Валерий Поволяев

Зажигалка с драконьей головой

Одно из сообщений, поступивших из райотдела милиции, здорово озадачило здешнего участкового Шайдукова, он долго морщил лоб, шевелил губами, вчитываясь в слова официальной милицейской бумаги, наклонял голову то в одну сторону, то в другую и нехорошо вздыхал – сообщение касалось его самого, хотя там фамилия Шайдукова и не была названа.

В тайге стали пропадать золотоискатели. А этих людей ныне много ходит по лесу, шарится по мелким быстрым речкам, в которых воды холоднее льда, по перемычкам, отделяющим одно болото от другого, где, случается, золотая пыльца проступает прямо из-под грязи, ее только надо уметь собрать, ну и, конечно, надо знать, где можно ухватить за хвост «золотого змия», а он, как известно, не любит, когда к нему пробуют подступиться чужие, прячется от завистливых глаз, может притянуть к человеку, который ему не нравится, беду и, если тот не отступится, убить его.

На речках промысловая добыча золота была бесполезна, драга, например, будет только впустую выскребать донную породу, поэтому драги в здешних местах встречались редко, многолюдные бригады «мастеров-ух!» и «ах!» особо не задерживались, поэтому работали в основном одиночки, склевывали по зернышку, по крупинке, по пылинке и складывали добытое в кожаные кисеты, прятали их так, что даже электроника не могла найти золото, друг друга сторонились и если случайно сталкивались в тайге, то расползались, словно раки, не выпуская друг друга из взгляда, боясь подвоха, ножа, выстрела, потом поспешно разбегались, затихали, будто медведи, в темных углах – отдыхали, переваривали пережитое, немного успокаивались.

И вдруг золотоискатели начали пропадать. Естественно, со своими кожаными мешками.

Прятать мешочки они, конечно, умели, даже между ногами подвешивали, привязывали к мужскому достоинству, но это, как видно, не помогало. Шайдуков еще до милицейского сообщения пробовал нащупать в тайге кого-нибудь из золотоискателей, поговорить по душам, сидя у костра, но ничего из этого не получилось… Он был матерым, хитрым таежником, это признавали все, а они были поматерее, поголовастее его, он был хоть и свой в тайге, но не жил в ней, а они в тайге жили.

Конечно, пришлые охотники, рвущиеся до золотоискателей, могли построить себе лагерек где-нибудь в сухом обдуваемом месте, чтобы и комар грыз не до костей – в обдуваемых местах ветер сгоняет их в сторону, не дает зависать в воздухе, шерстит, – и чтоб вода находилась рядом, и огород бы был под боком, с черемшой и диким луком, и ягода чтобы недалеко росла, и рыба из вентирей не вылезала и начать кровавую охоту, но после первых выстрелов Шайдуков раскрутил бы все и быстро навел порядок, но пришлых злодеев в тайге не было.

Тогда кто же грабит и убивает старателей? Свои? Шайдуков потеребил пальцами лоб, помял нижнюю губу и вздохнул недовольно: выходит, что свои. Но тогда кто именно, кто конкретно? Если бы знал это Шайдуков, то не стал бы задавать самому себе глупые вопросы.

Поразмышляв немного, Шайдуков велел жене приготовить еду на три дня, проверил болотоходы – свитые из прутьев широкие шлепанцы с ремнями, – осмотрел ружье – вертикальную «ижевку» двенадцатого калибра, набил патронташ зарядами, расположив их так, чтобы справа были жаканы, а слева пули, наточил на бруске нож, широкий, с тяжелым лезвием и невесомой пробковой ручкой, которая может держать нож в воде наподобие поплавка, смазал пистолет, отдельно сунул в рюкзак две обоймы патронов.

Пистолет можно было и не брать с собой, ружья в тайге достаточно, и Шайдуков заколебался – брать штатное оружие или не брать, и решил все-таки взять: а вдруг действительно гастролеры или беглые зэки, отличающиеся, как известно, особой жестокостью, или кто-то еще, да не пустые, а со стволами, может быть, даже с автоматами – не-ет, тут с ружьем много не навоюешь. Хотя пистолет с автоматом тоже не справится: автомат перетянет.

Жена, наблюдавшая за сборами Шайдукова, не выдержала, скрестила руки на груди:

– Похоже, в лес ты надолго, Петрович…

Она звала его Петровичем, хотя лет Шайдукову было не так уж и много – тридцать восемь, Шайдуков же звал жену Алексеевной, правда, не всегда, иногда звал Еленой или просто Леной, лет ей было тридцать три – Христов возраст, самый мудрый.

– Я же попросил продуктов на три дня, разве непонятно, сколько пробуду там? – недовольно проговорил Шайдуков.

– А у тебя если не спросишь, то и не поймешь, на три дня ты уходишь или на три недели? Разве не так?

Тут жена была права – такое уже случалось, и Шайдуков, отвернувшись от нее, отвечать не торопился. Взял в руки пистолетную обойму, указательным пальцем утопил верхний патрон в полости обоймы, качнул головой недовольно – пружина была слабовата, при стрельбе может не дослать патрон в ствол.

– Разве не так? – не отступалась от него жена.

– Так, – пробурчал Шайдуков, почти не разжимая рта, – но более трех суток я задерживаться не намерен, – помолчав немного, пояснил, почему не хочет задерживаться, хотя пояснение это было туманным, как Млечный Путь в смутную ночь: – Такова оперативная обстановка.

Он любил выражения, которые звучали серьезно, от которых веяло некой таинственностью, даже чем-то опасным: «оперативная обстановка», «вещественные доказательства», «быстрое реагирование», чем здорово удивлял земляков, те становились молчаливыми, без особых пререканий соглашались с участковым, скребли пальцами затылки, многозначительно поддакивали ему «дак эдак так», «сывыршенно однозначно», «так-то оно, эт-то верно», морщили лбы и уважительно поглядывали на своего образованного земляка.

Шайдуков был в селе образованным человеком, – вне всякого сомнения, – окончил среднюю школу милиции и имел диплом – толстые синие корочки с гербом, пухло выдавленном наружу на первой дерматиновой половинке обложки.

– Понятно, – насмешливо хмыкнула жена, она знала Шайдукова лучше, чем все его земляки, вместе взятые, – мыслитель! Сколько будет дважды два, без арифмометра сосчитать сможешь?

– Смогу, – серьезно и хмуро кивнул Шайдуков.

– Твоя «оперативная обстановка» и это предусматривает?

– И это предусматривает, – мелкие уколы жены не задевали Шайдукова, а по-крупному он никогда не даст уколоть себя.

Оперативная обстановка действительно была серьезной: как выяснил Шайдуков. Среди трех пропавших старателей был и Семен Парусников, однокашник по школе-семилетке, – вместе двойки хватали, вместе кнопки в стул учительнице подсовывали. Вместе в первый раз попробовали водку.

Их дважды выгоняли из школы, что в условиях не очень большого села – явление чрезвычайное, – в общем, все вместе. Школа их размещалась в небольшом бревенчатом доме с большой, по-сатанински гудящей печью, которая мешала спать на уроках. В четвертом классе у них преподавала новая педагогичка – задастая крикливая Нина Петровна, которая открыто недолюбливала учеников, ученики платили ей тем же. Однажды Шайдуков с Парусниковым кинули в печь пять холостых охотничьих патронов, плотно забитых бумажными пыжами.

Печка в тот день едва топилась, ребята мерзли – не хватало дров; Нина Петровна, лицо которой от холода попунцовело и представьте – похорошело, вытребовала прямо в класс бабку Зинаиду – уборщицу, завхоза, комендантшу, гардеробщицу, кашеварку, классного надзирателя, школьного попа и наказальщика одновременно, бабка отваливала затрещины налево-направо, не стесняясь, – та явилась, очень похожая на Нину Петровну, только постарше, много старше, усатая, будто Буденный, уперлась руками в бока:

– Что?

– Холодно. – Нина Петровна приподняла руки и подышала на них.

Бабка Зинаида немного обвяла – не ожидала такой реакции, думала, что Нина Петровна будет кричать на нее, качать права, и тогда бы бабка сумела бы постоять за себя, она бы сказала. Что не только Нина Петровна – человек, живущий на земле, другие человеки тоже живут и если ей холодно, то это совсем не означает, что другим тепло, и она могла бы взять топор и сходить в сарай наколоть дров и не совершать разных жандармских вызовов…

Подавленная какой-то неземной интеллигентностью новой педагогички, бабка кротко вытерла рукой усатый рот и бросила готовно:

– Счас!

Приволокла целое беремя колотых дров, часть покидала в топку, часть оставила внизу, на широком металлическом листе, постеленном на пол, чтобы вылетающие угли не прожигали дерево, потом поклонилась классу:

– Ежели еще понадоблюсь, Нин Петровна, зови!

В печке тем временем грелись, набухали силой охотничьи патроны. Когда дровишки разгорелись, ахнул первый выстрел, из-за чугунной дверцы вылетел сноп искр, смел несколько девчонок, сидевших с краю парт, поближе к теплу – они любили греться (как, впрочем, и Нина Петровна), – следом ударил второй, спаренный, как на охоте, из двух стволов сразу, – вынес саму дверцу, тяжелую, успевшую стать горячей, а потом последовал и третий, тоже спаренный, он заставил печку выплюнуть в класс все дрова.

Что тут поднялось! Началась срочная эвакуация класса. Как в войну. Дым, вопли, плач, крики. Слезы, визг – все вместе. Чуть не сгорели. Шайдуков думал, что никто не дознается, не вычислит виновников, но директор школы Кирьянов – опытный следопыт, пограничник до войны и разведчик в годы войны, вычислил довольно легко, извлек виновников за уши на свет Божий и на педагогическом совете настоял на исключении Шайдукова и Парусникова из школы.

Принять потом в школу, конечно, принял, но заставил «народных мстителей» изрядно похныкать – зады у тех были полосатыми от родительских наук, кожа слезала скрутками, как обгорелая от солнца тонкая шкурка на плечах.

Кирьянова уже нет в живых – много лет спустя после сорок пятого года догнала война, уже сгнил директор в могиле, а вот бабка Зинаида еще жива – древняя очень и глухая, как пень, но живая; Нина Петровна тоже помаленьку небо коптит, преподает в школе, совсем беззубая, правда, стала и вширь раздалась – в двери не входит совсем, протискивается только боком.

Были и еще проделки у них с Семеном, – все при том же Кирьянове, но из всех проступков смекалистый, хваткий директор сумел раскрыть только один и снова исключил Шайдукова и Парусникова из школы.

Давно это было, так давно, что и вспоминать об этом уже неприлично, и если бы не Семен, участковый уполномоченный Шайдуков вряд ли бы вспомнил свое прошлое.

Он насупился, запустил пальцы в короткие жесткие волосы, поскреб – внутри у него шевельнулась горячая тяжесть, будто Шайдуков съел что-то несвежее, да еще неожиданно свело левое плечо. Левое – это плохо, слева находится сердце.

Значит, у него начало болеть сердце – вспомнил про прошлое, про Парусникова, про хулиганские проделки в школе – оно и заныло.

И вот Сеня Парусников пропал, ушел в тайгу мыть золото и не вернулся.

В голове сделалось шумно – Шайдуков размяк, расчувствовался, – хоть и нет сноса человеку, материал, из которого он слеплен, много прочнее железа, а хандра берет, проедает дырки, вызывает слезы и тоску. Из старого шкафа, помнившего, наверное, времена Алексея Тишайшего – очень древний был шкаф, – Шайдуков достал толстый альбом в немодной плюшевой обложке, открыл.

Почти в каждый лист альбома были вклеены фотоснимки, где он был сфотографирован вместе с Семеном – то в школе, за партой, то у речки с удочками в руках, то вдвоем в обнимку, с ружьями и собаками под заснеженными соснами, то с большим тайменем одного с ними роста – еле-еле удерживали его вдвоем, пыжились, но держать такого тайменя – одно удовольствие, наслаждение, это было видно по их натуженным довольным физиономиям, хотя такого дядю выводить, усмирять в воде, а потом, подпихивая пузом, тащить на берег, – это мука, очень сложная штукенция… Это все равно что выиграть малую войну где-нибудь в районе Карибского моря или Персидского залива.

Вот крупная фотография Парусникова, на обороте есть дарственная надпись, Шайдукову захотелось ее прочитать, но отклеивать снимок от листа он не стал, вместо этого вгляделся в Семеново лицо. Тонкое, насмешливое, с крупным ртом и умными глазами, посаженными под самую лобную кость, – Семен преданно смотрел со снимка на Шайдукова и молчал.

– Ох-хо! – вздохнул Шайдуков и с гулким пистолетным хлопком закрыл альбом: достал его Семен этим немым взглядом.

– Петрович, ты когда спать будешь ложиться? – спросила его жена. Громкий хлопок встревожил ее. – Ты ведь завтра в тайгу собрался. Или не собрался? А?

– Собрался, – нехотя проговорил Шайдуков, быстро разделся и с ходу нырнул под одеяло. Позвал жену: – Иди сюда!

Он вышел, когда солнце еще только думало просыпаться, серый восход застилали комариные тучи, от их тонкой нервной звени можно было оглохнуть – комары издавали звук такой же назойливый и звонкий, как цикады на юге, по писклявоголосым очень хотелось садануть из ружья, спалить противное шевелящееся облако, но одно облако спалишь, а полсотни других останется, навалится дружной кучей и начнет есть… Очень любят комары это дело.

– Тьфу!

Подбросил на плече рюкзак, поправил ружье и болотоходы, оглянулся на дом, где в темном провале двери застыла жена, одетая во все белое, похожая на фигуру со старинной картинки, призывно поднял руку.

Жена в ответ также подняла руку, сделала это молча, и у Шайдукова вновь, как и вчера, защемило сердце. Ближе и роднее жены у него не было человека.

Над ним остро, опасно звенели комары, тихо плыл белесый, ставший совсем прозрачным, будто легкий папиросный дым, угасающий месяц, сквозь серую жижу просыпающегося утра попыталось просочиться сонное солнце, но попытка была бесполезной – что-то придавило светило и не давало ему возможности подняться.

Поиски в тайге почти ничего не дали Шайдукову – обнаружил только две стоянки золотоискателей – старые, возможно, сооруженные одним и тем же человеком, да кротиные норы речного мусора по берегам старательского ручья, – все это было тщательно перебрано, прощупано человеком, пальцы обследовали каждый камешек, каждый предмет… Шайдуков покачал головой:

– Будто землеройка прошла, ничего не пропустила. – Постоял около одной из куч, посомневался: – А стоит ли золото тех денег и тех нервов, которые человек тратит на него? А? – оглядел редкий, растущий вкривь-вкось лесок по обе стороны ручья и ни к какому выводу не пришел.

Почва для леса здесь была нехорошая, скудная, снизу корни подтачивает болотный гной – на трясину, смрадные бочаги и провалы было брошено земляное одеяло, на котором выросла невысокая шерсть – в основном худосочные сосенки, среди которых кое-где поднимались вверх коричневые березовые свечки, но этих свечек было раз-два – и обчелся, росла в основном сосна, да еще кое-где лиственницы. Как только корни добираются до нижнего слоя одеяла, так деревья погибают.

Живут они очень недолго – десять – двенадцать лет. В общем, короток их срок… Шайдуков вздохнул. Снова окинул взглядом перелопаченные горы породы и сделал вывод, который не смог сделать несколько минут назад:

– Нет, не стоит.

Он уже шел обратно – истекал третий день его «командировки», Шайдуков опаздывал на половину суток, жена была права, утверждая, что он неуправляемый, непредсказуемый, говорит одно, делает другое, получается третье, – не уложился он в срок и теперь чувствовал себя виноватым, когда неожиданно ощутил сильный укол в спину. Явственный такой укол, не очень сильный, но приметный. И в затылок тоже что-то кольнуло.

Так бывает иногда, когда в спину кто-то целится из двухстволки, нащупывает низ левой лопатки ружейной мушкой, в таких случаях даже волосы на голове могут подняться дыбом, Шайдуков словно бы в рассеянной задумчивости, какая может стрястись с человеком, которого гложут заботы о бесцельном прозябании мира, замедлил шаг, потом и вовсе остановился, будто увидел редкостный цветок, повел плечами, освобождаясь от усталости и тяжести, и вдруг стремительно присел.

Развернулся в низкой, почти у самой земли стойки, описав вытянутой ногой круг, как циркулем, и выкинул вперед правую руку.

В руке у Шайдукова был пистолет. Он ткнул им в одну сторону – никого, другую – также никого, в следующий миг ему показалось, что в зелени молодого сосняка кто-то мелькнул, и он стремительно перекатился к сосняку. Пусто. Ну хотя бы птица какая-нибудь захлопала крыльями, либо зверек перепрыгнул через ствол поваленного дерева… Тогда что же мелькнуло, кто позвал его?

Шайдуков выпрямился, перевел дыхание. Сердце гулко колотилось где-то под мышкой – вон куда оно ускакало! Вроде бы не считал Шайдуков себя пужливым, а тут что-то произошло, кто-то подал ему знак.

Может, под ногами валяется золотой самородок и подманивает его? Шайдуков присел, огляделся и в следующий миг увидел неподалеку предмет, свидетельствующий, что здесь недавно проходил человек: на рыжем просевшем покрове плотно сбитых сосновых игл валялась донельзя извозюканная, мятая и грязная пачка папирос «Север». Такие папиросы когда-то еще звали «Нордом», но Шайдуков тех времен не помнил, а сейчас и «Север» стал таким же редким, как пролет стаи попугаев над айсбергами Северного Ледовитого океана.

Из рванины в пачке высыпалось несколько целых папирос. Не выкуренных, не драных, – целых, лишь немного подмоченных, в желтоватых никотиновых разводах.

– Разбросался кто-то в лесу, как у себя на огороде, – недовольно пробурчал Шайдуков. Ему захотелось услышать собственный голос, – что-то муторно, одиноко сделалось, будто подвели его к собственной могиле и сказали: «Вот тут ты будешь лежать, ногами на запад, – хотя покойников кладут ногами на восток, на восход солнца, – а крест, чтобы ты не рыпался, мы поставим в головах, понял? – хотя кресты обычно ставят в ногах.

Освобождаясь от наваждения и тесноты в груди, Шайдуков протестующе покрутил головой, потянулся за пачкой.

– То ли случайно из кармана выпала, – пробормотал он угрюмо, себе под нос, – то ли… Вот именно – то ли!

А может, человек специально выбросил папиросы, чтобы не соблазняться и не травить себя табаком? Шайдуков отрицательно покачал головой: папиросы выпали из кармана сами. Если бы человек увидел их, то обязательно бы поднял.

Пошарив немного глазами по земле, Шайдуков обнаружил еще одну деталь – важную, как ему показалось – позеленевшую армейскую пуговицу. Не генеральскую, конечно, с выпуклым государственным гербом, а солдатскую, простую, со звездочкой. Да и генералы, как было известно Шайдукову, папиросы «Север» не курили. Он усмехнулся едва приметно, скользнул глазами по коридору, деликатно образованному молодыми сосенками – ну будто бы специально созданному, поднял голову и зажмурился, как от удара в темя.

На высоте метра три – три с половиной за сук мрачноватой, уже начавшей гнить сосны зацепилось выцветшее гороховое тряпье. С правой стороны из рвани, как из некой прорехи, торчала высохшая желтая рука со скрюченными пальцами, а с левой – голова с вытекшими глазами и порванной на лбу кожей, свернувшейся в сухой скруток.

– Челове-ек! – едва слышно охнул Шайдуков, проворно засунул пистолет в карман – чего же он перед мертвым выхваляется оружием? Кого пугает?

Да и прахом тряпки эти называть было неудобно – линялое, вымытое многими дождями и многими водами рубище, потрепанное ветрами и стужей, вобравшее в себя человека, съевшее его, прокоптившееся его духом… Шайдуков не верил тому, что видел – это не бытие, не явь, а какой-то дурной сон, в котором он, если захочет передвинуться на другое место – не передвинется, сон есть сон, в нем ходок лишается ног, либо, наоборот, обретает крылья. Ни ног, ни крыльев у Шайдукова не было.

Что-то знакомое было сокрыто в костисто-желтой страшной голове, в проеденном носу и искривленных, разодранных с одной стороны до шеи губах.

– Кто ты, человек? – просипел Шайдуков севшим голосом – из него будто бы выпустили весь воздух. – Неужто… Нет-нет-нет, – он покрутил головой, отметая от себя страшную догадку, поморщился, когда набежавший ветерок обдал его сладковато-удушливым запахом – тряпье висело на ветках долго, начинка протухла.

Аккуратно, боком, словно бы ожидая удара, Шайдуков приблизился к дереву, поглядел в мертвое безглазое лицо, и рот его страдальчески дернулся – это был Сеня Парусников.

– Как же ты тут очутился, Семен? – с жалостью спросил Шайдуков, почувствовал в висках жжение. – Кто тебя убил, Семен?

Подумал не к месту, что Семен ведь был красивым человеком, не имевшим ничего общего ни с этим черепом, ни с тряпьем, ни с грязной усохшей рукой, пытавшейся разогнуть усохшие пальцы. Когда-то, в пору жениховства, Шайдуков завидовал Семену – очень уж ладный был он, девчонки поглядывали на него чаще, чем на будущего участкового, и Шайдуков, засекая все приметливым глазом, ощущал себя ущербным – и лицом не вышел, и фигурой, и ноги у него косолапили, и руки были не столь ловкие, как у Семена, – ему никогда не удавалось то, что удавалось смастерить Парусникову.

– Эх, Семен, Семен, – горько прошептал Шайдуков, – кто же тебя так изуродовал? Не сам же ты залез на дерево… Кто? Медведь? Тигр?

Нет, не медведь и не тигр. Медведей здесь было очень мало, вели они себя, как провинившиеся деревенские мужички – очень тихо, всего боялись, втихаря хряпали целебные корешки и ловили рыбу, а тигры сюда покамест не забредали – пасутся далеко на востоке, в Приморском, да в Хабаровском краях, и пусть себе там пасутся!

– Значит, человек, – обреченным тоном пробормотал Шайдуков.

Что-то ошпарило его изнутри, вызвало затяжную сосущую боль – такую рану, которую ему нанесла смерть Семена, заштопывать придется долго, да и все равно вряд ли он до конца ее заштопает. Жаль, не удастся им с Семеном потягаться в старости – у кого физиономия приличнее? А сравнить свой облик с обликом Семена где-нибудь лет в семьдесят хотелось бы… Говорят, что те, кто берет верх в молодости, в старости проигрывают – в природе все уравновешено. В старости стройные статные красавцы с одухотворенными лицами превращаются в опухших толстоногих тюленей, прикованных к завалинкам, со слезящимися глазами и тройными подбородками, похожими на зобы, а неказистые костлявые парни до самой смерти сохраняют бодрый вид, костлявость сглаживается, приобретает приемлемые формы, становится приятной, такие старички бегают, словно парни, и шустрят, словно парни, и суетятся даже в гробу.

– Эх, Сеня, Сеня. – Шайдуков почувствовал, что сейчас расплачется, пальцами накрыл повлажневшие глаза, подождал немного. – Кто тебя так и за что, Семен?

По карте Шайдуков прикинул, где он нашел останки Семена, в каком месте, кто загнал Парусникова на дерево, и ни к какому выводу не пришел. Не с самолета же его скинули, в конце концов. Еще раз заглянул в карту, побродил вокруг, примечая деревья, тухлое болотце, густо поросшее алым клюквенником, потом сделал на стволах несколько затесей, ножом прочертил стрелки-указатели.

Освободив рюкзак, выложив оттуда все, кроме патронов, – выбросил даже еду, решив, что до дома обойдется без харчей, – Шайдуков снял с дерева Семенову голову, содрал остатки тряпья, гниющую руку обмотал тряпьем, мхом-волосцом, скрутил все это в узел и сунул в рюкзак.

То, что было когда-то Семеном Парусниковым, надо было доставить в Клюквенный – их родной поселок. Накоротке обшарив тряпье, оставшееся от Семена, участковый не нашел двух вещей – кожаного мешочка, в котором Парусников держал добытый металл, он однажды показывал этот хорошо выделанный, пропитанный каким-то особым составом мешочек, показал только один раз, больше отказался, сказав, что Шайдуков своим цепким милицейским взором может отпугнуть доброго духа, живущего в этом мешке, – и модную зажигалку, которую Шайдуков подарил Семену на тридцатипятилетие.

В том же году и самому Шайдукову исполнилось тридцать пять, оии с Семеном были ровесниками.

Редкую зажигалку Шайдуков достал случайно в Москве, на ВДНХ – подвыпившему моряку загранплавания, по-петушиному украшенному золотыми значками и медальками, не хватало денег на лакировку, и он, бросив длинный оценивающий взгляд на окружающих, выбрал Шайдукова – лицом, видать, тот понравился, – и предложил ему зажигалку.

Шайдуков поначалу решил отказаться – не курит, мол, хотя зажигалка была занятная, с инкрустированными щечками и золотой головкой редкозубого носатого дракона (впрочем, совсем нестрашного), с лихим щелком откидывающейся назад. Из отверстия, которое охранял дракон, с нажатием пальца выскакивало пламя.

«Значит, нет двух вещей, двух, – Шайдуков вздохнул, – но только ли двух? И иные вещички могут всплыть… Очень даже могут. Жаль, Семен не показал мне свой мешок во второй раз – побоялся. И золотишко свое тоже не показал – и это сделать побоялся. Надо будет взять справку в конторе: много ли Семен сдавал металла? Это первое. И второе – неплохо бы узнать, в каком районе он бедовал, мерз, мокнул в ручьях – здесь, в этом квадрате, или где-то еще, у черта на куличках? Вот только кто может это знать?»

Этого Шайдуков не представлял, хотя понимал, что есть люди, хорошо знающие, где промышлял Парусников в этом году.

Проверил упаковку, затянул потуже распах рюкзака, чтобы из нутра поменьше тянуло мертвечиной. Что-то цепкое сдавило ему горло, сделалось тошно, внутри сидела досада, вместе с нею – боль, затяжная, неприятная. На что уж Шайдуков был терпелив к боли, а эту выносил с трудом.

Сладковатый запах, тянувшийся из рюкзака, вскоре перестал давить на горло, а может, Шайдуков привык к нему. Уже в ночи он сделал привал – выдохся, надо было немного поспать, рюкзак повесил на толстый короткий сук, сам лег на лапник метрах в двадцати от рюкзака и, несмотря на усталость, на пульсирующее нытье в костях, толчками отзывающееся во всем теле – даже в висках и затылке, о намятых плечах и ключицах и говорить не приходилось, – долго не мог уснуть, изучал небо с мелкими, слепо помаргивающими звездами, прикидывал расстояние до них… По шайдуковским прикидкам получалось – это недалеко.

Странно, почему в таком разе говорят, что лететь до них долго – жизни не хватит… А вдруг хватит?

Никак не мог Шайдуков понять, откуда Семен свалился на дерево, как повис на сучьях и почему оказался разодранным, с начисто вываленным, потерявшимся нутром?

Неужели упал с неба, со звезд? А если с небес, то с какого конкретно облака, где остались его отпечатки и вообще, что он там делал? Шайдуков пошевелился на лапнике – лежать было неудобно.

Обидно было за Семена, – потерял он ровесника, приятеля, нет, больше, чем просто приятеля, – потерял друга. Приятелей могут быть сотни, а друзей единицы, и если уж он к тридцати годам не обзавелся друзьями, то далее, считай, уже не обзаведется. Это дело безнадежное, в старости люди друзьями не обзаводятся, в старости умирают… В общем, вместе с Семеном Шайдуков потерял часть самого себя, из этого похода он вернется домой совершенно другим – незнакомым ни жене, ни соседям. Он помял пальцами виски, сжался, затих, призывая к себе сон, и это помогло – вскоре он уснул.

Сон его был беспорядочным, странным, во сне его не отпускал прежний вопрос: как Семен попал в заоблачную высь? И почему его оттуда высадили, спихнули с облака, словно с расхристанной, громко тарахтящей телеги, чтобы коню было легче идти? И кто конкретно закинул его туда? Самолет? И какой, собственно, самолет – аэрофлотовский или грозного военного ведомства? Но ведь, насколько было известно Шайдукову, в воздушном расписании таких рейсов нет.

И все-таки это был самолет, либо вертолет – машина, которую местное население называет пердолетом или пердолеткой, – проверить вертолеты совсем легко, их тут мало, а вот с самолетами дело сложнее, много больше, тот самолет, который вчера отвез Парусникова к Богу, может завтра оказаться в Нью-Васюках или Грусть-Каменодырске, а если медлительные четырехкрылые букашки Ан-2 ходят за океан, то очутиться и там.

Где найти старателя, который укажет, в какой конкретно воде мыл Семен золото?

Где-то Семеновы концы остались, их Шайдуков найдет обязательно, чего бы это ни стоило.

Поселок Клюквенный имел простенький аэродром – земляное поле, заляпанное коровьими блинами, обнесенное обычной дачной сеткой, какой всякий рачительный хозяин старается обнести свое загородное имение, на котором, бывает, даже две тыквы не могут поместиться – не хватает площади; толкового хозяина у аэродрома не было, поэтому сетку никто не красил, она гнила в душные летние дни и лопалась зимой, в крутые морозы, и если бы у Шайдукова имелось право наказывать, он выписал бы штраф по полной программе какому-нибудь летному начальнику, но такого права у него не было. В результате старший лейтенант неодобрительно поджимал нижнюю губу и молчал. Иногда думал: а какое, собственно, теляти дело до грибов-мухоморов?

Этим летом в поселок Клюквенный был наконец-то прислан начальник аэродрома – мрачный снабженец, когда-то, видимо, проворовавшийся, но не настолько, чтобы сесть за решетку, – по фамилии Жаворонков. Своей фамилии он нисколько не соответствовал – был тяжел, неповоротлив, коротконог, в зубах всегда держал какую-то размочаленную спичку, похоже – вечную.

– Жаворонок – птица певчая, – увидев его, хмыкнул Шайдуков, – Мусоргский! Иосиф Кобзон! К осени, глядишь, чего-нибудь споет.

Жить Жаворонков определился у Нины Петровны, хотя для него и тех, кто тут работал раньше, был специально выстроен дом с дранковой крышей, одна половина дома была отведена для пассажиров, другая под жилье, но Жаворонкова казенное жилье не устроило – слишком пусто и уныло там было, как в тюрьме, да и ночью на отшибе от людей Жаворонков оставаться один боялся.

– Ну как он? – спросил Шайдуков у Нины Петровны про Жаворонкова. Нина Петровна уже давно стала старой, сморщилась, потяжелела, про прежние нелады с Шайдуковым и его приятелем забыла, а старший лейтенант о школьном прошлом ей не напоминал – ни к чему это.

– Деньги заплатил заранее.

– А в остальном как?

– Тихий, как муха. А что? – вяло шамкая ртом, в свою очередь, поинтересовалась Нина Петровна.

– Да так, – уклончиво ответил Шайдуков, – мало ли чего… Вдруг он у вас на завтрак, Нина Петровна, дыню запросит?

– Дыни у нас не растут.

– Ну тогда персиков.

– Персики тоже не растут, – Нина Петровна не приняла шутливого тона своего бывшего ученика. Она и раньше бывала не очень охоча до шуток.

– Главное, чтобы он вас не обидел, не задел бы чем…

– С этим все в порядке.

– Ежели что, Нина Петровна, – сразу ко мне. – Шайдуков хлопнул себя пальцами по погону. – Нигде, ни на каком углу не задерживаясь!

– Обязательно, – пообещала Нина Петровна.

– Ни у какой бабки, Нина Петровна, как бы интересно это ни было.

– Есть, – понятливо сморщилась Нина Петровна.

…Шайдуков появился на аэродроме за двадцать минут до прихода рейсового Ан-2, поглядел на вяло обвисшую колбасу, показывающую направление ветра, и, найдя себе место у изгороди, где его бы обдувало воздухом и сносило в сторону комаров (никакого движения воздуха не было и обдув отсутствовал, но сработала привычка), достал из кармана пачку сигарет, чиркнул спичкой, закурил и задумчиво посмотрел в небо.

Минут через десять мимо прошаркал Жаворонков.

– Самолет по расписанию идет, не опаздывает? – спросил у него Шайдуков.

– Придет в срок.

– Кто командир экипажа?

– Нам таких сведений не сообщают, – угрюмо пробурчал Жаворонков.

Шайдуков продолжал смотреть в небо, на Жаворонкова даже глаз не скосил, на виске у него дернулась мелкая жилка.

– Прилетит – узнаем, – сказал он, соглашаясь с ответом «певчей птицы», хотя знал, что по линии обычно сообщают, кто из командиров ведет самолет.

Еще через десять минут недалеко, словно бы выпутавшись из влажной теснины тайги, застрекотал самолет, стрекот был хлипким, каким-то обрезанным, словно бы в баке машины кончалось горючее. Шайдуков даже на носки привстал, обеспокоился, не случилось ли чего, звук увяз в кронах деревьев, исчез, и Шайдуков чуть не охнул – вдруг с самолетом действительно что-нибудь произошло, но в следующий миг звук возник вновь, усилился, и над темной растрепанной кромкой деревьев появился четырехкрылый, с широко расставленными тонкими ножками кузнечик.

У Шайдукова отлегло от сердца – с самолетом все было в порядке.

Ан-2 круто пошел вниз, словно хотел боднуть землю, в этом движении было скрыто что-то опасное, Шайдуков невольно подумал, что у деревенских бабок, наблюдавших за боевой посадкой гражданского самолета, от испуга должна возникнуть икота и вообще таких лихих пилотов надо отправлять на работу в давильню жмыха – больше пользы будет. Он стукнул кулаком о кулак, гадая, до самой земли самолет будет носом вниз целить или все-таки выпрямится.

От лихого пикирования из Ан-2 чуть гайки не посыпались, из выхлопных патрубков повалил черный искристый дым, звук мотора сделался голодным, громким, самолет, у которого по-телячьи был задран хвост, вдруг хвост этот опустил и, если бы была возможность, поджал бы его, затормозил свое падение, замер на несколько мгновений и в следующий миг плавно коснулся колесами травы. Шайдуков отер ладонью вспотевший лоб: ну и дает пилот! Летает, как в цирке.

Пробежав по полю, самолет ловко развернулся, и пилот заглушил мотор. Ан-2 в наступившей, колко ввинтившейся в уши тишине прокатился несколько десятков метров и, сделавшись неуклюжим, замер у неказистого, но добротного аэрофлотовского дома.

Шайдуков поцокал языком и проговорил негромко:

– Артист!

Артистом оказался летчик, с которым он быль знаком – Игорь Сметанин, молодой, красивый, словно бы сошедший с кинооткрытки, какие в большом количестве продают в киосках сельской «Союзпечати», длинноногий, голубоглазый, с четко очерченным мужественным лицом, по таким парням обычно сохнут девчата, а они обычно крутят подолы кудрявым зазнобам лет до сорока пяти, не женятся, насыщаются, а потом одним махом отрубают свое прошлое, выбирают какую-нибудь непривлекательную кривоногую бабенку, способную лепить вкусные пироги с грибами, печь тающие во рту оладьи и варить тугие, остро пахнущие чесноком холодцы, смиряясь со своей долей, ставшую серой, спокойной, до самой последней черты. И в гроб очень часто сходят вместе со своей женой.

Но пока такой актер не утихомирится – берегись, девки!

Шайдуков подошел к пилоту:

– Ты на этой этажерке садился, как на реактивном истребителе.

– Здравия желаю, товарищ старший лейтенант! – вежливо поздоровался Сметанин.

– Я видел в кино, как садятся на авианосцы реактивные самолеты – носом вниз, ногами в тормозную петлю, так ноги мокрыми от страха становятся, носки выжимать можно.

– Не верю, что это слова представителя доблестной советской милиции.

– Пассажиров, пока садился, не вырвало?

– У меня другого выхода не было, в Клюквенном – тяжелая посадка. Чтобы она была легкой, в тайге надо просеку километра на полтора рубить.

– Полтора – это ты хватил через край, Игорь.

– Ну, на полкилометра.

– Вот это уже ближе к истине.

Раньше Игорь Сметанин летал на больших лайнерах, ходил в отутюженных до бритвенной остроты брюках, в белой рубашке с накрахмаленным воротником, душился «шипром», жил в Москве, был своим человеком во многих крупных городах, но потом провинился и очутился в глуши, о Москве старался не вспоминать и летал на гремящих, с воньким дымом этажерках. Наверное, если бы он захотел, мог бы ныне вернуться на большие самолеты, но Игорь почему-то не хотел, замыкался, когда ему говорили об этом, жесткое красивое лицо его нехорошо серело и становилось печальным.

От старого у Сметанина остались только чистые, накрахмаленные до хруста рубашки, да хорошо отутюженные брюки – Игорь и в глуши не опускался до неряшества, следил за собой.

– Ну и как тут моя милиция меня бережет? – спросил Сметанин.

– Бережет потихоньку.

– А чего голос такой тусклый? Мероприятие какое-нибудь не удалось?

– В милиции все мероприятия удаются, Игорь. Начинаются с шумихи и неразберихи, отыскания виновных, заканчиваются наказанием невиновных и награждением непричастных.

– Очень зло, товарищ старший лейтенант. И умно. – Сметанин усмехнулся. – Милиция, похоже, умеет не только сапоги чистить.

Шайдуков усмехнулся тоже.

– Умом ты можешь не блистать, но сапогом блистать обязан.

– Похвальное правило.

– Скажи, Игорь, в воздухе тяжело открыть дверь самолета? – неожиданно спросил Шайдуков.

Лицо Сметанина сделалось озадаченным.

– Открыть-то можно, но зачем? Парашютистов выбрасывать?

– Ну, скажем, для следственного эксперимента, – немного помедлив, ответил Шайдуков.

– Открыть можно, это несложно, – Сметанин засмеялся, – для милиции все можно. – Он провел ладонью по лицу, словно бы снимал с него тень озадаченности, какой-то далекой, но все же ощутимой тревоги, достал из нагрудного кармана сигарету, помял ее пальцами – сугубо русская привычка: мять сигареты. За границей этого, как слышал Шайдуков, за границей живут деликатные люди. – Шайдуков смотрел, как красиво, изящно делает это Игорь, и безотчетно, совершенно не думая о «следственных экспериментах», ждал, какую зажигалку достанет из кармана его собеседник. Или он не любит зажигалок и прикуривает исключительно от спичек?

Сметанин сунул сигарету в зубы, прикусил ее зубами – тоже русская привычка, потом потянулся к зажженной сигарете Шайдукова.

– Прошу поделиться огоньком, – вежливо потребовал он.

Шайдуков дал ему прикурить.

– Двери, люки, заслонки во всех летательных аппаратах открываются только внутрь, ни силы, ни ловкости тут не надо, – пояснил Сметанин, – поэтому иногда в полете и бывает тревожно: вдруг какой-нибудь дурак выкинет фортель и откроет дверь…

– Зачем? – машинально спросил Шайдуков.

– В том-то и дело, что незачем. Лишь потому, что дурак. Дело это – неоперабельное, дураку уже никакой хирург не поможет, а люди страдают от чужой неизлечимости. – Сметанин с хрустом выпрямился и, не прощаясь со старшим лейтенантом, отправился в летный дом отмечать путевой лист.

«Может быть, Семена сбросили с такого же симпатичного Ан-2?» – тревожно подумал Шайдуков, продолжая стоять у ограды.

В самолет проходили люди – шла посадка. Села бабуля в синем новом платке – бабка Желтиха, за ней ловко запрыгнула в Ан-2 девчонка – ее внучка Оля, потом, покачиваясь пьяновато, проследовал отпускной солдат Шутов, следом – таежник в засаленной до блеска робе, фамилии которого Шайдуков не знал, – вполне возможно, старатель…

«Если Семена сбросили с самолета, то как он в него попал? И кто в таком разе выбросил? А может, его зверь на дерево затащил? Измял и, когда он был без сознания, затащил?»

Он поглядел, как в самолет забрался Сметанин, второй пилот – рыжеусый, похожий на донского казака крепыш по фамилии Хохряков убрал лесенку, втянув ее внутрь, решительно задвинул дверь, и Ан-2, развернувшись вокруг одного колеса, побежал на середину поля, потом, не останавливаясь, устремился на взлет, оттолкнулся от земли и в следующий миг уже очутился над деревьями. Игорь Сметанин умел летать лихо.

Шайдуков вспомнил, что две недели назад пришла оперативка из Иркутской области. Разыскивались двое подростков, которые из одноствольного ружья сбили Ан-2: ради интереса саданули по нему гусиной дробью, одна из дробин перебила маслопровод, и огромный неуклюжий гусь затряс от боли всеми четырьмя крыльями. Потом загорелся.

Хорошо, хоть жертв не было.

Существует закон парности случаев: если где-то что-то случается, то вряд ли этот случай остается единичным, обязательно происходит повтор, если с Ан-2 произошла одна история, то непременно произойдет другая, примерно такая же. Очень часто – в противоположном углу страны.

На юге, на окраине наполовину вспаханного под озимые поля, колхозные механизаторы расположились на обед. Обедали они со вкусом, вместо скатерки расстелили свежую районную газету, выставили бутылку первача, облагороженного ореховыми перепонками, отшибающими даже у денатурата дурной вкус, разложили малосольные и свежие огурчики, огромные помидоры «бычье сердце», куски мяса и жареной печенки, куриные яйца, со вкусом выпили и закусили, потом также со вкусом повторили и едва собрались сделать третий заход, как их накрыл самолет сельскохозяйственной авиации – четырехкрылый и вроде бы совсем безобидный…

Этот самолет делал полезное дело – удобрял поля минеральной мукой. И то ли пилот промахнулся на скорости, то ли, наоборот, ему захотелось специально пошутковать над вкусно обедающими механизаторами, – он взял и опылил их белым душным облаком.

Механизаторы не оставили выпад без ответа, один из них схватил опорожненную бутылку и запустил в самолет.

Бутылка угодила точно в винт, в лопастях что-то хряпнуло, в моторе раздался железный звон, и самолет совершил вынужденную посадку. С большим, надо заметить, трудом сел: увязнув колесами в мягкой пахоте, он чуть не перевернулся.

И чего только в голову не приходит, когда смотришь на дела рук мастеров высшего пилотажа! Шайдуков отвлекся от мыслей о друге своем Сене, от того, что он должен найти его убийцу, даже если это будет зверь, найти и наказать… Тут старший лейтенант сгорбился, словно на спину ему взвалили громоздкий мешок с углем, дыхание с болезненным сипом вырвалось изо рта, и Шайдуков, невидяще глянув на сигарету, погасшую у него в руке, швырнул ее себе под ноги.

Раз сигарета погасла, значит, кто-то по нему скучает. Есть такая примета. Только кто скучает? Хорошо, если жена… А вдруг пуля или зверь в тайге? Или бандит, сидящий с заточкой в схоронке, специально высматривающий милиционера, чтобы завладеть его оружием – штатным «макаровым»?

Шайдуков жалел, что не поговорил с замызганным мужичонкой, севшим в самолет к Сметанину, – возможно, тот был старателем… А возможно, и нет, но поговорить надо было бы. Хотя бы для очистки совести. Конечно, старатели обходят в тайге один другого за километр, все-таки иногда они встречаются и, зорко глядя друг на друга, фиксируя каждое движение, выпивают по котелку чая у костра, обговаривают лесные новости и погоду, а потом расходятся, петляют в тайге, как зайцы, делая по дороге остановки, лежки и устраивая засады, и в конце концов исчезают. Каждый в своем направлении, каждый у своего ручья, на своем маленьком прииске.

…Через два дня Шайдуков увидел на аэродроме еще одного старателя – медноголового, как хорошо начищенный старый чайник, парня с быстрыми крапчатыми глазами и мягкогубым добрым ртом.

– Как тебя зовут? – стараясь улыбнуться поприветливее, спросил у него старший лейтенант.

– Мать величала Виктором.

– Назвала так, конечно, в честь победы над Гитлером?

– Так точно! Хотя Гитлера я никогда не видел и тем более – не лупил его на фронте… Вообще, я считаю, он из другой эпохи, что-то из… ну, между гуннами и римлянами кто был, какой народ?

Шайдуков неопределенно приподнял плечи – этого в средней школе милиции он не изучал, расстегнул планшетку и показал парню фотографию, заложенную под желтоватый целлулоид.

– Этого товарища не доводилось встречать?

Золотоискатель вгляделся в улыбающееся лицо Семена Парусникова, качнул головой:

– Нет. А что… натворил чего-нибудь? Провинился?

– С ним натворили!

Медноголовый искатель золотых россыпей помрачнел.

– Значит, убили.

– Почему так считаешь?

– Иначе с чего бы им заниматься милиции? Если бы простая драка, мелкий порез на заднице – занимались бы другие люди. – Старатель вторично взглянул на фотоснимок, помрачнел еще больше. – Улыбка хорошая, я такую улыбку обязательно бы запомнил. Нет, не встречал я этого человека. Товарищ тоже золотишком промышлял?

– Тоже. – Шайдуков подумал, что в здешнем старательском краю, где полно промышленников-одиночек, надо, чтобы в каждом селе был открыт золотоприемный пункт, тогда старатели не летели бы с добычей в область, оставляли бы все на месте. В приемном пункте им выписывали бы квитанции Главзолота или как там эта организация называется – Торгсина, Торгмета, – либо чеки, а с этими бумагами можно лететь куда угодно, от Москвы до Владивостока. Там старатели меняли бы чеки и квитанции на деньги. Пока это не организуют разные начальственные чины, старатели будут пропадать.

– Жаль, если этот парень сгинул, – проговорил медноголовый и попрощался со старшим лейтенантом. – Мне пора!

– Куда хоть летишь?

– Отсюда только одна дорога – в областной центр, а оттуда – домой.

– А дом где?

– В Новосибирске.

– Далеко, – заметил Шайдуков и попрощался со старателем.

На следующий день Шайдуков увидел еще одного старателя – тот вышел к Клюквенному, надеясь сесть на рейсовый самолет, но самолета не было, подвела погода: низко над землей стелились сырые горячие облака, из которых сочилась странная противная мокреть – дождь не дождь, туман не туман, влага не влага – не поймешь, что это, комары сбились в такие плотные тучи, что через них никакой самолет не пробьется, винт увязнет, – и старатель, прячась от лихих людей, снова нырнул в тайгу. Хорошо, Шайдуков оказался проворнее, перехватил золотодобытчика уже в чаще. Показал ему фотоснимок Семена:

– Не встречал?

Тот обтер пальцами морщинистое лицо и ответил, даже не взглянув на снимок:

– Нет!

– Чего же так? Ты даже на фотокарточку не посмотрел.

– Я три года в тайге и за три года ни одного человека не видел. Обхожусь без встреч!

«Может, так оно и лучше», – подумал Шайдуков и повернул обратно.

Третий старатель, изможденный старик с большими водянистыми глазами также ничего толкового не смог сообщить – он не встречал Парусникова. И четвертый старатель, и пятый, и шестой: никто из них не видел Семена.

«Сычи чертовы!» – в сердцах выругался Шайдуков, хотя понимал, что он неправ.

Подумал, что Семен – честная душа, очень открытая, такие всеми ветрами со всех сторон продуваются, – вряд ли он в тайге прятался, вряд ли кого боялся, на промысел, как и многие старатели, ходил без оружия – нечищеные стволы и запах пороха отпугивают дорогой металл. Металл этот – робкий, всего боится, не только ружей, но и кошачьего мяуканья ночью, косых взглядов, козьих рогов, громкого голоса и другого металла.

И все же один из старателей, восьмой по счету, – Шайдуков не думал, что в тайге может быть столько искателей счастья, – неожиданно произнес:

– Этого мужика я видел.

Шайдуков с жадностью вгляделся в его усталое загорелое лицо, украшенное фонарями – бледными припухлостями под глазами, если бы не эти фонари, лицо старателя можно было бы назвать красивым – черты правильные, ровные, на всем в этом человеке, на теле и одежде, лежала печать опрятности.

– Где видел?

– В тайге, естественно.

– Давно?

– Месяца полтора назад… Примерно так.

Старший лейтенант стал расспрашивать о деталях, но не нашел в них ничего существенного, достал карту и попросил старателя показать, где тот встретил Парусникова.

Старатель, не колеблясь, обвел пальцем маленький кусок зеленого поля.

– Вот здесь, на берегу Хизы.

Хиза была своенравной таежной речонкой, которая могла за пару часов вздуться до размеров Енисея, а потом обратиться в тихую неприметную струйку, а то и вообще пропасть. Худая речонка эта была ориентиром для старателей, с Хизы они начинали свой отсчет.

Шайдуков сказал «спасибо» добытчику – ну хоть что-то оказалось у него в руках, записал фамилию и адрес и отпустил с Богом.

Затем, не мешкая, поехал в район, в отдел милиции, запросил там список пропавших в последнее время старателей. Старатели пропадали и раньше – тайга-то не кинотеатр, куда люди приходят отвести душу, глядя на чужую (экранную) жизнь, и не теща, готовая накормить любимого зятя маслеными блинами, – человек, если он в тайге один, никогда не выберется со сломанной ногой или с воспалившимися легкими, тайга обязательно приберет его, не отпустит, но столько старателей, как в этом году, не пропадало никогда.

– Фотоснимки этих людей достать можно, товарищ капитан? – тряхнув списком, спросил Шайдуков у начальника уголовного розыска района.

– Думаешь, найдем их?

– А вдруг!

– Вдруг бывает только в кустах с молодкой, да в плохом кино. Еще у бабки на печке, когда к ней пристает таракан. А тут тайга, тыща километров налево, тыща километров направо – ищи свищи! – Начальник угрозыска со странной бандитской фамилией Хмырь вытащил изо рта мягкую травяную былку – любил чем-нибудь ковыряться во рту, спросил: – Ну что, есть какие-нибудь идеи?

– Идей пока нет, но могут появиться.

– Откуда? Из каких таких дебрей?

– У меня однокашник занимался старательским промыслом, так вот – его не стало. Я так разумею – убили.

– Кто убил? – насторожился начальник угро. – С чего ты взял?

– Может быть, зверь убил, может быть, человек… Не знаю. Пока не знаю.

– А раз не знаешь, то и не возникай.

«Очень неприятная у человека фамилия – Хмырь, – подумал Шайдуков, – но зато точно соответствует сути». Шайдуков знал, что начальник угрозыска подал прошение, чтобы в его фамилию добавили одну букву «о» – не Хмырь чтобы было, а Хомырь. Получалась вполне приличная хохлацкая фамилия, но ответа на прошение пока не было.

– Когда будешь знать точно, тогда и возникнешь, понял?

– Так точно, товарищ капитан, – сказал Шайдуков и про себя добавил: «Понял, чем козел барана донял».

Спустился на этаж ниже, к подчиненным Хмыря – там тоже не оказалось фотокарточек, их никто не собирал, поскольку никаких заявлений к ним не поступало, а раз не поступало, то никто этим делом не занимался. И вообще Хмырь считал, что человек, ушедший в тайгу, – сам за себя ответчик, закон не обязан его защищать.

Старший лейтенант Нестеров – длинный, с унылым потным носом, держась рукой за щеку, – допекал больной зуб, а идти к врачу он боялся, – сказал:

– Я завел было речь, но куда там, – он отнял руку от щеки и досадливо пошевелил пальцами, – капитан чуть было звездочки с погон не содрал – боится лишнее дело на себя вешать.

– Да, каждый пропавший старатель – это практически нераскрытое дело, – согласился с ним Шайдуков, – а тайга у нас – две Франции, три Бельгии и одна Швейцария. Чтобы прочесать «две Франции», не менее трех дивизий надо – по полторы на каждую «Францию».

– А каждое нераскрытое дело – это потенциальный выговорешник. – Нестеров поморщился. – Никогда не знаешь, кто им заинтересуется. Начальника нашего поздравил?

– С чем?

– «О» в его фамилию все-таки добавили.

– Тогда с чего же у него плохое настроение? Не хочет выставлять отделу положенное шампанское?

– От него не то, чтобы шампанского – стакана кислушки не дождешься, – Нестеров неожиданно хихикнул. – Ты слышал, как царь Александр Третий одному купцу фамилию на свой лад выправил?

– Нет.

– Жил один купец, первую гильдию имел, а фамилию имел странную – Семижопов. Мужик богатый, при золотых цепях и кольцах, а фамилию свою в деловых бумагах ставить стеснялся. Вместо него ставили фамилию старшего приказчика.

– Какого-нибудь Перышкина или Гайкина, – усмехнулся Шайдуков.

– Вполне возможно. Может быть, даже Пупкова. Чтобы избежать дальнейших конфузов и привести фамилию в соответствие с богатством и положением, Семижопов послал нижайшее прошение на имя государя. Царь Александр Третий был остроумным человеком, прочитал прошение и написал толстым синим карандашом: «В ознаменование личных заслуг господина Семижопова разрешаю две жопы снять». – Нестеров кисло улыбнулся и схватился рукой за щеку. – М-м-м!

– Это не анекдот?

– Это наше историческое прошлое, документально подтвержденное. А начальника нашего все-таки поздравь.

– Надо подумать, – сказал Шайдуков.

– Вдруг шампанское выставит? В магазине как раз появилось. Теплое. Сладкое.

– Тепло-сладкое.

Хомыря он поздравлять не стал – все равно ему «тепло-сладкое» шампанское не пить, пристроился было на попутную трехтонку – шла в Клюквенный с мукой, – вдвоем все веселее будет, но через несколько минут Шайдуков передумал и попросил подбросить его до аэропорта.

– Чего так? – удивился шофер.

– Спешу!

– Денег, что ли, не жалко? Я бы бесплатно, к самому порогу, к дому доставил.

– Время, время, – пробормотал Шайдуков, – время дороже денег.

– Ну, как знаешь, – недовольно пробормотал шофер, зашмыгал носом, будто обиженный школьник.

Просьбу Шайдукова он выполнил, доставил до аэропортовской площадки, круто развернулся и, подняв столб пыли, укатил.

Рейсовый Ан-2, идущий в поселок Клюквенный, затем в Куропатку, Ивантеевку и Шиловку, был уже заправлен. Пассажиров набралось немного, и Шайдуков свободно купил себе билет, в самолете пристроился на жесткое железное сиденье напротив двери-люка и, подчиняясь команде, покорно перетянул себя ремнем. Невольно ощутил, что теперь составляет единое целое с сиденьем, с полым металлическим корпусом Ан-2, с игрушечными истертыми колесами, похожими на колеса садовой тележки, с мотором и винтом, и это ощущение родило в нем легкое хмельное чувство, схожее с весельем.

Из кабины, по-журавлиному переступив через высокий дюралевый порог, вышел второй пилот, одетый в серую, почти милицейскую рубашку с погончиками, украшенными двумя нашивками, остановился рядом с Шайдуковым.

– Ба-ба-ба, кого я вижу! – голос у второго пилота был густой, сочный, будто у оперного певца.

– Здорово, Егор Сергеевич, – сказал ему Шайдуков, – давненько не встречались!

– Летаешь редко, потому и не встречаемся, – второй пилот рывком сдернул люк с места, ловко вогнал его в проем и повернул длинную красную ногу, закрепляя, потом, чтобы никто не вздумал сдвинуть люк без разрешения, перекинул через дверь цепочку, также окрашенную в алый сурик. – Заходи к нам, – пригласил он Шайдукова и показал пальцем на кабину. – Сейчас не надо – нельзя, а когда взлетим и наберем высоту – заходи! Посмотришь на землю с неба.

Егор Пысин родом был также из Клюквенного, учился в школе в одно время с Шайдуковым, потом женился на дочке заведующего финотделом райисполкома и пошел в примаки, переехал жить в райцентр. В Клюквенном он, конечно, бывал – у матери с отцом, – но редко, и с Шайдуковым встречался также редко – тропки их почти не пересекались.

Ан-2 набирал высоту медленно, рывками, тарахтел, находясь на одном месте – совсем незаметно было, чтобы земля удалялась или уплывала назад, она неподвижно висела под крыльями, а самолет, словно воздушный шар, прикованный к цепи, также неподвижно висел над ней, иногда под машиной оказывалась яма, и тогда Ан-2, беспомощно тарахтя винтом, проваливался в нее.

Шайдукову казалось, что во время падений из него вылезает вся начинка, все, что Бог напихал ему внутрь – сердце, легкие, печень, желудок, он крепко стискивал зубы и старался накрыть начинку грудной клеткой, как кошелкой. Люди, сидевшие в самолете, горбились надсаженно, какая-то бабка даже заплакала.

Но поднялись чуть выше – и сделалось легче, и дышать стало легче, провалы пропали, а когда набрали высоту, Шайдуков расстегнул ремень и, хватаясь за спинки кресел, двинулся в кабину.

– Космонавтом себя почувствовал, – стараясь перекричать шум мотора, пожаловался он.

– Взлет был тяжелый. Из-за жары, – пояснил Пысин. – Много восходящих потоков, ям, штурвал иногда приходится держать вдвоем. Для этого силу лошадиную иметь надо.

– В жару всегда так?

– Всегда.

Командира самолета, известного молчуна Иваненко Шайдуков также знал – доводилось встречаться раньше, Иваненко кивнул ему и отвернулся. Он и на земле разговаривал редко, а уж в воздухе и подавно. Егор перекинул от одного сиденья к другому брезентовую лямку и усадил на нее Шайдукова. Потыкал пальцем вниз, в задымленную зелень земли – смотри, мол. Шайдукову хотелось поговорить с Егором, но он понял – поговорить особо не удастся, – Иваненко уже косит на него неодобрительными маленькими глазами. Шайдуков склонился к Егору, прокричал ему в наушник:

– Сеню Парусникова помнишь?

– Ну! Вместе за девками бегали.

– Убили Сеню!

Пысин охнул, словно от крепкого тычка в поддых, неверяще глянул на Шайдукова:

– Как? Быть того не может!

– Может. И знаешь, где я его нашел? – Шайдуков рассказал, как и где он отыскал останки – малую часть того, что когда-то было Семеном Парусниковым.

Пысин, плотно сжав губы, неверяще покачал головой, глаза у него сделались маленькими, какими-то беспомощными. Хоть и решил Шайдуков, что ему не удастся поговорить с Егором, а все-таки они поговорили; Егор так расстроился, что у него даже затряслась нижняя челюсть.

– У вас, среди летчиков не ходили никакие слухи, что кто-то пропал? А? – спросил Шайдуков.

– Как это? – не понял Егор.

– Да очень просто. Взял человек билет на самолет, зарегистрировался в окошечке и исчез.

– Не-ет, – медленно покачал головой Пысин, – не припомню такого.

– Если о чем-нибудь похожем услышишь или произойдет что-нибудь, дай, пожалуйста, знать. Не в службу, а в дружбу.

– В стукачи вербуешь? – рассмеялся Егор.

– Ты чего, сдурел? Я же сказал – в дружбу.

Шайдуков вернулся на свое место, вновь пристегнул себя ремнем, сморенно глянул в иллюминатор вниз, в задымленную рябь тайги, увидел остро блеснувшую вдалеке воду – рыбное озеро, показалось оно на мгновение и тут же спряталось, накрылось зеленым одеялом, потом одеяло гнило расползлось, показало темное нутро – тайгу разрезал золотоносный ручей. «Вполне возможно, что Сеня где-нибудь здесь и промышлял», – подумал Шайдуков.

Через несколько минут показался новый разлом – еще один ручей, потом еще – ручьев было много и каждый обихаживали старатели. «Как же они, прячась друг от друга, умудряются не сталкиваться? Метки ставят, что ли? Но по меткам и уголовник с заточкой может выйти на безоружного старателя. Высшая математика, тригонометрия с химией, и только!» – Шайдуков поморщился: тригонометрию и химию он не любил в школе особенно, до сих пор, когда вспоминает, испытывает изжогу, которую невозможно сбить никакими таблетками. Если бы была его воля, он вообще изъял бы эти предметы из списка муторных школьных дисциплин – и без них одуревшим парнишкам и девчонкам за партами тошно.

Невесело сделалось Шайдукову. В таком невеселом состоянии он и прилетел в Клюквенный.

Игорь Сметанин происходил из хорошей семьи: отец – специалист высокого класса с прекрасной головой и умелыми руками, прекрасно справляющимися со всякой тонкой работой, доктор наук, главный сварщик крупного московского завода, мать – начальник отдела в номерном институте, разрабатывающем пластмассы для космоса, детей, кроме Игоря, в семье не было, поэтому единственному сыну родители отдали все…

Конечно, ни отец, ни мать не готовили сына в летчики – они и сейчас, когда Игорь уже окончательно определился и вряд ли будет переучиваться, полагают, что летчики – это голоштанные романтики с ненормальными глазами, пьяницы и бабники, с которыми и знаться-то просто неприлично, и чувствуют себя уязвленными, когда видят Игоря в аэрофлотовской форме.

Отец не раз пробовал внушить Игорю, что пора кончать с романтикой – от нее попахивает авиационным бензином, надо переходить на что-нибудь солидное и внушающее уважение и пока он в силе, обязательно поспособствует этому, но Игорь, посмеиваясь и отпуская колючие шуточки, уходил от разговоров на эту тему.

Единственное, с чем мирились родители, – Игорь зарабатывал неплохие деньги, не меньше, чем главный сварщик со всеми его надбавками за съэкономленные электроды, высоковольтные галоши и бланки нарядов, прибавками за пытливый технический ум и приятную наружность, Игорь неплохо зарабатывал, летая на большом Ту-154, также неплохо получает и сейчас, очутившись в малой авиации.

Почему Игорь перешел в малую авиацию, с какой стати сменил далекие престижные рейсы на коротенькие птичьи скоки из деревни в деревню, поменял Москву на сибирскую глушь, где медведи питаются клюквой и тухлой олениной, а от комаров отбиться совершенно невозможно, отец с матерью не знали, но подозревали, что причина не только в Игоре. Сам он вряд ли когда произвел такую смену слагаемых.

Письма из своего Передрищенска Игорь слал очень бодрые, на жизнь свою наводил розовый флер, но мать с отцом понимали, что это всего лишь флер. Игорю не удавалось обмануть их.

Душным июльским днем в Шиловке на рейс к Сметанину сел пассажир – невзрачный, до полусмерти загрызенный комарами, с худым скуластым лицом и чистыми, будто у святого, невинными глазами. Продымленный, изожженный рюкзачишко свой пассажир кинул в хвост самолета, на коленях пристроил сверток – с этим грузом он не пожелал расставаться. Это был небольшой, стачанный из кожи домашней выделки морщинистый кулек, завернутый в несколько газет и перевязанный бечевкой.

Едва очутившись на сиденье, пассажир закрыл глаза и хрипло, с натугой и болью, задышал – он был хвор, хворь и выгнала его раньше времени из тайги.

Что это был за человек, Игорь понял сразу.

Усевшись в командирское кресло и включив маленький проворный вентилятор, прикрученный к верхнему краю панели, он сказал второму пилоту:

– Есть один!

Тот молча наклонил голову.

Кроме хворого золотоискателя в самолет села броская светловолосая девушка, больше пассажиров в Шиловке не было. Игорь запустил двигатель, сделал перегазовку и, почувствовав, как привычно и обрадованно задрожала машина – сейчас ведь в воздух, в высь, в простор, – отпустил тормоза. Когда Ан-2 покатил по мягкому травянистому полю, скомандовал второму пилоту:

– Давай, Агеев, задраивайся!

Агеев задраил дверь в салоне, бросил цепкий взгляд на золотоискателя, оценивающе оглядел девушку и доложил командиру:

– По-моему, особых хлопот не будет.

– Пошли на взлет! – приказал Игорь, дал полный газ. Взлетал он обычно на пределе возможностей мотора, как лихой реактивщик на истребителе, оторвал Ан-2 от земли, круто, почти неощутимо преодолевая воздушные ямы, повел самолет в облака.

– А девочка очень недурна, командир, – сказал в ларингофон Агеев.

– Меня это не волнует.

– Нас с тобою штука эта – жалость, – Сметанин неодобрительно покосился на напарника, – когда-нибудь обязательно погубит.

Агеев помрачнел.

– Хорошо, командир. Не будем ни о чем жалеть.

– Вот это правильно, – похвалил Сметанин, просвистел в ларингофон что-то бравурное, лихое и, видать, слишком громкое, напарник его даже поморщился, будто надкусил стручок горького перца, сдвинул наушники в сторону, чтобы не слышать командира, и Сметанину от этого сделалось совсем весело, он посвистел в ларингофон еще немного и смолк – переступать через грань было нельзя, во всем должна быть мера.

Минут через двадцать, когда земля уже едва виднелась в жаркой летней глуби, он сказал Агееву:

– Пора!

Агеев молча кивнул, повесил на рогульку штурвала наушники, расправил брюки на коленях и тяжеловато, будто у него болела поясница, встал. Он все делал тяжело, по-мужицки неспешно, словно бы нехотя, но что было важно – делал основательно и начатое всегда доводил до конца.

Взяв в руку короткий шоферской ломик, неуместно смотревшийся в кабине, набитой разными приборами, светящимися циферблатами, таймерами, верньерами, цифирью, навигационными премудростями, подкинул ломик в руке, пробуя его на вес, и решительно вышел из кабины.

Дверь с громким щелканьем закрылась за ним. Сметанин продолжал вести самолет.

В салоне было душно, пахло женским парфюмом. Агеев усмехнулся и, ощутив, как у него нехорошо подрагивают руки, достал из кармана сигарету, закурил, покосился на девушку.

Девушка была хороша, ничего не скажешь. Объедение, редкостный экземпляр, коллекционный – такая девушка может украсить любую компанию в любом городе – в Москве, в Рязани, в Париже и в этом самом… в Лиссабоне. Может, но не украсит. Агеев еще раз усмехнулся, погасил сигарету о ломик и ловко, в два беззвучных мягких прыжка достиг старателя. Тот спал, откинувшись назад и раскрыв жаркий, обезвоженный хворью рот. Голова старателя была завалена набок, немытая шея изогнулась по-птичьи хрупко, под пористой кожей обозначилась синяя, слабенько бьющаяся жилка. Нестриженые, завивающиеся на концах пряди волос прилипли к мокрому лбу.

Богатство свое – кожаный мешок – старатель берег и во сне – цепко сдавливал его пальцами, прижимал к животу, будто ребенка.

«Мешок тебе, парень, уже никогда не понадобится», – подумал Агеев и коротко, почти без размаха ударил старателя в низ шеи, в изгиб. Там, он знал, проходит сонная артерия, самая слабая, самая уязвимая жила в человеческом организме, если по ней врубить не ломиком, а просто ладонью, ребром, – двуногий, двурукий также отключится. И крови не будет. А кровь – это всегда следы, пятна на одежде, пятна на ботинках, красные липкие руки. Агеев поморщился.

Старатель неуклюжим кулем повалился набок. Падая, открыл глаза – большие, водянисто-чистые, наполненные болью, изумлением и каким-то неземным туманом. Он не должен был открыть глаза – все уже, мертвец, а мертвецы, как известно, не видят ничего, но этот упрямый, измочаленный бродяга открыл. «Святой, что ли?» – только и подумал Агеев и, чуть не до крови прикусив нижнюю губу, ударил старателя ломиком по шее с другой стороны.

Тот закрыл глаза и повис на сиденье, удерживаемый ремнем. Агеев подхватил кожаный кулек, сдернул с него газету.

Кулек был тяжел, Агеев встряхнул его, внутри что-то каменисто хрустнуло, и Агееву показалось, что из горлышка его, туго перетянутого сыромятной бечевкой, выбрызнул дорогой розовый свет. Хотя сырое золото ни блестеть, ни светиться не должно, это обычный грязный некрасивый металл, такой же неприметный, как глина или навозного цвета дешевый камень, добываемый в их районе для сельских нужд.

Сквозь гул мотора он услышал, как потрясенно ахнула девушка и стремительно повернулся к ней. Какой-то испуганный звук вырвался изо рта девушки, был он очень слаб, но чуткий Агеев все-таки засек его.

– Что, кошечка? – спросил он.

– Нет-нет, – замотала головой девушка, – нет! Я ничего не видела, я ничего не слышала, я ничего…

Агееву было жалко девушку. Одно дело – мужик, хотя и хиляк, кожа да кости, плюс испепеляющий неземной взгляд, а все-таки мужик… Мужика природа создала для того, чтобы его уничтожать, он специально сконструирован для бойни, а баба… баба сотворена совсем для другого. Женщину можно убивать только в самом крайнем случае.

В глазах Агеева мелькнуло сомнение, но тем не менее он поднял ломик.

– Не-ет, – жалким цветком затряслась девушка, – я ничего не видела, я ничего… Я это… Дя-яденька! – она заслонилась от Агеева обеими руками, из ярко-синих глаз ее выбрызнули слезы, обесцветили взгляд, сделали больным, старушечьим. – Не надо, дяденька!

Агеев оказался слабее, чем считал себя, закричал что было мочи:

– Замолчи, дура!

Девушка притиснула ко рту ладонь. Собственный крик подстегнул Агеева, заставил действовать. Он рывком сдернул с двери предохранительную цепочку, повернул длинную ногу запора, оттянул дверь в сторону и зорко глянул в обнажившееся опасное пространство: что там внизу?

Внизу тайга и тайга, ничего, кроме тайги не было, – нескончаемая зелень без границ, без краев, деревни здесь по нормальным сибирским меркам расположены в полутора сотнях километров друг от друга, – не близко, в общем, так не близко, что лишний раз к куму на какой-нибудь престольный праздник не поедешь.

Нет ли где дымов? Люди в комариную пору часто разжигают дымовые костры, комар ныне очень лютует, сшибает с копыт огромных лесных зверей, а человека съедает вообще, оставляя лишь кожу, да кости, – без дыма от комара не отбиться… Дымов не было. Агеев метнулся к старателю, сбросил с него ремень и, ухватив под мышки, подтащил к проему.

Он не убил старателя, хотя и метил безошибочно по сонной артерии, пока тащил, у того неожиданно затрепетали, начали дергаться веки, – конечно, это могла быть агония, но при агонии еще дергаются руки и ноги… У старателя это не наблюдалось. На шее у него с одной и с другой стороны образовались багровые подтеки. А подтеки, черноты разные, багровости, гематомы образует только живая кровь. Не мертвая.

На руке старателя, чуть повыше корневого сгиба большого пальца, было выколото меленько, четко «Семен».

– Семен, – пробормотал сквозь зубы Агеев, – еврей небось? У евреев много Семенов. Их имя!

Головой он сунул Семена в проем, тот покорным кулем лег на металлический пол салона, обе руки свесил в пустоту, Агеев отступил чуть назад, пальцами ухватился за спинку свободного сиденья, чтобы не улететь вместе со старателем в нети, и ногой вытолкнул неведомого Семена из самолета.

Увидел лишь, как тот в воздухе сложился вдвое, некоторое время летел в сложенном состоянии, потом попал в невидимую яму, тело старателя с силой швырнуло в сторону, у него дыбом поднялись волосы и взметнулись руки, он перекрутился мельницей вокруг собственной пуповины, словно в живот ему всадили штырь, снова сложился в пояснице, – головой и ногами вниз, – и исчез.

Агеев оглянулся на девушку, помедлил чуть и с треском задвинул дверь.

Увидел лежавшую на полу нарядную зажигалку. Инкрустированные, дорого смотревшиеся щечки, бронзовая головка в виде добродушной драконьей морды… Зажигалку надо было бы выбросить – таковы законы ремесла, но Агееву не хотелось вторично раздраивать дверь, а потом зажигалка была явно дорогая. А дорогие вещи выбрасывать не принято.

Он нагнулся и поднял зажигалку, сунул себе в карман, косо глянул на девушку.

Та продолжала держать руки прижатыми ко рту.

– Раздевайся! – приказал он ей, и девушка, все поняв, закивала головой, расстегнула на себе розовую, с призывно вышитым на груди, на самом соске, цветком кофточку, побежала пальцами по пуговицам вниз, словно по кнопкам баяна, и у Агеева от нетерпения, от захлестнувшего его желания сладко стиснуло горло. Он перекинул кожаный старательский кулек на соседнее сиденье, довольно сощурился – неплохо поработал неведомый Семен – и сделал рукой подстегивающее движение: – Скорее!

Девушка испуганно сглотнула слюну, собравшуюся во рту, тряхнула челкой:

– Я сейчас… Сейчас!

Проворно сбросила с себя кофточку, стянула через голову юбку и осталась в короткой прозрачной комбинации – соблазнительная, молодая, совсем чужая в грохочущем самолетном салоне.

То, что произошло дальше, было обычным насилием, животной грубостью, от которой даже у привычного Агеева пересохло во рту, но он переборол в себе слабость, застегнул штаны и сказал девушке:

– Жить будешь! Долго будешь жить! Как тебя зовут?

– Раиса.

– Раечка, значит. Как жена нашего нового генсека.

Раиса согласно мотнула своей роскошной головой, потянулась за кофточкой.

– Погоди, – сказал ей Агеев, – сейчас еще одного клиента примешь.

Девушка снова согласно мотнула головой.

– Командира нашего обслужишь, – сказал Агеев, голосом подчеркнув слово «нашего», сделал это специально. Добавил: – От него все зависит…

Девушка в третий раз согласно мотнула головой, хотела прикрыться от Агеева кофточкой, но вместо этого лишь слабо улыбнулась – чего ж теперь прикрываться-то, когда все свершилось? Глаза ее округлились, налились слезами боязни. Она дернулась, словно от укола, выронила из рук свою нарядную кофточку и вновь прижала пальцы к губам.

– Тихо, не дергайся, – попытался ее успокоить Агеев, – я же сказал, теперь все будет зависеть от нашего командира. – Помолчав, добавил хрипловпато, словно бы прокатав во рту свинцовую дробь: – И от тебя тоже. Понятно, детка?

Слово «детка» было для Агеева чужим, не из его лексикона, – скорее из лексикона Сметанина. Он прошел в кабину, сел на подлокотник своего кресла.

– Как дела? – спросил Сметанин.

Агеев скорее понял по губам, чем расслышал вопрос шефа. Приложил к уху один наушник. Сметанин повторил вопрос, потом подмигнул: ну как, мол? Второй пилот поднял вверх откляченный рогулькой большой палец, сверху его посыпал «солью». Этот красноречивый жест в команде двоих много значил.

– И ее тоже? – спросил Сметанин и, не дожидаясь ответа, похвалил: – Скор на руку, однако!

– Ее я оставил, – произнес Агеев в дырчатый пятачок ларингофона. – Она ждет тебя.

– Как? – Брови у Сметанина поднялись высоко, взгляд сделался жестким. – Что за манная каша с невыковырнутым изюмом? Ты хоть соображаешь, что сделал?

У Агеева от взгляда командира на спине, под лопатками, возник неприятный холодок, он поежился, хотел было сказать, что сейчас пойдет и сделает то, что не сделал, но вместо этого пробормотал примиряющее:

– Она нам еще пригодится, командир!

– Пригодится! – Сметанин фыркнул жестко.

– Дали слово, что об увиденном – никому, никогда, ни за что.

– М-да, ни за что до первого милицейского патруля.

– Ну зачем еще одну живую душу губить? С нас и без того на том свете спросится, Игорь Леонидыч! Зачем увеличивать счет?

– Как ее зовут, говоришь?

– Раиса.

– Прекрасная Раиса… Уж не Максимовна ли? Пхих! – оттаивая, уже чуть мягче фыркнул Сметанин. – Подведет нас с тобою эта девушка под монастырь. – Он озадаченно покрутил головой и произнес прощающе: – Ладно, держи штурвал!

Агеев вытащил из кармана затейливую зажигалку, украшенную сказочной бронзулеткой.

– А это тебе персональный подарок от покойничка.

Сметанин косо глянул на зажигалку.

– Оставь себе!

Агееву хотелось оставить зажигалку себе – очень уж ладная безделушка, хотя и совсем чужая, никчемная в старательском быту, где огонь добывают ударом камня о камень, а потом поддерживают сутками в старом ведре или сухой земляной выемке, калеча себе глаза дымом и прожигая одежду, в тайге красивой зажигалкой огонь не разведешь, но штука эта украсит карман любого богатого курильщика либо его письменный стол. По глазам командира Агеев понял, что зажигалка понравилась и ему.

– Спасибо, командир, но мне она не очень-то с руки. – Агеев, не колеблясь больше ни секунды, протянул зажигалку Сметанину. – Я такими штуками не пользуюсь вообще. Мне проще прикурить от гранаты либо от автоматной очереди.

– И это верно, – согласился с ним Сметанин, – еще засветишься с ней где-нибудь. А мне такую могли из Москвы прислать. Папа – доктор наук, который не вылезает из-за границы, с международных выставок и конгрессов. – Было в голосе Сметанина что-то обидное, высокомерное, Агеев это засек, но обижаться не стал, отложил, загнал в глубину самого себя.

Свою натуру Агеев знал хорошо, все, что он слышит и видит, будет держать внутри до поры до времени, а когда подойдет срок – выставит счет. Сейчас счет выставлять рано.

Он взялся за штурвал.

– Иди, девочка тебя ждет, командир. Напоминаю – зовут ее Раисой.

Вернулся Сметанин через пятнадцать минут, восхищенно тряхнул головой:

– Хороша баба! Горячая медь, жарок! Есть еще женщины в русских селеньях!

Агеев молча улыбнулся, кивнул: конечно, есть. Его немного удивило, что Сметанин сравнил Раису с жарком – сибирским цветком, москвичи обычно не позволяют себе таких сравнений, им жарки неведомы, ведомы георгины, тюльпаны и эта самая… жасминь. Нет, жасмин. Цветок мужского рода. А может, и женского.

Райцентр – это ни город, ни село, ни поселок, каковых развелось полным полно при заводах, при шахтах, там, где имеется промышленность; райцентр – это райцентр, несколько тысяч человек, живущих в сельских избах с городскими удобствами, с газом, горячей водой, канализацией и теплыми, расположенными прямо в домах, туалетами.

Люди здесь в большинстве своем хорошо знают друг друга, исключения редки, спрятаться от соседей негде – если только в тайге, но и тайга ныне имеет много хоженых троп, а нехоженые знают не все.

Для молодых – одно развлечение: районный ДК – Дом культуры, программы у ДК были небогатые, но никому из молодых не надоедали: кино и танцы. Дом культуры был первый объект, который исследовал Сметанин, едва появившись в райцентре. Постоял скромно в сторонке, послушал местных лохматых битлов, невесть что изображавших на музыкальных инструментах и невесть что хрипевших в микрофон, оглядел местных невест, выставивших себя как на продажу, засек несколько заинтересованных девичьих взглядов и ушел домой, в казенную аэрофлотовскую квартиру.

Авиация имела в райцентре несколько своих домов, так что местный Аэрофлот на нехватку жилья не жаловался.

На танцах Сметанин познакомился с Лилей – статной, грудастой, смешливой любительницей модных танцев и песен; если местные битлы старались заглотить микрофон, – и явно бы микрофон погиб, да мешал шнур, за шнур его можно было вытянуть из любой глубокой глотки, битлы пробовали исполнять песни словами, часто хрипло и неуклюже, и не их, наверное, вина в том, что это не всегда получалось, Лиля же любила исполнять песни ногами. Именно так – ногами!

Ах, чего только не умели выделывать эти длинные загорелые ноги! Не пышной грудью, к которой была прикреплена серебряная заморская брошка, не глазами с многозначительной поволокой и легкой чувственной косиной, не тем, что могла вынуть из сумочки сотенную кредитку и купить на двадцать копеек мороженого (получалось, что Лиля была из богатых), не роскошными тяжелыми волосами, а именно ногами привлекла она Сметанина.

Он попробовал было пройтись по поводу Лилиных ног, но неожиданно для себя смешался… На память пришла история, как он однажды фланировал со своим приятелем по Броду, как в ту пору называли улицу Горького, и не отводил глаз от точно таких же ног – длинных, дивных, с тугими икрами… Шли они за приметной девушкой и роняли на асфальт, отмечая мокрыми вехами, свой путь.

Наконец приятель не выдержал и мечтательно произнес:

– Познакомиться бы с этими ножками!

Девушка неожиданно остановилась и ловко, на одном тоненьком каблучке повернулась к преследователям:

– Сто рублей – и мои ножки будут на ваших плечах!

Игорь Сметанин чуть на асфальт не сел, услышав эти слова, его приятель распахнул рот так широко, что туда могла легко влететь галка: вот так девушка, вот так ножки!

Игорь пошел провожать Лилю. В серой ночной мгле легко угадывалась дорога, хорошо были видны выщербины в дощатом светлом тротуаре, который хозяйки в райцентре скребли ножами и мыли мылом, как на Западе, в каком-нибудь Антверпене или Реймсе… И вообще здесь жили брезгливые люди, не любившие ни грязь, ни мусор, ни пустые консервные банки с траченными молью вещами, – в райцентре всегда пахло чистотой. Этот особый здоровый дух можно отличить от любого другого, даже наодеколоненного – Сметанин встречал людей, которые, чтобы забить вонь, одеколонили воздух…

По дороге Игорь много говорил, веселил Лилю, Лиля охотно смеялась, с ней вообще было легко, она реагировала даже на согнутый крючком палец, и шли они вроде бы к Лилиному дому, а очутились около холостяцкого жилья Сметанина.

– Зайдем? – предложил Сметанин.

– Не-а. – Лиля засмеялась.

– Варум? Я не страшный, я не кусаюсь, я добрый, и у меня дома есть чай и бутылка хорошего вина.

– Не все сразу. – В голосе Лили прозвучали такие нотки, что Сметанин понял: если будет настаивать, то испортит все. – Не обижайся, пожалуйста, – попросила Лиля.

– Я не обижаюсь.

– Не сегодня, не сегодня, – многозначительно проговорила Лиля на прощание и, громко постукивая каблучками о дерево тротуара, пошла дальше.

– Мое дело – предложить, ваше, сударыня, отказаться, – сказал Игорь, глядя себе под ноги, – хоть и было все хорошо видно, а боялся промахнуться и ступить мимо доски, двинулся вслед за Лилей, досадуя на не предсказанную обстановкой неудачность финиша.

Но как ни будет сопротивляться бабочка, он все равно поймает ее – у старого юнната была опытная рука, изловившая не один десяток разных мотыльков, промахиваться бывший показательный пионер и отличник учебы не привык.

– Я живу недалеко отсюда, – сказала Лиля.

– По московским меркам тут все недалеко.

– Москва – красивый город? – с какой-то тайной надеждой в голосе, неожиданно сделавшимся хрипловатым, спросила Лиля, сделала рукой широкое движение, словно бы хотела обхватить город, который никогда не видела, и Сметанин понял: девочке очень хочется попасть в Москву. Манит столица мотылька, ой как манит!

– Как сказать, – проговорил он неопределенно.

– Вот так и сказать.

– И красивая и некрасивая одновременно. В Москве всего есть понемногу. Души только нет.

– Это, извините, как? – Лицо Лили сделалось недоверчивым.

Объяснять ей, что такое душа города, Игорь не стал.

Они встретились на следующий день, и Лиля, отгородившись от Сметанина ладонями, – она хотела упереться ладонями в его грудь и оттолкнуться, но отталкивать Сметанина не надо было, он отошел от Лили сам, – произнесла знакомое:

– Не сегодня!

Осталась она у Сметанина только на третий день…

Беда маленьких поселков в том, что все они – дырявые, ничего в них не утаишь, люди здесь все знают друг про друга.

Как-то Сметанин провожал Лилю домой и увидел идущего навстречу крутоплечего, с бычьей посадкой головы, – почти без шеи, – человека.

– Ой! – Лиля невольно сжалась.

– Что случилось?

– Отец!

Лилин отец подошел к ним вплотную и, недобро глядя на Игоря, протянул ему жесткую сильную руку.

– Хмырь!

– Что-что? – Сметанин невольно отступил на шаг назад.

– Хмырь моя фамилия. Что, режет городское ухо? Не боись, парень! Скоро не Хмырь будет, а Хомырь, по-хохлацки. Бумаги на смену фамилии я уже подал.

Аккуратно пожав руку Лилиному отцу, Сметанин церемонно, как в театре, поклонился – вот любитель великосветских жестов, – накололся на твердый, все понимающий взгляд Хмыря.

– С нами можно попроще, чем проще – тем лучше, – сказал Хмырь.

Был одет он в серую полотняную рубаху со штрипками, пришитым к плечам, без погон – то ли лётную, то ли железнодорожную, то ли милицейскую, не понять, в старые лыжные брюки со вздувшимися коленками, обут в яркие китайские кеды.

– Папа! – укоризненно проговорила Лиля.

– Ну, я папа.

– Что за наряд, папа!

– Наряд как наряд. Молодой человек поймет и простит, – отрезал Хмырь. – Наряд райцентровского жителя, привыкшего работать.

– Да я не к тому…

– А я к тому! Ну, пошли, вьюноша, в дом, – пригласил он Сметанина, – чайку попьем, к чаю кое-чего еще добавим…

– Не могу, – отказался Сметанин, – завтра рано вставать. Работа!

– Игорек – летчик, – пояснила Лиля.

– Летчик-налетчик. – Хмырь насупился. – Я в своем деле больше, чем летчик, по минам каждый день хожу. Знаю – если ошибусь, то в спину получу нож либо жакан, но, невзирая ни на что, иногда выпиваю и чувствую себя неплохо. Когда можно пить – пью. – Хмырь оценивающе отодвинулся назад, сжал глаза, прищур был хитрый, холодный. – Игорь, значит?

– Игорь Сергеевич, – уточнил Сметанин.

– А я – Федор Харитонович.

– Очень приятно, Федор Харитонович. – Сметанин, не удержавшись, снова поклонился, выругал себя: и чего, собственно, он дразнит этого быка? Пора кончать с дешевыми театральными эффектами. – Приятно познакомиться!

– И нам приятно, что вам приятно. – Хмырь усмехнулся. – Приятно вдвойне, что вам приятно. Значит, так – завтра вечером, в девятнадцать ноль-ноль, жду к себе в гости. Лильку я забираю, можешь не провожать. Гарантирую: будет цела!

Домой Игорь Сметанин возвращался в некотором смятении – и черт его попутал встретиться с этим хряком. Мужик крутой, ежели что, разбираться не будет, врежет кулаком между ушей. Одну только поблажку даст, в духе демократических веяний времени: «Как лучше врезать: промеж ушей спереди или промеж ушей сзади?» «Интересно, где он работает?»

Сметанин не знал, где работает Лилин отец, но понял, какую промашку допустил, увлекшись длинными ногами, когда увидел Хмыря в милицейской форме с четырьмя здорово потертыми звездочками на погонах – Хмырь так долго ходил в капитанах, что у него погоны сделались дырявыми, а звездочки сносились до шпеньков и отколупывались сами по себе.

Холодно стало Сметанину, внутри все сжалось, подобралось, как в минуту опасности. Отступать было поздно – Лилька к этой поре уже была брюхата и ни за что не хотела произвести искусственное опоражнивание. Говорила, что рано, но Сметанин точно знал, что не рано, и злился, нервничал, понимая, что Лиля подцепила его на крючок, и теперь, как большого сладкого сома, вываживает и отец хоть и не помогает тащить рыбу из воды, но будет помогать, как только Лиля свистнет его…

Но это было позже, а пока Сметанин не ведал, кто Лилин отец, морщил лоб – очень уж этот бык не понравился, так и просился зверь, чтобы в ноздри ему вставили стальное кольцо, – идя домой, Игорь думал о том, что лето в Сибири короткое, горькое, тихое с противной звенью комаров и невидимым цветением папоротника, и хоть радости в нем мало, но провожают его люди с большой печалью.

А если взять чуть севернее, куда Сметанин также летает, так там по лету вообще плачут, оно по размеру не более птичьего скока, одиннадцать месяцев зима, остальное – весна, лето и осень, но вот ведь как: чем севернее, тем крепче, дружнее живет там народ, московской гнили в каком-нибудь Березове или Диксоне либо в Певеке с Жилиндой днем с огнем не сыщешь… А московская ущербность, минусовость вызывает у местных людей ощущение досады.

Придя домой, Сметанин, не включая света, оглядел свое холостяцкое жилище, пахнущее потом, клопами, пылью, еще чем-то, совершенно невыводимым, – он неожиданно вспомнил про большое пятно на лысине генсека, мысль эта возникла ни к селу ни к городу, кроме намека, что такие пятна также никакой жидкостью не выводятся, – потом включил свет и, увы, не уберегся, в форточку напустил комаров… Так с комарами и улегся спать.

Естественно, не выспался, встал утром злой, всклокоченный, с расцарапанным от укусов лицом. Поморщился и разом сделался старым и несчастным, когда на ум пришел вчерашний бык – Лилин папа. Очень уж опасен был папа, от него прямо-таки исходили недобрые токи, распространялись кругами, будто магнитные волны. Сметанин в сердцах ударил кулаком по тумбочке, пристроенной к кровати.

Конечно, смотрел бык на него в полуприщур, как при стрельбе из ружья по живой цели. И если Лилька проболтается, от быка отбиться будет трудно. У Сметанина даже заныла ключица и зачесался подбородок – он словно бы почувствовал чужой кулак, – но при всех трудностях бытия у Сметанина есть то, чего нет у других.

Отец, находясь в командировке во Франции, купил на арабском рынке, где продавали буквально все от зенитных пулеметов и дамских «вальтеров» до крупнокалиберных гаубиц времен Второй мировой войны, тамошнюю новинку – газовый баллончик. Не один, целых три – себе, жене и сыну.

Судя по маркировке, это был баллончик с полицейским газом, который может сшибить с ног не только человека – даже бегемота… Если понадобится, то Игорь этим баллончиком запросто уложит и Лилиного папу-быка.

…В тот день Игорю с Агеевым повезло – в самолет втрюхался еще один старатель с добычей, – что-то они стали вылезать из своих нор, будто тараканы, обработанные одуряющим спреем, Агеев отправил его туда же, куда спровадил и неведомого Семена, – научился мужик работать, как молотобоец на мясокомбинате.

– Только больше не поднимай никаких зажигалок, – предупредил его Сметанин.

– Ни за что!

– Никаких цацок!

– Есть никаких цацок!

Старатель, очутившись в самолете, мгновенно расслабился и тут же задремал. М-да, что-то все они вылезают из тайги сморенные, лишенные сил – комары доконали, что ли, – пустые, ни мышц, ни крови, одни кости, да обожженная солнцем кожа. Кроме старателя, самолете никого не было – и в этом повезло… Агеев оглушил его ломиком, отнял драгоценный груз, ссыпанный в железную коробку из-под чая, Игорь снизился до трехсот метров, и Агеев спихнул золотодобытчика ногой прямо на заостренные, словно пики, макушки сосен.

Через своих людей в Москве Игорь Сметанин уже реализовал добычу трех бедолаг, старательствующих ныне в мире ином, и сумму выручил такую, что страшно сказать! Когда он вручил Агееву его долю, напарник, открыв кейс с деньгами, открыл рот так, что в него могла свободно влезть тарелка вместе с супом и еще стакан компота, зашлепал губами, зашипел ошпаренно – старался втянуть в себя воздух, но глотка, несмотря на распахнутый до отказа рот, сомкнулась сама по себе, и воздух застревал, не проходя в легкие.

– Вот это да-а-а, – наконец проговорил Агеев и закашлялся.

Кашлял долго, будто туберкулезник, чуть наизнанку не вывернулся. Откашлявшись, стер с глаз слезы.

– Особенно не шикуй, – предупредил его Сметанин, – денег у тебя должно быть не больше, чем у других, понял? Не высовывайся!

– Как же мне не высовываться. Когда тугриков у меня, тугрико-о-ов. – Агеев приподнял кейс. – Мне их что, солить?

– До поры до времени соли! Можешь даже закопать… Закопай! Спрячь под конек крыши. Положи под пол свинарника. Все ясно?

– Все, да не все-е, – огорченно протянул Агеев, защелкнул замки кейса. Под правым глазом у него, как у лягушки, над которой проводят опыт электричеством, задергалась мышца. Меленько, обиженно, действительно по-лягушечьи. Сметанину стало жаль напарника, он приобнял его за плечи.

– Мы живем в странной стране и в странное время, дружище. Я бы назвал его смутным, да боюсь. – Сметанин обернулся, скользнул взглядом по пространству, никого не увидел и успокоенно продолжил: – Мы утверждаем, что существуем, живем по законам диалектики, а диалектики, Агеев, нет, количество не переходит в качество, дерьмо не может обратиться в золото, а щетина в платину, и чем больше мы дерьма производим, тем глубже в него погружаемся. При Ленине в дерьме стояли по щиколотку, при Сталине по колено, при Хрущеве по лобок, при Брежневе по пупок, а пришел этот самый… наш пятнистый и сразу столько навалил, что мы нырнули в гавно с головой. Нырнули мы, Агеев. А вот вынырнем ли никому неведомо.

– Ты чего, не любишь этого самого?.. – Агеев нарисовал на темени пятно. – С чего бы это, а? Нам он ничего плохого пока не сделал.

– Вот именно – пока. Наше время будет проклято, вот увидишь! Развитие страны прекратилось, любое движение ныне – это уже не путь наверх, к безоблачным вершинам, куда нас совсем недавно звал товарищ Суслов, это путь вниз, на дно ущелья, а может быть, даже в небытие. Там наш паровоз и разобьется. Выживут немногие, Агеев. Но и выжившие умрут… Все мы умрем.

– Всякий младенец, рождаясь, делает свой первый шаг к смерти.

– Молодец, Агеев, из тебя может получиться хороший ученик философа. А если посидишь за книгами, поднаберешься знаний, то и целый философ. Человек начинается с мысли о смерти. Как только он перестает помнить об этом, то превращается в обезьяну. Мы люди, Агеев, и все мы умрем… Все там будем. Главная задача наша – прожить отпущенное время безбедно, растянуть его. Тут, к сожалению, вступает в силу беспощадный закон природы – жить могут только одни и только за счет других. Всем нам на этой планете не поместиться. Третьего не дано, Агеев! Можешь потихоньку свои мятые тугрики, как ты называешь мятые отечественные рубли, превратить в золото. Но не сразу!

– Значит, снова в золото. – Агеев неожиданно не выдержал, захохотал. – Золото превращаем в рубли, а рубли опять в золото. Возвращаемся назад, значит?

– Только золото золоту рознь, старательский песок и женские кулоны – разные вещи, Агеев. Согласись!

– Допустим!

– С золотым песком тебя накроют, как кролика, удравшего с хозяйского чердака, возьмут за уши и приколотят к дощечке, а с золотыми кулонами – никогда. Ты их купил в магазине. В ма-га-зи-не. А что такое магазин? Магазин – это такая же государственная контора, такое же государственное учреждение, имеющее такое же право на флаг с серпом и молотом, как и облисполком с областным управлением внутренних дел. Понял, Агеев?

– Значит…

– Ты, по-моему, опять хочешь удариться в рассуждения – если бы да кабы… Не надо, Агеев, не на-до! Будешь покупать кулоны, серьги, кольца, что еще там? – перстни, браслеты, цепочки, не жадничай, Агеев, не греби все сразу. По одному, по два, с вежливой доброй улыбкой, с объяснениями – для жены, мол, копил… сто лет копил и вот скопил… Понял, Агеев?

– Не дурак, – шмыгнув носом, пробурчал Агеев. Философ!

– Не обижайся, ради бога, я ведь говорю это не для того, чтобы тебя обидеть, нет! Ты хороший мужик. – Сметанин потрепал его по плечу, сделал движение, чтобы прижать Агеева к себе, но плотного, хорошо пообедавшего напарника было сдвинуть не легче, чем колонну в районном Доме культуры, и Сметанин отступился. – Но все хорошие мужики промашки делают. Не обнажайся сразу, деньги береги в надежной схоронке. Не приведи господь, если кто-то пронюхает про это: – Сметанин красноречиво похлопал ладонью по боку кейса.

– Не пронюхает!

– Даже жена…

– Я же сказал: не пронюхает – значит, не пронюхает. – Агеев поугрюмел на глазах и, цепко ухватив кейс короткопалой рукой, покинул Сметанина.

У Игоря осталось ощущение недосказанности, половинчатости сделанного, он не был уверен в Агееве: а вдруг того занесет? Вдруг Агеев не выдержит и обнажится? И тогда тайное станет явным?

Но Агеев оказался крепким мужиком, даже золотые кулоны не стал покупать – спрятал деньги до более надежных времен и на том поставил точку.

Шайдуков нашел место, где промышлял Семен Парусников, – мелкий ручей с гнилым мусором по берегам, промерзлый, дышащий холодом, вода в ручье была такая студеная, что зубы немели до того, как в рот попадал хотя бы глоток; зато имелось и преимущество: около ледяной воды меньше плодилось комаров. В ручье водились хариусы – мелкие, разбойные, прожорливые.

Оставшись у ручья на ночевку, Шайдуков изловил пяток, сварил себе уху. Хотя хариус, конечно, больше для жарева идет, на рожне – длинной ошкуренной ветке его тоже можно хорошо запечь, уха – это последнее дело для хариуса, но Шайдуков очень любил уху. Особенно полевую, пахнущую дымом, с горячим угольком, засунутым в варево, чтобы тот оттянул и лишнюю соль, и дурные привкусы – вдруг что-нибудь вывалится из рыбьего желудка, – и добавил особого аромата; уху с угольком варят только знающие люди, бродяги со стажем и опытом, Шайдуков был опытным бродягой и уху сворил что надо.

Но похлебал он уху без всякого вкуса – донимали мысли о Семене, о страшной его кончине, да и ручей донимал своим говором. У ручья вообще был дурной характер, он то затихал, струился ровно, то вдруг вскрикивал – в звуке воды ясно чувствовался встревоженный человеческий голос и по коже невольно бежала холодная сыпь, в затылке рождался острый звон, то вдруг с ним происходило еще что-то – ручей шумел, блажил, нервничал, охал, плакал, сморкался простудно, тревожил все живое в округе.

– Ненормальный какой-то, – недовольно пробормотал Шайдуков.

Спал он у костра. Спал чутко, засекая всякий малый звук, движение воздуха в воздухе, шум случайного ветра и щелканье веток под копытами лосей, засекал и моменты, когда костер угасал, быстро холодел, просыпался вовремя и подкидывал в костер веток – такой сон обычно называют прозрачным. В прозрачном сне никогда не знаешь, спишь ты или бодрствуешь, сон всегда перемежается с явью, переходы от одного состояния к другому обычно бывают неприметны.

Утром он исследовал ручей, подбирал разные бумажки, горелые спички, гнутые гвозди, пытался понять, не выследили ли Семена какие-нибудь беглые урки? Нет, Семен ушел с ручья сам, без помощи всяких гоп-стопников и надеялся скоро вернуться – Шайдуков нашел сверток с телогрейкой, свитером, парой чистого белья и старомодными лыжными брюками, сшитыми из плотной байки, нашел спички, соль, консервы и во всей округе не засек ничего опасного, что могло бы мешать его школьному приятелю промывать золото.

По карте прикинул, куда бы мог отсюда пойти Семен. Если напрямую, через хребты к Клюквенному, то на дорогу у старателя ушло бы не менее недели, может, чуть больше; если к ближайшему селу, а оттуда по воздуху либо на колесах до дома, то этим селом должна быть Ивантеевка. Только вот свои до дома никогда по воздуху не добираются, небом пользуются лишь пришлые, – свои предпочитают идти через тайгу, пешком – укрепляют ноги, да и дорога обычно преподносит много интересного…

А если Семен заболел и у него уже не было сил тянуть до дома на собственном гуже? Полазив среди деревьев, уйдя на несколько километров от ручья и сделав штук шесть кругов, вычисляя путь Семена, Шайдуков определил – Парусников ушел в Ивантеевку.

Шайдуков скатал поплотнее Семеновы вещи, загнал в непромокаемый мешок с полиэтиленовой подкладкой, из веревки сделал лямки, перетянул и забросил себе на спину. С тем и покинул ручей.

Взобравшись на кручу, обернулся, немного постоял, с тоской и жалостью глядя на серую рябую воду, обреченно махнул рукой:

– Эх, Семен, жить бы тебе, не тужить, но оборвала какая-то сволочь твою жизнь…

В том, что Семен Парусников погиб не от зверя, а от человека, Шайдуков был уже уверен твердо, хотя никаких оснований, никаких данных для этого не было, но сидела внутри какая-то заноза, которая и позволяла ему делать такие выводы. Доказательств – ноль, а уверенность почти стопроцентная.

В Ивантеевке, в кассе у заспанного ленивого дедка – второго Жаворонкова, – Шайдуков нашел корешок билета, выписанного на имя Парусникова, изъял его под расписку, в свой блокнот перенес имена пассажиров, которым также были проданы билеты, – таких оказалось немного, всего лишь одна: гражданка по фамилии Горностаева. Горностаева Р. И.

– Горностаева, Горностаева. – Шайдуков помял рукой подбородок. – И где же тебя искать, голубушка Горностаева эР И? А?

Он переписал в блокнот номер паспорта Горностаевой. Придется искать голубушку Горностаеву по этому номеру.

– Жива ли ты? – спросил он самого себя. Ответа не было. Шайдуков пожелал: – Дай бог, чтобы была жива. – Проговорил задумчиво и недовольно: – А Аэрофлот работает себе в убыток. Только два пассажира на весь самолет. Мыслимо ли это?

Он вышел на летное поле, обнесенное, как и в Клюквенном, безобидной дачной сеткой, ухватился за макушку бетонного кола, плохо врытого в землю, подергал его – кол скособочился. «Да что деревенские аэродромы, у нас даже испытательные полигоны, где рвутся крупнокалиберные снаряды, обносят такой же сеточкой и – ничего… Голубушка Горностаева эР И, голубушка Горностаева эР И… Где ты, кто ты, что ты?» Кол шатался, будто больной зуб, сетку вело то в одну сторону, то в другую.

«Интересно, сколько экипажей летает по этой трассе? Пять? Шесть? Семь?»

По внутренней трассе, не выходящей за пределы области, летало шесть экипажей.

В тайге был найден еще один труп – старателя Бродиса, немолодого любителя поэзии, астрономии и видеофильмов про зомби – оживших мертвецов, вздумавших мстить живым только за то, что они живые, а зомби умерли. Бродис жил в райцентре и его многие знали, даже капитан Хомырь, который старался не заводить лишних знакомств и если уж заводил, то только в том крайнем случае, когда на это имелась веская причина.

Хомырь и рассказал Шайдукову про Бродиса.

– Висел на дереве истерзанный. Не пойму никак, что занесло его на дерево? На земле – это я понимаю, но на дереве-то? Может, у нас медведь-людоед объявился?

– Может, – поддержал эту версию Шайдуков.

– Иначе какая нечистая сила может так разодрать человека? Экскаватором надо быть, чтобы такую силу иметь… А, Шайдуков?

– Наверное, – однозначно проговорил Шайдуков.

– Ты чего-то от меня скрываешь, Шайдуков. А? Или мысли какие-то есть, а, Шайдуков? По этому поводу, а? Соображения, так сказать…

– Кое-что есть, товарищ капитан, – проговорил Шайдуков хмуро, соображая, открыть Хомырю, что он знает, или погодить до проверки, а потом открыть, но долг взял верх, к тому же капитан был и по званию, и по должности старше его – начугрозыска тире замначрайотдела. И Шайдуков все рассказал Хомырю.

– Значит, та-ак. – Хомырь гулко хлопнул ладонями о стол, получилось громко и внушительно. – Общее руководство я беру на себя, тебе в помощь, Шайдуков, даю нашего юного сотрудника, лейтенанта… – Хомырь, не договорив, вышел из кабинета. Прогрохотал каблуками по звонким доскам из коридора, из соседней комнаты привел белобрысого, виновато хлопающего глазами лейтенантика. – Как твоя фамилия, повтори!

– Гагаров.

– Вот видишь – Гагаров. Князь Гагаров. – Хомырь засмеялся. – Работать, князь, будешь пока под руководством вон его, – Хомырь кивнул на Шайдукова, – самостоятельно никуда не лезь и из амбразуры пока не высовывайся. Ясно?

Шайдуков, привстав, пожал руку Гагарову. Лейтенант зачем-то достал из кармана очки, словно бы хотел получше рассмотреть Шайдукова и сразу сделался похожим на образцового школяра, испортившего себе зрение непомерным чтением книг.

– Очень приятно, – сказал Гагаров.

– Высшую школу милиции окончил, вишь, какие манеры приобрел, Шайдуков, а! Не то что у нас с тобою, – поддел лейтенанта Хомырь. – Оченно приятно, парлеву вам с огурцом и салом и так далее. В общем, Гагаров, люби и жалуй своего начальника. Старший лейтенант Шайдуков введет тебя в курс дела.

Оглядев своего помощника, Шайдуков с жалостью подумал, а как же тот будет чувствовать себя в тайге? Комары залепят стекла очков, начнут из лейтенанта пить кровь – сбежит ведь помощничек-то!

По паспорту нашли Горностаеву Раису Ивановну, незамужнюю красавицу двадцати четырех лет, проживающую в областном городе, в отдельной однокомнатной квартире, но сколько к ней ни приходили сотрудники областной милиции – ни разу не застали, сколько ни стучали – не достучались. Горностаевой дома не было. На работе – в галантерейном отделе ЦУМа – тоже не было: Раиса Горностаева находилась в отпуске…

В отпуск ушла совсем недавно – неделю назад. Шайдуков с досадою поморщился – совсем на немного не успели, Горностаева точно сказала бы, летел с нею Парусников в тот затуманенный день или нет, и от этой отправной точки Шайдуков действовал бы дальше. Но Горностаевой нет и отправной точки тоже нет.

Пока надо было проверить шесть экипажей, летавших по замкнутому кругу через Ивантеевку, Шиловку и так далее – аэрофлотовский вариант убийства старателей надо было отработать до конца. Возможность появления в их краях медведя-людоеда тоже не исключалась – в сорок восьмом году в районе орудовал один такой зверь – бил людей, затаскивал на деревья, чтобы внизу трупы не растащили волки, давал им протухнуть поосновательнее, а потом полугнилую человечину жрал. Брать того медведя ходил взвод милиционеров с автоматами.

Двух человек – Шайдукова и Гагарова – для такой операции маловато. Хомырь со своим «общим руководством» не в счет, под общим руководством можно только брюкву чистить, да яблоки есть, но не искать того, кто убил Семена Парусникова. И Бродиса также. Рука была одна.

Раиса Горностаева оказалась нужным человеком, у нее были связи, которых не имели ни Агеев, ни Сметанин. Достать ведро красной икры? Пожалуйста! Купить двенадцать пар золотых серег с сапфировыми вставками? Нет проблем! Приобрести кольцо с хорошим бриллиантом? Тоже нет проблем, в Ювелирторг как раз завезли шесть таких колец. Добыть два ящика импортного пива? Нет ничего проще!

Золотая была женщина Раиса Горностаева.

– Ты молодец, Агеев! – похвалил второго пилота Сметанин. – Сразу раскусил человечка! Все понял, в отличие от меня, старого любителя жареных антрекотов. – Игорь захохотал: ему нравились шпильки, брошенные в собственный адрес. – Тебе за Раису премию, Агеев, надо дать. Государственную. Всего СэСэРэ.

– Обойдусь тем, что имею, – пробурчал Агеев.

– Что-то ты грозен стал, как я погляжу. – Сметанин снова засмеялся, у него было легкое, ничем не омраченное никакими заботами настроение. – С такой женщиной, как Раиса Ивановна, можно мешок сотенных совершенно спокойно пускать в дело – никто ни о чем не догадается. Нет, Агеев, тебе определенно надо выдать премию… И медаль на грудь.

Для Сметанина Раиса сняла в областном центре квартиру – уютную, тихую, из двух комнат, с отдельным входом, Сметанин квартирой был доволен: хорошая крыша на случай, если надо будет лечь на дно, – заплатил за год вперед, холодильник набил продуктами, поставил несколько бутылок водки и сухого белого вина – к сыру и рыбе, к мясу Сметанин предпочитал красное вино, как и положено по законам стола и гастрономии, – достал шесть бутылок терпковатой, чудом сохранившейся в областных продуктовых подвалах «бычьей крови», которая, как гласила молва, не уступала знаменитому бургундскому. «Бычья кровь» требовала комнатной температуры, поэтому Сметанин держал картонный ящик с красным вином в комнате.

– Куда столько вина? – хмуро поинтересовался Агеев.

– Разве это много? Уж лучше я буду стоять в очереди к собственному ящику за вином здесь, чем в магазине, среди пахнущих клопами клошаров, к прилавку… Как считаешь? Это первое правило. И второе – вина никогда не бывает много, бывает мало закуски. Согласен, брат Агеев?

Агеев на это ничего не сказал.

– Золотая женщина Раиса Ивановна, – в третий раз похвалил напарницу Сметанин, он не мог сдержать в себе некое хмельное щенячье настроение, ощущение легкости – все было хорошо, и Сметанин этому радовался. Радовался солнечному дню нынешнему, тому, что он молод, подвижен, ладное тело слушается его, вообще в нем все с толком подогнано, сбито: костяшка подогнана к костяшке, мышца к мышце, одежда к телу. – Всем хороша женщина. Везде хороша – и на улице, и в постели.

Того, что было в самолете, больше не было – Агеев уже не прикасался к Раисе – не имел права.

С экипажем Сметанина Шайдуков встретился ранним утром. Шайдуков задавал вопросы, а неуклюжий очкастый лейтенантик, которого Сметанин видел впервые, записывал ответы в большую амбарную книгу. Вопросы были вялые, неточные – Шайдуков не умел ставить их ребром, как это, например, делал Хомырь, – то ли обидеть кого-то боялся, то ли специально избирал метод «вокруг да около», чтобы не дать понять, чего он добивается. Сметанин все понял и, усмехнувшись, заявил напрямую:

– Ты, старлей, не тяни, спроси лучше в лоб, чего хочешь, а я также в лоб отвечу…

Но Шайдуков не стал задавать вопросы в лоб, продолжал вести вялую малопонятную игру, вхолостую тратил время, как не преминул заметить Сметанин, – сбить себя с намеченной тропки не дал, и тогда Сметанин неожиданно занервничал, потянулся за сигаретами – нераспечатанной пачкой «Кэмел», поспешно распечатал. Шайдуков отметил про себя, что пальцы у Игоря подрагивают. Меленько, едва приметно и, наверное, для допрашиваемого противно.

«В чем-то Сметанин замешан, – решил Шайдуков, – но в чем? Не в том же грехе, концы к которому я ищу, Сметанину это ни к чему… Сын достойных родителей, обеспеченный. В тяге к приключениям вроде бы не замечен. Осторожный. Так в чем же он замешан?» Если честно, Шайдуков не думал искать ответа на этот вопрос – Сметанина он опрашивал в обычном порядке. Как и всех летчиков, входящих в шесть экипажей, обслуживающих областные линии.

Размяв сигарету, Сметанин понюхал ее, беззвучно втянул в себя сухой щекотный дух, потом сунул руку в карман и достал зажигалку, которую как трофей передал ему Агеев. Он всего лишь несколько мгновений держал зажигалку в руке, а Шайдуков узнал ее и сделал инстиктивное движение к зажигалке; движение осталось незаконченным – зажигалки уже не было в руке Сметанина. Она исчезла молниеносно, Шайдуков даже не успел засечь, куда убрал ее Игорь Сметанин.

Протер глаза: это же зажигалка, которую он сам, лично купил в Москве у моряка дальнего плавания и подарил Семену. Она одна такая на весь район. На всю область, может быть, даже на весь Советский Союз. Моряк, правда, сказал даже на прощание, что эта зажигалка – фамильная, но какая же она фамильная, если на ней тиснут штамп «Сделано в Японии»?

Сметанин ощутил, что внутри у него все похолодело, холод ошпарил даже левую щеку; если появляется боль слева, на левом виске, в левой щеке, в левой половине головы, в левом плече, в левой ключице – в этом виновато сердце. Как же это он промахнулся? Это все Агеев виноват! Сколько раз говорил ему не брать ничего, кроме золотого песка! Зажигалку надо было выбросить в форточку – и дело с концом… Ан нет.

– Давай, старлей, поторапливайся, – овладев собой, спокойно произнес Сметанин, поглядел на часы, – мне надо готовиться к вылету. После работы можем повидаться еще.

У Шайдукова внутри тоже все похолодело, реакция что у него, что у Сметанина была одинаковая, и холод также резко ударил в голову, обжег виски, в волосах, как показалось Шайдукову, забегали мурашики с проволочными ногами. Очень неприятные мураши. Такое с ним происходило в минуты опасности. Он задержал в себе дыхание, выровнял бой сердца, проговорил спокойным тусклым голосом:

– Ну что ж, Игорь Леонидович, давайте встретимся после полетов.

Сметанин обрадованно повертел в руке сигарету, которую так и не зажег.

– Что, огня нету? – спросил Шайдуков.

– Нет.

– По-моему, вы только что зажигалку доставали… Не работает?

– Это не зажигалка, – ровно, без всякого выражения в голосе произнес Сметанин. – Брелок! Красивый брелок для ключей. Итак, до встречи. – Он церемонно поклонился.

Шайдуков, сам того не ожидая, также церемонно поклонился в ответ. Лицо у него закаменело, сделалось чужим.

– В райотдел, быстро в райотдел! – скомандовал он лейтенанту, когда Сметанин ушел.

Тот, ничего не понимая, захлопнул амбарную книгу.

– Что-то произошло?

– Потом, все потом! – Шайдуков проворно оседлал мотоцикл, стоящий под окнами аэрофлотовского домика. Везде эти казенные дома одинаковы, что тут, что в Клюквенном, что в Ивантеевке, одним человеком придуманы, одним человеком поставлены – никакого разнообразия.

Короткой дорогой, по пыльному, разбитому коровьими копытами проселку они быстро добрались до райотдела, Шайдуков выковырнул из ушей, из ноздрей пыль, отплюнулся.

– Очень большой шарман, – неожиданно засмеялся Гагаров.

– Чего?

– Да это мы так в детстве говорили. – Гагаров смутился, сплюнул. – Пыль на зубах скрипит.

– В детстве, в детстве, – недовольно пробормотал Шайдуков, – у кого оно было, детство это, а у кого и нет.

– К хамству и злу особенно чувствительны сосуды сердца, чуть что – не выдерживают. Не обращайте вы внимания на этого красивого хамоватого летуна! Он – тьфу!

– Почему ты так считаешь?

– Да я видел, как вы расстроились, когда он ни с того ни с сего заторопился.

– Ну, заторопился он и с того и с сего, а в остальном ты прав: он – тьфу! – Шайдуков стрелой взлетел на крыльцо райотдела.

Третья дверь направо была дверью Хомыря.

– Мне нужен ордер на арест, – с порога потребовал Шайдуков.

– Не слишком ли скоро? – холодно поинтересовался Хомырь. – Кто быстро бегает, тот мало живет. Знаешь такую присказку?

– Нам надо немедленно арестовать Сметанина. Это с его самолета сбрасывают старателей.

– Це-це-це! – Хомырь насмешливо наклонил голову набок. – И какие же доказательства у тебя для этого имеются? – Что-то трескучее, надорванное появилось в голосе капитана, словно бы речь шла не о Сметанине, а о нем самом, выцветшие глаза Хомыря от недоумения вроде бы даже порыжели.

И откуда было знать Шайдуакову, что Хомырева дочка встречается с летчиком Сметаниным и дело зашло настолько далеко, что вопрос уже стоит о свадьбе, Сметанин пробовал по привычке увильнуть, но Хомырь надел парадную форму с обязательным набором медалей за выслугу и явился к летчику в его неприбранную квартиру, подивился, чего же Игорь – такой чистюля, за собой следит, а за жильем нет, и, пока летун мямлил что-то невнятно, поставил вопрос ребром: женится он на Лильке или нет?

Жених попробовал еще раз увильнуть, напустить дыма, затуманить обстоятельства, но Хомырь был не из тех, с кем такие штуки проходят, он приподнял полу парадного кителя и расстегнул кобуру пистолета: женишься, негодяй, или нет?

Негодяй не ожидал такого сюжетного поворота, поднял руки на манер фрица, сдающегося в плен доблестному бойцу Красной армии:

– Да разве я говорил Лиле, что не женюсь на ней? Такого не было.

– Вот молодец! – вскричал Хомырь высоким голосом. – Не то у Лильки уже это самое вспухло. – Он потыкал пальцем в живот. – Скоро начинка в подбородок упрется… Кто ей пупок натер? Телеграфный столб? Джинн из бутылки? Или небесный тихоход из одноименного фильма? Отвечу напрямик – небесный тихоход!

Жаль, не знал об этом разговоре Шайдуков, не то бы повел себя по-другому и обязательно обратил бы внимание на брюзгливую трескучесть, появившуюся в голосе Хомыря, – вообще-то он ее засек, не пропустил мимо, решив, что такой недовольный тон вообще положено иметь начальству и чем ниже начальство, тем скрипучее голос, – в общем, промахнулся старший лейтенант и на чистом асфальте наступил на свежий коровий блин.

Понял это, только когда рассказал Хомырю о зажигалке, о том, как побывал на Сениной стоянке, о своих прозрениях и выкладках, – у него возникло желание отработать задний ход, но было поздно.

– Философ! – произнес Хомырь таким тоном, каким изо рта выплевывают ругательства. – Психолог! Перепутал дедукцию с индукцией. Пхи! Ничего себе преступничка нашел! Да мне прокурор за Сметанина оторвет ноги вместе с тем, что около них растет!

– Выходит, вы считаете, что подозрения мои яйца выеденного не стоят? – натянутым голосом спросил Шайдуков.

– Вот именно! Ты точно сказал – не стоят выеденного яйца. Не стоят!

– А может быть…

– Кр-ругом! – неожиданно по-старшински рявкнул Хомырь. Продолжил на «вы»: – Отрабатывайте другие версии, других подозреваемых и думайте, думайте… Хорошенько подумайте, прежде чем заявиться сюда! И ты и Гагаров.

Выйдя из отдела, Шайдуков уселся на мотоцикл и, не заводя мотора, горько покачал головой, потом постучал себя костяшками пальцев по лбу.

– Дурак я все-таки!

Напарник покраснел и деликатно отвернулся в сторону – это дело его не касалось.

– Ох, тяма! Она же ничем не лечится, – пожаловался Шайдуков, – ни таблетками, ни скальпелем, ни баней с массажем. Ладно, попылили, дорогой товарищ лейтенант, в аэропорт, будем ждать, когда вернется Сметанин.

Но Сметанин в райцентр не прилетел, в воздухе ему сделалось плохо, рези в животе начались такие, что он кричал благим матом в наушники радиосвязи и его дурной голос диспетчеры записали на пленку. В Куропатке его сняли с самолета и увезли в больницу. Оказалось – приступ аппендицита. Агеев вернулся в райцентр с другим командиром.

Минут сорок Шайдуков дозванивался до крохотной, на семь коек колхозной куропатовской больнички, а когда дозвонился, врач – сивый дед, большой любитель мата, выругал его и сказал, что никакой Сметанин к нему не поступал.

– Ка-ак не поступал? – опешил Шайдуков.

– А вот так! – обрезал его дед. – Не поступал и все!

– Вы это точно знаете? Передаю фамилию Сметанина по буквам: Сергей, Михаил, Елена…

– Знаю так же точно, как и то, что на руке у меня пять пальцев. – Дед явно не хотел разговаривать с милицией. – У меня ни одного нового больного, ясно? – Пробурчав что-то еще, совершенно неясное, дед повесил трубку.

Куропатковская больница – заведение колхозное, конечно же сивый эскулап своих пациентов знает не только по фамилиям, но и по именам-отчествам, знает и возраст и кто чем страдает – кто запорами, кто соплетечением, кто мочится по ночам в постель, но никому секреты не выдает, и если он сказал, что занемогший в больницу не поступал, – значит, так оно и было.

Тем не менее Шайдуков попросил местного участкового Харченко проверить клиентов Куропатовской больницы.

Через час Харченко доложил:

– Сметанина среди больных нет.

Хомырь налился кровью, вздохнул тяжело и отер рукою шею. Проговорил, глядя в сторону:

– Наверное, Шайдуков, ты был прав. Надо было оформлять ордер на задержание. М-м-м, – подбито замычал он и покрутил головой: – Ох, Лилька!

Шайдуков не понял, к чему это капитан крутит головой, интересоваться не стал – не его это дело, – предложил:

– Надо бы сметанинского напарника задержать. Агеев его фамилия.

– Оформляй ордер, – приказал Хомырь.

Через час Агеева задержали.

«Как там Агеев, ушел или нет? – маялся на своей потайной квартире Сметанин, ходил из в угла в угол, рукою тискал лицо, теребил небритый подбородок – пока не отрастет борода, он никуда отсюда не выйдет. Нельзя выходить. – Ушел или нет?»

Щетина прибавила Сметанину добрых полтора десятка лет, оказалась она у Игоря темной, по-кавказски жесткой, не в тон светлой голове… Светлая щетина вообще не старит так человека, как старит темная.

Раиса морщилась, глядя на небритого Игоря:

– Дедушка русской авиации!

– Меня теперь не то чтобы милиция – мама родная не узнает, и это меня очень устраивает.

– Дуралей! – Ловя недобрые нотки в голосе Игоря, Раиса стремилась их погасить и гибкой лаской прижималась к нему. – Разве я этого не понимаю?

Раздраженно морщась, Сметанин отстранялся от нее, через несколько минут оттаивал – он вообще был отходчив, – сам притягивал к себе Раису:

– Спасибо тебе!

– За что?

– За все! За это вот… – Сметанин обводил рукой пространство квартиры, останавливал взгляд на холодильнике. – Вовремя ты подсуетилась, очень вовремя!

– Ну и словечки у тебя, Игорь! «Подсуетилась». Обидно. Подворотней пахнет.

– Не обижайся, пожалуйста! Никакой подворотней слово не пахнет, но если оно тебе не нравится – извини!

Безделье тяготило Игоря – он привык всегда что-нибудь делать, быть в центре внимания, привык к людям и совершенно не подозревал, что безделие может быть таким тяжелым, иссасывающим, – как, собственно, и одиночество, – и сделал для себя неожиданный вывод: если человек не одолеет себя и не научится, например, одиночеству – а этому можно только научиться, как и безделию, то старость у него будет мучительной, он долго не протянет. Вот почему в старости люди льнут друг к другу гораздо сильнее, чем в молодости, и если иная семидесятилетняя женщина остается одна, то старается не задерживаться во вдовах, обязательно ищет себе женишка…

От одиночества, когда не было Раисы, можно было сойти с ума. Книги, которые имелись на этой квартире, свидетельствовали об убогом вкусе хозяина, – это была наспех накропанная Тютькиными, Пупкиными, Тюлькиными полулитература. Восхищенных восклицательных знаков в этом чтиве, посвященном успехам тружеников села, было больше, чем точек и запятых, вместе взятых.

– Достань мне что-нибудь стоящее, – просил Сметанин Раису, – Джека Лондона, что ли, или этого самого… Катаева. Можно Эренбурга, можно Симонова, можно Полевого. Либо детектив какой-нибудь. Про наших и белогвардейцев. Пусть будет этот… Ардаматский. Как его зовут?

– Василием, кажется.

– Вот-вот, Василий Ардаматский, я его кино видел. Очень лихо умеет закручивать сюжет. – Сметанин останавливался около стены, упирался в нее руками и разглядывал разводы на обоях. – С ума сойти можно! – восклицал он жалобно.

– Съешь чего-нибудь, – предлагала Раиса, – или выпей.

– Пожалуй, – нехотя соглашался Игорь, садился за стол и сжимал пальцами виски. – Чего-то хочется, а чего именно – не пойму.

– Может, мармеладу? – осторожно предлагала Раиса.

– Нет.

– Колбаски свежей, докторской. Есть банка крабов. Хочешь крабов?

– Нет.

– А стопку холодной водки и бутерброд с селедочкой?

– Нет.

– Так чего же ты хочешь?

– Чего же ты хохочешь… Был роман с таким названием. Я летать хочу. Ле-тать.

– Лета-ать? – разочарованно тянула Раиса.

– У нас в отряде один летчик сошел с ума, когда его на полгода отстранили от воздуха и поставили на земле работать диспетчером. Очень жалко было мужика. Сгорел на ровном месте.

– И пламя было? – не удержалась Раиса от подначки.

– До небес. А погорел он на том, что потерял винт. – Сметанин печально покачал головой. Увидев, что у Раисы округлились, стали удивленными и какими-то чужими глаза, подумал, что, несмотря на внешние приметы заинтересованности, этой женщине совершенно неинтересны его рассказы про небо и летные дела, она живет в совсем ином мире, в котором нет места ни моторам, ни навигаторам, ее пространство населено совсем другими вещами. – Тебе, дружок, это совсем неинтересно, – произнес он с горечью.

– Почему же? Еще как интересно!

Соврала. Раиса была человеком жизни, сладких объятий, музыки, смеха, любви, стола, постели, она любила этот блаженный поток. Сметанин тоже любил, но это была не единственная его любовь.

Печально усмехаясь самому себе, своим мыслям, Сметанин решил помолчать немного – сегодня он был не в форме, погряз в минорных чувствах, расклеился. Раиса, ощутив это, подошла к нему сзади, прижалась горячей грудью, и Сметанин спиной, лопатками услышал стук ее сердца.

– Ну, чего ты замолчал? – спросила она. – Мне действительно интересны твои рассказы о летчиках.

– Дело было зимой. Он летал на Севере над Тазовской губой. Туда-сюда, туда-сюда… Перевозил грузы и людей. Губа широкая, есть места, где она шириной более ста километров, ориентиров никаких – только ровный, без единого пятнышка снег, снег и снег, ни камней, ни столбов – заблудиться проще пареной репы. Поэтому, чтобы не блудить, самолеты обычно ходили над санной дорогой, ее оленеводы обычно для себя торили и катались на нартах. В общем, летит как-то этот парень на север, держится санного следа, вдруг смотрит – браконьеры! Бракоши. Сделали бракоши несколько пробоев во льду, опустили в губу сеть и промышляют осетра. Штук шесть уже вытянули осетров, больших. Работают бракоши, в ус особо не дуют, и на тебе – самолет! Перетрухнули они здорово, подумали, что рыбоохрана их накрыла, сейчас арестует. Бросили они сеть, бросили осетров, попрыгали на нарты и пустились наутек. Увидев брошенную рыбу, самолет развернулся и сел на лед – не оставлять же осетров! Пошвыряли их в салон и пошли в точку приземления – в поселок, куда они летели. В поселке заночевали. Самолет укрепили тросами, чтобы не унесло ветром, под лыжи поставили башмаки, сдали сторожу и пошли спать. Утром просыпаются – самолет на месте, а винта нет! Браконьеры сперли винт – и сторож не усторожил. Мороз был за сорок, поэтому сторож всю ночь провел в помещении. Сторожа уволили – все равно дед, что с него возьмешь, а летчиков на полгода списали на землю. Лучше бы их понизили в должностях или в классах, но не списывали, ан нет! В результате один из пилотов сбрендил.

– Хороший был летчик? – с неожиданной бабьей жалостью спросила Раиса.

– Нормальный.

Раиса хотела сказать что-то еще, но, видимо, не нашла слов, лицо у нее обвяло, сделалось менее ярким, чем несколько минут назад, и Сметанин подумал, что, может быть, он не прав: его мир и мир Раисы все-таки сопрягаются во многом, точек соприкосновения гораздо больше, чем он предполагает. Ее сердце, живое, чувствительное, слезливое он сейчас ощущал своими лопатками, хребтом, кожей, своим собственным сердцем. Сметанин развернулся, обнял Раису, произнес тихим дрогнувшим голосом:

– Спасибо тебе!

– За что?

– За то, что ты есть.

А ведь они могли ее убить, как того сонного старателя, и выбросить за борт. И тогда бы не было ни этой квартиры, ни разговора этого, ни теплой проволглой тишины, в которую не проникают звуки улицы, ни духа обжитости, лежалой пыли, чего-то очень домашнего, пропитавшего стены старого, еще довоенной постройки здания – ничего этого не было бы. Было бы что-то другое, но только не это.

– О чем ты думаешь? – спросила Раиса.

– О тебе.

Надо отдать должное: Раиса ни разу не завела разговор о тех страшных минутах, которые ей довелось пережить в самолете, – но она не вычеркнула их из жизни и, пожалуй, не вычеркнет никогда, просто не сумеет вычеркнуть; возможно, именно поэтому у нее иногда случались приступы столбняка, Раиса ни с того ни с сего бледнела, кожа на лбу натягивалась, начинала старчески морщиниться, на крылышках носа проступал пот, взгляд останавливался…

– О тебе думаю, – повторил Игорь, затянулся запахом Раисиных волос, добавил: – И собственном одиночестве.

– Ты что, собираешься меня бросить? – тихим голосом спроситла Раиса.

– Никогда. Разве я могу?

– Тогда в чем дело?

– В том, что все мы одиноки. В городах, в толпе, среди машин мы часто бываем очень одиноки – ну будто бы рядом никого нет… И находясь друг с другом, тоже бываем одиноки.

– Но, согласись, это одиночество здорово отличается от одиночества старости.

– Вряд ли. И то и другое пахнет смертью.

Раиса невольно вздрогнула.

– Не надо! Об этом не надо!

Некоторое время они молчали. Верно говорят: ничего не может быть красноречивее, а точнее, речистее тишины. В тишине, когда молчат двое, все имеет значение, даже форма пятна, оставленного протеком на потолке, или кривость гвоздя, не пожелавшего войти в бетонную стенку.

Почему-то литераторы, изображая преступников в своих нетленных произведениях, часто преподносят их нам некими уродами, узколобыми людьми, по самые ноздри испачканными кровью, тупыми и неприглядными, на деле же преступники – это те, о ком никогда не подумаешь, что они могут быть мастерами заточки и проволочной удавки, это люди обаятельные, умные, образованные, привлекательные. И чувства у них такие же, как у всех людей, они умеют так же любить и так же плакать, так же ощущают боль и хотят нарядно одеваться, красиво выглядеть… Вор в законе часто носит на лацкане пиджака университетский «поплавок» и, вполне возможно, читает в подлиннике Марселя Пруста… Все переменилось со времен царя Гороха и его потомков, ничто человеческое не чуждо нынешним уголовникам.

Шли дни. Игорь оброс, темная кавказская щетина, трещавшая, как наэлектризованная проволока при всяком, даже малом прикосновении, неожиданно превратилась в мягкую интеллигентную бородку, сделавшую Сметанина похожим на молодого земского врача конца девятнадцатого века, бородка Раисе нравилась, и она несколько раз повторила, прижимаясь к Игорю:

– Вот теперь я вижу – ты мой! Раньше ты не был моим, а сейчас – мой.

– Значит, я не похож на прежнего Сметанина? – он достал паспорт, вгляделся в фотографию. – Не похож на этого сосредоточенного до обморока деятеля? – Он подошел к зеркалу, всмотрелся в него. Приложил к зеркальному изображению паспорт, сравнил. – А?

– Не похож, – подтвердила Раиса. – Нисколечко.

– Узнает меня этот милицейский курдль из деревни или нет? Ну, старший лейтенант… не помню его фамилию.

– Не забивай себе голову всяким мусором! Тебя не только деревенский милиционер не узнает – даже твой Агеев не догадается, что это ты.

– Если, конечно, мы встретимся… Как он там? Надо бы навести справки.

– Не надо! – осторожная Раиса протестующе помотала головой. – Не стоит рисковать!

– Неловко перед ним как-то… Ведь я же его бросил.

– Не стоит мучиться. Не та ситуация…

– Вдруг его замела милиция и он раскололся?

– Это личное дело Агеева. Если он раскололся, то отвечать будет сообразно тому, что наговорил. У нас с тобою другая задача – уехать отсюда. Найти тебе новые документы и уехать… На юг. Осесть там, землю купить, построить что-нибудь. Двухэтажное.

– Двухэтажное «что-нибудь» – это хорошо, – задумчиво проговорил Сметанин.

Почему-то женщин всегда тянет на юг, в абрикосовую сладость солнца, к шоколадному загару… А не лучше ли, наоборот, уехать куда-нибудь на Север? Или на Дальний Восток? Ведь у милиции тоже есть мозги, в каждом отделении сидит хотя бы один сообразительный мент, который легко просчитывает мысли и Раисы, и какой-нибудь другой женщины, которой привалило денежное счастье.

– Документы новые, ты права, очень даже нужны, – запоздало согласился с Раисой Сметанин.

– Попробуем достать.

– Тяжело будет…

– Без труда не вынешь рыбку из пруда. Деньги помогут. А они у нас с тобою есть. Слава богу, заработали.

«Заработали, – едва приметно усмехнулся Сметанин, уголки рта у него поползли вниз. – М-да, заработали. Пусть будет так. Сбрасывать провонявших старателей с самолета – тоже работа.

– Через четыре дня, в понедельник, мне надо выходить на работу, – как бы между прочим заметила Раиса.

– А не выходить нельзя?

– Можно. Но для этого опять-таки надо побывать на работе. У меня же там – трудовая книжка. Для того чтобы ее забрать, нужно объявиться, начальству руку пожать. А потом еще и положенные две недели оттрубить.

«Трудовая книжка, положенные две недели, – набряк грустью Сметанин. – А мне с работой придется завязать, а потом начать все снова. Если, конечно, удастся. Не поступать же мне в летное училище во второй раз! Да я этого просто не осилю!»

В понедельник Раиса вышла на работу. Сметанин, оставшись один, поугрюмел, внутри у него возникла немощь, какая бывает у стариков, что-то там отрухлявело, сопрело, и Сметанин, противясь превращению в невесть кого, выругался матом. Потом, желая почувствовать боль и то, что тело его еще подчиняется ему, изо всех сил ударил кулаком по хлипкому косяку двери.

Удар был такой, что показалось – косяк развалится, но косяк не развалился, выдержал, только в пазах зашуршала осыпающаяся замазка, да заскрипело дерево, больше ничего не было. Сметанин тяжело вздохнул.

Потянулось время – долгое, тоскливое, пустое, которое нечем было заполнить.

«Когда-то в детстве мы гадали, что такое теория относительности по Альберту Эйнштейну, и соревновались, кто умнее, занимательнее выскажется на этот счет. Если проводишь время с достойной красоткой и получаешь от этого удовольствие, то один час легко превращается в одну минуту, даже в полминуты, время несется с космической скоростью, а вот когда недруги захватят тебя в собственном доме, нальют в рот воды, перешнуруют горло и посадят на газовую горелку, чтобы вскипятить чай, – тогда минута покажется часом… Так что все относительно, Эйнштейн прав. И одиночество тоже величина относительная. Мое одиночество – ничто в сравнении с одиночеством узника замка Ив, продлится оно лишь до вечера. Впрочем, завтра начнется новое одиночество и вечером с приходом Раисы опять закончится… Вместе с документами надо бы добыть и оружие. Только вряд ли Раиса сумеет это сделать».

Он достал из стола газовый баллончик – безобидный металлический стакан, похожий на капсулу от «алкозельцера» – знаменитого противопохмельного лекарства, с дырчатой кнопкой наверху, прикрытой пластмассовой рогулькой прищепки, чтобы баллончик можно было зацепить за край внутреннего кармана пиджака, как авторучку. На корпусе газовой игрушки был изображен удирающий бандюга с квадратным лицом. «Ну-ну, – усмехнулся Сметанин, – в хорошем же виде преподносят нашего брата!»

Повертел баллончик, палец положил на кнопку и наставил в зеркало на самого себя: интересно все-таки, что это за оружие, неужели может сбить с ног здорового битюга?

В девятнадцать ноль-ноль в двери раздался звонок, Сметанин глянул на часы и подивился исключительной точности, редкой для женщины – ай да Раиса! Видать, соскучилась по нему, раз явилась с солдатской точностью.

Раиса была бледная, с зареванными глазами.

– Ты чего? Кто обидел?

А та в ответ ничего сказать не может, зуб на зуб не попадает. Сметанин метнулся в кухню, налил в стакан воды из-под крана, дал Раисе сделать несколько глотков.

– Уходить из города надо, – наконец проговорила она. – Немедленно!

– Почему? – Игорь тоже побледнел, в висках забилась медь, звон ее ничего хорошего не предвещал. – Объясни толком.

– На работу ко мне приходила милиция. Вроде бы этот самый… ну, тот, который тобой интересовался, милиционер из деревни, с татарской фамилией, на след напал…

– Чего он хотел?

– Ничего особого. Спрашивал, когда я вернусь из отпуска, где живу и не летала ли в Ивантеевку?

– Домой к себе не заходила?

– Побоялась.

– Молодец! Думаю, ничего страшного нет. Главное, сегодня же отбить на работу телеграмму, сообщить, что у тебя заболела бабушка или кто-нибудь еще… Зять, прадедушка, арап Петра Великого, генералиссимус Суворов – кто угодно, словом, и ты просишь отпуск без сохранения содержания на неопределенный срок. Обойдутся в магазине и без тебя!

– Главное, по-моему, собрать деньги, вещи, немного еды.

– Это тоже важно. Кто тебе про меня сказал?

– Заведующая. Перед самым концом работы. «Не мое, конечно, – говорит, – это дело, и права сообщать тебе что-либо не имею, но тобой, – говорит, – интересовалась милиция. И не абы как, а очень придирчиво. Намотай, – говорит, – Горностаева, это себе на ус». А откуда у меня, Игорек, усы, а? – Раиса всхлипнула.

– Ну, полно, полно! Не думаю, чтобы мусора были проворными и выследили тебя. Но береженого Бог бережет. Собирай вещи!

Они успели почти все собрать, когда в дверь снова раздался звонок. «Они, – с холодной ясностью понял Сметанин, – выследили-таки Раису. Наружка у мусоров работает не хуже, чем столовая в райцентре!»

– Кто это? – едва шевеля белыми омертвевшими губами, с просила Раиса.

– Думаю – они.

– Может, хозяйка за чем-нибудь заявилась?

Светлый промельк надежды нарисовался в глазах Сметанина и тут же погас, он отрицательно покачал головой.

– Что делать, что делать? – давясь словами, собственным дыханием, внутренней болью, заторопилась Раиса. – Что делать? Придумай чего-нибудь!

Сметанин кинулся к окну. Высоко, пятый этаж, не спрыгнуть. Как минимум – перелом ноги. Хоть бы дерево какое-нибудь росло рядом, можно было бы перебраться на ствол… Он зажал зубами стон, гулко сглотнул.

Звонок повторился. Сметанин стер пальцами пот, обильно выступивший на лбу, почувствовал, что он взмок весь сам, целиком, под мышками щипало, рубашка противно прилипла к лопаткам, ноги сделались чужими, дрожали. Он втянул сквозь зубы воздух в себя, побольше воздуха, словно бы хотел наполниться им целиком, снова махнул пальцами по лицу, сбивая на пол крупные градины пота.

Неожиданно, будто бы глянув на себя со стороны, обнаружил, что пот его пахнет чем-то нехорошим, смесью йода, мочи, соли, еще чего-то… «Откуда все это?» – тоскливо сжался он, но в следующее мгновение сумел взять себя в руки, поспокойнел, закусил зубами влажную нижнюю губу.

– Все, будем уходить, – ровно, бесцветным голосом произнес он.

– Как? – Губы у Раисы по-прежнему были белыми.

– Сейчас увидишь. Скажи в дверь, что сейчас откроешь. Только что вылезла из ванны… Оденешься и откроешь.

Раиса промямлила в дверь что-то невнятное, Сметанин, стоявший рядом, ничего не разобрал из ее слов. Спросил беззвучно:

– Сумка готова? Давай сюда! – Сметанин протянул руку, подхватил сумку под лямку, перекинул через голову ремень, чтобы в сумятице, при рывке, не выбило из рук, баллончик с газом наставил на дверь. – Открывай! – скомандовал он Раисе.

– Не могу, – та сморщилась, будто от боли, – пальцы не слушаются!

– Спокойнее, спокойнее, – произнес он требовательным шепотом, – возьми себя в руки… Открывай! – Сметанин впился зубами в нижнюю губу, ощутил что-то соленое – опять пот!

Но это была кровь.

Раиса трясущимися руками выдвинула щеколду, дверь под энергичным нажимом распахнулась мгновенно, и Сметанин увидел напряженное, сделавшееся хищным и плоским лицо Шайдукова – значит, не ошибся он, Шайдуков выследил Раису, довел до этого дома и заявился в гости; хорошо, что это дубоголовый Шайдуков, а не хитрозадая областная наружка, которая приклеивается к «клиенту» мертво и не дает уйти даже собаке, деревенского участкового он постарается уложить, как уложит и второго, который хвостом привязан к старшему лейтенанту – хлипкого паренька с глуповатым пионерским лицом.

Шайдуков качнулся на него, предупреждающе выставив перед собой правую руку, рот у участкового открылся в виде круглой сушки, из горла вырвался протяжный хриплый звук, и Сметанин нажал на кнопку баллончика, целя старшему лейтенанту в лицо. Струя, вымахнувшая из отверстия, была пушистая и довольно слабая, но ее хватило, чтобы взгляд Шайдукова сделался невидящим и он с выставленной вперед правой рукой, словно вождь мирового пролетариата, приветствующий публику с броневика, рухнул через порог в квартиру. Фуражка слетела у него с головы и колесом покатилась из прихожей в комнату.

Сметанин стремительно перекинул струю на очкастого пионера, также раскрывшего рот в неприятном удивлении и нажал на кнопку посильнее, но струя от этого не сделалась мощнее, она какой была, такой и осталась, а Сметанину очень хотелось, чтобы она с пожарным напором сбила очкастого с ног, но пионер этот оказался парнем крепким, куда крепче Шайдукова, он все размахивал руками, отбиваясь от струи и пробовал надвинуться на Сметанина. Сметанин хлестал и хлестал ему струей по лицу, боясь, что парень все-таки дотянется до него, потом поспешно отступил назад и до боли стиснул зубы: чего это газ оказался таким слабым?

Наконец очкастый пионер охнул, споткнулся о распростертого Шайдукова и лег рядом.

– Тьфу! – морщась, просипел Сметанин.

Газ проник ему в глотку, ошпарил связки, задел макушки легких, сознание сделалось пульсирующим, Сметанин повел себя так же, как и спутник участкового, – попытался руками расцарапать воздух, ухватить в нем что-то невидимое, мешающее дышать, и Раиса, сообразив, чем дело, поспешно вытолкала Сметанина из квартиры.

На лестнице, сделав несколько нетвердых шагов, Сметанин остановился – ему надо было отдышаться.

– Ты чего? – испуганным свистящим шепотом проговорила Раиса. – Сам же велел – быстрее!

Он протестующе помотал головой.

– Погоди! Дай прийти в себя.

– А вдруг они поднимутся? – Раиса перелетела через четыре ступеньки вниз, обошла Сметанина и подперла его спереди, не давая упасть.

– Погоди, я говорю… Дай одну минуту!

Через минуту ему действительно сделалось легче.

– Игорек, милый, давай поторопимся. Я боюсь! А, Игорек? Прошу тебя!

– Я ничего, я сейчас. – Сметанин покрутил подсеченно головой, захватил губами побольше воздуха.

Перед ним плыл зеленоватый редкий дым, вызывающий, как и всякая другая химия, тошноту, из дыма, из глубины, наверх поднимались крупные рыбины, показывали свои блестящие покатые спины, чавкали, перетирая твердыми губами невидимые сочные стебли, в Сметанине родилось что-то теплое, скисшее, подползло к горлу, он с трудом засунул в рот два пальца, пошевелил ими и его вырвало.

Сразу, как бывает при опьянении, ему сделалось легче, химический дым стал еще более редким, Сметанин по перилам сполз на нижнюю лестничную площадку, потом спустился еще ниже, попытался собраться, сжаться в комок, как уже бывало в трудные минуты, но нет – хоть и сделалось ему легче, а тело все-таки не повиновалось…

Он остановился и сел на каменную, замусоренную и заплеванную ступеньку.

– Никак не могу соскрести себя вот с этого, – Сметанин провел рукой по стенке, – прилип, как каша-размазня. – Голос у него был ослабший, дрожащий, отравленное сипение исчезло и это было уже хорошо, – руки тоже дрожали.

– Игорь, я боюсь, – беспомощно проговорила Раиса, – я очень боюсь. Поднимайся!

Он, опершись о стенку, о перила, попробовал подняться, но ноги подогнулись и Сметанин снова плюхнулся на ступеньку.

– Вот черт… Только что стало лучше и – на тебе. – Он обескураженно, жалко глянул на свои ноги, хлопнул вялой ладонью по правому колену, потом, вывернув голову, поглядел наверх, попробовал разглядеть, что там, наверху, в оставленной квартире, но ничего, кроме грязных разводов на ободранной косине лестницы не увидел.

– Игорек! – вновь воскликнула Раиса.

Он с трудом приподнялся, прижал к себе одной рукой сумку, вытянул шею, чтобы блевотина не попала на нее и вновь засунул пальцы в рот. Задышал рвано, тяжело. Его вывернуло вторично.

– Прости меня, – понимая, насколько это неприятно Раисе, пробормотал он. – Меня мутит.

– Игорек, надо бежать!

– Счас… сейчас. – Он подтянулся к перилам, повис на них и одолел еще один пролет, на повороте чуть не сорвался, заскрипел зубами, и это, наверное, помогло – Сметанин удержался.

Почувствовал неожиданно, что силы начинают возвращаться к нему, обрадованно растянул в улыбке неслушащиеся губы.

Последние лестничные пролеты он вообще одолел нормально, все-таки его отравление не было «прямым», как у Шайдукова, не ему били газовой струей в морду, а он бил, и то, что он не уберегся, надышался отравы, – это косвенное, не главное, это – издержки.

Он вяло улыбнулся перед тем, как выйти из подъезда, остановился на несколько мгновений, Раиса вытерла ему платком лицо, скребнула ногтем по губам, счищая с них химическую бель, Сметанин отвел голову в сторону: осторожнее – больно!

Через полминуты они уже шли по улице. Сметанин обнял Раису одной рукой, прижал к себе, со стороны этой парочкой можно было залюбоваться – очень уж они подходят друг к другу, – наклонился к ее уху, прошептал что-то бессвязное, она также бессвязно ему ответила и, увлекая кавалера вперед, крепко обхватила рукой за спину.

Пройдя два квартала, они свернули налево, потом свернули направо, потом снова налево – собственно, им было все равно, куда сворачивать, они уходили, словно зайцы, лесенкой, зигзагом, путаным шагом.

Главное было – затеряться, исчезнуть из этого города, стать птицами, собаками, кошками, кем угодно, все это для них подходило, а еще лучше было – исчезнуть вообще, стать никем, тенью, пылью, воздухом, чтобы дуроломные люди в милицейских рубашках облизнулись, да беспомощно развели руки в стороны – поймать пространство им не было дано.

Он нет знал, сколько времени действует газ – минуту, пять минут, четверть часа или полчаса, не хотелось, чтобы Шайдуков со своим напарником поднялись быстро – пусть отдохнут, полежат немного, проблюются, прочистят себе ноздри, отряхнутся и только потом пустятся в погоню. Раньше не надо…

– Ты их убил? – шепотом спросила Раиса.

– Нет. Этот газ – обычный пшик, модная французская новинка. Через двадцать минут они встанут.

«Если бы знать, что встанут через двадцать минут, я бы и действовал с расчетом на двадцать минут, а так надо как можно быстрее вострить лыжи. Чем скорее – тем лучше. Если эта парочка очухается так же, как и я, через десять минут, – нам может быть худо. Вот проклятая жизнь!»

О том, куда двигаться, где залечь, в какой щели спрятаться, Сметанин пока не думал, перед ним стояла в эти минуты другая цель: оторваться, исчезнуть, раствориться, поменять кожу, перейти в состояние совершенно иное, чем то, котором он находился. Ведь всякая жизнь – это состояние и всякое существо, способное ощущать боль, радость, печаль, чувствующее опасность и смерть, находится в своем, определенном высшими силами, предназначенном только ему состоянии, а Сметанину очень хотелось поменять одно состояние на другое. Впрочем, хотелось – не то слово, это надо было сделать обязательно.

Еще через два квартала они поймали такси, на нем доехали до рынка, – Сметанин поступил правильно, назвав адрес рынка, и водитель кивнул – адрес, мол, усвоил, – да и вряд ли милиция будет сейчас искать их с Раисой на рынке, попробует засечь где-нибудь на вокзале, в аэропорту, на автобусной станции, но не на рынке. Отъедут они оттуда в район на неведомой расхлябанной колхозной трехтонке, распродавшей в городе редиску и огурцы, по пути сойдут в большом селе, сделают пересадку, нырнут в сторону, зигзагом и вскоре затеряются, словно иголка в стоге сена, и ищи их, свищи… Потом, переждав малость, выйдут к железной дороге и отправятся в Москву либо во Владивосток.

Впрочем, в Москву – вряд ли, милиции известен его адрес, поэтому остаются Чита, Хабаровск, Владивосток, благодатная уссурийская тайга с ее тиграми, медведями, маралами и женьшенем – они найдут место, где можно будет надежно скрыться, в этом Сметанин не сомневался.

На базаре было еще полно машин. Дело шло к закрытию, народа оставалось немного, да и тот уже спешил до дома, колхозные грузовики тоже собирались отбывать. Сметанин рассчитался с таксистом, положил ему сверху рубль на чай, и водитель был ему благодарен – тогда в ходу были такие цены, – спросил:

– Может, вы подождете нас немного? Мы с женой купим молодой картошки, травы-муравы всякой, огурчиков, может быть, свежего мяса для праздничного стола – у меня завтра день рождения, – улыбнувшись виновато, пояснил Сметанин, – и вы отвезете нас назад?

Он не говорил бы этого таксисту, если бы не заметил, что таксист, пока ехали, трижды приподнимал рукав пиджака и смотрел на наручные часы. Раз смотрит – значит, торопится.

– Нет-нет, к сожалению, нет, – таксист приподнял форменную фуражку за козырек и вытер лоб, – меня ждут в таксопарке. Мое время кончилось! – увидев сожалеющие глаза клиента, пояснил: – Сегодня пятница – всесоюзный день шофера.

– Ах да, – понимающе улыбнулся Сметанин, – всесоюзный, значит. – Он звонко щелкнул себя по кадыку и снова улыбнулся, повторил многозначительно: – Всесоюзный…

– Совершенно верно, – подтвердил таксист и с места врубил вторую скорость.

Сметанин с облегчением проводил его взглядом, скомандовал Раисе:

– За мной! – быстрыми шагами рванулся к грузовикам. Цвет лица у него был зеленый, больной – наглотался газа, не дай бог, будет кашлять сгустками крови или еще хуже – собственными легкими, кусками, Раиса слышала, что такое бывает; Сметанин словно бы почувствовав, о чем она думает, с надрывом закашлялся, стер с глаз слезы: – Тьфу, коклюш проклятый!

У первого грузовика он не стал задерживаться, на скорости пролетел мимо – не понравилось хищное рябое лицо водителя, у второго тоже не остановился – водитель имел морду разбойника с большой дороги, цеп с гирей ему подходил гораздо больше, чем баранка старой, дышащей на ладан полуторки, хозяин третьей имел лисье личико и бегающий взгляд, этот паренек был мастером мелкого обмана – Сметанин верил лицам и когда приходил на рынок, то первым делом смотрел не на товар, а на лица продавцов, – остановился он лишь у шестого грузовика.

Водитель – щуплый узкогрудый парень в блатной кепчонке-восьмиклинке пинал сапогом левый передний скат.

– Что, колесо спустило? – полюбопытствовал Сметанин.

– Вроде бы нет, – неуверенно ответил тот.

– Тогда чего сомневаешься?

– Да вчера ни с того ни с сего спустило. Проверил – пробоев вроде бы не обнаружил, гвоздей из камеры не вынимал… Накачал – держит. Но ведь она, гадина, через двадцать минут может спустить. Может?

– Наверное, – не стал возражать Сметанин, – по теории вероятности.

– А с чего, собственно?

– Нечистая сила не может подсуетиться?

– Вряд ли, – убежденно произнес парень и потянул восьмиклинку за козырек вниз, напяливая ее на нос, округлил один глаз, разглядывая Сметанина. – И чего это я с тобою разболтался?

– А я чего с тобою разболтался?

– Наверное, подъехать хочешь?

– Точно!

– Я направляюсь в Шкилевку. Нам по пути?

Сметанин, который хорошо знал карту области – это профессиональная обязанность каждого пилота, – вспомнил, что перед Шкилевкой есть деревня Нижний Лотошок и обрадованно воскликнул:

– В самый раз! Нам нужно в Нижний Лотошок.

– Это по пути, – неожиданно важным тоном произнес парень и приподнял восьмиклинку, открывая длинный крапчатый нос и бледный низенький лоб, – граница загара проходила чуть выше бровей, по первой морщине; то, что было ниже морщины, имело густой коричневый загар. У этого парня было лицо честного паяца. – Залезай в кабину, – пригласил он.

– Есть, командир! – Сметанин приложил к виску ладонь.

– Кто же к пустой голове руку прикладывает? – парень сплюнул на землю. Привычно надвинув на нос кепчонку, легко вспрыгнул на подножку машины. – Занимай место в танковых рядах, пехота! – Он выразительно похлопал по глянцевому, хорошо отполированному задами пассажиров сиденью.

– И верно, я – пехота. – Сметанин не заставил себя ждать, взобрался на подножку, потянул за собой Раису. – Век в танке не ездил.

– А пробки из-под шампанского есть? – полюбопытствовал водитель. – Для себя и для мадам.

– Зачем это?

– Ноздри заткнуть. Сейчас пыли будет столько – век не прочихаешься!

– Переживем, – с беспечным видом махнул рукой Сметанин.

– Ну как знаешь! – Парень поглядел на него с интересом, перевел взгляд на Раису, потускнел – такие женщины были ему и не по силам, и не по карману, – и включил зажигание.

Пока ехали по асфальту, было ничего, мотор пел песню ровную, убаюкивающую, назад убегали веселые, насквозь пронизанные прозрачным вечерним светом перелески, островерхие старые ели, сухолом, которого становится все больше и больше около дорог – убивает бензин и разные свинцовые прибавки, у трасс начали находить даже мертвых лисиц, а потом асфальт кончился, и, – водитель оказался прав, – понадобились затычки для ноздрей.

Пыль, густая, мелкая, как мука, дымными клубками пробивалась сквозь днище кабины, застеленное двумя резиновыми ковриками, лезла в ноздри и в глаза, мешала дышать, и не только дышать, но и думать, случалось, Сметанин головой впивался в верхнюю обшивку кабины и тогда внутри возникала боль, черепушке хоть бы что, а странная, острая, будто от пореза ножом боль возникала, и Сметанин невольно отмечал несоответствие одного с другим: удар приходился в одно место, а боль возникала в другом, недовольно косился на Раису, словно бы та была в чем-то виновата.

Дороге, казалось, не будет конца – долог путь и к бесконечности его надо было привыкать, и Сметанин почти было привык, как вдруг увидел на горизонте, в прогале между двумя темными грядами леса, простенькие сельские избушки, выглядевшие игрушечно, свет в окнах, свет на улице – на одном из столбов горела яркая одинокая лампа, там находилось правление колхоза, отмеченное лампой, как государственным флагом, над несколькими избами курился дым – там готовились к бане.

– Нижний Лотошок, – на кондукторский манер объявил водитель и, засмеявшись неожиданно довольно, добавил: – Полезай, мужик, в горшок.

Торопливо забравшись в карман брюк, Сметанин достал пятерку, потом еще трешку, сунул водителю:

– Останови здесь!

– Чего так? – не понял тот. – Я могу и до дома довезти.

– Мы с мадамой в деревню пешком войдем… хочу, чтобы было неожиданно, – Сметанин пощелкал пальцами и сделал глуповатое лицо, округлил глаза, потом поерзал тазом по сиденью, изображая цыганский танец, – чтобы радость от встречи была крутой, как сладкий кипяток…

– Кипяток? Псюс! – Парень натянул восьмиклинку глубоко на нос и отвел в сторону сметанинскую руку с деньгами. – Ты это убери, я вас не за деньги вез, а за компанию, понятно? – Глянул из-под козырька одним глазом. – Насчет родственников ты, друг, прав, родственникам всегда приятно, когда люди к ним приходят пешком… Честь имею! – произнес он неожиданно старомодно, с неким лоском и приложил к кепчонке два пальца.

Машина обдала Сметанина и Раису бензиновым духом, пылью, вонью горячей резины, еще чем-то неприятным, похожим на навоз, помчалась к деревне, на полном газу прошла через нее и свалилась за бугор, в лог. Сметанин проследил за ней, отметил, что парень в восьмиклинке не тормознул ни у одного из домов, на бумажку записал номер грузовика и сказал Раисе:

– Все в порядке!

Оглянулся. Дорога была пустынной, ни одного движущегося пятна, ни одной машины, удовлетворенно кивнул и потянул Раису за собой на обочину. Та покорно перепрыгнула через замусоренную сточную канаву, поинтересовалась спокойно:

– Куда мы?

– В лес. Ночевать придется в лесу. Может быть, даже пересидим там пару дней… А что? Смастерим с тобой шалаш на берегу какого-нибудь озерка, рыбы наловим, рыба там сама прыгает в руки и бывает очень хороша в жареном и пареном виде, позагораем немного на солнышке, потом пересечем пару речек, пару падей и очутимся в другой области, совсем на другой дороге. В другой области нас уже никто не будет искать.

– А комары? Как с ними быть? Они же съедят нас живьем. Обгрызут до костей.

– Не обгрызут, на них тоже есть управа.

– С собой?

– С собой!

По пади, в которой рос чахлый редкоствол и из-под ног темными пушистыми брызгами вылетали комары, они пошли в глубину тайги. Прошли метров триста, и Сметанин засек машинный гул.

– Стоп! – скомандовал он Раисе, вгляделся в неровную, странно высветлившуюся в вечернем сумраке просеку. Над просекой двигался высокий кудрявый столб, похожий на смерч. – Ложись! – Сметанин дернул Раису за руку, увлекая девушку на землю.

– Тут грязно, комары! – по-бабьи расстроенно взвизгнула та.

– Ложись! Нельзя, чтобы нас тут увидели, – холодно и жестко, незнакомым голосом произнес Сметанин. – Засекут! Нам это совсем не надо!

Раиса вздохнула и покорно легла рядом.

По просеке была проложена пыльная колея. Машина с высокими бортами, окрашенная в защитный цвет, прошла по ней, пыль, поднятая колесами, дотянулась до лежащих людей. С тихим шорохом, словно туман, она начала опускаться на траву и реденькие кустики багульника, шевелилась как живая и странно светилась.

«Радиоактивная, что ли?» – невольно подумал Сметанин. Поднялся, отряхнул брюки. Проговорил ласково:

– Вставай, Раечка! Это не по нашу душу. – Голос у него сделался виноватым, лицо тревожно обузилось, Сметанин понимал, что в здешних местах он уязвим, очень уязвим, народ в сибирских деревнях обитает недоверчивый, – вроде бы смотрит иной мужичок приветливо и весь вроде бы раскрыт, как гриб-груздь – нараспашку, последний кусок хлеба готов отдать, но никогда его не отдаст и душу свою не распахнет, она у него застегнута на все пуговицы. Глазами мужичок цепко ощупывает всякого незнакомого человека и старается понять: кто таков? При случае ради благодарности, а иногда даже и малых деньжонок может донести, стукнуть, брякнуть или как там это называется?

Сибирский мужичок – это сибирский мужичок, он и баба и мужик, и хвост трусливо поджимает, и на медведя ходит, и широк, благороден бывает, и слюняв, как пьяный бобик из сельской забегаловки, и жаден, и последние штаны может отдать, и… неразгаданная натура, словом.

Глаз имеет вострый, все примечает, цель видит издали, поэтому, не дай бог, если кто-то засек их сейчас вместе с Райкой… Если засек, то все, на путешествии можно ставить точку.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Раиса.

– По-прежнему неважно. Оглядывайся почаще по сторонам, – попросил он, – комары – не самая главная наша опасность.

– Я уже все поняла…

– А насчет меня не беспокойся – все пройдет.

– Все пройдет, – повторила Раиса, давя туфлями неспелую клюкву, жимолость, еще что-то, с писком лопающееся под ногами. Хорошо, обувь у нее на низком ходу, хотя туфли, даже бескаблучные, не очень годятся для таких походов, сюда хорошо подойдут кеды или кроссовки, – повторила еще раз, с горечью в голосе: – Да, все пройдет.

– Писатели называют песню про «все пройдет» успокоительной, под такую мелодию хорошо въезжать в старость. – Сметанин покрутил головой, словно летчик в старой «прялке». Те, кто летал на древних, времен войны истребителях, изношенных «прялках», «этажерках», знают, что летчику в воздухе предписано все время крутить голову восьмеркой, сверху, из центральной точки вниз налево, потом вверх и направо, затем налево вниз через центральную точку – все время получаются перекрученные бублики, вензеля, восьмерки, прочие сложные фигуры, зато пилот видит все – и небо, и землю, и что у него сбоку происходит, видит даже собственный нос. Так и Сметанин.

Через полчаса они углубились в тайгу. Никто их не заметил.

Хомырь нагнул голову и посмотрел на Шайдукова с откровенной ненавистью, Шайдуков почти физически ощутил этот жесткий, словно штык, и, словно штык, колющий взгляд.

– Упустил преступника, раззява, – прокатывая слова во рту, как железную проволоку, проговорил начальник уголовного розыска. – Тебе не в милиции работать – в прачечной! Пеленки стирать, ссанье разное полоскать, носки и дырявые бабские рубашки.

Шайдуков не отвечал, он угрюмо смотрел себе под ноги, в пол. Конечно, слишком по-дурацки он упустил этого летного красавца, тот не растерялся, обошелся с Шайдуковым, как с тараканом, брызнул отравой в физиономию и был таков, – но еще не вечер…

– Ну, ч-чего молчишь? – Хомырь повысил голос, Шайдукову показалось, что капитан от досады заскрипит сейчас зубами. Впрочем, может, он и скрипел, Шайдуков никогда раньше не видел его таким. – Ну?

– Я его упустил, товарищ капитан, я его и поймаю, – без всякого выражения в голосе произнес Шайдуков.

– Об-бещаешь, значит? – издевательски скривился Хомырь. – Обещала овца волка съесть, да только как волк вышел из леса, так овца и оказалась его. – Хомырь не выдержал, захохотал. – Пионер, всем детишкам пример! Тьфу! – Хомырь насупился еще больше, и его можно было понять: хахаль любимой доченьки оказался не только желанным женишком, а уголовником, замазанным кровью, и ладно бы он исчез, не оставив следов, но он не след, а целую дорогу оставил, у Лильки брюхо скоро под самый подбородок вырастет. Куда ей теперь с таким брюхом в маленьком райцентре, за кого идти замуж? Было отчего ругаться и скрипеть зубами. – Тьфу! – вторично отплюнулся Хомырь, неприятно кося рот. – За то, что оказался не на высоте, с твоих погон надо бы звездочки содрать, но я добрый, не буду на этом настаивать… Иди лови Сметанина! Не поймаешь – будешь пенять на себя.

Шайдуков молча развернулся, сделал шаг к двери.

– Впрочем, ты его все равно не поймаешь, не тот у тебя уровень, – бросил Хомырь ему в спину безжалостное – ну будто ножик ему в хребет всадил и, когда Шайдуков не ответил, добавил издевательским тоном: – Иди-иди!

Проверка областного аэропорта, железнодорожного и автобусного вокзалов ничего не дала – Сметанин с подружкой там не появлялся, перекрытие дорог тоже не принесло результата, Сметанина не засекли, хотя на одной из дорог он точно должен был объявиться, выходило, что он либо в городе остался, перекочевав на запасную квартиру, либо все-таки успел уйти: гаишники, дежурившие на дорогах, – тоже люди, не автоматы, могли растопырить руки, а Сметанину того только и надо было, он во всякий растопыр, как нож в масло входит, а если гаишник по малому делу отвернется, то наш герой запросто сквозь струю пройдет.

– Скорее всего, он утек из города, – сказал Шайдуков своему помощнику, – не должен он в городе оставаться.

– Почему? В городе проще затеряться… Это в селе никуда не денешься, все на виду, а в городе, как в куче-мале.

– Психология у него такая, что не будет он у нас оставаться – уйдет. Будет пробиваться в Москву. А вот как, каким способом будет пробиваться – мы должны вычислить. Давай-ка по карте прикинем, где он может вынырнуть?

– А если он не в Москву двинется, а во Владивосток?

– Во Владивосток тоже может. Но во всех случаях он должен выйти на железную дорогу, к какой-нибудь станции либо объявиться в аэропорту. В аэропорту он вряд ли объявится – опасно, а вот на железной дороге как пить дать возникнет. Либо на станции объявится, либо…

– Либо еще раз на станции, – сказал Гагаров.

– Мимо, парень. На дороге есть подъемы, где поезда идут медленно или очень медленно, запросто можно вспрыгнуть на площадку товарного вагона.

– С женщиной? – засомневался Гагаров, щеки его сделались пунцовыми. – Сомнительно.

– Не надо вальсов, Гагаров. Хочешь жить – умей вертеться – есть такая пословица. А если хочешь выжить – вертись в три раза быстрее!

Шайдуков раскинул на столе карту, отметил шесть станций, где мог объявиться Сметанин, и четыре удобных взгорка, на которых железные рельсы делали поворот и поезда, идущие на подъем, не могли двигаться быстрее мокрицы, даже тараканья скорость грозила им аварией.

– Ну что, Гагаров, будем действовать? – Шайдуков покосился на своего помощника и сам себе ответил: – Будем. Как там писал один известный сочинитель? «Жизнь бьет ключом во все свои отверстия»? Так?

– Кто это? – Гагаров подозрительно сощурил глаза, очки у него покрылись туманной пленкой пота. – Как фамилия сочинителя, товарищ старший лейтенант?

– Иванов, – не думая, ответил Шайдуков. – А может, Петров. Главное – ярко умеет писать товарищ. Образно. Доходчиво. С глубоким пониманием души.

– Психолог! – все поняв, хмыкнул Гагаров.

– Я тоже так считаю – психолог, – подтвердил Шайдуков.

– Но… – Гагаров, сделав широкий плавный жест рукой, закольцевал карту, потыкал пальцем в одно место, потом в другое, затем в третье, – есть «но», на которое нет ответа…

– Опять вальсы? – Шайдуков сморщился. – Ты хочешь сказать, что нет исходной точки, непонятно, где именно Сметанин вошел в тайгу?

– Так точно! – Гагаров даже растерялся: старший лейтенант словно бы прочитал его мысли, хотя понять, о чем думает помощник, было несложно – у него все было написано на лице, Гагаров еще не научился скрывать свои мысли.

– Все верно, не может быть, чтобы никто не засек, как он входил в тайгу, обязательно кто-нибудь заметил. Какой-нибудь сопливый клоп, собиравший чернику, либо пьяный дед, объевшийся мухоморов. Завтра мы будем это знать. Могу поспорить на бутылку водки.

– Водку я не пью, – покраснев, заявил Гагаров.

– Ишь ты, какой уверенный в себе гражданин – водку он не пьет. Ты чего – заранее обговариваешь выигрыш? А если шампанское?

– Шампанское я пью.

– Тогда по рукам!

Ударили по рукам. Шампанское Гагаров проиграл – утром Шайдуков указал на карте место, где Сметанин вместе со своей возлюбленной вошел в тайгу.

– Сведения верные? – Гагаров покрутил шеей, словно бы на кадык ему давил тугой воротник.

– Абсолютно верные. Нашлись три свидетеля. Еремеев – водитель колхозного грузовика, охотник Лепяев и, как всегда, один божий одуванчик – старушка Серебрянникова, бывшая монахиня. Ходила в лес за целебными травами.

Взгляд Гагаров сделался восхищенным – шеф его, оказывается, был неплохим детективом. Чтобы замаскировать свое восхищение, Гагаров с платком залез под очки – вроде бы захотел протереть стекла, лицо его сделалось совсем юным, мальчишеским, как у школяра. Старший лейтенант расстелил на столе знакомую карту, карандашом постучал по трем станциям и трем взгоркам.

– Сюда им идти не резон, – объяснил он Гагарову, – они не пройдут, как коричневые в Испании. Но пассаран! Болота, пади и горы. А вот тут могут объявиться, – Шайдуков отметил три станции и один железнодорожный подъем, обвел из торцом карандаша, – но это еще надо доказать. И мне самому, и тебе тоже… – Шайдуков замурлыкал под нос песенку.

– А как будете доказывать? – поинтересовался Гагаров.

– Дело это нехитрое. Главное – линейка, хорошо заточенный карандаш и немного активно работающего серого вещества. Несколько простых манипуляций – и засохшие хлебные крошки превратятся в пышный пирог. – Шайдуков склонился над картой, почесал себе подбородок. – Значится, так… значится, так… – он провел на карте тонкую неровную нитку, – вот так или примерно так чапают сейчас по тайге наши Шерочка с Машерочкой. В лес они вошли вот тут, – Шайдуков обвел карандашом начало нитки, – а направляются вот сюда. Согласен?

– Согласен!

– А тут вот, на этом вот месте, – Шайдуков нарисовал на карте легкий, едва видимый овал, пачкать казенную бумагу он не решался, – у них будет развилка, дальше пойдут два пути – к станции Чемоданово либо к Самоедовке, к разъезду, – старший лейтенант постучал торцом карандаша по столу, – а вот какой из них они выберут – не знаю. Надо будет покумекать.

– Кумекать – это всегда было в почете.

– Вот и покумекай, парень. Мозги только набок не сверни. – Шайдуков промурлыкал под нос что-то непонятное и неожиданно произнес виновато: – Извини! Чемоданово – это людная станция, где останавливаются почти все поезда, кипит жизнь, а Самоедовка – безлюдный разъезд, почти пустой, если там остановится пригородный поезд – уже хорошо, скорые же, по-моему, никогда не останавливаются. После войны как-то раз, правда, остановился один шальной скорый, из международного вагона вынули труп и сдали под расписку стрелочнику – так об этом случае до сих пор помнят.

– Что, убили кого-то?

– Не понял!

– Ну труп… Из международного вагона.

– Нет. Сам умер. Труп умер сам. – Шайдуков рассмеялся невесело, потом, обрезая в себе всякие грустные мысли, вновь замурлыкал что-то себе под нос. – Где же все-таки эта парочка появится: на людной станции или безлюдном разъезде?

– По-моему, на людной станции. Там затеряться проще.

– Неверно, Гагаров!

– Тогда на безлюдном полустанке.

– Тоже неверно.

– Неверно? – Полные детские щеки помощника сделались красными, глаза под стеклами очков заморгали обиженно. – Это что, шутка?

– Нет, не шутка. Сметанин должен объявиться вот здесь, – Шайдуков поставил карандашом точку на змеистой линии, обозначавшей железную дорогу, – сюда он нацелится. Это удобное место. И поворот тут крутой, и бабок, собирающих ягоды, мало, и станция недалеко. Вот тут мы с тобой, Гагаров, имеем шанс повидаться с ним. Теперь давай прикинем по времени, когда он должен появиться здесь. Та-ак. – Лицо у Шайдукова неожиданно сделалось застенчивым, хотя трудно представить себе застенчивым медведя, на губах появилась улыбка – тоже застенчивая, словно бы Шайдуков, как бабка-прорицательница, способная обозревать огромные пространства и находить в сене иголку, стремился обнаружить сейчас две живые точки в таежной несмети, но ничего, никого не находил, губы у него дрогнули, сжались, прописавшаяся было на его лице улыбка исчезла. – По тайге они должны идти не менее трех дней, – старший лейтенант загнул на правой руке три пальца, – плюс еще один день – на приведение себя в порядок, разведку и отдых… Итого четыре дня.

– Целый день на стирку двух носовых платков – не много ли?

– Нет, не много, – убежденно произнес Шайдуков, – я людей типа Сметанина знаю хорошо… И еще, – Шайдуков загнул последний палец, пятый, – скорее всего, они появятся здесь вечером в пятницу.

У шайдуковского напарника щеки вновь сделались красными, парнем овладели сложные чувства – с одной стороны, он восхищался своим шефом, а с другой – сомневался: вдруг они попадут в нехитрую ловушку, в которую уже попадали, пытаясь взять Сметанина в потайной квартире – тот отбился от них обычной заморской брызгалкой. Как от моли. Побрызгал чуть – моль легла на пол копытами вверх. Правда, слышал Гагаров, некоторые умельцы этими простенькими спреями даже от автоматов отбиваются, но для этого надо быть фокусником не меньшим, чем Вольф Мессинг. Если они с Шайдуковым снова попадут в ловушку, то позора им не избежать. Один лишь путь у них тогда будет – переквалифицироваться в управдомы. А с другой стороны, Шайдуков – старший, не верить ему тоже нельзя. Шампанское же он выспорил? Выспорил.

– Так что чисти пистолеты, – сказал Шайдуков, – свой и мой. Может быть, придется стрелять.

– В воздушное пространство? – заранее пугаясь того, что придется стрелять по человеку, спросил Гагаров.

– Почему? По движущейся цели тоже может быть, – спокойно проговорил Шайдуков. – Если клиент вздумает что-нибудь отчудить – начнем стрелять. Ловить ртом мух, как в прошлый раз, не будем. Хватит!

Шайдуков недаром предупреждал своего подопечного, он словно бы что-то чувствовал, ощущал опасность, когда ее еще не было, хотя в городе, при попытке задержать Сметанина, дал маху. Когда Шайдуков начинал думать об этом, у него в голове возникала острая боль, а в горле рождались холодные писклявые пузырьки, они медленно поднимались вверх, выкатывались в рот, словно шарики, и с писком лопались, правая рука сама по себе сжималась в кулак. М-да, попадись ему сейчас этот писаный небесный красавчик.

А писаный красавчик двигался в эту минуту по тайге и чувствовал себя довольно вольно, комары одолеть его не сумели, Сметанин успешно их отгонял, иногда ради интереса делал взмах рукой, и, когда разжимал кулак, в нем оказывалось четыре-пять штук долгоногих, долгоносых, мясистых и голенастых, словно инкубаторские цыплята, комаров. Без нужды в тайгу ходить, конечно, не стоит, Сметанин жалел, что у него нет ружья, было бы ружье – была бы и дичь, на нитяную скрутку можно было бы натягать из ручьев ленков и хариусов, но не было крючков – в тайге он оказался неподготовленным.

И Раиса тоже оказалась неподготовленной, она хоть и местная была, а тайга не принимала ее, комары были готовы обгрызть ее до мяса, как собаки, земля на ходу кренилась, и она, хватаясь рукой за Сметанина, летела невесть куда… Не знала Раиса и местных лесных секретов, не умела варить суп без воды, стирать без мыла, лечить без лекарств, и в Сметанине порою поднималось глухое раздражение – ну что за неумелая женщина!

Раздражение он давил в себе, старался загнать внутрь – пройдет еще немного времени, и Раиса привыкнет к тайге, хотя оставаться здесь он не намерен. Цель его Шайдуков высчитал точно: Сметанину важно было добраться до одного из больших далеких городов и раствориться в нем.

Идти было тяжело, ноги быстро делались деревянными, чужими, совсем не гнулись, глаза выедал пот, кожа от соли покрывалась мелкими трещинами, сердце сидело в ушах и оглушало своим боем, не затихало ни на миг, Сметанину иногда до крика хотелось, чтобы оно затихло, но увы…

Слепило солнце, оно сваливалось огромной копной прямо на голову, рождало в висках тяжелый звон, перехватывало дыхание; иногда на небе вместо одного солнца оказывалось четыре, пять – пять светил занимали все небо целиком, не оставляя ни одного свободного места, и тогда Сметанину чудилось, что он сходит с ума. Единственное, что помогало бороться с таким солнцем, с пятью раскаленными дисками, был отдых, и тогда Сметанин объявлял обессилевшей, но упрямо тянувшейся за ним Раисе:

– Привал!

Он первым валился ничком на землю, раскидывал крестом руки, стараясь выровнять дыхание и утишить грохот, стоявший в ушах, стискивал зубы от усталости и удивлялся, почему же выдохшаяся Раиса медлит, не падает так же ниц, старается обиходить себя и лишь потом найти место помягче… Привалы были короткими, Сметанин быстро приходил в себя, ноги, которые только что отказывались повиноваться, обретали прежнюю силу, звон, застрявший в ушах, исчезал, и Сметанин приподнимался на земле:

– Ну как, Рая, очень устала?

– Надо идти дальше, – неизменно отзывалась она.

– Потерпи, потерпи чуток, – просил Сметанин, стараясь, чтобы голос его звучал как можно ласковее, сводил брови в одну линию, вспоминая, как он раздражался совсем недавно, стискивал зубы, чтобы не обложить Раису матом, хотя знал, что ругань и недовольство ни к чему хорошему не приведут, – все это проходило довольно быстро. – Потерпи малость, Рая, осталось немного.

– Ладно, – согласно отзывалась Раиса, поднималась с земли. – Куда мы, собственно, идем?

– К поезду! – Сметанин наметил своей целью ту же станцию, что и Шайдуков, точнее, не саму станцию, а подходы к ней, и там, где будет удобнее, сесть на ходу в вагон пассажирского поезда либо на кондукторскую площадку товарняка, они и сядут. – Поедем в столицу нашей Родины, где нас любят и ждут.

– Ага, любят и ждут. – Раиса неверяще вздохнула.

– Напрасно не веришь, – укоризненно произнес Сметанин, – мне надо верить. Ладно?

– Ладно, – согласилась с ним Раиса, на усталом лице ее возник вопрос, Сметанин ждал этого вопроса, но Раиса смолчала и перевела разговор на другое: – Сухомятка надоела!

– Потерпи немного, доберемся до скорого поезда – будет все: и первое, и второе, и шампанское в хрустальных бокалах.

– Откуда в поезде хрусталь?

– Для особо почетных гостей в скорых поездах всегда возят.

– Мы – почетные?

– За пару четвертных любой человек, даже дворник из Хабаровска, может стать почетным.

До железной дороги оставалось совсем немного, когда Сметанин сделал очередной привал, ткнулся головой в землю, вытянул ноги и насторожился – услышал далекий шум, какой-то странный водянистый плеск, замер.

– Ты чего? – шепотом спросила его Раиса.

– Не пойму, – также шепотом отозвался он, – звук какой-то… А что за звук – не разберу никак. Будто рыба по траве ползает. – Он притиснул ухо к земле, напрягся, стараясь понять, кто шумит, человек или зверь?

– Ну что?

– Не знаю. Может, медведь рыбу ловит? Знаешь, как он ловит ленков в ручьях?

– Знаю.

– Эх, оружие бы, – с неожиданной тоской проговорил Сметанин, – пистолетик какой-нибудь завалящий – все веселее было бы. И чего я тогда пистолет у этого дурака не взял? – Он вспомнил Шайдукова, попавшего под струю перцового газа, и невольно усмехнулся. – Очень бы нам пригодился пистолет! – Сметанин прижал к губам палец и затих.

Через полминуты он приподнялся над густой отвердевшей травой, над голубичником, огляделся. Пусто. Вроде бы никого нет, но вот до него снова донесся водянистый звук. Сметанин невольно вздрогнул.

– Ты чего?

– Без оружия нам с тобою плохо будет всегда. Без оружия нас даже муха сумеет обидеть. Если это медведь – придется бежать, если человек – тем более.

– Медведя сейчас можно не бояться, в эту пору он на людей не бросается – сытый, поскольку в лесу всего полно – ягод, грибов, рыбы.

– Хотелось бы верить, да из ста коров одна обязательно попадается кусачей. – Сметанин раздвинул перед собой траву, беззвучно прополз несколько метров. – Жди меня здесь!

Раиса обеспокоенно приподнялась, и Сметанин сделал резкий жест рукой, придавливая ее к земле. Раиса исчезла.

Сметанин потянул носом – показалось, что откуда-то пригнало душистый дымок, пропитанный чем-то мягким, вкусным, и у него мигом свело скулы – захотелось шашлыка, холодного вина, фруктов, красивых загорелых девушек, того, чем всегда был богат юг, сглотнул слюну, оглянулся – Раисы не было видно – скрылась подруга надежно. На карачках Сметанин подполз к старой кривобокой пихте и, прикрываясь стволом, глянул: что там происходит?

Ничего. Ничего и никого вроде бы не было, только широкие темные лапы елей, опускающиеся до самой травы, готовые прикрыть кого угодно, даже семейство медведей, пихтовый подлесок, родившийся из семян могучей пихты, чей ствол сейчас прикрывал Сметанина, да кусты – густые, колючие, которые незамеченными не пройти – не дадут. Сметанин почувствовал, что правый глаз у него задергался сам по себе – дерг-дерг, меленько, противно – подводили нервы и, успокаивая себя, прижал к глазу пальцы.

Запах жареного мяса сделался сильнее, и плеск воды сделался сильнее. «Совсем рядом – вода, озеро, – Сметанин невольно вздохнул, – какой-то дурак принимает ванны… Тьфу! Надо уходить».

Он хотел было беззвучно развернуться, подхватить Раису и раствориться в тайге, но что-то удержало его, он и сам не понял, что именно – то ли вкусный до одурения запах, то плеск воды, то ли еще что, – в следующий миг Сметанин увидел среди кустов зеленую куртину, украшенную, словно дорогими красными каменьями, ягодами костяники, переместился на нее, оттуда на следующую куртину.

Костяника под ногами лопалась беззвучно, растекалась по траве свежей кровью.

За мягким пихтовым подлеском проблескивало озеро – крупное, чистое, с невысокой жесткой кугой по окоему. На берегу дымился небольшой вялый костер, в котелке булькало какое-то душистое варево, но не мясное, мясом здесь, вблизи от костра, уже не пахло, пахло только вдали, и этот обман вызвал в Сметанине раздражение, котелок висел высоко над огнем, чтобы не было перегрева, недалеко аккуратной горкой была сложена одежда, увенчанная старой выгоревшей с эмблемой лесничества на околыше. Отдельно стояли тщательно вымытые и еще не просохшие кеды, – опытный лесник предпочитал передвигаться по тайге в легкой спортивной обуви; в сапогах ноги горят либо гниют, а в кедах ничего – и идти легко, и обувь насквозь продувает.

«Раз лесник, то, значит, должен с оружием ходить». – Сметанин пригнулся, покрутил головой, стараясь понять, куда же делся этот хозяин тайги? Сгорбился, стараясь сделаться ниже и неприметнее, – показалось, что лесник стоит сзади и целит в него из ружья.

«Вообще-то лесники не с ружьями, а со старыми кавалерийскими карабинами ходят», – подумал он равнодушно, оглянулся – сзади никого, никакого лохматого дяди, сжимающего цепкими лапами укороченную мосинскую трехлинейку. Лишь подрагивали потревоженные ветром макушки юных пихт. Сметанин облегченно вздохнул.

«Эти кавкарабины еще в Гражданскую войну списали из Первой конной и передали охранникам лесов». Сметанин пригнулся еще ниже и затих на несколько мгновений. Так, чтобы и дыхания его не было слышно.

В следующую секунду он увидел карабин – старый, с ободранным прикладом и тусклым облезлым стволом, висевший на обломленном еловом суку. Сердце больным стуком толкнулось в виски, в груди родилась радость, Сметанин едва сдержал себя, чтобы не броситься в тот же миг. Хорошо, что сдержался – ведь хозяин, который мог быть совсем рядом, имел шансы опередить его.

Нет, владелец никак не мог опередить Сметанина – он возился в озерке с небольшой сеткой – промышлял карасей и ротанов на уху.

– Дурак ты, мужик, – улыбнувшись, произнес Сметанин и, не таясь, неспешным шагом двинулся к ели, на которой висел карабин.

Взял оружие в руки, глянул на приклад, словно бы рассчитывал найти зарубки – свидетельства об убитых белогвардейцах, глянул на хозяина, уже засекшего присутствие чужого человека и встревоженно приподнявшегося над водой.

Был лесник лыс, с белым, словно бабья грудь теменем, всегда прикрытым фуражкой, и оттого совсем незагорелым, и коричневым, будто из огня извлеченным лицом, граница темного и белого у него проходила ровно по середине лба.

– Ты чего? – хрипло выкрикнул лесник.

– Чего-чего, – передразнил его Сметанин, – да ничего!

– Ты это, парень… Не дури! Ты положи оружие на место, – хрип лысого лесника сделался рваным, испуганным, – оно мне нужно.

Более нелепой фразы лесник не мог произнести.

– И мне нужно. – Сметанин усмехнулся и, увидев, что лесник начинает баламутить озеро, с бульканьем месит ногами дно, подгребает под себя ил, чтобы побыстрее выбраться на берег, передернул затвор. – Н-назад, мужик!

Лесник охнул, осел, погружаясь в воду по самое горло.

– Ты чего, ты чего, парень? – печеная краснота на его лице посветлела и обесцветилась, голова сделалась белой, даже уши – давленые, словно у борца, лопухи, и те сделались белыми, будто этот мужик никогда не видел солнца. – Положь оружие!

– Как бы не так! – Сметанин отступил назад, лесник, словно привязанный, потянулся за ним из озера, выполз из озера и хлопнулся на колени.

– Прошу тебя, отдай карабин, – лицо его перекосилось, съехало на один бок, набухло слезами, – ну прошу тебя, парень…

– Не надо, не проси! – жестко отрезал Сметанин.

– Меня же засудят, – лесник согнулся в поясе, хлопнул кулаком по земле, – упекут…

– Плевать!

– У меня – дети!

Вопрос философский, у всех есть дети, у Игоря тоже есть; если поковыряться, походить по следам да по бабам, с которыми он имел дело, с десяток точно наберется… Их тоже жалко. Ну и что из этого?

– Отдай, Христом Богом прошу тебя, парень… Отдай карабин! – Лесник заревел в голос, но Сметанин больше не слушал его, задом вдвинулся в кусты, порвал себе штанину – слишком уж цепкими оказались хилые прутики, – и вскоре оказался на поляне, где его поджидала Раиса.

– Уходим! Скорее!

– Ружье? – удивилась та. – Где взял ружье?

– Где взял, где взял… Купил! Знаешь такой анекдот?

Раиса со стоном поднялась – дорога доставалась ей труднее, чем Сметанину, оправила на себе помятую одежду.

– Потерпи еще денек, – смягчившись, попросил Сметанин, – максимум полтора дня, дальше будет легче. Нам только бы добраться до железной дороги.

Она покорно наклонила голову. Временами Сметанину чудилось, что он слышит сзади слезные вскрики обезоруженного лесника, и тогда он резко останавливался, оборачивался в охотничьей стойке, лицо его делалось каким-то металлическим, узким; если лесник потянется за ним, придется стрелять, иначе этот догонит их и навалится ночью, на щеках его напрягались желваки, и Раиса жалкими глазами поглядывала именно на эти желваки.

– Ты чего, Игорек?

– Слышишь что-нибудь, нет?

– А чего?

– Голоса. Люди говорят… Слышишь? Вскрики… Кричит кто-то.

– Нет, ничего не слышу, – обмирающим шепотом произносила Раиса, она боялась встречи с человеком больше Игоря, потемнела, постарела, ссохлась за какие-то два дня, сделалась не похожей на себя, но Сметанин этого не замечал – на то, чтобы разобраться в ее душе, поковыряться, понять, что к чему и сделать отбор, одно оставить, а другое вымести, требовалось время, а времени у него не было. Он спешил, да и в душевном розыске, в копании психологическом он не был мастаком и не замечал страданий своей спутницы. В спешке человек вообще мало чего замечает.

– Совсем ничего не слышишь?

– Ветер, похоже, – неуверенно проговорила шепотом Раиса, – ветер, когда в лесу, вообще любит бормотать, подделываться под человеческий голос, вскрикивать… Ветер, больше ничего нет.

– И шагов никаких нет?

– Ничего не слышу.

– И я не слышу. Значит, никого нет. – Игорь вздохнул облегченно. – Мы в тайге вдвоем…

– Ты же летчик, вон сколько медкомиссий прошел – счет им, наверное, потерял. У тебя же слух – стопроцентный, раз не слышишь – значит, никого нет. – Раиса огладила рукой истертое ложе карабина. – Это из-за ружья? За нами могут гнаться?

– Могут, – коротко ответил Сметанин и устремился вперед, в настороженное зеленое пространство, в опасную неизвестность – под каждым кустом могла оказаться засада, из-под каждой ветки мог высунуться ствол и пока на него не началась охота, надо было достичь железной дороги.

Жаль, патронов в карабине было мало – всего пять штук, одна обойма, когда он изымал оружие у лысого пряника, не подумал о патронах – из головы выпало, да и не до того было, но и пять штук – это пять чьих-то смертей…

И вообще неплохо было бы подстрелить какого-нибудь лопоухого олененка и вдоволь нажарить мяса, поесть супа-шурпы – консервы надоели очень, уже лезут из горла назад, хотелось свежатины, так хотелось, что слюна во рту сбивалась в неприятный твердый комок, закупоривала дыхание.

Вечером они сделали привал у тихого, с недоброй шумной водой ручья – вполне возможно, золотоносного, хотя никаких следов промысла на нем не было, – Сметанин нашел тоненькую, пробитую козьими копытами тропку, ведущую к воде, и залег около нее с карабином.

Поплевав на палец, определил, откуда тянет ветер – очень важно было, чтобы ветер уносил его дух в сторону, на тот берег ручья, – остался доволен: лег он точно. Против ветра. Как опытный охотник. Козы, когда подойдут, его не почувствуют. А вообще хорошо, если бы где-нибудь рядом оказались соленые камни. В тайге много мест, где соленые камни проступают из земли на поверхность, они словно бы выплывают из нее, с каждым годом все больше, но в размерах не увеличиваются – лесное зверье слизывает их, выкусывает зубами целые куски – звери любят соль.

А с другой стороны, что есть, то и есть, звери выходят здесь не к камням, а к воде, тропка им известна, а раз тропа ведома, то сюда они придут снова.

Первым появился лось. С шумом, с хрустом, с пугающим фиолетовым светом, брызгами выплескивающимся из глаз… Он был опытный, человека почувствовал, злобно зафыркал, захрипел, взбил копытами землю и точно бы попробовал выбить дух из незваного гостя, но почувствовал запах горелого ствола, ружейной смазки, свинца и поспешно отвернул в сторону, вломился в лес с такой силой, что по стволам деревьев только стон пошел.

Охотник перевел дух – лось, если обозлится, может даже на автомобиль пойти и перевернуть его… И перевернет запросто, проткнет рогами, изувечит, коли это будет не грузовик, а какая-нибудь негромко пукающая тихоходная легковушка; слабого же человека с ног одним плевком может сбить, опрокинуть… Как верблюд.

Минут через сорок пришли козы. Сметанин не видел их в сгустившемся предночном сумраке, только слышал, ощущал их: слишком неприметен был козий шаг, слишком неслышимым дыхание, Сметанин щурился до боли, стараясь ухватить глазами какой-нибудь промельк, движение серого в сером, но все было безуспешно, он не видел ничего. Оставалось одно – довериться слуху и стрелять на звук.

Он так и сделал и удивился, когда в воздух в отчаянном прыжке взвилась коза, пуля обожгла ее, коза захоркала по-оленьи жалобно, слезно – ну совсем как тот полоротый, у которого он увел карабин, в этот раз Сметанин увидел козу очень отчетливо, словно на экране кино, суетливо передернул затвор и, боясь опоздать с выстрелом, снова нажал на спусковой крючок.

В это же мгновение понял, что попал.

Пуля с гулким чмокающим звуком пробила козу насквозь, оставив в боку небольшое черное пятно, – Сметанин также увидел его отчетливо (ну, будто заржавевшую трехкопеечную монету у себя на ладони), коза взвизгнула, развернулась на лету, и стрелок увидел другой бок, кровянистую рвань в шкуре, из которой струей, будто вино из бурдюка, выплеснулась темная вязкая жидкость.

Коза гулко шлепнулась на тропу, взбрыкнула несколько раз ногами и затихла.

– Опля! – сорвался с губ Сметанина округлый звук, стрелок был доволен собою.

Поднявшись, он неспешно отряхнулся, оправил на себе одежду и пошел к козе…

В ту ночь они вдоволь наелись горячего свежего мяса.

Шайдуков устраивался в засаде основательно, с комфортом – и чтоб под боком мягкая травка была, и в спину не дуло, и чтобы подход к железной дороге был виден. Хитрая это штука – самому быть невидимым и неслышимым, раствориться в пространстве, сделаться травою, листом, веткой, деревом, но все остальное – видеть, слышать, засекать. Гагаров только очки протирал озадаченно и старался запомнить все, что делал Шайдуков.

– Век живи – век учись, – хлопнул его по плечу старший лейтенант, – но все равно дураком помрешь.

– Вовсе не обязательно, – резонно заметил Гагаров. – А они точно выйдут к дороге в этом месте? Ни в каком другом, а? Ни в трех километрах отсюда, ни в пяти или шести, а именно здесь?

– Точно здесь.

– Чудеса какие-то!

– Вот именно – чудеса. На постном масле.

– А если не выйдут? Проскользнут на дорогу по ту сторону станции и сядут на поезд там?

– Не должны, им на станции ни одной минуты находиться нельзя. Сметанин наверняка знает, что милиция тут сильная. Не захочет он с ней связываться, никак не захочет.

– А вдруг?

– Не надо вальсов, Гагаров. В нашем деле не должно быть никакого «вдруг». Значитца, так… Ты определяешься в скрадок в этом месте, он очень удобный, я – в семидесяти метрах отсюда. И все, больше ни звука, даже если комары каблуки у ботинок будут отгрызать. Понял?

– Слушаюсь, – по-военному воспринял приказ шефа Гагаров, – больше ни звука!

– А вообще-то насчет комаров позаботься, дело это непустячное – комары могут до хребта обгрызть. Лишний раз ладонью не хлопнешь, а он, зараза, будет сидеть на портрете, так красиво выглядящем на удостоверении личности, и грызть тебя, ни с чем не считаясь, и в первую очередь с тем, что ты такой красивый.

– У меня с собой есть мазь.

– Лучше всего – гвоздичный одеколон. Комары почему-то гвоздику, духа гвоздичного боятся… Но одеколона этого ныне днем с огнем в магазинах не найдешь. Вывелся. Мужики выпили. На бритье извели. – Шайдуков сделался что-то уж больно разговорчивым, он «плыл» перед засадой, был возбужден, и это возбуждение передалось Гагарову, тот ощущал, как по груди у него бегают неприятные, крапивно острекающие мураши, резвятся, кусаются, делают его еще беспокойнее, и Гагаров теперь боролся с собой, с мурашами, с ознобом, старался казаться спокойным, и это ему удавалось. Он сумел скрыть свои ощущения, а вот шеф не сумел. – Но на нет и суда нет, – заключил Шайдуков, – мажься мазью. Желательно погуще.

Через несколько минут квадратная поляна, расположенная недалеко от железнодорожного полотна, сделалась тихой и безлюдной. Был слышен лишь тихий рельсовый звон, сладкое, почти неземное пение Воронежского девичьего хора, доносившееся со станции, да скрипучий, похожий на звук засохшей кожи, которую пытаются развернуть, крик коростеля.

Друг друга им было видно – Шайдуков видел скрадок Гагарова, а Гагаров – скрадок Шайдукова. Страховка, в общем, имелась. Как и положено в таких случаях.

К рельсовому звону добавлялся звон комариный, мазь писклявых не отпугивала, скорее, наоборот, – комары тучей кинулись на дармовую еду, резвились как хотели, но Гагаров терпел, не шевелился в скрадке.

Надо заметить, что Шайдуков долго ходил вокруг этой поляны, прикидывая, делать тут засаду или нет, и все-таки выбрал ее – квадратную поляну с выгоревшей желтой травой и полуистлевшим мусором, на малой скорости, по ветру сбрасываемым переполненными пассажирскими поездами, – и подход к поляне был удобный, не надо преодолевать необъятные пространства, которые может взять только птица, и поворот здесь крутой, любой поезд, даже самый литерный-прелитерный, который подчиняется только Москве, сбрасывает скорость, и… Словом, когда этих «и» набралось около десятка, Шайдуков решил, что засаду надо делать именно здесь. Хотя младшему товарищу своему ничего объяснять не стал, посчитав, что не к чему тратить слова…

Тяжело прогрохотал на стыках наливной товарняк, шел он медленно, видать, заправлен был под самую закупорку, – тепловоз напрягался, рвал жилы, сипел от натуги, цистерны покорно теснились за ним, толкаясь друг в дружку, земля тряслась и гудела, воздух тоже трясся, от натуженного гула с Гагарова даже все комары ссыпались, не удержались. Шайдукова же комары не трогали совсем, он для них был свой.

Затем прошел еще один товарняк, на этот раз пустой, и звук от него был другим, и запахи другими, затем проследовал пассажирский поезд, пригородный, пахнущий семечками, потом, соляркой, нефтью и заправкой для легковушек – домой поехала смена с бензинового завода, за пассажирским проследовал скорый, – и у этого был свой звук, своя стать, из ресторанных окошек выплескивалась, словно суп, дребезжащая медь духового оркестра, – и свой запах: скорый пахнул уборной, углем и вишневым компотом, потом прошло еще несколько поездов… Гагаров потерял им счет.

Хотелось спать. Напряжение, в котором он находился, когда они готовили скрадки, стекло с него, словно вода, страхи улетучились, и если бы не комары, было бы совсем хорошо. Он боялся задремать и все-таки задремал, некоторое время находился в забытьи, – сколько конкретно времени, не определил, и испуганно встрепенулся – показалось, что над самым его ухом кто-то грохнул в колокол, Гагаров чуть не вскрикнул, но успел зажать в себе вскрик, удивился тому, что между кустами ползают белые дымные клубы, шевелятся ищуще – пока он дремал, из низин наполз туман… Гагаров подосадовал на него – ни шута же в клубах не различишь, – и в следующий миг увидел тех, кого они ждали.

Туман разрезали две плоские бестелесные тени, бесшумно продвинулись к железнодорожному полотну, замерли на несколько мгновений – видать, Сметанин хотел определиться по ночи, ее прозрачным звукам, когда все слышно очень далеко, понять, есть ли что-либо опасное, – продвинулся еще на несколько метров. Сметанин был очень осторожен, настолько осторожен, что Шайдуков даже не подозревал – ведь пилот не был ни охотником, ни следопытом, принадлежал к другой профессии, шумной и праздничной. Шайдуков удивленно покачал головой: «Во глист! Знает цену танцам!»

Он бесшумно отодвинул в сторону ветку, мешавшую ему, выставил перед собой руку с пистолетом – вспомнил, что так делают детективы в кино, а американские сыщики, те револьверы вообще держат манерно, двумя руками, – потом подумал, что стрелять-то вряд ли придется, и убрал пистолет.

Когда Сметанин с Раисой находились совсем рядом, Шайдуков негромко проговорил:

– Стой! Ни с места!

Поморщился – слишком уж красиво все получилось, как в книге про пограничника Карацупу, которую Шайдуков с удовольствием прочитал в детстве, подумал, как бы Гагаров не пальнул сдуру – ведь Сметанин явно не будет стоять на месте, метнется к гагаровскому скрадку и, предупреждая возможный бросок Сметанина, произнес на этот раз громко:

– Я же сказал – ни с места! Иначе буду стрелять!

Туман нехорошо вздрогнул, огромной бестелесной массой стронулся с места, в руках у Сметанина оказался длинный, похожий на ружье предмет. Шайдуков невольно сжался, подумал: «Откуда у него ружье? Не должно быть никакого ружья! По донесениям ружье не проходило», хотел выпрямиться, подняться над скрадком, но не успел – у Сметанина действительно оказалось оружие, и он не замедлил им воспользоваться – нажал на спусковую собачку и весь, с головы до ног, окрасился розовым пламенем.

Карабин ударил гулко, словно пушка, туман студенисто колыхнулся, Шайдуков нырнул было вниз, уходя от пули, но пуля давно уже ушла сама, унеслась в ночь, Шайдуков ее даже не слышал – пушечный грохот карабина оглушил его, в следующий миг он взнялся над кустом, будто лось, обнажился, подставляясь под второй выстрел, – собственно, о втором выстреле Шайдуков не думал, думал о другом – пока Сметанин будет передергивать затвор, надо успеть и добраться до него, сцепить пальцы на горле… Сметанин невольно шарахнулся от старшего лейтенанта, выкрикнул в туман тонко, пронзительно, будто лис, подбитый дробью:

– Уходим!

Раиса стремительно развернулась и исчезла в тумане, словно колдунья, умеющая растворяться в пространстве, в воздухе даже дырки не осталось, Сметанин метнулся вслед за ней… А Шайдуков уже пластался поверх тумана, будто птица, выставив перед собой руки и надсаженно хрипя, – участковый перекрывал Игорю дорогу, и тогда Сметанин плашмя повалился на ворох тумана, устремляясь в другую сторону, к гагаровскому скрадку, со скрипом передернул несмазанный затвор карабина и выстрелил вторично.

Пуля гулко щелкнула около самого уха Шайдукова, срезая с дерева крупный низкий сук, раскроила воздух, словно арбуз, ушла за спину; щеку, висок ожгло горячим воздухом, на фуражке старшего лейтенанта треснул металлический ободок, вставленный в верх, и участковый выругался по матушке, во весь голос, потом добавил бесполезное – все равно Сметанин его не послушается, – выплюнутое вместе с матом, слипшееся вместе с ним и прозвучавшее, будто мат:

– Стой!

Как бы не так. Сметанин нырнул под шевелящийся пласт, возникший на мгновение сбоку, по-змеиному гибко вывернул голову, снова нырнул и очутился прямо перед гагаровским скрадком. Шайдуков, засекший Игоря, болезненно охнул – ведь Гагаров не выдержит, выпрыгнет из своей люльки, а у Сметанина в карабине должно быть пять патронов, два из них он сжег, три осталось, и с этих патронов он запросто может уложить напарника.

– Гагаров, не высовывайся, – прокричал Шайдуков, – я кому сказал: не высовы… – Он споткнулся, хлебнул полный рот ночного воздуха: Гагаров поднялся над своим скрадком и встал на пути Сметанина. – Стреляй, Гагаров, стреляй, не бойся. – Шайдуков оглушил себя собственным криком, но было поздно, Сметанин опередил его напарника, снова с головы до ног окрасился розовым светом. Он попал в Гагарова, пуля отшвырнула того в кусты, на лету у него свалились очки, а из мигом ослабшей руки вывалился пистолет.

– Сволочь! – Голос у старшего лейтенанта разом сел. – Мразь! – вскинул свой «макаров», большим пальцем отвел вниз предохранительный флажок, выстрелил в Сметанина.

Но того уже не было на месте, только в тумане зияла дырка, украшенная несколькими дымными лохмотьями, которые не стояли на месте, двигались, шевелились, Шайдуков выстрелил еще раз, целя в дырку – ведь Сметанин нырнул в нее, как в берлогу, услышал свист своей пули и болезненно сморщился – не попал, вновь выкрикнул бессвязно, уже не владея собой:

– Мразь! Тебе за это вышка будет… Вышка! – Выстрелил в третий раз, надеясь вслепую попасть в Сметанина, но выстрела не последовало, пистолет пусто щелкнул у него в руке: патрон не смогла подать в ствол ослабшая пружина обоймы.

Шайдуков выругался.

Бросился к скрадку, около которого лежал Гагаров, охнул сдавленно: тот лежал безвольный, тело распустилось, обмякло, как у мертвого, ноги подогнулись, будто в них не было костей, так ноги подворачиваются только у мертвых людей, одна рука неловко подломилась, ушла под тело, и Шайдуков просипел едва слышно:

– Гагаров… Ты жив, Гагаров?

Гагаров не ответил. Он не шевелился, лицо его было плоским, темным, чужим, из уголка рта выползла медленная ленивая струйка, пролилась к ключице, и Шайдукову стало больно, как больно было, наверное, и Гагарову, ктогда в него попала пуля.

И откуда только у Сметанина оказался карабин? Наверное, пришиб кого-нибудь из служивых людей в тайге и забрал оружие, не иначе. По тайге со стволами ныне кто только не ходит! Геологи, лесники, звероводы, охотники, врачи, ищущие лекарство от энцефалита, у других людей оружия нет… Значит, Сметанин наткнулся на кого-то из этих… кто ртом любит ловить мух. Шайдуков встряхнул напарника:

– Гагаров! А, Гагаров! Ты жив?

Серая рубашка напарника набухла темным, и Шайдуков расстегнул на нем рубашку, сунул в распах платок, накрыл им рану – такую небольшую и безобидную на вид, отвел лицо в сторону: от Гагарова пахло подгорелым мясом.

– Ну, Сметанин, ну, га-ад, – пробормотал он, привстал на коленях, – берегись! Пока я не заловлю тебя – не успокоюсь. – И, сорвавшись на слезное сипение, замотал над Гагаровым головой: – Ты крепись, браток, крепись… Потерпи немного, я тебя в больницу доставлю. – Прижал ухо к груди напарника, послушал сердце – бьется ли?

Сердца не было слышно. Шайдуков в темноте нашел пистолет Гагарова, оружие оставлять было нельзя, за штатный «макаров» шкуру снимут и с Гагарова и него самого, сунул ствол в задний карман брюк.

– Держись, братуха! – попробовал подсунуться под Гагарова, взять тело половчее, получше, с первой попытки это не удалось, со второй получилось, взвалил на себя и, покачиваясь, выворачивая голову в сторону темной таежной гряды, которую не смогли скрыть волоки тумана, – там скрылся Сметанин с подругой, – и, ругаясь, моля Бога о том, чтобы Гагаров оказался жив, открыл глаза перед врачами, улыбнулся Шайдукову, поволок напарника к станции.

Он не верил, что такого крепкого полнокровного парня может сшибить какая-то жалкая свинцовая плошка, долька с фиг собачий величиной, – парень все же здоровый, отключился только от боли, от ожога – вон как сильно пахнет от него горелым мясом… Шайдуков, жалея подопечного, матерился, цеплялся руками за неувертливое тело, не давал ему сползти с его спины и снова сомневался в том, что малая пулька могла уложить такого здоровяка: слишком уж все просто, тюк – и человек готов лечь в землю, – нет, тут произошло что-то другое…

Мало видел Шайдуков, в отличие от своих коллег, мертвых людей, и порох нюхал только на охоте, когда бил белок.

– Держись, Гагаров, держись, дыши аккуратненько, сердце особо не тревожь, – просил он на ходу напарника, ему казалось, что тот очнулся, глубоко вздохнул и шевельнулся у него на загорбке, слышит шефа и улыбается, глядя сквозь пелену тумана на звезды, которые туман так же не осилил, не смог замазать грязными белилами, звезды одолели грязь, – и Шайдуков уговаривал Гагарова, просил его ещет немного потерпеть.

Когда добрался до станции, совсем выдохся, – тяжелым оказалось тело напарника, на перроне вспугнул одинокую парочку, то ли поезда ожидавшую, то ли беседовавшую о социальном происхождении нового партийного лидера Горбачева, – слишком страшный, усталый и замаранный кровью был вид старшего лейтенанта; народ пугал и пистолет, небрежно торчавший из расстегнутой кобуры, и мокрый красный след, который тянулся за этим человеком, – ногой толкнул дверь в зал ожидания и просипел:

– Дежурный!

Зал был пуст, одиноко горело окошечко кассы, Шайдуков подтащил напарника прямо к кассе и влез головой в аккуратную квадратную бойницу:

– Де-ежурный!

От него отпрянула старая очкастая кассирша, заверещала, словно побитая коза:

– Я сейчас милицию вызову. Хулиганье! Пьянь! – Она безжалостно секла Шайдукова словами. – Распустились совсем, окорота на вас нету!

Шайдуков, задыхаясь, злясь на ровесницу изобретателя Ползунова, заслуженную работницу железнодорожного транспорта, которую даже не напугал своим видом, просипел:

– Давай, бабка, зови милицию! Только скорее прошу тебя!

Тут старая задумалась, сама всунулась в оконце навстречу просителю, разглядела милицейские погоны на плечах Шайдукова и возмущенно всплеснула руками: надо же, это сама милиция хулиганит! Бабка не верила своим глазам.

– Ну, чего уставилась? – устало выдохнул Шайдуков. – Зови милицию, либо дежурного! У меня – раненый на руках.

– То-то я выстрелы слышала! – Кассирша еще раз всплеснула руками. – Пять или шесть!

– Четыре, – поправил ее Шайдуков. – Врач на станции есть?

– Нету! Врач в поселке, в шести километрах отсюда, там медицина круглосуточная.

– В Шмари, что ли? Знаю я ту больницу… Давай сюда дежурного. Срочно! Дрезину налаживать надо.

С подбитого Гагарова на деревянный пол натекла кровь, Шайдуков, не выпуская напарника, топтался беспомощно, следил, оставляя на старом линолеуме крупные красные отпечатки.

Дежурный, появившийся в зале через несколько минут по вызову кассирши, увидев кровь, побледнел, на дородном лице его проступил пот – он чуть в обморок не упал, и Шайдуков, стиснув зубы, сам едва держась на ногах, просипел:

– Дрезину! Срочно дрезину в Шмарь!

– Сей секунд, сей секунд! – манерно забормотал дежурный, засуетился, обежал кровяные следы по кругу, бочком проник в узкую железную дверь кассы – там тоже, оказывается, имелся аппарат селекторной связи, и Шайдуков слышал, как он испуганно, с подвизгом кричал в микрофон:

– Раков, срочно ставь дрезину на рельсы, в Шмарь с раненым поедешь. Дрезину пропустим между сто сорок пятым пассажирским и скорым из Хабаровска. Ты слышишь меня? Слышишь? Дрезина на ходу? Бак залит? Тогда выполняй указание!

Через семь минут, – Шайдуков хоть и был не в себе, а время засек по наручным часам, – дрезина уже шла в Шмарь, пытаясь догнать красный хвостовой фонарь пассажирского поезда № 145, и старший лейтенант, держа на коленях голову напарника, просил, когда дрезину особенно резко встряхивало на стыках, молчаливого сутулого Ракова:

– Потише, отец! Не видишь, что ли, человека везем, а не жмых в кулях! Потише, говорю!

Иногда ему казалось, что Раков слишком раскочегаривает своего железного коня и тот, того гляди, соскочит с полотна, и он повышал голос:

– Да не гони ты, мать твою! Под откос уйдем!

Раков ни на одно из высказываний Шайдукова не отозвался, только сутулился, кхекал под нос и предпочитал действовать молча, скорость сбрасывал лишь, когда красный фонарь пассажирского поезда медленно отрывался от них, хотя и не исчезал, висел в темноте неопознанным летающим объектом, кораблем, прибывшим с чужой планеты, раскачивался, и Раков вновь потихоньку добавлял газу, дрезина послушно раскочегаривалась, начинала греметь и дергаться… Раков понимал то, чего не понимал Шайдуков, находившийся в каком-то странном обмороке – старший лейтенант все видел, все слышал, говорил и хлопал глазами, ругался, плевался, но действовал не так, как действовал бы спокойный, в холодном рассудке, выдержанный человек, поэтому Раков слышал милицейского командира, но действовал по своему разумению.

Худо-бедно, а километры, отделявшие станцию от поселка Шмарь, молчаливый Раков одолел быстро, от пассажирского поезда не отстал и милицейского офицера с раненым помощником довез до места в целости и сохранности.

У Шайдукова от той поездки в памяти осталось лишь ускользающее по обе стороны полотна какое-то грязноватое липкое движение тумана, похожего на пену, туман все время вставал на пути и мешал им одолевать пространство… Еще в памяти вставали колыхающийся глаз в ночи – знак тревоги, боли, беспокойства, рев трескучего движка дрезины, металлический рельсовый гуд, от которого расшатывались и ныли зубы, тяжесть головы Гагарова, которую он бережно держал на коленях, и мокрое хлюпанье ткани… Из раны прямо на брюки Шайдукова текла кровь, свертывалась в холодец и рождала в старшем лейтенанте секущую внутреннюю жалость, в горле у него что-то поскрипывало, свистело, жилы на шее сжимало, а в глазах мутным комком взбухали слезы – он жалел Гагарова, ругал себя за опрометчивость – ну зачем он окликнул Сметанина? И почему не стрелял первым?

Надо было без всяких окриков бросаться на него, как на волка, выламывать из рук карабин, сбивать с ног на землю, а не орать театрально на манер школьника из кружка юных пограничников или плохого актера на праздничном представлении в области – вот и доорался, вот и довыкаблучивался! Но кто же мог знать, что Сметанин вооружен карабином?

Что-то дергалось на лице Шайдукова – нервы были ни к черту, виски ломило, в самое сердце словно бы был всажен гвоздь – уж лучше бы он сам словил пулю, а не Гагаров.

В больнице, опрятной и бедной, как и все сельские медучреждения, врач с чеховской бородкой, в золоченых городских очках, склонился над Гагаровым, завернул ему поочередно веки на глазах и со вздохом выпрямился:

– Ничем помочь не могу!

Тупой ужас толкнулся Шайдукову в грудь, в комнате сделалось душно.

– Как так? Помогите, доктор!

– Я же не волшебник, дорогой товарищ, я не оживляю людей. Ваш коллега мертв.

– Мертв? – Шайдукову показалось, что у него одеревянел, сделался чужим рот, а уши заложило – врача он слышал еле-еле.

– Я же сказал. – Врач подошел к рукомойнику, вода в котором была смешана с марганцовкой и лилась из носка яркой сукровичной струйкой, тщательно вымыл руки. – Стрелявший был метким человеком – пуля угодила точно в сердце. Ваш коллега умер мгновенно.

– И ничем ему уже нельзя помочь? – Шайдуков не поверил в происходящее, это не явь была, а одурь, то, что и ночью не всегда может присниться, – не верил, что Гагаров, которого он и не познал-то толком, относился к нему снисходительно, свысока, как старший к младшему, несмышленому, уже никогда не будет дышать ему в затылок, подстраховывать спину, не будет петь песни и отмечать праздники. Да он и на гулянках толком не был, девчонок не тискал, не целовал их, жизни не видел… Не успел. Этот подонок, которого Шайдуков будет теперь помнить до конца дней своих, отобрал у Гагарова жизнь, хотя не он давал ее ему.

Шайдуков качнулся пьяно в одну сторону, потом в другую – ноги его были непрочны, не держали тяжелое непослушное тело, во рту сделалось горько, он помял пальцами лицо и диковато глянул на врача, когда тот проговорил коротко:

– Нельзя!

Шайдуков немо замычал, покосился на Гагарова, лежавшего на обитой дерматином кушетке; тот быстро изменился, постарел, виски окостлявели, кожа на лбу и щеках пожелтела, стала твердой, обе руки были сжаты в кулаки, словно бы мертвый напарник и в этом состоянии был готов бороться с преступником и шагнуть навстречу пуле, густые волосы словно бы свалялись в колтун, пропитались пылью и потемнели.

Эх, Гагаров, Гагаров… Шайдуков покривился лицом, задавил жесткий, вроде бы сам по себе рождающийся в горле скрип. Врач глянул на него жалеюще, будто на маленького.

– Рад бы помочь вашему коллеге, но… – он развел руки в стороны, – здесь бессильна вся медицина мира.

– Как же так, как же так… – почти бессвязно пробормотал Шайдуков, боком, боком, словно боясь чего-то, приблизился к мертвому Гагарову, поглядел в его спокойное, странно постаревшее лицо и неожиданно понял: это не Гагаров. Кто-то другой, но не он. Шайдуков снова помял пальцами лицо, зачем-то надавил себе на кадык – движения были неосознанные, механические, не его – это действовал не он, не Шайдуков, а кто-то еще, – повторил тупо: – Как же так?

Врач вздохнул – он все понимал, на своем немолодом веку видел не один десяток смертей, – и произнес негромко:

– Надо составлять протокол и отправлять тело в морг.

Вот и все. Так просто, без излишних сложностей, очень буднично… Вместо жизни – могильный холод, неизвестность того света, существование души, которое неведомо Шайдукову. И остается ему только молить, – но не вымолить, наверное, никогда, – прощение у Гагарова, даже если старший лейтенант под землей отыщет Сметанина и перегрызет ему глотку… А потом, чтобы восторжествовала справедливость, положит рядом с напарником.

– Я под землей тебя сыщу, понял? – пробормотал он глухо, успокаиваясь и делаясь самим собою. – Понял?

Врач вопросительно глянул на старшего лейтенанта.

– Вы что-то сказали?

Устало махнув рукой – ну словно бы провел засечку между днем нынешним и днем завтрашним, – Шайдуков тяжело вздохнул:

– Нет, ничего не сказал. Давайте составлять протокол.

– Я понимаю вас, я очень хорошо понимаю, – врач просительно дотронулся до его плеча, – но сделать, поверьте, ничего не могу. Аб-со-лют-но.

– Верю. – Шайдуков вновь вздохнул тяжело, в горле у него раздался скрип – не смог удержать. – Не ругайте меня, ежели что не так. – Он замолчал, посмотрел на напарника, губы у него задрожали, Шайдуков прижал к ним пальцы, доктор, неожиданно сделавшись суетливым, растеряв прежнюю уверенность, потянулся за успокоительным, чтобы накапать старшему лейтенанту, но тот протестующе покачал головой: – Не надо!

Сжав кулак, – точно так же были сжаты кулаки у Гагарова, – он сделал резкое движение, – то ли гвоздь вколотил, то ли еще раз отделил день нынешний от дня завтрашнего, – впрочем, не важно, что это было, важно, что сейчас Шайдуков поставил на Сметанине крест, и если пустоглазая не взмахнет над ним своей косой раньше, чем над Сметаниным, то так оно и будет.

Нужно только время, чтобы найти Сметанина и встретиться с ним, а сколько конкретно времени, Шайдуков не знал.

Был полдень. Сметанин сидел с Раисой в тайге, в плоском сухом распадке, и, поглядывая на небольшую сытую птичку, сомлевшую от летнего тепла на низко опущенной березовой ветке, помешивал оскобленной тростинкой варево, побулькивающее в квадратной жестянке из-под заморской ветчины, и сокрушался:

– Как же этот гад вычислил нас? Он что, колдун, ясновидец или ему помогает космическая разведка? А, Рай? Сидят космонавты в корабле «Союз», или как он там называется, и с небес напрямую дают этому тупорылому наводку? А, Рай?

– Не знаю, – измученная Раиса нехотя шевельнулась, оглядела свою одежду, измаранную травяной зеленью и грязью, плаксиво нахмурилась.

– В городе накрыл – прямо на порог явился, тут едва ли не из-под земли вылез… Вроде бы никого не было, духом человечьим не пахло – я ведь минут тридцать сидел, все засекал, нормально все было, никаких признаков, а подошли к поезду – он тут как тут. И рыжий с ним.

– Значит, вычислили, – запоздалым этом отозвалась Раиса, вытерла рукавом лицо.

– Хорошо еще, я рыжего завалил. Иначе бы нам не уйти.

– За рыжего они с тобой расправятся, – неожиданно пообещала Раиса, – расквитаются. Вот увидишь.

– Слепой сказал – посмотрим.

– Да чего там смотреть, они же – власть. – Она потянулась к жестянке, стоявшей на костре, ладошкой зачерпнула воздух, понюхала, и горестная тень проползла у нее по лицу. Понимала Раиса, что теперь связана одной нитью со Сметаниным, до гробовой доски связана, вот ведь как. Если раньше она еще могла оборвать эту веревку, освободиться от Игорька, укатить куда-нибудь далеко, где глазастый Сметанин не нашел бы ее даже со свечками. То сейчас все – скрыться, исчезнуть бесследно ей не дано. И этот выстрел, который перечеркнул все… Будто черная молния ослепила ее, выжгла все внутри, сделала ее несчастной. Раиса всхлипнула.

– Не надо, Рая, – попросил Сметанин, – мы выберемся из этого чертова леса, обязательно выйдем, я тебе обещаю. Этот тупомордый сейчас своим корешком будет занят, не до нас ему… В третий раз он нам уже не встретится. – Сметанин покосился на карабин, хлопнул ладонью по его облезлому цевью. – Жаль, патроны кончились! Если бы были патроны – можно встретиться и в третий раз. Жа-аль, – протянул он задумчиво, соображая что-то про себя, потер шею. – Может, патронами еще удастся разжиться…

Подкинув в жаркий, без дыма и копоти костерок несколько высохших сосновых лап, Сметанин еще немного подержал жестянку на огне, потом проворно сдернул ее с пламени и замотал подпаленной рукой.

– Прошу к столу, сударыня, – пригласил он. – Угощение не хуже, чем в Большом Кремлевском дворце во время празднования годовщины Великой Октябрьской социалистической революции.

– Болтун, – без всякого выражения в голосе произнесла Раиса.

– Это верно, – согласился с ней Сметанин, – с детства любил это дело. И кое-что еще, – добавил он многозначительно.

– М-м-м, – бессловесно замычала Раиса и устало качнулась на месте. – Какое все это сейчас маленькое, пустое, неприметное. – Она качнулась сильнее, на лице ее проступил пот, и Раиса проговорила мучительно, пресекающимся голосом, глянув как-то сквозь Сметанина, будто сквозь стекло: – Выжить бы!

Сметанин не ответил, обвел взглядом плоскую сухую падь, молодой соснячок, в котором они разместились, настырно подступающий к старым деревьям, по-змеиному сбрасывающим со своих стволов нездоровую шелушащуюся кору. Тонкие стволы ровных, будто бы искусственно созданных сосенок, украшали сочные прямые свечки – как знал Сметанин, съедобные, кисловатые, хорошо утоляющие жажду… Взгорбок справа зарос заячьей капустой, перезрелым папоротником-орляком, тоже съедобным, мода на орляк прикатила сюда с Дальнего Востока, Сметанину доводилось его пробовать в жареном виде; а на самой лысине взгорбка задиристо светился, подавая кому-то знак, яркий кипрей – трава сорная, невкусная, появляющаяся там, где по земле прошлась беда – пожар ли, смерч ли, либо какая-нибудь другая напасть, оставившая свой след.

Кипрей обязательно появляется в этом месте, старается прикрыть безобразие и за эту готовность помочь – ничем другим трава эта помочь не способна, – люди прощают кипрею бесполезность в хозяйстве, сорность и жесткость. Впрочем, не такой уж и бесполезный этот кипрей, из него при умелом приготовлении может получаться довольно душистый, сочного коричневого цвета чай, вкусом, конечно, далекий от настоящего чая, индийского или цейлонского, но если с сахаром, да с пряниками, то много лучше, чем обычная вода.

В некоторых местах кипрей, к слову, за способность давать коричневый, цветом схожий с хорошим чаем навар, зовут иван-чаем и никакого другого названия, кроме этого, народ там не знает.

За спиной рос папоротник, только не орляк, а какой-то другой породы, темный, таинственный, с широкими узорчатыми ветвями-опахалами, при виде которых у всякого человека обязательно что-то шевельнется в душе – папоротник этот колдовской, со своими загадками и тайной, рождающей то сладкое томление, то страх, то еще что-нибудь, обязательно обращающее мужика в ребенка, то далекую внутреннюю боль, словно бы в душу начинают стучаться предки, тревожат ее, и дух у этого папоротника могильный, с намеком: все там, дескать, будем.

Раиса словно бы мысли его подслушала, спросила устало и просто, будто речь шла о пустячной штуке:

– За что ты его убил?

– Ни за что, – не задумываясь, ответил Сметанин. Он и стрелял-то в молодого милиционера едва ли не машинально, не врубая мозгов, – надавил пальцем на спусковую собачку и послал пулю в готовно подставленную грудь… В следующее мгновение он понял, что Раиса его ответ не приняла, сощурилась колюче и добавил в свое оправдание: – Испугался я. Испугался, потому и выстрелил. Нам сейчас никак нельзя даваться милиции в руки.

– А позже можно? – слабо усмехнулась Раиса.

Сметанин не ответил. Наскоро перекусив, он достал из кармана лист бумаги – полетную простынь, невесть зачем там застрявшую, у Раисы попросил ручку – у нее как у торгового работника всегда с собой имелось что-нибудь пишущее – то дешевый шариковый прутик, то пластмассовое стило в виде пушкинского гусиного пера со вставленным в конец грифелем, то обычный карандаш, – разгладил бумагу и произнес, будто полководец перед боем:

– Та-ак. Из этого леса мы с тобой будем выбираться по науке. Как два солдата из окружения.

– Ты чего имеешь в виду?

– Карту нарисуем и будем выбираться по карте.

– Ты же сказал – по науке.

– А это одно и то же: что по карте, что по науке, главное – больше не попадаться. Что-что, а вот карту я всегда изобразить сумею… Я эти места с воздуха видел и слева и справа и еще хрен знает, с какой стороны. Не удалось сесть в поезд на станции – удастся на полустанке.

– Не убивал бы – не… – Раиса махнула рукой и замолчала. Лицо у нее – красивое, ладное, потяжелело, сделалось мужицким, неприятным. А какая, собственно, разница для Сметанина – человеком больше, человеком меньше, счет-то еще до этого милиционера был открыт. А раз открыт, то Сметанина не пощадят. Заодно не пощадят и ее.

Раиса всхлипнула.

– Не хнычь, – предупредил Сметанин, – слезами себе не поможешь. Не то средство.

Довольно быстро он нарисовал карту – ведь места эти он много раз видел с воздуха, точно нарисовал изгибы железной дороги – это было важно, обозначил станции, разъезды, даже старую водокачку с длинной гусиной шеей, подле которой поезда никогда не останавливались, обозначил – водокачку эту держали, видать, для каких-то стратегических надобностей, может, на тот случай, если снова потребуется паровозная тяга…

Едва видимым крестом он отметил на карте примерное место их теперишнего пребывания в тайге, по-мальчишески подул на бумагу, жирных меток оставлять нельзя, карты тогда хватит очень ненадолго… Сколько еще у них будет таких стоянок?

– Чем меньше – тем лучше, – глухо пробормотал он. – А ты, Рай, со слезами обращайся поаккуратнее. – Услышав, что Рая снова всхлипнула, он повысил голос: – Побереги это стратегическое сырье для будущих времен. Зря не расходуй!

Важно, очень важно было сейчас не промахнуться, не налететь снова на засаду, выйти из кольца. Конечно, на каждой станции милиции сейчас будет вдвое больше, чем в иные времена, поэтому надо будет как можно ближе выгрести к границе области и там перейти в другое «административное пространство». Для этого нужно будет сделать хороший пеший бросок. Выдержит ли его Раиса? Сметанин ощутил, как сердце в ушах отозвалось обеспокоенным стуком.

– Нас в тайге не могут обложить? – спросила Раиса, стерла с глаз слезы.

– Как?

– Как волков. С флажками.

– Для этого милиции, знаешь, сколько надо иметь?

– Поднимут охотников. Пионеров…

– Ага, октябрят с деревянными пистолетами.

– Колхозников снимут с сельхозработ.

– А горожан с заводов и фабрик, – стараясь, чтобы голос его звучал насмешливо, даже беззаботно, подхватил Сметанин, – на карту поставят судьбу пятилетки… Зато зубастый и агрессивный дяденька Волк будет изловлен, – усмехнулся Сметанин и снова углубился в карандашную карту. – Мы выплывем там, где нас никто и ждать не будет. Вот тут, – он ткнул в самый угол карты, где был нарисован косой кружок, обозначавший станцию Рязановку, – либо еще дальше, вот тут, – он ткнул карандашом за пределы карты, себе в колено, – где вообще другая область и другая власть. Милиционеры, конечно, такие же тупомордые, но фамилии у них уже другие. Мы их обманем, Рая, обязательно обманем.

Та сыро вздохнула.

– Дай бог!

– Только придется напрячься для марш-броска. Сделай ревизию продуктам, посмотри, сколько мы продержимся. В деревни, в магазины нам заходить нельзя – засекут.

– Продуктов у нас на три дня.

– Точно? Ты ведь даже в сидор не заглянула.

– А чего в него заглядывать? Я и без заглядывания все знаю… Ты ведь козлятину только варил, а я ее не только в мешок складывала, но и учитывала. Продуктов у нас ровно на три дня, больше не протянем.

– Ну, если экономно, то и пять можно продержаться.

– Если бы да кабы… Остатки мяса сгниют – жарко. Вот что нас может выручить, – она ткнула пальцами в крупные блеклые листья, – заячья капуста. Щавель есть, дикий лук, черемша будет попадаться… Но будешь ли ты есть черемшу с луком?

– Почему бы и нет?

– Не озвереешь?

– Не озверею. Но в весе малость потеряю.

– А для меня это – конец, без еды я не выдержу. Зачем я за тобою увязалась?

– А куда тебе деваться было? – раздельно, печатая каждую букву, произнес Сметанин. – А потом, Рая, давай не будем предъявлять друг к другу претензии… Не хватало нам еще с тобой поссориться. – Он хотел произнести слово «дурашка», придав ему особый щемяще-добрый оттенок, но не смог. Что-то теплое сжало ему горло – ведь Раиса из-за него вынуждена была поставить на карту все: жизнь свою, работу, быт, дом, все, что ей было дорого… М-м-м, какие все-таки немые, деревянные слова вертятся на языке, готовы выскочить изо рта, но цена им – полкопейки в базарный день, выскакивать наружу им никак нельзя. Как нельзя и размягчаться… И чему его только учили педагоги в привилегированной московской школе для особо одаренных детей? Впрочем, чего ворошить те годы, все это осталось в прошлом, возврата туда нет. Если только в мыслях, но и этот призрачный путь был ему неприятен – не хотелось возвращаться к показательному пай-мальчику, которым он был когда-то. А ведь он в свое время и преподавателей радовал, и родительский совет умилял своими пятерками… Все это ушло. – Прости меня, – давя в себе тепло, попросил он.

– За что?

– За то, что случилось, – он покрутил ладонью в воздухе, – за то, что сбил тебя с пути, за то…

– За то, что чуть не убил меня, – перебила Раиса Сметанина.

Сметанин от этих слов вскинулся было, но тут же согнулся: размашисто приложила его женщина, ударила, не жалея; впрочем, и он ее не жалел… Внутри возник злой огонь, и Сметанину захотелось высказать этой бабе все, что он думает о ней, он покрутил головой отрицательно, с трудом одолел возникшую в груди злость, засипел. Втягивая в себя воздух.

– Там, в самолете, – пояснила Раиса ему, как незрелому несмышленышу, и добавила: – Не убил и на том спасибо.

– До конца жизни буду перед тобой в долгу.

– Золотые слова. Только пустые…

Да-а, крепко бьет Раиса. Сметанин, стараясь, чтобы голос его звучал ровно, без сбоев, сухо – самое лучшее, чтобы он вообще не имел никакой окраски, – проговорил:

– Вернемся на круги своя, в нынешний день. Я хотел как лучше, а получилось как хуже. – Он помолчал немного. – Перед тобой я за все извинился… За то, что было и чего не было. Если бы из кустов на меня не попер этот недоумок в очках, расклад был бы совсем другой.

– Ты меня, Игорь, тоже извини. – В Раисе что-то перегорело, она увяла, сделалась какой-то усохшей, потеряла формы – одежда обвисла на ней, как на старухе.

– Давай еще минут пять и – конец привалу, попьем чайку с мятой да потопаем дальше, ладно? Нам надо вырваться отсюда, нам надо уйти!

С этим Раиса была согласна.

Гагарова хоронили в областном городе.

Там у него жили все родные – мать, целый выводок сестричек, отец-инвалид, не слезающий с самодельной коляски, склепанной из железной рамы, люльки и двух велосипедных колес… Шайдуков на похоронах стоял в сторонке, бледный, потный, страдающий от жары, боли и вины – все-таки он не доглядел, не просчитал ситуацию, он ее должен был прочувствовать хребтом своим, жилами, костями, сердцем, каждый заусенец вычислить и подстраховать, но он этого не сделал… Вот теперь хоть плачь, хоть кричи, да только кому он сейчас поможет своим плачем или криком?

Он опустил голову, опустил плечи, притулился к какой-то старой ограде, слушал надрывные сбивающиеся выступления… Тоскливо ему было.

Приехал генерал – начальник областного управления милиции, седой, представительный, как киноактер Всеволод Санаев, сказал о Гагарове такие слова, что женщины, находившиеся на кладбище, заплакали. Даже те заплакали, на чьих плечах находились милицейские погоны, хотя плакать им не было положено по службе.

Генерал подвел к могиле Гагарова несчастную, с сухими, до дна выгоревшими глазами мать, заставил ее первой бросить кусок земли на гроб сына, затем двое дюжих старшин подкатили к сырому глубокому распаху, на дне которого лежал узкий, обтянутый красным ситцем гроб, отца… Тот вяло зашевелил у велосипедного колеса рукой, стараясь зацепить в горсть желтой липкой земли, но силы в пальцах не было, сношенный организм подвел хозяина, отказал, и старик притиснул к лицу другую руку, приподнял угловатые плечи и задергался, затрясся, выдавливая из себя слезы вместе с последним смертным:

– Лучше бы я вместо тебя, сына, лег в гроб! Ах, сына, сына…

Начальник управления положил ему руку на плечо:

– Успокойся, отец! В милиции, к сожалению, погибают лучшие, а твой сын был лучшим из нас… – Генерал вытащил из кармана платок, вытер глаза. – Работа у нас такая, что милиционер редко доживает до старости – уходит раньше. Успокойся, прошу тебя.

Но старик не слушал седого генерала, продолжал рыдать.

Слова начальника управления родили в Шайдукове неясное раздражение, которое, в свою очередь, вызвало новый приступ тоски. «Ну что он говорит! Сказал прекрасную речь и ограничился бы этим, ан нет – потянуло товарища генерал-майора в какую-то странную философию».

Нагнувшись, генерал смял пальцами немного земли в комок, вложил в руку старика, но тот уже ничего не чувствовал, не ощущал – он утонул в своей беде. Тогда генерал сам бросил комок в могилу…

Покидая кладбище, начальник управления покосился на Шайдукова, и около генерала тут же оказался румяный майор, похожий на комсомольского вождя с красочного плаката, зашептал что-то на ухо, генерал посуровел лицом и проплыл мимо, а майор-комсомолец глянул на Шайдукова так, что тому мигом сделалось все понятно, и он еще ниже опустил голову.

«Вот и подписан приговор, вот и все, – продолжая пребывать в тоске и неведении, подумал Шайдуков, – пришла пора рассчитываться за потерю».

К наказанию он был готов – пусть с него вообще снимут погоны или отстегнут по одной звездочке, он все равно, даже если будет работать кладовщиком в колхозе, а не уполномоченным в милиции, достанет этого летуна… «Приговор подписан и лях с ним, на этом жизнь не кончается… Жалко будет только жену, Ленка будет очень сильно убиваться. По ней моя отставка врежет – не по мне, а по ней, вот ведь как!»

Шайдукова действительно отстранили от дела по поимке Сметанина, после убийства Гагарова оно вообще переходило в иной разряд, и им должны были заниматься уже не старшие лейтенанты, а солидные специалисты из области – майоры и подполковники… Как тот «румяный комсомольский вождь». Возможно, «вождь» и повел дело дальше, Шайдуков этого не знал. В районе тоже была создана группа по задержанию Сметанина. Во главе с капитаном Хомырем. Шайдуков в эту группу не вошел, ему за «просчеты по службе» понизили оклад, обещали понизить в звании, понижать в должности было уже некуда – глуше Тьмутаракани, как известно, города нет, должности ниже участкового инспектора в милиции тоже нет, а на фронте солдата дальше окопа посылать не принято – некуда, нет такого места…

Хотя зарплату Шайдукову и урезали, но портфель или, как говорят в милиции, кобуру оставили. А носить в кобуре можно было предметы по желанию – либо «макаров» с ослабленной пружиной, который был выдан Шайдукову в оружейке и записан в табельной ведомости, либо большую столовую ложку, либо свернутый в рулончик «Блокнот агитатора» уменьшенного формата, издаваемый в областном центре для повышения идейного и политического сознания трудящихся, либо кулек с семенами укропа для рассады – на выбор, словом.

Конечно, пообещали ему и с погон отстегнуть по звездочке, но в это Шайдуков верил, честно говоря, слабо, поскольку понижение офицера милиции в звании бросало тень не только на конкретного виновника, но и на районный отдел, и на все областное управление…

И все-таки бумага на понижение его, старшего лейтенанта Шайдукова, в звании, ушла наверх. Стало это ему известно, когда в районе он встретился с Хомырем.

– Ну что, лейтенант, нагородил ты дел, язви тебя под стол и под стул заодно, – проговорил Хомырь как-то очень уж сложно, непривычно для себя.

– Старший лейтенант, – машинально поправил Шайдуков.

– М-да, был старлеем, да стал леем, – Хомырь засмеялся, – лейкой огородной без носка и ручки. Все, спарывай звездочки с погон, сдавай жене на вечное хранение. Гляди, как бы вообще в младших лейтенантах не очутиться. – Смех Хомыря сделался издевательским. – Есть люди, которые за этим специально проследят. В печенках ты сидишь… У начальства. И у меня тоже. Вот тут вот. – Он попилил себя пальцем по горлу.

Впрочем, все это произошло несколько позже, а сейчас Шайдуков, мрачный, нечесаный, босой, погруженный в недобрые мысли, добиваемый тоской, сидел у себя дома в чистой половине, – дом у них с Еленой Алексеевной был поделен на две половины, белую и черную, – и ел окрошку. Жена умела готовить особую окрошку. Из домашнего кваса, квас же она готовила из простокваши, рецепт не оглашала – и правильно делала. Кто ни пробовал Еленину окрошку, тот обязательно хвалил: королевская еда!

Видя, что Шайдуков не в духе, Елена с расспросами к нему не приставала – все равно ничего не скажет.

А Шайдуков соображал, как же ему перехватить Сметанина? Голова была тяжелая, больная, будто с перепоя, хотя Шайдуков, честно говоря, не помнил, когда пил в последний раз. Где-то в начале лета, а вот когда конкретно и по какому поводу – выпало из головы совершенно.

То, что он загнал Сметанина в лес, – хорошо. В лесу летун долго не продержится – продуктов не хватит, чего-нибудь еще, и он обязательно вынырнет из дебрей, покажется на людях, постарается вновь выйти к железной дороге и сесть на поезд. Вот только где он выйдет? На этот вопрос Шайдуков и искал ответ.

Он съел окрошку, теперь машинально скреб ложкой по дну тарелки, скреб и скреб, будто ничего не видел, – подносил ложку ко рту, прикусывал край зубами и снова опускал в тарелку. Елена удивленно следила за ним, брови от недоумения слились у нее в единую изящную гусеничку. Наконец она не выдержала:

– Ты чего, друг ситный?

Шайдуков понимающе кивнул и положил ложку в тарелку. Попросил:

– Налей еще окрошки.

– Вкусно?

– А то ты не знаешь, – он поморщился – горько и муторно ему было, – только вкуса я что-то не ощущаю.

– О чем ты думаешь?

Он улыбнулся невесело.

Елена удивилась: очень уж неведомым, чужим языком заговорил ее муж.

– Где ты это вычитал? У какого писателя?

– У какого-то малоизвестного итальянца. Фамилию не помню.

– Ну и башка у тебя – всякую чушь запоминает, – Елена укоризненно покачала головой, – нет бы запомнить что-нибудь дельное…

– Память, память, память. – В Шайдукове словно бы что-то заело, иголка завязла в глубокой борозде пластинки и теперь рождала одно и то же слово. Шайдуков посмотрел на часы и неожиданно вскочил, с грохотом отодвинув от себя стул. – Отставить окрошку, жена!

Он вычислил, где должен выйти к железной дороге Сметанин. В тайге Сметанин долго не продержится, пробудет ровно столько, на сколько у него хватит продуктов. Охотиться он не мастак, зверя сейчас даже профессионалы не очень-то берут, зверь в тайге пошел очень осторожный, хитрый, с загадкой, которая не каждому ведома, а уж городскому летчику секреты звериные неведомы и вовсе… Ну убьет он одну козу, убьет две – они его все равно не спасут. Больше двух он вряд ли сумеет уложить. Да и запас патронов у него в карабине крохотный…

Сметанинского карабина Шайдуков не боялся – в конце концов, он тоже небезоружный, да и не бояться стволов в чужих руках его еще в средней школе милиции научили… Он притопнул босыми ногами по полу.

– Жена, где мои сапоги?

– Ишь, Государь Всея Руси! Мы, Николай Второй! Подать сюда Тяпкина-Ляпкина, – насмешливо проговорила Елена.

– Сапоги! – коротко, жестким тоном, который редко позволял себе в доме, потребовал Шайдуков.

Перед обедом жена унесла его извозюканные в грязи, давно не чищенные сапоги куда-то на задворки, чуть ли не на огород, чтобы вымыть их и высушить, а потом надраить ваксой, либо пусть Шайдуков сам штукатурит обувь кремом и натирает до зеркального сверка… Он любит, когда в сапоги можно смотреться. В прошлом аккуратный Шайдуков всегда так и поступал, драил сапоги до блеска – ну будто новобранец в армии… Но в армии на нем отделенный сидел верхом, заставлял наводить чистоту из-под палки, а здесь он действует добровольно.

– Быстрее! – прокричал Шайдуков, прилаживая к широкому поясу, вдетому в шлевки брюк, кобуру с пистолетом.

– Да они же сырые!

– Плевать!

– Вот сумасшедший!

Чертыхаясь – мокрая кожа на ногу не лезла, сопротивлялась, – он кое-как натянул на себя сапоги, брызнул во все стороны мокретью. Носки в сапогах мигом пропитались влагой, под ступнями противно захлюпала сырость.

Он вынесся на задворки, где под навесом стояла штатная техника, положенная всякому сельскому милиционеру – двухцилиндровый мотоцикл с прицепной люлькой, вывернул руль и задом выкатил технику из-под непромокаемой толевой крыши.

– Когда вернешься? – выскочила на крыльцо жена. Риторический вопрос, который всегда вызывал в нем раздражение – ну чего без толку спрашивать? Ведь он на своей непредсказуемо-сумасшедшей работе не принадлежит себе, работа его не имеет ни временных норм – это только нормальные люди корпят от и до, а потом идут домой, ни тех законов, по которым живут обычные люди, мещане, как их называют, а милиционер даже ночью в постели во сне или в обнимку с бабой – милиционер, он обязан думать о преступниках, всесоюзном розыске, отпечатках пальцев и уголовной картотеке, которую каждый участковый создает для самого себя, поскольку в вверенной ему территории обязательно надо знать, кто в какую сопелку сопит и какую кашу ест по утрам, – поэтому Шайдуков не ответил на глупый вопрос.

Всем телом он навалился на торчащую прямым сучком железную педаль завода и с маху запустил мотор мотоцикла.

Через минуту он уже трясся по пыльному сельскому проселку, стараясь выжать из мотоцикла побольше скоростенки, но скорость выжимать было нельзя – на ухабистой, в рытвинах и канавах дороге, разбитой колхозными тракторами, разрытой свиньями, испоганенной и разбитой, легко можно было перевернуться.

Как же он раньше не догадался, не высчитал, что Сметанин выйдет к железной дороге около Поганца, маленькой станции, находящейся на границе двух областей, – вот олух царя небесного!

Дорога вытряхивала из него всю начинку, выворачивала – только что съеденная окрошка чуть ли не из ноздрей выливалась, сердце, один раз оборвавшись, сидело теперь в глотке, тело болело, крестец был отбит о жесткое седло (сегодня оно было очень жестким, вчера таким не было), треск мотора застревал в ушах, проникал в мозг, дробил, превращая его в лапшу, губы от прикусов тоже болели.

Из-под колес с заполошным квохтаньем вылетали местные, не знакомые с правилами уличного движения куры, с визгом уносились в сторону поросята, вся живность, попадавшаяся Шайдукову по дороге, испытывала нервное потрясение: коровы после этого обязательно перестанут доиться, куры нестись, быки исполнять свои бойцовские и мужские обязанности, а индюки, собравшись в толпу, заявят о своей эмиграции на Дальний Восток. Там они образуют тихую показательную колонию, которую не станут тревожить ни люди, ни лесные звери, ни железные машины.

Главное для Шайдукова было попасть на станцию Поганец засветло, в темноте уже будет поздно, только засветло, хоть кровь из носу, – иначе Сметанин уйдет.

И как он раньше не дотумкал до очередного хода Сметанина, как же раньше не распознал его следующее движение!

В глаз на лету вкатилась какая-то мошка, высекла слезу, забила пространство туманом, но останавливаться было нельзя, всякая остановка сейчас страшила Шайдукова больше, чем пуля, выплюнутая стволом сметанинского карабина.

Он прибыл в Поганец в то самое время, которое называют «между волком и собакой», когда серый шевелящийся воздух густеет, делается вязким, в домах зажигаются огни, мир обретает трехмерность, до этого он просто был безмерным, – и в нем находится место и всякому человеку, и уютному застолью, и вечернему чаю, и очередной безликой передаче, демонстрируемой по телевизору.

Увидев медленно уплывающий в густеющее серое пространство красный фонарь, прикрепленный к хвостовому вагону товарняка, Шайдуков охнул, поразился схожести этого огня с огнем дрезины, когда они с молчуном Раковым везли мертвого Гагарова в больницу, еще на что-то надеясь, – что-то потянуло его к этому товарняку, что-то в вагонах его было… Шайдуков дал газ, устремляясь вслед за поездом.

Дорога шла параллельно железнодорожному полотну, это Шайдуков тоже брал в расчет, но долго идти так она не будет, проселок свернет вправо, чугунная колея влево, до этой вилки надо успеть прощупать весь состав, все вагоны.

Эх, притормозил бы машинист хотя бы немного, но нет, у него своя задача, график, план, скорость на каждом участке рассчитана специалистами, да и не видит машинист запыленного грязного милиционера, скачущего на своем железном коне, как индеец на мустанге, Шайдуков поддал газу, под колеса попала коряга, присыпанная пылью, тяжелый мотоцикл раскрошил ее, взбил вонючее пушистое облако, и в следующий миг участковый почувствовал, что мотоцикл взметнулся в воздух, люлька приподнялась одним боком, задрала вверх колесо – пустая она была много легче веса человека и уж тем более самого мотоцикла, Шайдуков подался вправо, наваливаясь на люльку, подумал, что милиционеров давно надо приравнять к циркачам и за вредность работы выдавать молоко.

Когда мотоцикл приземлился, Шайдуков почувствовал, что все кости у него нехорошо хрустнули, – причем удар пришелся на каждую косточку в отдельности, тело словно бы пробило электричеством. Шайдуков в очередной раз раскровянил себе нижнюю губу и прикусил язык.

В краткие опасные миги следующего прыжка, уже на лету, он достиг последнего кондукторского вагона, груженного бурым углем Кузбасса, заглянул в тамбур, увидел там старичка в железнодорожной фуражке, похожего на печеный гриб; старичок сидел на перевернутом продуктовом ящике, вольно вытянув ноги и закрыв глаза – похоже, он спал. Кондуктора товарняков могут спать в любых условиях, где угодно, даже в домне, это Шайдуков знал… Больше в открытом, продуваемом всеми ветрами тамбуре никого не было. Участковый выругался, отплюнулся в сторону кровью и погнал мотоцикл дальше.

Следующий вагон с кондукторской будкой был наливной – приземистая рыжая цистерна со стертой надписью, «засекреченная», как говорят в таких случаях досужие остряки, – в тамбуре наливного вагона никого не было.

И следующий тамбур был без начинки.

«Если летун определился в одном из вагонов, то находится он только в середине поезда, середка – самое безопасное место для таких деятелей, как он, на поворотах ни машинист, ни кондуктор середки не видят, она попадает в мертвую зону… Сметанин здесь, точно здесь, он жук тертый, рисковать не будет».

Но для очистки совести надо было проверить все вагоны, имевшие кондукторские будки, до самого тепловоза.

И точно – в середине поезда, где трепыхался из стороны в сторону на разношенных осях маленький старый вагон-двадцатитонник, Шайдуков засек светлый промельк, словно бы кто-то встревоженно выглянул из окна, понял, кто это был, и зло отплюнулся кровянистой слюной.

В груди у него родилось торжествующее сипение – есть все-таки Бог на свете, он добавил газу, прижал мотоцикл к железнодорожному полотну, пошел впритык к шпалам, почти касаясь колесами их черных смолистых торцов, вытащил из кобуры пистолет.

– Эй! – закричал Шайдуков что было силы. – Выпрыгивай из вагона, граждане, иначе буду стрелять! Выпрыгивай, кому я сказал!

На ходу он потыкал пистолетом в сторону тамбура, подумал, что если Сметанин сейчас высунет из какой-нибудь щели ствол своего карабина, то стрелять ему он не даст, опередит разбойника. Одновременно Шайдуков косил глазами на дорогу, боялся, как бы под колеса не попала очередная дубина, либо не нарисовалась яма… Если мотоцикл прыгнет еще раз, то в седле Шайдуков не удержится.

Но под колесами продолжала шуршать укатанная щебенка, мотоцикл по ней шел ровно, он приподнялся на сиденье и снова ткнул коротким дульцем «макарова» в тамбур, закричал, заводясь:

– А ну, кому я сказал, выгребайся! Стреляю!

В тамбуре неожиданно поднялся с поднятыми руками Сметанин, плоское серое лицо его было почти неразличимо в вязком вечернем воздухе, вместо лица была какая-то резиновая каша или как она там называется – гуттаперчевая? – горка каши с плоско придавленным верхом, где не было ни носа, ни губ, ни глаз, но это был Сметанин. С ним же находилась и подельница, Шайдуков ошибиться не мог.

Подельница поднялась рядом со Сметаниным.

Шайдуков показал пистолетом вниз – поезд останавливать не буду, спускайтесь, иначе стреляю, Сметанин все понял и готовно покивал головой, Шайдуков отжал мотоцикл от полотна, освобождая место для прыжка. Сметанин глянул вниз и внезапно схватился за сердце.

«Где же у него карабин? У ноги, что ли? Стоит заряженный наготове?» Момент для стрельбы Сметанин пропустил, если он сейчас вздумает пальнуть, Шайдуков тем более опередит его. Он снова повел стволом «макарова» вниз – прыгай! Сметанин опять согласно покивал головой – сейчас, мол, выпрыгну – и вдруг резко повалился спиной назад, выталкивая из тамбура Раису на обратную сторону насыпи, на левый, противоположный бок поезда, потом хищно и гибко развернулся сам и также вывалился из тамбура. Две фигуры мелькнули на той стороне насыпи, разделенные товарняком, Шайдуков выстрелил в прогал между колесами, удивился, почему же отдача не ударила в руку, в тот же миг понял, в чем дело и болезненно сморщился: на курок-то он нажал, но выстрела не последовало, ослабшая пружина обоймы опять не дослала патрон в ствол.

Выругался – столько раз просил у оружейника, чтобы дал пару новых обойм – не дает! Должны же быть у сельского мусора – извините! – запасные обоймы или нет? А если случится большая стрельба? Он чуть не ударил рукояткой пистолета по железному кожуху фары и сплюнул кровью – раскуроченная нижняя губа продолжала сочиться.

Под колесо угодил припыленный камень, мотоцикл сбило с него в сторону, руль вильнул, люльку мотануло, и Шайдуков чуть не свалился с седла. Споткнулся на ровном месте, что называется.

Резко затормозил, спрыгнул с мотоцикла, присел и, выставив перед собой пистолет, начал вглядываться в противоположную сторону полотна – что там? Сметанина с Раисой не было видно – успели оторваться, нырнули в высокую зелень.

– Ну, быстрее, быстрее! – молил Шайдуков машиниста, медлительный тепловоз, всякие сверхъестественные силы, чтобы товарняк как можно скорее протащил свои вагоны мимо него, но мольба его не доходила до адресата, колеса стучали ужасающе медленно, состав плелся еле-еле, машинист словно бы назло Шайдукову, прикрывал разбойника-летуна.

Не удержался Шайдуков, начал хлопать рукоятью «макарова» по верху фары и подгонять поезд:

– Ну! Ну! Ну!

Наконец проследовал последний вагон с рубиновым неземным огнем, окрашивающим ободранные доски старого угольного пульмана в дорогой цвет, из кондукторской конторки торчали подошвы больших стоптанных сапог – ровесник дедушки Ползунова, родоначальника отечественного паровозостроения, спал мертвецки, такой сон бывает хуже тяжелого опьянения, Шайдуков в два прыжка одолел насыпь, ухнул в яму, поросшую злой старой крапивой, пулей вылетел из нее и, разгребая руками комаров, попытался определить, куда же унесло Сметанина с Раисой?

Метров двести он бежал вслепую, натыкаясь на кусты и осклизлые коряги, проваливаясь в травянистые, сверху ровно прикрытые и потому на первый взгляд неопасные выбоины, потом остановился. Отдышался поспешно.

– Ладно, – пробормотал он, – пусть это будет промежуточная встреча. – Но и промежуточная тоже зачтется. Сейчас все засчитывается, все суммируется… Он знал теперь, куда, в какой угол метнется Сметанин. Сметанину от него не уйти. И крале его тоже не уйти, хотя она, судя по всему, ни в чем не была виновата. Хотелось бы в это верить.

Вернувшись на станцию, он по диспетчерской связи соединился со следующим железнодорожным пунктом и попросил передать в местное милицейское отделение телефонограмму. Телефонограмма была короткой. «В кондукторском тамбуре шестнадцатого вагона преступником оставлен карабин, из которого предположительно был убит сотрудник милиции Гагаров. Прошу оружие немедленно снять, составить акт и переправить в райотдел». Под телефонограммой Шайдуков поставил свою подпись.

Тот факт, что Сметанин остался без оружия и его теперь можно было брать без особой опаски, облегчения Шайдукову не принес, муторное состояние никак не проходило. Домой он вернулся в настроении хуже некуда. Жена даже побоялась с ним разговаривать: такой муж равен двум пожарам, трем наводнениям и шести переселениям из одного дома в другой.

– Ты знаешь, Рай, этот деревенский мент ведь запер нас в тайге, – пожаловался Сметанин, грея руки у костра. Ночи стали сырыми, длинными, из-под земли, откуда-то из душной мокрой глуби, поднимался нездоровый туман, просаживал до костей – когда он окутывал тайгу, влажной тяжелой ватой повисал на ветках деревьев, то не спасал даже огонь – около костра было так же сыро и прохладно, как и везде. – Запер нас и засов на двери задвинул.

– Ты лучше о еде подумай, продукты кончаются. Что есть будем?

Вытащив руки прямо из пламени – в огне держал, и ничего, – Сметанин сморщился недовольно:

– Опять я?

– А кто же еще? Федор Михайлович Достоевский? – В голосе Раисы зазвучали трескучие скандальные нотки.

«Кухня! Всюду одно и то же – кухня, кухня, кухня. – Сметанин снова сунул руки в пламя, ему казалось, что он заболевает или уже заболел, внутри – сплошной холод, один лишь холод и больше ничего. – Пахнет подгорелыми котлетами, каждый старается плюнуть в кастрюлю соседа. Ну чем, спрашивается, одна баба отличается от другой? Только тем, что умеет резвее раздвигать ноги? А так что у одной кухонное воспитание, что у другой, что у третьей – ничем иным любезные отечественные дамочки из окружающей среды не выделяются».

– Жаль, карабин в тамбуре оставили. – Сметанин зябко передернул плечами. – С другой стороны, что карабин без патронов? Обычная дубина… Но дубину можно добыть и в другом месте.

Он, похоже, говорил сам с собою, Раиса в его сторону даже головы нет повернула, Сметанина задела ее грубость, который как ни скрывает какая-нибудь красивая образованная особа, обязательно проступает наружу…

– Ладно, попробую чего-нибудь добыть и без карабина, – наваждение у Сметанина прошло, и он, словно бы вернувшись в этот мир, улыбнулся Раисе виновато и открыто, – ну будто не был только что раздражен… Подумал невольно: мужицкая доля такая, что никогда мужчина не будет прав перед женщиной – ни в доме, ни на улице, ни в тайге, с этим неравенством надо было мириться. Остается только посочувствовать мужской половине человечества, Сметанин в этом смысле был таким же, как и все.

Раиса настороженно покосилась на него – она только что видела недобрые, лишенные блеска глаза Сметанина, – ну совсем, как у мертвеца, сжим рта был холодным и каким-то синюшным, и вдруг он так резко изменился…

– Но ты тоже подсобляй мне, вступай в борьбу за урожай. – Он хотел, чтобы голос его был наполнен теплыми тонами, но ничего из этого не получилось – слишком неуютно и холодно сделалось в тайге, внутри тоже было холодно, и вообще – в лесу запахло осенью. – Помоги, пожалуйста!

– Каким образом?

– Есть же подножный корм, его здесь вдоволь, ты сама говорила… Пора черемши, лука и щавеля кончилась, но начались ягоды. Голубица, малина, морошка, костяника, княженика. Что еще? Грибы. Очень вкусная и сытная штука – грибы на вертеле, запеченные в тихом огне, когда нет пламени, а есть только сизый жар, горячие распаренные грибы, присыпанные солью – первейшая штука на всех таежных пирушках…

– Я не разбираюсь в таежных грибах… А вдруг наедимся какой-нибудь дряни? В тайге нам никакой врач не поможет, – тут Раиса сделала чисто мужской жест, типично блатной, – и как только Сметанин раньше не заметил в ней ничего блатного? Раиса потыкала себя пальцем по горлу, как ножом. – Вот что мы получим…

– Есть простой народный способ – кинуть грибы в соленую воду. Если изнанка гриба или срез ножки изменит цвет, посинеет или почернеет – такие грибы есть нельзя, а если цвет останется ровный, прежний – гриб этот съедобен.

С сомнением покачав головой, Раиса произнесла:

– Хорошо, что соль у нас есть… Хотя и немного, но есть.

– Вот и будем действовать в этом направлении.

– Ответь мне на один вопрос: мы долго еще будем сидеть взаперти вот тут, – она провела рукой вокруг себя, – в этой чертовой тайге, в комарье, в грязи? Еще не хватает клеща какого-нибудь подцепить. Энцефалитного.

– Энцефалиты опасны в мае, в июне, ты же сама знаешь, а сейчас энцефалита в тайге нет. – Сметанин старался говорить мягко, терпеливо, от недавнего раздражения не осталось даже следа; ведь если Раиса сейчас взбрыкнет и уйдет от него – это будет плохо. В одиночку она выберется из леса – скорее всего, это будет так, – и для нее в таком разе все может кончиться благополучно, из соучастниц она, скорее всего, перекочует в свидетельницы, а может быть, даже вообще в пострадавшие, а вот Сметанина утопят. Выходить из тайги надо только вдвоем. – А что касается вот этого, – он так же, как и Раиса, обвел себя рукой, – ты же видишь, в какой заднице мы сидим! Надо малость выждать. Придет время выходить – выйдем. Без потерь… Обещаю.

Метрах в пятнадцати от их стоянки вился чистый, рябой от быстроты, с которой вода сваливалась вниз, ручей – вполне возможно, золотоносный, в ручье, как засек Сметанин, водились хариусы, – но поймать хариуса было трудно, – и ленки. Ленок в здешних местах обитал отменный – мясистый и неповоротливый, тугодумный, иного ленка медведь, выловив лапой из воды, уже жует, а ленок все еще сообразить не может, что же такое с ним происходит.

У Сметанина с собою был небольшой складной нож, привезенный когда-то из Германии, нож этот специально был сделан для загородных приключений, имел двухрожковую вилку, чтобы можно было поесть культурно и кусок колбасы взять не руками, а вилкой, и нержавеющее, сработанное из золингеновской стали лезвие, и аккуратный штопорок, который был сработан так, что змеевик никогда не вылезал из пробки, не раздирал мягкую плоть и не оставлял после себя мусора – всегда в отличие от отечественных штопоров выдергивался вместе с пробкой… Все в этом ноже было сделано с толком и любовью.

Сметанин всегда носил с собою нож в заднем кармане брюк, складень этот заморский не раз выручал его по части «нарезать хлеба и колбасевича», помогал с форсом, гиканьем и хлопаньем открыть бутылку местного «плодо-овощного» вина и удивлял собутыльников тем, как рукасты гансы – умеют все-таки изготовить толковую вещь.

Он выбрал ровную, не толстую и не тонкую ольховину, чье семя явно было занесено сюда птицей, поскольку ольха поблизости не росла, срезал, ошкурил, сучок, находившийся на конце, подрубил, чтобы нож половчее лег на древко, отщипнул вилку.

Привязал нож к древку – получилась острога. Хотя вилка и не имела бородок и была не так надежна, как настоящие остроги. Но все же рыбу ею можно было добыть.

– Если повезет – поедим сегодня ухи, – проговорил Сметанин, стараясь нагнать в голос побольше мечтательных ноток.

– Не загадывай, – одернула его Раиса, – когда принесешь рыбу, тогда и поедим.

Теперь надо было решить вопрос с факелом. Без факела рыбу не взять – разбежится, едва Сметанин войдет в черный ночной ручей, а таинственный свет факела заколдует ленка, его тогда не только острогой – руками можно будет брать. Для факела нужно было отыскать узловатые смолистые ветки, желательно потолще, с застругами, в сере, сырые. Сырые будут гореть дольше.

С этим дело оказалось посложнее, чем с древком для остроги, Сметанин до крови ободрал себе руки, извозюкался в смоле, изошел матом, прежде чем нашел три подходящие ветки. Приволок их к костру, устало повалился на землю.

– Ты чего? – недобрым тоном поинтересовалась Раиса.

– Теперь будем ждать темноты.

Не нравилась ему нынешняя Раиса, стала совсем другой, не то, что в городе, на съемной квартире – что-то с ней произошло: либо нервы сдали, либо сердце, либо разрушился сцеп, позволяющий человеку держаться в собранном состоянии… Надо было возвращать Раису на исходную точку. Только вот как?

Путь был один. Сметанин немного отдохнул, потом ополоснул в воде ободранные зудящие руки и достал из кармана золотой кулон на опасно тоненькой, – вот-вот оборвется, – цепочке, украшенный блескучим прозрачным камнем, протянул Раисе.

Та мгновенно расцвела, будто пятнадцатилетняя девчонка. Ну словно бы никогда не видела таких кулонов. Проговорила неверяще, каким-то подростковым хрипловатым голосом:

– Это мне?

– Разве здесь кроме тебя есть кто-то еще?

Раиса повесила кулон на шею, достала пудреницу, в которую было врезано маленькое круглое зеркальце, глянула в него пронзительно. Восторг нарисовался на ее лице, она минут пять не могла отвести взгляд от крохотного блестящего кругляша. Еле-еле оторвалась от пудреницы. Молвила огорченно:

– Жаль, большого зеркала нет!

– Будет. В Москве все будет.

– Где она, Москва-то? До Москвы столько дол, столько гор, столько рек! – Раиса вновь поднесла пудреницу к лицу.

Так Сметанин и оставил ее у костра, среди комарья и сырости, с пудреницей у лица, спустился к ручью, попробовал рукою воду. Студеная!

«Если от Раисы вновь запахнет кухней, подгоревшей треской и гнилым чесноком – подарю еще один кулон. Рецепт хороший, проверенный. Возьмет кулон и успокоится. Отпускать ее от себя никак нельзя». Не потому нельзя, что она выдаст его милиции и наведет на след – этого Сметанин как раз не боялся, для того, чтобы накрыть его в тайге, нужна полновесная воинская часть, не менее трех сотен человек, – он боялся остаться один, сломать в тайге ногу, заболеть ангиной, воспалением легких, трясучкой, – совершенно не опасался ответить перед законом за все совершенное им, а вот этого опасался.

Ему нужна была Раиса, нужна больше, чем он ей. Раиса это чувствовала и спекулировала на слабости Сметанина, устраивала разборки, пахнущие кухней.

– Всему свое время, – пробормотал Сметанин и еще раз попробовал воду. Сейчас она показалась ему еще более студеной, чем пару минут назад. Сметанин невольно ойкнул, холод словно бы током пробил его.

Хорошо бы остаться на берегу, но с берега ленка не возьмешь – в воду придется лезть обязательно. Только вот как лезть – босиком или в ботинках? Ботинки Сметанину было жаль – заморские, знаменитой марки «саламандра», не для тайги и рыбной ловли, скорее для прогулок по Монмартру и Трафальгарской площади, и все-таки в воду придется лезть в ботинках. Иначе он останется вообще без ног.

Сметанин глянул на небо. Лезть в ручей было еще рано.

Хотя на востоке, в далекой синеве уже замерцали слабые серые точки – ранние звезды, середина небесной выси была еще чистой, ни единого пятнышка, ни темного, ни светлого, а на западе вообще был день, ночь пока даже не намечалась, а Сметанину нужна была ночь.

– Те-емная ночь, только пули свистя-ят по степи, только ветер шумит в проводах, – негромко запел он, ощутил, как к горлу начала подступать тоска, а в лицо ударил железный февральский ветер, – он вспомнил детское прошлое, почувствовал себя маленьким человеком, школяром, у которого все еще впереди, и что важно – впереди развилка, на которой надо сделать выбор… Но Игорек Сметанин его уже сделал, назад вернуться не дано.

Волшебство может совершаться только в книгах и в кино, в жизни его не бывает, в жизни в ходу совсем иные сказки, иные забавы, иные мерки и иная расплата за содеянное.

– Те-емная ночь, только пули свистя-ят… – он встрепенулся, глянул в рябую воду ручья, усмехнулся печально, – только пули свистят и больше ничего… Ничего нет. И не будет. Ни прошлого, ни настоящего, ни будущего.

Вновь печально усмехнулся: что-то он сам с собою начал разговаривать, это плохой признак.

День долго не желал сдавать свои позиции, все пытался турнуть ночь и сомкнуться со следующим днем, но ночь была все-таки сильнее, поскольку наступала ее пора, выдавила день из тайги, оттеснила за хребты на запад, сделалось много холоднее, чем час назад, местные пичуги замолкли разом – ночь и их загнала в укрытие, деревья в сумраке огрузли, обрели таинственность, тайга стала опасной: мало ли чего может в ней произойти?

Он вернулся к костру, и Раиса вздохнула облегченно: наконец-то! Значит, она все-таки опасается дремучего здешнего леса. Закутавшись в платок, Раиса пугливо глянула в вязкую темноту деревьев: и зубастые скелеты там могут быть – сейчас как раз их время, и разные упыри с окровяненными ртами, любители выпить вечерком, в предночии пару литров свежей крови, о которых она слышала много чего от своей бабушки, и лешие, и эти самые… ну, вы понимаете, кто именно, и разные другие звери.

К костру может и медведь шагнуть из темноты, и волк на животе подгрестись – у костра она всем видна, как на ладони, сама же, беззащитная, не будет видеть никого.

– Мне пора, – сказал он, – время наступило… Рыба ждет не дождется.

– Я с тобой, – проговорила Раиса тихо.

– Пошли. Что, боишься оставаться одна?

– Боюсь.

– Пошли. Мне с тобою тоже будет веселее. Мы с тобой теперь, как два сапога – пара.

– Ага, парочка – баран и ярочка.

– Не берусь с тобою спорить, ты все равно возьмешь верх. – Сметанин когда хотел, умел быть милым, близким, таким необходимым, что для Раисы никого другого, кроме него, просто не существовало, но чаще он злил ее, выводил из себя, в ней что-то замыкалось, словно бы внутри закоротили некие биологические провода, делалось ознобно, в ушах начинал раздаваться злой звон, и она была готова схватиться за нож. Видать, в ее роду был кто-то из разбойников, хорошо знавших свое ремесло. – Женщина в споре с мужчиной всегда бывает права, – продолжил Сметанин, – спор выигрывает любой. Нет такого спора, в котором она не взяла бы верха. И аргументов-то у нее совсем немного, три всего, но зато как она ими оперирует! – Сметанин восхищенно поцокал языком.

– Как? – не выдержав, спросила Раиса.

– Она выигрывает всякий спор потому, что «да» у нее – это да – р-раз! «Нет» – это нет – два, и «да» потому что нет – три. Можешь возразить?

– Философ! – Раиса не хотела включаться в словесную игру, не было настроения, подарок Сметанина проливал свет на душу недолго – золотая безделица приелась быстро, хватило всего минут на сорок. – Пошли, философ, к ручью.

Сметанин от сизых чадящих жаром угольев запалил смолистый сук, с сожалением посмотрел на костер, на угли, – хороши для шашлыка, – проговорил словно бы для самого себя:

– Погаснет ведь!

– Ну и лях с ним, – без особого сожаления произнесла Раиса. – Пошли!

«Пустые разговоры, никчемные диалоги, – с тоской подумал Сметанин, – будто я неживой и все, что происходит – происходит не со мной. Где я, что я? Что со мной? Как мое имя, как моя фамилия?»

Свет факела раздвигал темноту, звезды над головой сделались крупнее и ярче, казалось бы – все должно быть наоборот, трескучий яркий огонь факела должен отбросить звезды в высоту, загнать в занебесье, утишить их свечение, а получилось вон что – звезды опустились ниже, сделались ярче и мягче. Это был добрый знак.

Ручей этот не был золотоносным, дно его имело много каменных проплешин, камешник гнездился лишь в ямах – галька катилась с течением из верховий, нигде не задерживалась, оседала только в выбоинах.

«Золото бывает там, где песок, камни, галька, на огородах, среди грядок, оно не водится… Или это не так?» Сметанин подивился тому, что не знает некоторых простых вещей, которые должен был бы знать. Ведь он и сам боком, не совсем праведным, тоже примостился к золоту…

Факел трещал, плевался смолистыми брызгами, свет хоть и казался ярким, но был все же не очень силен, сюда бы больше подошла карбидная шахтерская лампа, лучшее, что может иметь человек, взявший в руку острогу, но на нет и суда нет, – свет был неровным, воду пробивал с трудом, каждая выбоина на дне обретала диковинную тень, которая шевелилась, будто живая, распускала свое тело, кого-то ловила.

Первого ленка Сметанин распознал по тени – самого ленка не было видно, он слился с дном, сам сделался глинистым, осветленным, неровным, будто размятым на дне, а вот тень от него была рыбой – изящно удлиненной, зауженной к хвосту, Сметанин невольно остановился – не поверил, это рыба. Нет, это не рыба, а обманчивая игра света, прикасающегося к тени. Толкнул тень ногой, и она резво сорвалась с места, понеслась вверх по течению – был ленок и не стало его. Все ясно. Сметанин двинулся дальше.

Если встретился один ленок – встретится и другой.

Рыба в этом ручье водилась, он понял это раньше и, видать, ее было много – сделал шагов десять, стараясь загребать воду как можно тише, и увидел еще одного ленка, больше первого, но такого же неприметного, сливающегося с дном. Если бы не тень, острые глаза Сметанина не засекли бы его.

Прицелившись острожкой в пятно, в середину, он ударил. Но, видать, Сметанина обманул неровный свет, он сместил острожку немного в сторону и промахнулся.

– Ну что, есть? – прокричала с берега Раиса.

– Пока нет.

– Давай быстрее, мне страшно! И комары уже совсем заели.

– А меня просто съели.

– До костей загрызли!

– Иди к костру.

– Не-а, – донеслось с берега жалобное, – мне одной страшно!

Он нашел третьего ленка, длинного, изящно зауженного к хвосту, спаянного с собственной тенью, похожего на небольшую торпеду, застывшего в течении, ленок стоял носом к скату воды, хотя все рыбы обычно стоят головой и, чтобы не смыло, лавируют хвостами, аккуратно приподнял острогу и, прицелившись потщательнее, изгнав из себя дрожь, возможность сделать какое-нибудь неверное движение, ударил.

Попал! Ленок забился на острожке, окровянил воду, у небольшой рыбины крови оказалось, как у большой, Сметанин прожил ее посильнее ко дну и торжествующе закричал:

– Е-есть!

Оглянулся на берег. Раиса стояла метрах в двадцати от него, упершись ногой в замшелое черное бревно, едва приметная, прозрачно растворяющаяся в темноте. Сметанин нагнулся, нащупал под острогой плотное тело рыбы, загнал пальцы под жабры, чтобы ленок не выскользнул, и лишь потом дернул вверх древко, освобождая рыбу. Побрел к берегу, чтобы отдать добычу Раисе. Колючая, пробивающая до костей вода сделалась, кажется, немного теплее, – во всяком случае, было уже не столь холодно, как раньше, и это взбодрило Сметанина. Привык он, значит, притерпелся.

Минут через семь он добыл второго ленка. Радость сменилась досадой – ноги у него ничего не чувствовали, мокрая обувь (фирмы «Саламандра») бесформенно расползлась, обратившись в подобие чуней – плетенных из веревок лаптей, в которых ходили крестьяне прошлого века, – и Сметанин поспешно выскочил на берег. Туфли простудно сипели, во все дырки струйками выбрызгивала вода.

Сметанин ощупал ноги руками, до колен они ничего не чувствовали, были чужими, сами колени прощупывались еле-еле, дальше кожа была живой, реагировала на прикосновения пальцев.

– Ладно, – поняв, в чем дело, произнесла Раиса. – Двух рыб для ухи хватит.

– Я, пожалуй, попробую еще одного зацепить, – проговорил он неуверенно.

– А не заболеешь?

– Не знаю, – признался он и полез в воду, перемены в Раисе злили его, на кухонные рецидивы ведь никакая мужская душа не отзовется благодарно, запах подгорелой рыбы никому не нравится, кроме того, он понимал, что если застрянет в тайге, то отношение его к Раисе не то, чтобы трансформируется, но все-таки станет другим. Хотя и приближенным к прежнему состоянию – новое же вытечет из старого… А может произойти то, что хорошо определено старой пословицей: «От любви до ненависти – один шаг», и он возненавидит Раису.

Для того чтобы этого не было, надо снова выходить к железной дороге. Неотесанный сельский милиционер с ничего не выражающим лицом, – фамилия у него какая-то татарская, то ли Шайдаров, то ли Шиндяков, то ли Шмурдякин, Сметанин не помнил, – вызывал ощущение зубной боли, даже больше – боли, когда вместе с зубами ноет, разламывается вся челюсть, а с нею – вообще весь череп. Еще тип этот рождал злость.

Злость, замешанная на холоде, дает хороший материал. Если выпадет возможность, он с удовольствием опустит на голову этого плосколицего татарина хороший камень, а потом этот же камень положит на его могилу. В конце концов, одним татарином больше, одним меньше – все едино, на численности татарского поголовья это никак не отразится.

Да, два раза железная дорога сорвалась, два раза он получил удар кулаком под дых, – и в этом виноват пропахший коровьим навозом милиционер, но третьего раза уже не будет – Сметанин этого не допустит.

Он догадывался, что не только его неприятель с татарской фамилией расставляет ловушки, этим занимаются и другие люди, более опытные, чем сельский простачок. Сметанин совершил то, чего ему не простит вся милиция Советского Союза, вместе взятая, – убил ее сотрудника. Но у всей союзной милиции нет такого чутья, что имеется у плосколицего татарина… Ощутив озноб, Сметанин покрутил головой и скрипнул зубами: он бы голыми руками прикончил этого татарина! Встречи с милицией, сколько бы ее ни набралось, он не боялся, а вот с ним боялся.

Третий поход на железную дорогу не должен был сорваться.

Он ненавидел татарина, теперь же начинал ненавидеть и Раису. Не прежнюю Раису, которая нашла место в его душе – немного испуганную, доверчивую, словно домашний зверь, а нынешнюю – жесткую и сварливую. Хоть и боится он остаться один, а может случиться так, что он поставит на ней крест.

Душа человека сложна, похожа на бутерброд, состоящий из нескольких слоев: на хлеб намазано масло, в масло засунута сардинка, сардинка покрыта повидлом, в повидло вдавлена скибка сыра, сыр сверху зашпаклеван горчицей, к горчице приклеен блин со сметаной, в сметану влита ложка меда, на мед, сметану и блин положен большой кусок ржавой селедки и так далее. У человека бывает виден только верхний слой, да еще чуть-чуть – второй, мездра верхнего слоя, некий поддон души, а что дальше, в третьем, четвертом и пятом слоях, – не знает никто. И никому это не разобрать. Особенно, если речь идет о женщине.

Кто знает, что находится у Раисы, например, в четвертом слое? Может, там заложен некий биологический механизм, заставляющий человека быть каннибалом? Вот в следующий раз он не сумеет поймать рыбу, не завалит дикую козу – а он точно не сумеет ее завалить, не из пальца же стреляют, не добудет из-под земли кусок окорока и бутылку хорошего вина, любимого избаловавшейся на торговом изобилии Раисой, закемарит, усталый и предельно ослабший, и Раиса возьмет да придушит его, а потом прямо в одежде сунет запекаться в костер.

Тьфу, тьфу, тьфу! Приблазнится же такое! Он едва подавил в себе горький вздох, посветил факелом – смола в суке выгорела, огонь сделался блеклым, вот-вот совсем угаснет, – вгляделся в дно: не видно ли где удлиненной темной торпедки? От напряжения в глазах выступили слезы, в них замерцали колючие пятна, образовались кривые радужные полосы… Рыбы не было, и Сметанин, побродив еще немного по ручью, повернул к берегу.

– Ты не простудился? – заботливо спросила Раиса, и это проявление тепла вызвало в нем душевное щемление: как все-таки хорошо, когда о тебе кто-то беспокоится!

– Признаки малой сопливости есть, а как будет дальше – посмотрим.

На берегу, при свете второго факела, – первый, уже совсем сдохший, Сметанин швырнул в воду, – они почистили и выпотрошили ленков. У Раисы оказался припасен пучок дикого лука – сорвала днем на ходу, но не сжевала его, а решила приберечь на вечер, и вон как вышло – лук оказался очень даже к месту, она кинула его в варево. Нашлась и пара картофелин, – и очень скоро в воздухе возник вкусный, забытый дух домашней пищи.

Через двадцать пять минут уха была готова.

– Завтра сворачиваем к железной дороге, – объявил Сметанин.

Разъезд Самоедовка был назван так в честь одного отшельника, имени которого никто не знал, – он никогда никому его не сообщал и вообще ни с кем не разговаривал, – отшельник топал пешком с запада в Сибирь, по дороге захворал и слег около угольного сарая, находившегося в этом месте. Сарай, судя по всему, построили, как заначку на случай, если у паровозов новой транссибирской царской магистрали на длинном перегоне кончится уголь и вода…

Но уголь сюда не завезли, сарай оказался лишним, и сторожа, казавшегося поначалу нужным, отозвали. Сарай так и остался пустыми и незаселенным. Бродяга был нерусским – греком либо хорватом, с орлиным носом, антрацитово-черными немигающими глазами и такой жесткой, крупной щетиной на щеках, что каждую волосинку, как проволоку, можно было закручивать щипцами.

Магазинов поблизости не было, коробейников, передвижных лавок и тому подобное – тоже, грек, когда выздоровел, осел в сарае жить, утеплил его на зиму, набрал, как белка, грибов и орехов. Намастерил разных ловушек и петель, успешно промышлял, добывая зайцев, тетеревов и рябчиков, однажды в стальную петлю взял даже медведя и, изловчившись, раскроил ему голову колуном, натопил полтора ведра сала, наделал колбас и окороков – в общем, жил тем, что добывал.

А что добывал, то и ел, то и на ноги обувал, на себя надевал, денег никаких никогда не имел, да они ему и не были нужны…

Потом на том месте был определен разъезд – слишком уж длинным посчитали (в который уж раз) перегон от одной станции к другой, по дороге необходима была передышка, сарай у бродяги отобрали, но чтобы увековечить его пребывание в казенном складском помещении, назвали разъезд Самоедовкой.

К Самоедовке Сметанин с Раисой подошли в полдень – солнце висело над самой головой, воздух звенел от комариного писка, денек выдался хороший, только вряд ли он до конца выдержит характер – к вечеру, часов в пять, обязательно посмурнеет, небо подгниет с краев, прогнется, и на землю упадет дождь.

Парило, от земли исходило душное влажное тепло – она отдавала небу свои соки, влагу, мокреть, все худое и хорошее, чтобы взять свое назад чистой облачной водицей.

Поезда на разъезде не задерживались, проносились мимо, но один из пятнадцати-шестнадцати проходящих все-таки отмечался, тормозил, чтобы немного отдышаться, устало урчал своей утробой, отдыхал несколько минут, потом лязгал буферами, колесами, железной начинкой и отправлялся дальше.

– Неплохо бы сесть на этот пассажирский. – Сметанин задумчиво покусал травинку. – Товарняки сейчас проверяют особенно тщательно, – он усмехнулся, – шпионов ищут… А как быть, если их нет? На пассажирском и затеряться легче, и туалет можно занять, если нагрянут востроглазые… В общем, дорогая Рая, давай приводить себя в порядок.

Вид у них, конечно, был не тот – одежда в приставшей смоле, в прозеленях, на коленях – «багажные отделения», пузыри, лица заморенные, бледность на щеках не имела ничего общего с благородной бледностью, – словом, видок такой, что всякий пэтэушник обратит внимание и, исполненный гражданского долга, позовет милицию. Надо подправить окраску, почистить перышки, навести лоск.

Это можно сделать только здесь, а в глухом лесу, среди комарья, мокреца – мелкой черной мошки, бурундуков, клещей, оводов и прочей пакости это даже затевать не стоит. Потребности никак не совпадают с возможностями.

– Все, Рая, поиграли в ооновских наблюдателей и хватит! Оттягиваемся назад до вечера, – скомандовал Сметанин.

Раиса поджала губы, развернулась и, громко ломая на ходу сучья, треща разным мусором, пошла в лес. Совсем ошалела от избытка собственной желчи баба – кухни ей, язвительных соседей, с которыми можно отточить язык, не хватает. Сметанин с трудом подавил в себе злость.

Но если уходит одно чувство, возникает другое – свято место пусто не бывает: на смену злости явилась слезная, какая-то опустошающая жалость – ему сделалось жаль себя, жизнь свою, все на свете, даже Раису и милиционера, которого он уложил из карабина, – на что уж был человек негодной профессии, но и того стало жаль. Он прижал руку к горлу, помял пальцами маленький аккуратный кадык, хотел попросить Раису: «Ну, давай не будем ссориться», но сил на это не хватило, и он, опустив голову, побрел за ней следом, так же, как и она, не обращая внимания ни на треск под ногами, ни на сучки, цепляющиеся за одежду.

Пока шел, ему казалось, что он совсем перестал видеть, ноги едва тащили его по какому-то студенистому зеленому месиву, сливались с ним, с травой, с сучьями, сами были травой и сучьями, потом он уже не ощущал ни травы, ни сучьев, в горле словно бы сидел кляп. «Ладно, ладно… Главное – выбраться отсюда, а дальше видно будет, как быть».

– Если кто встретится здесь, давай изображать из себя влюбленных, собирающих ягоды, – сказал он и понял, насколько это предложение глупое и смешное, и, продолжая пребывать в прежнем ослеплении, обреченно махнул рукой: сказал и сказал… Плевать на то, что он сказал!

К вечеру на разъезде остановился длинный тяжелый товарняк, едва не заняв все пространство целиком, рядом с товарняком замер пассажирский, идущий на Урал, в город Свердловск. Сметанин понял, что момента удобнее этого не будет и тихо скомандовал Раисе:

– На выход! – Неспешно двинулся к поезду. Шаг его был вроде неспешным, но в ту же пору таким, что Раиса едва поспевала за ним и вскоре выдохлась:

– Погоди минуту!

Он остановился, обернулся с улыбкой. Она впервые увидела у него такую улыбку – неживую, словно бы приклеенную к лицу, и съежилась, сразу становясь маленькой, испуганно глянула на Сметанина: это был совершенно иной Сметанин, которого она никогда раньше не видела и не знала.

– Ну, выкладывай свое желание, дорогая рыбка! Выкладывай!

– Сердце обрывается… Устала.

– Ах, устала, – Сметанин сочувственно склонил голову набок, – серебряные туфельки жмут, корсет давит на желудок. – Он сжал зубы, сдерживая себя. – Парчовое платье стеснило дыхание – слишком много на нем дорогих каменьев… – Улыбка у Сметанина по-прежнему была неживой, глаза холодными, жесткими. – Сочувствую, – сказал он, но в глазах не было сочувствия.

Он цепко ухватил ее за руку, дернул, увлекая за собой, Раиса захныкала, покорно заперебирала ногами следом – что-то в ней разладилось, движения не согласовывались друг с другом, от кухонных капризов не осталось даже чада. Сметанин подавил ее волю, подчинил себе жесткостью, незнакомым холодом. Раиса поняла: если понадобится, он ее убьет. Даже задумываться не будет. Как тогда в самолете. Тогда ведь она спаслась случайно. Второго спасения, второго чуда не будет.

Лицо у Сметанина неожиданно обвяло, сделалось совсем иным, чем минуту назад, – каким-то растерянным: он подумал о Шайдукове… Два раза Шайдукову помогали неведомые татарские боги, вывели на Сметанина, но в третий раз не помогут – есть закон парности случаев, но нет закона трехкратности, – и все-таки надо оглядываться, быть осторожным.

Он обернулся – Раиса покорно тащилась следом с зареванным, каким-то обреченным выражением в глазах, горизонт был пуст, на флангах тоже не было никого, а впереди стояли два поезда.

И – никаких татар с милицейскими погонами!

– Быстрее! – резким окриком, словно плеткой, подогнал Раису Сметанин, вновь дернул за руку, и Раиса отозвалась на окрик жалобным всхлипом:

– Г-господи!

Загадочна натура женская – только что была сварливой, неуступчивой, жадной, а сейчас – сама покорность, обреченность, вызывающая гордость… Эта тактика любого мужика собьет с ног. Впрочем, и мужская натура не лучше женской, сильные мира сего также бывают загадочны и непредсказуемы.

До пассажирского поезда оставалось совсем немного, метров двадцать всего, как вдруг Сметанин увидел справа, на узком безлюдном проселке, пыльную точку. Мотоцикл!

– Рая, внимание! – предупредил Сметанин спутницу и сделал резкое движение влево, к молодому ельнику, почти вплотную подступившему к разъезду, через пару лет ельник сможет расти даже на самоедовских путях, – втянул Раису в душный смолистый полумрак.

– Что случилось? – прерывистым шепотом спросила Раиса.

– Посадка на поезд отменяется.

– Чего так?

– А вон, смотри! Тот самый мент едет.

– Господи! – прошептала Раиса, глядя, как к разъезду подруливает запыленный Шайдуков в железном дорожном горшке с надписью «ГАИ», надетом на голову. – Он нас окончательно добьет!

Губы у Сметанина побелели, стали сухими, злыми.

– Ему либо бог, либо черт помогает. – Сметанин бессильно вздохнул. А ведь так оно и есть – в трех разных местах они выходили к дороге и в трех разных местах, отделенных друг от друга десятками километров, обязательно оказывался этот человек. Ну кто его наводит на Сметанина? Радары, космические силы, ангелы небесные, цыганки из кочевого табора, деревенские ворожеи? Сметанин нащупал в кармане газовый баллончик.

Шайдуков неспешно слез с мотоцикла, снял с головы белый железный шлем, бросил его в коляску, под чехол, из коляски достал фуражку, пригладил волосы, чтобы над ушами ничего не топорщилось, способные придать образцовому милиционеру вид нетрезвого бурсака, – медленно двинулся вдоль пассажирского поезда. На гигантский товарняк, в котором для зайцев было много места, он не обращал никакого внимания.

«Вот ведь чутье! Как у сторожевой собаки, – запоздало изумился Сметанин. – Угадал, что мы будем садиться не в товарняк, а в пассажирский. Ну кто его навел на это, кто?»

Что делать дальше, Сметанин не знал – этот деревенский милиционер был непредсказуем, не подчинялся логике, его невозможно было просчитать, – наверное, он не был человеком, был кем-то еще, кровь в нем текла совсем иная, чем в других людях. Во всяком случае, посадка пока отменялась. Но и уходить назад, в тайгу тоже было нельзя – татарин может вспрыгнуть на свой примус и ускакать, и тогда семафор снова зажжет им свой зеленый свет.

А если он не ускачет, а направится сюда, в ельник? Сметанин сжал в руке газовый баллончик: если направится, то будет достойно встречен. Важно только внезапно произнести: «Здравствуйте!»

У двух вагонов Шайдуков задержался, переговорил с проводниками, на несколько вагонов вообще не обратил внимания, а вот один удостоил особой чести – неспешно забрался в него и утянул с собой проводника.

У Сметанина гулко застучало сердце: самое милое дело – одолеть сейчас немногие метры, отделяющие ельник от поезда, и сесть в вагон, уже проверенный Шайдуковым… А если проводник стукнет или поведет в сторону бровью: у меня, мол, незваные пассажиры?

Но, с другой стороны, Сметанин полагал, что проводники не любят милицию так же, как и он, у них для этого есть все основания.

А если хитрый татарин решил сделать обманное движение: знает, что Сметанин с подружкой сидит в ельнике и теперь выманивает его?

Тоже вряд ли. У милиционера на поясе болтается тяжелая кобура, восемь патронов в обойме, загнанной в рукоять «макарова», и еще восемь сидят в запасной обойме, забитой в кожаный кармашек кобуры – итого шестнадцать. Сметанин сам получал такой пистолет с набором патронов, когда летал в пограничные районы, по-ковбойски похлопывал себя по бедру и подмигивал Агееву: ну как тебе нравится вооруженный наездник?

И на закуску – самое простое: Шайдуков ничего не знает, здесь он оказался случайно, поскольку кто-то стукнул в райотдел – в вагоне номер восемь пассажирского тихохода торгуют водкой, и татарин приехал сюда с проверкой. Закончит осмотр, водку не найдет и, успокоенный, выпрыгнет из вагона… Сметанин сглотнул что-то горькое, клейкое, будто размочаленный кусок сигареты в плохой обертке попал ему в рот.

Если бы Шайдуков знал, что Сметанин находится здесь, то действовал бы он совсем не так. А если действия участкового являются частью какой-то сложной разработки, формулой, рожденной толковыми стратегами или умными тактиками? Но тогда Сметанин ничего не смыслит в колбасных изделиях и ест их вместе с оболочкой…

– Чего он там ищет? – хриплым шепотом спросила Раиса. От боязни ее немного потряхивало, кожа на лице сделалась восковой, бледность стала старческой, и Сметанин, не оборачиваясь, мягко погладил ее по плечу ладонью.

– Успокойся. Потерпи немного – скоро все кончится.

– Что он потерял в вагоне?

– Не знаю. Может, зарплату, может, звездочки с погон, – глухо проговорил Сметанин. – Не знаю.

Ох, как в точку попал Сметанин, сам того не ведая, угодил в десятку: Шайдукову и зарплату понизили, и по одной звездочке с погон сняли – вернулся он в прежнее, как и после окончания средней школы милиции звание. Раз не повезло ему сейчас, то не повезет и дальше – в лейтенантском звании Шайдуков и умрет. И вообще что-то не слышал Сметанин, чтобы сельские участковые носили, например, майорские погоны. Или вели себя, как артист Михаил Жаров в фильме «Деревенский детектив». Клюква все это, обычная развесистая клюква, растущая на трамвайных путях.

На ветках этой клюквы любят отдыхать медведи. Соберутся медведи в круг – посудачить, обсудить последние новости, выберут ветку потолще, сядут на нее рядком, свесят ноги… Сидят, болтают, в ушах ковыряются, трамваям ездить мешают, дезорганизуют дорожное движение. Могут кому-нибудь по заду ногой съездить.

Деревенский милиционер – это несчастный колхозник, живущий хуже всех в своем селе… Это сейчас хоть немного укрепили сельских детективов – денег малость добавили, да вместо деревянных пугачей выдали «макаровы», техникой кое-какой снабдили, – Шайдукова, например, армейским мотоциклом. А в остальном как был деревенский милиционер несчастным человеком, мусором, снегирем, лягавым, ментярой, так таковым и остался.

– Он нас не видит? – спросила Раиса.

– Успокойся, не видит. Если бы видел, то… – Сметанин не договорил, усмехнулся жестко, представив себе, что было бы, если б татарин увидел их. Сдул дураковатого комара, усевшегося ему прямо на нос, – совсем не жалеет свою жизнь писклявоголосый.

Шайдуков выбрался из вагона, постоял немного около ступенек, поговорил с дородным папашей в форменном путейском картузе – наверное, бригадиром проводников, глянул в одну сторону поезда, потом в другую и отошел к низкому, ради проформы сколоченному заборчику, сел на него.

Тепловоз свистнул разбойно, будто бы выплюнул что-то из себя, народ, высыпавший наружу глотнуть свежего воздуха и полюбоваться живописными лесными видами Самоедовки, повалил в вагоны, тепловоз свистнул вторично и стронул состав с места.

– Представление окончено, – сказал Сметанин.

– Что будет дальше?

– За пассажирским уйдет товарняк, татарин сядет на свою мотоциклетку и тоже укатит. Наступит антракт.

– А после антракта?

– После антракта на сцену выйдем мы.

Пассажирский исчез быстро – мощный тепловоз свистнул еще раз на прощание и уволок вагоны в тайгу, словно уральского «пятьсот-веселого» здесь и не было, грузовой помедлил немного, выжидая, когда красный свет сменится на зеленый, и тоже укатил в затуманенные дали, оглашая пространство железным стуком колес, и Шайдуков остался на крохотном перроне один.

Достав из кармана сигарету, он попыхтел немного дымом, несколько минут посидел на заборчике, слушая тишину, потом взгромоздился на мотоцикл и, с силой долбанув каблуком по педали завода, оживил технику. Все он делал вдумчиво, медлительно, словно бы рассчитывал свои движения, проверял их на себе самом и только потом приступал к исполнению. Нахлобучил на голову белый форменный горшок, послал в пространство искусственный спутник земли – недокуренную сигарету – и тоже укатил. Пыль кудрявым столбом унеслась за ним следом.

В сторону ельника Шайдуков даже головы не повернул. Значит, не почувствовал, что в нем находятся люди, которых он ищет. Милицейский радар подвел его, деревенская колдунья загуляла, лесная сорока, знающая, кто куда направляется, до обморока наелась червяков и отключилась. Сметанин повеселел.

– Ну что, пора? – шепотом спросила Раиса, она теперь стала говорить только шепотом – хрипловатым и прерывистым, как после затяжного пикника.

– Погоди. Рано еще.

– Я устала, – пожаловалась Раиса.

– Знаю. Потерпи еще немного. Скоро – финиш. Видела мотоциклетку? Уехал мусор несолоно хлебавши. – В голосе Сметанина звучала гордость: он обвел-таки Шайдукова. – Ни с чем уехал! Во второй раз он вряд ли здесь появится.

Антракт закончился на следующий день. Сметанин с Раисой вышли из ельника под руку, будто влюбленная парочка, испившая чашу запрещенных радостей, – школярство все это, конечно, слишком приметная роль для молодого мужчины и молодой женщины с красивым усталым лицом, всякий увидевший их человек обязательно ухмыльнется, подергает пальцами несуществующие усы и запомнит парочку надолго – мухи ведь любят сладкое, – но Сметанин избрал именно эту роль.

Перрон на разъезде был короткий, вернее, его совсем не было, перрон заменяла земляная площадка, посыпанная свежим шлаком, а в старом почерневшем сарае один закуток был отведен для случайных пассажиров, закуток был пуст; по логике на разъезде должна быть касса, раз тут иногда с чихом и озабоченным фырканьем останавливаются поезда, но кассы не было…

Значит, деньги за проезд берут проводники, выдают какие-нибудь картонные фитюльки вместо билетов, а деньги кладут себе в карман. Закуток, так не похожий на зал ожидания, – ох, как громко звучит! – имел вторую дверь. Одна дверь выводила человека на перрон, вторая – в чистое поле. Сметанин попробовал вторую дверь – может, она не открывается? Дверь открывалась.

Пол в «зале ожидания» был черный, с ржавыми гвоздями, торчащими из досок, стены – закопченные, словно бы здесь было принято разводить костры.

«А что, вполне может быть и такое. Лютой зимой, когда мороз переваливает за пятьдесят… Тогда не только костер можно разложить на полу, но и весь сарай пустить на дрова». Сметанин посмотрел на часы – хорошо, что «сейка» у него была с батарейками, не надо каждый день заводить, свою «сейку» с механическим заводом он выменял у Агеева на эту, имеющую формулу «электроник». Агеев боялся, что если у него сядет батарейка, он ее ни в одной медвежьей берлоге не добудет, а в Москве их уже начали продавать на каждом шагу. Москва – не «дикие степи Забайкалья».

– Через пятнадцать минут будет поезд, – объявил Сметанин.

Раиса понимающе кивнула, подтянула платок к самому подбородку.

– Неужели скоро будем в городе?

– Только вот в каком? – машинально прохмыкал Сметанин, думая о чем-то своем.

– Хорошо поехать на юг. Там всегда можно снять комнату, а если есть деньги, то и квартиру со всеми удобствами. С белыми полотенцами, висящими в ванной комнате. На юге столько людей, что нас там никто никогда не найдет.

– Идею насчет юга поддерживаю, – сказал Сметанин и замолчал, продолжая думать о чем-то своем, а Раиса все говорила, говорила, – и все о юге, о хорошем вине, о свежем инжире и темных пушистых горах, которые в жару бывают совсем прозрачными, о глупых черноусых молодцах в туго обтягивающих ноги заморских портках, о винограде «изабелла», но спутник ее ничего этого не слышал. Не слышал монотонно-тоскливого голоса, не видел слез, возникших в глазах Раисы, очнулся лишь, когда до него донесся резкий боцманский свисток тепловоза.

– Поезд подходит, – сказал он.

Раиса все поняла и замолчала.

Было слышно, как тонко и многослойно гудят рельсы, звук этот, словно бы рожденный ударами металла о металл, приходил издалека, следом за ним, почти сливаясь, но все же не сливаясь, шел второй звук, также рожденный ударами, – один звук напластовывался на другой…

– Как странно поют рельсы, – удрученно проговорила Раиса.

– Что-то ты раскисла, мать, расслабилась, сделалась романтичной, словно старшая пионервожатая из школы-семилетки. Не расслабляйся, не раскисай – не молоко!

– Ну и сравнения у тебя… «Старшая пионервожатая», «молоко»… Фу!

Сметанин заметил, как у Раисы под правым глазом едва приметно дернулась и угасла жилка; трудно женщине было в тайге… Но и Сметанину было нелегко. Он погладил ее по плечу и повторил:

– Не раскисай!

Раиса всхлипнула. Сметанин, дивясь тому, что с приближением состава исчез звук – ненормальность какая-то, ничем не объяснимая игра природы, – произнес, успокаивая девушку:

– Осталось немного. Потерпи.

– Ох, как хочется поскорее выбраться отсюда… И – на юг, на юг, на юг! Солнышка хочется…

Поезд уже находился совсем близко от Самоедовки, рельсовый звук, утонувший было, возник снова, быстро огрубел, от печальной тонины его ничего не осталось, словно бы мелодия, обогнав поезд, уже унеслась на запад.

– На юге мы будем обязательно! – сказал Сметанин. – Обещание свое я выполню.

– Вряд ли, гражданин Сметанин Игорь Сергеевич, – неожиданно раздался за дверью бесстрастный, с железными нотками, будто у робота голос. Сметанин схватился рукой за карман, где прищепленный обычным пластмассовым зажимом у него находился газовый баллончик.

Он опоздал. Дверь с треском распахнулась, как и положено в таких случаях, именно с треском (это мы хорошо знаем по произведениям литературы и кино), и на пороге возник Шайдуков – мрачный, нахохлившийся, со вспухшими желваками – крупко закусил зубы гражданин начальник. Сметанин выбросил перед собой руку с газовым баллончиком, но не успел надавить на гашетку – Шайдуков оказался проворнее, ботинком выбил баллончик из сметанинской руки, баллончик, жалобно звякнув о какую-то железку, валявшуюся под ногами, откатился в сторону.

Но и себя переоценил Шайдуков – не заметил, как упруго поджался Сметанин, приоткрыл рот для каратистского выдоха – видать, тренировался в Москве в каком-то подвале, – выкинул вперед ногу, держа ее кочергой, нанес удар «ёка-кери-кикоми», – такое название слышал Шайдуков на спецкурсе. Параллельно с ногой Сметанин очень грамотно выкинул руку, которая у него служила реверсом для ноги и одновременно была ударным рычагом.

Шайдуков от нехорошего изумления замер и не успел уйти от атаки, не говоря уже о том, чтобы поставить блок, – летун с глазами невинного эльфа оказался проворным, – участковый поймал удар всем телом и услышал, как внутри у него что-то хрустнуло.

«Этот парень не один раз, а уже целых два тянет на вышку, раз так часто покушается на работников милиции», – вяло, как-то посторонне подумал Шайдуков, охнул от боли, шампуром всадившейся в него, и со свистом всосал в себя сквозь зубы воздух.

Пол качнулся под Шайдуковым, поехал куда-то в сторону, но участковый удержался на ногах и просипел, болезненно крутя головой:

– Руки вверх, Сметанин! И ты… как тебя? Горностаева, ты тоже руки вверх!

– Как бы не так, – звонко, азартно выкрикнул Сметанин, в прыжке еще раз рубанул участкового ногой. Тот в последний момент все-таки успел увернуться – нашел в себе силы, одолел ожог, оставленный шампуром, выровнял дыхание и отпрыгнул в сторону, иначе удар Сметанина, возьми тот чуть выше, развалил бы ему череп, словно перезрелую дыню.

Нога Сметанина скользнула по плечу Шайдукова, скребнула по уху и шее, распрямляясь, задержалась на мгновение, и этот краткий миг Шайдуков использовал очень удачно, ухватил ногу за лодыжку и резко задрал вверх, Сметанин закричал, переворачиваясь на ходу, повалился на спину и улетел в «зал ожидания».

– М-м-м, – замычал он, поднимаясь с пола и становясь на четвереньки.

– Больно, падла? – хрипло поинтересовался Шайдуков, сделал нетвердый шаг к Сметанину, пол под ним продолжал ехать, был участковый не в лучшей форме, но и Сметанин тоже был изрядно помят, отскочил в сторону, ища газовый баллон. Нельзя было, чтобы Сметанин завладел им, но баллончик валялся далеко от летуна. – Больно, говоришь? – снова поинтересовался Шайдуков и ослабшими трясущимися пальцами расстегнул кобуру пистолета.

Сметанин неожиданно приподнялся с четверенек, выгнул спину, будто кошка, и в следующий миг взлетел над полом, гвозданул Шайдукова ногою в пах. У того внутри что-то мокро хакнуло, и по телу вновь разлилась огненная боль. От такого удара из человека может вылететь душа. Шайдуков, так и не расстегнув кобуры, всадился спиной в дверь, выдавил ее телом наружу.

По земле покатились выдавленные черные дощечки, планки, расщепленные вставки, в прогал ворвался сияющий зеленый мир, желанный и безмятежный, и Раиса, возвращая Сметанина в этот день, невольно взвыла:

– Ты его убил!

– Молчи! – Сметанин стер кровь с ободранной скулы – здорово проехался мордой по полу. Неплохо его приложил татарин.

– Вр-решь, не убил, – покрутил, потряс головой Шайдуков. – Нас ты, падла, не задавишь.

– Задавлю! Еще как задавлю, – пообещал Сметанин, с болезненным сипением наблюдая, как Шайдуков пытается всунуться в проем… Пригодились-таки старые уроки летчику гражданской авиации. Приготовился к прыжку. Сметанин умел ловко драться ногами, хотя в ударах его не было особой силы, – а ведь некоторые специалисты, как помнил Шайдуков по милицейской школе, лупили копытами, как лошади, насмерть, а в ударах Сметанина не было «кимэ» – той высшей точки, мига, конечного движения, когда удар делается особенно опасным, ибо в него вкладывается все, что есть в человеке, вся сила, даже сила зубов… Но все же удары были вяловаты, иначе бы Шайдуков еще пять минут назад летал бы на небе среди ангелов, искал бы скамеечку, на которой можно просидеть. – Я еще у тебя пистолет отниму, – пообещал Сметанин.

– Ну-ну, попробуй. – Шайдуков сплюнул кровью. Он уже заметил опасное приготовление противника, засек, что тот находится в позиции «товсь!», остался только «пуск», и нога Сметанина снова вдавится ему в грудь… Он сделал вид, что не замечает боевой стойки летуна, – короче, продолжал подставляться и лез в дверной пролом.

Сметанин ударил, и нога его провисла в воздухе. Тело неожиданно потяжелело, сделалось неуправляемым, и он выплюнул из груди застрявший крик – показалось, что собственный голос пробкой заткнул ему глотку, нога неожиданно скользнула куда-то вверх, у Сметанина с треском лопнули штаны, и он опять полетел в угол, в котором валялся всего минуту назад.

«Только бы не повредить себе хребет, – мелькнуло в мозгу стремительное, – если задену позвоночник – тогда все. Только бы не повредить… А еще голова. Береги черепушку!» Зажав в зубах воздух, он готовился нанести последний удар татарину, завалить его, а получилось наоборот: Шайдуков вывернулся, от атаки ушел и сам нанес удар.

Удар был такой, что у Сметанина хрустнули все кости разом, изо рта чуть не вылетели передние зубы, темный неприятный «зал ожидания» неожиданно наполнился розовым сиянием – ну просто боярские палаты, а не вонючий сарай.

– Берегись, Игорь! – откуда-то издалека донесся до него неясный крик Раисы.

Из розового сияния проступило лицо Шайдукова, плоское, словно бы размазанное, искаженное яростью и болью, Сметанину сделалось страшно, он застонал, уперся ногами прямо в это лицо, с силой отбросил от себя, но Шайдуков не оторвался от Сметанина, вцепился в него обеими руками, он был готов вцепиться даже зубами, если бы достал, одежда на Игоре затрещала, куртка пошла по швам – лопнула на спине и в проймах, Сметанин снова попытался отбросить от себя милиционера, и это опять ему не удалось.

На секунду он потерял сознание, а когда очнулся, услышал, как за стенкой сарая на разъезд наполз пассажирский поезд, заскрипел железом, поехал зажатыми тормозными колодками колесами по рельсам, лязгнул суставами и остановился. Машинист у этого пассажирского тихохода был лихой… На шлаковый перрон высыпали люди, и Сметанин понял – это конец, сейчас его спеленают.

Сверху, сипя, на него наседал Шайдаков – от одного-то было отбиться трудно, а уж от добровольцев с чешущимися кулаками, которые в избытке водятся во всяком коллективе и которым совсем неважно, на чьей стороне махать колотушками, главное – махать, – ему тем более не отбиться. Сметанин застонал.

– Рая… Помоги! Раеч… – Сметанин выгнулся, снова пнул в ненавистное лицо, задавленно выдохнул: – …чка!

Этот неопределенный чмокающий звук, короткое мокрое «…чка» подстегнуло Раису, она схватила увесистую квадратную планку, отвалившуюся от разбитой двери, размахнулась ею, как мечом, и что было силы опустила на голову милиционера.

Ей показалось, что она раскроила Шайдукову череп, он сейчас отвалится от Игоря, рухнет на пол, дрыгнет пару раз ногами и затихнет, но нет – Шайдуков только дернул головой, охнул и с шипением втянул в себя воздух, ему надо было одолеть боль, но боль не проходила, и тогда он снова всосал в себя воздух. Сметанина он не отпускал. Раиса размахнулась еще раз и вновь что было силы огрела участкового по голове. За вторым разом – третий.

Шайдуков обмяк, бескостно повалился набок, по виску у него побежала тонкая, пугающе красная нитка крови.

«Господи, да я же, как Сметанин, стала – я убила человека… Живого человека. Я! Своими руками! Сама! – Раиса ужаснулась, но времени на раскаивание не было, она кинулась к Сметанину, ухватила его за руку, отрывая от черного заплеванного пола.

– Игорек! Вставай! Игорек! – Раиса захныкала, запричитала по-бабьи над Сметаниным, словно над убитым, и он, боясь, что действительно может погибнуть, перевернулся на живот, откатился подальше от Шайдукова. – Вставай! – снова нависла над ним Раиса.

Сметанин поморщился от боли.

Приподнявшись и укрепившись на четвереньках, Сметанин потянулся к Шайдукову, чтобы вытащить у него из кобуры пистолет.

– Зачем? Не надо, – закричала Раиса, – из-за него нас с тобою обложат сетью, как волков… Вот увидишь!

«Вот дура баба! – Сметанин сплюнул на пол. – Ничего не понимает. В пистолете – наше спасение, а не гибель!»

В «зал ожидания» заглянуло сразу несколько человек.

– Ой, да тут драка! – взвизгнула какая-то женщина, заголосила, заблажила, глотая не только буквы, но и целые слова. – А кровищи-то, кровищи! Милиция!

Милицейских погон на плечах Шайдукова она не разглядела – то ли слепая была, то ли со света в прозрачной темноте «зала ожидания» было все черным-черно.

– Милиция! – охотно поддержал дамочку сочный мужской бас.

– Игорек, уходим! – Раиса продолжала тянуть Сметанина, тот на четвереньках подался к двери, кое-как поднялся на ноги – слабые, противно дрожащие, чужие, сделал несколько неверных шагов и рухнул на Раису. – Правильно, правильно, – обрадованно проговорила та, – держись за меня! – Перевела взгляд на людей, всунувшихся в дверь «зала ожидания». – Не обращайте внимания, товарищи! Мужики подрались. Обычная бытовая драка! Меня, бабу, не поделили!

– Из-за такой бабы не грех подраться! – не удержался от комплимента кавалер с сочным басом.

– Вот видите! – Раиса с обрадованной улыбкой развела руки.

Визгливая женщина, которой не понравилось, что из-за кого-то еще могут драться мужчины – не из-за нее, а из-за какой-то ненакрашенной, заморенной, заеденной комарами бабенки, хоть и фигуристой, хоть и с бедрами и прочими дамскими достоинствами, но не такими, как у нее, вскричала еще раз:

– Милиция!

– Да погоди ты, баба, не все дела милиция может решать, – обрезал кто-то неугомонную ревнительницу порядка, – тут дело личное, тут – соперничество.

– Да-да, – с трудом изобразила улыбку на своем лице Раиса, – личное. Соперничество. – Потянула Сметанина к разбитой двери. – Пойдем, миленок, домой. Там я тебя умою, одежду зачиню, приведу в порядок.

Она подсунулась под Сметанина, тот обвис на девушке всем телом, Раиса чуть не прогнулась под ним, но все же выдюжила, выволокла наружу.

– А как же этот? – выкрикнул владелец сочного баса. – Тот, который на полу отдыхает?

– Да пусть пока отдыхает, – сказала Раиса, – я его потом тоже обихожу. Умою, царапины смажу зеленкой и отправлю домой к законной жене.

– Хорош гусь, – захохотал сочный бас, – за двумя бабами сразу ухлестывает. Мужик с зеленкой!

Тепловоз тем временем подал сигнал – резкий, некрасивый, от такого звука обязательно закладывает уши, Раиса от него мигом оглохла, а публика поспешила убраться из «зала ожидания».

Раиса выволокла Сметанина из сарая, проводила поезд – на это ей хватило выдержки, даже помахала рукой и из окон ей отозвались несколько общительных пассажиров, – потом потащила Сметанина в ельник.

Итак, они снова в тайге, Шайдуков не выпустил их из мрачного сибирского леса, из клюквенных марей и звериной глухомани, которую Сметанин наблюдал только с самолета, из черных зарослей, где мох плодится не только на камнях и деревьях, растет даже на одежде, если оставить ее без присмотра, наползает, будто живой, и пускает корни прямо в ткань, покрывает меховым подбоем всякую забытую тряпку, где тетерева, случается, нападают на людей, а глухари, могучие, бородатые, с толстыми мохнатыми ногами, и вовсе человечину жрут…

Раиса несколько километров волокла Сметанина на себе – все опасалась погони, но погони слышно не было, да и организовать ее никто не мог, Шайдукову вначале надо было отлежаться в больнице, а уж потом организовывать погоню.

В укромном темном углу Раиса разбила бивак, – назовем его так, – разожгла костер, в жестяной прокопченной посудине, бывшей когда-то нарядной упаковкой от импортной ветчины, нагрела воды, из ручья в полиэтиленовом пакете натаскала холодной воды, размешала и то и другое и как следует промыла лицо Сметанину.

Тот стонал, уворачивался от мокрых рук, отбивался, но Раиса была настойчива, умыла Сметанина, сдернула с него куртку, стянула через голову рубашку, протерла кровяные темные подтеки на теле, потом наломала лапника и уложила на него своего спутника.

– Спи!

– Не могу. Мне плохо, – пожаловался Игорь. – По-моему, у меня сотрясение мозга.

– Что с тобою было на станции, помнишь?

– Помню.

– А мое имя помнишь?

– Помню.

– Никакого сотрясения. Обычные ушибы. Если б было сотрясение, ты не только, как меня зовут, а даже имя своей матери не вспомнил бы. Спи пока до утра, я тебя постерегу. Утро вечера мудренее.

– Ты точно меня постережешь? – Он слабо улыбнулся.

– Обещаю.

– Вот видишь… вот видишь… – В горле у Сметанина захлюпало что-то влажное, – запер нас этот гад в тайге, не выпустил. Вроде бы и свободные мы, а под замком.

– Пока свободные.

У Сметанина печально шевельнулся рот.

– Да, пока. До известной поры. – Он нащупал ее руку, чуть помял своими легкими теплыми пальцами – это было проявление, и Раиса восприняла его как дар, подумала о том, что человек этот стал ей дорогим, – и плевать, что он преступник, плевать, что она повязана с ним мокрухой, или как это там в определенных кругах называется, Сметанин отныне ей дорог, и она защитит его от всяких татар в милицейской форме…

– Тебе надо отдохнуть, – сказала она, – ссадины пусть подсохнут.

– Как все-таки ловко запер этот гад нас в лесу, – потрясенно прошептал Сметанин – он еще не мог избавиться от жалости к самому себе, от того, что клюнул на пустой крючок – Шайдуков ведь знал, что Сметанин с Раисой сидят в ельнике, – знал точно, будто бы сорока-разведчица приволокла ему в клюве верные сведения и беззубая татарская гадалка тоже наворожила все точно…

Дальше Шайдуков, чтобы не промахиваться, сделал обманный жест: взгромоздился на свою керосинку и ускакал, а потом ползком, ползком, огородами, – хотя какие в тайге могут быть огороды, – грядками, маскируясь под колорадского жука, лавируя между грядками укропа и фасоли, тишком достиг разъезда, чтобы у следующего пассажирского поезда оказаться на месте. Изловить Сметанина не изловил, но настроение подпортил надолго.

– Ты знаешь, – проговорил он тихо, – у меня такое впечатление, что мы никогда не выйдем из тайги.

– Полно тебе!

– Я серьезно. У меня хорошее чутье, я все загодя чувствую.

– Ну, в ближайшие два или даже три дня мы сами отсюда не выйдем. – Раиса подсунула под голову Сметанина куртку, эта забота тронула его, он благодарно улыбнулся ей, сложил губы кокетливым городским бантиком и послал ей воздушный поцелуй. – Как письмецо, – засмеялась Раиса. – Подлечимся, на ноги станем, а через три дня посмотрим, какого цвета будет солнце на небе.

– Питаться чем будем?

– Осталось немного хлеба, банка консервов, три картофелины, есть соль, огонь… Ты китайскую зажигалку еще не потерял?

– Нет. – Он пошевелился, нащупал зажигалку в кармане брюк. – Ты права, не пропадем. Ленка в ручьях набьем.

– В ручьях можно навсегда оставить свое здоровье. У врачей есть такое выражение «Холодный ожог костей». Это про тебя.

– Про меня много чего можно сказать.

– Пока поступим так… Я видела, как ты орудовал ножом, привязанным к деревяшке. Ничего сложного, эту науку я освою. Оклемаемся малость, дальше пусть твоя голова думает, как быть. Спи.

На следующий день они взяли резко влево, на запад и ушли в сторону от железной дороги, – Сметанин боялся, что их может засечь с воздуха рейсовой «прялки» свой же брат воздушный извозчик, либо грибник какой-нибудь, с хитрой мордашкой – профессиональный стукач, может увидеть и глазастый охотник, – эти люди издавна стучали и гордились этим, считая, что борются с врагами социализма и приносят пользу Родине, учительница сельской школы, воспитывающая пионеров в этом же духе, – а когда засекут, то уйти будет трудно. На вертолете забросят четыре-пять милиционеров, ну а тем скрутить двух безоружных людей, мужика и бабу, составит лишь одно удовольствие.

Газовый баллончик остался там, в «зале ожидания», пистолет взять у татарина не дала Раиса, в результате Сметанин оказался гол как сокол. Его даже пионер с деревянным луком и прутяными стрелами может арестовать.

Еще через день снова сменили стоянку, ушли в тайгу под прямым углом к прежнему курсу, Сметанин сам разрабатывал эту тактику зайца, идущего зигзагом, запутывал следы, петлял, боясь, что будет погоня. И ведь точно он высчитал – недаром в сердце не проходила тревога, сосала и сосала, вытягивала из него остатки спокойствия – Сметанин сделался дерганым, крикливым, самому себе противным… Однажды поднялись на голец – небольшую гору с лысиной на вершине (потому гольцы, раз макушка голая, так и называются, обычно на гольцы очень охотно ходят козы – лизать камни, посолониться, камни на гольцах почти всегда бывают соленые), и Сметанин засек внизу неторопливо бредущую цепь, человек шесть с ружьями, с людьми шла собака – лобастая рыжая дворняга…

Зрение у Сметанина было хорошее, он разглядел даже выражение на морде дворняги; Раисе же оказалось достаточно того, что она увидела огнисто-светлый шар, мечущийся среди людей, и у нее побелели губы.

– Это за нами, Игорь!

– Будем уходить!

– Куда? У них же собака.

– Собака-то не поисковая, без натаски. А без натаски это – обычная дворняга, у которой главная задача – воровать куски мяса на кухне. Больше ничего она не умеет.

– Я боюсь. – Раиса вздрогнула, услышав далекий лай дворняги – ветер дул от цепи людей на них, это было хорошо, при таком ветре Сметанина с Раисой не только дворняга учует не скоро – даже тренированная овчарка немало попыхтит и покрутится…

– Не бойся, до них далеко. Мы успеем уйти. – Игорь круто развернулся и, давя тальник, ветки папоротника, быстро зашагал в тайгу, потом резко остановился, поднял руку, останавливая Раису. – Нам ручей, ручей нужен! Прислушивайся – не услышишь ли где в стороне ручей?

– Смотри, Игорь, какие следы мы после себя оставляем. – Она показала на раздавленный папоротник.

– Ерунда. В лоб на голец они все равно не пойдут, будут огибать, поэтому вряд ли чего увидят… И собака им не помощник – не та собака, а потом такой след мог оставить и лось. Лоси любят топтать папоротники.

– Лоси в модной мужской обуви с аккуратным каблуком и австрийской набойкой? – Раиса не удержалась, хмыкнула.

– В тайге сейчас до черта всяких следов. Ручей, ручей, ручей – вот что нам сейчас нужно. – Сметанин нетерпеливо пощелкал пальцами.

– По-моему, где-то справа есть ручей, мы проходили… Я помню.

Взяли вправо. У Раисы память оказалась хорошей – пробежали замусоренной, набитой гнильем низинкой к распадку, обошли по каменной осыпи сопку и увидели широкий, с чистой мелкой водой ручей.

– Идем вверх! – Сметанин ткнул пальцем в завал, образовавший на ручье бобровую плотину, бревна на завале были гнилые, осклизлые, кисло пахли – деревья, подсеченные бурей, рухнули в воду лет двенадцать назад. Плотина получилась внушительная. – Обойдем завал посуху и снова нырнем в ручей, – сказал Сметанин.

– Может, пойдем вниз? Вниз идти легче, – у Раисы уже осекалось, делалось грубым дыхание, легкие, как понял Сметанин, были у Раисы слабоватые, невыносливые, в середине жизни такие легкие вообще могут отказать, – она хваталась за горло, за грудь, дышала хрипло. – Пойдем вниз… Ну, пожалуйста!

– Психология у тех мужиков в цепи точно такая же – идти вниз, и они пойдут вниз, потому что так легче, а мы пойдем вверх, потому что так труднее.

Сметанин знал ленивую мужицкую логику, бить лишний раз ноги на пользу обществу вряд ли кто станет, – цепь некоторое время спустя достигла этого ручья и пошла вниз, тем более, что ручей под названием Кривой Ключ в сорока пяти километрах от завала выходил прямо к железной дороге в месте очень удобном. Если бы с цепью был Шайдуков, он повел бы людей вверх по ручью, но участковый лежал в больнице, чинил покалеченную голову.

Сметанин шел, не останавливаясь, до самого вечера, тянул за собой хныкающую, начавшую плеваться легочной кровью Раису, крепко держал ее за запястье, – пальцы, если он хватал Раису за руку, бескостно выскользали из его руки, – он тащил и тащил девушку вверх по говорливому ручью.

Ноги у него онемели, стали чужими, – холод проник в кости, – не ощущали даже ударов, туфли снова превратились в бесформенные чуни, но, слава богу, не разлезлись, – вот что значит прославленная закордонная марка, сшиты башмаки на совесть, – и надо бы где-нибудь остановиться, перевести дыхание, обогреться, но Сметанин продолжал упрямо загребать ногами холодную воду.

Дно ручья было каменистое, без осклизей и донной земли, следов на нем не оставалось и можно было бы уже выбраться на берег, но Сметанин все тащился и тащился по воде вверх, спотыкался, оглядывался назад, иногда останавливался и просил Раису также остановиться, замереть на несколько мгновений – не доносится ли до них лай дворняги, но за плеском ручья ничего не было слышно (хотя хрип дворняги они различили бы), и Сметанин с Раисой тащились дальше.

В Сметанине возник страх, которого раньше не было, а если и был, то Раиса его не замечала, – подглазья выбелились, губы дергались, глаза сделались светлыми, чужими, в них то возникало, то исчезало затравленное выражение.

– Хватит, Игорь! – не выдержав, выкрикнула Раиса. – Я все… Я сейчас упаду прямо в воду! – Она захрипела, закашляла, на лбу застыл пот, и Сметанин понял: надо выходить из ручья, иначе Раиса заболеет. Если уже не заболела.

Опустив голову, Сметанин покорно выбрался на берег, сбросил с ног разбитые туфли и начал приплясывать на траве.

– Делай, как я, – просипел он, – надо кровь побыстрее разогнать, ноги ничего не ощущают. Делай, кому сказали, – потребовал он, видя, что Раиса стоит, опустив руки и тупо смотрит на него. – У тебя ноги хоть что-то чувствуют? Пошевели пальцами, постучи пяткой о пятку. Постучи!

Раиса, ничего не отвечая, молча повалилась на траву. Сметанин, застонав обессиленно, опустился на колени, подполз к Раисе – не понял, то ли она потеряла сознание, то ли просто притворяется… Но если притворяется… Сметанин ощутил, что от гнева у него начало ломить пальцы на руках. Раиса лежала, закрыв глаза. Он хлопнул ладонью по ее щеке, завернул нижнее веко левого глаза, увидел коричневато-мутный нездоровый белок.

«Еще не хватало несчастья… Или того хуже…» Гнев прошел, Сметанин испугался.

– Рая, Раечка… – он еще несколько раз хлопнул ее по щеке. – Очнись!

Раиса не ответила – она по-прежнему находилась без сознания.

– Рай! Рай-я! – Сметанин не сдержался, притиснул кулаки к голове, вдавил костяшки пальцев в височные выемки, слово бы собирался размять себе череп. – За что мне все это? За что? – у него скривилось лицо, он запрокинул голову, глянул в глубокое небо с аккуратными стожками облаков, освещенных закатным солнцем. Края облаков были неестественно красными, словно бы окровавленные, это был недобрый знак, и Сметанин не вытерпел, коротко и зло взвыл: – За что мне все это?

Он понимал, что сам избрал эту долю, никто не толкал его на путь, который он почти уже одолел, – осталось только самому себе поставить свечку, – что жизнь его подведена к итоговой черте им самим.

То ли звезды сложились неблагополучно для него, то ли высшие силы отвернулись, то ли кирпич упал на голову его небесному покровителю – неведомо, но партию свою он проигрывал. Еще немного – и он проиграет ее совсем.

Сметанин засуетился, набрал хвороста-сушняка там, где есть хвойные деревья, всегда бывает много, в крайнем случае на любой ели можно обломать нижние ветки, они всегда сухие, – и еда для костра готова.

Он подпалил ветки зажигалкой, – огонь занялся быстро, – в следующий миг зло, будто на источник худа, посмотрел на зажигалку, на золоченую драконью головку, размахнулся, чтобы швырнуть ее в костер, но остановил себя, выбил, выблевал изнутри какой-то болезненно скрипучий кашель и положил зажигалку в карман.

На коленях подполз к Раисе. Подергал ее за руку.

– Что с тобой? Очнись! Ну, пожалуйста!

Раиса не отзывалась. Сметанин, вытряхнув из сумки закопченную банку, скатился с ней к ручью, набрал воды, поставил на огонь.

Захлопотал около Раисы. Обтер ей мокрые ноги, согрел шлепками, щипками, массажем, – чем мог, тем и согревал, потом всхлипнул и лег на траве рядом с Раисой, обнял ее.

– Очнись! Прошу тебя!

Он тискал, мял бесчувственное тело, потом поднимался и снова растирал ноги Раисы, а когда вскипела вода в жестянке, опять скатился к ручью, в полиэтиленовом пакете принес ключевой воды, плеснул туда кипятка, попробовал пальцем, добавил еще немного кипятка и начал теплой парящей водой вновь мыть онемевшие ноги Раисы.

– Рая, очнись! Раечка, – бормотал он почти бессвязно, совсем не думая о том, что говорит, он подбадривал себя собственным голосом. Он очень боялся в эти минуты потерять Раису и остаться один.

Сколько раз он на нее злился, готов был поднять руку, отхлестать, вообще уйти от нее, оставить в тайге, либо прикончить где-нибудь под камнем или густым кустом – так допекало ее присутствие, а сейчас все развернулось на сто восемьдесят градусов, сделалось наоборот: если что-то произойдет с ней, он станет самым несчастным человеком на свете.

– Раечка! – Он щипками помассировал ей ноги, потом нашел в сумке свой свитер, предусмотрительно брошенный туда Раисой на случай, если будет холодно, натянул ей на ноги. – Рая!

Раиса открыла глаза, застонала слабо, с трудом провела перед лицом рукой. На губах ее возникла далекая немая улыбка, словно бы она увидела саму себя во сне, увидела девчонкой – она и верно когда-то была девчонкой. Сметанин кончиками грязных пальцев стер с глаз слезы.

– Вот и молодец! Очнулась… Вот и молодец! – забормотал Сметанин, счастливо улыбаясь. – Ты не можешь представить себе, как я испугался. Перетрухнул, как в детстве.

Она шевельнула ногами в сметанинском свитере, приподнялась посмотреть, во что он ее укутал?

– Ну как, тепло? – перехватив ее взгляд, спросил Сметанин. – Тепло?

– Тепло, – наконец отозвалась Раиса, – хочу есть!

– Погоди! – Сметанин засуетился. – Сейчас чего-нибудь сгорожу.

А что он мог сгородить? Только открыть последнюю банку консервов и дать Раисе ложку? В сумке еще нашлась маленькая пачка аэрофлотовских галет, выдаваемых пассажирам дальних рейсов – четыре постных печенюшки в прозрачной обертке, значит, как минимум, три штуки надо выделить Раисе… Сметанин так и поступил: открыл банку консервов, вручил Раисе ложку, выдал три галеты, взял свой фирменный нож, отщелкнул от него складную вилку, помог Раисе подняться.

– Садись ближе к костру… теплее будет. Как ноги?

– Не знаю, – безразлично отозвалась Раиса.

– Ну хоть что-нибудь чувствуют? Пальцы шевелятся?

– Пальцы шевелятся.

– Ты ешь, ешь. – И столько было в его голосе заботы, тепла, что Раиса невольно всхлипнула и принялась за безвкусную, успевшую даже, кажется, одеревянеть тушенку, залитую мутным мясным желатином.

Сметанин поднял взгляд на облака – краска на них загустела, сделалась темной, но яркости своей не потеряла. «Эта недобрая яркость – к осени, – невольно подумал он, – к холодам. Но не рано ли – холода? Ведь лето еще не кончилось». Раиса тем временем всхлипнула еще раз, уже громче.

– Ты что?

– Расстроилась чего-то, – призналась Раиса, – даже не знаю чего… – Она промокнула мятым чистым платком глаза, остановила взгляд на вилке, которую Сметанин держал в руке. – А ведь хотела хотя одного ленка добыть сама… Не добыла. Не ругай меня.

В ответ он только улыбнулся, подобрал в банке то, что осталось от Раисы, выскоблил даже содержимое швов, потом оторвал крышку, повертел жестянку в руках.

– Хорошая посудина будет, – одобрила Раиса, – пригодится. Сейчас вообще все пригодится.

Кивнув согласно, Сметанин поковырялся в заднем кармане брюк, достал золотые, с яркими прозрачными камешками сережки, пристегнутые грубой ниткой к мятому ярлычку.

– Это тебе. В компанию к кулону.

Глаза Раисы заблестели, будто у девчонки. Он снова глянул на облака. Верх их, находящийся в тени, обращенный к небу, к самому поду, почернел, сделался траурным, низ насытился густотой и яркостью, такая яркость бывает только у старого княжеского пурпура, – года проходят, позади уже сотни лет, а пурпур все такой же, не теряет своих красок… «Вот, траурные флаги по всему небу развешаны», – невольно отметил Сметанин.

Хомырь тоже пробовал искать Сметанина, дежурил со своей группой на станциях и дорогах, укрывая людей в кустах позади постов ГАИ, но так нигде разбойника не засек.

– Утек преступник сквозь пальцы, – говорил он и показывал желающим свои крепкие растопыренные пальцы, похожие на сардельки. – Был он – и нет его!

В тайгу Хомырь не ходил, искать Сметанина в тайге было, по его разумению, бесполезно, человек в лесу – щепка, сучок, сухая беличья лапка, былка, будешь в микроскоп смотреть – никогда не разглядишь.

А вот в Москве Сметанин мог появиться вероятнее всего.

– Очень даже это допускаю, – заявил Хомырь и выехал с группой в Москву. Там при содействии столичных коллег основательно перетряхнул квартиру главного сварщика завода, перекопал все, что было связано с Игорем, даже его школьные дневники, устроил засаду в квартире – двое его сотрудников целых пять ней пролежали на полу с пистолетами наизготовку, но Сметанин в родительской квартире не появился, и Хомырь вынужден был снять засаду. – М-м-м, попадись мне этот хлыщ, – мрачно изрек он. – Я знаете, что из него сделаю?

Хомырь скрипнул зубами, наложил один кулак на другой, верхний повернул влево, нижний вправо.

– Вот что сделаю… Как голову уте.

У дочки Лили живот уже наметился внушительный, врачи говорят, что аборт делать уже поздно, вот Хомырь и бесновался, носился по дому с едва сдерживаемой яростью, колотил посуду, крошил мебель, матерился. Дело дошло до того, что начальник районного отдела спросил у Хомыря:

– Ты, капитан, штатное оружие домой берешь?

– Беру. А что такое?

– Ты его на ночь в отделе, в сейфе оставляй. Либо сдавай оружейнику под расписку.

– Но у меня же оперативная группа по поимке этого самого… Сливкина. – Хомырь хорошо знал фамилию Сметанина, но специально исказил ее. – Ночью могут поднять… Погоня. Как же без оружия?

– А так, – жестко произнес начальник, – это приказ. Будет погоня – завернешь на работу и возьмешь пистолет. А если понадобится, то и автомат. Но домой оружие больше не бери. Повторяю, это приказ! – начальник не сдержался и добавил: – Не то ты из пистолета скоро по супу начнешь стрелять. Угомонись!

Хомырь раздраженно крякнул, но оружие домой больше не брал.

Ради порядка и для очистки совести, – да и начальство могло спросить, – Хомырь дважды посылал в тайгу добровольцев – пенсионеров с дробовиками и дворнягами, пусть почистят пущу, пошуруют, может, чего-нибудь в клюве и принесут, но пенсионеры, несмотря на опыт и желание услужить родной милиции, ничего, кроме двух убитых желн – крупных дятлов, своровавших у них кусок колбасы и понесших за это справедливое наказание, из тайги не приволокли.

Одну из таких групп и встретили Сметанин с Раисой; общаться с бывшими мастерами сбора ягод и грибов, а ныне заслуженными пенсионерами они не захотели и поспешили изменить маршрут.

Шайдуков выписался из больницы мрачный, молчаливый, с выстрижью на голове – Раиса оставила ему легкое сотрясение мозга, несколько неопасных кровянистых ран и плохое настроение – хорош милиционер, который открыл рот и позволил, чтобы его уложила баба; наводок Хомырю он не дал ни одной, но сам не переставал соображать, как бы ему встретиться с летуном снова.

В том, что тот находится в тайге и сидит в ней безвылазно, Шайдуков не сомневался: подбитый Сметанин в том состоянии, в котором находился, уехать на поезде не мог никак, а если бы уехал – был бы полным дураком… Его бы с поезда снял Хомырь.

В рапорте, поданном насчет происшествия в Самоедовке, Шайдуков довольно туманно объяснил о пьяных молодых людях, пассажирах поезда, вступивших с ним в драку только потому, что он был одет в милицейскую форму, – не все граждане еще приемлют серые штаны с красными кантами и железные звездочки на рубашечных погонах, в отделе рапорт закрыли, дали Шайдукову немного полежать в больнице, а потом о происшествии постарались вообще забыть.

Но сам Шайдуков о нем не забыл – он повел теперь со Сметаниным свой счет. Личный.

Облака не обманули Сметанина – нездоровый красный подбой означал приход холодов, раннюю осень и новые беды.

Невесть откуда появилась паутина – длинная, липкая, золотистая, она приставала к рукам, к лицу, к одежде, плотно ложилась на траву – прямая примета бабьего лета, но слишком уж ранним и каким-то дураковатым, не знающим порядка было нынешнее бабье лето, явилось ни с того ни с сего, раньше всяких сроков, – а с бабьим летом пришли и ночные холода, и студеная мокреть в лесу, и устойчивый запах гнили, который имеет привычку потом прочно селиться в груди и извести его можно только в больнице, и желтые, свернутые в жесткие хрустящие трубочки листья, густо посыпавшие с деревьев, – природа в этом году нехорошо удивила не только Сметанина – удивила многих.

Природа сыграла злую шутку со Сметаниным и в другом – он заблудился. Никогда раньше не блудил, обладал хорошими штурманскими способностями и мог найти дорогу к людям из любого медвежьего угла, делал это в любой ситуации, в беде и в радости, в бреду и даже во сне, эту способность из него не могла вытряхнуть даже самолетная авария (конечно, не приведи господь, чтобы авария стряслась, так он считал всегда, а сейчас было все равно), – а тут заблудился.

Тайгу словно бы трухой присыпало – трава стала ломкой, хрустела под ногами, в ней появилась ржавчина – проступила словно бы изнутри, из земли, как некое бесполезное ископаемое, споро распространялось по поверхности, возникая то тут, то там, и зелень, только что бывшая зеленью, прямо на глазах превращалась в ржавь, делалась жухлой, как пожухли без счета и деревья – рябины, черемухи, редкая осина – эта вообще покрывалась мхом и обретала серый трупный цвет, держались только ели да сосны – как всегда зеленые. Строгие, с пышными тяжелыми лапами.

Заблудившись, Сметанин сделался иным, что-то в нем сгорело, внешний лоск совсем облез, вместе с краской из него выпарилась внутренняя привлекательность, позволявшая ему держать около себя женщин, хотя Раису, например, в последнее время около него держали только золотые побрякушки.

Лицо Сметанина обрело устойчивое плаксивое выражение, худые, с жесткими впадинами, делающими его лицо особенно мужественным, щеки опухли, по-бабски обвисли, внизу появились старческие брылья, с губ постоянно срывались ругательства, из ноздрей сочилась простудная жижка, на кончике носа прочно укрепилась мутная крупная капля; как ни посмотрит на Сметанина Раиса, так капля постоянно и висит, украшает портрет любимого мужчины… Будто он с нею и родился.

Что-то в Сметанине сломалось, а главное, они с Раисой уже давно не делали попыток вырваться из тайги, сесть на разъезде в поезд и укатить на запад либо на восток, но Сметанин этого не делал и не объяснял Раисе, почему не делает. И хотя продукты у них кончились, они не голодали – в лесу было много грибов и ягод, была и рыба, а в петли Сметанин научился ловить рябчиков…

Правда, рыбы было мало – оба опасались лезть в студеную воду. Сметанин чувствовал себя слабо, иногда даже не мог рассмотреть тень-торпеду, оставляемую ленком, а Раиса вообще оказалась не способной к рыбной ловле, она не была добытчицей по природе, торговые работники умеют только торговать, добывать же – не их профессия. Так что пока спасали грибы, которых было очень много в тайге: крупные, с прихваченными морозцем краями грузди, чернушки, боровики, было много мелочи – лисичек, которые растут в этих краях даже зимой, это не сезонные грибы, как в других местах, а постоянные, много опят, маслят, рыжиков, сыроежек, Раиса научилась собирать их и готовить на костре, как шашлык.

Пробовала она варить из грибов и суп, но этот суп не был супом – не хватало картошки, лаврового листа, всякой заправочной всячины, особенно лука; хорошо прожаренный лук является основой любого грибного супа – так же, как и сами грибы, – Сметанин от этого супа морщился, косился в сторону, фыркал, глаза у него были белыми, бешеными. Отдутловатое незнакомое лицо Сметанина презрительно подрагивало.

От голода люди начинают припухать лишь когда выпадает снег.

А пока…

– Разве это еда? – наконец произносил Сметанин, углы рта у него опускались вниз, у носа появлялись ломаные складки.

– Достань мне мозговую косточку, пару ребер с мясом, картошки, немного риса, лаврушки, я тебе такой суп сварю – вместе с жестянкой проглотишь.

– Суп из мозговой кости любой дурак сумеет сварить, а ты попробуй сварить его из топора.

– Поймай пару ленков – будет хорошая уха.

– Ты же видишь – обезножил я. И с глазами что-то… – Сметанин, вновь раздражаясь, повысил голос. – А ноги-то! Все кости скрипят, музыкантом стал. – Он приподнял одну ногу, на весу согнул и разогнул ее. Нога действительно скрипела, как старый разношенный костыль. – Музыкальный инструмент.

– Человек-оркестр!

– Тебе смешно? – Сметанин швырнул на землю ложку, потом, словно бы одумавшись, поднял ее и отер ладонью: есть все-таки хотелось. – Тебе смешно, а мне нет.

– И мне не смешно, Игорь, – с трудом произнесла Раиса, голос ее начал дрожать, наполнился слезами, так было всегда, она не умела справляться с обидой, – я уже предала анафеме тот день, когда мать произвела меня на свет.

– Анафема! – Сметанин фыркнул. – Ты еще отца прокляни, когда он сунул свой хрен в дырку твоей матери. Дурацкое дело нехотрое! Наше дело не рожать, сунул, вынул, да бежать.

У Раисы сами по себе встряхивались, будто крылья, похудевшие плечи, в глубине груди рождалось глухое рыдание.

– Как ты можешь… – прошептала она беспомощно.

– Ну вот, началось. – Сметанин отвел в сторону глаза. – Сейчас весь мир затопим. Тьфу, ты и поесть толком не дашь.

У Сметанина была одна хорошая черта: он быстро отходил. Отойдя, становился добрым, внимательным, на лице появлялось виноватое выражение.

– Ты меня не ругай, Рая, – попросил он, – я очень устал, я выбит из колеи, на меня находит нечто такое, – он неопределенно пошевелил рукою в воздухе, – в общем, ты сама понимаешь…

– Я тоже устала.

Сметанин шарил в кармане и доставал очередную золотую игрушку, миниатюрную, изящную, и у Раисы, несмотря на то, что она обвешана этими игрушками, как праздничная елка, в глазах зажигались жадные яркие свечечки – она не могла преодолеет в себе тягу к золоту.

День шел за днем. Сметанин упрямо перебирался из одного распадка в другой, останавливался у ручьев, стараясь по кривизне их и величине определить, какой из них ему знаком, а какой нет, но ручьи – не реки, их в тайге сотни, и вряд ли он, хотя и обладает профессиональной памятью, может начертить диковинный путь хотя бы одного крупного ручья, – деревья в тайге, распадки так же, как и ручьи, похожи друг на друга.

Изо дня в день перед Сметаниным с Раисой прокручивалась одна и та же пленка, они наблюдали один и тот же, сделавшийся обрыдлым пейзаж и потеряли счет времени.

Раиса поняла, что они заблудились, и с вопросом: «Куда мы идем?» к Сметанину больше не приставала, она похудела («отощала», это слово будет точнее), сделалась какой-то низенькой, некрасивой, по-старушечьи скорбной, одежда висела на ней вольно, болталась, словно на огородной палке.

От долгой ходьбы, от бесконечности земли, которую они мерили ногами, у них болело все – голова, шея, поясница, плечи, ноги и руки не сгибались, спину невозможно было согнуть, а согнув, выпрямить.

Наступил момент, когда Сметанин повалился на пожухлую холодную траву, ткнулся лбом в какой-то гнилой сук, отвердевший от дождевой мороси, и глухо пробормотал:

– Все!

Раиса молча опустилась рядом, обхватила руками коленки, подтянула их к подбородку, как когда-то делала в детстве, глянула поверх Сметанина в недоброе тихое пространство, и такая тоска навалилась на нее, что она едва сумела выровнять в себе дыхание – так ей стало жалко саму себя. Был бы у нее пистолет – пристрелила бы Сметанина.

Но Сметанин остался у нее единственной надеждой на жизнь: если он не выведет ее из тайги, сама она отсюда никогда не выйдет. Задавленно всхлипнула. Сметанин, словно бы почувствовав чужие слезы, всхлипнул тоже. Это был диалог всхлипывающих людей, они жаловались друг другу, им было одинаково больно, горько, и в плаче этом они разъединялись, – один берег все дальше и дальше отплывал от другого, и между берегами теперь находилась пустота. Ни дна у этой пустоты, ни меры не было, ни Сметанин, ни Раиса не знали, как пустота эта была глубока.

Хотелось есть, так хотелось есть, что оба они были готовы сунуть в жестянку часть своей одежды и что-нибудь сварить, если бы из нее хоть что-то сварилась. Если раньше в желудке была боль, то сейчас боли уже не стало, боль уничтожила саму себя; остался только на донышке, где-то очень глубоко, злой сосущий огонь. Желудки у них, похоже, сделались крохотными, совсем голубиными, дай бог в такой желудок влезет полстакана бульона, больше не войдет, – все в Сметанине с Раисой сварилось, а сварившись, высохло. И сами они высохли.

По ночам Сметанин не спал, лежа у костра, подбрасывал ветки, корье, свежие еловые лапы, костер вспыхивал ярко, на десяток минут делалось тепло, и Сметанин забывался с открытыми глазами; когда костер прогорал, становилось холодно, и забытье проходило, он снова тянулся за очередной коряжиной либо веткой и, жалея себя, невольно всхлипывал…

О Раисе он в эти минуты не вспоминал, он вообще забывал о ней, когда она находилась вне поля его зрения, пропадения в памяти делались все глубже, он иногда не помнил того, что происходило вчера, но зато хорошо помнил происходившее давно, в детстве, когда он был показательным учеником-пятерочником, мастерил модели самолетов, играл на пианино, – он и это умел, удостаивался чести стоять в почетном карауле у знамени пионерской дружины, как занимался в училище гражданской авиации – все это он хорошо помнил.

Провалы приходились только на последнее время, на события, происшедшие после Самоедовки.

К слову, чем дальше, тем пронзительнее и чаще вспоминалась Москва, старая ее часть, – юного Сметанина всегда охватывал громкий щенячий восторг, когда он бывал, например, на Арбате. Однажды после похода по арбатским магазинчикам, которые шли подряд, уютные темные лавчонки, в которых торговали чем угодно, от живых черепах до китайских статуэток шестого века и африканских гребней из черного дерева, он даже решил вести дневник – настолько все казалось ему интересным, значительным… Он вел дневник целый год, – это было в восьмом классе, но потом сам стал не рад тому, что купил себе толстую тетрадь в коричневой пластиковой обложке, – о дневнике узнали, и Сметанина прозвали Писателем. С ударением на первом слоге.

Как все это было давно и как было невинно! Сметанин блаженно улыбался, в уголках его рта застыла слюна – вернуться бы в то время!

Тетрадь в пластиковой обложке он разрезал большими портновскими ножницами на мелкие части и по клочку спустил в школе в большой сидячий туалет.

В Москве он любил ходить по улице Кирова, которую на старинный лад называл Мясницкой, останавливался около несуразного стеклянного дома, рожденного гениальным Корбюзье, дивился – чем больше он смотрел на это чудище, тем больше оно ему нравилось, любил Чистые пруды и Неглинку, Цветной бульвар, Сретенку и древние, пропахшие бабушкиной рухлядью, пылью, нафталином и суточными щами проулки, круто сползающие от Сретенки к бульвару, главными достопримечательностями которого были цирк, Центральный рынок и «Литературная газета», любил Петровку, Столешников переулок, Неглинку и Трубную площадь… Сколько мороженого там было съедено, сколько подметок истоптано!

От воспоминаний в нем рождалась щемящая горечь и какая-то странная тоска, рождавшая внутри булькающие звуки и мешавшая дышать.

Дважды сквозь одурь он видел склонившуюся над ним мать, совсем молодую, сероглазую, чем-то озабоченную, Сметанин тянулся к ней, пробовал обнять, обхватить за шею, но руки его соединились в воздухе и обхватили воздух – матери не было.

В тот день выпал снег – пожалуй, самый ранний снег в Сибири – ведь еще и август не кончился, по воздуху летала золотистая паутина бабьего лета, птицы, несмотря на снег, совсем не думали отправляться в южные края, а на траве, убивая ее, уже лежала мерзлая серая вата, убившая последних насекомых – ни комарья не стало, ни мух, ни муравьев со шмелями, в природе все погрустнело, сделалось тусклым. Сметанин ощутил, как мир сделался пустым.

Приходя в себя, он крутил головой – не сходит ли он с ума? И эти провалы в памяти, сонное безразличие к тому, что происходит, голод, бесцельное топтание в тайге… Хотя и велик запас прочности в человеке, голод все-таки лишил их с Раисой последних сил.

Что-то заставило его оглянуться, он даже не понял, что именно, но у всякого неопределенного желания почти всегда бывает материальная основа – наверное, острый недобрый взгляд обладает материальной силой, и токи благородного металла – «драгметалла», камней – на севере, у малых народов камни вообще-то делятся на добрые и недобрые, на сейдов и куйвов; все камни, все булыжины, валяющиеся на дороге, – живые, все имеют душу, могут толкнуть в спину, это может сделать даже замысловатая коряжка, лежащая на дороге или весело улыбающийся расщепленным ртом сосновый сук с двумя смолистыми подтеками вместо глаз, – в общем, Сметанин, с трудом одолевая боль в шее и собственное раздражение, обернулся.

К нему на четвереньках, в какой-то настороженно-опасной позе подбиралась Раиса. Лицо ее было бледным, потным, неподвижным, – не лицо, а маска с такими же неподвижными темными глазами, в которых застыло одно выражение – голода… А может быть, и не было ничего – Сметанину, который впервые видел такую Раису, было не до разбирательств… В руке Раиса сжимала нож. Его собственный нож, фирменный, которым он колол ленков.

– Ты чего? – холодея от неподвижного взгляда, шепотом спросил Сметанин. – Сбрендила, что ли?

Раиса не ответила, она боком, переставив одну ногу и одну руку, переместилась по земле, хрустящий звонкий снег даже не скрипнул, не пискнул под ней, хотя под Сметаниным издавал такой звук, что на зубах возникал нервный чес, потом переместила другую ногу и другую руку и еще на метр с лишним передвинулась к Сметанину. Ранящей колючести снега, холода она не чувствовала.

– Ты чего? – спросил Сметанин вторично, отодвинулся от Раисы – сделал это так же боком, как и Раиса, только в другой последовательности. – Что произошло?

Он понял, что произошло, когда Раиса была совсем близко, – Сметанин отступал медленнее, чем наступала она; Сметанин вскрикнул, пугая этим резким вскриком и себя, и Раису, и пружинисто отпрыгнул в сторону. Раиса метнулась следом, и тогда Сметанин, собравшись, разом подавив в себе слабость и голодную боль, нанес Раисе сразу два удара – один высокий, ногой в грудь, второй, такой же высокий, рукой по голове.

Голова Раисы подбито мотнулась в сторону, из рассеченной губы выбрызнула жиденькая кровь, протекла на подбородок, руку, в которой Раиса держала нож, он также разбил вкровь, но ножа из пальцев не выбил.

Поняв, что проигрывает, Сметанин отпрыгнул назад, но на ногах не удержался, будто сзади его кто-то подбил под колени, завалился на спину и постарался как можно быстрее откатиться от Раисы. Слаб он все таки был, хвор, несколько резких движений заставили так заколотиться его сердце, что оно у него чуть не выпрыгнуло из горла.

Но и Раиса также была слаба, в ней тоже не осталось ни проворства, ни силы, ее тело, молодой организм ее желал сейчас только одного – еды. Еды, еды! Движения Раисы стали слабыми, вялыми, чужими, один глаз у нее слезился, из него текла мутноватая влага, словно в глазном яблоке лопнул перекрученный напряжением сосуд и из дырки текло, текло, текло, другой глаз был сухим. Это была Раиса и не Раиса одновременно.

Сметанину сделалось страшно.

– Раиса, это ты? – сипло проговорил он.

Она опять подобралась к нему, взмахнула ножом, пробила лезвием воздух, Сметанин сдвинулся вбок, согнулся и снова ударил ее ногой по руке, в которой был зажат нож.

– Ах-ха! – Нож он не выбил, но Раисе сделал больно, по ее лицу пробежала судорога, трезвея, она отшатнулась от Сметанина, слезы полились и из второго, сухого, глаза – и там лопнул сосуд, Раиса закусила чистыми крупными зубами половину нижней губы и коротко, затравленно взвыла:

– Есть хочу!

Он понял, что Раиса сейчас видит в нем только одно – еду, ходячий кусок мяса, который можно сварить и съесть, можно даже вообще не варить, съесть сырым, без соли, без хлеба. Вон как вышло!

Из глаз Раисы продолжали течь слезы, в горле что-то дыряво сипело, полоскалось влажно, чмокало, она бесполезно размахивала ножом, – ей бы изменить тактику, зажаться, выждать момент и тогда, может быть, что-нибудь и вышло бы, но Раиса не понимала, как построить свою тактику, и снова боком, боком надвигалась на Сметанина, привставала и взмахивала ножом, потом снова опускалась на четвереньки.

Не выдержав, Сметанин изловчился, прыгнул на Раису, вывернул руку с ножом, ударил коротко и сильно, и тот с хрустом по самый черенок вошел в снег.

– Дура! – почти безголосо закричал он, швырнул Раису на землю, та безвольно приложилась всем телом о мерзлую твердь, откатилась от Сметанина на несколько метров и закрыла руками лицо. – Дура! Дура! – Сметанин выдернул из снега нож и сложил его двумя пальцами. – Разве ты смогла бы зарезать им меня? Им не только меня – им курицу не зарежешь, он складывается пополам. – Сметанин не понимал, что говорил, он не должен был этого говорить, но остановиться он не мог. – Дура, дура, дур-ра! – в нем словно бы что-то закоротило, тупая иголка обрабатывала только одну, замкнутую полоску пластинки. – Дура, дура!

Раиса оторвала руки от лица.

– Прости меня! – произнесла она отрезвевшим шепотом. Шепот был едва слышен – это был шелест падающего с дерева листа, но Сметанин все-таки услышал его, осекся, взгляд его сделался осмысленным, он сложил ножик и опустил себе в карман.

– Меня проще было зарезать зеркальцем от пудреницы, по сонной артерии чик – и все дела, – он потыкал пальцем в изголовье шеи. – Вот сюда чик – и меня нет!

Голос Сметанина сделался тусклым, бесцветным.

Раиса плакала.

Сметанин набрал в жестянку снега, развел небольшой костер, поставил убогую посудину на огонь. Повернулся к спутнице.

– Выгребай из карманов все, что у тебя есть!

– Все?

– Только съестное.

– Ничего у меня нет!

– Может быть, какие-нибудь крошки, хлебный мусор, еще что-нибудь? – он вяло пощелкал пальцами. – Все, что можно есть. Мы сейчас с тобой сварим суп, поедим горячего.

– Может быть, наберем мороженых грибов? – спросила она обрадованно, трезво – видать, окончательно пришла в себя, Сметанин это отметил и согласно кивнул:

– Собирай грибы!

Раиса поднялась, застонала и, оскользаясь на ледовых проплешинах, медленно побрела в лес собирать подмерзшие, стеклянно ломающиеся в руках опята и рыжики. Сметанин задумчиво смотрел ей в след. Был он спокоен и холоден. Увидев, что Раиса скрылась в сосняке, он достал из кармана нож. Попробовал пальцем лезвие. Лезвие было тупое. Тогда он отщелкнул вилку, уперся ею в ладонь и нажал. Ощутив боль, поморщился – вилка была острой.

Минут через двадцать вернулась Раиса, неся в руках десятка полтора мороженых опят. Жалко улыбнулась, показывая добычу:

– Вот, нашла на пне.

– Кидай в варево! – распорядился Сметанин.

Раиса обдула каждый гриб, повыковыривала из шляпок мусор, соскребла щепочкой грязь, а потом разом высыпала добычу в жестянку, сдула в сторону пар, прыснувший ей в лицо.

Подобрав на земле чистую орешину с длинным черенком, помешала варево, нагнулась. С шеи сползли спутанные волосы, обнажили нежную кожу, которую не смогли огрубить скитания по тайге, за короткими завитками обнажились аккуратные розовые уши с темными золотыми сережками, вдетыми в мочки.

– Ты простил меня? – всхлипнув, спросила Раиса, не поднимая головы.

– Конечно, простил. Как я могу тебя не простить?

– На меня что-то нашло!

– Со мной такое тоже бывает.

– Не ругай меня, пожалуйста, Игорь!

– Не буду.

Втянув в себя воздух, Сметанин задержал в груди дыхание, достал из кармана нож с отщелкнутой вилкой и почти без размаха всадил его в шею, туда, где выемка завершалась небольшим, едва приметным бугорком позвонка.

Раиса молча, словно бы ожидала этого удара, ткнулась головой в костер, сбила с рогульки жестянку с плавающими в ней грибами, подпалила себе волосы и плашмя легла на снег рядом с огнем. Снег под ней начал медленно набухать кровью. Сметанин посмотрел на свои пальцы – они тоже были красными, в крови. Раиса, широко открыв глаза, смотрела на него, рот ее судорожно перекосился, на губах вспухла розовая слюна, поплыла вниз, под подбородок.

Обнажилась шея. Сметанин стремительным движением отщелкнул лезвие и так же стремительно, хищно нагнувшись, несколько раз провел лезвием по шее, отделяя Раисе голову от тела, словно молодой ярке – яровой овце, обреченной во всяком хозяйстве на заклание.

Прошло две недели. Первый снег, покрывший землю хрупким одеялом, вопреки ожиданиям, не сошел, хотя первый снег почти никогда не удерживается на земле, обваривает холодом зеленый покров земли, разные мелкие кустики, растения, умертвляет их, рождает черную гниль и подает команду птицам – торопитесь, мол, и они, погрустневшие, уже давно готовящиеся к отлету, но пока не решившиеся улететь, поднимаются в воздух, чтобы с высоты попрощаться с землей, приютившей их.

Вообще-то прощание с родными краями птицы, как и люди, всегда откладывают на потом, тянут до последнего, а когда уже становится совсем невмоготу, собираются в стаи и с горькими криками – кто знает, может быть, и не удастся никогда вернуться на эту землю, делают последний облет и отбывают в теплые земли.

Птицы, остающиеся на зимовку, начинают готовиться к долгим холодам, к ветрам и снегам, к голоду – запоминают, где что есть, где что можно склюнуть, где можно укрыться, где иная белка прячет орехи и грибы, – когда подопрет, не грех будет и своровать, где гнездуются, устраиваясь на зиму, лисы и волки, – в общем, работа эта основательная, от нее и жизнь птичья зависит, и смерть птичья…

Звери следуют птичьим повадкам, ведут себя точно так же.

Шайдуков взял ружье, надел лыжи и отправился в тайгу – самая пора завалить двух-трех глухарей, либо несколько тетеревов, запаса этого хватит до рождественских холодов, если до этого срока Ленка каких-нибудь гостей не пригласит. Лучше мяса, чем тетеревиное, да рябчиковое, в тайге, известно, нет.

По дороге думал обо всем кроме политики – политику и войну Шайдуков не уважал: политику за то, что не его это дело, а войну – за кровь, боль и то, что войны очень уж больно вышелушивают народы, – если не будешь думать, вспоминать что-то, всякая дорога, особенно, если двигатель – свои двои, покажется вчетверо, впятеро длиннее; думал о Ленке и о том, почему у них, здоровых и ладных, еще молодых, до сих пор нет детей, о Хомыре, который, так и не поймав Сметанина, объявил: «Преступники улетели на Большую землю, дело передано во всесоюзный розыск», – и действительно дело передал, даже бровью не повел, о самом Сметанине, который, по мнению Шайдукова, никуда не улетел, а остался здесь, застрял в тайге.

Вот только где он застрял – вопрос, этого Шайдуков понять никак не мог И вычислить, в какой берлоге залег сейчас летун, тоже не мог. Может, отыскал уютное зимовье и решил остаться в нем на зиму? Но это – безумие: ни продуктов, ни топлива у Сметанина не хватит, хотя топлива в тайге полным-полно, но без топора и пилы его не возьмешь. Остаться – значит, обречь себя, а Сметанин не из тех людей, которые способны сами на себе поставить точку…

И все-таки Сметанин находился в тайге, может быть, даже где-то неподалеку.

Шайдуков на ходу угрюмо сжимал рот, на случай встречи с летуном он с собою даже взял пистолет. Мало ли чего – охота охотой, а служба службой.

В сырых местах кое-где чернел лед, снег с него сдувало ветром, как со стекла, не за что было зацепиться, но и сугробов с шапками-теремами в тайге тоже еще не было – рано, хотя все грязные места уже были обихожены, прикрыты, тайга сделалась чище, прибраннее, но что-то робкое, цыплячье обнаруживалось в ней, очень уж смирное и непохожее на нее, – видать, сама природа готовилась к каким-то потрясениям; взгорбки также чернели сурово, камни полусъеденными зубами высовывались из снега, мрачно поглядывали на раннего охотника.

Выкатившись из распадка, Шайдуков понизу обошел большую сосновую куртину, поднялся на небольшой хребет, отделяющий один распадок от другого, и остановился. На самом хребте, в середине лысого обдува, ковырялись два тетерева, он и она, выклевывали из земли кремешки и жадно глотали их.

Тетерева запасались камнями на зиму. Плотно набивали ими свои пупки, потому что в лютую стужу камней, скрытых под толстым слоем снега, им уже не добыть, а камешки, небольшие голыши, осколки кремней им понадобятся, – зимой будут играть роль мельницы, исправно работать, перетирать грубую пищу, хвою, шишки, ветки, без камней и тетерев и глухарь обречены, они сдохнут; Шайдуков приложился было к ружью, но что-то отвлекло его взгляд от тетеревов, он скосил глаза и вздрогнул – чуть в стороне от птиц пролегал след, несвежий, полуобвядший, с закругленными краями…

Человек прошел здесь всего пару дней назад, не больше. Судя по следу, устал он смертельно, шел неровно, заваливался то в одну сторону, то в другую, один шаг был больше, второй много меньше, а вон вообще звездочка нарисовалась: человек остановился, пошатнулся, теряя равновесие, ступил чуть назад, чтобы не упасть, перевел дыхание и всем телом навалился на воздух, на лес, на землю, ему важно было одолеть пространство, и он одолевал его – следующий шаг был крупным, мужским.

Участковый вздрогнул от догадки: «Уж не Сметанин ли это?»

Пока он соображал, тетерева заметили человека и, взрыхлив землю лапами, тяжело поднялись, всадились в воздух. Шайдуков не стал стрелять им вдогонку – пусть живут! Опустил ружье, постоял немного в раздумье, разглядывая следы издали, прикинул, куда же ушел человек, а главное, как ушел, понял: это двигался не таежник, а городской житель, таежник здесь находится в своей родной стихии, он будет петлять по марям и низинам, экономить силы, обходить взлобки и каменистые солончаки, а этот шел напрямик, не разбирая, что перед ним: крутяк не крутяк, камни не камни, сопка не сопка, это были следы типичного горожанина.

А что, если это не Сметанин? Такое тоже может быть, но тогда этот горожанин был либо пьян, либо дурак, либо… Третьего либо, честно говоря, не дано. Шайдуков задумчиво пощипал нижнюю губу, потом залез рукой под шапку, помял пальцами рубцы, оставшиеся после Раисиных ударов. Здорово его тогда вывела из строя женщина – не рассчитал он, не ожидал, что последует торпедирующий удар со спины, не рассчитал и поплатился за это.

Если это шаги Сметанина, то почему же он шел один, где его спутница? Разошлись в тайге, потеряли друг друга?

В глаза Шайдукову наполз холод, они даже посветлели, сделались ледяными от злости и обиды – со Сметаниным у него свои счеты, он должен и за Семена с ним рассчитаться, и за Гагарова, скулы у участкового окрасились в кирпичный цвет. И румянец у Шайдукова был какой-то татарский, либо кавказский – несибирский, словом, не напрасно летун окрестил его татарином, участковый подкинул ружье, ловко поймал – ложе точно легло в руку, глянул еще раз на неровную цепочку снеговых выдавлин, вздохнул понимающе: «Плохо этому человеку», повесил режье на плечо и двинулся дальше.

К вечеру он был в зимовье – низком, притиснутом к каменному клыку домике с крохотной железной трубой, снятой с разломанного и списанного трактора, двумя клетями для просушки одежды и шкурок, с ледничком, где можно хранить продукты и запасом дров на случай пурги.

От воды зимовье отделяло двадцать шагов – совсем рядом протекал полновесный, рыбный ручей; случалось, люди проходили по берегу и даже останавливались неподалеку, но никто из них ни разу не забрел в зимовье, ничего не разорил: со стороны ручья зимовье было прикрыто вторым каменным зубом, с боков – плотным сосняком. В это зимовье можно было проникнуть, только зная, что оно тут есть, либо по свежему следу, оставленному в снегу.

Хитрую избушку эту Шайдуков соорудил несколько лет назад вместе с Семеном Парусниковым, когда Семен уговорил Шайдукова заняться на паях промысловой охотой. Но охоты тогда не получилось. Если бы участковый работал бригадиром на огородах или комбайнером в поле – получилось бы, а так начальство заставило его громко щелкнуть каблуками, одарило суровой нотацией и отправило домой справлять милицейскую службу: за гражданами ведь глаз да глаз нужен!

Семен поселился в избушке один, но долго не выдержал – убил двух среднесортных собольков, нащелкал полсотни белок, да кое-чего по мелочи и вернулся на родную печку – работать в тайге одному пороху не хватило.

В избушке имелось все необходимое для жизни – печка, стол, лавка, два табурета, два ведра, кастрюльки, четыре алюминиевые миски, соль, чайник, спички, полка с десятком потрепанных книжек, керосиновая лампа с запасным стеклом, керосин в бидоне, запрятанный под корневище дерева, крупа, тарелки и шанцевый инструмент к ним – все было либо притащено сюда на своих двоих, либо сработано на месте.

Отомкнув зимовье, Шайдуков глянул по углам – не побывали ль здесь незваные гости, – не любил вторжений, сердце у него в таких случаях начинало ломить, к горлу подступала тошнота, если он засекал, что в его вещах рылся чужой, а из его тарелки ел кто-то незнакомый – Шайдуков был брезглив… Он облегченно вздохнул, увидев, что на пыльном полу нет ни одного отпечатка, стол также покрыт слоем пыли, ровен, как аэродром, – ни единой отметины.

Повесил на крюк ружье, разулся, размял пальцами ноги – все он делал по-стариковски медленно; немного отдохнув, он взялся за уборку. Через час зимовье было прибрано, стол и лавка с табуретками вымыты, печь вычищена – и не только вычищена, но и затоплена, в ней весело поухивал, бубнил что-то огонь.

От тепла зимовье ожило, обрело особый дух и даже смысл, наверное, даже тараканы, околевшие еще год назад, и те ожили, взбрыкнули лапами, перевернулись со спины на пузо и изумленно воззарились на человека: что-то давно тебя здесь, дядя, не было, мы уже думали, что ты вообще не придешь. Шайдуков, словно бы почувствовав вину за то, что долго не приходил сюда, подтянул к подбородку ноги и уселся перед печкой на табуретке – не он должен был прийти сюда и наслаждаться этой тишиной, этим теплом, этим одиночеством, в котором хоть раз в жизни, но обязательно хочется побыть каждому из нас, а другой человек… Только вон как распорядилась жизнь – не стало того человека. Участковый угрюмо сжал кулаки.

И где же этот красавец летун, в какую щель заполз, где обретается ныне? Пока за Семенову боль, за боль Гагарова Шайдуков не заставит летуна расплатиться собственной, он не успокоится.

– М-да, нет тебя, Семен, – проговорил он негромко, – и уже никогда не будет, а этот дристун еще ходит по земле, небо коптит. – Участковый неожиданно твердо уверовал, что след, который он увидел сегодня, – это след Сметанина.

А раз это его след, то автор топанины как пить дать, попадется на глаза Шайдукову, не увернется – Бог того не допустит.

На ужин он разогрел банку говяжьей тушенки, заварил в кружке чаю, – заварил по-ленивому, когда чай надо сыпать прямо в кружку, либо в стакан, этому он научился у Семена, тот подцепил рецепт где-то на стороне, чай по-ленивому понравился Шайдукову, он теперь и дома, и в походах признавал только такой чай, – поужинал и, дунув в стекло лампы, лег спать.

Встал он рано, еще ни одного светлого пятнышка не возникло на небе – ничего не было, ни романтической розовины, так страстно воспетой поэтами, ни прозаической желтизны – небо было черным, глухим, низким. Он умылся снегом, снегом же и зубы почистил, обтер шею – холод отдавался в сердце бодрой болью, но проходило немного времени, и эта боль превращалась в некую приятную легкость, в тепло, способное держаться в его теле до конца дня, голова становилась свежей и ясной, туман, окутывавший в ночи сознание, отползал, – хорошо, чтобы каждый день начинался вот так, со снежного моциона.

Едва участковый успел позавтракать, как глухая чернь неба начала гнило расползаться, в швы потекло что-то серое, и Шайдуков, прихватив ружье, пошел искать тетеревиные следы, голые пятаки, где могли появиться эти птицы.

За день он убил двух тетеревов, одну копалуху – черную тетерку и бородатого, с красными петушиными глазами глухаря.

Удачную охоту Шайдуков отметил мерзавчиком – стограммовым граненым стаканом «шила» – медицинского спирта.

Охота следующего дня была также удачной – два косача и два глухаря.

А вот третий день подвел – с утра повалил снег, густой, неприятный, серый, словно бы там, наверху, чистили улицы и грязь сбрасывали сюда, на землю, птицы и звери попрятались, и Шайдуков, поплутав в снежной мешанине, где все перепуталось, перекрутилось, вернулся в зимовье.

И – грешная штука – чуть не заблудился, промахнув мимо каменных зубьев, за которыми скрывалось зимовье, остановился у изгиба ручья, помеченного гигантской сосной, упавшей лет десять назад и, стукнув себя ладонью по лбу для наказания – слишком поздно приходит отрезвление, такие задержки могут однажды дорого обойтись, – повернул обратно.

Придя в зимовье, он долго отдыхал – не хотелось растапливать печь, что-то расклеилось в его организме, сломалось, в кости натекла усталость, затвердела, ноги сделались чужими – не разогнуть, но в конце концов Шайдуков с трудом согнал себя с лавки, заставил притащить дрова и засунуть их в печку.

Дрова долго не хотели разгораться, дым валил из печки в помещение, прилипал к потолку, в поленьях что-то щелкало, угли, словно из пистолетного дула, вылетали из печки, падали на пол, воняли, испускали дурной чад, и Шайдуков изрядно намучался, прежде чем печка стала покорной – прежней веселой печкой, заработала, словно паровоз, заухала, загудела, нагоняя в зимовье сухой жар.

У всякого человека могут случиться провальные дни, когда ничего не клеится, за что ни берется – все выпадает из рук, любая неувязка вызывает злость и ругань, на службе – полный провал, раздрай и путаница в бумагах, косые взгляды сослуживцев и выговоры начальства, в такие дни лучше ни во что не ввязываться, никуда не ходить, сидеть у себя дома с книжкой, либо просто лежать на кушетке и поплевывать в потолок.

Нынешний день у Шайдукова выдался провальным, иначе как можно назвать слепое блуждание в снегу, пустоту облюбованных тетеревами куртин, слабость в костях и мышцах, словно бы он разом постарел, лень и внутреннюю маяту.

Перекусив, он сел чистить ружье. Отщелкнул ствол, отщепил цевье, отложил в сторону приклад. Чтобы прийти в себя, вновь стать прежним Шайдуковым, надо было успокоиться, заняться чем-нибудь мелким, требующим пристальности взгляда, внимания. Лучшего занятия, чем чистка ружья, Шайдуков не нашел. Замурлыкал себе под нос неведомую мелодию, которую, как он подозревал, сам и сочинил, а точнее, с ней и родился – ведь каждый из нас рождается с какой-то мелодией, вписанной в душу, да потом всякий человек, даже не имеющий представления о музыке и нотах, может сочинить вполне приличную, вполне профессиональную мелодию, – бессловесная песенка, которую мурлыкал Шайдуков, была именно такой.

По зимовью растеклось сухое, чуть колючее тепло, Шайдуков разделся, разулся, оставшись в носках, на ноги натянул легкие суконные тапки. В голове было мутно, болело горло, внутри тоже что-то болело, но Шайдуков никак не мог понять, что же это болит, плоть или дух?

Слишком много скопилось в его теле солей, болячек, хвори, всякой лишней пакости, которая старит человека, делает его уязвимым перед временем, но как избавляться от солей и болячек, никто точно не знает, даже самый многомудрый мудрец, хотя все делают вид, что знают.

Где-то далеко, за каменными зубьями, в пространстве, а может, на взлобке, где любят бывать тетерева, раздался странный звук, который Шайдуков засек и насторожился. Это был звук, рожденный живым существом – зверем, крупной птицей, человеком. Всякий треск, писк, шум, которые исходят от обломленной ветром ветки, сорвавшейся шишки, либо расщепленного сука, – это звуки неживые, а Шайдуков услышал живой звук.

Кто бы это мог быть? Медведь, который никак не может залечь в берлогу? Волки? Лисица, вынюхивающая рябчиков или тетерева? Или заблудившийся турист?

Если турист, то надо выглянуть наружу и пригласить беднягу на чай. Шайдуков покосился на оконце, из которого на снег проливался жидкий свет, ничего, кроме неряшливого мелькания хлопьев, не увидел и достал из кобуры пистолет. Положил на стол так, чтобы в любую секунду было удобно схватить его и в то же мгновение выстрелить.

«А если заест пружина?» – мелькнуло в голове навязчивое, и он в очередной раз выругал оружейника. Если уж в районе завелись люди, которые к своей работе – даже в органах, – относятся спустя рукава, сыто икают в служебное время, ногтями ковыряют в зубах и выразительно похлопывают себя по пузу, намекая, что неплохо бы получить в подарок кусок окорока или телячью ногу, – то чего уж говорить об областном центре и о самой Москве?

Звук повторился еще раз, был он неровный, какой-то жалобный, словно под слабой оскользающейся ногой проседал снег, теперь Шайдуков точно знал – идет человек. Как знал и другое: в мутной стене падающего снега человек засек живое желтое пятнышко – свет, пролившийся наружу из слепого оконца зимовья… Непонятно только, как он засек это живое светлое пятно, с какого угла, с какой точки? Или же не засек, а просто почуял дым, тянущийся из узкой железной трубы и прижимаемый снегом и ветром к земле, а теперь, как зверь, идет на этот дым, понимая, что это – единственный шанс на спасение. Другого шанса нет.

И не будет.

Если смотреть на зимовье со стороны ручья, то можно увидеть кусочек окна, а точнее, часть оконного стекла небольшого размера, примерно в ладонь шириной, но для этого надо встать очень точно, в одно только место, на крохотный пятак, но чтобы попасть на этот пятак, надо обладать особым чувством, не человечьим – звериным или, может быть, даже посильнее звериного, – ведьминским, лишь этот кусок оконца способен выдать зимовье.

Еще, конечно, дым, но он в снегу не виден, его надо почувствовать.

Звук повторился еще раз, Шайдукову показалось, что он даже слышит слабое осекающееся дыхание идущего к зимовью человека – вот за каменным зубом, прикрывающим вход, раздался кашель (глухой, застрявший в глубине легких – простуда проникла в этого человека основательно, без больницы уже не обойтись), потом – неровный хруст снега, вот хруст снега оборвался… Это означало, что человек остановился, выжидает, слушает тайгу, шорох снега, а может, просто ищет свет, который он засек, остановившись на берегу ручья, сделал два шага и снова замер: человек боялся потерять это место, удалиться от него… Ведь можно сделать два неверных шага – и все: жилье, тепло, свет, еда навсегда уйдут от него.

Теперь уже было слышно и дыхание… Снова кашель – расколотый пополам, трескучий.

Человек находился совсем рядом, но не мог найти зимовье, вглядывался в пространство, смотрел себе под ноги, стараясь засечь след, какую-нибудь вдавлину, отметину, но не находил, все было засыпано снегом, человек тяжело кашлял, боролся со слабостью, старавшейся сбить его с ног, иногда руками ощупывал землю, собственные ноги, хватался за лодыжки и обтрепанные края штанин, страдал от того, что не может найти вход в зимовье. Вот он бессильно забормотал, слова были смятые, бессвязные, что он хотел сказать – не разобрать.

Шайдуков не спешил открывать дверь и выходить к человеку, он молча ждал. Подкинул в руке приклад разобранного ружья, зацепил клювом ствола за упор, стальной замок приклада звонко щелкнул; с таким же звонким щелканьем участковый поставил на место цевье. Потянувшись к патронташу, достал два патрона с литыми круглыми пулями – в тайге, даже если идешь на мелкую дичь, рябчиков и куликом, обязательно приходится брать патроны, снаряженные пулями, жаканами – может повстречаться медведь, без крупных зарядов от него не отбиться, – загнал в стволы.

Глухое хрумканье снега за каменным клыком возобновилось – человек пошел в обход зубьев, нырнул в ельник и тут же провалился по пояс в снег, с ругательствами выскребся из него, вернулся на старое место, задышал тяжело.

Шайдуков продолжал молча ждать.

Человек двинулся в обратную сторону, к ельнику, окольцевавшему зимовье с другого бока, остановился снова, затем, подбадривая себя ругательствами, а точнее, собственным голосом, – участковый, случалось, сам боролся со слабостью, злостью и одиночеством таким же способом, так же разговаривал с собою, будто сумасшедший, – пошел дальше и вновь остановился…

Все, нашел! Нашел узкий лаз между клыками, соединенными друг с другом неровно стесанным порогом, на котором никогда не задерживался снег, сколько бы его ни выпадало.

Участковый посмотрел на пистолет и усмехнувшись, – вооружен он до зубов, так, кажется, в прошлом любили говорить литераторы, – придвинул «макаров» к себе.

Гость с кряхтеньем одолел каменную перемычку, потоптался на площадке перед дверью, что-то соображая, – может быть, так же, как и Шайдуков, готовил оружие, – засипел страдальчески, сделал к двери еще один шаг и опять остановился. Что-то держало его. Впрочем, Шайдуков хорошо понимал, что держало. Покосился в оконце – снег по-прежнему не успокаивался, шел, шел и шел, чертил на черном фоне мутные зигзаги, линии, бесился, вызывая ощущение некого вселенского бессилия, непрочности, глухой тоски: все мы – ничто перед природой, перед собственной смертью, перед всем, что есть над нами. Шайдуков шумно выдохнул и перевел взгляд на дверь.

Дверь открылась медленно, почти бесшумно – старые петли ее были смазаны участковым, в зимовье вместе с паром влетели несколько крупных хлопьев снега, которые тут же, прямо в воздухе, исчезли, через порог перевалился оборванный страшный человек с густо заросшим лицом и гноящимися глазами.

В одной руке он держал палку, в другой… Шайдуков вначале не понял, что у него было в другой руке – что-то резиновое, желтоватого телесного цвета. В следующий миг Шайдуков понял, что это такое, и содрогнулся от догадки, в горле у него образовалась пробка и возникла тошнота.

На пороге зимовья стоял Сметанин. Участковый невольно скорчился – по животу его словно бы резанула тошнота, в горле булькнула жидкость, Шайдуков напрягся, сжал зубы и загнал ее обратно. Потянулся за пистолетом.

– Это ты-ы, – неверяще протянул Сметанин и невольно икнул: ему сделалось страшно.

– Я знал, что ты встретишься, – прохрипел участковый, – знал, что ты придешь… Не знал только, куда именно придешь.

Он поднял пистолет.

– Не надо, – быстро проговорил Сметанин, словно бы что-то выплюнул изо рта. Вскинул руку с посохом, загородил ею лицо. – Не надо!

– Надо, – твердо прохрипел Шайдуков, – ты сам знаешь, почему… надо!

«Если пружина не подаст патрон в ствол – стрелять не буду, – спокойно подумал Шайдуков, он быстро пришел в себя и на все происходящее смотрел сейчас словно бы со стороны: и он это был и не он, и Сметанин – не Сметанин. – Тогда пусть его судит суд. Хотя вряд ли ему удастся остаться живым – таких людей расстреливают».

Пар чуть разредился, и Шайдуков увидел то, чего не видел еще тридцать секунд назад – на Сметанина была напялена не только мужская одежда, но и женская, на шее висело несколько золотых цепочек с кулонами, в кулонах дорого, неземно поблескивали камни.

«Баба!» – напоследок подумал участковый и нажал на спусковую собачку. Короткий ствол «макарова» подпрыгнул, в нос ударило пороховой гарью, и прежде чем он услышал выстрел – грохот запоздал, оторвался от пули, – увидел, как дернулся Сметанин и спиной вылетел в дверь, которую он держал открытой, и через распах в зимовье натекал холод и сыпался снег.

Дверь качнулась от удара, скрипнув, ударилась торцевой частью о деревянный чурбачок, специально прибитый к порогу с той стороны, и закрылась.

«Вот и все, – устало подумал Шайдуков, – вот и отомстил я за тебя, Сеня. И за тебя, Гагаров!»

О том, что будет дальше, Шайдуков не думал. И не хотел думать. Хотя знал – ничего хорошего его там не ждет, и от этой мысли ему сделалось еще более тоскливо и более одиноко.

Впрочем, одна мысль все-таки родилась в нем, вялая, совсем не к месту – в этот миг многое было не к месту: «Надо забрать у летуна зажигалку, – ту, китайскую, с драконьей головой… Нечего ей пылиться в кармане у мертвого человека». Но Шайдуков даже не сделал попытки подняться с места и выйти за дверь.

И без того было тошно.

Content

Валерий Поволяев
Зажигалка с драконьей головой