— И мы для них, и они для нас. Только оценки на их уроках тяжёлые: «удовлетворительно» — калека, «неуд» — покойник. А впереди ещё большАя война, придется Союз защищать. Вот смотри: сейчас у вас основная тактическая единица — звено из трёх И-пятнадцатых. Так?

— Ну, так…

— С радиосвязью всё не то, что плохо — никак с радиосвязью. А у фашистов, заметь, наоборот: отлично у них, поэтому координируют бой не только ихние командиры в воздухе, но и с земли. Сам знаешь, в бою ведомому, особенно молодому и неопытному, потеряться — обычное дело. И при полётах тройками это постоянно происходит. Не успел лётчик среагировать на манёвр командира — отбился. А тут его фашисты: йооп! И всё — Васей звали…

Надо перестраиваться попарно. Так и в бою проще держаться друг за друга, и тактических единиц создаётся больше. Скажем, шесть «чатос» сейчас летают двумя звеньями, а если звенья делать парными — полетят по три звена!

И ещё: фашисты стараются в бою иметь в резерве звено истребителей, которые прячутся на высоте, часто на фоне солнца или в облаках. Наши ввязываются в бой с основным их отрядом, увлекаются — а эти козлы сверху к-а-а-ак налетят! К-а-а-ак вхерачат со всех стволов! Надо вам тоже кому-то по верхам крутиться, таких гадов отслеживать, пресекать и перемножать на нуль! Лучше их в Испании в землю загнать побольше, чтобы они потом в Россию не прилетели, опыта боёв поднабравшись!..

…Расходились поздно: ничего не поделаешь, синоптик клялся-божился, что завтра погода «подлечится» и можно будет летать. Давно пора мне «оседлать» 'Дельфина! А то на земле скоро мохом обрасту, как пень трухлявый…

[1] «Песня американских бомбардировщиков», 1943 год. Слова Гарольда Адамсона, музыка Джимми Мак’Хью. Русскоязычная версия — «Мы летим, ковыляя во мгле».

[2] Хуан Мартин Диез, известный как Эмпечинадо (Упрямец)—прославленный испанский герой-партизан, простолюдин, ставший генералом, участник Гверильи — войны против наполеоновских захватчиков 1808—1814 гг., участник Испанской революции 1820—1823 гг.

[3] Песня «A las barricadas!», слова Валериано Оробона Фернандеса, мотив «Варшавянки»

[4] «Варшавянка 1905 года», слова русского текста Глеба Кржижановского. Слова «На баррикады, буржуям нет пощады!» исполнялись ещё в 1930-е годы, но с момента заключения союзнических договоров СССР с Великобританией и США, чтобы не дразнить лишний раз капиталистов, их перестали петь по радио и печатать в песенниках. Но автору повезло: он рос в то время, когда ещё был жив и при разуме его дедушка — участник Первой Мировой, Гражданской и Великой Отечественной войн и на семейных застольях по праздникам песни — в том числе и эта — исполнялись в неискажённом виде.

[5] А. С. Пушкин. «Полтава».

Глава 14

XIV

Испанское небо, 19 января 1937 г.

Воздушная тревога!

По ушам давит мерзкий вой — кто-то старательный накручивает рукоятку сигнальной сирены. Вдалеке, со стороны города, доносятся звон железяками о железяки и суматошный переблямк колоколов местных костёлов. Церквей в Бильбао много и, хотя при Республике в значительной их части прекращено богослужение, но колокола, в отличие от русского царя Петра Великого, никто снимать не додумался. Вот и сидят на колокольнях добровольные наблюдатели — помощники здешней ПВО. С того же кафедрального собора Святого Иакова вокруг на тридцать вёрст видать, так местные рассказывали.

Спешно натягиваю перчатки с раструбами краг, хватаю шлем с очками — чёрт, куда маску сунул? А, некогда искать, авось лицо не отморожу! — и мчусь к своему «Грумману ФФ-1». Уже перекидывая ногу через бортик кабины вижу белую сигнальную ракету:

— Истребителям на взлёт!

Плюхаюсь задницей на парашют, спешно влажу в лямки и, уже напялив шлем и очки поверх него, вижу, как по взлётно-посадочной полосе катят И-пятнадцатые «Конрада» и «Эухенио». Ничего, «скачи, князь, до вражьего стану, а я и пешой не отстану!»[1]. Со стороны эстуария наплывает гул незнакомых моторов…

Взлетел. Догоняю Емельяна с Женькой, пристраиваюсь. Не проникся и.о. комэска товарищ Кондрат: не хочет летать парой, вот и зазвал меня третьим. Какая-никакая, а тактическая единица, звено, а не то пришлось бы мне в одиночку небеса бороздить. А я пока не Покрышкин, чтобы от одного вида моего самолёта фашисты в панике драпали, разлетаясь. В одиночку воевать летунам нежелательно. Оно, конечно: у поликарповских[2] и груммановских[3] машин тактико-технические характеристики различаются: у меня и вооружение мощнее, и за задней верхней полусферой пулемётный фанатик сарженто Росас Кастельяно приглядывает, но вот по максимальной скорости «чатос» «Дельфина» обставляют: триста семьдесят километров против моих трёхсот тридцати трёх, и на высоте они чемпионат: почти на десять тысяч метров залазят, а моя машина даже с родным новеньким движком только на шесть тыщ семьсот вытягивала, что уж теперь, после «колхозного ремонта» говорить… Я вообще не совсем понимаю, как я с этим мотором летать умудряюсь… Опять же, левая рука дискомфорт доставляет, надеюсь, заново не поломается…

Вот «Конрад» углядел машины чужаков, разворачиваемся с плавным набором высоты, идём на перехват. Сближаемся с фашистами. Теперь вижу у них поплавки — это гидросамолёты. Один… Второй… Третий… Четвертый… Восемь штук! Ещё бы один — и у них был бы трёхкратный перевес, ну да ничего, прорвёмся.

Заметили нас, собаки страшные. Запаниковали. Видно, как от некоторых «гидр» отделяются продолговатые «капельки» бомб и уходят вниз, к земле. Это плохо: там пригороды Бильбао, не успеваем прикрыть. Вот же гадство!

Сходимся с «гидрами» близко: уже видны «херы» на хвостах и чёрные круги. Но это не испанские мятежники. Я такие летадлы в своём времени встречал на фотографиях. Немцы, «Хейнкели 59Б»: машины тихоходные даже по сравнению с моим «Дельфином», но трудносбиваемые. Тем не менее огрызнуться могут больно: вроде бы три пулемёта винтовочного калибра в них натыкано, а на некоторых и двадцатимиллиметровую курсовую пушку размещали. А это уже неприятно…

Удержать строй, как и предполагалось, не получается: парни где-то рядом гадов гоняют, а я на вираже от них отвалился. Судьба…

Выбрал себе цель, атакую. Фашист увернулся.

Ещё раз приготовился к атаке, но из кабины стрелка ударила пулемётная очередь. Пришлось отвернуть в сторону. Это ганс заставляет меня менять курс, и этим выигрывает время. Пока я развернусь опять на него, он успевает оторваться. Догоняю… Ещё… Ещё немного… Можно уже стрелять… И вдруг — передо мной — пустота. Фашистская «гидра» резко провалилась вниз. Отжимаю штурвал от себя. Вот он, немец, круто несётся вниз. Чувствую, как начинает подрагивать самолёт, разгоняя скорость на пикировании. Метр за метром настигаю «гидру». Вот уже держу её в прицеле, остаётся только нажать на спуск. Но… Почему перед глазами небо? Где низ, а где верх?.. Куда пропал «Хейнкель»?

Резко тяну на себя. Самолёт стонет от боли, как живой. В глазах темнеет, недолеченная рука отзывается болью, а на плечи наваливается тяжесть, вдавливая тело вниз, вглубь кабины… Блин, да где же земля⁈ Почему везде одно небо⁈ Какая тут земля, ведь кругом — вода Бискайского залива… Это первый мой бой над морем в обеих жизнях. Не знал я, как оно обманчиво. А немчура из «Легиона „Кондор“» знал. Знал, что оно отражает голубую высь, а если ещё идти против солнца, то совсем трудно порой бывает уловить те тонкие оттенки, которые отличают низ от верха. Он звал всё это и точно рассчитал. Вышел из пике у самой воды. Я еле успел — вслед за ним. Только сейчас понял: он мог сбить меня и совсем без стрельбы.

Во рту — горечь, но хоть глаза теперь видят нормально. А где ганс? Вот он. Елё нашёл. Фашист уже далеко, крадётся у самой воды, почти сливаясь с ней по цвету. В полукилометре правее него — ещё одна «гидра». Да, теперь к «Хейнкелю» не так просто подступиться. Снизу он прикрылся морем, оттуда его уже не взять, а там как раз у него слабо защищённое место.

От берега мы удалились километров на двадцать. Что ж, атакую сверху. Немецкий бортстрелок вновь бьёт из пулемёта, приходится отворачивать. Нужно всего одно лишнее мгновение, чтобы приблизиться на нужное расстояние, а он ещё не успел бы открыть огонь. Нужно сделать такой быстрый манёвр, чтобы он ещё переводил пулемёт и целился по моему «Дельфину», а я уже выровнялся и, почти не целясь, в упор открыл бы огонь. Иду выше и чуть слева. Стремительный нырок вниз!.. Тут же виляю вправо, чтобы обмануть, и тут же — влево! Огонь!!!.. Курсовой крупнокалиберный браунинг заколотился, выплёвывая огонь и металл, вибрация сотрясла фюзеляж. Чёрный «хер» на белом поле вражеского хвоста разметало, как полову на току свежим ветром. Немецкий самолёт вздыбился, подскочил, рванул наискосок вверх, но, будто натолкнувшись на невидимую преграду, почти плашмя стал падать.

Отворачиваю вправо, набирая высоту. Так, надо оглядеться: где-то недалеко, кажется, была ещё одна «гидра»…

Нет, не кажется. Вот он, «Хейнкель», удирает. Ну что ж, сыграем в салочки. Чур, я — вада!

Догнал: скорость-то у фашиста где-то двести-двести двадцать, у меня — на сотню больше. Но немецкий пилот всё тянет куда-то, норовит оторваться. Ну, это вряд ли…

На этом «Хейнкеле» бортстрелок оказался получше, а может — просто удачливее своего камерада. Достал таки, овчарка немецкая! Очередь МГ-15 прошлась по капоту «Груммана», разрывая и корёжа обшивку, а одна пуля влупила прямо в остекление кабины. В таких случаях в приключенческих книжках принято писать «просвистела над ухом», но нет: лётный шлем глушит звуки, а рокот мотора и грохот моего «Браунинга» перекрывают вообще все посторонние шумы, не то, что какой-то там свист.

Впрочем, меткость пулемётчика фашистов не спасла: 12,7 миллиметровые пули буквально отстригли им оконцовку верхней левой плоскости. Впервые в жизни я увидел, как разбивается о волны самолёт: он исчезает в пучине почти что целым, но море тут же, словно бы брезгуя, выбрасывает на поверхность обломки. Но я не успел полюбоваться, как на воде ярко зажелтели спасательные жилеты членов экипажа. Вокруг вдруг засверкало. Перехитрили меня фашисты. Дотащили «хвостиком» до корабля мятежников, подставили под его зенитную артиллерию. А я ведь в азарте погони и не заметил эдакого «кашалота» Блин! Ощущение от удара снизу — самые неприятные. Надо тикать! Рву штурвал на себя и по крутой траектории гоню самолёт вверх.

Помирать-то неохота. В голове — никаких мыслей, сплошная паника. На сколько сейчас зенитные пушки достают? Советские, вроде бы, на пять километров, но это не точно. А какие у франкистов? Наверное, немецкие или британские, а может быть и французские. А они на сколько? А бес их знает, но если влепят — хана…

Обидно: ничего этому корыту не сделать. Ни бомб у меня, ни торпед, не приспособлен «Грумман» для такого. И наши «Бреге» с аэродрома ему не страшны. Тихоходные мишени для его зениток…

Сегодня день везенья. Это вроде дня рожденья, но у большинства людей моей профессии случается заметно реже. Хотя на этой войне мне по-крупному везёт уже в третий раз. До своих я дотянул, прямо как в песне, «на честном слове и на одном крыле». Точнее — на трёх: «Грумман» всё-таки биплан, а повредили мне только правую нижнюю плоскость и капот с кабиной. Чем я не везунчик? Вот только в паре километров от берега движок принялся сбоить, а на подлёте и вовсе забастовал. Пришлось садиться на воду реки Нервьон: в залив побоялся, там прибой, разобьёт летадлу в два счёта, а мне ещё повоевать на нём охота. Понравился мне толстячок «Дельфин»!

[1] Крылатое выражение из стихотворения А. К. Толстого «Василий Шибанов». В оригинале — «Авось я пешой не отстану!»

[2] Николай Николаевич Поликарпов — русский, советский авиаконструктор, дважды лауреат Сталинской премии, Герой Социалистического Труда. Создатель легендарных самолётов, в том числе истребителя И-15.

[3] Лерой Рэндл Грумман — американский авиаконструктор, военный лётчик-испытатель и промышленник.

Глава 15

XV

Испания, аэродром Аль Кала де Энарес, 30 километров от Мадрида,

29 января 1937 г.

Завтра — неделя, как кончился воздушный эскадрон «Янки». Расформировали нас в результате истощения материальной части и критических потерь. Пара последних «Бреге-19Би2» разбилась, и если Фрэнк Тинкер с трудом, но сумел сесть «на вынужденную», отделавшись только синяками и поломанным носом у бортстрелка, то Сайрус Томпсон, потерявший в полете крыло, — ну не выдержал старый аэроплан нагрузок, явление в тридцатые годы не редкое, — грохнулся капитально. Живы-то они с напарником остались, но покалечились крепко. Сайрус загремел на госпитальную койку, по прогнозам медиков, минимум на несколько месяцев и есть подозрение, что летать парню больше не придётся — по крайней мере, в боевой обстановке.

Так что из летательных аппаратов в наличии остался один мой «Грумман», в ходе памятной дракой над Бискайским заливом, как оказалось, заполучивший двадцать восемь пробоин и удостоенный полевого ремонта и модернизации. Последняя, правда, свелась к изготовлению «капсул» для нас с Кастельяно из трёхмиллиметровой стали по мотивам таковой у не созданного пока «Ил-второго». Это, конечно, не настоящая броня и не титановый сплав, и взлетать утяжелённый самолёт стал хуже — но жить-то хочется. Вот и потратил часть заработанных пилотским трудом песет на прикрытие наших тушек, а также закупку абсолютно незаконным образом нештатного вооружения — крупнокалиберного пулемёта «Браунинг М2», который поставили вместо заднего «Виккерса-Максима».

Да, скорострельность у «американца» меньше и ворочать его на изготовленном в авторемонтной мастерской вертлюге пулемётчику тяжелее — но на дворе — начало тридцать седьмого года и скоро, увы, не помню, когда именно, не интересовался специально датами, Гёринг пришлёт в Испанию «Мессершмитты-109» и стодвенадцатые «Хейнкели». Стандартные трёхлинейные — ну ладно, пусть даже 7и7 британские пули тем истребителям — ни о чём. А учитывая, что «Грумман», в сравнении с ними, натуральный «небесный тихоход» — в бою лётчики «Легиона „Кондор“» обязательно станут атаковать с хвоста, и вот тут «противотанковый» калибр «Браунинга» — 12,7 миллиметров — может крепко помочь.

Наши экипажи — мой и Тинкера — после расформирования «Янки» перевели на Центральный фронт, под Мадрид. Здесь формируется и слётывается Первая интернациональная истребительная эскадрилья. Моего «Дельфина» произвели в ранг штурмовика-разведчика, а Фрэнка и ещё нескольких парней из разных стран сейчас усиленно обучают летать на «курносых». Что интересно: есть среди лётчиков и советские, и их довольно много — но и они осваивают этот самолёт. В Союзе парни летали на других машинах, но в Испании выбор невелик: либо «винегрет» из разнообразных устаревших летадл французского, американского, британского и даже германского производства, либо наши И-15, И-16, Р-z и СБ. При этом если «ишачки» в Испанию доставляются целиком — разве что снятые крылья приходится возвращать на предусмотренные инженерами места — то большинство «чатос» собираются руками местных пролетариев из «конструкторов 'сделай сам»«. Экономия, шоб её! Экономят место в контейнерах при транспортировке, экономят человеко-часы советских рабочих, экономят моторесурс… С другой стороны, что ни говори, но культура производства в Испании всё-таки выше советской и совсем уж грубого брака при сборке камарадос эспанол стараются не допускать. Тем более, что на И-пятнадцатых, кроме интернационалистов, летают и сами испанские лётчики: первая их группа, учившаяся в СССР, уже вернулась и дерётся в испанском небе, да и на месте действуют своеобразные 'лётные школы», где русские инструкторы обучают проявивших лётный талант бойцов Республики.

— Хэлло, Дэннис! Как дела? — Высокий рыжеволосый Альберт Баумлер, помахивая свёрнутой в трубку газетой, направляется к замаскированной стоянке моего «Дельфина».

— Хэлло, Берти! Всё неплохо. Что, снова нужно что-то перевести на английский?

Баумлер плохо понимает русский язык, испанский — чуть получше, читает же исключительно по-английски. Потому, узнав, что я этнический русак, периодически обращается за лингвистической помощью.

— Ты садись рядом, — указываю на край расстеленного под самолётными плоскостями брезента, на котором я при помощи самодельной машинки Ракова, снаряжаю патронами ленты к «Браунингу». — Рассказывай, что там у тебя.

— Спасибо, Дэннис. Всё заряжаешь? Никак не пойму, зачем тебе столько патронов?

— У нас в России говорят: в бою патронов бывает или очень мало, или мало, но больше не унести. Ещё никому не помешал запас.

— Я к тебе посоветоваться пришёл. Мне друзья из Фриско[1] газету прислали, а в ней — про нас. Вот, посмотри!

Удобно примостившийся на брезенте пилот развернул принесённый лист «Сан-Франциско кроникл». Фиолетовыми чернилами жирно подчёркнуты строчки: «безответственные граждане Соединённых штатов»… «сотни отщепенцев[2]» «участие в чужой для нашего государства войне на стороне безбожных коммунистов и деструктивных анархистов»… «необходимо поставить вопрос перед Конгрессом о необходимости принятия закона о лишении гражданства США и судебном расследовании»…

Откладываю газетный лист в сторону:

— Не удивлён. Соединённые Штаты — капиталистическое государство. Мы с тобой в Испании воюем для того, чтобы защитить пусть и несовершенное, но стремящееся к социализму государство. Странно было бы, если бы «Сан-Франциско кроникл», живущая за счёт американских капиталистов, стала бы поддерживать испанских социалистов и тех, кто им помогает. То есть нас.

— Как считаешь, Дэн, вот это — про судебное расследование — возможно?

— Я бы не стал исключать такой вероятности. Не всех, но какую-то часть из нас в Америке точно пожелают преследовать по суду[3] — в том случае, если Испанская Республика эту войну проиграет.

— Шит!.. — Настроение Баумлера, и без того невысокое, упало до похоронного. — Вся жизнь у меня как волны прибоя — только накроет берег, и тут же опять стекает в океан. Вот и здесь: я лишь недавно начал нормально зарабатывать — а теперь эти сволочи в деловых костюмах стремятся подвести меня под суд! И за что? За то, что я работаю по своей любимой специальности! Что с того, что не дома, а на континенте[4]? Дома я работал летчиком-испытателем. Ты знаешь, Дэнни, что это была за работа? Собачья работа! Заключаешь с фирмой договор, проводишь полный цикл испытаний самолета, и ступай вон — ты больше не нужен. Снова ищи, где заработать полсотни гринов. Если бы только это! А как к пилотам относятся боссы? Если у тебя испытания прошли благополучно — получи доллары. Ну а вдруг случиться несчастье? Страховка покрывает только расходы на похороны — и вовсе не по высшему разряду. У меня во Фриско жена, двое детей и матушка. Никто о них не стал бы заботится. В договоре так и написано: «фирма никакой ответственности за последствия испытаний не несёт». У нас все решают доллары, Дэннис. А заработать их очень трудно… Поэтому я и другие парни, кто летал на Тихоокеанском побережье, и остался без работы, когда узнали, что в Испании война и нужны пилоты, отправились из Сан-Франциско в Европу. Нас было десять человек. Честно сказать, нам было все равно, на какой стороне летать. Решили так: где больше заплатят, там и будем работать.

Тогда я еще ничего не понимал: ни что такое фашизм, ни чего хотят парни, защищающие Республику, ничего не знал об Испании, её народе.

Так вот, прибыли мы в Париж. Стали искать, где завербоваться. Три дня искали — а те небольшие деньги, которые захватили с собой, всё больше и больше тратились — за отель, за питание… На четвертый день мы с моим приятелем Диком Ли решили побродить по городу. Ведь когда вернёмся домой, все станут спрашивать: какой он, этот французский Париж? Больше, чем тот, что в Техасе? А нам и ответить было бы нечего. Вечером вернулись в гостиницу, а тамошний портье нам и сообщает: «Ваши приятели уехали».

Куда уехали? Почему не предупредили? Ничего не понятно.

Портье нам письмо передаёт. Оказалось, пока мы с Ричардом шлялись по улицам Парижа, наших парней разыскал вербовщик от Франко. Прямо в гостинице они сразу же подписали контракты и прямым рейсом улетели из Парижа в Бургос. Говорят, что фашистская пресса шумно рекламировала их приезд. Так что воюют теперь по ту сторону фронта, может быть когда-нибудь схлестнёмся в воздухе[5]. Дурачьё проклятое!

— Может, и дурачьё. А может, они из тех, кто у нас в Америке ходит под флагами со свастикой[6]…

— Камарадо Русо! Камарадо Русо! — Дребезжа никелированным звонком на руле велосипеда, в нашу сторону катит Пепита Маркес, шестнадцатилетняя «дочь эскадрильи», вечно в своём синем моно и красной косынке с непокорно выбивающимися из-под неё чёрными локонами, с итальянским «инженерным» карабином[7] через плечо. Приблизилась, соскочила с двухколёсного транспорта, вскинула к плечу кулачок:

— Салуд, камарадо Русо! Капитано Гарсия срочно вызывает для постановки боевой задачи!

Ну вот… Похоже, краткий перерыв в войне заканчивается…

[1] Местное жаргонное название города Сан-Франциско.

[2] На стороне Испанской Республики, по официальным подсчётам, воевало 2800 граждан США, более 700 из них погибли.

[3] В 1937 году судебное расследование проводилось в отношении троих вернувшихся в США пилотов эскадрона «Янки», в 1939 году 16 американцам-добровольцам было предъявлено обвинение в пособничестве коммунистам за участие в организации Батальона имени Линкольна.

[4] «Континентом» в США некоторые до сих пор в обиходе называют Европу.

[5] Автору неизвестны факты прямого участия американских лётчиков в боях на стороне франкистов в 1937 году. А вот в качестве пилотов-инструкторов в тылу они, действительно, служили и учили фашистов на совесть.

[6] До 1941 года в США открыто существовали несколько ультраправых организаций фашистской и национал-социалистской направленности.

[7] 6,5 мм карабин «Манлихер-Каркано» обр. 1891/1924 для инженерно-технических подразделений.

Глава 16

XVI

Испанское небо, 29 января 1937 г.

— Мы рождены, чтоб сказку сделать былью,

Преодолеть пространство и простор,

Нам Сталин дал стальные руки-крылья,

А вместо сердца — пламенный мотор[1]!

Вот он, пламенный мотор, рычит под капотом, вращается пропеллер и самолёт несётся над покрытыми кое-где клочками снега чёрной и рыжей от зимней грязи испанской землёй. И не так сейчас важно, что данный конкретный мотор «дал» не Сталин, а неизвестные мне инженеры фирмы «Боинг». Сам факт полёта — вот, что важно! Небо — это всегда Небо, но испытываемые в нём ощущения всё-таки разнятся в зависимости от машины, которой управляешь. В ВВС Советского Союза и позже я нёс службу на прекрасном Су-27. Мощный скоростной самолёт, прекрасно вооружённый и снабжённый всяческими электронными полезностями красавец. Способен промчаться чуть ли не под стратосферой и со всей пролетарской основательностью изничтожить практически любую цель. Но то-то и оно, что «промчаться»! Мелькнуло что-то и осталось далеко за хвостом.

А при полёте на поршневом самолёте появляется чувство единения с окружающим Небом и проплывающей внизу Землёй. Тем более, что из больного старика я превратился в молодого крепкого парня в самом расцвете сил! Как тут не запеть⁈

А что кругом война и в любой момент можно погибнуть — да хоть через минуту свалится от солнца пара «Хейнкелей» или «Фиатов» — и всё, пишите письма мелким почерком, если не сумеешь отбиться или удрать. Так-то те же итальянские истребители по скорости не намного превосходят «Груммана», но в одиночку удрать будет непросто. Вот попробовать продать шкуру не за ломаный песо — это да, вариант. Но на войне многое и от случая зависит. А вот в прежней «мирной» жизни всё было сложнее. Достаточно вспомнить, что за тридцать лет после развала СССР потери населения только в России достигли страшной цифры в двадцать пять миллионов человек. А за Великую Отечественную весь Советский Союз потерял двадцать семь по самым пессимистическим подсчётам. Всего на два миллиона больше уничтожили фашисты советских людей, чем «реформаторы», мать их в жопу колесом да через коромысло! «Всего»… Хреновый сарказм в два миллиона жизней, но факт есть факт.

Так что если погибну тут, в Испании, будет хоть одно утешение: три фашистских самолёта я ухайдакал, вон, звёздочки подтверждающие на борту кабины краснеют, да сколько-то гадов на земле бомбами да пулемётом в ту землю загнать сумел. Уже не забесплатно сдохну!

Капитан Гарсия ла Калле неспроста выдернул меня почти под вечер: оказывается, из Мадрида пришла шифровка о том, что якобы по данным агентов Республики во вражеском тылу сегодня из Германии должны прилететь пилоты и механики-сменщики для «Легиона „Кондор“» и это необходимо срочно-судорожно проверить и либо подтвердить, либо опровергнуть. А поскольку во всей Первой Интернациональной эскадрилье только мой «Грумман» оборудован радиостанцией, то и лететь на доразведку предстоит мне… Приказ, конечно, есть приказ: козырнул по-уставному и, оседлав велик Пепиты, так и оставшейся у меня на стоянке, покатил его выполнять. Вот только шевелятся в башке сомнения: удастся ли во время полёта докричаться до республиканских «маркони»? Расстояния-то не маленькие, да и настроена американская рация на очень специфические каналы и «поймают» ли мои сообщения на этих волнах, даже если состояние эфира будет идеальным для передачи?

Вот и летим мы с Кастельяно на восток, надеясь, что фашисты до поры до времени нас не заметят и в воздух не полезут. Аэродинамика «Дельфина» сегодня нарушена: под фюзеляжем механики прикрепили привезённый неизвестным молчаливым товарищем, прибывшим на Алькала де Энарес со шпрехающей на дойче переводчицей, неуклюжий аэрофотоаппарат французской фирмы S. F. O. M. Как-то раньше не доводилось проводить аэрофотосъёмку в боевых условиях, но теорию в общих чертах помню. Капитан Гарсия ла Калле, похоже, не слишком-то хотел выпускать в этот разведполёт именно меня: формально налёт у меня не слишком велик, да и происхождение двойственное: с одной стороны — русский, а русских республиканцы крепко уважают — тех, кто сражается против фашистов; с другой де стороны — эмигрант, бежавший от революции в России… Вот и волнуется компаньеро. Но «Грумман» в воздухе я держу уверенно, это все знают, да и три воздушные победы говорят в мою пользу.

Хороших аэродромов в Испании мало, поэтому и наши, и мятежники стремятся приспособить для взлёта-посадки все более-менее подходящие площадки. Только ВПП — ВПП рознь: одни пригодны только для маленьких и юрких истребителей — сами «сидим» на таком, другие — для тяжёлых бомбардировщиков и военно-транспортных «бортов». И вот последние известны наперечёт. Над одним из таких мы с Энрике Росас Кастельяно только что прошлись, отщёлкав с дюжину фотокадров. Пара итальянских «Савой» в объектив точно попала, но судя по слабенькому — всего лишь из пулемётов — зенитному заградительному огню с земли, фашисты используют эту точку лишь как аэродром подскока. Теперь наша задача — добраться до второго и проверить гадов на вшивость уже там. До третьего, отмеченного на карте, не дотяну: R-1340–27, конечно, хороший движок: в Америке с культурой производства всё прекрасно, в Союзе бы так работали без брака, но бензин всасывает — как верблюд после месячного похода по пустыне Кызыл-Кум. Дай авиационный бог вернуться к своим без вынужденной посадки на республиканской стороне фронта: как-то комично выглядит героический пилот-интернационалист, «голосующий» с канистрой перед проезжающими мимо грузовиками с целью позычить горючки. А уж если по ошибке сесть во франкистских тылах… Про «милую забаву» фашистов с расчленением после пыток пленных лётчиков и скидыванием того, что осталось от человека в ящике на аэродром красных — прекрасно известно, так что плен — совсем не вариант.

Пролетаю ещё примерно двадцать километров юго-восточнее. Вот и искомый аэродром. Лётное поле пустое, хотя уже вечер и внизу визуально удлиняются тени, начинающие шевелиться. Просто так шевелений не бывает, нужна причина… И причина эта — длинноствольные пушки в орудийных капонирах. Одно, два… О, четыре! Вид сверху, конечно, непривычен, но полагаю, это печально знаменитые «Ахт-Ахт», германские восьмидесятивосьмимиллиметровки. Эдак и убить могут…

У немцев пока что практичность и орднунг в генах зашиты, просто так ценное имущество — а зенитки ценные — где попало не оставляют. Не пустую же «взлётку» они прикрывают?

Ага, на том конце полосы, как бы «за» территорией аэродрома видна ровненькая шеренга странных древонасаждений, а ещё дальше — пара длинных зданий из местного известняка. Нет, я, конечно, видел, как с воздуха выглядят всяческие сады и лесополосы. Но в том и дело, что полосы! То есть хоть и высажены деревья с углами под девяносто градусов, но они, как правило, сильно вытянуты. А тут — полдюжины широких, почти квадратных прямоугольников, и ещё четыре — поменьше. Ну не верится что-то в фашистскую геометрию!

Щёлкаю тумблером аэрофотоаппарата. Съёмка пошла! Вильнув с небольшим набором высоты, чтобы сбить прицел зенитчикам из «Кондора» и за несколько секунд оказываюсь прямо перед «квадратами». Тут же сбавляю газ, резко снижаюсь. На высоте около тысячи метров слегка доворачиваю «Грумман» влево и перехожу в пологое пикирование на цель. Короткая прицельная очередь моего «крупняка», вторая… Есть такая партия! Партия крупногабаритных флюгцейгов[2] от Лютваффы! Маскировка, изображающая кроны зимних деревьев противостоять пулями «двенадцать и семь» не способна физически, а прикрываемая ей фашистская летадла расположена строго по центру прямоугольника. Немцы, одно слово… Значит, на аэродроме сейчас — шесть больших самолётов. Марку горящего разобрать не получается, пускай дома тот молчаливый камерад плёнку расшифровывает: съёмка-то продолжается! Видимо, тяжёлые бомбардировщики и / или транспортные машины…

А немчики обиделись! Вижу, как близко около нас возникают облачка разрывов зенитных снарядов. Умеют работать, собаки сутулые! Гебюгте хунде, иху мать фашистскую!

Извернувшись до неприличия, увожу «Дельфина» в высоту, одновременно стараясь покинуть пристрелянную гансами зону. Хорошо всё-таки, что ракет «земля-воздух» учёные пока не придумали. Только в Красной Армии есть эрэсы класса «воздух-земля», но они пока секретные-пресекретные[3].

«Грумман» заколотился, сквозь закрывающий уши лётный шлем услыхал нервные очереди установленного на вертлюге при кабине бортстрелка второго «Браунинга-М1». Наш Энрике телосложением напоминает гнома — не того крохотулю, какие фигурируют в западноевропейских народных сказках, а фэнтэзийного, из американских киноблокбастеров, вроде «Братвы и кольца» и «Хобота»[4]. Разве что волосы стрижёт коротко и мордуленция растительностью не заросла. То есть при общей невысокорослости организма мужик коренастый и сильный: пулемётом ворочает, будто тот деревянный. И это очень хорошо: повертев головой, наблюдаю пару вражеских истребителей, а на километр дальше видны ещё две точки. Не иначе, гансы сидели в кабинах под теми квадратами маскировки, что выглядели поменьше и сейчас горят желанием отомстить красным, то есть нам с Росасом Кастельяно. Ну-ну, как кажуть на Кубани, сліпий казав: побачимо… Фронт не так, чтобы далеко, а лент у Энрике в кабине — с запасом и перезаряжаться на лету камарадо сарженто научился прекрасно. Авось уйдём…

Бросая ввысь свой аппарат послушный,

Или творя невиданный полет,

Мы сознаем, как крепнет флот воздушный,

Наш первый в мире пролетарский флот!

Не ушли. То есть не то, чтобы совсем не ушли: клятый дойч всё-таки сумел приблизиться на расстояние, позволяющее дать прицельную очередь и попортил нам верхнюю плоскость крыла. Больше ничего не попортит: я вроде бы упоминал, что бортстрелок мой — фанатик пулемётов? Ну вот Кастельяно со всей пролетарской обстоятельностью того ганса и достал длинной очередью. Как «Браунинг» клина не поймал от перегрева — лично я не понимаю, но факт, как говориться, налицо. А вот остальные трое немчиков, как выяснилось, вовсе не герои воздуха: осознав, что их ведущий и, вероятно, командир, сбит и парашют спускает его на республиканскую территорию, «кондоры» почли за благо погоню за кусючим красным самолётом прекратить и, развернувшись, рванули обратно. Приземлимся — стану поить Энрике до изумления… А вот будь у меня «под седлом» истребитель стандартной конструкции без задней кабины стрелка — всё могло бы быть гораздо хуже, а возможно — и смертельнее…

[1] «Авиамарш» («Марш авиаторов»). Слова Павла Давыдовича Германа. В 1930-е-1950-е годы в тексте фигурировал именно Сталин. Со времён хрущёвской антисталинской кампании имя «Сталин» изменили на «разум», но автор знал ветеранов Великой Отечественной, певших «Авиамарш» в прежней редакции. Возможно, немногочисленные ныне живущие ветераны и дети-внуки «сталинских соколов» и посейчас так поют, не проверял.
[2] Flugzeug — самолёт (нем.)
[3] Первое боевое применение реактивных снарядов РС-82 с истребителей состоялось в ходе боёв против японских агрессоров в районе реки Халхин-Гол (Монголия) в 1939 году.

[4] Фильмы по произведениям Э. Р. Толкиена «Братство кольца» и «Хоббит» в смешном переводе Д. Ю. Пучкова (псевдоним «Гоблин»).

Глава 17

XVII

Испания, аэродром Алькала де Энарес, Испанское небо,

8 февраля 1937 г.

«Жопа в масле,… гм… нос… в тавоте — но зато — в Воздушном флоте!» — это точно про наш экипаж. Промаслились все — и механик, и оружейник, и бортстрелок и аз, многогрешный. Три дня не летали, меняли мотор. Сперва меняли его у местных интендантов на граппу (десять литров), деньги (триста пятьдесят песет и то после торга, сделавшему бы честь торговцам восточного базара) и магнето (где именно Жозебо Ксалбадорес его добыл — тайна, покрытая мраком, сам кабо не признаётся). Но — достали, причём «родной» груммановский Wright R-1820-F Cyclone, судя по сточенным напильником заводским номерам — где-то стибренный американскими авиаинтендантами и перепроданными интендантам испанским[1]. Как говорил один мой знакомый старшина эскадрильи — ещё в той, будущей жизни, — «Прапорщик — это не звание. Прапорщик — это диагноз. Неизлечимый». Потом героическими усилиями запихивали полутонный девятицилиндровик во взятый под честное слово не поломать легковой «Остин-'двадцатку»«[2] и везли на Алькала де Энарес. Ну и ставили его на положенное место всем коллективом, поскольку за неимением подъёмного крана или лебёдки пришлось мастерить из каких-то брёвен станок, принайтовывать двигун стальным тросом и подтягивать его, подцепив к грузовику-авиастартёру… Есть такое слово: 'задолбались». Это про нас.

А куда деваться?

С того самого январского вылета, когда Энрике сбил «Хейнкель», наш самолёт в комплекте с экипажем временно прикомандирован в распоряжение камарадо Франца Кальта. Человек он серьёзный и немногословный. О его прошлом известно лишь, что службу он начал ещё в Австро-Венгерской империи, повоевал на Балканах в восьмом[3] и четырнадцатом-шестнадцатом годах, в семнадцатом угодил в плен на Изонцо и с тех самых пор питает ко всем итальянцам личную неприязнь. Сам будучи беспартийным, отставной офицер во время февральского восстания тридцать четвёртого года в Вене присоединился к шуцбунду[4], поскольку к австрофашистам испытывает неприязнь почти такую же, как и к фашистам итальянским. Сумел вывезти семью в Чехословакию, в Испании воюет с ноября.

Кальт лично в сарайчике из ракушечника, переоборудованном в фотолабораторию, распечатывает аэрофотоснимки с отснятых плёнок, которые я привожу из каждого разведывательного вылета, постоянно с кем-то «шпрехает» по телефону со специфически-немецкими интонациями, часто срывается с места и, накинув через плечо узкий ремешок командирской сумки, прыгает в седло двухколёсного «Режу»[5] и под треск мотоциклетного моторчика мчится в Мадрид. Хотя формально правительство и большинство гражданских административных структур ещё осенью тридцать шестого года перебрались — это если выражаться политкорректно, а как по мне — попросту сбежали — в Валенсию, но Хунта[6] обороны Мадрида вполне функционирует, и управление военной разведки Республики большей частью сосредоточена именно там. Интересная у человека жизнь! Суетно-активная…

А у меня всё идёт по распорядку: получил приказ на вылет, поднял машину в воздух, прибыл в заданный район, обнаружил цели, зафотографировал, вернулся на аэродром, доложился о выполнении, сдал негативы фотоплёнок — и дальше сижу на земле, жду нового приказа. Даже фашистские самолёты в последние несколько дней почему-то не пристают с гнусными намерениями прибить меня и бортстрелка: не то чем-то заняты в далёких квадратах неба, не то среди них уже прошёл слушок о «летающем бочонке» с трёхлучевыми звёздами сбитых на борту, который умеет больно огрызаться крупным калибром и спереди и сзади, а посему — «ну его нафиг, этот „Грумман“, и вообще зелен виноград». Впрочем, это лишь мои предположения, ничем документально не подтверждённые. Поскольку ребята-истребители дерутся в небе почти каждый день[7].

Так что мои «развлечения» пока что сводятся к обстрелу франкистских позиций при возвращении с разведвылетов, «забиванию козла» по вечерам с советскими парнями — у них прямо-таки доминошно-шахматное поветрие — и обучение испанских товарищей русскому языку, а русских — английскому «американского розлива».

Так-то поначалу «советикос» при общении с эмигрантом несколько напрягались, но я-то, по сути своей, являюсь майором Бехтеевым, принимавшим присягу как гражданин Советского Союза, а от вольноопределяющегося-белогвардейца Дениса Пантелеевича Русанова у меня остался только организм и документы, пара старых револьверов и немножко барахла. И если Денис — допускаю — и таил зло на СССР и партию большевиков — то я отношусь к ним в целом положительно. Да, в советской истории бывало всякое — но уже через несколько лет придёт Большая Война. И только СССР, под руководством ВКП(б) и — да, Иосифа Сталина — сможет одержать в ней победу. Когда-то в будущем поэт напишет строки, в которых формулируется и моя тревога:

'Я вдруг подумал, что бы с нами стало,

когда б стране не выдержать борьбы,

какие тачки до хребтов Урала,

мы на себе таскали б, как рабы.

Что было б, если б с нами совладали,

и где друзей такой широкий строй,

что было б, если б Сталин был не Сталин

и Рокоссовский дрогнул под Москвой?

Какое б иго мы переносили,

и сколько б нас не вынесло под ним?[8]'.

Так что пока повоюем вместе с советскими авиаторами, а дальше поглядим. Была же в Великую Отечественную на советско-германском фронте французская эскадрилья «Нормандия-Неман», переросшая в полк? Была, даже кино про неё сняли. И некоторые испанские пилоты в Советском Союзе тоже служили. Так может, если себя хорошо показать, и товарищу Русанову «простят грехи молодости»: в конце концов, некоторые бывшие «контрики» в Красной Армии до больших чинов дослужились. Только навскидку: Малиновский, Василенко, Говоров, Баграмян…

О! Снова Пепита Маркес мчится на своём двухколёсном «коне». Значит, сейчас опять надо взлетать по новому приказу, несмотря на нелетную погоду — мокрый снег вперемешку с дождем и облачности не выше двухсот метров. Война…

* * *

Курс — на Сигуэнсу. Внизу идёт бой: фашисты пытаются пересечь нейтральную полосу и вышибить республиканцев из траншеи, но, судя по хорошо видимым из кабины раскинувшимся в грязи телам, это у них пока не очень получается. Зато какая-то сволочь у них там хорошо умеет работать пулемётом: ощущаю три удара снизу в район мотора. Повреждений, кажется, не. Но неприятно: пуля дура, а три дуры — это уже перебор… Миновав линию фронта поворачиваю «Грумман» на северо-восток. Приказано проверить сведения о концентрации итальянского экспедиционного моторизованного корпуса, вроде бы усиленного танками и артиллерией.

Впереди видно Французское шоссе. Ну что же, данные разведагентуры подтверждаются: мне сверху отлично видна грузовики, танкетки и прицепленные к тракторам пушки. Шоссе-то в Испании мостят отёсанным камнем, но стоит колонне свернуть на перекрёстке на просёлок — техника застрянет. Грязный месяц — февраль в Испании… В небе над колонной вертятся три самолётика. «Фиаты»? Нет, вроде бы наши, «чатос»… Один из ведомых истребителей чуть «клюёт носом», приглашает атаковать наземную цель… Нет, ведущий продолжает маршрут. И курс у ребят, как и у меня, на Сигуэнсу. Понятно: «курносые» намерены разведать глубину расположения противника. Сдвинулись чуть в сторону, чтобы минимизировать эффективность возможного ружейно-пулемётного огня с земли и летят себе спокойно.

А мне желательно всё это фашистское безобразие зафиксировать. Выравниваю «Дельфина» и начинаю строго горизонтальный прямолинейный полёт вдоль шоссе. Итальянцы внизу выскакивают из машин, разбегаются в стороны, большинство падает либо прямо в грязь за обочинами, либо в скопившуюся в канавах-водогонах воду. Значит, уже попадали под авианалёты, «учёные» стали. Почему-то никто снизу не стреляет. Даже странно.

«А что там вдалеке чёрненькое белеется?». Километрах в десяти почти параллельно Французскому шоссе видна ещё одна дорога, и по ней тоже кто-то двигается в сторону фронта. Ладно, чао-какао, синьорес италиано, ещё увидимся — через прицел моего «Браунинга»… Подняв машину до двухсот двадцати метров, оказался в облаках.

Не рассчитал: вывалил «Груммана» из облачного слоя, проскочив над просёлком лишние метров триста. Пришлось возвращаться и вновь проходить над итальянскими колоннами. У этих танкеток не было — только грузовики, тентованные и с открытыми кузовами, да с полдюжины легковушек. Лёгкие полевые пушки прицеплены позади колёсных тягачей со смешными, «срубленными» наискось мордами капотов. Вот только одна беда: эти конкретные итальянцы оказались ещё не битыми, злыми и решительными. Разбегаться от одиночного республиканского самолёта не стали, а частично повыпрыгивав из машин, частично встав прямо в кузовах, принялись палить вверх из винтовок и карабинов. Что ж, рискованно, но терпимо: вряд ли у них поголовно патроны с бронебойно-зажигательными пулями, а обычными наши с Энрике стальные «подкладки» под кресла пробить не просто.

Прошли над колонной, зафотографировали, летим дальше: в паре километров по этой же дороге ещё какие-то механизированные синьоры катят, надо и их зафиксировать на плёнку. А то что-то фашисты разъездились, не иначе как к наступлению…

Третья итальянская часть оказалась неприятно-зубастой: ещё при подлёте я увидел, как споро сдирают брезентовые тенты с нескольких грузовиков и над двумя… нет, уже тремя кузовами вытягиваются диагоналями неуклюжие, но при этом длинные стволы крупнокалиберных пулемётов. Не разбираюсь я в иностранной стрелковке — то ли «Бреды» у них, то ли «Фиаты», но то, что нас вполне могут свалить на землю — не сомневаюсь. А надо лететь прямо над колонной, «дощёлкивая» фотоплёнку.

— Энрике! Летим над фашистами! — Ору в переговорное устройство. — Внизу пулемётчики! Стреляй в них!

Росас Кастельяно, ставший после того, как сшиб своего «Хейнкеля» из сарженто — бригада, то бишь старшиной по-советски, что-то отвечает, но я его экспансивную речь не разбираю: сейчас главное, чтобы он мой приказ на ломаном испанском понял.

Блин, страшно. И муть всякая лезет… А-а-а, прорвёмся!

На Бо-га-тянов-ском от-кры-ла-ся пив-на-я

И там со-бра-ла-ся ком-пан-и-я блат-на-я…

Летим ровно. Опыт-то не пропьёшь. Внизу, под фюзеляжем, неслышно для меня щёлкает затвор аэрофотоаппарата фирмы S. F. O. M., самолёт подрагивает от щёлкающих по нему фашистских пуль и отдачи от коротких, резких трясущегося позади в руках Энрике крупнокалиберного «Браунинга М1», в башке вертится дурацкая песенка про уркаганов из Ростова-Папы…

Пасаремос, вашу мать!

Еле дождался, пока хвост колонны скроется под брюхом «Дельфина». Тяну на себя, спеша укрыться в низких облаках. Когда вокруг посерело от испарившихся водных частиц, разворачиваю машину влево: пули — они дуры, тем более итальянские, но летать умеют только в одном направлении. Авось теперь не достанут…

…Один час и десять минут. Именно столько продолжался этот разведвылет. На ВПП Алькала де Энарес пришлось садиться на брюхо: шасси оказались развороченными. Как чернорубашечники не обрубили «Грумману» крылья — знает только Перун, покровитель лётчиков и воинов. Потом уже насчитали тридцать восемь разнокалиберных дырок от попаданий. Нас уже нетерпеливо ждал камарадо Кальт, лично выкрутивший разбитую пулей камеру и помчавшийся свой домик-лабораторию проявлять. А я еле дождался момента, чтобы пристроиться за изодранным пулями хвостом, чтобы трясущимися руками отыскать пуговицы. Организму наплевать, кто ты — геройский лётчик или трус несчастный. У организма внутри свои процессы происходят и лишнюю жидкость надо удалять…

И ведь что огорчительнее всего: с посадкой и докладом я не успел. Буквально за четверть часа до этого на наш аэродром приземлилась тройка «курносых»: Жорка Захаров, Володя Пузейкин и испанец Андрес Лаккалье. Это их истребители я видел издалека, когда подлетал к Французскому шоссе.

Парни поднялись в воздух с аэродрома Сото, пролетев на северо-запад прошли над итальянцами — теми, зашуганными, дошли вплоть до самой, забитой войсками, Сигуэнсой, убедившись, что враг выводит к переднему краю свои главные силы не по одной, а сразу по трём дорогам. Тогда Захаров решил не возвращаться назад на Сото, а как можно скорее доложить об увиденном, сев на один из ближайших к Мадриду аэродромов. На максимальной скорости звено пошло к Алькала де Энарес. Потому-то здесь результат моей разведки оказался известен заранее, потому и Франц Кальт суетился как наскипидаренный. И что самое огорчительное: моему летательному аппарату теперь можно присваивать почётное звание «самолёт-дуршлаг»: сегодня он уже не полетит. Как уцелели мы с Энрике — вообще не ясно. Слава Перуну!

[1] Этот авиадвигатель по американской лицензии выпускала и «Испано-Сюиза», но испанское качество до американского сильно не дотягивало. Да и большая часть этих моторов в Испании была выпущена уже после падения Республики.

[2] Легковой автомобиль средней ценовой категории Austin Twenty выпускался в Великобритании с 1919 до 1930 года. Продавался в большинстве стран Западной Европы.

[3] 1908 год — восстание против аннексии Боснии и Герцеговины Австро-Венгрией и его подавление. 1914 год — начало Первой мировой империалистической войны. Первые бои Австро-Венгрии против Сербии также начались в Балканском регионе.

[4] Шуцбунд — «Стрелковый союз» — отряды самообороны австрийских социал-демократов. В состав входило и много беспартийных сочувствующих.

[5] Компания по производству мотоциклов «Rieju» основана в 1934 г. в г. Фигерас (Каталония).

[6] В нашей стране слово «хунта» вызывает у большинства негативные ассоциации с военно-фашистским режимом А. Пиночета в Чили. Однако с испанского «junta» переводится как «совет, собрание». В описываемое время Пиночет был всего-навсего курсантом военного училища и никакого отношения к испанским событиям не имел.

[7] Напомню на всякий случай: в описываемое время происходит Харамское сражение и авиация действует активно. Но системы слежения за воздухом и связь в 1937 году ещё плохо развиты и противники в воздухе сталкиваются в бою далеко не всегда.

[8] Феликс Чуев. «Война»

Глава 18

XVIII

Испанское небо, 18 февраля 1937 г.

Какая сволочь запретила ставить рации на советские истребители? Отвлекают? Так учитесь и слушать, и летать, и воевать! Р-р-раслабились, сталинские соколы! Плохо слышно? Шумы, помехи? А чего тогда на американских летадлах нормальная связь? Антенны нужно по-человечески располагать и экранировать — и будет самое оно! Причём у янки радиоволна не зафиксирована намертво, лётчик имеет возможность пощёлкать тумблером по разным каналам, чем я и пользуюсь, подслушивая вопли гитлеровских «экспертов» из «Легиона 'Кондор»«. Вот как раз сейчас они орут чего-то тревожно-агрессивное про 'дер люфт руссише ратас!» — уж настолько-то моего примитивного «дойча» хватает, чтобы понять, что гансы заметили наши И-шестнадцатые, которые успели обозвать «крысами» и сейчас приближаются к ребятам капитана «Педро»[1]. Вот так же, навалившись толпой исподтишка, позавчера фашисты сбили Фрэнка Тинкера: и ему крупно повезло, что не успели расстрелять его, пока тот спускался на парашюте. Плюхнулся, подвернув ногу, прямо на позицию республиканцев, которые, не разобравшись, крепко американца отметелили, приняв за фашиста. Потом, правда, всё выяснилось и сейчас Тинкер «загорает» в нашей аэродромной медсанчасти: всё равно пока что он не ходок и не летун, да и самолёта для него пока что не нашлось. Дефицит у нас с летательными аппаратами, это фашистам по слухам вместо сбитых через день пригоняют новые[2].

Вот и наш «Грумман», крепко покоцанный девять дней тому назад, сейчас из-за разноцветных и разноразмерных заплаток напоминает не то костюм Арлекина, не то творение художника-маскировщика, помешанного на футуристичном кубизме. Капитан Гарсия Ла Калье даже в шутку предложил переименовать его из «Дельфина» в «Леопарда» и изобразить на капоте морду этого хищника: «чтоб фашисты знали — он пятнистый, но больно кусается». Увы, итальянская пуля оказалась не такой уж и дурой и ухитрилась попасть прямо в объектив закреплённого внизу фюзеляжа аэрофотоаппарата, «запоров» при этом последние отснятые над вражеской колонной кадры. Так что теперь я работаю в основном в качестве штурмовика — во всей Испанской республике пока что не обнаружено второго такого чудо-аппарата. Зато Франсиско Феррер проявил свой технический талант и солдатскую смекалку — и теперь под крыльями и моего самолёта, и нескольких И-пятнадцатых, которыми управляют испанские пилоты, укреплено по паре открывающихся прямо из кабины кассеты. Туда перед боевым вылетом загружаются на выбор либо «ожерелье» из четырёх французских гранат F-1 образца 1916 года, крепко похожих на нашу «лимонку» (или, вернее сказать, это «фенька» похожа на «француженку»?), либо связанные простой ниткой стрелочки-флешетты, тоже порождённые Империалистической войной. Их привезли под сотню корзин — подарок от рабочих-металлистов Мадрида. Танк — даже итальянскую танкетку-каракатицу такая стрелка не пробьёт, но вот по живой силе противника, автомобилям и гужевым обозам работать такими — самое то, что нужно. Самолично проверял. Только лошадей жалко: ладно людям не живётся мирно, но скотинка-то за что страдает? За то, что таскают вражеские пушки и повозки с военным грузом. Хоть и говорится, что наступает эпоха «войны моторов», но конница и гужевой транспорт провоюют вплоть до августа-сентября сорок пятого, когда конно-механизированная группа генерала Плиева будет вышибать японских гадов из Китая.

Впрочем, полетать в составе Первой интернациональной мне не дали. Из Советского Союза прибыла полнокровная эскадрилья «эР-Зет», прозванных испанцами красивым именем «Наташа». Из них сформировали Двадцатую авиагруппу, которую и забазировали на аэродром Ла Рабаса под Аликанте. А поскольку «Двадцатку» укомплектовали хорошо подготовленными летчиками испанской морской авиации, то кому-то из начальства ударила в голову светлая мысль: ввиду того, что наш «Грумман GE.23 Дельфин» сконструирован как самолёт морского базирования — надо прикомандировать его к коллегам. И прикомандировали со вчерашнего дня. Пришлось перелетать на другое место дислокации. Пока — временно, но мы-то все с вами в курсе, что нет ничего постояннее, чем «временное». Вон, нашего Путина Ельцин назначил временно исполняющим обязанности президента — и с тех пор этот господин с коротким перерывом «рулит» третье десятилетие подряд. Так что опасаюсь, как бы так и не остаться пристёгнутым к «Двадцатке» насовсем, как минимум, до конца войны.

Сегодня я работаю лидером. Пилоты на Р-z хорошие, но местность в районе Харамы и Гвадалахары пока знают слабо. Я же, совершая в среднем по четыре, а иногда и пять-шесть разведвылетов в сутки, «обнюхал» тут с неба всё очень внимательно. Вот и вожу за собой штурмовую эскадрилью, все двенадцать машин[3].

Сегодня мы летим второй раз — всё-таки от Ла Рабаса досюда далековато, утром, проштурмовав прущих, как в вино-водочный при Меченом итальянцев, на аэродром эскадрилья возвратилась на последних литрах горючего. Слава Перуну, помогающему лётчикам и воинам, кроме дырок в крыльях, иных потерь не случилось. Сейчас «эР-Зеты» удачно отработали по наземным целям во второй раз за день и уже развернулись, чтобы лететь обратно.

Ах, это чёртово радио!

Ну почему оно стоит только на моей машине? Поубивал бы тех, кто выпускает глухо-немые самолёты! Ну… Морды бы набил точно.

Самое обидное, что я отсюда вижу в нескольких километрах правее и выше воздушную свалку. Пять или шесть «крестиков» побольше на фоне неба и неподсчитываемое количество «малышей»-истребителей. Немецкие фразы лезут в уши, забивая эфир — и ни слова по-русски или по-испански. Чёртово радио!

А-а-а, помирал уже однажды, так что пусть хоть расстреляют! Я уже кое-что успел сделать! Но пасаран, сук-ки!

Задираю нос «Груммана», перевожу самолёт в «петлю Нестерова» и оказываюсь рядом с нашим комэском Машу рукой — сперва привлекая внимание, затем, откинув фонарь кабины, указываю в сторону далёкого воздушного боя. Сжав кулак, бросаю его к плечу.

…И поворачиваю самолёт вправо с набором высоты.

Дело паршивое — бросать лидируемое подразделение в полёте. Подсудное дело. Но испанские морские лётчики — пилоты умелые, да и бортстрелки у них неплохи. Авось дочапают до Аликанте. Бензина должно хватить. А здесь — наших бьют. Как не помочь? Что я, не русский, что ли?

В воздухе — полный «интернационал»: немецкие Ю-52/3 м и пятьдесят первые «Хейнкели», итальянские «Фиаты ЦР-32», наши «курносые» и «ишачки». Теперь вот и мы на своём «американце» норовим влезть по самое ай-яй-яй… Нет, с «Хейнкелями» напрямую пободаться не получится — не тот у «Груммана» высотный потолок. А вот с синьорами фашистами машина почти вровень по ТТХ, а с учётом свежепоменянного мотора и просто зверского для этой войны калибра обоих пулемётов — кое в чём, возможно, и превосходит. На коротких дистанциях… Громоздкие «Юнкерсы» вообще не умеют подниматься выше шести трёхсот, а гружёные даже на эту высоту не залезут. Кто-то из наших ребят уже срезал парочку, сейчас оставшиеся четыре, выстроившись бубновым тузом, пытаются выйти из боя, огрызаясь пулемётными очередями. Истребителей для прикрытия у них хватает: по моим прикидкам их у врага порядка полусотни — и это на десяток республиканских самолётов. Большая часть врагов связала боем наших парней, с полдюжины пока охраняют Ю-52/3.

Снизу пристраиваюсь позади идущего «Танте Ю[4]». Ловлю в прицел гофрированный фюзеляж. Коротко рявкает «Браунинг М1», выплёвывая полдесятка остроносых пуль. То ли это обман зрения, то ли и вправду от гансучьего бомбёра отлетают куски металла. Но он продолжает лететь ровно, держа своё место в боевом строю. Ла-а-адно… Выжимаю силы из всех семисот «лошадок» движка. Приближаюсь. Триста пятьдесят метров осталось… Справа краем глаза замечаю знакомую машину. Ага, «чатос». Наш, с Первой Интернациональной! Знакомый номер на борту — Альберт Баумлер, немного наивный рыжий парень из-под Сан-Франциско. Капот его машины в огне и дыму, американец пытается сбить пламя скольжением. Почти вплотную за ним, как злобные волки, прицепились два «Хейнкеля», на носу первого трепещет огненный конус пулемётной очереди. Добивают, сук-ки.

Бросив «Юнкерса», доворачиваю и, также теряя высоту, бросаюсь в погоню за немчурой. Бью издалека, короткими очередями — «Браунингу» длинные противопоказаны, клина поймает — и амба, будешь в небе безоружен, а это хуже, чем без штанов. Третья очередь, четвёртая, пятая… Блин, никак не достаю! А вот картинку впереди вижу чётко: немцы, не замечая позади моего «Дельфина», старательно норовят добить горящий И-пятнадцатый. Вот уже второй ганс открыл стрельбу. Видимо, всё-таки попал, зараза: Баумлер переворачивает горящий истребитель кверху брюхом и спустя несколько мгновений вываливается из кабины. Сила земного притяжения сразу же тащит его вниз. Кто там на Земле под нами? Наши? Фашисты?

И тут мне одновременно и повезло, и наоборот. Наконец-то удалось влепить очередь в немца-ведомого. «Браунинг» — машинка серьёзная, и мне отсюда видно, как разлетается на части плоскость его верхнего крыла с неизменным чёрным хером. Это вам не дырочка винтовочного калибра, с таким не попилотируешь. Видно, как немецкая летадла клюнула носом, суматошно закрутилась вокруг своей оси и устремилась вниз. Прыгать в такой ситуации опасно, но немец рискнул: ведь не прыгать не менее опасно… Но полюбоваться на прыжок оказалось некогда: позади зарычал-затрясся «крупняк» бортстрелка и одновременно с этим я ощутил удары пуль по стальной спинке и борту самолёта. Подловили, гады.

Кручу головой: ага, всё те же на манеже: три «Фиата» решили не упускать шанс записать в свой актив неуклюжий с виду «летающий бочонок», за что один и поплатился: вон он, ковыляет в свои тылы, дымя мотором и переваливаясь, как беременная свиноматка с крыльями. Это их Росас Кастельяно приложил: повезло всё-таки мне с этим фанатиком пулемётов! Уже второй агрессор на его счету.

Но вот двое других никак не успокаиваются, старательно клюя пулями с задней нижней полусферы. И Энрике что-то не реагирует на это безобразие. По-нехорошему не реагирует…Изворачиваюсь бочкой, ухожу из-под трасс вниз. Уловив момент, выравниваю самолёт и коброй поднимаюсь в хвост итальянцу. Тум-тум-тум! — и очередь «браунига» обрывается.

Приехали.

Всё, дострелялся до упора. А, ведь я ж ещё во время штурмовки поработать успел, в свалку влез с третью «быка»… Ой, бли-и-ин…

Краем глаза внизу замечаю силуэты «эР-Зетов». Воздушный бой — он короткий, вот «Наташи» и подоспели на подмогу только сейчас. Молодцы, компаньерос! Жаль, не для меня это уже…

Газую, норовя пристроиться точно позади и чуть сбоку фашистского самолёта. Извини, Энрике, но мы ж солдаты, сам понимаешь…

Вот сейчас… Сейчас приближусь, диск вращающегося пропеллера совмещу с хвостовым оперением фашиста — и аюшки… Случаи, когда после воздушного тарана лётчики оставались живы, а иногда даже и парашют не использовали, садясь на вынужденную, в истории известны. Но пасаран, собака!

И сразу же, сантиметрах в тридцати от глаз по капоту появились три рваные дыры. Опять подловили! Самолёт тряхануло и мы сверзились вниз. А намеченный под таранный удар «Фиат» скрылся из поля зрения. Обидно-то как…

Ничего, Энрике, сейчас постараюсь приземлиться. Хоть на брюхо… Сядем, там посмотрим, что с тобой, к медикам отправим. Медики — они помогут…

[1] Капитан Шевцов Пётр Фёдорович, в описываемое время командир эскадрильи И-16. Впоследствии — Герой Советского Союза (Постановлением ЦИК СССР от 22 октября 1937 г.)

[2] Слухи такие, действительно, циркулировали, но на деле настолько хорошо с авиационным парком у мятежников не было. Если республиканская авиация за весь период войны располагала по разным сведениям 500–600 самолётов различных марок, включая переоборудованные гражданские и поставленные из СССР (в том числе и в виде комплектов деталей для «отвёрточной сборки»), то у франкистов и их германских и итальянских союзников в мае 1939 года имелось приблизительно 1200 машин, включая захваченные трофеи и конфискованные французскими властями после перелёта отдельных республиканских пилотов в Алжир и материковую Францию и переданные затем франкистам.

[3] По испанским штатам в то время в эскадрилье было 12 самолётов, по советским — 31. И если не указано иное, в тексте под термином «эскадрилья» имеется в виду испанское укомплектование: 12 или менее (ввиду потерь) самолётов.

[4] «Тётушка Ю», широко известное прозвище самолёта Junkers Ju 52.

Глава 19

XIX

Испания, госпиталь Эль Эскориал 1 марта 1937 г.

'Моторы пламенем пылают,

кабину лижут языки.

Судьбы я выбор, ой-да принимаю,

С пожатием её руки.

Кабина пламенем объята,

Вот-вот рванёт боекомплект…

А жить так хочется, ребята,

А силы выпрыгнуть уж нет.

Мой парашют изодран пулей,

вторая ноги пробила́,

горит уж масло на капоте

и оба порваны крыла[1].'

Мы на пару с лейтенантом Петей Угловатовым на пару выводим задушевные слова нескладной народной песни. Недавно отметивший двадцатилетие истребитель, увы, не полиглот, и, подозреваю, меня поместили в его палату для того, чтобы «русо пилото» мог хоть с кем-то общаться.

'Машина в штопоре вертится,

Ревёт, летит земле на грудь:

Прощай, родная, ой-да успокойся,

Меня навеки позабудь.

И вынут нас из-под обломков,

поднявши на руки каркас.

Взовьются в небо «ястребочки»,

В последний путь проводят нас…'

Петру на этой войне не повезло. Первый боевой вылет, первый бой и тяжёлое ранение вкупе с ожогами рук. Медики грозятся после излечения отправить парня обратно в Союз. А может, и повезло, кто знает? Может, жить останется, раз уж сумел не погибнуть и даже приземлиться на республиканской стороне фронта. Альберт Баумлер так не смог: его парашют опустился у фашистов. Светлая память хорошему парню…

«И 'похоронка» понесётся

Родных и близких известить,

Что сын ваш больше не вернётся,

В дом не приедет погостить.

И мать-старушка зарыдает,

Слезу с усов смахнёт отец,

И лишь невеста не узнает,

Каков был лётчика конец…'

А ещё повезло лейтенанту, что неподалёку оказался медбрат и готовая к отправлению в Эскориал санитарная машина, переделанная из древнего грузовичка «Пежо», выпущенного сразу после Первой мировой войны.

А вот я угодил сюда не сразу.

Посадил своего «Дельфина» я исключительно на морально-болевых, пропахав фюзеляжем канаву метров в тридцать. Ещё хорошо, что между фашистами и республиканскими позициями в этом конкретном месте нейтральная полоса пролегла по полям местных крестьян. Вот в выложенную из камней по европейской традиции межу промежду двумя такими полями я со всей дури и врезался. Тряхануло знатно!

Очухался довольно быстро. Смотрю: самолёт, конечно, побит крепко, но огня-дыма не ощущается. Зато хорошо слышна суматошная стрельбы — винтари да пулемёты грохочут чуть ли не над головой. Глянул назад: голова бортстрелка откинута на левое плечо, закопченный ствол «Браунинга» вздёрнут к небу… А на расстоянии метров ста пятидесяти, может, чуть больше — чьи-то бошки в круглых касках и серых военных пальто. Да понятно, чьи: синьоры итальянцы решили к «Грумману» подобраться. У них, говорят, большие премии за головы лётчиков платят. Добытчики, мать иху римскую…

Вылез на крыло, пригнувшись, чтоб не вписаться башкой в верхнюю плоскость, сместился к кабине бортстрелка. У Энрике левое плечо в крови, куртка изодрана, но вроде как живой, хрипит что-то на своём. Извини, браток, малость попозже с тобой займёмся. Хватаю ручку пулемёта, поднимаю казённик — ага, отстреляно меньшеполовины ленты.

Блин, неудобно-то как наводить в позе крякозябры…

Ничего, ствол — в сторону синьоров понаехавших. Предохранитель уже сдвинут. Выжимаю спуск — и несколько крупнокалиберных пуль мчатся в сторону позарившихся на нас фашистов. Вторая очередь, третья… Вот четвёртая — точно, в цель! Отсюда видно, как тулово муссолиниевского вояки аж подкидывает над землёй, буквально разрывая на части. Зрелище не для барышень…

Хлопок по ноге снизу:

— Ола, камарадо пилото!

Гляжу — под крылом стоит, пригибаясь, чтобы максимально прикрыться фюзеляжем чернобородый мужик в желтовато-оливковом пальто и в берете с о звёздочкой на голове, в руке — уже знакомый мне польский карабин.

Наш.

— А, салуд, браток! Лезь сюда!

Держась левой за бортик кабины, наклоняюсь и подаю мужику вторую руку. Сообразительный! Хватается за неё и тут же оказывается рядом со мной на крыле. Тычу пальцем на Энрике:

— Херида. Аюда![2]

Ну правда — сообразительный помощник у меня образовался! На пару мы, кряхтя, вытаскиваем Росаса Кастельяно сперва на плоскость, потом бородач, спустившись на грязную землю, принимает раненого и, аккуратно его опустив, принимается колдовать с его плечом. Я же возвращаюсь к систематическому гроблению итальянских фашистов при помощи американского пулемёта. В процессе отмечаю минимум два попадания, хотя допускаю, что их было и больше, просто цели не успевали дёрнуться, а тихо-мирно отправились к своему еврейско-католическому богу, не создавая толкотни и паники.

Увы, но патроны закончились полностью. Пришлось вытаскивать пулемётный замок, спрыгивать с ним на землю и вместе с бородатым парнем перетаскивать Энрике через полуметровый заборчик. Потом — тридцатиметровый спринт пригнувшись с раненым до проволочного заграждения, затем ещё двадцать до бруствера — и падение живым мешком в скопившуюся на дне траншеи холодную жижу.

А потом было отражение атаки, где я стрелял из карабина погибшего интербригадовца.

Потом вторая атака — и я вдруг подтаскиваю квадратные коробки со снаряжёнными лентами к пулемётному гнезду, где вижу здоровяка-пулемётчика с очень знакомым, хотя и изгвазданном в грязи и копоти лицом. И только после соображаю, что это ни кто иной, как Степан Пивторачоботка, бывший махновец и бывший мелкий бизнесмен из Нью-Йорка вцепился в деревянные рукоятки «максимки».

Краткое приветствие, мгновения опознания, радостный хлопок по плечу — и я вновь бегу на пункт боепитания за патронами.

А потом эти сволочи притащили откуда-то гаубицы — и вот…

Это уже второй мой госпиталь на этот раз. Маленький снарядный осколок каким-то невыразимым способом ухитрился при взрыве угодить сзади-снизу в револьверную кобуру, пробить насквозь деревянные щёчки на рукояти «нагана» и, миновав почку, пройти мне сквозь брюшную полость и раскрошить нижнее ребро.

Больно, скажу я вам. А ещё больше — обидно: в небе уцелел, а чуть временно оказался в пехоте — и нате вам!

'И будет карточка пылиться

За грудой пожелтевших книг —

Сам в синей форме[3], при петлицах,

Невесте дела нет до них…'

Сперва меня доставили в полевой госпиталь интербригадовцев, который размещался в большой комнате одного из домов лесного заповедника. Там провели первичную операцию и положили в «палату». Кроватей нет абсолютно. На полу разложены двойные матрасы, застеленные чистым бельем. Есть дровяная печь, ее топят, поддерживая тепло. Это важно для бойцов, намерзшихся во фронтовой окопной жиже. Кроме специфических медицинских запахов, «ароматов» крови и гноя, в «палате» крепко пахнет бензином и спиртом: ими отмывают замасленные лица и руки раненым танкистам. Впрочем, «бронеходчиков» относительно мало. В основном сюда попадают пехотинцы, в основном с осколочными ранениями. Всё-таки от винтовочно-пулемётного огня хоть какая-то защита есть в траншеях, но там только передовые подразделения. Второй эшелон окопы рыть не любит — земля здесь — сплошной камень, а у республиканских солдат даже пехотная лопатка — большой дефицит, они ковыряются в почве зачастую при помощи штыков и собственных, загрубевших от мозолей, рук. Потому и стрелковые ячейки у них мелкие, а уж ходы сообщения мало кто видел. Вот и ловят осколки фашистских снарядов собственными спинами и ногами, уткнувшись под обстрелом лицами в грязь…

В Эскуриал меня увезли после обеда второго дня. Собственно, весь обед состоял из пахнущей чесноком картофельной лепёшки и половины чашки жидкого и мутного рисового супчика «без никто». Не лётный паёк, но и на том мучас грасиас!

Я было попытался идти своими ногами — не удалось. До раскрашенной в жёлто-зелёно-чёрно-серый, сливающийся с местностью, камуфляж, «санитарки» дотащили на носилках. Кузов — маленький и узкий, кроме моих носилок — ещё только три штуки, больше гнев лазит. Вот вроде бы Испания — западноевропейская страна, но дороги — почти как отечественные! И это в столичном регионе! Растрясло, пока доехали, так, что уже ничего не хотелось — только отпустите! Не отпустили.

Прооперировали ещё раз: русская женщина-военврач сказала, мол, «до свадьбы заживёт». Хотелось бы верить, и чтобы свадьба не через сорок лет случилась. Мне моё нынешнее молодое тело нравится, и то, что всякие сволочи так и норовят его испортить, крайне раздражает!

Лётчиков в госпитале мало, и мы тут временно. Я лично залёживаться не планирую: как почувствую, что дырки в организме затянулись — буду тикать отсель со страшной скоростью, ибо госпитальная атмосфера вводит в тоску и уныние. Крайне сочувствую медикам: как они это всё выдерживают — не понимаю. Никаких нервов не хватит сутки за сутками всю эту разлитую вокруг боль воспринимать. Вот ей-ей, в воздушной свалке всё гораздо легче воспринимается.

Кроме нас с Петей Угловатовым, в «лётчицкой» лежат двое испанцев — к сожалению, оба без сознания, и один француз. Впрочем, ни на одном понятном мне языке он не разговаривает, мы с лейтенантом на «френче» тоже не «парляем». Так что удаётся только понять, что звать его Пьер, фамилия — Бишо и он воевал с «алеманами» ещё в прошлую Мировую войну. На чём летал в Испании, как и где его сбили — объяснить по-человечески не может, хотя с помощью жестов (сложенные большими пальцами вместе растопыренные пятерни), слова «авион» и подражания авиамотору «вжжжжуу!» француз пытается иногда то-то эмоционально рассказать.

По коридору — шаги. Чёткие, уверенные, спорые. Да это к нам! Дверь в палату открывается, и с поскрипыванием входит человек-легенда. Скрипят хромовые сапоги, скрипит чёрной кожей пилотская куртка на «молнии», чёрные с лёгкой сединой волосы кучерявятся, выбиваясь из-под широкой испанской фуражки генеральского образца. На осунувшемся и обветренном лице с выдающимся, будто волнолом, «шнобелем» весело поблёскивают карие глаза:

— Здорово, герои-соколы!

— Здравия желаю, товарищ комбриг! — Лейтенант Угловатов попытался прямо в постели принять стойку «смирно»: видно, качественно их на строевой гоняли.

— Здравствуйте, Яков Владимирович. Или пока лучше — камарадо Дуглас?

Не понимающий по-русски Бишо только поднял кулак к плечу:

— Бонжур, мон женераль!

— Вольно-вольно, не тянитесь. У раненых героев свои привилегии.

Военный советник при командующем Fuerza Aérea de la República Española, не стал тревожить лежащих без памяти товарищей, обменялся с нами троими рукопожатием и, сев не край петровой койки, придвинул брезентовый солдатский ранец почему-то сизо-голубого цвета:

— Вот, парни просили передать. Ну и мы, штабные крысы[4], кое-чего в посылочку добавили. Там и бутылочка арманьяка в наличии — но только т-с-с-с! Глядите, чтобы доктор не засёк! Не то клизм вам повставляют скипидарных!

— Спасибо, товарищ комбриг…

— Ну вот заладил: «товарищ комбриг, товарищ комбриг»… Вернёшься в строй, Угловатов, — тогда и станешь «товарищкомбригствовать». А пока можешь обращаться: Яков Владимирович. Вон, как правильно товарищ сказал.

— Кстати, товарищ, — обернулся ко мне советник. — Вы меня узнали, а я вас отчего-то нет. Хотя в лицо всех советских пилотов знать обязан. Представьтесь!

Да, заметно, что дядька в армии с семнадцати лет и вся его напускная простота и демократичность — только для своих. А чуть что не так — сразу проявляются командные нотки, вот как сейчас…

— Рядовой первого класса в резерве Армии Соединённых Штатов Русанов Денис Пантелеевич, товарищ… комбриг! А в Испании — пилот-доброволец Первой Интернациональной эскадрильи. Раньше летал в эскадроне «Янки», крайние два дня до сбития — временно прикомандировывался к Двадцатой эскадрилье штурмовиков.

— А, так это ты тот самый асс-белогвардеец, который пятерых фашистов сбил? — При слове «белогвардеец» глаза Смушкевича неприятно сощурились.

— Обижаете, Яков Владимирович. Какой из меня белогвардеец? Эмигрант — это да, признаю. С братом в Америку сбежал. В двадцатые Советская власть дворян не жаловала, сами знаете. Вот брат и решил поостеречься, пока в России всё утихомирится. А лишних самолётов мне не приписывайте. Я только четверых фашистов сшиб, а ещё один «Хейнкель» мой бортстрелок Энрике Росаса Кастельяно свалил. А нехер было за нами гоняться!

— Ну-ну… Четыре — это тоже неплохо. У нас за меньшее ордена вручают…

— То-ва-рищ военный советник! Ну какие у Республики ордена? Премию за сбитых выплачивают — за это спасибо.

— Эмигрант… И что, аккуратно выплачивают?

— Ну, не день в день. — я усмехнулся. — За последнего, которого восемнадцатого числа грохнул, пока задерживают. А три предыдущих оформлены, согласно прейскуранту. Я на эти деньги самолёт проапгрейдил. Теперь, конечно, придётся заново всё начинать…

— Что ты с самолётом сделал? — Не понял комбриг.

— Проапгрейдил. Ну, это в Америке так говорят… Улучшения произвёл, если по-русски.

— Что там улучшать?

— Много чего, товарищ военный советник. Пулемёты крупнокалиберные поставил, двенадцать и семь миллиметров каждый, фирмы «Браунинг». Движок «с рук достали», тоже американский, качественный. Стальные поджопники и бронеспинки установили сверхштатно — и бортстрелку, и на пилотском месте. Оно ж дело такое: Испания совсем недавно королевством была, вот у некоторых людей капиталистические привычки пока остались. Как у нас в России говорилось, «не подмажешь — не поедешь». Спасибо, что Советский Союз самолёты и прочее оружие поставляет — но мне-то пришлось сперва на «Бреге» полетать — я ж тогда всё проклял, а когда «Грумман» после госпиталя дали — готов был языком вылизывать машину! Она хоть и не новая — но и не загробное рыдание! На ней воевать можно!

А теперь вот опять безлошадным стал…

— Был бы лётчик толковый а самолёт найдём. А после победы что думаешь делать? В Союз не желаешь вернуться? Или обратно в свою Америку уедешь?

— После победы? Это когда фашистов разобьём? Хотелось бы в Испании остаться, здесь помогать хорошую жизнь строить. Вот только сильны гады, Гитлер с Муссолини им крепко помогают, а Лига Наций на это глаза закрывает… Трудно будет. А что до Союза… Вариант с включение в его состав Испанской ССР меня бы полностью устроил.

Эх, знал бы ты, товарищ Смушкевич, что меньше, чем через два года войска Франко войдут в Мадрид, а немногим позже и ты сам вляпаешься в подковёрные политические игры и будешь за это расстрелян. Сказать тебе — так не поверишь, да и «Кассандрой», пророчествующей несчастья, быть неохота. Так что обойдёмся пока такой вот бодрой сказочкой… Может, и сам я не доживу до весны тридцать девятого, а уж про май сорок пятого года даже и мечтать сейчас боюсь…

— Я тебя запомнил, эмигрант, если что нужно — обращайся.

— Есть обращаться! Обращаюсь! Товарищ Дуглас, повлияйте на здешнюю медицину! Нехай побыстрее комиссию проводят и обратно в эскадрилью отпускают! Поскольку я уже почти здоров, а какая болячка осталась — так Небо — оно любого вылечит!

[1] По рассказам бабушки, впервые она услышала «лётчицкий» вариант дореволюционной песни про коногона перед войной — его завёз демобилизованный красноармеец, воевавший на Халхин-Голе. Исполнение этой песни в Испании — авторское допущение.

[2] — Ранен. Помоги! (ломаный испанский)

[3] Открытый однобортный френч тёмно-синего цвета и того же цвета пилотка были введены для ВВС РККА в 1936 году, официально отменены перед Великой Отечественной войной, но по факту многие кадровые лётчики продолжали носить эти элементы обмундирования вместе с полевой формой и позднее, подчёркивая тем самым свой «довоенный» статус. Пример такого «нарушения» можно увидеть в к/ф «В бой идут одни „старики“», где начштаба полка носит синюю довоенную пилотку.

[4] Учитывая, что по результатам испанской командировки, где он не только решал задачи управления республиканской авиацией, но и сам активно летал, Я. В. Смушкевичу было присвоено звание Героя Советского Союза, фразочка про «крыс» — явная шутка. А то ведь не все современные читатели слышали об этом человеке и не все знают, отчего его уважали старые лётчики.

Глава 20

XX

Испанское небо, 18 марта 1937 г.

Сегодня — тройной праздник. Два — из советского календаря, третий — лично мой. Во-первых — День Парижской коммуны, дата первой попытки построения справедливого социального общества. Нынешние большевики почитают героев и мучеников Коммуны. Даже гимн моей Родины сейчас — не «Союз нерушимый», а «Интернационал», первоначальный текст которого написал делегат Коммуны, французский анархист Эжен Потье. Ирония матушки-Истории: в СССР анархистов не слишком-то любят, больно «весело» эти ребятки отметились в годы русской Гражданской войны. Да и в Испанской Республике «черно-красные» успели накосорезить изрядно. И при том «Интернационал» — гимн как раз-таки коммунистов… Во-вторых, 18 марта — День МОПРа. Тоже «красная» дата у красных. Международная организация помощи борцам революции — своеобразный «политический 'Красный крест», по мере сил помогающий политическим заключённым в капстранах, от гитлеровской Германии и США до Индии и Китая, а также их семьям. Политзаключённых в самом СССР это, понятно, не касается, хотя и среди них имеются «леваки» — от меньшевиков до левых эсеров и тех же анархистов. Собственно, из-за этого и не собираюсь в ближайшее время в Советский Союз: хоть я полностью поддерживаю усилия Советской власти для роста благосостояния народа и для подготовки к Большой Войне — но «товарищи из органов»-то этого не знают! Вдруг сочтут американским шпионом? А там как раз Ежов взялся «рулить» системой НКВД, и попасть из-за чьей-то шпиономании на цугундер желания нету никакого. Нет уж, пускай меня лучше гансы из «Кондора» сшибут, чем свои «закроют».

Ну и в-третьих: сегодня я снова поднялся в небо!

Спасибо товарищу Смушкевичу, драгоценным нашим медикам ну и, немножко, живучести полученного мной от Дениса Русанова организма!

Не скажу, что поговорка «зажило, как на собаке» — про меня: оно, конечно, дырки в туловище потихоньку зарубцевались, но побаливает… Да что там — болит ещё прилично. Но руки-ноги-голова функционируют нормально, навык управления самолётом не утрачен, энтузиазма — море!

Меня мало того, что выпустили из госпиталя и даже вернули в ставшую почти родной Первую эскадрилью — капитан Ла Калье выделил мне самолёт вместо геройски погибшего «Дельфина».

«Чатос» с боровым номером «семьдесят четыре», хоть и совсем мало полетал в испанском небе, достался мне «бэ/у, битым-крашеным». Истребитель перевернуло взрывом при бомбёжке аэродрома, когда взлетал наперехват фашистских самолётов. Лётчик угодил в госпиталь, а пострадавший И-15 — в реммастерскую, где ему поменяли плоскости, шасси и пропеллер, заодно проверив угол опережения зажигания. Теперь верхнее крыло было весёленького цвета весенней травки, низ — сурового «армейского защитного», красно-жёлто-фиолетовая трёхцветка республиканских ВВС на хвосте и красная же полоса вокруг задней части фюзеляжа вносили дополнительную колористику в его образ. Ну, а когда я, вооружившись картонным трафаретом, баночкой краски и кистью изобразил на борту кабины четыре звезды и сжатый в антифашистском салюте кулак — стало вообще прекрасно. Прямо-таки не самолёт, а летающая Ленинская комната доперестроечной поры.

Сегодня мы двумя трёхсамолётными звеньями сопровождаем «Катюши[1]» из состава Двенадцатой авиагруппы. Это на нынешний момент лучшие тяжёлые бомбардировщики, имеющиеся у испанских республиканцев. Их не так много — всего около трёх десятков[2], поэтому ребят посылают чаще всего туда, где боевая ситуация грозит провалиться в особо глубокую задницу. Сегодня это — окрестности городка с неприличным для русского уха названием Трихуэке. Там добровольцы из Одиннадцатой Интернациональной бригады имени Тельмана уже который день пытаются сдержать натиск Итальянского Корпуса. Утром наши «курносые» из других звеньев сопровождали туда же двухмоторные бомбёры «Бреге четыреста шестьдесят Вультур». Вылетели вшестером, вернулись пятеро. Шестого подбили и он сел на вынужденную примерно на полпути от передовой. А вот двух «Вультуров» сшибли «Фиаты»: муссолиниевские пилоты переняли от немецких коллег сволочную привычку нападать только при численном превосходстве не менее, чем три к одному нашему. Подозреваю, что экипажи испанских бомбардировщиков оказались малоопытными, и за обретение этого самого опыта пришлось платить потерями.

Далеко на земле видны вспухающие на улицах городка разрывы снарядов. Большая их часть заметна возле старинной каменной церкви с колоколенкой. Так-то итальянцы в массе своей ярые католики и, хоть и нечисты на руку и норовят прихватить, что плохо лежит, но храмы, как правило, не трогают. А вот к этому прицепились… Подозреваю, что там засели интербригадовцы с пулемётом или корректировщик, вот синьоры и лютуют…

А вот и другие синьоры! Со стороны солнца замечаю несколько взблёскиваний. Сигнализирую крыльями ведущему: «вижу цель!». Тот покачивает, подтверждая, мол, «вижу, благодарю за службу».

Всё верно, к нам и подопечным «Катюшам» приближаются «Фиаты». Насчитал пятнадцать единиц. Что, Муссолини решил всю свою авиацию на Пиринейский полуостров перебросить? Что ж они всегда такой кодлой-то? Как в том анекдоте про войну чукчей с китайцами: «Зря китайцам войну объявили. Где ж мы целый миллиард хоронить будем⁈». А, па-шла рубаха рваться!

Хороший самолёт И-15. Вот только рации у него нету и пулемёт слабенький — ПВ-1, советская версия уже знакомого мне авиационного «Виккерс-Максима». Естественно, под русский рантовый патрон. Вот только по неизвестной мне причине, к нам в эскадрилью ни одного ящика таких боеприпасов с бронебойно-зажигательными или, хотя бы, с трассирующими пулями не поступало. А лёгкими трёхлинейными пулями фашистский истребитель колупать — дело нудное, неблагодарное и вредное для здоровья: врага сшибить можно лишь при большой удаче, но он-то не один, «Фиатов» этих можно ложками черпать! Пока с первым возишься — ещё несколько подбираются и норовят сотворить с тобой всякое непотребство.

Вот когда сильно пожалел о некогда приобретённых за личные премиальные доллары крупнокалиберных «Браунингах»! Увы, утрачены военно-воздушным способом вместе со сбитым «Дельфином», а других взять негде.

Так что после пятнадцатиминутного воздушного боя выяснилось, что личный счёт сбитых мне пополнить не удалось, боекомплект отстрелян до упора, а мой «семьдесят четвёртый» просвечивает пробоинами, словно дуршлаг. Тем не менее, все наши «курносые» остались в воздухе, итальянцы смылись, потеряв две своих машины сожжёнными, а двухмоторные «Катюши» сумели отработать по фашистским позициям, в частность, заровняв вровень с почвой дивизион полевых гаубиц — тот самый, который бил по церкви[3].

Неплохо поработали!

[1] Бомбардировщики СБ, так же известные, как АНТ-40.

[2] В общей сложности вплоть до июня 1938 года из СССР в Испанию было поставлено 93 СБ. К моменту окончания Гражданской войны в апреле 1939 года из них было потеряно 73, причём в боях — только 40. Фашистами было захвачено 19.

[3] В нашей истории итальянцы прорвались к Трихуэке несколькими днями ранее — ведь тогда им сопутствовал больший успех, чем в АИ, авиационная поддержка к Интербригаде имени Тельмана не подоспела. А на колокольне церкви Нуэстра-Сеньора-де-ла-Асунсьон при разрыве итальянского снаряда погиб один из лучших артиллерийских командиров Красной Армии полковник Александр Павлович Фомин, заместитель командующего артиллерией Вооруженных Сил Испанской Республики. Тут он остался в живых. Впереди у него ещё Карельский перешеек и Великая Отечественная… Хотя наш герой этого не знает и вряд ли когда-нибудь в своей жизни лично встретит будущего Маршала артиллерии…

Глава 21

XXI

Испания, аэродром Алькала де Энарес, вечер 1 мая 1937 г.

Фашисты — сволочи. Они явно вознамерились испортить нам праздник. Начали ещё вчера, до полуночи, устроив ночную бомбардировку. Никто не погиб, все самолёты также уцелели. Однако среди испанцев — бойцов наземного персонала — четверо раненых, трое — тяжело. Среди них — мой приятель Жозебо Ксалбадорес: стальной осколок угодил ему в правую ногу, размолотив коленную чашечку. В это время такое не лечится, скорее всего парню будут делать ампутацию. Кроме того, при бомбёжке враг уничтожил два грузовика, в том числе и автостартёр, развалили прямым попаданием домик-фотолабораторию и умудрились засадить полуцентнерную бомбу прямо в колодец.

Почти с самого рассвета Первую Интернациональную начали поднимать в воздух, чтобы приструнить чересчур активизировавшуюся вражескую авиацию, навалившуюся на республиканскую пехоту[1]. И если добровольцы из интербригад и Ацеро Компаньяс Пятого полка[2], неся потери, всё-таки как-то умудрялись удерживать свои рубежи, то традиционно «забивающие» на рытьё траншей и даже одиночных ячеек «чёрно-красные» в большинстве своём к таким массированным авианалётам, подкреплённым артиллерией противника и атаками пехоты, оказались не готовы. Как следствие, анархисты массово бросали на позициях тяжёлое вооружение, а многие и винтовки, и драпали «в ту степь». Увы, единственный авторитетный командир, признаваемый всеми анархо-коммунистами — Дурутти, о котором отзывались с уважением даже испанские сталинцы — погиб при странных обстоятельствах ещё в прошлом ноябре, любого же другого, пытающего навести порядок, паникующие анархии бестрепетно слали хоть по-испански, но в известном всем в России направлении. Допускаю, что особо настырных «комиссаров» попросту стреляли: мне с неба таких столкновений было не видно из-за расстояния. Зато прекрасно можно было наблюдать проносящиеся в сторону Мадрида автомобили с двухцветными флагами и топающих туда же одиночек и группы «храбрецов» — численностью от пары человек до примерно взвода.

Где и из кого командование республиканцев сумело набрать заградотряды и чего стоило остановить этих горе-вояк и даже заставить их начать укрепляться — наверное, напишут потом в умных книжках учёные-историки. Наше дело — воздушная война и мы ей успешно занимаемся.

Сегодня у Первой Интернациональной эскадрильи — семь боевых вылетов за светлое время дня. Девять групповых воздушных боёв. Один погибший истребитель — Винсент Вальжан и трое раненых. Потеряно два И-пятнадцатых: Винсент сгорел вместе с самолётом, вторая машина разбита при посадке. При этом «в честь Первомая» на счету эскадрильи шесть сбитых: две «Подляски-Витворня Самолотув», один разведчик «Ромео Ро-37 бис», остальные — тридцать вторые «Фиаты». Странно, но ни одной германской машины из «Легиона „Кондор“» сегодня в небе не встретили. То ли гансы коллективно нажираются у себя в располаге в честь нацистской версии праздника, то ли — что вероятнее — немцев перебросили на какой-то достаточно удалённый участок. Впрочем, это тоже сомнительно: Мадрид у них в первоочередных задачах, и раз уж активизировано новое наступление с явной задачей на окружение и блокирование — то почему немецких союзников Франко посылают неизвестно куда?

Двое из полудюжины сбитых фашистов поделены между мной и Фрэнком Тинклером. У нас с ним идёт неофициальное «соцсоревнование» по сбитым, пока что я веду в счёте шесть-четыре[3]. Но в зачёт идут только те воздушные победы, которые подтверждены официально и за которые выплачены тысячедолларовые премии. Так, сбитый мной восемнадцатого февраля «Фиат» на меня не засчитали, записав на кого-то из советских истребителей, даже не знаю, на кого, соответственно, сэкономив на награде. У Тинклера в апреле была схожая ситуация: Фрэнк сильно возмущался. Я к этому отношусь спокойнее: конечно, немного обидно, да и деньги — они не лишние… Но советским лётчикам премии вообще не выплачиваются, у них комсоставские оклады, начисляемые на денежный аттестат, которые получают семьи, плюс командировочные в испанских песетах, их можно тратить здесь. Зато в том самом бою восемнадцатого февраля защитники Республики свалили с небес целых одиннадцать фашистских самолётов из пятидесяти, потеряв пять машин и троих лётчиков. Лейтенант Угловатов и я остались живы. Выжил и мой бортстрелок, только в ближайшее время ему будет не до пулемётной стрельбы: пули разбили ему ключицу и порвали бицепс и трицепс на левой руке. Лечится парень до сих пор.

Одним словом, день выдался суматошный. Уже в сумерках все летуны собрались на коллективный ужин с добавлением толики хорошего вина и граппы для снятия стресса, совместивший в себе также завтрак и обед.

Не иначе, как с подачи кого-то из советских парней, наши поварихи нынче особо отличились, добавив к отличной праздничной паэлье ещё и русские голубцы с бараниной. Жаль, что найти к ним сметану в Испании невозможно: Европа-с…

Сидели, культурно кушали, общались. По чуть-чуть — что такое две бутылки на толпу? — снимали стресс от дневной воздушной карусели…

И вроде бы ничего не предвещало, когда в тёмном небе зазвучали моторы…

Торопливо залились зенитные пулемёты — но попробуй попади трёхлинейной пулей в летящий на пару километров сверху заточенный для бомбёжек агрегат…

Сперва вниз, к аэродрому прилетела небольшая фугасная бомба. Взорвалась. Затем вспыхнула резким, словно электросварка, светом, спускаясь на парашюте, бомба осветительная. И уже после этого с ночного неба стали опускаться белые прямоугольнички, размером с четвертушку бумажного листа. Много. Сотни, если не тысячи…

А гул самолётных двигателей удалялся, затихая в ночи…

Первой поймала фашистскую листовку наша «дочь эскадрильи», Франсиска Маркес.

Взглянула — и застыла на мгновение. Потом обвела всех растерянным взглядом, подошла к столу и протянула ей капитану Гарсия ла Калле. Впрочем, в этом не было необходимости: белые прямоугольнички всё сыпались и сыпались: на траву, на палатки для личного состава, на замаскированные сетями стоянки истребителей, падали и между мисками и кружками на доски стола.

Взял одну четвертушку. В синем свете запитанной от автомобильного аккумулятора лампочки увидел знакомую фотографию, перечёркнутую крест-накрест.

А ниже, жирным чёрным шрифтом напечатанное восклицание:

«!Stalin esta muerto!».

«Сталин мёртв!».

[1] Наступление мятежников 1 мая 1937 г. и часть других событий — элементы альтернативной истории.

[2] «Стальные роты» — подразделение сформированного осенью 1936 года в Мадриде просоветской Коммунистической партией Испании Пятого полка — одной из самых боеспособных и замотивированных к сопротивлению фашистам республиканских частей. Впоследствии 5 полк вошёл в состав 24 дивизии Народной армии Испании.

[3] В нашей истории к описываемому моменту Тинклер одержал только три воздушные победы. Всего же в Испании американский пилот сбил семь фашистских самолётов, став самым результативным истребителем-иностранцем (без учёта советских лётчиков).

Интерлюдия

ИНТЕРЛЮДИЯ

СССР, Москва, утро 1 мая 1937 г.

Вы думаете, московская Красная площадь — самая большая в России? Значит, вы ни разу там не бывали. На самом деле её можно пересечь, не торопясь, минут за пятнадцать вдоль, да за три минуты — поперёк.

Суета приготовлений к готовящемуся здесь параду войск Рабоче-Крестьянской Красной Армии и Рабоче-Крестьянского Красного Флота и последующей демонстрации трудящихся началась намного раньше рассвета. Гудела мотором, проезжая туда-сюда по брусчатке для наведения «шика-блеска» моечная машина ПМ-4 из Московского управления благоустройства, работящие мужички из Наркомата связи доводили до ума репродукторы, установленные за зубцами кремлёвской стены и среди архитектурных украшений зданий ГУМа и Исторического музея. Во время запланированных мероприятий через них будут транслировать речи стоящих на трибунах Мавзолея Ленина руководителей партии и государства, приветствия идущим в колоннах людям, торжественные и радостные песни.

'Звонки как птицы, один за другой,

Песни летят над советской страной,

Весел напев городов и полей —

Жить стало лучше, жить стало веселей![1]'.

Но пока что репродукторы молчат, чтобы не тревожить предутренний сон живущих в небольших служебных квартирах на территории Московского Кремля[2].

За работягами ненавязчиво присматривают подтянутые молодые люди в форме Наркомата ВнуДел. Впрочем, пока что Москву укрывает ночная темнота, развеиваемая лишь редкими маломощными электролампочками в окнах, поэтому цвета основного поля петлиц и выпушки не разобрать. И редко кто из гражданских во тьме отличит чекиста от красного командира РККА.

Двое мужчин, нагруженные продолговатыми чехлами и парой старорежимных чемоданчиков-саквояжей, с какими представители «высшего среднего класса» Российской империи путешествовали «по столицам, да по заграницам», а неистовые эсэровские боевики перевозили предназначенные для терактов браунинги и самодельные «адские машинки», в сопровождении человека с отличной военной выправкой в комсоставском обмундировании подошли к неприметной дверке служебного входа Исторического музея. До революции за ней, должно быть, располагалась дворницкая московского Английского клуба, сейчас же в помещении сидят дежурные милиционеры, охраняющие исторические реликвии и прочее казённое имущество. Короткий решительный стук. Снова. За дверью раздаются шаги, приподнимается изнутри металлическая крышка с тиснёной по меди надписью «Для писемъ и газетъ»[3]. В прорези угадывается пара глаз.

— Что такое? Чего стучишь? — голос недовольный. До смены ещё часа три, а в предрассветное время спать тянет особенно сильно. Так-то можно, хотя и запрещено, прикемарить, сидя на стуле, но вот же: ходят тут всякие, стучаться… А вдруг проверяющий пожаловал? Всё-таки Первое мая, дата! А начальство перед датами его начальство гоняет, как бобиков, оно в такие дни особенно говнистое…

— Открывайте! Приказано оказать содействие киносъёмке первомайского парада!

— А чего ночью? Кто приказал? — Милиционер явно решил «тянуть волынку», чтобы хоть так насолить припёршимся не ко времени чужакам.

— Замнаркома НКВД приказал! Ты открывать будешь, твою ж оглоблей через коромысло⁈

Голос ночного гостя стал начальственно-раздражённым.

— Без письменного приказа не могу, товарищ! Не положено!

— Вот же глядь! Да есть приказ! Товарищ Гиршович, — обратился военный к одному из спутников, — покажите приказ этому Фоме неверущему!

В следующую минуту бумажный прямоугольник слегка забелелся в ночной темноте:

— Вот, читайте, пожалуйста, товарищ милиционер!

— Да как я прочту! Темно ж на улице!

— Зато внутри у вас лампочка светит! — Вновь вступил в разговор мужчина в форме. — Открой да и почитай! Тем более, ты не один там, товарищи подстрахуют, если вдруг меня боишься. — На сей раз тон его был язвительно-весёлым, но и раздражение не исчезло.

— Ага, сейчас!

Полторы минуты спустя дверь служебного входа была открыта и пришедшие оказались с глазу на глаз с парой молодых — не старше двадцати пяти — милиционеров в летних белых гимнастёрках.

— Вот вам приказ! — Военный взял из рук Гиршовича бумагу и протянул милиционеру. — Подпись смотрите! Сам Курский[4] приказал, а вы тут муйню разводите!

Изучать оттиск печати, размашистую подпись и особенности шрифта пишущей машинки парни не стали: посмотрели для общего сведения и вернули приказ назад.

— А всё-таки зачем ночью-то? Работники музея утром придут. Они и в праздник работают, потому как граждане после демонстрации не только водкой отмечают, но и в музей культурно отправляются. День отдыха только вчера был[5]. Что сейчас тут делать?

— Ничего. Товарищи Гиршович и Довженко музейским[6] товарищам не помешают. У них распоряжение — произвести киносъёмку военного парада и демонстрации сверху, потом всё это войдёт в кинофильму. Для чего киностудией выделены два съёмочных аппарата иностранного производства. Приобретены за валюту, понимать надо!

— Да вы сами подывытэсь, товарышы! Якщо хочете, мы и вас у кино знимемо — але лыше писля того, як демонстрация закинчыться. — Сделал разрешающий жест в сторону поставленных на пол саквояжей названный Довженкой.

— А там что? — Указал на длинные свёртки второй милиционер.

— Тож штатывы ж! Пидставкы специальни, простише говорячы. Кинокамеры важки, без штатывив тремтитымуть.

— В общем, товарищи, нужна ваша помощь. Товарищам из кино необходимо разместиться возле окна, выходящего в сторону Красной площади. Лучше всего — на самом верхнем этаже или совсем на чердаке. В залы с экспонатами заходить не обязательно, достаточно и лестничных клеток или какой-нибудь подсобки. И чтобы музейские сотрудники не толпились, не мешали работе операторов. Ну, вы за этим присмотрите и сменщикам своим передайте. Всем всё ясно? Выполнять!

* * *

В девять сорок пять утра огороженная для приглашённых гостей праздника была почти полностью заполнена людьми в праздничных костюмах и нарядных платьях. Виднелись и френчи с гимнастёрками — как украшенные петлицами на отворотах воротников, так и «неуставные», в таких предпочитали ходить партийцы и советские хозяйственники.

Войска уже построились парадными «коробками». Слабый ветерок слегка шевелил красные полотнища знамён, поигрывая нитями бахромы и кистей. Сурово грозили небу штыки приставленных по стойке «к ноге!» винтовок. Впрочем, опаснее штыков и прикладов оружия при красноармейцах не должно было быть: ещё со времён двух последних по счёту императоров войска на парады полагалось выводить с незаряженным оружием и без боеприпасов в подсумках. Не то, чтобы императоры, а затем и советские руководители боялись своих же солдат… Но так всё-таки спокойнее. Про опыт смены монархов силами гвардии и выход батальонов на Сенатскую площадь хорошо помнили.

Вот через площадь, слегка сутулясь и держа руки в карманах, прошел Маршал Советского Союза Михаил Тухачевский. Странно было видеть сутулящимся бывшего лейб-гвардейца, выпускника Александровского военного училища, обладателя высшего воинского звания в стране, который шел, держа руки в карманах. Он оказался первым из военных высокого прибывших к Мавзолею Ленина. Он занял место со стороны Спасской башни и продолжал стоять, так и держа руки в карманах. Губы его слегка подрагивали, на лице шевелились мышцы. Несколько минут спустя подошёл маршал Егоров. Они не обменялись с Тухачевским воинским приветствием, что также являлось вопиющим нарушением командирской культуры. Впрочем, оба маршала крепко не ладили ещё с начала двадцатых годов. Не взглянув на заместителя наркома обороны, Егоров занял место за ним, как если бы находился здесь в одиночестве. Еще через некоторое время подошёл Яков Цудикович Гамарник, армейский комиссар первого ранга. Он также не отдал чести ни одному из командиров, но слегка кивнув Тухачевскому, занял место в ряду, как будто бы он никого не видит. Вскоре подошли Ворошилов и Будённый.

Из Спасских ворот Кремля вышла, направляясь к Мавзолею, группа высших руководителей партии и государства. Это были Сталин, Молотов, Ежов, Каганович, Калинин, Микоян, Андрей Андреев, Хрущёв, Маленков. Они шли мимо строя высших военачальников, обмениваясь по очереди с каждым рукопожатиями. Впрочем, было и исключение: принято, что при рукопожатии первым подаёт руку старший по возрасту или положению. Маршал Тухачевский протянул ладонь к Сталину — и генеральный секретарь ВКП(б) её проигнорировал, поздоровавшись с Егоровым.

Затем партийно-государственные руководители, за исключением Ворошилова, поднялись на верхнюю левую, если смотреть со стороны кремлёвской стены, часть трибуны Мавзолея, последовавшие за ними военные разместились уровнем ниже.

Михаил Тухачевский, не отличающийся высоким ростом, почему-то оказался правофланговым, опередив статного красавца Ворошилова. Гамарник, тоже высокий мужчина, встал между ними позади и поэтому зрителю могло показаться, что он — второй в короткой шеренге. По какому-то совпадению Сталин также встал не в центре, а крайним справа.

Длинная стрелка курантов на Спасской башне, качнувшись, сместилась по циферблату к цифре «XII». Из труб военного оркестра первые такты «Интернационала»[7].

— Парад! Смир-рно!

* * *

Кинооператоры и сопровождающий их военный с двумя парами «шпал» в петлицах, отчего-то малиновых, присвоенных стрелковым частям, а не краповых НКВДшных, находились у окна в выстроенной на манер древнерусского терема башенке Исторического музея. Обе кинокамеры, установленные на треножных штативах, были направлены наружу, для чего даже распахнули раму: «чтобы стекло не мешало отблеском». Длинные чехлы от «підставок» лежали вдоль стенки даже несвёрнутыми. Когда оркестр на площади грянул пролетарский гимн, майор быстро наклонившись, откинул пустые чехлы и поднял третий, сохраняющий форму, с чем-то увесистым внутри. Через полминуты в руках его оказался австрийский ишлер-штуцер с прекрасной отделкой и ореховым прикладом явно довоенного[8] производства.

— Прицел!

Гиршович тут же протянул вынутый со дна своего саквояжа формованный из толстой коричневой кожи длинный футляр. Когда, гремя сапогами по брусчатке Красной площади пошли чёткие «коробки» слушателей военных академий, оптический прицел при помощи специально изготовленного кронштейна был присоединён к оружию и майор, опершись локтем на подоконник, принялся ловить в цейссовскую оптику фигуру человека в сером полувоенном френче, стоящего крайним на верхней трибуне Мавзолея…

* * *

Вероятно, выстрелов из окна Исторического музея никто на трибуне не услышал. Услышали болезненный вскрик и увидели, как оседает вниз, скрываясь за парапетом, поражённый двумя восьмимиллиметровыми пулями Иосиф Сталин.

И сразу же, пока люди наверху суетились — кто пытаясь оказать медицинскую помощь, кто стремясь спрятаться от вероятных следующих выстрелов, Тухачевский развернулся к находящемуся рядом Маршалу Ворошилову и резко дёрнул левой рукой. Из рукава в его ладонь тут же скользнул плоский никелированный, так называемый, «дамский» пистолетик, до того удерживающийся в скрытом состоянии при помощи хитрой системы, выкроенной из эластичных подтяжек. Один за другим раздались три тихих хлопка выстрелов, направленных в грудь любимца Красной Армии, чуть ниже закреплённых в ряд четырёх орденов Красного знамени. Практически сразу стоящий позади Яков Гамарник выхватил откуда-то компактный «маузер M1910» калибра шесть-тридцать пять. Его выстрелы были направлены в Егорова и Будённого. Однако умеющий хорошо выступать перед аудиторией и находить «правильные слова» для своих статей, «главный замполит» был довольно посредственным стрелком даже на такой короткой дистанции. Первая его пуля угодила сзади в бок Егорова, но пять следующих улетели «в молоко»: ловкий и вёрткий, и как большинство кавалеристов, не обделённый силой Будённый успел увернуться и сразу же кинулся на покушающегося, перехватил его руку с зажатым пистолетом и от души нанёс нокаутирующий удар кулаком в челюсть. Почти сразу же из прохода изнутри Мавзолея на трибуну вырвался младший командир Внутренних войск НКВД и бросился к единственному, держащему в руках оружие — Тухачевскому, который всё ещё стоял над телом своего ненавистного оппонента и начальника. Никелированный пистолетик хлопнул ещё разок, но паренёк не отреагировал на попадание, всей массой тела врезаясь в человека с маршальскими петлицами и валя того на пол…

Торжественность парада была сорвана.

Происходящее на трибуне увидели командиры и красноармейцы. Большинство из них толком ничего не успело сообразить. Стройные ряды смешались. Раздалось несколько выстрелов в воздух — а ведь на парады не берут боеприпасов! С полдюжины старших командиров принялось командовать, приказывая тут же бежать и захватить Мавзолей и ворота Спасской башни Кремля, дескать, там измена и надо хватать заговорщиков.

День Первомая начинался «весело»…

* * *

В каждом посольстве уважающего себя государства имеется мощная радиоаппаратура для срочной связи со своими правительствами. В британских, французских, американских, германских, итальянских посольствах стоят радиостанции. Даже в посольстве Персии, которая вот уже два года, с позапрошлого марта, именуется Ираном, она есть.

И все радиостанции размещённых в Москве посольств в первый день мая всё отправляли и отправляли радиосообщения в эфир:

«Покушение на Сталина!»

«Попытка военного переворота в Советском Союзе!»

«Число жертв неизвестно! Арестован заместитель русского военного министра! ГэПэУ свирепствует!».

А в это самое время стоящий у операционного стола высокий человек в белом халате с закрытым марлевой повязкой лицом со звяканьем уронил в эмалированную кювету вторую покрытую мельхиором восьмимиллиметровую пулю. Дыхание оперируемого пациента было ровным…

[1] Слова В. Лебедева-Кумача, текст 1936 года.

[2] Вот что писал годом ранее описываемых событий о квартире самого знаменитого кремлёвского жителя французский писатель А. Барбюс, лично в ней побывавший: «Тут, в Кремле, напоминающем выставку церквей и дворцов, у подножия одного из этих дворцов, стоит маленький трехэтажный домик. Домик этот (вы не заметили бы его, если бы вам не показали) был раньше служебным помещением при дворце; в нём жил какой-нибудь царский слуга. Судя по всему в домике жил не только Сталин, но и остальные большевики. Квартира Сталина — три комнаты и столовая… Поднимаемся по лестнице. На окнах — белые полотняные занавески. Это три окна квартиры Сталина. В крохотной передней бросается в глаза длинная солдатская шинель, над ней висит фуражка. Три комнаты и столовая обставлены просто, — как в приличной, но скромной гостинице. Столовая имеет овальную форму; сюда подаётся обед — из кремлёвской кухни или домашний, приготовленный кухаркой… В капиталистической стране ни такой квартирой, ни таким меню не удовлетворился бы средний служащий. Тут же играет маленький мальчик. Старший сын Яша спит в столовой, — ему стелют на диване; младший — в крохотной комнатке, вроде ниши».

[3] Читатель может не поверить, но ещё в 1980 году там стояла именно деревянная, дореволюционная дверь и такой щелью для почты и со встроенным «французским» замком под длинный ключ. «Заходи кто хочет…». Всей разницы — милиционеры носили другую форму и в кобурах вместо «наганов» — «ПМы».

[4] Курский Владимир Михайлович. С 15.4.1937 заместитель наркома внутренних дел СССР, заместитель начальника ГУГБ и одновременно — по 14.6.1937 — начальник 1-го отдела (охрана высшего руководства страны) ГУГБ. Беда в том, что о данном приказе товарищ Курский слыхом не слыхивал.

[5] Автор напоминает: в 1937 году в СССР ещё действовала так называемая «рабочая шестидневка». Дни отдыха устанавливались по датам: это были 6, 12, 18, 24 и 30 числа месяца. Также было пять общегосударственных совместных праздничных дней: 22 апреля (день рождения В. И. Ленина), 1 и 2 мая, 7 и 8 ноября. Остальные революционные и религиозные — как не покажется удивительным, атеисты-большевики таковые не отменили, хотя критиковали и как сейчас принято выражаться, «троллили», в том числе и через прессу, их празднование сильно — праздники оставались рабочими днями. Мол, хотите — празднуйте, но сперва смену на производстве, в поле или в учреждении отработайте, а потом хоть оботмечайтесь!

[6] Автор знает, как пишутся слова «музейные» и «кинофильм», и что по сегодняшним правилам малороссийские фамилии с окончанием на «-ко» не склоняются. Но здесь — прямая речь героев, а в 1920−1930-е многие говорили именно так.

[7] Существует заблуждение, что в СССР все военные парады начинались под бой кремлёвских курантов. На самом же деле, с 1918 года часы исполняли мелодию «Интернационала» (а до 1932 года — и траурный марш «Вы жертвою пали…») с промежутком в три часа. Парад 1 мая 1937 года начался ровно в 10:00 по московскому времени, а куранты отзвонили за час до того.

[8] То есть до Первой мировой войны.

Глава 22

XXII

Испания, безымянный аэродром подскока, Арагон, вечер 4 мая 1937 г.

Я дурею, дорогие товарищи!

Дурею от редких, страшно противоречивых и необъективных, а потому и непонятных сообщений, доходящих из СССР.

Дурею от свихнувшихся англичан, во всеуслышание объявивших, что якобы по требованию «Комитета по невмешательству[1]» полностью, с применением военного флота, авиации и минирования перекрывают Гибралтарский пролив, то есть вход в Средиземное море. Мало того! «Неизвестные» самолёты, если верить радионовостям, вчерашней ночью закидали с воздуха морскими минами пролив Дарданеллы, в результате чего уже подорвался какой-то греческий «торговец». Ответственность за это безобразие на себя пока никто не берёт. Турки бесятся, и в кои-то веки с ними солидарна Греция. Таким образом, доставляемые советскими морскими судами грузы потребуется либо везти вокруг Африки, либо с Дальнего Востока через Тихий и Индийский океаны — мимо совсем не дружественной Японии и кучи британских колоний, включая Индию, либо отгружаться в одном из трёх астурийских портов: Хихоне, Сантандере, Бильбао. Да только Астурия — это Северный фронт, она отделена от основной территории Испании, оставшейся под контролем законного правительства многими сотнями квадратных километров, захваченных фашистами. Да и что помешает в таком случае нагличанам — раз уж они настолько обнаглели — перекрыть и Ла-Манш? Если не минными полями, так тем же ВМФ? «У короля много», говорят они. А советский Краснознамённый Балтфлот, по чести сказать, сидит в луже под прицелом дальнобойных батарей, построенных при проклятом царизме на берегах Финляндии. Да и осталось от того флота не так уж много, хотя большевики всё-таки стараются, напрягая силы, привести его в относительно приличное состояние… Но вот не помню я что-то особо славных морских баталий во время приближающейся войны с белофиннами, да и в первые годы Великой Отечественной балтийцы замаялись отбиваться и огрызаться от разных мерзавцев. Дошло до того, что пришлось корабли в Неву прямо на территории Ленинграда заводить. Моряки — парни героические, но враги на море пока сильнее…

Впрочем, советским товарищам пока что не до походов кораблей вокруг Европы: хотя сообщения радио и прессы обрывочны, но уже понятно, что теракт на Красной площади был не единичной спланированной заранее акцией. Проскакивают упоминания, дескать, что-то неладно в Киеве и Свердловске. Обрадованные фашисты с вечера первого мая по утро третьего засыпали республиканские города и позиции воинских подразделений листовками «Сталин мёртв!». Но потом резко перестали. «Радио Коминтерна», а чуть позже и иностранные газеты озвучили: товарищ Сталин тяжело ранен, но жив врагам на страх и нам на радость.

Радость, разумеется, оказалась не всеобщей. Левацкая Рабочая партия марксистского объединения — в испанской аббревиатуре POUM — пропагандирующая «троцкизм без Троцкого», выразила поддержку «борцам со сталинской диктатурой в России». Мало того: на следующий день после московского теракта в Каталонии, где анархо-коммунисты и поумовцы пользуются наибольшей поддержкой, вспыхнул вооружённый мятеж против республиканского правительства[2].

На части предприятий в столице провинции рабочие стихийно начали забастовку. По всей Барселоне были возведены баррикады: это вообще самые популярные фортификационные сооружения в Испании. Траншеи копать местный народ категорически не любит, а вот перегородить проезжую часть всяким хламом — всегда пожалуйста! Вооруженные поумовцы и анархисты пробились в кварталы, удерживаемые Гражданской гвардией и коммунистическими отрядами, и в ночь с третьего на четвёртое мая в основном овладели Барселоной.

Во времена Гражданской войны в России тоже нечто подобное случалось: то муравьёвский мятеж, то григорьевский, то батька Махно перекидывается из союзника во врага, то белый капитан Орлов в белом же Крыму неудачное восстание устраивает… Полный сумбур! А всё потому, что у людей в головах разное понимание ситуации. Как в той хорошей песне: «много в поле тропинок», м-да… И каждый считает, что именно его правда — самая правильная!

Вот из-за этого сумбура во многом, думается мне, испанские р-революционеры и прогадили свою Гражданскую войну. Их лидеры — и нынешний Ларго Кабальеро, и Хуан Негрин, который должен его сменить на посту премьер-министра, — ни разу не наш Ленин и даже не Троцкий-Бронштейн, сильно пожиже характером и работоспособностью.

Сегодня в одиннадцатом часу эскадрилью построили по тревоге у здания штаба. Капитан Гарсия ла Калле сообщил, что «Ленинская дивизия» POUM, анархистская колонна[3] «Красное и Чёрное» и часть сто двадцать восьмой пехотной бригады избили и расстреляли без суда и следствия несколько десятков бойцов-лоялистов и пытавшихся урезонить политкомиссаров. Бросили свои позиции на Арагонском фронте и на грузовиках движутся в сторону Барселоны[4]. Сколь-нибудь значительных отрядов, оставшихся верными законному правительству на этом направлении у Республики попросту нет, малочисленное сельское ополчение вооружено в лучшем случае винтовками и охотничьими ружьями вплоть до дульнозарядных «шомполок»[5], поэтому от крестьян не стоит ожидать сопротивления, тем более, что леваки не пытаются заниматься незаконными реквизициями. Хотя «чёрно-красные», случалось, этим и грешили, особенно в минувшем году в начале фашистского мятежа.

В общем, зачитали нам приказ: частью самолётов нанести удары с воздуха по свихнувшимся компаньерос, заставив отказаться от «похода на Барселону» и вернуться на фронт. Пилотов эскадрильи разделили по национальному признаку: советские лётчики и немногочисленные каталаны остались выполнять задачи по поддержке обороняющихся республиканских войск, а «американское крыло», французы и испанцы с полностью заряженными пулемётами, вылетели в Арагон.

Командование намеренно отказалось от использования против взбунтовавшихся частей бомбардировочной авиации: бросивших фронт бойцов желали не уничтожить, а остановить. Поэтому неприятная работа досталась истребителям.

На дозаправку приземлились сюда, «эрзац-аэродромом» послужил общественный выпас. Траву здесь, в основном, «состригли» овцы, заодно обильно усыпав землю характерно пахнущими катышками, самые крупные булыжники солдаты-пехотинцы экстренно повыворачивали из земли, засыпав образовавшиеся ямы и сволокли к краям условной ВПП. Так-то И-пятнадцатый — самолётик шустрый, при должном умении форсирующего на взлёте двигателя способен отрываться от земли, пробежав пятьдесят, а то и тридцать пять метров[6]. Понятное дело, инструкциями такое «лихачество» не одобряется — но военная необходимость порой оказывается превыше инструкций.

Словом, аэродром подскока нам достался приемлемый. Вот только взлетать с него оказалось сложно. Выяснилось, что поблизости попросту нет авиационного бензина, аналогичного советскому Б-70. Вместо этого через полчаса после нашего приземления к «взлётке» подкатил знакомый по фильмам о войне советский грузовичок ГАЗ-АА с полным кузовом железных бочек с надписью «CAMPSA-Mexico[7]». Вот только огорчало число, которым были промаркированы бочки: «66». Автомобильный бензин для легковушек, вроде командирской «эмки»! И как на этом вот летать?

Всё-таки мы взлетели, забодяжив мексиканскую горючку с не израсходованными остатками и пусковым бензином ПКБ. Я заранее настроился на вероятное авиапроисшествие с заглохшим в полёте мотором и неизбежную — если повезёт приземлиться в целости — чистку и промывку свечей. Они, бедные, и так вечно все в нагаре, а тут ещё такая гыдота…

Мы уже подлетали к сельскохозяйственной коммуне Бинефар, когда изукрашенные чёрно-красными и просто красными флагами грузовики анархистов и поумовцев начали выезжать из её улиц на ведущую к Барселоне дорогу. Не то машин изначально не хватало, не то леваки по пути следования подбирали соратников-активистов в каждом городке и селе, но с воздуха было видно, как переполнены вооружёнными людьми кузова, а наиболее отчаянные едут стоя прямо на подножках и сидя на крышах грузовиков. Возможно, эмоциональные каталаны прихватили с собой и пулемёты — не заметил. Зато прекрасно видел, как то тут, то там стоящие в автомобилях бойцы вскидывают винтовки, явно стараясь выцелить наши «чатос». Видел и редкие вспышки выстрелов, благодаря про себя покровителя воинов и летунов за то, что анархи до сих пор не освоили зенитную стрельбу залпами. Чтобы оказаться сбитым одиночной пулей — это должно как-то очень по-особенному не повезти. А вот если таких пуль одномоментно прилетит с полсотни — тады ой, пишите письма мелким почерком…

Ну раз так, ребята-поумята, значит, сами виноваты. Не жалуйтесь…

Истребители выстроились в круг по-над колонной. Поочерёдно, один за другим, мы вываливались из небесной карусели, снижались перед едущей колонной и на бреющем полёте прострачивали каменистую землю, стараясь спервоначалу не зацепить едущих. К сожалению, не учли степень безбашенности участников «похода на Барселону», которые не пожелали внять предупреждениям — пусть и предупредительным очередям — и продолжали движение.

Пришлось работать жёстче. Не стану утверждать, что первым, психанув, влупил короткую по капоту головного грузовика — но именно после моей очереди автомобиль, затейливо вильнув, встал, разбрызгивая кипчток и пар из пробитого радиатора. После второго «карусельного» прохода стало видно, что подобным образом повреждены и вынуждены встать без движения пять-шесть автомашин, их пассажиры разбегаются в стороны, рядом лежат и копошатся несколько раненых. Остальные грузовики храбро разворачиваются и ретируются под защиту домов и сараев Бинефара.

Ну вот почему люди начинают соображать, что не стоило им барагозить, только получив трендюлей? Ребята, ну давайте же жить дружно! И у вас, и у нас враг один — фашисты! А вы прям как не родные…

Говорят, что выражение «Добрым словом и пистолетом вы можете добиться гораздо большего, чем одним только добрым словом. Пуля очень многое меняет в голове, даже если попадает в задницу» принадлежит известному гангстеру Аль Капоне. Не знаю, возможно и так. Но вот то, что истребительная авиация, поддерживающая парламентёров, является серьёзным аргументом к взаимному согласию переговаривающихся сторон — как выясняется, непреложный факт. Мы совершили ещё один вылет к Бинефару. На сей раз обошлось без стрельбы. Леваки активно гуртовались на улочках коммуны, но желания тут же продолжить «марш на Барселону» заметно не было.

А затем нам объявили отбой готовности номер один. Настала пора прочистить свечи…

[1] «Международный комитет по применению соглашения о невмешательстве в дела Испании», создан в августе 1936 года для наблюдения за выполнением соглашения всех европейских стран, кроме Швейцарии о запрещении экспорта и транзита оружия в Испанию. Однако политика пособничества германско-итальянской агрессии, проводившаяся правительствами Великобритании и Франции, парализовала работу комитета.

[2] В нашей истории Барселонский мятеж начался не второго, а третьего мая и продолжался пять дней. По официальным данным и у лоялистов и у анархистов/поумовцев погибло по триста человек, итого шестьсот.

[3] В данном случае «колонна» — не разновидность построения, а вооружённое подразделение милисианос численностью от батальона до полка. Отсюда — испанское название чина полковника: «колонель». Хотя в испанской Гражданской войне случалось, что анархистские колонны могли «разбухать» тысяч до шести и «усыхать» до сотни. Национальные особенности, что ещё сказать без мата…

[4] В нашей истории это произошло пятого мая.

[5] На просторах Всемирной Сети попадались и такие фотографии: не то, что фузеи — натурально мужики с косами зафиксированы!

[6] Реальный факт. Именно так взлетал Я. В. Смушкевич.

[7] CompañíaArrendataria del Monopolio de Petróleos, SA: единственный импортёр нефтепродуктов в Испанию. С начала фашистского мятежа частично оказалась у франкистов. На стороне законного правительства остались центральное управление в Мадриде, лаборатория, несколько танкеров, нефтяные терминалы и комплекс хранения нефтепродуктов в Барселоне. А в Барселоне — уличные бои, в Барселоне не до бензина. Вообще же в Испанскую Республику во время той войны бензин поставлялся из СССР, Мексики и — очень недолго — из Румынии. Нефтепродукты с канарских промыслов изначально контролировались мятежниками, поставки же из США в нарушение заключённых договоров, перенаправлены к ним распоряжением директора компании «Texaco» Т. Рибера.

Глава 23

XXIII

Испания, Мадрид, 1 июля 1937 г.

Говорят, что обычай сиесты в Испанию завезли мавры. Вполне верю: у них там, на Аравийском полуострове и в Африке летом климат — как на адских сковородках. В Мадриде слегка попрохладнее, но только — слегка, засим часам к одиннадцати июльского дня людская активность на улицах и площадях почти замирает и оживляется приблизительно в шестнадцать-семнадцать. Мадридцы предпочитают пережидать самое пекло в помещениях: хотя кондиционеров в домах пока что не устанавливают, но здания здесь построены в основном из камня, с толстенными — до пятидесяти и даже восьмидесяти сантиметров толщины стенами, которые просто не успевают прогреваться от солнечных лучей. Внутри, конечно, душно — но тут уж деваться некуда: вентиляторы имеются далеко не у всех.

Но в кабинете зубного врача, который я только что покинул, вентилятор под потолком всё-таки крутился, и поэтому выход из здания на жару вызвал вдвойне неприятные ощущения. Я люблю тёплую солнечную погоду гораздо больше, чем сырую и холодную. Но «тепло» и «жарища» — понятия разные!

Резкие перепады температур далеко не всегда безобидны, и лётчикам, работающих в самолётах с открытыми кабинами, это хорошо известно. Именно взлетая с разогрето солнцем земли и работая в холодных слоях воздуха, я и умудрился застудить зубы. Как говорят в народе, «продуло» и в результате образовался болючий флюс на пол-лица.

В полевых аэродромных условиях справиться с этой дрянью «народными средствами» не удалось, вот командование и выгнало меня на три дня в Мадрид, в «отпуск по болезни»: езжай, мол, камарадо Русо, с глаз долой, не порть всем нервы — и чтоб вернулся в нормальном состоянии! А то твоей перекошенной морды не то, что сеньориты — козы крестьянские пугаются!

А чтобы два раза не ездить, Франц Кальт ещё и поручением озадачил: заехать в помещение «Мундо Обреро» и передать важный пакет заведующему бюро печати советского полпредства товарищу Маркову. Кроме того, парни — и пилоты, и техники — сочинили список на два листа: что купить в столице из всяких полезных мелочей. А куда деваться, если у местных селян на продажу имеются только продукты, вино да кустарно изготовленные ряднины и верёвочные альпаргаты. Последние, к слову, я уже давно приобрёл, используя в качестве «домашних тапочек»: носить, не снимая, американские армейские ботинки-бутсы — мягко говоря, тяжеловато, а шляться по здешней пампе после полётов босиком — неприятно из-за колючек и опасно: яд у тутошних змеек хоть и не смертельный, но укушенную ногу разносит жутко. Имел возможность понаблюдать…

Несмотря на войну и разного рода прошлогодние левацкие закидоны, торговля в Мадриде никуда не делась. Работали муниципальные и кооперативные (как их называют в Республике — «коллективные») магазины[1], и частные лавочки, функционировали рынки. Часть продуктов питания в госторговле продавалась по карточкам[2], но те же самые скажем, консервы, имелись на базаре по сто-стопятидесятикратной по сравнению с «карточной» цене. Вообще цены буквально на всё неприятно огорчали: взятые с собой песеты — в эквиваленте двухсот американских долларов, то есть почти трёх месячных средних зарплат в США — разлетелись почти полностью, причём были потрачены в основном на бытовые и «мыльно-рыльные» мелочи и пара купленных у старого букиниста на рынке книг: «Исторические трагедии» Эмилио Кастелара-и-Риполи[3] и неизвестно как оказавшаяся в Испании пушкинская «Капитанская дочка» издания ещё прошлого века, напечатанная со множеством «еров», «фит» и «ятей». Не будь томик «зачитан» в хлам — был бы знатной библиографической редкостью. А так — состояние почти макулатурное. Но хоть будет что почитать на родном языке — и то радует. Помнится, в Африке, где «настамнебыло», замполиты активно заморачивались снабжением контингента прессой и книгами из Союза: с каждым транспортом к нам доставлялись целые тюки газет и журналов военно-политической направленности и книг — как классики, так и из серии «Библиотечка журнала 'Советский воин»«. В Испании с этим грустно: советские лётчики, хоть и получают посылки с Родин и письма — естественно, прошедшие цензуру — но вот ни газет, ни книг из СССР я у них не видел. Этих парней официально тоже 'здесь нет», ведь Союз якобы «не участвует» в этой войне…

Эх, сюда бы пару танковых бригад РККА, столько же смешанных авиадивизий и стрелковый корпус… Несбыточные мечты… А жаль…

Миновав очередную баррикаду из мешков с песком, наконец, добрался до многоэтажного здания, в котором размещалась редакция газеты испанской компартии «Мундо обреро». Обстановка внутри напоминала виденный когда-то ещё в той, будущей моей молодости кинофильм «Человек с ружьём», конкретнее — сцены в Смольном в дни Октябрьского восстания семнадцатого года. С поправкой на отсутствия того самого Ленина и бородача с чайником, а также более современную одежду на окружающих. Ну и женщин, в том числе молодых и красивых, на экране почти не попадалось, здесь же их было предостаточно. Оно и понятно: большинство испанских коммунистов сейчас на фронте, «слабый пол» их успешно заменяет.

Пришлось минут десять допытываться — с применением моего ломаного испанского и матерного русского (накипело!) — где, собственно, находится «камарада Маркео», пока суровая сотрудница в выгоревшем до голубизны моно со здоровенной кобурой «Астры» на поясе не привела меня к неприметной двери на третьем этаже.

За дверью оказался небольшой рабочий кабинет с задёрнутой белой шторой — от уличной жары — окном, письменным столом, двумя книжными шкафами, заполненными не столько книжными томиками, сколько распухшими картонными папками, тремя пострадавшими от времени и жестокого людского обращения стульями и висящей на стене большой картой Пиренейского полуострова, покрытой тактическими значками и утыканной бумажными флажками на булавках.

Хозяин помещения — стройный брюнет в светлом полотняном костюме без галстука, которого можно было бы принять и за англичанина, и за француза, если бы не редко встречающиеся у представителей этих народов большие мясистые уши со сросшимися мочками, сидел на краю стола, читая с огрызком карандаша в руках какие-то бумаги из раскрытой папки.

Услышав, как я вхожу, он тут же поднялся и отложил папку на стол.

— Здравствуйте! Что Вы хотели, товарищ? — его испанский язык оказался гораздо лучше моего уровня, но до скорости, с какой общались экспрессивные испанцы, всё-таки не дотягивал.

— Салуд! Камарадо Кальт велел передать камарадо Маркову, — показал я пакет, не передавая его в руки.

— Я — Марков. Давайте сюда…

— Документ!

Понятно, что вряд ли здесь будет кто-то посторонний, но всякое случается. Думаю, многие слышали анекдот про пациента принявшего за врача пришедшего проверить проводку в кабинете электрика. Так вот в жизни ещё и не такие казусы случаются — и это совсем не смешно.

— Всё верно, товарищ. Вот, пожалуйста…

В удостоверении сотрудника постоянного представительства СССР в Испанской Республике вклеена фотография собеседника и указано, что вот именно этот человек и есть «N. M. Markov». Хотя я на девяносто девять процентов уверен, что это псевдоним[4]. Под собственными фамилиями здесь встречаются только такие, как мой предшественник в этом теле, русские эмигранты и их сыновья. В своей прошлой-будущей жизни, к слову, не знал, что таких «покрасневших белых» в Интербригадах довольно много: в советские времена просто не интересовался, а уже при РФ на глаза попадались только материалы о пошедших служить к Франко «беляках».

Передаю пакет адресату.

— Подождите, пожалуйста, минутку, товарищ…

— Русанов.

Секундная пауза — и уже по-русски:

— … Товарищ Русанов.

Взрезав конверт специальным ножичком, «Марков» быстро пробежал взглядом по тексту присланного документа.

— Да Вы присаживайтесь, товарищ Русанов, поговорим. Вас, кстати, как по имени-отчеству?

— Денис Пантелеевич.

— Ну а я — Николай Максимович, но лучше обращаться по фамилии. Так проще, без лишнего официоза… А ведь я вас помню. Это же Вы осенью на бомбардировщике франкистский истребитель сбили? Ещё ваш портрет в газете напечатали…

— Я. Только на портрете я не слишком-то похож. Да и посбивал за эти месяцы уже не только тот истребитель. И самого сбивали, на то и война.

— Тем лучше, Денис Пантелеевич, тем лучше. Авось враги не признают, если что случиться. Вы вот думаете, наверное, к чему весь наш разговор?

— Не думаю. Товарищ Кальт — мужчина серьёзный и без причины боевого лётчика вместо почтальона использовать бы не стал.

— Верно. Франц Генрихович прислал именно Вас не просто так, а для серьёзного дела… Закуривайте! — «Марков» протянул через стол раскрытый портсигар, наполовину заполненный коричневатыми сигаретами без фильтра.

— Благодарю, не курю. Бросил, ибо вредно для здоровья.

— Вот как? А я слышал иное[5]. Ну да не суть.

А суть в том, что, по отзывам Франца Генриховича… и некоторых других товарищей… Вы, товарищ Русанов, обладаете рядом качеств, необходимых для работы в пользу нашей общей Родины. Вот: «смел, исполнителен, разумно осторожен, инициативен, отличный разведчик[6]» — «Марков» отложил в сторону только что процитированное письмо Кальта.

— Там ещё должно быть указано: «бывший царский кадет, эмигрант и меркантильный тип, воюющий за деньги». Да и разведчик я, вообще-то, воздушный. А Вам… Николай Максимович… нужны, как я понимаю, разведчики другого профиля. И даже не столько разведчики, сколько информаторы?

— Не мне…

— Пардон, оговорился. Не Вам лично, а вашему ведомству.

«Марков» длинно затянулся сигаретой, явно обдумывая мой ответ.

— Да, лично мне многого не нужно. У меня и так всё есть.

«Ага, как в мультике: „есть свой дом, он тёплый. В нём одна комната и кухня“. Вот только как бы „лохматость“ не повысилась и не пришлось зимой на снегу спать. На Колыме, говорят, снега много. Про предателя-перебежчика „Орлова“, который как раз сейчас тоже где-то в Испании, я по телеку передачу смотрел, как бишь его настоящая фамилия[7]… Там говорили, что всех орловских подчинённых после его побега в Америку отозвали в Союз и устроили следствие по ним».

…– А вот Вам, товарищ Русанов, полагаю, нужно. И это нужное мы можем помочь заслужить. Например, советское гражданство и возвращение на Родину. А также серьёзное звание — ведь Вы, поступая в кадетский корпус, рассчитывали сделать офицерскую карьеру? В Советском Союзе офицеров нет, но командирские звания и связанные с ними преференции имеются. Опять же — боевые награды, а орденоносцев в СССР очень уважают…

— Уточните, товарищ Марков, один момент…

— Внимательно слушаю…

— ГРУ или ИНО[8]?

Снова короткая пауза на раздумья. Действительно, откуда лётчику-эмигранту знать, что означают эти абрревиатуры? Их и в Союзе-то не каждый рядовой гражданин в эти годы слыхал, хотя вроде бы и не гостайна.

— ИНО.

— Ну что же,…Николай Максимович… Я Вас понял. То, что Вы сулите — конечно, хорошо… Но расплывчато. Пока что надобно мне бить фашистов, а не чины с орденами на Родине получать. Так что оные чины откладываются на неопределённое время. И то — если будем живы к тому времени.

Вот что я Вам отвечу,…Николай Максимович… «Стучать» на своих боевых товарищей не стану. Почти уверен, что такого рода «информаторы» у вашего ведомства и без меня имеются. Что же касается сотрудничества после этой войны, скажем, при возвращении в Америку… Обсуждаемо. Но, как уже упомянуто, перед Вами — меркантильный тип, обретающийся в самой капиталистической из всех капиталистических стран. Потому при всех моих симпатиях к Советскому Союзу и безусловном уважении к НКВД — бесплатно работать не буду. Вот такая я сволочь.

— А кто говорит про «бесплано», товарищ Русанов? Я, например, тоже оклад получаю…

— Ага. И командировочные тоже… Но всё относительно.

Слыхал я как-то одну историю про одного сотрудника британской SIS[9]. Он планировал жениться на дочери своего начальника, но прежде потребовалось послать его в одну ближневосточную страну. Вот начальник ему и выдаёт «легенду»: «Там вы будете работать в роли богатого белого путешественника, наследника английского лорда: снимете лучший номер в лучшем отеле, будете ездить на дорогом кабриолете и узнавать придворные тайны местного шейха». Тот, конечно, рад. И тут — бац! Поссорился со своей девушкой. Наутро приходят к нему громилы из силовой поддержки: «Вот что, „легенда“ изменилась. Теперь ты — рядовой эмигрант, одноногий и одноглазый калека — жертва Великой войны. И узнавать тайны будешь, общаясь с завсегдатаями подпольных опиекурилен». Ну и вышибли тому глаз и оторвали ногу…

Так вот мне, товарищ Марков, предпочтительно, чтобы действовала легенда — и оплата — приближённая к первому варианту.

— Ну Вы и нахал, Денис Пантелеевич… Но — в своём праве. Давайте присвоим Вам псевдоним «Нахал»? — и лыбится, паразит такой.

— Нет, «Нахал» слишком сильно ассоциируется с моей скромной персоной. Давайте что-нибудь менее явное. Как Вам «Кызылбаш»?

— А почему «Кызылбаш»?

— А разве я похож на перса? Вроде бы нет. Да и голову хной не крашу. Ну, а какого цвета идеи в этой голове — об этом противника информировать не собираюсь. Официально я — простой наёмник, воюющий за деньги, причём деньги неплохие. Так что когда у американского правосудия возникнут ко мне вопросы — а они возникнут — всегда могу ответить: «Всё это — только бизнес, ваша честь! Ловкость рук и никакого коммунизма!». А о сотрудничестве с ИНО, надеюсь, никто там не узнает…

— Так Вы всё-таки согласны на сотрудничество?

— Вполне. Но, повторяю, предпочтительно после этой войны. Потому что сейчас самые ценные сведения, которые я могу предоставить, это количество патронов в магазине армейского «Кольта» и максимальная скорость устаревшего самолёта «Грумман» — но это в СССР и без того знают. А после возвращения в Америку придётся специально начать сбор нужной информации.

— А что, уже передумали остаться после войны в «Испанской Социалистической Республике»?

Про ИССР я упоминал только в беседе со Смушкевичем, правда, при свидетелях, так что утверждать, что именно он поделился с чекистами — стопроцентно нельзя…

— Уточняю: Советской Социалистической. В составе Союза ССР. Увы, это как раз те самые времена «чинов и орденов», о которых Вы упоминали и которые откладываются на некоторое время. Так что пока в ближайшей перспективе — Соединённые Штаты, а там будет видно.

К слову, товарищ Марков, я тут подумал о связи в будущем. Вы ведь со мной туда вряд ли поедете, значит, прибудет связник. Так вот пароль для встречи, который я уж точно никогда не забуду:

'– У вас продаётся славянский шкаф?

Ответ:

— Шкаф уже продан. Есть никелированная кровать.

Продолжение пароля:

— С тумбочкой?

Ответ:

— С тумбочкой![10]'

[1] Всего летом 1937 года в не оккупированной фашистами республиканской зоне существовало 2213 коллективных хозяйства, порой объединявших всё население целых сёл.

[2] В Мадриде выдавали по карточкам в месяц не более 3 кг хлеба, 300 г риса, 1100 г бобовых, 200 г мяса, 100 г трески, 50 г кофе. Молоко получали только дети.

[3] Испанский писатель и политик, с сентября 1873 по январь 1874 — президент Первой Испанской Республики.

[4] «Н. М Марков» — один из псевдонимов советского разведчика Наума Марковича Белкина, участника четырёх войн, успевшего до Испании послужить на нелегальной работе в Болгарии, Югославии, Уругвае и Германии. Умер от тифа в Иране в 1942 году.

[5] Вплоть до 1960-х годов информация о вреде курения не слишком распространялась. Наоборот, в первую очередь с подачи фирм-производителей табачных изделий, утверждалось, что табачный дым полезен при ряде болезней — даже туберкулёзе, а мужчина с сигаретой или трубкой во рту рекламировался как символ мужественности. В СССР же люди в немалой степени ориентировались на «вождей», а из некурящих в советском руководстве был только К. Е. Ворошилов. Так что было с кого брать вредный пример.

[6] Цитата из реальной характеристики. Разумеется, не литературного персонажа.

[7] Фельдбин Лейба Лейзерович.

[8] Главное разведывательное управление РККА и Иностранный отдел НКВД соответственно. И то и другое суть органы зарубежной разведки СССР, но подчинявшиеся разным Наркоматам, чьё руководство не слишком «жаловало» друг друга.

[9] «Секретная разведывательная служба МИД Великобритании», (СИС / МИ-6) (англ. Secret Intelligence Service, SIS/Military Intelligence, MI6) — служба внешнеполитической разведки Великобритании.

[10] Из культового кинофильма «Подвиг разведчика», вышедшего на экран в 1947 году, ровно через 10 лет после описываемых событий.

Глава 24

XXIV

Испанское небо, 20 июня 1937 г.

«Это неправильные пчёлы!». И война это неправильная. И история постепенно становится неправильной. Немцы неприятно активизировались: теперь всё чаще в воздухе сталкиваемся с «Мессершмиттами Бф-109». Фрэнк Тинкер свалил уже два таких самолёта, крайний из них — третьего дня, «Эрнандо Диас Эванс[1]» и я — ещё по одному, а парни из Советского Союза за месяц с небольшим «уронили» ещё восемь «мессов», пару новеньких «Юнкерсов-87» и почти два десятка немецких и итальянских машин, поставленных франкистам раньше. Увы, Эванс, сбив «Мессершмитт», прозевал другого противника и был сбит над вражеской территорией. Все наши считали его погибшим, но вчера мятежники в очередной раз сбрасывали листовки с призывом переходить на их сторону. В качестве доказательства на части из них была и постановочная фотография Эрнандо за обеденным столом. Знают, собаки страшные, что на передовой бойцам Народной армии сейчас голодно, вот и подманивают жареной индюшкой на блюде перед пленным американским лётчиком. Мол, «Хуан, сдавайся!». Вот только Хуаны хорошо помнят массовые казни заподозренных в сочувствии к левым во всех занятых франкистами городах. И членов семей расстреливали, и раненых докалывали штыками, раскалывали головы киркомотыгами и молотками. Поэтому в плен мало кто стремится, дураки уже закончились.

Похоже, дураки заканчиваются и в другой части планеты. Попытка переворота в СССР военным-заговорщикам не удалась. В Московском военном округе помимо решившихся «сыграть ва-банк» Тухачевского и Гамарника чекистами было арестовано более полутора сотен человек командного, начальствующего и политического состава Красной армии в званиях от капитана и старше, и какое-то количество «перекрасившихся» сотрудников НКВД. В Свердловске комкор Илья Гарькавый, свояк Якира через жену, подняв по тревоге части вверенного ему Уральского округа, отдал приказ об аресте членов обкома партии и разоружении сотрудников местных органов НКВД, но его самого попытался задержать не подчинившийся приказу некий старший лейтенант. Гарькавый бежал, но не сумев скрыться, застрелился. Его заместитель, комкор Матвей Василенко, связался с Москвой и договорился о капитуляции взбунтовавшихся частей под личные гарантии Маршала Будённого, заявив при этом, что был обманут Гарькавым.

А вот Ионе Менделевичу Якиру удалось на несколько дней стать диктатором, опираясь на штыки части войск Киевского военного округа. Он объявил о введении военного положения на территории УССР, и перекрытия всех административных границ с сопредельными советскими республиками. При этом были отправлены эмиссары в Румынию, Турцию и Польшу с предложением об установлении дипломатических и торговых отношений с «обладающей государственным суверенитетом Советской Украиной». Вот уж точно, дуб — он и с ромбами в петлицах дубом остаётся, каким бы хитрецом себя не мнил. В отличие от своего свояка Гарькавого командарм первого ранга, не стал в открытую конфликтовать с ЦК КП(б)У и Совнаркомом УССР и устраивать аресты. Напротив, предложил Панасу Любченко[2] выдвинуть кандидатуру того на пост будущего «президента суверенной УССР». Впрочем, на четвёртые сутки своего «диктаторства» Якир был арестован прямо в кабинете своим же заместителем — бывшим первоконником Семёном Тимошенко.

К слову, новым наркомом обороны СССР был назначен раненый, но вполне дееспособный Маршал Александр Егоров, а его первым заместителем — Будённый. И тот и другой вместе с погибшим Ворошиловым в годы Гражданской войны входили в первый Реввоенсовет Первой Конной Армии[3] и были с тех пор особо не любимы «птенцами гнезда Троцкого», несмотря на полковничий чин Егорова при царе.

Всё это удалось вычленить из газетных публикаций, листовок — как республиканских, так и щедро сбрасываемых на наше расположение франкистских, и радиопередач. Учитывая, что немало добровольцев ориентировались на Советский Союз как на первое в мире государство социальной справедливости, майские события в СССР крепко покачнули среди них его авторитет. В известной мне истории ничего подобного не случилось — скорее всего, «органам» удалось предотвратить — и теперь я крепко переживал: что же будет дальше? Если верить средствам массовой информации, Сталин при покушении выжил, но состояние его здоровья было тяжёлым. Что, если он вдруг помрёт до двадцать второго июня сорок первого? Не уверен, что найдётся такой же популярный, эрудированный и в то же время жёсткий лидер, который сумеет руководить страной и Ставкой ВГК, как он — пусть и через многие ошибки сумев привести народ к Победе…

А вот немчура будто с цепи сорвалась. Мало того, что «Легион „Кондор“» получает новейшие самолёты — он получает их в совершенно неприличных количествах! Уже недели две гансы летают группами от восьми и до двадцати машин, нам же приходится принимать бой тройками, в лучшем случае — шестёрками. Ну не успевают авиамеханики приводить в летающее состояние наши изодранные в тряпочки истребители! И если плоскости и фюзеляжи ещё как-то получается залатать, то большинство моторов выработались в хлам, а новых поставок из Союза нет, и когда будут — никому неизвестно. Дошло до небывалого: сейчас в нашей Первой Интернациональной эскадрилье образовалось по полтора пилота на летающий самолёт! Из своего детства помню мультфильм о нерадивом школьнике, у которого в задачке получилось «полтора землекопа». Тогда было смешно… А вот сейчас ощущать себя «половинкой пилота» как-то грустно…

Но вот конкретно сейчас — моя очередь управлять «курносым». Двенадцать минут назад наше дежурное звено подняли в воздух: пехота с переднего края дозвонилась, мол, фасистос «в силах тяжких» гоняют одинокую «Наташу» над позициями, как футболисты мячик по газону. Да, как это ни удивительно, но на этой суматошной войне очень плохо обстоит дело с радиосвязью, однако в ряде мест вполне функционирует связь телефонная, сохранившаяся «со времён до мятежа». И офицеры обеих противоборствующих армий с удовольствием используют «межгород», причём звонят не только в другие подразделения, как в нашем случае, но и самозабвенно переругиваются с сеньорами по ту сторону фронта. Ну да шут с ними, и с испанцами и с их личными тараканами в головах: у нас задача — успеть выручить «Эр-Зет», пока ребят совсем не заклевали…

Из-за нехватки самолётов уже недели полторы летаем парами, вразрез с нынешними уставами и наставлениями. Но это не беда — проблема в отсутствии постоянного ведомого. В «американском крыле» Интернациональной эскадрильи в настоящее время нас, граждан США, только трое: Фрэнки Тинкер, его ведомый Джеймс Пек из Пенсильвании и аз, многогрешный. Джеймс Линкольн Холт Пек — вообще фигура примечательная: это единственный негр из известных мне, сумевший стать пилотом-истребителем. Я знаю про сформированные из негров во время американской Гражданской войны «чёрные полки», даже кино как-то смотрел в своей прежней жизни, «Глория», кажется, называлось. Впрочем, с тех лет в Америке отношение к ним хоть и улучшилось, но не намного. В армии они имеются, но относятся к ним, как к стройбатовцам из анекдота: «такие звери, что им автоматы боятся давать: вместо номера личного автомата — номер личной лопаты». А вот Пек как-то исхитрился взлететь на боевом самолёте. Мало того: на его счету уже три фашистских самолёта: «Хейнкель» и пара «Фиатов»[4].

Потому-то сегодня вместе со мной летит простой испанский парень Хулио Маркес Санчес, до начала мятежа работавший учителем физики и химии в Кордове. Когда в июле тридцать шестого полковник Каскахо совершил в городе военный переворот, то только за первую неделю националистами было расстреляно, забито палками до смерти и попросту зарезано марокканцами больше двух тысяч человек — как приверженцев Республики, так и членов их семей. Голосовавший на выборах за Народный фронт молодой учитель сумел бежать из родного города а затем вступить в Народную армию. Повоевав в пехоте, он добился зачисления в школу пилотов, где его научили управлять самолётом. Сегодня у парня третий боевой вылет. Если повезёт — может быть, будет и четвёртый. А если повезёт ну очень сильно — Санчес доживёт до конца этой войны и снова сможет учить подростков законам Ломоносова и таблице Менделеева. Или в Европе это не проходят?

Вот и наша цель: вдалеке видны вьющиеся в воздухе «комарики» самолётов. По мере приближения они растут в размерах. Три, четыре, шесть… Пять фашистских истребителей развлекаются, поклёвывая очередями республиканский «Эр-Зет», шестой, пачкая пронзительно-голубое небо дымовым хвостом, уходит со снижением куда-то в тылы франкистских позиций. Молодец бортстрелок! Одобряю! Пять вражеских машин против наших трёх, включая «Наташу» — многовато, конечно, но могло быть и хуже. Тем более, что это не «Мессершмитты», которых я несколько опасаюсь, зная возможности своего «чато», а итальянские «Фиат-CR.32» — аппараты, сопоставимые с «И-пятнадцатыми». Вот они уже недалеко. Теперь невооружённым глазом видны подробности, и они не радуют: «красный» штурмовик-разведчик, судя по излохмаченным в буквальном смысле в шматы плоскостям и дырявому фюзеляжу, держится в воздухе уже не подчиняясь законам аэродинамики, а исключительно на классовой ненависти и силе воли пилота. Долго это продолжаться не может.

Качаю крыльями ведомому: «Хулио, не тормози! Делай, как я!». И, пока нас не заметили, пристраиваюсь сбоку к одному из фашистов. Прав был император Рима Август, не зря в его честь месяц в календаре ввели: «festina lente». Сейчас здесь его бесславных «потомков» многовато, а пулемёты на «И-15» — прожорливые. Это только кажется, что три тысячи винтовочных патронов в боекомплекте — много. На земле, в четыре ствола при пулемётной засаде — конечно, неплохо, но в воздушном бою — увы… И отстрелянную ленту в полёте на новую не поменяешь. Потому-то и поспешай медленно!

Вот уже вижу в кабине итальянского истребителя голову в коричневом лётном шлеме. Вот весело блеснула на затылке никелированная пряжка. Пулемёты у меня сведены на прицельную дистанцию в пятьдесят метров, хотя по наставлениям ВВС Красной Армии полагается — на двести. Но мы-то не в Союзе и даже не в РККА служим. Так что полста метров — даже многовато.

— Н-на!

Злые пулемётные очереди заставляют мой «чатос» вибрировать. Кабина «Фиата» всплёскивает красным, будто бы сработал краскопульт маляра-авангардиста. Фашистский истребитель, будто замерев на долю секунды, клюёт носом и, вращаясь, устремляется к земле.

Сзади-слева в сторону итальянцев уходят длинные трассы. Санчес слишком буквально воспринял команду «Делай как я» и влупил издаля. Вот Хулио на мою голову… Синьоры-то пока что в большинстве — и теперь они нас заметили…

Три итальянские машины оставляют в покое «Наташу» и норовят набрать высоту, чтобы выцелить нас с выгодной позиции. Четвёртый, оставшийся без ведомого, продолжает лупить по «Эр-Зет». Но то ли от личной косоглазости и криворукости, то ли просто на нервной почве, вроде бы не очень попадает. Выжав скорость на максимум, демонстрирую синьору атаку, с целью отогнать. Фашист купился, сваливается в штопор: видимо, всё-таки пилот он неплохой, фигура-то для биплана рискованная, можно и не выйти до столкновения с землёй. Ну ладно, пшёл он к Муссолини!

Мне вниз не надо, нас сейчас как раз сверху попытаются прижать… А вот фасцию им на воротник!

Санчес умудряется держаться у меня в левой-задне-верхней полусфере. Молодец! Выживет — авось и неплохим пилотом станет. Выворачиваем парой навстречу фашиками. Не то, чтобы прямо в лоб, но атакуем в переднюю проекцию. Стрелять так — неудобно: в передней части фюзеляжа у «Фиатов» — двигатель, а его винтовочной пулей не очень-то пробьёшь. Но пугануть синьоров стоит…

Стараясь делать отсечки по пять-десять выстрелов, что при скорострельности моих ПВ-1 в семьсот пятьдесят выпускаемых за минуту пуль, непросто, стараюсь достать переднюю верхнюю часть фюзеляжа вражеского самолёта позади крепления крыльев. Там у лётчика «ветровое» стекло полуоткрытой кабины, а в кабине его собственный, подверженный ранам организм. Оно страшно, когда перед глазами злые остроконечные кусочки металла рвут обшивку, стремясь разбить оргстекло и вонзиться в смуглое лицо красавчика из Вероны или из Флоренции…

Ну, насчёт «красавчика» — это уже допущение: всё равно на таком расстоянии черты закрытой лётными очками физиономии разобрать сложно. Но да: итальянскому пилоту стало страшно. И он попытался отвернуть, вывернуться из-под пуль Тульского патронного завода. И зря.

Увидев оказавшееся в прицеле «брюхо» истребителя, я не стал больше жмотничать, взрезав фюзеляж длинной очередью. А вот нефиг! А то разлетались, хероватые, в небе порядочному человеку пройти негде…

В моей прежней жизни не доводилось слышать об особом героизме итальянских войск в годы Второй мировой войны, по крайней мере — на советской территории. Разве что упорная оборона остатков окружённых в Гарбузовке и в Миллерово, что в Ростовской области, дивизий — но там их «подпирали» отступавшие вместе с ними из-под Воронежа немцы. Впрочем, может, я чего-то и не знаю. Но вот конкретно сегодняшние истребители, потеряв своё подавляющее численное преимущество в бою, видимо, решили, мол, «не больно-то и хотелось» и шустро смылись, спеша пересечь недалёкую линию фронта. Мы же с Санчесом также не стали гнаться за ними, как ёж за гадюкой, а пристроились к изувеченной «Наташе», провожая до аэродрома.

На развороте «Эр-Зет» не удержался и резко скользнул вниз. Тут же выровнялся. Стал круто снижаться, раскачиваясь. Мне казалось, что авиакатастрофа неминуема, но в последний момент его нос как бы нехотя задрался вверх. Самолёт с треском ударился о землю. Пробежав с десяток метров по полосе машина развернулась и, накренившись, остановилась, вздымая пыль продолжающим вращаться пропеллером. Потом замер и он. К покалеченному самолёту рванулись санитарная и пожарная машины, вслед за ними бросились было лётчики, но им пришлось умерить скорость: пролетев над «Эр-Зетом», на ВПП приземлились сперва я, а за мной — Санчес. Я откровенно опасался, что бывший учитель не сумеет нормально посадить «И-пятнадцатого» из-за укороченного пути посадки — но всё обошлось. Вскоре и мы, вместе с остальными лётчиками — в основном, парнями из СССР, но и французами и испанцами, среди которых оказался и командующий всей республиканской авиацией «летающий генерал» Сиснерос.

Обхватив руками пулемет, на край левого борта кабины навалился убитый бортстрелок, его чёрные волосы бережно, будто боясь потревожить, шевелил ветерок. В передней кабине, прижавшись лицом к приборной доске, неподвижно сидел окровавленный лётчик. Офицер штаба авиации Республики Кутюрье, успевший подъехать раньше всех на санитарной машине, стоя на крыле самолета, быстро расстёегивал привязные ремни. Раненый пилот с трудом поднял голову и медленно открыл глаза:

— Кутюрье! Колонна танков из Саламанки… Идут на север… Орудия… пехота… Много машин… Над Сеговией сильный огонь… зенитки… Мы сбили два «фиата»… Хуан… Он попытался повернуться к задней кабине, где полагается сидеть бортстрелку, но силы оставили его. Голова раненого дернулась и медленно склонилась к плечу.

Я знал их обоих. Познакомились в дни, когда меня прикомандировали к эскадрилье «Эр-Зетов». Немец и испанец. Опытный ветеран Великой войны и шестнадцатилетний крестьянский подросток. Воспитатель и воспитанник…

Курт Шмидт, офицер кайзеровской армии, пилот Первой мировой, дравшийся на Западном фронте и заслуживший Железный крест обоих классов, В октябре двадцать третьего года дрался на баррикадах Красного Гамбурга, хотя и был беспартийным. Когда восстание было подавлено. Шмидта арестовали и суд приговорил его к восьмилетнему тюремному заключению. Выйдя на свободу, лётчик не сумел найти работу на родине и уехал в Латинскую Америку, где летал пилотом в коммерческой фирме. Когда в Испании вспыхнул фашистский мятеж, Курт расторгнул контракт и приехал через Атлантику помогать защищать Республику. Сперва он служил авиамехаником, и лишь после прибытия из СССР «Эр-Зетов» был назначен командиром авиазвена.

Родители шестнадцатилетнего Хуана Гонсалеса погибли при налёте фашистской авиации на Аранхуэс. Шмидт помог Хуану похоронить их, А подростка, оставшегося без семьи и крова, забрал к себе. В феврале тридцать седьмого в одном из боёв был тяжело ранен бортстрелок «Наташи». Хуан заменил его, благо уже был знаком с турельным пулемётом. Почти полгода они летали вместе: Курт и Хуан, воспитатель и воспитанник, немец и испанец. И в сегодняшнем бою парень, как мог, прикрывал спину своего старшего друга. До последнего своего вздоха прикрывал. До последней выпущенной пули…

[1] Настоящее имя — Гарольд Эдвард Даль из Иллийноса, США.

[2] В описываемый период — председатель Совнаркома УССР, члено Политбюро ЦК КП(б)У.

[3] На самом деле герой ошибается: в РВС Первой Конной Армии входил не Егоров, а Ефим Щаденко. Тем не менее военспец Егоров активно «пробивал» создание Конармии, и, действительно, не ладил с Наркомвоенмором.

[4] В нашей истории с 1936 по 1938 год Дж.Л. Х. Пек сбил пять германских и итальянских истребителей. По возвращении в США оказался в «чёрных списках» и, несмотря на неоднократные попытки, не смог поступить на службу военным лётчиком даже в период участия Штатов во Второй мировой войне.

Глава 25

XXV

Испанское небо где-то между Мадридом и Гвадалахарой, 26 июля 1937 г.

Мы падали на строй «Юнкерсов» сверху. Четверо — на два десятка. Грустно воевать без радиосвязи…

Замечаю, как бешено затрепетали огненные снопики на дульных срезах пулемётов Тинкера. Несколько мгновений спустя вспыхнул и пошёл к земле идущий рядом с флагманом бомбёр: одна из очередей прошила бензобак. спикировав, я тут же зашел в хвост другому «Юнкерсу» и расстрелял его в упор, стараясь не наскочить на трассу заднего пулемёта. ЭмГэ-пятнадцатый — оружие серьёзное, больше тысячи двухсот выстрелов в минуту может выдавать. В случае чего разрежет «чато» как тортик ножиком… Немецкий бомбардировщик как бы завис в воздухе — и вот уже от него отделились три темные фигурки, над которыми футуристическими цветками наполнились купола парашютов. Спускайтесь, гансы, спускайтесь… Сегодня ветерок хоть и не сильный, но дует на юго-восток, на удерживаемую республиканцами территорию. Были б вы испанцами-франкистами, может и укрыл бы кто-нибудь из сельских богатеев. А вот «алеманос» и «итальянос» тут не любят крепко, особенно бомбардировщиков: хотя от этих мест до Страны Басков с заровненной с землёй в апреле лётчиками фон Рихтгофена Герникой[1] далековато, но на Мадрид «Юнкерсы» летают регулярно и слишком часто встречая отпор республиканских истребителей предпочитают сбрасывать бомбы куда попало, чтобы суметь унести «крылья, ноги и хвосты». А «куда попало» означает: попало на крестьянские поля, отары и жилища. Так что если попадутся гансы в руки здешних кампесинос, то вряд ли те станут передавать пленных республиканским властям. Сами ухайдакают, и хорошо, если просто пристрелят без мучений.

Строй немецких бомбардировщиков рассыпался. «Юнкерсы» со снижением устремлялись в разные стороны. Лишь восемь или девять машин, тесно сбившись в кучу и взаимно прикрываю соседей пулемётами бортстрелков, упорно пёрли к Мадриду. Однако атаковать их в эту минуту уже не было никакой возможности — свалившиеся со стороны солнца «Хейнкели» и «Мессершмитты» тут же накинулись на наш «американский квартет».

Карусель воздушного боя — словно пружина: она то сжимается, и тогда крылатые машины мечутся в узком кругу, чудом не сталкиваясь друг с другом: хотя правильнее говорить — враг с врагом, то внезапно точно центробежной силой разбрасывается далеко в стороны, и тогда небо вокруг кажется настолько чистым, спокойным, что не верится, будто вокруг — враги, а где-то рядом — свои. И тут же другая сила, центростремительная, вновь вбрасывает в круговорот перкаля, металла и пулемётных трасс.

Такой вот «центробежной силой» от моего самолёта оторвало ведомого. Неудивительно: всё-таки Маркес Санчес — пилот молодой и вообще: «интеллигенция». Вот и не удержался Хулио на своём месте — позади и чуть выше. Паршиво, конечно. Пока искал глазами ведомого — заметил перу «Ме-сто девятых», явно нацелившуюся зайти ко мне в хвост. Фиг вам! Резко, чуть ли не вокруг собственной оси, разворачиваю истребитель: спасибо товарищу Поликарпову и всем сотрудникам его КаБэ, а также инженерам и рабочим авиазавода! Конструкция «И-пятнадцатого» позволяет ещё и не такое маневрирование. Жаль, что только на горизонталях. Короткими, резкими очередями пытаюсь заставить ведущего фрица отказаться от атаки. Нет, немцы упёртые: отвернуть-то отвернули, но тут же, сманеврировав, пытаются достать меня сбоку. А пули-то у них, похоже, разрывные: отчётливо вижу клубочки дымов, тянущиеся пунктиром метрах в двадцати перед моей машиной.

Да что я, гимнаст, чтоб так кувыркаться? Задрали гонять, сволочи! После войны если останусь без работы — в цирк пойду, «сальто-мортале под куполом», блин! Публика в очередях за билетами давиться будет! Попались, гады, опытные… То есть я им попался…

Что всего грустнее — приходится отгонять гансов очередями, а ведь тут не игрушка на компе, патроны ни фига не бесконечные!

Краем глаза замечаю недалеко парасоль[2] с красной полосой поперёк киля и республиканской «трёхцветкой» на хвосте. «Девуатин Д-371», в начале войны такие были в нашей Интернациональной эскадрилье, но я их уже не застал — нас, американцев, перебросили на Центральный фронт из Страны Басков уже когда появились советские истребители. А «Триста семьдесят первые» передали в авиашколу, чтобы было на чём учить курсантов-авиаторов. Откуда он тут взялся и чего полез? «Мессеры» этого «Девуатина» сгрызут как семечку и шелуху выплюнут! Тут на «чато» выкручиваюсь только за счёт манёвренности машины и личного опыта, а он?..

А неизвестный республиканец — наш парень! Метров с двухсот, из невыгодной позиции послал длинную очередь в сторону немецкой пары. И даже почти попал: ведущий ганс вынужденно отвернул, чтобы не наскочить на встречные пули, и за ним, будто приклеенный, отвернул его ведомый. Спасибо, братка!

Чуть качнув испанцу крыльями, изворачиваюсь и спешно стараюсь отобрать у немцев высоту на встречных курсах. Но «Ме-стодевятые» имеют всяко больший «потолок» и пилоты там — не первый день летают. Так что удаётся только на краткое время сравняться. Понимаю, что сейчас они меня опять поймают, достаточно только разминуться, а ведь в небе это — быстро! Эх, где мой Су-двадцать седьмой! Нет его пока в природе…

Замечаю внизу моменты разорванного в клочки воздушного боя: трое «Хейнкелей» зажали ещё один «Девуатин», чуть дальше кувыркается вниз, к земле, дымящий немецкий бомбёр, две пары «Мессершмиттов» берут в «коробочку» «И-пятнадцатый»… И ведь ничем помочь не могу! Впереди — фашистский истребитель, вижу даже контур врага за стеклом фонаря кабины. Вдавливаю гашетку — н-на!.. И очередь осекается.

Жарко в июле в Испании. И самолётом управлять физически трудно, не зря нас кормят по повышенной норме. Никто не подумает ничего, узнав, как я вспотел сегодня. Да и не узнает никто… Долетался, «Денисио Русо»…

Ахервам! «И-пятнадцатый» — не «Сушка», но какие варианты? Тяну управление на себя и тут же подопускаю. Движок захлёбывается и обиженно глохнет, даже сквозь лётный шлем слышу, как трещат и плачут от боли лонжероны… Но всё-таки истребитель исполняет что-то, отдалённо напоминающее неизвестную никому в этом времени «кобру», но, не завершив фигуру, я умудряюсь уронить его сверху на «месса»…

Очнулся от холодной боли на лице, ветра, норовящего выдавить глаза. Падаю!

Падаю сам-один, без своего «чато» с боровым номером «семьдесят четыре». А ветер в лицо, значит, от скорости. Кое-как нащупываю вытяжное кольцо, выдёргиваю его — и секунду спустя ощущаю боль на внутренней части бёдер, резкий рывок и кувырок с мгновенной остановкой в воздухе. Это получается, падал я башкой вниз. Не, я понимаю: мы ребята крепколобые, в лётчики иные не идут — но протаранить башкой земную кору вряд ли получилось бы. А боль… Ну, динамический удар — это такая штука… Должно быть, в полёте или уже при падении как-то не так сместились ремни парашюта. Бывает… Вот только болит не только там — боль ощущается по всему телу. А так быть не должно. Или должно? Не знаю, я не доктор, и из самолёта в воздухе пока не выпадал. А может, меня ранило в бою, а я не понял?

[1] 26 апреля 1937 года авиацией «Легиона „Кондор“» на город Гернику — историческую колыбель Страны Басков (в сравнении с Россией — у нас таковыми являются Старая Ладога и Новгород) было сброшено 27 тонн авиабомб. При этом уничтожено и повреждено 99% зданий. Число погибших по официальным франкистским источникам — 164 человека, по данным иностранных репортёров и правительства Страны Басков — в десять раз больше — 1600 (вместе со скончавшимися от ранений и ожогов). И это при том, что накануне Гражданской войны в Испании в городе жило всего 3700 человек.

[2] Самолёт-моноплан с крылом, закреплённым над фюзеляжем при помощи подкосов.

Глава 26

XXVI

Испания, госпитальная палата, неизвестное место, 28 июля 1937 г.

Синее-синее небо. А в небе — облака. Нет, не облака: парашюты. Десятки парашютов. И горящие лотарингские кресты. Это что — Ку-Клукс-Клан? Нет, у тех кресты простые, о четырёх концах. А эти — шестиконечные, блестящие… Как так — блестят и пылают? И от некоторых отваливаются перекладины? Нет, это крылья. А кресты — самолёты, только они очень, очень высоко. И падают и скоро упадут совсем. А я почему-то не в кабине, я лежу на спине и смотрю в синее-синее небо. Лежать больно и жёстко, хотя вокруг растёт пожухлая из-за испанской жары трава. Голоса. Не русские и не испанские слова. И это не английский. Немецкий? Я по-немецки понимаю плохо, учил ещё в школе. Ну как «учил»? «Проходил» — вернее. И всё больше мимо. Песню вот помню наизусть, «Дружба — Фройндшафт». Одно время её на советском радио весьма активно крутили. Но эти двое — не поют. Немцы… Значит, всё-таки подвёл ветер. Снёс за фронт… С трудом нахожу на пузе кобуру и вытаскиваю доставшийся «по наследству» от Дениса Русанова «Смит-энд-Вессон». Пытаюсь взвести тугой курок, но палец — срывается, соскальзывает… Небо закрывают два тёмных силуэта людей с винтовками… Немцы… А трава воняет мочой и карболкой…

Вываливаюсь из кошмара. На спине лежать жёстко, болит тело, левая нога и руки. Только голова не болит почему-то. Как в старой хохме: «Чему там болеть? Там же кость»!

Вонь карболки и мочи никуда не делась, зато теперь её усугубляют чьи-то стоны и звуки чьей-то беседы. Нет, не на немецком. «Пшекают» по-польски двое. Этот язык на слух определяю достаточно просто. Но вот с пониманием есть проблемы, не говоря уж об общении на нём. А ещё говорят — братья-славяне. Ну да, братья. Только двоюродные и не всегда адекватные. Несчастный народ: крайние лет… Да нет, пожалуй, не лет — веков несколько — им крайне не везло с правителями. И не столько с королями, сколько с магнатами. Так-то они — люди как люди, общался с некоторыми, понятно, русскоговорящими. Не сказать, что все прямо уж так любят Россию и СССР, но и поголовной ненависти не заметил. Но вот германцы абсолютно всеми поляками воспринимаются как враги. Собственно, почти половина польской территории в будущем будет состоять из отобранных обратно земель, некогда завоёванных немцами, да ещё большей части Восточной Пруссии (немножко осталось Советскому Союзу — но гораздо меньше, чем Польше). Вот такая загогулина: территории отобрали, но ненавидеть былых захватчиков не прекратили…

Так.

Похоже, приземлился я не очень удачно, ну хоть не разбился насмерть. Видал я как-то во младых летах такого неудачника-парашютиста: купол у парня раскрылся у самой земли и толком затормозить скорость прыжка не успел. Грохнулся он всем телом о землю и так и лежал. А когда стали его поднимать — комбинезон лопнул и из него вперемешку хлынули и кровь, и куски мышц. Жутковатое зрелище.

Но мне повезло. Как отстёгивал парашютные ремни — не помню. Видимо, сразу после — сознание потерял. А кошмар — про то, как помирать тогда собирался. Выходит — не помер. Немцы нашли. Почему тогда не дострелили? Непонятно. Сейчас-то я в госпитале, и палата, судя по всему, переполнена. Удивительно и непонятно. Фашисты сбитых республиканских лётчиков не жалуют. Исключение знаю только одно: «Эрнандо Диас Эванс», они даже листовку с его фотографией напечатали и на наши позиции сбрасывали массово, дескать, «сдавайтесь, в плену хорошо кормят!». Но тут, видимо, сыграло роль то, что он — гражданин США. Стоп! Я-то тоже сейчас американец! И американские документы всегда во внутреннем кармане в бумажнике ношу, вместе с удостоверением пилота Fuerzas Aéreas de laRepública Española!

Тогда понятно: обыскали, наверное, нашли — и решили передать по начальству. А оное начальство распорядилось пленного подлечить… Должно быть, фашисты хотят какую-то мутную операцию с властями США провернуть, вот нас с Эрнандо и представят, как пример ихнего гуманизма: накормили, полечили, а дальше, может, и обменяли… на какие-нибудь преференции…

Синее небо. Белое солнце в синеве. Выбеленные солнцем камни на рыжеватой испанской земле. Глазам больно — настолько всё яркое… Вокруг здоровущей, с грузовик, глыбы известняка носятся друг за дружкой Пашка с Костиком. Им лет по десять. Как так-то? Они ж не ровесники, Костя же средний ребёнок в семье. Ленка за ним постоянно таскалась хвостиком, он уж и не знал, куда деваться. А сейчас почему-то Ленки нет. Есть Лариса, благоверная моя офицерская жена. Только молодая и здоровая, как во времена до замужества, а одета, почему-то, в такой старинный сарафан поверх рубахи. Тоже синий, как испанское небо, с золотыми узорами. Участницы разных русских фольклорных коллективов на концертах такие надевают. Песни и пляски, да… Улыбаясь, Лара на вытянутых руках протягивает старинного вида… Корец? Ковш? Посудину продолговатую, деревянную, с вырезанной головой сказочного коня…

— Пей…

Вода заполняет рот. Глоток — и она уже проникает в горло. Терпковато-кислая вода… нет, вино! Или вода, им разведённая!

— Бебе, камарадо пилото, бебе!

Глаза сами открываются. Губы ощущают нечто постороннее. Оттуда в рот течёт прохладная жидкость. Вижу руку, скрытую по плечо белым рукавом какого-то балахона. А, это же медицинский халат, а в руке — не больничный «поильник», а натуральный заварной чайничек с нарисованной розочкой на боку.

— Пей, лётчик, пей… — повторяет женщина по-испански. Да, это женщина. Должно быть, медсестра — кому ещё быть в больнице? Испания — страна всё-таки ещё патриархальная в смысле нравов и обычаев, женщин-врачей среди испанок практически не встречаются, а те, кто есть — всё больше по акушерству и прочей гинекологии, должно быть, специализируются. Ибо, скажем, о хирургах в юбках я даже и не слышал. Чай, не СССР! Впрочем, такое отношение сейчас по всей Европе и Штатам. До советского равноправия полов в выборе профессий тут пока что далеко… Тридцать седьмой год на дворе, в Англии их на врачей начнут учить не ранее сорокового, ввиду войны и жуткой нехватки специалистов в войсках…

— Грациас, синьора!

…То, что выхаживающая меня медсестра обращалась ко мне «камарадо пилото», я сообразил не сразу. Прошло около часа, а может и больше с тех пор, когда она ушла помогать другим страждущим, когда до меня дошло: «камарадо», товарищ! Испанские фашисты так не обращаются. Да и случайно услышанный разговор на польском… Ничего не слышал о поляках, помогавших Франко[1]. Немцев, итальянцев — хоть лопатами разгребай, про португальских волонтёров и русских белогвардейцах тоже знаю, и даже о нескольких американских лётчиках слыхивал, хотя в небе с таковыми не сталкивался: должно быть где-то в далёком тылу учат франкистов управлению самолётами. А вот насчёт поляков — нет… А вот в Интербригадах поляки точно воевали. Кто ж не читал роман про четырёх танкистов с Шариком[2]? Был там персонаж — отчаянный разведчик-мотоциклист, хорунжий Лажевский по прозвищу «Мангнето», начавший войну с фашистами ещё в «Батальоне Домбровского»… Со школьных лет помню. А вот в одноименном сериале киношники его «убили». Зря!

А раз ко мне обращаются «товарищ», значит — я у своих? У своих! Похоже, ещё повоюем. Будем жить!

[1] На самом деле — были, но крайне мало: пилоты-инструкторы и авиамеханики, собиравшие проданные мятежникам самолёты.

[2] Януш Пшимановский, «Четыре танкиста и собака». Увы, но среди родившихся и выросших после уничтожения СССР этот роман0020итали крайне мало. Хорошо, если смотрели многосерийный фильм, но тоже — далеко не поголовно, в отличие от поколения 1970-х-1980-гг.

Глава 27

XXVII

Испания, Валенсия, штаб Fuerzas Aéreas de la República Española, 8 октября 1937 г.

— Нет, камарадо Русо! Это невозможно! По заключению врачебно-летной комиссии ты не допускаешься к управлению самолётом не менее, чем в течении полугода! И даже тогда камарадос медикос должны тебя будут проверить!

Вот же зараза усатая! И ведь формально этот команданте прав: грохнулся я в крайний раз крепко, как жив остался — сам не понимаю. Спасибо парням из немецкого интернационального батальона имени Тельмана, заметившим, как я падаю на землю с разодранном пулями куполом парашюта, отыскали в траве и доставили в госпиталь Сорок пятой Интернациональной дивизии. Раненых там были сотни — за день до того интребригадовцы вышли из кровопролитного сражения под Брунете. Но мне местечко нашлось, равно как хватило лекарского умения и заботы республиканских медиков.

А когда я уже мог вставать и по стеночке, по стеночке осторожно перемещаться с костылём в госпитальную латрину[1], где, неожиданно для себя как-то встретил старого знакомца, бывшего махновского контрразведчика Степана Пивторачоботка. Порадовались встрече от души, но тискать друг дружку или ещё как физически выказывать приязнь не стали: Степан при наступлении на Виллафранка-дель-Кастильо поймал снарядный осколок, вскользь распанахавший ему брюшину и выломавший два нижних ребра, я тоже после не совсем удачного парашютирования имел динамическую контузию туловища и переломы ноги и обеих рук. Но нагутарились мы за следующие недели вволю, мешая мой русский с его суржиком. Ну а что такого? По сути-то один народ и один язык, все всё понимают.

А потом он уехал. После полугода боёв и походов, после госпитальных мучений, Питорачоботка выглядел немногим лучше ожившего покойника. Он поделился своим желанием уволиться из рядов Интербригад[2] и вернуться во Францию, где Марийка в одиночку маялась с доставшейся в наследства от деда с бабкой ферме. Ну что ж, не могу осуждать. Это я — что в прошлой своей, вернее, будущей, жизни остался одиночкой, что в теле Дениса Русанова являюсь сиротой. А Степан — он не сам по себе. Ему ещё нужно дочку окончательно на ноги поставить, а по-хорошему — и внуков от неё дождаться. «Плохо человеку, когда он один»[3]… А учитывая приближающуюся в сороковом году гитлеровскую оккупацию Франции без крепкого отцовского плеча юной девушке, выросшей в Америке будет ещё опаснее. Так что уехал Степан — и пусть его!

А я вот уезжать не хочу. Во-первых, некуда, поскольку ни в Советском Союзе, ни в Америке не имею ни своего угла, ни родни, да и отнесутся ко мне по-нехорошему. В СССР — потому что «беляк-эмигрант», в США — потому что «красный», раз воевал за Республику. Во-вторых — не навоевался. Вернее сказать — не налетался! Лётчик, утративший Небо и по странной прихоти Судьбы или богов вновь взлетевший, пусть и провалившись на многие десятилетия назад — и что, опять потерять возможность летать? Не желаю!

В начале августа ко мне в госпиталь приехали парни из Первой Интернациональной эскадрильи. Приехали попрощаться. Емельяна Кондрата, нынче уже старшего лейтенанта, отзывали в Союз по программе ротации советских военных специалистов, а Тинкер с Пеком возвращались в США по собственному желанию. Выходит, налетались: на боевом счету Фрэнка сейчас уже девять сбитых самолётов врага[4], у Пека — полдюжины[5]. А каждый сбитый Испанская Республика оплачивает щедро: по тысяче американских долларов, плюс ежемесячное жалование иностранного пилота — полторы. Парни возвращаются на родину если и не богачами, то весьма обеспеченными людьми. У меня — четырнадцать уничтоженных стервятников, но подтверждённых, за которые прошла оплата — только одиннадцать. Плюс последний «мессер», сбитый тараном. Но при таране развалился и мой «курносый», да и я сам надолго выведен из строя, так что премию могут и зажать — финансисты — они такие финансисты… Гобсеки Шейлоковичи, не сказать матом… Впрочем, если считать по меркам сорок первого года, «геройскую норму» я уже перекрыл с некоторым запасом[6].

Простились с ребятами по-хорошему. Кто знает, как жизнь повернётся? Может, ещё и свидимся когда… «В шесть часов вечера после войны»[7].

В сентябре меня, как выздоравливающего и почти ходячего вместе с ещё тремя десятками раненых, увезли в глубокий (по испанским меркам) тыл, разместив в главном госпитале Интербригад в Альбасете, что странно: наша Первая эскадрилья хоть и называлась — да и была в реальности — «Интернациональной», командованию собственно Интербригад не подчинялась. Впрочем, не мне высказывать претензии. Лечили и кормили здесь лучше, чем в прифронтовой зоне, хотя пайки были далеки от положенного по лётным нормативам. Ну так я пока и не летал, так что всё справедливо. И здесь-то меня и нашли.

Оказалось, что двадцать шестого июля я протаранил не просто «Мессершмит» какого-то, пусть и умелого, немца: им оказался командир истребительной группы J/88 Харро Хардер. Тот, спустившись на парашюте, умудрился не попасть в руки разозлённых крестьян, а сдался регулярным войскам Республики, те, малость попортив физиономию, в итоге всё-таки передали его «куда следует», а уж там его сумели разговорить: пел, как Берлинский народных хор[8]!

Ну а поскольку «стране нужны герои» — меня и отыскали. В госпитале. И уж наградили, так наградили! Помимо Ордена республики с головой некой девицы в античном шлеме, мне был торжественно вручён автоматический пистолет «Астра-903», здорово смахивающий на знаменитый по фильмам о русской Гражданской войне длинноствольный «маузер»[9]. Только на моей «Астре» умельцы выгравировали и даже позолотили герб республиканской Испании и надпись «premio a la valentía excepcional»[10], да и с перезарядкой дела обстояли лучше, чем на немецком прототипе: в комплекте к пистолету прилагались два съёмных магазина на двадцать патронов каждый.

Тем не менее, как говорила моя знакомая — ветеран войны, «ордена здоровья не заменят». И медикам из врачебно-лётной комиссии совершенно безразлично, чем там кого наградили: у них свои задачи и они из выполняют. Вот и мне выдали «чёрную метку» в виде белого листочка справки: «к полётам не годен, к строевой службе ограниченно годен в военное время». Радует одно, что срок бумажки — полгода, а за это время есть надежда малость подлечиться. Ну, или добьют окончательно: вокруг война, под бомбёжку и в тылу попасть можно, да и пистолерос «Пятой колонны» вовсю стреляют в спину республиканским офицерам и активистам профсоюзов и левых партий[11].

— Согласно инструкции, камарадо Русо, поскольку после двадцать шестого июля сего года ты находился вне своего авиационного подразделения и не производил авиационные боевые вылеты, вы не имеете права на получение повышенного ежемесячного жалования по категории «люкс», однако за тобой сохраняется право на недополученные премиальные суммы за сбитые самолёты, а также на ежемесячное жалование военнослужащего авиации наземной службы. Приказом от первого июля, кстати, тебе присвоено звание альферес, потрудитесь получить выписку в двадцать четвёртой комнате и приведите в порядок знаки различия! А то ходите, как рядовой-необученный, вы же офицер!

Вот же ж зараза! И ведь формально «тащмайор» прав: раз не летаю и не сбиваю, то «боевые» мне вроде как и не за что платить: мало ли, что в контракте написано. В нём про ранения ничего не сказано, пропустил я этот момент, когда в Нью-Йорке бумагу подписывал. На будущее внимательнее надо быть. А, что я себе-то вру! Всё равно бы в Испанию поехал, за возможность летать! Силы, перебросившие меня в нынешнее молодое тело и без того подарили почти девять месяцев полнокровной жизни — недостойно ныть и жаловаться на судьбу. «Мамлея» мне присвоили явно задним числом, прежде-то воевал вообще не имея воинского звания в испанской армии — рядовой первого класса, американский резервист — это вообще не в тему. А теперь по бумагам я — младший офицер, послать всех нафиг, развернуться и уйти уже не получится. Нет, можно, конечно, но последствия будут… неприятные.

— Камарадо команданте! Я — пилот, и пилот хороший! Прошу направить меня в боевую часть: летать я смогу! Камарадос медикос ошиблись в своём заключении. Они просто не знают русских пилотов!

— Невозможно. Тебе нужно выздоравливать. У Республики слишком мало самолётов, чтобы рисковать их потерять из-за плохого здоровья пилотов.

— Камарадо команданте! Во время Мировой войны русские офицеры Александр Прокофьев-Северский и Юрий Гильшер летали и дрались с алеманос вообще потеряв в боях каждый по одной ноге, с протезами! У меня обе руки и обе ноги на месте, а главное — фашисты пока не оторвали голову! Я должен драться — это долг мужчины и офицера.

— Да что я тебе, из кошелька самолёт вытащу⁈ Нет у меня его там! — Команданте даже вскочил с места, нависая надо мной с двухметровой высоты баскетбольного роста.

Из-за казённого канцелярского стола на паркетный пол кабинета со стуком свалилась лакированная толстая трость «тигровой» расцветки. Надо же, а ведь пока сидит — и не скажешь, что испанец — такая орясина! Здесь и люди ростом метр восемьдесят выглядят высокими по контрасту с основной массой. И если этот штабной раньше летал — а он летал, вон пилотский знак на кителе, ещё старый, с королевской короной над крылышками — то как он умудрялся помещаться в кабине? Там и мне-то не особо просторно — а я сантиметров на двадцать пониже.

Эх, был бы здесь знакомый мне комбриг — можно было бы попробовать через него воздействовать на этого упёртого! Но Смушкевича восемнадцатого июля отозвали обратно в Союз, получать заслуженные «плюшки»: точно помню, что звание Героя тот получил как раз после возвращения из Испании и получил три ромбика в петлицу вместо одного, «перепрыгнув» через звание комкора. Правда, в сорок первом всё равно расстреляют. А может быть, теперь уже и нет? После майских событий в СССР реально «почистили» заговорщиков среди военных: может, и не влезет Яков Владимирович во всяческие замуты и спокойно прослужит-провоюет до Победы? Классный же летун, да и администратор толковый, ну зачем ему подковёрные интриги?

— Слушай внимательно, альферес Русо. — «Тащмайор» успокоился так же быстро, как и психанул. — Дать тебе самолёт и пустить в небо — не в моей власти, да и не хватает у нас самолётов. Но смелых и упорных людей я уважаю. Поэтому сейчас направляю тебя в Четвёртую роту аэродромного обслуживания[12] командиром. Служба не простая, но необходимая. А через… Через три месяца — не полгода! — ты напишешь рапорт на повторное прохождение лётной комиссии. Надеюсь, за это время твоё здоровье станет лучше, а советские товарищи помогут Республике с самолётами. Это единственный вариант что-то сделать. В ином случае пойдёшь из авиации в пехоту, а с твоими травмами там тебя в лучшем случае отправят в подразделения снабжения, командовать обозом. Понял?

— Так точно. Понял.

— Если понял — марш в комнату номер двадцать четыре. Там получишь выписку из приказа на получение денег, с ней — в финансовый отдел. Там недалеко, куда идти — покажут. А после — возвращаешься ко мне — и получаешь у меня письменный приказ и направление в РАО.

— Слушаюсь, камарадо команданте!

[1] «По-французски — ту валет, а по-русски — нужник!»

[2] Распространённая практика в армиях Европы и США: добровольно вступающие «в ряды» подписывали контракт на определённый срок, который впоследствии мог продлеваться. Насколько автору удалось узнать, бойцы Интернациональных бригад подписывали контракт на полгода, а вот американские лётчики — на три месяца, хотя некоторые пилоты провоевали в Испании по два срока, а Фрэнк Глазго Тинкер — три.

[3] В. Маяковский. «Владимир Ильич Ленин». Нельзя не согласиться с поэтом!

[4] В нашей реальной истории — семь.

[5] Соответственно, пять.

[6] Из Приказа И. В. Сталина №0229 от 19 августа 1941 г. (пересказ): «В истребительной авиации — за каждый сбитый самолёт противника в воздушном бою лётчик должен получать 1000 ₽ Кроме денежной награды истребитель за три сбитых самолёта представлялся к правительственной награде. За следующие 3 сбитых самолёта противника — ко второй правительственной награде; за 10 сбитых — к высшей награде — званию Героя Советского Союза». Впрочем, ближе к концу войны нормы поменяли в сторону увеличения.

[7] Немного изменённая цитата из романа Я. Гашека «Похождения бравого солдата Швейка во время первой мировой войны»: «Po valče všest hodin večer», неоднократно издававшегося в СССР в 1930-е годы. Ставшая поговоркой, она стала названием известного лирического кинофильма «В шесть часов вечера после войны», вышедшего на экраны в 1944 году.

[8] В нашей реальности сбит в Испании не был, за время войны уничтожил 11 республиканских самолётов (из них 9 — советского производства). Погиб 12.08.1940 во время «Битвы за Британию».

[9] В нашей, реальной истории первым русским лётчиком, награждённым Орденом Республики, стал капитан Евгений Степанов, будущий Герой Советского Союза, совершивший первый в истории ночной таран 25 октября 1937 года. Кроме ордена республиканское правительство подарило лётчику автомобиль класса люкс Hispano Suiza J12 модели 1934 года. Впрочем, машину пришлось бросить во время «Ретирады» — отступления республиканцев через Пиренеи на территорию Франции.

[10] «Награда за выдающуюся храбрость»

[11] Несмотря на активную работу органов госбезопасности Испанской республики, им так и не удалось окончательно уничтожить террористов. Теракты с убийствами происходили в нашей реальной истории по март 1939 года включительно, т.е. до победы фашистов в Испании. p.s.: речь идёт именно о терактах и террористах, а не о диверсиях и диверсантах: «пистолерос» не являлись действующими военнослужащими (пусть и мятежных войск) или партизанами и по международному праву квалифицируются именно как террористы.

[12] Номер роты условный: автор забыл реальный, а документ находился на погибшем жёстком диске. Если удастся уточнить — в тексте будет изменение.

Глава 28

XXVII

Испания, провинция Нижний Арагон, аэродром Сарион, 19 километров от Теруэля, 15 декабря 1937 г.

Я мотал испанский климат на большой карданный вал!

Летом даже перкаль, которой обтянуты фюзеляжи и плоскости самолётов, нагревается так, что приходится залазить в кабину в толстых кожаных перчатках, чтобы не обжигать себе ладони, а тепловой удар у пилотов случается в разы чаще, чем ранения — а ранения и гибель пилотов республиканской авиацией давно стали обыденным делом, редко в каком боевом вылете обходится без них. Зимой здесь тоже — не сибирские морозы, что несколько примиряет с несправедливостью Вселенной, — но тоже дубарики! Вот сейчас на шкале термометра — четырнадцать градусов. Но термометр — американский (уж какой добыли), так что по привычному нам Цельсию — ровно минус десять. И ладно бы так — но вокруг стоит густейший туман! Да такой, что на расстоянии вытянутой руки можно различить только смутные силуэты людей, самолётов и автомобилей. Неясные пятна света от аккумуляторных фонарей — помню похожие у железнодорожников времён моего советского детства — практически не выручают.

Аэродром расположен в узкой горной долине, причём не вдоль преобладающих в Арагоне ветров, а почти поперёк. Заход на посадку парням крайне усложнён, да и взлёт требует повышенной внимательности, отменной реакции и крепких мускулов. Я бы смог, не получи летом эти чёртовы травмы, благо налёт — пусть и в будущем — у меня больше, чем у целого истребительного полка ВВС Красной Армии — понятное дело, невоюющего полка — и крайне надеюсь, что в результате моей, и, подозреваю, не только моей, если вспомнить майские события в Союзе, здесь деятельности — что большинство таких полков не окажутся под ударами Лютваффы двадцать второго июня сорок первого, да и эта чёрная дата сместится хотя бы до сентября, а лучше — октября того же года. Ведь сегодня Республика перешла в наступление, хотя в моей истории всё время или оборонялась, или контратаковала — не всегда успешно[1]. А про бои в Нижнем Арагоне я ранее ничего не слышал. В конце концов, я — истребитель, а не военный историк!

Да, истребитель… Был, да весь вышел. Заведую теперь аэродромным хозяйством. Сарион — аэродром, можно сказать, миниатюрный: одна узкая взлётно-посадочная полоса, эрзац-землянки, приспособленные под склады горюче-смазочных материалов и боеприпасов, без малого два десятка брезентовых палаток, обмазанных снаружи местной глиной и частично обложенных плетёнками из прутьев. И всё! И хотя сейчас, ночью, из предназначенных для личного состава палаток несёт дымом — парни протапливают и самодельные печки-каменки, и сооружённые из дырявых бочек с моей подсказки «буржуйки» — внутри всё равно сыро и холодно. Зимнее обмундирование у испанцев — печалька-печалька. Сплагиатить у соседей-французов шинель — хоть и куцую и тонкую — но всё же шинель — гордые жители Пиренейского полуострова то ли не догадались, то ли побрезговали: «у испанских — собственная гордость», ага. Вот и мёрзнут теперь отважные республиканские солдатики, кутаясь в свои манты. Нет, испанские манты это не вкусное блюдо, вроде пельменей, а эдакие тоненькие суконные одеяла с прорезью посередине. Ну, если кто-то смотрел «Великолепную семёрку» с Юлом Бриннером, должен помнить: в похожих там бегали деревенские пацанята-мексиканцы. Ну, мексиканская культура во многом на испанских традициях замешана, так что не удивительно сходство. Но где Мексика, а где арагонские горы? Там, небось, нет опасности отморозить себе самое ценное — мозги! А здесь вполне. Я свою офицерскую фуражку давно спрятал на дно солдатского ранца и везде хожу в пилотском шлеме с самолично прикреплённой металлической звёздочкой, покрытой красной эмалью. Ещё две звезды — суконные, с одной жёлтой полоской альфереса под каждой — пришила на американскую кожаную куртку Хуанита Перес, работающая в нашей РАО ротной поварихой, а заодно и прачкой. Муж её, плотник, погиб в ноябре тридцать шестого, защищая родной Мадрид, двадцатилетняя вдова же вскоре угодила под бомбёжку и два месяца лечилась от последствий ранения. Выздоровев же, пошла записываться в армию. В солдаты её из-за образовавшейся хромоты не взяли, оформили вольнонаёмной. При формировании роты в минувшем октябре, направили к нам. Ну и как-то так вышло, что мы сошлись, без всяких просьб и взаимных обязательств. Живые же люди оба.

Мы-то живые. Пока. А рядом со взлёткой Сариона уже образовалсаь первая могилка с деревянным крестом, украшенном пятиконечной звёздочкой. Вчера вечером в самый притык, в целях соблюдения секретности, к нам перелетали истребители. А в долине — туман. А перед устьем долины — сильный, порывистый боковой ветер. Разбились два «И-шестнадцатых» с советскими пилотами и старенький «Девуатин Д-371», которым управлял недавно начавший летать испанский парень. Остальные приземлились более-менее благополучно. «Русос пилотос» — один татарин, второй мордвин — отделались множественными ушибами и одним на двоих лёгким сотрясением мозга. Повезло, да и в Союзе парней летать всё-таки научили хорошо: в Испанию командование посылало только «отличников боевой и политической». Да и один из «ишачков» точно ремонтопригоден, второй пока что под вопросом, но если починить не удастся, будем раскулачивать на запчасти, благо, «москас» теперь у меня сидит почти целая эскадрилья, десять истребителей! А вот испанца пришлось схоронить: «Девуатин» при посадке скапотировал при работающем пропеллере и перекувыркнулся через себя. Черепно-мозговая и перелом шеи… Вот такая вот она штука — война. Ошибки одних оборачиваются потерями других. Вчера хлопец погиб в первую очередь из-за ошибки метеорологов. И как сегодня наши истребители станут взлетать в тумане — для меня загадка. До создания нормальных пилотов для «слепых» взлёта и посадки — ещё несколько десятилетий.

А взлетать ребятам необходимо: до нас довели, что нынешней ночью Одиннадцатая дивизия Листера с севера начала окружать Теруэль. Без артподготовки, чтобы не взбулгачить фашистов: их в городе и вокруг в укреплениях засело порядка десяти тысяч, плюс пристрелявшая все подступы артиллерия. Как только развиднеется, франкисты обязательно прочухают, что происходит, и заверещат по радио: «Спасите-помогите, коммунисты нас обижают!». И на помощь терпилам с девяностодевятипроцентной вероятностью заявятся авионы Гитлера, Муссолини и самого «Коротышки»[2]. Они базируются в приличных местах на равнине, там тумана нету. А чем их встречать, если со вверенного мне аэродрома истребители взлететь не сумеют ранее одиннадцати утра, когда поднявшееся повыше Солнышко не проредит это белёсое сырое безобразие? Потому как настоящего ветра, продувающего долинку вдоль и насквозь, мы тут до морковкина заговенья можем ожидать и так и не дождаться. Блин горелый, хоть сам дуй!

Дуй… Дуть-то не поможет, таких потоков, как в аэродинамической трубе создать не выйдет… Стоп! Аэродинамическая труба для испытания моделей новых самолётов! Ну, такую как надо «на коленке» не сварганить, но голь на выдумку хитра! Кому туман мешает — те нам и помогут!

* * *

Согнув руку в локте — хорошо, уже почти не болит! — сдвинул обшлаг куртки. Стрелки невзрачных часов показали 9:30 утра. Прощальный подарок Емельяна Кондрата, дешёвая швейцарская поделка, по его словам, приобретённая во Франции при следовании по чужим документам в Испанию в прошлом году. Я тогда отдарился «фамильным» «Смит энд Вессоном»: уж не знаю, как лейтенант ввезёт револьвер в Союз, но думаю — постарается. Тем более, что в отличие от Российской Федерации владение личным оружием наравне с табельным в СССР пока не запрещено[3]. И толп убийц с легальными «стволами» в руках на улицах советских городов, пока что не замечено. Бандитизм вновь поднимет голову в войну и сразу после неё — но там и расплодившиеся уголовнички, и терроризирующие население бывшие полицаи с власовцами и всякого рода оуновцами будут использовать оружие не разрешённое, а насквозь криминальное, тем паче, что всякого стволья после боёв окажется в избытке — от револьверов до пистолетов-пулемётов.

Перевёл взгляд на сцепленные штангой стартёра советский трёхосный ГАЗ-ААА и «ишачок». Пора! Резко махнул правой рукой:

— Запускай!

Аэродромный стартёр АС-2 тут же раскрутил пропеллер истребителя и, расцепившись с самолётом, грузовик, вопреки всем правилам, выехал на взлётку. Вслед за ним со стоянки вырулила «моска», продолжая реветь мощным мотором М-62. Спасибо американским конструкторам из Pratt Whitney, по чьей лицензии в Перми стали производить движки с двухскоростными нагнетателями[4]! Со старыми моделями истребителя задуманный фокус у нас вряд ли бы прошёл.

Там временем бойцы моей роты поспешно устанавливали здоровенный брезентовый «рукав», сшитый «на коленке» за остаток ночи и утро. Переднее кольцо из жёсткой металлической проволоки укрепили сразу за торчащим над кузовом ГАЗа стартёром, второй закинули в кузов стоящей в двенадцати метрах далее «полуторки», где и принайтовали. Ну, получившаяся эрзац-«кишка», конечно, далеко не Т-103[5]… Но и аэродром Сариона с его единственной взлётно-посадочной, тоже, извиняюсь, не подмосковный ЦАГИ[6]!

Это только на картинке, или высоко-высоко в небе истребитель И-16 кажется эдаким «пухленьким малышом» с «обрубленной» носовой частью. На самом деле центр его двигателя на стоянке более, чем на метр возвышается над кабиной грузовика — из-за этого, собственно, умные головы — инженеры и придумали хитрую систему стоек и штанги у аэростартёра: иначе не достать, а ключиком, как в автомобилях будущего, нынешние летательные аппараты не заводятся.

Поэтому, когда самолёт вырулил, наконец, к старту ВПП, его мотор с бешено вращающимся пропеллером, оказался практически напротив первого, установленного на ГАЗ-ААА, металлического кольца.

— Арриба, ниньяс[7]! — ору во всю глотку и, махнув указующе рукой, сам, вместе с бойцами, бросаюсь к «моске». Добежав, мы вцепляемся в хвостовое оперение, стараясь не повредить горизонтальные рули. Самолётный киль приподнимается — сперва до колен, потом по пояс, и вот уже мы удерживаем его почти на уровне груди, выше диафрагмы. Тяжело — но я думал, что будет тяжелее, нас здесь десяток таких «атлантов». Конечно, так делать — против всех правил, слишком большой риск повредить истребитель и самим массово покалечиться — но война! Есть такое понятие: приказ. И его надо исполнить. Самолёты должны летать и бить врага! И нет у меня права посылать его исполнять людей, самому оставаясь в стороне.

При поднимании хвоста, естественно, опускается нос «И-шестнадцатого». Ну, не то, чтобы вышло в горизонталь — но и на том слава Труду! Крутящийся пропеллер теперь почти прицельно швыряет слои воздуха перед собой, прямо в проволочное кольцо. Искусственный ветер быстро наполняет брезентовый «рукав», превращая его в наполненную смесью атмосферных газов трубу. До нас сквозь рёв мотора слышится звук клаксона дальнего ГАЗа. Я знаю: сейчас его водила, высунув в окошко руку, делает отмашку самоходному аэростартёру и самым медленным ходом начинает движение. Тут же гудит и трёхосник, включая фары: сигнал пилоту истребителя: парень в его кабине всё равно ни черта не слышит, оглушая сам себя. Ближний грузовик вынужден двигаться на задней передаче, отдаляясь от линии старта. Руки наши чувствуют рывок — но мы крепко держим «моску» за хвост! Самолёт так же медленно — по мере своих сил тормозя сам себя — выползает на взлётно-посадочную полосу. Мы, десять человек, бежим за ним, стараясь крепко удерживать хвостовое оперение. Катятся по взлётке самолёт с работающим мотором и пара грузовиков. И бегут, бегут десять бойцов республики. А искусственный ветер, создаваемый пропеллером, пролетает сквозь брезентовую «трубу», сдувая скопившийся над полосой туман[8]…

Метров через семьсот я отваливаюсь от хвоста истребителя. Буквально — валюсь прямо на землю. Подвела меня недолеченная нога, да и дыхалка тоже забастовала. Вижу, как на смену подбегает и хватается за оперение незнакомый усач лет сорока пяти — видимо, механик или оружейник из прибывшей вчера эскадрильи. Ну, молодцы парни, что не роняете!

Первый истребитель взлетел над аэродромом Сарион в 10:20.

Боевая работа продолжилась бесперебойно в течение семидесяти дней…

[1] Наш герой, похоже, не очень хорошо знает историю — летун, одно слово. На самом деле наступление на Теруэль и в реальной истории началось 15.12.1937 года. А всего сражение продолжалось более трёх месяцев, когда силы республиканской армии были полностью истощены, ввиду подавляющего превосходства противника в артиллерии и авиации. Применительно к Великой Отечественной войны и учитывая меньшее процентное соотношение, Теруэльское сражение вполне сопоставимо с боями за Воронеж или Сталинград — только там — наши победили.

[2] Коротышка — Chiquilicuatro — прозвище Франсиско Франко Баамонте, самозвано произведшего самого себя в каудильо — «предводителя» (слово chiquilicuatro созвучно caudillo). Впрочем, генерал был действительно низкого для мужчины роста — всего 163 сантиметра и носил специально пошитую обувь с толстыми подмётками и высокими каблуками. Впрочем, помогало это так себе…

[3] Как ни удивительно — но это так. Любой командир Красной Армии или сотрудник НКВД мог иметь в личном владении пистолет или револьвер. Не принятый официально на вооружение пистолет системы Коровина — ТК — продавался как спортивное оружие в магазинах спортобщества «Динамо» вообще почти любому желающему гражданину (именно там его приобрёл брат бабушки автора). Правда, помимо денег для покупки необходимо было предоставить удостоверяющий личность документ плюс справку из милиции, что товарищ Имярек не имеет судимостей, не лишён гражданских прав (была в СССР такая форма наказания), не служил в белых и буржуазных армиях и является психически здоровым индивидуумом. Причём такое положение сохранялось и некоторое время после войны (читатели должны помнить роман «Эра милосердия» и/или снятый по его мотивам фильм «Место встречи изменить нельзя» — там один из персонажей — инженер Груздев — как раз владеет личным пистолетом на законных основаниях, не служа ни в армии, ни в «органах»). Да что пистолеты! Гораздо более дальнобойные и опасные в смысле нанесения ранений охотничьи ружья свободно продавались в магазинах сельхозкооперации вплоть до хрущёвских времён!

[4] М-62 — лицензионная копия четырнадцатицилиндрового звездообразного мотора Pratt Whitney R-1830 Twin Wasp, производившаяся на Пермском авиамоторном заводе №19 с 1 января 1936 года. Поставка истребителей именно с этим двигателем в Испанскую Республику — авторское допущение (ввиду нехватки документальных источников).

[5] «Винтовая» аэродинамическая труба. Используется при проектных работах с 1936 года по сей день (периодически).

[6] Центральный аэрогидродинамический институт имени Н. Е. Жуковского. Открыт «клятыми большевиками, уничтожившими русскую науку» © 1 декабря 1918 года.

[7] «Поднимай, парни!» (дословно — «вверх, парни!»)

[8] Подобный метод был применён в штате Аляска в 1943 году. Собственно, все воздушные бои и часть иных событий происходили в реальности — но в разных странах, в разное время и с разными людьми. Как говорил великий Жюль Верн: «Нельзя обманывать читателей!»

Глава 29

XXIХ

Испания, провинция Нижний Арагон, аэродром Сарион, 25 декабря 1937 г.

Ну что за свинство! Снова разбудили!

На одной силе воли отрываю лицо от подложенных «для мягкости» на столешницу из досок, положенных на пустые ящики из-под пулемётных патронов и пытаюсь сообразить, кто опять припёрся. Десятый день удаётся урывать сон только такими вот обрывками, то в своей палатке-«кабинете», то — гораздо реже — в кабине приданной роте «полуторки» ГАЗ-АА. Реже — потому что «бездельничает» грузовичок только ночью, а в тёмное время суток у нас, баошников, отбой вовсе не наступает: нам приходится носиться, аки электровеникам, дабы обеспечить предстоящие дневные вылеты. Вообще-то днём мы десять дней подряд делаем то же самое — но днём и автотранспорт на аэродроме отнюдь не отдыхает: аэростартёр помогает выпускать в небо самолёты, «полуторка» мотается по скользоте горных дорог то за провиантом, то за горюче-смазочными, то за боеприпасами для пулемётов и наконец-то выделенной «щедрым» командованием пары английских семидесятишестимиллиметровых зенитных орудий Q. F. 3-in 20cwt образца 1904/1914 годов. После окончания Первой мировой войны британские сэры-пэры отправили пушки в Канаду, а уж тамошние интенданты «за долю малую» оформили продажу тринадцатифунтовок якобы туркам, а по факту — испанским республиканцам. Верно говорится: «„Кусок“ — это не звание и не национальность — это диагноз. Неизлечимый». Нет, пушки-то по нынешним временами вроде как и неплохие, хотя морально и подуставшие, и даже снаряды к ним подходящие на складах имеются, грех хулу наводить. Вот только у канадцев они стояли на кораблях в качестве орудий ПВО, и к нам их привезли в комплекте со станками-тумбами, которые необходимо устанавливать стационарно[1]. Наш главный артиллерист, бывший сарженто мексиканской армии[2] и бывший же офицер дашнакских войск, сумевший после эмиграции получить американское гражданство Акоп Акопян, весь изошёл на ругачки на пяти языках, вместе со своими бойцами оборудуя и маскируя орудийные дворики, «полевые» склады боепитания и ходы сообщения. Ну, про крепость испанской земли я уже устал напоминать — а они её долбят кирками и совковыми лопатами, привлекая к этому делу и бойцов моей роты. Характерно, что солдат, служивших в регулярной артиллерии при короле у Акопяна всего трое. Остальные — бывшие милисианос-добровольцы. Парни, конечно, они рабочие и — теоретически — к технике привычные, да ещё и крепко мотивированные, но даже с обычными винтовками управляющиеся… не очень. А зенитная трёхдюймовка — она гораздо сложнее в освоении. Да и тяжелее во много раз: с виду тонны на полторы тянет[3].

Вот и приходится урывать сон по крохам. А тут опять прибежали и будят! Ироды.

Ну точно, ирод — Хуан Крузейро Лянча, вьюноша со взором горящим. Потомок древнего рода идальго, обнищавших до неприличия ещё во времена Хосе Бонапарта[4], накануне мятежа — студент-правовед, второкурсник, разругавшийся с роднёй по идейным соображениям и вступивший в ЮСУ[5]. Ограниченно годен к службе в военное время, ибо страшно близорук. В моей роте совмещает обязанности связиста-телефониста и писарчука: то по столбам карабкается, устраняя порывы проводов, то ведомости заполняет каллиграфическим почерком. Собственно, только за делопроизводством его и можно увидеть, сидящим смирно — так-то он постоянно носится, как под хвостом скипидаром смазанный, как говорят испанцы. Уж больно непоседлив.

— Салуд, Хуан! Зачем прибежал?

— Камарадо альферес! На горе шпион! Надо бежать! Надо поймать!

Парень тараторит так, что мне трудно его нормально понимать. Всё-таки испанский язык освоить за год во всех тонкостях сложно, поэтому при мне желательно разговаривать спокойно и размеренно, а не «трещать сорокой радостной».

— Не спеши, Хуан! Объясни спокойно: почему ты решил, что там шпион? И на какой именно горе? Аэродром находится между двух хребтов, там несколько вершин.

— Там сигналы! Много раз сигналы кто-то подавал! Я знаю, нас учили — у моряков есть такое — телеграф, только без проводов!

— Радиостанция, что ли?

— Нет! Телеграф! Блестит, потом не блестит — и так много раз.

Блестит — не блестит… Вроде крутится что-то такое на кромке памяти — но вроде бы сам ни с чем подобным не сталкивался…

Но наша РАО помимо поддержания работы аэродрома должна ещё и караульную службу нести, даром, что на восемьдесят пять процентов в моём подчинении нестроевики и выписанные из госпиталей «восстанавливающиеся» ранбольные. Так что если в горах действительно кто-то кому-то сигналил — это надо проверить. Вокруг война, мало ли что…

Встаю, привычно пригибаясь, чтобы не задеть головой крышу палатки, нахлобучиваю пилотский шлем — не лето, чай, менингит заработать легче лёгкого — и кому я тогда буду нужен с напрочь простуженной думалкой?

— Боец Крузейро Лянча! Пойдём, покажешь, где ты этот «телеграф» видел!

Время — шестнадцать с копейками по местному. Сгущающиеся сумерки усугубляются висящими над горами тучами, лениво роняющими снежинки. Скоро следует ожидать возвращения парней с крайнего на сегодня вылета: пилоты прикрывают бомбардировщики, работающие по франкистским укреппунктам в Теруэле — зданиям католической семинарии, отделении Испанского банка, гражданской администрации, — то по пытающимся их деблокировать войскам генералов Варелы и Аранды. Если верить метеорологам, с завтрашнего дня наступит ясная солнечная погода — и тогда жди авиацию «Кондора»…

— Вон там, камарадо альферес! На горе блестело! — Хуан вытягивает руку, указывая направление вверх по склону, примерно по хребту. Гора в этом месте не самая высокая, метров триста восемьдесят, может, четыреста, но склон крутоват. Подняться можно и без всяких альпинистских приспособлений, вот только сейчас зима и склон этот местами обледенел и покрыт снегом. Может, ну его? Нет, нужно всё-таки проверить, что там за «телеграф» такой…

— Камарада Вальеха!

На мой зов практически сразу появляется бригада[6] Вальеха Нуньес. Тоже, к слову, Хуан. Этих Хуанов в роте, наверное, процентов тридцать — очень популярное у испанского простонародья имя.

— Звал, камарадо альферес? — Бывший мадридский строитель, с чинопочитанием и субординацией был не в ладах, зато имел большой организаторский талант. За год с небольшим из простого милисиано, избранного товарищами в первые дни фашистского мятежа командиром группы, он прошёл ступеньки кабо и сарженто и не был направлен в офицерскую школу только в силу своей вопиющей неграмотности. То есть подпись-то свою Хуан нарисовать мог и посчитать до ста — тоже, но на большее парня не хватало. Что поделать: сирота, чей отец был мобилизован и погиб в Анвальской битве[7], а мать годом позже скончалась от туберкулёза, с десяти лет «тянул» всю семью — младшего брата и двух сестёр. Тут уж не до учёбы было… К офицерам, даже республиканским, Вальеха относился скептически, я оказался одним из немногих исключений: во-первых, лётчик, во-вторых, лётчик с крайне редко встречающимся Орденом Республики и в-третьих, лётчик, защищавший его родной город и сбивший — официально — целых одиннадцать фашистских самолётов.

— Звал. Вот что, камарадо бригада: боец Хуан Крузейро заметил на горе подозрительные вспышки. Возможно, это сигналил своим хозяевам франкистский шпион. Назначь двух солдат с винтовками и пусть огни вместе с Крузейро поднимутся к тому месту и всё внимательно осмотрят. Если никого не окажется, приказываю устроить засаду и дожидаться шпиона в течение суток. Надо постараться поймать его живым и доставить на аэродром. Вопросы есть?

— Всё понятно, командир. Сделаем.

— Стоп. Это был первый приказ. Теперь второй, не менее важный.

— Слушаю, камарадо альферес.

С завтрашнего утра метеорологи обещают установление ясной, солнечной погоды. Это значит, что алеманос авионес могут долететь и до Сариона. Наша задача — не дать им обнаружить аэродром и наши самолёты и нанести удар. Не перебивай! — остановил я попытавшегося что-то вставить бригада. Беда с этими штатскими, пусть даже и надевшими форму. Вальеха ещё из лучших… — Чтобы не быть обнаруженными с воздуха, нужно замаскировать взлётно-посадочную полосу. Замаскировать надо под фруктовый сад. На снегу круги выложим из угля: с большой высоты фашисты примут их за кроны деревьев. Когда снег сойдёт, круги на земле попросту выжжем. В центре аэродрома поставим грузовик, на котором необходимо сделать макет садового домика. Когда наши самолёты будут взлетать или возвращаться из боя, грузовик будет отъезжать в сторону, в остальное время заезжать назад. И вот ещё что: пусть солдаты найдут небольшую сосну и посадят её в бочку, а бочку поставят в прицеп грузовика[8].

— Камарадо альферес! Алеманос не дураки, они же увидят, куда возвращаются наши самолеты и начнут здесь бомбить всё подряд!

— Верно. Алеманос не дураки, но и мы головой не только едим и носим шапки. В километре отсюда нужно оборудовать ложный аэродром. Для его обслуживания выделим пять-шесть человек, которые при воздушных налётах врага будут при помощи верёвок перетаскивать макеты самолётов, как будто они собираются взлететь, имитировать панику и поджигать бочку с бензином, от которой будет взрываться один из макетов. А для пущей убедительности я договорюсь с командирами эскадрилий и сбор истребителей при взлёте и посадке станет проводиться именно над ложным аэродромом. Работы предстоит много, поэтому — приступайте прямо сейчас.

Исполнять!

— Слушаюсь, командир!

…И понеслось оно по кочкам… Забегая вперёд, скажу: при налётах фашистской авиации на ложный аэродром за следующий месяц было сбито три «Хейнкеля-111», а настоящий аэродром ни разу не подвергался бомбёжке.

Что же до предполагаемого «шпионского телеграфа» — обнаружили и его. Только на склоне оказался не злонамеренный гад из «Пятой колонны», а… Яма. Но не просто яма, а яма, в которую кто-то, вероятно, кто-то из местных священников, припрятал церковные ценности, включая распятие из слоновой кости, дарохранительницу и статую Санта-Марии вместе с приносимыми по тянущейся ещё с языческих времён традиции дарами — одеждами из парчи и шёлка и витражом-триптихом с изображением казни Христа. Сверху это всё было накрыто холстом, но осенние ливни, видимо, смыли прижимающие холст камни и тонкий слой земли, а ветер принялся трепать ткань. Вот испанский комсомолец Крузейро Лянча и принял блеск витражного стекла за сигналы шпионского оптического телеграфа… Как вспомню, сколько бумажек пришлось заполнять из-за передачи этой находки в музей — начинаю испытывать к местным клерикалам «такую личную неприязнь»… Ну не люблю я писанины!

[1] Не повезло. Большинство этих орудий было модифицировано и приспособлено для транспортировки автомобилем или гусеничным тягачом. Но Испанская республика приобретала всё, что предлагали. А предлагали, в первую очередь, подобный «неликвид».

[2] Мексиканские Соединённые Штаты наравне с СССР с самого начала фашистского мятежа официально поддержали Испанскую Республику. Находящихся на действительной службе военнослужащих туда «в командировку», правда, не посылали, но своим отставникам ехать воевать добровольно — не препятствовали. Кроме того, после поражения Республики в Мексике образовалась вторая по численности — после Франции — диаспора испанских эмигрантов.

[3] На самом деле боевая масса всего 1014 килограммов. Но выглядит орудие внушительно.

[4] Старший брат императора Франции Наполеона I, король Испании в 1808–1813 годах. Свергнут и эмигрировал.

[5] Juventudes Socialistas Unificadas, организация, объединявшая молодежные группы Испанской социалистической рабочей партии и Коммунистической партии Испании с преобладанием коммунистов. Можно сказать, испанский комсомол, поскольку входила как секция в Коммунистический Интернационал молодёжи — КИМ.

[6] Примерно соответствует советскому званию «старшина». Высшее звание младшего командного состава.

[7] Катастрофа при Анвале — серия боёв, длившаяся с 22 июля по 9 августа 1921 года во время колониальной Третьей Рифской войны, где испанская армия потеряла убитыми 13000 человек.

[8] Реальный способ маскировки ВПП, применённый как раз в Испании.

Глава 30

XXХ

Испания, провинция Нижний Арагон, город Теруэль, 30 декабря 1937 г.

Щёлк!

«Астра» встала на затворную задержку.

Откатываюсь влево, укрываясь за чугунной водоразборной колонкой. Торчащие из порванной вязаной перчатки пальцы судорожно нащупывают сменный магазин. Хорошо, что у меня не «маузер-96» — тот перезаряжать гораздо сложнее и главное — дольше.

Стук! — пустой магазин вываливается на брусчатку. Щёлк! — его место занимает полный. Подхватываю опустевший и не глядя тычу им в карман лётной куртки — получить форменное офицерское пальто так и не удалось, потому и бегаю везде в пилотском. Ну да ничего: скоро врачебно-лётная комиссия, если не убьют — опять летать буду. Потому что несправедливо!

Осторожно выглядываю из-за колонки. Ага, лежат оба-два, место занимают. А вот остальных фашистов что-то не видать — а было их не менее пяти. Прячутся. Или обходят нас по развалинам… Привёз, что называется, людям хлебушка…

Позади бухнула винтовка. Молодец, Крузейро, контролирует обстановку. Только прячась за пробитым пулями колесом машины особо не наконтролируешь.

Шевеление за низеньким каменным заборчиком-межой. Кобуру-приклад в плечо, стволом ловлю цель. Задерживаю дыхание, палец выбирает слабину спускового крючка… Бах!

И, пока франкисты отвлеклись — надеюсь на это — подхватываюсь и в два прыжка оказываюсь за углом здания, плюхаясь на пузо. Нашли, блин, акробата! И вот на кой мы сюда поехали?

Пуля щёлкает по камню стены. Ничего, могло быть хуже. Например, если бы у врагов оказался в наличии пулемёт. А так… Не снайперы они, явно не снайперы. Мы, впрочем, тоже. Размен пока два — один в нашу пользу: водителя грузовика фашисты подстрелили сразу.

И ведь с утра, как говорится, «ничего не предвещало». Просто — прилетел утром на аэродром военно-транспортный «Фоккер Ф-VII» с грузом хлеба для горожан почти полностью освобождённого Теруэля. Да, в городе ещё идут бои — но гражданским лицам нужно что-то кушать. А еды нет от слова «вообще»: мало кто из горожан к началу боёв за город имел запасы продуктов, а все склады были конфискованы мятежниками для собственного употребления. Вчера в город приехала Долорес Ибаррури и, с трудом сдерживая слёзы, смотрела, как советские танкисты на городских улицах кормят изголодавшихся мирных жителей своими НЗ. Но сколько тех пайков? Вот то-то же! Вот и пришлось ставить вопрос перед мадридским профсоюзом пекарей и те за полсуток сумели испечь полторы тонны хлеба — в качестве братской помощи. А чтобы доставить хлеб максимально быстро, его отправили самолётом. Аэродром Сарион оказался ближайшим к городу…

Хлеб перегрузили в грузовик, «Фоккер» улетел назад, ну а мы втроём повезли еду людям в Теруэль. И даже — привезли, за двадцать километров по горным дорогам. И даже передали груз военному коменданту.

А вот вернуться назад без проблем не удалось.

Напоролись!

Что особо обидно: мы не стали возвращаться через центр города: хватило негативных впечатлений, пока протискивались по узким улицам с частично разрушенными домами в поисках республиканской комендатуры. Да и самый центр, вернее, некоторые комплексы зданий в нём, ещё были заняты обороняющимися франкистами. Вот и поехали в обход, окраинами. Кто ж знал, что окажемся на пути разведки деблокирующих сил врага.

Водителя рядом со мной застрелили сразу: сложно выжить, если винтовочная пуля выхлестнула из черепа половину мозга. Я вывалился через открытую дверь на каменную мостовую, успев крикнуть Крузейро, чтобы он выпрыгивал. И даже заметил, как парень, опершись о борт грузовика, перебрасывает своё тело вниз.

Перестрелка, два — один. И непонятно, что будет дальше…

— Ола, альферес! — Хуан Крузейро Лянча машет из-под машины.

— Ола, Хуан! Двигай сюда! — Показываю ему. Долго за колесом ему не выдержать, а тут хотя бы отойти можно, если зажмут.

Бах! Бах, бабах!

Одна за другой пули «Астры» летят в сторону противника. Оттуда тоже сыплют выстрелы, но через полминуты Хуан, тяжело дыша, плюхается рядом на камни.

— К стене!

Таскайся потом с ним… И ведь потащусь! Не дело своих бросать…

— Слушай, Хуан! Сейчас мы идём искать наших. Компренде? Находим, докладываем — здесь разведка Франко. Вдвоём и почти без патронов мы здесь ничего не сделаем. Потом — когда выбьют — возвращаемся. И смотрим, что с машиной.

— А Пепе как же?

— Пепе убит. Пуля в голову.

— А кто же тогда поведёт машину? Я не умею…

— Я и поведу. Тоже не умею, но не сложнее самолёта, думаю. Но если заведётся. А пока так: отходим по улице, прикрываем друг друга. Ты — первый отбегаешь, потом — я. Давай!

* * *

…Вот за это я и не люблю старинные города. Чтобы нормально здесь передвигаться, нужно в них родиться. Ну, или карту подробную иметь!

Бежали-бежали, а прибежали — снова не туда!

А конкретно — к семинарии. Вернее, к тому, что от неё осталось. К развалинам. От них крепко несло запахом взрывчатки — видно, что взорвали их всего несколько дней назад[1]. Но едва мы показались на улице — оттуда ударили выстрелы.

Еле успели нырнуть за подбитый танк — советский БТ-5. Судя по открытым люкам — экипаж успел его покинуть, да и спаренного с пушкой ДТ-29 нет — кто-то прихватизировал полезную вещь. От развалин семинарии несколько раз татакнул пулемёт: дескать, знаем, что вы там спрятались, там и сидите, не то!!!

Ну, нас пугают — а нем не страшно. Вот только непонятно: куда подевались республиканские войска? Ещё час назад были, была и стрельба, пусть и неактивная. А сейчас — ти-ши-на! И никого нет. Ну ладно, допустим, франкисты в семинарии и в резиденции гражданского губернатора сидят в осаде, патроны экономят. На нас, вон, потратили — и снова молчат. Ладно, местное население, «мирняк» так называемый, — кто эвакуировался, кто-то ещё не успел и по подвалам ныкается. Но куда девалась наша пехота? Ничего не понимаю[2]…

— Хуан, ты как? — обращаюсь к юсушнику. — Ещё бежать можешь?

— Могу, командир. Только отдышаться надо.

— Добро. Тогда отдышись — и вон к тому зданию. Где парадное открыто. Заскакиваешь внутрь и ждёшь. Я — за тобой. Потому что танк, конечно, хорош, но прикрывает только с одной стороны, это на нервы действует.

Наш манёвр обошёлся в пять патронов, которые пришлось выпустить, прикрывая перебежку. Но в результате мы не только оказались в опустевшем здании, но и разжились там двумя брошенными царскими трёхлинейками пехотного образца и сотней патронов россыпью в цинке, клеймёной 1916 годом.

— Вот что, Хуан: куда делись наши — непонятно. Но они тут явно были, винтовки это доказывают. Искать их можно весь день, если не повезёт. А если повезёт — то полчаса. Но совсем рядом — фашисты и пока они сидят в развалинах — всё в порядке. Но им в любой момент может стукнуть в голову вылезти оттуда, и тогда будет плохо. Потому слушай боевой приказ: я поднимаюсь на чердак, ты остаёшься здесь, на втором этаже. И вдвоём ведём беспокоящий огонь по семинарии. Цель — показать фашистам, что данное направление занято и наступать сюда — рискованно. Так стоим до подхода наших или пока не начнётся атака врага. В последнем случае — подхватываемся и отходим вдоль домов: три винтовки на двоих — этого мало. Вопросы есть? Вопросов нет. Приступай!

И, в полном соответствии со своим же приказом, я покинул бойца, отправляясь на чердак.

Чердак оказался вполне пригодным. На верёвках висело чьё-то пересохшее бельё, шесть окошек открывали обзор на четыре стороны. Пользуясь прикладом, я проделал ещё два отверстия в углах чердака — чтобы уделять внимание не только развалинам семинарии, но и части улицы левее и пустырю правее её. Мало ли, что может неожиданно случиться? Война же…

Снизу грохнул винтовочный выстрел: боец Крузейро Лянча приступил к выполнению приказа. Ну что же, попробую пополнить счёт: два-один меня пока что не устраивает…

В течение двух следующих часов я гарантированно подстрелил только одного фашиста, чьё тело осталось свисать из окна семинарии. При этом потратил почти тридцать патронов: за минувшие три недели боёв франкисты уже были битые и ломаные. А потому и применялись они к местности — если так можно сказать о руинах огромного, с квартал, здания — старательно. Так-то я вроде бы попадал четырежды — но убил или ранил троих, осталось неизвестным: тела на месте не оставались. То ли сами отползали, то ли их утаскивали их камерады — не понять с расстояния. Меня в конце концов также обнаружили, сосредоточив огонь нескольких винтовок на чердачном окне — потому пришлось временно перебираться к другой точке — к той самой дыре, выходящей на пустырь…

И вот там-то мне и довелось наблюдать незабываемую картину…

Судя по всему, деблокирующие подразделения генерала Варелы, наконец-то прорвали кольцо обороны республиканцев и прорвались к самым окраинам Теруэля. Республиканцы разбегались поодиночке и мелкими группами пересекая тот самый пустырь, многие падали, сбитые пулями. Навстречу своим, из руин семинарии с приветственными криками устремились не скрывавшие радости остатки гарнизона. И вот, когда до встречи двух группировок мятежников оставалась какая-нибудь сотня метров, в бой неожиданно вступили советские танки. До сих пор не понимаю, откуда они там взялись — но факт налицо: четыре боевых машины, прогрохотав по брусчатке, выдвинулись с той самой улицы, где мы с Хуаном прятались от огня. Остановились, развернули башни… И дали жару! Пушки и пулемёты били не менее десяти минут, а потом танки пошли вперёд, уничтожая прорвавшихся к городу франкистов…

[1] Семинария была взорвана саперами Народной армии 27 декабря.

[2]Неожиданно распространились слухи, что мятежники окончательно прорвали фронт и входят в Теруэль. Возникла паника, и республиканская пехота бежала из города. На протяжении четырех часов там не было ни одного солдата Народной армии. Наши танкисты, решив, что город оставлен по приказу сверху, также отошли на его южную окраину. К счастью для республиканцев, франкисты ничего не знали и не воспользовались благоприятным случаем, чтобы без единого выстрела вернуть Теруэль. А уже через час танки вернулись в город и удерживали его до возвращения на позиции бежавшей пехоты.

Интерлюдия

ИНТЕРЛЮДИЯ

Республика Франция. Париж. 13–15 марта 1939 г. [1]

Золотой зал Елисейского дворца был великолепен. Высокие потолки восемнадцатого века создавали ощущение тщеты людской, зеркала, встроенные в покрытые позолотой стены зрительно увеличивали объём помещения, старинные кресла с голубой обивкой позволяли вести комфортную беседу.

В креслах — двое: премьер-министр Франции Леон Блюм и председатель Совета Министров Испанской Республики Хуан Негрин Лопес. Переводчик им не нужен: Негрин хорошо знает несколько языков, включая французский.

— … Поймите, мсье Блюм: ситуация близка к катастрофической! Мятежники рвутся в Теруэль и бои идут уже на окраинах города[2]! У них подавляющее превосходство в живой силе, артиллерии и авиации. Вы, как премьер-министр — социалист, не можете не понимать, что их победа на севере республики делает поражение социалистических реформ неизбежным. И тогда в преддверии большой европейской войны Франция оказывается между двух огней: на востоке — Германия, на юге — националистическая, союзная Германии Испания Франко…

— Неприятная перспектива…

— Очень, очень неприятная, мсье Блюм! Боюсь, что без помощи братского французского народа она станет неизбежной максимум через полгода!

— Не уверен в сроках, но… что бы я мог сделать для Испании, сеньор Негрин?

— Это просто, мсье Блюм: в первую очередь — открыть границу. Сейчас из-за морской блокады много важных для обороны Испании грузов, в первую очередь, советских, застряло в портах Марселя и Гавра. Если будет открыта граница между Францией и Испанией, эти грузы можно будет переправить к нам.

А во вторую очередь я, от имени легитимного правительства Испанской Республики прошу направить через границу войска и плюс к тому — продать вооружение. Несколько регулярных дивизий французской армии — три, максимум, пять станут вдоль демаркационной линии для того, чтобы можно было начать переговоры с Франко…

— Но Франсиско Франко не признаёт власти республики и требует безоговорочной капитуляции Народной армии, насколько я знаю…

— Увы, так и есть. И поэтому, в качестве дополнительного способа воздействия на мятежников, Испания просит продать также артиллерию и боевые самолёты. Скажем, двести артиллерийских орудий и средних крупных калибров — разумеется, со снарядами — и хотя бы сто пятьдесят истребителей!

Наступила томительная пауза. Блюм и Негрин молча дымили сигаретами. Наконец, Леон Блюм, один из лидеров французского Народного фронта и одновременно с тем — «отец» политики невмешательства, решился:

— Хорошо, сеньор Негрин. Франция откроет границу. Прямо сегодня. Но остаётся ещё одна проблема: иностранцы! Слишком много иностранцев воюет сейчас по обе стороны фронта. И вы должны понимать: это не может не вызывать нашей обеспокоенности. Франции не нужна Испания, союзная Гитлеру — но и коминтерновская Испания нас — как ваших соседей, не устраивает. А коммунистов среди иностранцев чересчур много, в том числе и коммунистов французских. Вы можете гарантировать их вывод в разумные сроки?

— Конечно, мсье Блюм! Испанское правительство неоднократно это гарантировало, но только наравне с выводом иностранных войск нашими противниками.

— Ну что же… Пятнадцатого марта будет созвано заседание Постоянного комитета национальной обороны Франции. На заседании будет обсуждаться вопрос о возможном прямом военном вмешательстве в Испании.

* * *

День спустя, пятнадцатого марта тридцать восьмого года в том же Елисейском дворце, но уже в ином помещении — Салоне мадам Помпадур — проходило заседание по вопросу о введении французских войск в Испанию и о возможности продажи правительству Испанской Республики боевой техники. В нём, помимо премьер-министра, приняли участие министры обороны, иностранных дел, авиации, флота и начальники генштаба и штабов родов войск. Леон Блюм в своём выступлении предложил объявить Франко ультиматум и потребовать от него в суточный срок отказаться от использования иностранных войск. Если же он этого не сделает, премьер предложил напрямую вмешаться в войну в качестве «третьей силы».

Его поддержал начальник генерального штаба Франции генерал Морис Гамелен, отвечающий за модернизацию и реорганизацию французских вооружённых сил. Он прямо отметил в своем докладе, что победа Франко представляет собой большую угрозу для национальной безопасности Франции.

— Уважаемые мсье! Как всем вам хорошо известно, минувшая Великая война проходила, в первую очередь, по северо-восточным и восточным департаментам Французской Республики[3]. И следы той войны сохранились до сих пор. Все мы понимаем, что впереди — новая европейская война. И мы поддерживаем усилия французского правительства оттянуть её начало на максимально долгий срок. Но, господа, ситуация такова, что если мы не вмешаемся локально в испанскую гражданскую войну, то авиация и морской флот Германии и Италии получат возможность ударить в случае большой европейской войны по незащищенному юго-западу Франции. Да, сейчас граница с Испанией пока ещё контролируется войсками Испанской Республики, это так. Но, господа, ситуация в Испании для нас очень и очень неприятна. Там, помимо солдат воюющих сторон, что понятно, сражаются друг с другом и иностранцы. А именно: четыре полнокровных дивизии итальянской армии — пусть вас не смущает фиговый листок «экспедиционного добровольческого корпуса» — это именно итальянская армия, постоянно получающая пополнения вместо выбывших в боях; семь так называемых «интернациональных бригад», хотя по большей части и сформированы из испанских призывников, но около тридцати процентов там — иностранцы; германский «Легион 'Кондор»«, через который путём ротации пропущено около двадцати тысяч лётчиков, зенитчиков, танкистов — то есть очень ценных военных специалистов. Ну и несколько батальонов португальцев — также считающихся 'добровольческими». И это мы ещё не рассматриваем испанский «Иностранный легион» и марокканцев: они структурно входят в состав воюющей армии. Плюс около двухсот боевых кораблей Италии различного класса. Правительство Испанской Республики согласно вывести из страны всех иностранцев из «интербригад», но при этом требует одновременного вывода всех иностранцев с противной стороны. Мы считаем это приемлемым решением. Однако правительство Франко заявляет, что считает достаточным, со своей стороны, вывод только трёх тысяч иностранных солдат — при условии полного вывода иностранцев у «красных».

Мсье премьер-министр предлагает ввести в Испанию три французские дивизии для создания демаркационной линии между воюющими сторонами. И он — прав! Это, во-первых, покажет всему мировому сообществу, что Франция вводит войска не для продолжения войны, а именно для прекращения огня. А во-вторых, прикроет от подлого удара юго-запад нашей страны, куда, как вам известно, господа, было переведено много военных заводов…

…Шестнадцатого марта тридцать восьмого года первый французский пехотный батальон перешёл границу с Испанией…

[1] Реально происходившие события. Но в нашей истории результат был другим.

[2] В нашей истории Теруэль был вновь захвачен франкистами около 11 вечера 22 февраля 1938 года.

[3] Речь идёт о Западном фронте Первой мировой: как обычно, европейцы воспринимают происходившее на Востоке от Рейна как нечто в лучшем случае вторичное.

Глава 31

XХXI

Испания, город Аликанте, 30 марта 1938 г.

Странное чувство…

С одной стороны, мне вернули Небо. Врачебно-лётная комиссия, наконец, сжалилась и с третьей попытки её прохождения мне снова разрешили летать. Потом — почти месяц ожидания в резерве: самолётов у Республики мало: ситуация прямо как в царской армии в худшие времена: «одна винтовка на троих: двое ждут, пока третьего убьют». Тут не винтовки, а самолёты — но картина та же самая. И вот радость: мне вновь выделили истребитель!

И-пятнадцать, «подуставший», с дважды поменянным двигателем, один раз — сменивший пулемёты с расстрелянными в хлам стволами на новые — но летающий!

Надо бы радоваться, но отчего-то не радостно. Сегодня на пароходе «Кабо Сан Августин», сиречь «Мыс Сан Августин», в СССР отправляются последние советские лётчики и техники нашей «Интернациональной эскадрильи»[1]. Сама эскадрилья никуда не делась, вот только чем дальше, тем менее она «интернациональная». Теперь там, в основном, воюют коренные испанцы. Из русских остался только я — и то по паспорту гражданин Соединённых Штатов, плюс четверо французов и один франкоговорящий канадец, за каким-то бесом перебравшийся в своё время во Францию, а минувшей зимой перешедший франко-испанскую границу. С учётом труднопроходимости горных троп зимой — это тоже поступок, много говорящий о человеке.

Звучат прощальные речи. Подобного я наслушался ещё в той своей жизни — на пионерских линейках, в военном училище, на праздниках в авиаполку, по телевидению… Очень много хороших и правильных слов. Пока что — в тридцать восьмом году — люди в них верят, а многие и поступают так, как говорят. И это даже хорошо… Если бы верили и поступали так все. Но это, к сожалению, не так. На каждого храбреца, идущего в лобовую атаку на вражьи самолёты, где-то далеко в тылу находится один — а чаще и не один — стремящийся на «Ташкентские фронты». И что обиднее всего: потом, когда отзвучат залпы войны, а погибшие в таких вот лобовых атаках и таранах герои массово упокоятся под зелёной травой могил, те «господа ташкентцы» повылазят на свет. Они-то выживут!

А эти… Весёлые люди, сильные, светлые люди — далеко не все. И ладно бы — в бою — такая у мужчин работа: защищать Родину и умирать за неё, иногда за тысячи километров… Но ведь будут и те, кто застрелится, в первые дни Большой Войны потеряв почти всю авиацию вверенного округа или полка, и те, кого «заберут», а после — кого «отправят на шлёпку», кого — уже к середине войны — выпустят и пошлют — нет, не на фронт, а учить «зелёных» курсантов в военные училища по ускоренному курсу «взлёт-посадка», а кто-то «от звонка до звонка» будет валить лес или строить железную дорогу на Норильск. Тоже нужное дело, конечно, но учили-то пилотов не для этого…

Хотя сейчас в Союзе многое изменилось, майская попытка переворота показала, что органы НКВД в прежнем составе не справляются с задачей борьбы с внутренней контрреволюцией. Когда Ежова сняли и перевели в Наркомсвязь в моей прошлой истории[2]? Кажется, в конце тридцать восьмого? А здесь — в середине июня прошлого, тыща девятьсот тридцать седьмого года отправлен республиканским Наркомом внудел в Казахскую СССР, благо, там ему всё знакомо[3]. Теперь чекистами рулит Михаил Фриновский, бывший ежовский зам. Притом он хорошо известен и Сталину, и новому Наркому обороны Егорову ещё по Гражданской войне, когда он служил в Особом отдел Южного фронта. Он гораздо аккуратнее и не собирается без прямого приказа от Самого устанавливать «рекорды по посадкам».

Так что, может, и пронесёт лётчиков-«испанцев»…

После того, как лайнер отвалил от причала, нас, «безлошадных» пилотов, погрузили в автобус и примерно через час мы уже были на заводском аэродроме. Да, в нескольких километрах от Аликанте в пещерах Канелобре, что расположены внутри горы Сьерра дель Кабезо, функционирует небольшой завод, где испанцы производят сборку и ремонт советских самолётов. Советские пилоты, возвращающиеся на Родину, прилетели с фронта именно сюда, чтобы испанские камарадос привели в порядок оставляемые в Испании самолёты. Рабочие честно возились с ремонтом полтора суток — и вот теперь по краю аэродрома, прикрытые сетками Симингтона[4] от воздушных наблюдателей, выстроились девять «подшаманенных» истребителей. Семь И-15 и пара И-16.

Снова митинг, на сей раз под горными сводами — ну не могут здешние революционеры обойтись без идеологической подпитки! Рабочие рассказывали, как они рады помогать Народной армии бороться против мятежников, говорили много тёплых слов в адрес лётчиков и требовали покарать мятежников. В ответ выступали наши парни, обещая на полученных сегодня самолётах крепко бить врага. Пришлось выступить и мне:

— Товарищи! Мы знаем, как тяжело сейчас в тылу. Нормы по карточкам совсем невелики, а работы у вас много. Вашим детям трудно учится, потому что многие учителя ушли на фронт и школьные классы пришлось укрупнять. Больницы превращаются в военные госпитали. Многие ваши друзья воюют и вам, вашим жёнам и сёстрам приходится работать на их месте. Я плохо говорю по-испански, потому что прибыл сюда из Америки, но я дрался в небе Испании против фашистов и из Италии, и из Германии и против мятежников. Правительство Республики наградило меня — но главная награда — это ваша поддержка! И сегодня, когда вы даёте мне новый самолёт взамен погибшего в бою, я крепко вам благодарен и обещаю — первую же воздушную победу на нём я посвящу вам, вашему труду, вашим крепким рабочим рукам. В конце концов фашизм будет повержен. Прорвёмся[5]!

Двухчасовая проверка принимаемых самолётов, загрузка боекомплекта, росписи в формулярах приёмки. Наконец, команда «По самолётам!», раскрутка пропеллера авиастартёром, и один за другим истребители поднимаются в воздух, чтобы там, после почётного круга над горой, разделиться: пара «москас» направляется к Мадриду, на запад, «чатос» — на север.

Здравствуй, Небо! Спасибо, что дождалось.

[1] В нашей истории советские лётчики оставались в Испании до середины октября 1938 года.

[2] Герой путает: Н. И. Ежова перевели из НКВД на должность Наркома водного транспорта. Потом, правда, и оттуда сняли, посадили, судили и расстреляли.

[3] В 1925–1926 годах Н. И. Ежов работал заместителем ответсекретаря Казакского крайкома ВКП(б). В изменившейся истории послан туда же, но не по партийной, а по чекистской «линии». Исполнитель-то он был отличный…

[4] Первые разновидности маскировочных сетей (обр. 1915 г.).

[5] Pasaremos! — дословно «Пройдём!», лозунг Испанской Гражданской войны. Но «прорвёмся» по-русски звучит вернее.

Глава 32

XХXII

Испания, аэродром Альфес, Испанское небо, 2 апреля 1938 г.

Уже сколько я в Испании — и только теперь вижу нормальный аэродром: с асфальтированной ВПП, «колдуном»-ветроуказателем и даже зданием диспетчерской. Да что там диспетчерская! Здесь даже зал ожидания для пассажиров имеется! Правда, по военному времени пассажиров в нём не бывает: лишённые стёкол окна заложены мешками с песком, а внутри стоят койки для лётно-подъёмного и технического состава. Мы на них отдыхаем.

На Альферес, аэродром неподалёку от Лериды, базируемся мы, истребители, и бомбардировочная эскадрилья «Катюш»-СБ. Фронт тут не очень далеко, поэтому бомбёры летают бомбить, мы, соответственно, их прикрываем. Очень удобно: вылетаем вместе, нет необходимости ожидать СБшки где-то по дороге.

Удивительное дело: летаем мы второй день, трижды сталкивались в воздухе с франкистами — и ни мы, ни они в результате потерь не имеем. Так-то дырки в плоскостях и фюзеляже привозим, не без того — но ни одного сбитого за минувшие два дня самолёта нет. Как-то получается не подпустить врагов к бомбёрам — хотя сбить «Катюшу» — это тоже нужно уметь. Удивительно живучая машина, спасибо конструкторам!

Время обеденное, со стороны «аэровокзала» ветерок доносит ароматы паэльи и каталонского супа-пюре с бобами. Ничего, потерплю. Мы с Хуаном Мачадо сейчас — дежурная пара, а потому сидим в кабинах наших «чатос», прикрываемые от солнца только сетками Симингтона. Между самолётами «запекаются» в кабине автомобиля-стартёра парни из здешней РАО. Никуда не денешься — И-пятнадцатые с полпинка кнопкой не заведёшь, нужно сперва пропеллер раскрутить. Дежурить с работающими моторами никто не даст: никакого бензина не хватит и ресурса движков, к слову, тоже. На построение парами вместо троек республиканская авиация перешла ещё в начале февраля из-за больших потерь в боях над Теруэлем: слишком часто в них лётчики «Кондора», используя почти постоянное локальное превосходство в силах, отбивали от звеньев ведомых и сшибали их с неба. Вот и пришлось перестраивать тактику.

Из «полуторки» выскакивает боец в стянутом до пояса из-за жары комбинезоне, кидается заводить свою «бурбухайку» кривым стартёром. Чего это он? А, вдалеке, возле «зала ожидания», крутят флажками: «Заводи!», а из дверей выскакивают и бегут в сторону своих истребителей обедавшие внутри летуны. Значит, либо служба ВНОС, либо просто с линии фронта из пехоты телефонировали: от Сарагосы снова летят фашисты. Нужно встречать. Эх, когда же, в конце концов на самолёты поставят радио? Всем хороши «курносые», но раций в них нету и пулемёты слабоваты, вот и мучимся…

Пока боец завёл ГАЗ-АА, пока подъехали и запустили пропеллер мне, пока я взлетал и выходил на круг, ожидая самолёт Мачадо — почти три минуты долой. Развернулись на юго-запад, встречать фашистов. Внизу, на аэродроме, пилоты занимают свои места в кабинах, запускаются моторы, машины выруливают на взлёт… Это всё важно, но это — время! Наша с Хуаном задача — его парням предоставить. Потихоньку идём с набором высоты: пока вражеских самолётов не видно. Хотя… Вдалеке, на фоне неба, поблёскивают серебристым крестики… Тоже забрались повыше, гады, надеялись, что их не заметят. А вот заметили и нам сообщили. Качаю крыльями для ведомого: «Делай, как я!» и лезу вверх. Это — Небо, здесь кто выше — тот и выжил… А помирать мне никак нельзя, в другой раз и не повезёт…

Сблизились. Да, «весело»: фашисты постарались: впереди порядка двадцати монопланов с обрубленными «носами»: «Бреда Б-65». Не то в варианте штурмовика, не то бомбёра — отсюда не понять. Полагаю, что второе. И прикрывают эту красоту штук двенадцать «Фиатов». И это плохо. Потому что нас с Мачадо всего двое… Эх, пропадай моя телега — боевой велосипед!

* * *

«Делай, как я!». Пользуясь преимуществом в высоте, проскакиваю мимо «Фиатов» к «бредовому» построению и с хода, приблизившись метров на сорок, даю очередь сверху по кабине камуфлированного «охеревшего» итальянца. И что характерно — попадаю. Проскакиваю строй насквозь, выворачиваю, оглядываясь: Хуан держится позади. Молодец, ола! Ведь второй день всего со мной летает. Наше нападение испортило итальянцам всю гармонию: один самолёт выпал из строя, дымя, разворачивается назад: жаль, пули мимо пилота прошли, теперь вернётся. Остальные бомбёры всполошились, из-за своего темпераментного характера ударили из курсовых пулемётов в пустой след.

Изворачиваемся и снова, теперь уже снизу-сзади атакуем построение. Опаньки, истребители сопровождения, наконец, среагировали и кинулись помогать своим. Жаль, что не все: полдюжины так и остались наверху. Ну да ладно: коротко бью по ещё одному «Б-65» и вижу, как пули уходят ему в фюзеляж. Краем глаза замечаю, как в тот же самолёт лупят пули Мачадо, лохматя итальянцу хвост. Красава, парень! Бесхвостые, конечно, летают — но всё больше по вертикали, с неба на землю…

Мы снова поверх бомбардировщиков — но теперь уже стало не до сук: сверху и позади нас образовались «ЦР-32»: бравые пилоты Муссолини сильно обиделись за своих коллег и явно решили наказать отбитых на всю голову «красных». Нет, ну не наглость: вдвоём атаковать толпу, да ещё и сшибить с неба парочку бомбёров?

Я их чувства, конечно, понимаю… Но и подставляться под пули желания никакого: через несколько минут должны подлететь отставшие ребята и тогда станет немножечко полегче.

«Фиат», конечно, тяжелее и малость скоростней И-пятнадцатого,никто не спорит. Но «курносый» — манёвреннее. И этим надо пользоваться.

Разворачиваюсь в горизонтальной плоскости и вижу, как доворачивает в мою сторону острый кок вражеского истребителя. Короткая, отпугивающая очередь — и синьор дёргает машину, пропуская пули под собой. Добре! Так, а где же мой ведомый? Кручу головой — ага, Хуан всё-таки отстал и теперь вертится, отвлекая на себя верхние самолёты. Плохо, но хоть живой пока…

Добираю прицел. Очередь. Мне в ответ тоже работают пулемёты — и судя по ощущениям, даже куда-то попадают. Ну, пока что итальянцы используют патроны 7,7 миллиметров, так что жить можно. А вот когда перестволят свои Бреда-SAFAT на 12,7 — тогда станет гораздо хуже.

Как-то внезапно оказываюсь чуть ниже и спереди «Фиата». А это значит, что блок его двигателя не мешает ведению огня. Ещё очередь! Секунды две итальянский истребитель продолжает лететь по прямой — и сваливается в штопор без следа дыма. Похоже, я умудрился угодить в пилота.

Так, а это что? Совсем рядом с фюзеляжем замечаю, как лохматится правая нижняя плоскость. Вот же ж гады! Так и отпилить начисто могут! Снова ухожу в горизонтальный вираж — и выпускаю очередь в гоняющего Мачадо истребителя. Замечаю, как мои пули дырявят чёрный «хер» на белом поле… И очередь обрывается. Дёргаю рычаг перезарядки, вновь давлю гашетку — а всё! Как говорится, «ку-ку, Гриня![1]». Это что: я в запале дострелял боекомплект до упора? Хреново…

Вываливаюсь скольжением вниз, осматриваюсь. О, дождался: наши «И-пятнадцатые» уже успели долететь на подмогу уже ввязались в драку с «Бреда Б-65». Итальянские пилоты вовсе не стремятся стать героями посмертно, как я погляжу: вываливая бомбовый груз куда попало, бомбёры, теряя строй, разворачиваются и стараются уйти. Крейсерская скорость у них — двести восемьдесят кэмэ, если память не подводит, на без бомбовой нагрузки иногда развивают и триста пятьдесят. Наши «чатос» могут развивать и триста семьдесят — но на короткое время и на новых движках. Так что догонять фашистов — задача сложная. Ну, да прогнали — и на том спасибо, как говорится. Теперь бы только от истребителей ихних отвязаться! А то ведь пара «ЦР-32» привязалась до меня, как метёлка дворника. Обиделись очень, наверное. Ничего, ваши обидки — это ваши проблемы…

Вновь перехожу в горизонталь, замечая, как норовит отвалиться повреждённая плоскость. Потерпи, «курносый», недолго осталось! Итальянцы предсказуемо проскакивают мимо, но, поняв свой просчёт, возвращаются с целью всё-таки закончить дело. Эх, патронов бы… Нету! Придётся крутиться: ребята, как видно, опытные и вряд ли подпустят на потребное для таранного удара расстояние.

«И-15» на горизонтальных виражах великолепен — и за счёт этого удаётся поводить противников за собой на верёвочке ещё минуты три, когда оба истребителя вдруг резко отстают, разворачиваясь с набором высоты, и уходят. Чего это они? Гляжу на указатель топлива. Понятно: у самого-то «бензинная кровь на нуле[2]», а у итальянцев баки хоть и пообъёмнее моих, но и возвращаться им заметно дальше. А может быть, и патроны у них тоже закончились, не исключено…

Сориентировавшись по наземным объектам, понимаю, куда лететь, чтобы прибыть на свой аэродром. Ну, давай, «курносый», дожигай горючку! Домой летим!

[1] Фраза из фильма «Неуловимые мстители».

[2] Строчка из песни В. Высоцкого «Як-истребитель».

Глава 33

XХXIII

Испания, Лерида, 4 апреля 1938 г.

Позавчера пришлось садиться на вынужденную на каком-то бобовом поле километрах в четырёх от аэродрома. Во время начинающейся весенней грозы, на последних парах бензина, без единого патрона, если не считать тех, что в барабане нагана — револьвером пользоваться не пришлось, не Империалистическая, чай, война — и с полуотломанной плоскостью крыла. Вчера приехал трофейный грузовик, «чато» прицепили к нему словно тележку и перетащили на аэродром, на предмет починки. Поскольку давешний бой оставил от эскадрильи «рожки да ножки»: пару относительно целых, хотя и попятнанных пулевыми отверстиями, истребителей, которые сейчас в состоянии летать, и два севших, где не положено, «инвалида», — мой и Мачадо — которые требуется приводить в порядок.

Так что работы нашим технарям теперь вволю. А вот нас, троих пилотов, получивших травмы при посадке, командование отправило в близлежащий город Лериду — за медпомощью. Нет у нас на аэродроме никаких медиков, кроме санитара-недоучки Валенсио Эскобаро, предел умений которого — наложение повязки и вправление вывихов. Тем более, что с неба всё время льёт и взлёт-посадку стало рискованно производить даже на нашем аэродроме с одной асфальтированной ВПП.

Трофейный итальянский Фиат-621 довёз нас к городскому перекрёстку, а оттуда до госпиталя де Монсеррат пришлось топать пешком, благо что все трое мы держались на ногах. С утра мятежники перешли в наступление[1] и теперь у медиков царил упорядоченный хаос. В коридорах раненые пока что не лежали, но палаты были близки к стопроцентной заполненности. Франкистская артиллерия била по городу, но снаряды рвались в нескольких кварталах отсюда. Мирных жителей в городе почти не осталось, учитывая массовые жертвы от недавних бомбардировок «Легинона „Кондор“» и итальянцев.

Мне в очередной раз на этой войне повезло: выяснилось, что правая рука у меня не сломана, а имеет место быть вывих, правда, приходящийся на старую трещину в локтевом суставе. Руку мне быстро «оформили» в лубки и повесили на косынке. Что же до ссадины на лбу — как шутят медики, «были бы мозги — было бы сотрясение», а так — просто промыли перекисью водорода и пришпандорили на место кусок кожи, чтобы не пугать впечатлительных сеньор светящейся наружу черепной костью. И отпустили с богом (в которого республиканцы вроде бы не верят). А вот Хуана Мачадо и Пако Торреса всё-таки госпитализировали «на несколько дней».

Пришлось покидать госпиталь в одиночестве. А так, как подвёзший нас до города грузовик давно укатил дальше, за боеприпасами — бомбами и пулемётными патронами — пришлось «голосовать за Автодор». Куда там! Автомобилей на улицах почти не встречалось, а редкие исключения проносились мимо меня даже не притормаживая. Вот и пришлось мне передвигаться по улице в северном направлении «на одиннадцатом номере», периодически застывая с поднятой рукой в тщетной надежде, что вот этот очередной водитель «подкинет» хотя бы до городской окраины. Увы…

Внезапно проехавшая было мимо легковушка остановилась и сдала назад. Распахнулась передняя пассажирская дверца:

— Солдат! Куда идёшь, где твоя винтовка?

Из машины выглядывал республиканский командир в фуражке и похожей на мою кожанке, года на три-четыре младше меня сегодняшнего.

— Альферес Денисио Русо, камарадо, авиация! Винтовка мне не полагается — она в кабину истребителя не влезает! Возвращаюсь в свою эскадрилью на аэродром Альфес!

— Альферес — это тот, который на севере от города?

— На северо-западе, где шоссе на Уэску.

— Документы покажи.

— Пожалуйста. Но и ваши документы пожалуйста. А то ведь Пятая колонна не отдыхает!

Взаимно предъявили документы. Оказалось, что передо мной — команданте Педро Матео Мерино, девятьсот двенадцатого года рождения, командир сто первой бригады.

— Вот что, альферес: до твоего аэродрома далеко, но, если хочешь, могу довезти тебя до деревни Альпикада, а там ты уже пешком.

— Спасибо, камарадо команданте!

Я примостился на заднем кожаном диване автомобиля и мы двинулись дальше. Минуты через две Матео, поглядывавший на меня в зеркальце заднего вида, вдруг обернулся:

— А ведь я про тебя знаю, Русо! Видел фотографию в газете. Ты же американец из России, пилот истребителя!

— Вернее сказать — я русский из Америки. Могу и на бомбардировщике летать, и на разведчике. В тридцать шестом году начинал воевать в эскадроне «Янки».

— А почему сейчас не летаешь?

Я показал на подвешенную на косынке руку:

— Да вот, позавчера встретили в небе пилотов Муссолини. Разогнали их, конечно, но и мне пришлось на вынужденную посадку приземляться. Руку вывихнул, а «чато» сейчас ремонтируют.

Мы выехали с городской окраины и уже минут десять двигались по направлению к ближней деревне — той самой Альпикаде, лежащей в пяти километрах от Лериды, — когда навстречу попался перегородивший дорогу грузовик. Видимо, он попал под артиллерийский обстрел, поскольку стоял, перекособочившись, левое переднее его колесо было буквально оторвано а в посечённой осколками кабине виднелись неподвижные тела. Шофёр привалился на рулевое колесо, сопровождающий его военный сидел, откинувшись назад, сползя немного в сторону. На автомобильном тенте чётко выделялся красный крест на белом квадрате.

Пришлось притормозить. Наш водитель, Матео и я выбрались из легковушки. Заглянув в кузов грузовика, команданте Пабло крепко ругнулся по-испански. За проведённые в Испании месяцы я неплохо, хотя и с сильным акцентом, научился говорить на языке Дон Кихота, но конкретно этих выражений как-то не слыхал, хотя общий смысл понял.

— Там раненые! Эй, парни, помогайте!

Он откинул задний борт грузовика и одним прыжком оказался внутри. Я со своей травмированной рукой внутри не полез: вместе с нашим шофёром, имени которого я так и не узнал, мы принялись принимать из кузова раненых бойцов, усаживая и укладывая их на землю тут же. В общей сложности набралось восемь человек и ещё четверо погибли при артобстреле.

— Парни! Ждать некогда. — Педро Матео Мерино говорил решительно и сердито. — Ты, Хорхе, разворачивай машину, повезёшь раненых в госпиталь! А мы с тобой, пилот, — в Альпикаде! Побудешь покуда у меня за адъютанта!

— Команданте! В машину столько не влезет! Там у меня всего пять мест! Раз я за рулём — значит, четыре!

— Надо разместить, Хорхе! Ты же юсувец и не бросишь своих боевых товарищей! Делай что хочешь, хоть в багажник сажай — но вези!

Действительно, двоих раненых средней тяжести разместили в багажнике, пятерых как-то запихали в салон а относительно целый пристроился на подножке, опираясь на переднее крыло — спасибо автомобильным конструкторам и моде на широкие крылья. Пришлось даже подталкивать легковушку: сама с таким перегрузом она никак не могла стронуться и буксовала на месте, воя мотором, как самолёт на взлёте.

А потом мы с команданте потопали в Альпикаду…

В Альпикаде шёл бой. Что? Сесть на попутку и покатить на аэродром? Уже смешно. Нет, покатить-то можно — в теории. Но где те попутки? Да и большая часть деревни — уже в руках мятежников и прокатиться по единственной улице, которая, собственно, является частью шоссе на Уэску — это такая форма суицида.

Так что пришлось воевать в качестве простого пехотинца. Не то, чтобы это было мне в новинку — но «Астра-903», конечно, достаточно удобна и патронов целых два магазина, сорок штук — но у мятежников в руках винтовки конструкции «Маузер» и бьют эти винтовки, несмотря на меньший калибр[2], гораздо дальше и прицельнее. А потому падать-ползать пришлось изрядно. До самого вечера бегал я с распоряжениями от одной роты к другой: адъютанта, как и волка, ноги кормят.

День выдался тяжёлым. За светлое время второй батальон сто первой бригады почти «сточился», отбив три вражеских атаки и дважды переходя в контратаку. К сумеркам к деревне наконец пробились подразделения тринадцатой интернациональной бригады — и мы перешли в контратаку в третий раз. Патронов и гранат у нас почти не было и мы схлестнулись врукопашную: испанские фалангисты и коммунисты сто первой, интернационалисты-поляки Йозефа Шенбаха и мавры-регулярес. Страшное это дело. Никому не пожелаю.

Но деревню мы всё-таки отбили целиком, закрепившись в проложенных по фруктовым садам ирригационным каналам. А мне вот не повезло: после полуночи на мобилизованной крестьянской повозке, запряжённой осликом, я, вместе с другими ранеными, отправился туда, откуда вышел нынешним утром: в госпиталь де Монсеррат. Неглубокая резаная рана на груди почти не беспокоила, а вот проткнутое мавританским кинжалом прямо над вывихом плечо крепко ныло, вызывая нехорошие мысли о заражении крови. В магазине «Астры» «на всякий пожарный» находились два последних патрона. Надо бы добыть ещё…

[1] Напоминаю, что в нашей истории франкисты начали наступление на Лериду 31 марта и к описываемому времени большая часть города, кроме нескольких находящихся за рекой Сегре кварталов уже была в их руках. Но в нашей книге из-за затянувшихся теруэльских боёв и ослабления авиационной поддержки негативные события сдвинулись почти на неделю.

[2] Винтовка «Маузер M1893» испанского производства имеет калибр в 7 мм, пистолет «Астра-903» — 7,63.

Глава 34

XХXIV

Испания, Лерида — аэродром Альфес, 5–6 апреля 1938 г.

Госпиталя де Монсеррат на месте не было.

Вернее сказать, само-то здание, пусть и покоцанное осколками, потерявшее часть стёкол, никуда не девалось. Не было именно лечебного учреждения: всех врачей, медсестричек, раненых и кастелянш. Неподалёку от входа стояла на простреленных покрышках медицинская карета скорой помощи — по ней хорошо отстрелялись откуда-то сверху. Наверное, немец: у них в «Кондоре» стрелки хорошие, а расстреливать мирняк и раненых гансы большие любители.

Возле здания суетятся бойцы в изгвазданной республиканской форме: волокут деревянные ящики с позвякивающими стеклом зажигательными бутылками[1], наполненные песком мешки, из которых выкладывают амбразуры. Позади «Скорой помощи» трое народоармейцев спешно копают позицию для траншейного бомбомёта времён Первой мировой.

— Ола! Где медики? — Обращаюсь к ним. — Где раненые?

Парни разгибаются, присматриваются — в ночной темноте разобрать наши лица сложно, знаков различия у меня совсем не видать — спрятаны под лётной курткой, а фуражку я давно потерял, даже не припомню, где.

— Уехали они, на левый берег Сегре уехали! — отвечает боец лет двадцати восьми с виду в вязаной лыжной шапочке. — Наверное, там теперь госпиталь сделают. Где вы были, если не знаете?

— В Альпикаде воевали, ола! Вот приехали лечиться — а не у кого.

— Как там дела, на правом?

— Хорошо дела, камарадос! Когда мы оттуда уезжали — уже выбили оттуда фашистов.

— Бон[2]! Разворачивайтесь и езжайте на север! Понт велл[3] алеманос сегодня разбомбили, поэтому выбирайтесь через железнодорожный!

— Успехов, камарадос!

— Счастливого пути!

Проплутав некоторое время по тёмным улицам мы, наконец, выехали к железнодорожной насыпи и следуя вдоль неё — к уцелевшему мосту. И на этом относительно комфортная — потому что не на своих двоих, а в телеге — поездка и закончилась. Повозке просто не было возможности перекатить через мост: колёса сразу бы застряли между стальными балками. Был вариант — пройти самостоятельно по двум узким пешеходным дорожкам по краям — но то ладно я и ещё один парень-поляк из интербригады: мы-то ходячие. А вот остальные раненые в телеге оказались попятнанными кто в ноги, кто в туловище и двигаться сами не могли.

Возница наш, крестьянин из Альпикаде, напрочь отказался помогать перетаскивать раненых бойцов, что-то доказывая на каталанском. Нет, язык, конечно, родственный испанскому, тоже из романно-иберийской группы — но… Только если собеседник разговаривает медленно и с расстановкой и можно понять. А если горячится и трещит языком, как пулемёт… Ну, это примерно как москвич или ленинградец попытается поболтать, скажем, с сербами. Уверяю — понять, может, и поймёт, процентов десять, а остальное придётся домысливать. Нам домысливать было некогда. Вытянув из телеги плащ-палатку непонятного происхождения, мы с парнем-поляком перевалили на неё первого раненого и потащили, схватив за концы: я — левой рукой, поляк — правой.

На левобережной стороне моста нас встретил часовой. Объясняться с ним пришлось, понятно, мне: я хоть как-то мог понятно объясняться на испанском. В итоге часовой свистком[4] вызвал разводящего. Тот, после того, как понял суть проблемы, в нарушение уставов сдёрнул отдыхающую смену и нескольких зенитчиков и народ, прихватив плащ-палатки и одеяла, двинулся на помощь. Мы же потащили раненого товарища дальше…

* * *

Развалины трёх улиц, городской сад, который носит громкое имя «Елисейские поля», театр. В той части театра, которая не выходит на Сегре — госпиталь де Монсеррат. То, что осталось. Те, кто остались. Потому что кто-то погиб за минувший день, кого-то эвакуировали дальше в республиканский тыл, многие легкораненые взяли оружие и пошли драться. Франко штурмует Лериду не только испанскими частями. У Франко здесь — мавры. Моррос. Древний, чуть ли не тысячелетний враг. Враг, воспринимающий испанцев, как кяфиров. Враг, которому не сдаются — потому что он не берёт в плен. Вернее — берёт. Ненадолго. Чтобы отрезать голову и поднять её на палке для устрашения. Потому легкораненые и возвращаются на позиции. Так ушёл Хуан Мачадо. А Пако Торреса увезли — при артобстреле вышибло стёкла и изрезало его осколками. Эвакуировали куда-то на юго-восток, но обратно грузовик со вчерашнего дня не вернулся.

Новую рану мне промыли, наложили повязки — спасибо Красному Кресту, в этом конкретном госпитале пока что нет проблем с перевязочным материалом, хотя многого другого из лекарств заметно не хватает. Что поделать — сильные бои, франкисты словно с цепи сорвались!

Выписав справку и подписав заявление об отказе в госпитализации, начинаю ходить и клянчить меж ранеными патроны к «Астре». Вообще-то с оружием в госпитале находиться не разрешается, и винтовки с пулемётами даже отбирают — но пистолеты — это иное. Один из анархистов-ополченцев выделяет мне аж восемь патронов — мало, но хоть что-то. Другой испанец дарит гранату — французскую F-1, «маму» советской «лимонки». Хорошие парни, щедрые! Приглашаю их после войны к себе в Америку. Правда, сам далеко не уверен, что сумею туда вернуться…

…Просыпаюсь от лая зениток и грохота бомб и первым делом пытаюсь кинуться к самолёту.

Чёрт, я же не аэродроме! Присел, прислонившись к стене дома — и отключился — тяжёлые сутки были. Уже утро — часов девять или десять, судя по высоте солнца. Часов-то давно нет — разбил при вынужденной посадке. В небе над рекой и старой, правобережной частью города — воздушный бой. Проклятые «мессершмитты» крутятся в смертельном танце с нашими «И-пятнадцатыми». «Чатос» — трое, и я даже подозреваю, кто это — остатки нашей эскадрильи. «Эмилей» — семь, восьмой, крутясь, падает, похоже, что в реку. Но то ладно: плохо, что «мессы» прикрывают «Юнкерсов»-штурцкампффлюгцойг. И эти «Юнкерсы» старательно размазывают в нуль республиканскую оборону на правой стороне реки. Ну, то, что от той оборону осталось. И если красных сейчас выкинут за мост… Значит, фашисты отсекут сто первую бригаду Педро Матео Мерино и тринадцатую интернациональную, обрежут выход к шоссе на Уэску. А там — Альфес, там — эскадрилья! Ребята — там, а я — здесь… Наблюдатель, блин!

Наблюдать за воздушным боем с земли — это совсем не то же самое, что участвовать в нём лично. Ощущения — совсем другие. И главное — в воздухе не чувствуешь такой досады и бессилия, как наверху.

…Как же они наших гоняли!.. Качественно, используя не только численное, ног и конструктивное преимущество своих, бесспорно, хороших, самолётов. Вот от очереди почти в упор вспыхнул огненным клубком один «чато», вывернулся и, дымя, пошёл вниз второй… Но вот почти вертикально рухнул «мессершмитт». Ай, молодца! Ай, красавчик наш истребитель! Так их, собак сутулых! Ещё один «Эмиль» вывалился из свалки и со снижением пошёл куда-то на северо-запад… Подбит? Тоже хорошо! Но на этом торжество прекратилось. Последний сражавшийся «И-пятнадцатый» на глазах у всех, как и я, наблюдавших с земли, бойцов и командиров, как бы разделился надвое, потеряв хвост, и посыпался вниз. От него отделился тёмный комочек, почти сразу же превратившийся в белый цветок парашюта. Ой, дурак! Подстрелят же!

И верно: немецкие «охеревшие» истребители устроили вокруг спускающегося вниз пилота хоровод. Каждый из пяти уцелевших истребителей по разу пронёсся рядом, поливая его огнём. Метрах в пятидесяти над поверхностью его парашют всё-таки вспыхнул и все внизу увидели, как парень падает прямо в воду Сегре…

Лётно-подъёмный состав нашей истребительной эскадрильи перестал существовать. Нет, кто-то, конечно, остался — спешенный, ссаженный с истребителя наземь, раненый…

А ведь всего несколько дней назад мы принимали эти истребители в Аликанте. Мы клялись отремонтировавшим их рабочим, что станем сражаться на них до конца, что прорвёмся. Недели не прошло, как три последних «И-пятнадцатых» погибли в бою с «мессерами». И ведь не сказать, что херово воюем…

* * *

О том. как я выбирался из Лериды, думаю, вполне можно снять приключенческий фильм. Такой подростковый, из серии «война и немцы». Ну, в данном конкретном случае немцы, хотя и имелись, — но высоко в небесах. На земле попадались только франкисты да мавры.

Я вновь перешёл на правый берег Сегре и, стараясь не ввязываться в схватки, всё-таки добрался до шоссе. Ну, в паре коротких стычек поучаствовать всё-таки пришлось, в результате одной из них я разжился редким образчиком испанского военно-технического гения — пистолетом-пулемётом СТАР-35 с двумя магазинами на сорок патронов в каждом. Был ещё и третий магазин, он же — первый, в который как раз забилась грязь и франкистскому офицеру из-за этого не повезло: моя-то «Астра» работала, как полагается и пуля вошла туда, куда надо. Так что СТАР перешёл к новому владельцу, а заклинивший магазин был выкинут. Возиться с ним ещё…

Так вот, в изгвазданном обмундировании, в порванной на спине кожаной куртке и подобранном вместо пролюбленной где-то фуражки стальном шлеме, с пистолетом-пулемётом на плече я и добирался вдоль шоссе на Уэску до своего аэродрома Альфес.

Само шоссе можно было бы назвать пустынным, когда бы не валяющееся местами барахло совершенно гражданского вида, которое беженцы не смогли дотащить на себе, несколько брошенных повозок с подстреленными лошадьми и осликами да грузовик с надписью во весь борт «La llibertat és la nostra vida!» и красно-чёрным прямоугольником на кабине. Анархистов в Каталонии много, несмотря на прошлогодний майский мятеж. Ну так Республика борется не с анархистами, а именно с мятежниками — правыми или ультралевыми они являются, неважно. Дали по башке, ввели в русло — а теперь живите, как хотите и больше не пытайтесь против государства идти… Вот они и живут, и воюют — и даже чем дальше, тем лучше воюют. Потому что для правых они такие же враги, как любые республиканцы.

Мимо прошла потрёпанная рота народоармейцев. Спустя час с небольшим по той же дороге в сторону Лериды прошагал пехотный батальон фашистов. Спустя время — ещё один, но сильно где-то побитый. Я скрывался от враждебных глаз то в кустарнике наподобие тёрна, то просто в грязной канаве: у меня нет задачи в одиночку перестрелять всех солдат Франко. Мне нужно вернуться в свою часть, а то ведь там считают нашу троицу без вести пропавшими, хорошо, если в дезертиры не запишут!

До аэродрома добрался уже в сумерках.

Увидел издали красно-жёлтый флаг. Увидел аккуратно выстроившиеся на месте «И-15» и «СБ» «Юнкерсы-87» и «Мессершмитты-109Е».

Сел в траву и тихонечко завыл-заскулил…

Улетели. Уехали. И бомбёры, и наши истребители. И наземный обслуживающий персонал. И ведь видел же утром бой! Видел, но никак не связал в своей тупой башке! Франкисты не просто так рвутся вплотную к речке Сегре: их бы воля — они бы сразу перескочили через неё и двинулись в средиземноморскому побережью. Но вот упёрлись в защитников Лериды. Предварительно отрезав их от остального правобережья!

И меня, получается, отрезав от товарищей. Потому что я, как тупой баран, сам с боем ушёл из Лериды и дотопал хрензна куда, чтобы в гордом одиночестве теперь сидеть и любоваться, как на моём — ещё утром моём! — аэродроме теперь стоят немецкие самолёты и болтается флаг — «кровь и гной», красно-жёлтый.

* * *

Мы ползем, к ромашкам припадая, —

Ну-ка, старшина, не отставай!

Ведь на фронте два передних края:

Наш, а вот он — их передний край[5].

Какие там ромашки… И старшины никакого нет — в одиночку приходится действовать. Причём со свежим колотым ранением руки. До переднего края отсюда далековато, даже до «их». А вот ползать — ползать приходится, факт. Подползать к часовому. На своё умение владеть ножом я и не надеюсь, это дедушка у меня был казак-пластун, он как раз в этом году должен в Красную Армию призываться, а я существо летучее. У меня наготове — здоровенная «Астра», плюс СТАР-35 висит на спине. На всякий, как говорится, пожарный. Я пронаблюдал издалека вечером: немцы с садящихся самолётов горючку не сливали, но и свежей заправки не делали. Уж что осталось в баках, с тем и оставили свои флюгцойги до утра. И этим надо воспользоваться.

Постен[6] ходит туда-сюда не торопясь, винтовка на плече. Что-то напевает. У-у-у, злостный нарушитель УГКС[7]! Ну, сам виноват…

Укрывшись в тени самолётного крыла, дожидаюсь, когда немец пройдёт мимо и одним прыжком оказываюсь у него за спиной. Взмах! Удар пистолетной рукояткой по затылку — ага, ещё одно нарушение, каски вам для чего изобретены? Чтобы пыль собирать? Нет? Тогда чего не надеваешь?

А ганс-то крепкий, барагозит что-то на земле, сейчас завопит…

— Аларм!

Точно, завопил. Взведя курок, приставляю ствол пистолета вплотную к туловищу и дважды нажимаю на спусковой крючок. Всё. Откричался. Но и мне уже пора отсюда смываться: до здания аэродрома, конечно, далеко, но…

Железная лесенка на колёсах, по которой немцы после вылета спускались из машины, стоит неподалёку. Подкатываю её и карабкаюсь наверх. Ну, если фрицы замкнули кабину… Чёрт их знает, как у них с этим… не замкнули.

Откидываю фонарь кабины, шипя — лапа-то не казённая, болит, собака — влажу на место пилота, захлопываю назад.

Так… На этом порождении сумрачного тевтонского гения я пока что не летал. Это не «Бреге», да… Но с авиасимулятором, конечно, знаком. А что ещё старику на пенсии делать? На даче картошку окучивать и водку пьянствовать? Так не люблю я это дело. Ни дачу — не было у меня её сроду и хорошо, ни водку — потреблял, конечно, но только в правильной компании и в разумных пределах. На День ВВС, Двадцать третье февраля, Девятое мая и двадцать второго июня — это да, это обязательно, а в остальном — редко. Я больше вино уважаю.

Включаю тумблером освещение. Так… Что у нас с приборной доской… Ага, знакомо… В авиасимуляторе была модификация «Ю-88», но разница — так себе разница. В целом всё понятно. Что у «немца» хорошо — двигатель запускается не снаружи, а изнутри. Именно потому я и полез красть самолёт: а то ещё авиастартёр где-то искать, угонять… А я лени-и-ивый. Зачем мне напрягаться? Шучу, конечно. Нервы в напряге, вот и лезет в голову всякая ерундень.

Завелось!!!

Медленно выворачиваю со стоянки на ВПП, навстречу бегущим от здания аэропорта «кондорам». Слышу, как, задетая хвостовым оперением, с грохотом падает трап… Ну, полетели!

Мы рождены, чтоб сказку сделать былью…

[1] Возможно, кто-то не знает, но бутылки с зажигательной смесью, широко известные, как «Коктейли Молотова», придумали вовсе не белофинны против советских танков. Насколько автору известно, впервые их использовали бойцы Испанской Республики в боях за Каса дель Кампо на окраине Мадрида в ноябре 1936, естественно, сообразив, что это «дёшево и сердито», пример подхватили франкисты. Следующими зажигательные бутылки не без успеха применяли японские солдаты на Халхин-Голе. И только потом дошло и до белофиннов, и до красноармейцев июля 1941-го…

[2] Bon — добро, хорошо (каталнанский)

[3] Pont vell — по-каталански «Старый мост». Автор опирается на мемуары Педро Матео Мерино, утверждающего, что Старый мост в Лериде уничтожили бомбардировкой именно лётчики «Кондора», в то время, как историки-националисты заявляют, что его взорвали при отступлении республиканцы. Да, железнодорожный мост уничтожили они, а относительно автомобильного — предпочитаю верить участнику.

[4] Очень полезное приспособление. Жаль, что уже не используется. Сквозь любую ружейно-пулемётную стрельбу слышно.

[5] В. Высоцкий. «Разведка боем».

[6] Derposten — часовой, охранник (немецкий).

[7] Устав гарнизонной и караульной службы. Помимо прочего, запрещает часовому: спать, сидеть, прислоняться к чему-либо, писать, читать, петь, разговаривать, есть, пить, курить, отправлять естественные надобности или иным образом отвлекаться от выполнения своих обязанностей, принимать от кого бы то ни было и передавать кому бы то ни было какие-либо предметы, досылать без необходимости патрон в патронник. Ну, это наш, отечественный. Но автор уверен: в довоенном немецком уставе было прописано то же самое.

Эпилог

ЭПИЛОГ

Франция, Марсель. 21 мая 1938 г.

Ну вот, наконец-то я сошёл с катера на материк. За спиной — две недели карантина в портовом марсельском госпитале «Каролин», где я чуть ли не на стенку лез от ничегонеделания.

Как я попал в Марсель?

А выгнали. Как и многих иностранцев, воевавших за Испанскую Республику. По настоятельной «просьбе» французского правительства, введшего свои войска в качестве «миротворцев» на север страны, со мной расторгли контракт, выплатив, правда, ещё десять тысяч долларов «грязными» за угнанный «Юнкерс». Насколько понимаю, его сразу же передали Советскому Союзу для изучения и сейчас в нём должны копаться советские конструкторы и инженеры. Свою «нелицензионную копию» в СССР вряд ли получат — не тот технический уровень, да и культура производства пока далека от германской. Но что-то полезное для Красного Воздушного Флота, надеюсь, почерпнут.

На выбор мне предложили два варианта, куда перебираться: в СССР или Францию. Но хотя я Союз крайне люблю и уважаю, но вот проклятое происхождение Дениса Пантелеевича Русанова… Сложно пока с возвращением.

В Америку мне сейчас тоже ходу нет. Не дружат янки с Испанской Республикой. Даже в загранпаспортах у американцев сейчас ставится штамп: «Not for entry into Spain[1]». У меня тоже такой стоит — потому-то мы и добирались из Нью-Йорка «на перекладных» через Гавр и Бискайский залив.

Так что пока придётся задержаться во Франции. И это ещё хорошо: в сравнении с известной мне историей в стране — гораздо более «левое» правительство, хотя «левизна» его относительна и здесь пока не устраивают концлагерей для испанских беженцев[2]. Точнее — лагеря есть и в них находятся защитники Страны Басков и их семьи — но условия в них вовсе не как в лагерях смерти. Да, кормят людей плохо, в основном из средств различных благотворителей и Красного Креста — но возможность поработать за деньги «на воле» дают. Мало того — граждан Испании, перешедших с оружием в руках, даже — по желанию — переправляют на испанскую же территорию через порядки французских войск. Большинство оказывается в республиканской зоне.

Но я являюсь американским гражданином и вряд ли окажусь за колючей проволокой. К тому же — гражданином довольно состоятельным: всего с декабря 1936 года я имею на боевом счету — только подтверждёнными! — пятнадцать вражеских самолётов разной конструкции, плюс один спиз… прихватизированный бомбардировщик. За которые мне честно (не упоминая про «неучтённые», ну да ладно) выплатили аж двадцать пять тысяч долларов. Да ещё одиннадцать тысяч за «боевой режим» — по полторы тысячи в месяц. Часть-то времени пришлось по госпиталям проваляться, да «восстанавливаться» на «непыльной должности» командира роты аэродромного обслуживания, а там так хорошо уже не платили. Правда, и потратил я изрядно — но тем не менее на банковском счёте сейчас лежит почти тридцатка — а это по нынешним временам деньги! Только — где я, а где тот счёт…

Во Францию меня переправили по морю, переодев в небогатый и даже бэушный костюм. Помимо документов, из Испании я прихватил только повидавшую многие виды пилотскую кожаную куртку, коробочку с Орденом Республики, жетон-медаль от благодарного испанского народа и кобуру с наградной «Астрой». И две бутылки вина: одну из них я точно открою в день, когда узнаю, что Франсиско Франко Баамонте сдох, другую — а день НАШЕЙ Победы. Больше ничего. Только память о красивой стране и прекрасном народе, её населяющем.

* * *

Франция, Марсель, Генеральное консульство США. 22 мая 1938 г.

— Мистер Русанофф, не нужно вводить в заблуждение правительство Соединённых Штатов в моём лице! — Грэм Паттерсон[3], американский генеральный консул, был крепко недоволен. — Вы нарушили распоряжение о запрете поездок американских граждан в Испанию. Мало того! Вы подписали с испанцами рабочий контракт и участвовали в идущей там гражданской войне. Это недопустимо!

— Мистер консул, это какая-то ошибка! Я не покидал территорию Франции.

— И где же вы находились, в таком случае?

Путешествовал по стране, но недолго. А в основном — работал на ферме, которой владеет американец Стив Пивторач. Вот мой с ним контракт!

Я достаю из портфельчика «липовый» документ. Нет, так-то он самый настоящий: и Степан, и я его подписали, вот только «задним числом», и получил я эту бумагу, в которой сказано о том, что я с декабря 1938 года трудился на его ферме механиком сельхозмашин по почте уже находясь в госпитале «Каролин».

Жаль, Паттерсон человек недоверчивый…

— Контракт? Вот как? А что скажете на это?

Консул извлекает из стола… коммунистическую (!) газету «Мундо обреро». Старую, слегка пожелтевшую… С моим портретом! Ну не гад ли?

Беру газету в руки, читаю…

— И что из этого следует, мистер консул?

— Вы будете утверждать, что не были в Испании и это всё — выдумки газетчиков?

— Я не стану утверждать, что здесь помещена ложная информация. Но заметка — не обо мне, а о некоем «Денисио Русо». Меня зовут Дэн Русанофф, и это указано в моих документах. Что до внешности — это не моя фотография. Да, человек чем-то похож — но и только.

— Довольно! Властью, предоставленной мне Правительством Соединённых Штатов, я аннулирую ваш паспорт и запрещаю въезд на территорию США. В противном случае вы будете задержаны властями и подвергнуты специальному расследованию. Вам всё ясно?

— Всё ясно. Но я буду жаловаться! Я имею право подать на ваше беззаконие в суд!

— Имеете право. Но во Франции. Въезд в Америку вам отныне закрыт!

КОНЕЦ КНИГИ

[1] «Не для въезда в Испанию» (английский)

[2] Концентрационный лагерь — официальный термин. Позже их переименовали в «лагеря для интернированных лиц». В нашей истории в 1939 году в лагерях Сен-Сиприен Аржелер, Ле-Баркаре, Верне, в каменоломнях для строительства Транссахарской железной дороги и других содержалось только по официальным данным не менее 300000 человек (включая Алжир). Лагеря представляли из себя песчаные площадки-пляжи, огороженные заборами из колючей проволоки, без крыши, под которой можно было бы укрыться от солнца и осадков, и в окружении колониальных сенегальских солдат, вооружённых пулемётами и винтовками. После, «по наследству», при режиме Виши и оккупации Франции, большая часть испанцев оказалась в руках гитлеровцев, которые отправили их уже в свои концлагеря. В одном только лагере Маутхаузен-Гузен нацистами было зарегистрировано более 7200 испанцев: 4676 из них были убиты.

[3] Вполне реальное лицо, ярый изоляционист

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Летун. Фламенко в небесах

Content

Летун. Фламенко в небесах

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Интерлюдия

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Интерлюдия

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Эпилог

Nota bene