Владимир Васильевич Каржавин

Спасители града Петрова

Роман

Пролог

Колёса вагона наигрывали привычную железнодорожную мелодию. Вагонные окна выходили на север, исправно работали вентиляторы, и июльская жара не ощущалась. В купе было трое. Четвёртый пассажир, который всю дорогу не отрывался от ноутбука, сошёл ночью на одной из станций.

– Так, значит, в Санкт-Петербург? – спросил седой мужчина с суровым взглядом слегка выцветших серых глаз.

– Вот решили, будем поступать, – ответила за молодого человека женщина приятного вида, по лицу которой без труда можно было определить, что она его любящая мама.

– И куда, если не секрет?

– Думаем, в финансово-экономический.

– Нет, мама, в университет! – решительно заявил молчавший до этого юноша; элегантные, едва приметные очки слегка двинулись на его лице. – Только в университет!

– Ну, хорошо, хорошо, Артём, пусть в университет. Но тогда, на юридический, ведь его заканчивал наш президент.

– Нет, мама, я хочу изучать историю.

С этими словами тот, кого звали Артём, не желая выяснять отношения при посторонних, встал и вышел из купе. Мама проводила его укоризненным взглядом и вздохом. Видно было, что диспут на тему: куда пойти учиться, остался в семье незавершённым.

– И в кого он у меня такой, – негромко произнесла женщина так, чтобы сыну не было слышно. – С 1-го класса отличник, имеет высокий ЕГЭ… Тётя его, моя родная сестра, заместитель декана в финансово-экономическом… Сейчас большинство молодёжи идёт в экономисты, юристы, управленцы, а мой заладил: история, история… хочу на исторический…

– Но это же хорошо, у парня есть мечта.

– Мечта? Что он будет иметь с этой мечты? Его отец – известный в городе адвокат. Я… кстати, извините, не представилась – Людмила Викторовна.

– Очень приятно, Багрянцев Иван Фёдорович.

– Взаимно… Так вот, я главный бухгалтер крупной фирмы. А кем будет наш единственный сын, если закончит исторический? Работником архива? Школьным учителем?

По лицу собеседника пробежала тень, но видно было, что он владеет своими эмоциями.

– Я не до конца представился: полковник в отставке, а ныне учитель истории гимназии № 2 города Пскова. Как говорится: прошу любить и жаловать.

Людмила Викторовна молчала. Видно было, что она крайне смущена своими поспешными выводами о значимости профессий.

– И ничуть не жалею, – добавил Багрянцев для убедительности.

– Но у вас, как у полковника, большая пенсия. Зачем же вам ещё учительствовать? – прервала молчание Людмила Викторовна. – Один наш хороший знакомый, тоже полковник в отставке, открыл в городе автосервис.

Багрянцев не ответил, не считал нужным. Но мог бы ответить, мог бы рассказать, что с детства любил историю, но после гибели отца, тоже человека в погонах, пошёл в военное училище.

Голос у Багрянцева был, как принято говорить, ярко выраженный, командирский. Его разговор с Людмилой Викторовной дошёл до стоящего в тамбуре Артёма.

– Так вы историк? – спросил он, вернувшись в купе.

Полковник в отставке с интересом посмотрел на молодого человека.

– Историк? Это сказано слишком громко. Я учитель истории и возглавляю местное общество краеведов.

По лицу Артёма было видно, что он хочет что-то сказать, но не решается. И всё-таки вопрос прозвучал:

– Простите, не могли бы вы меня немного поэкзаменовать?

– Каким образом?

– Ваш вопрос – мой ответ.

Багрянцев скупо улыбнулся: молодой человек был ему симпатичен.

– Давай, попробуем. А чья история тебя интересует больше: отечественная, зарубежная?

– Пожалуй, отечественная.

– А период?

– Период? С момента начала царствования Романовых.

– Кстати, в каком году был призван на царство первый из Романовых?

– В одна тысяча шестьсот тринадцатом, Михаил Романов.

– А завершилось правление династии?

– В одна тысяча семьсот шестьдесят первом.

– Ты уверен в этом? Не в девятьсот семнадцатом?

– Если подходить юридически, то нет. Династия Романовых завершилась с момента смерти императрицы Елизаветы Петровны. Заступивший на престол Пётр III был уже представителем Гольштейн-Готторпской династии, хотя считался Романовым.

Людмила Викторовна листала иллюстрированный журнал, временами поглядывая то на экзаменатора, то на экзаменуемого. Процесс отклонения сына от экономики и юриспруденции в сторону истории ей явно не нравился.

– Что ж, неплохо, пойдём дальше, – изрёк Багрянцев. – А вот скажи, чем принципиально отличается восстание Пугачёва от восстания Разина? Я имею в виду – в организационном плане.

На минуту Артём задумался. Крестьянские восстания с давних пор интересовали его. Разин, Болотников, Пугачёв… а в Европе – Жакерия, восстание Уота Тайлера… Он глянул в окно: мелькали деревья, поляны, просёлочные дороги.

– Наверное, тем, что у Стеньки Разина войско представляло большую шайку разбойников. У Пугачёва же было что-то, похожее на регулярную армию.

– Что конкретно?

– Планировались наступательные действия. Войско делилось на полки. Был свой Военный совет. Была армия.

– А причина?

– Думаю, простой казак был не в состоянии так организовать своё войско. Ему кто-то хорошо помог.

– Кто же?

– Не знаю. Материалы допросов сподвижников Пугачёва были уничтожены. Могу только предположить, что это были представители страны, заинтересованной в ослаблении Российской империи.

Теперь уже задумался Багрянцев. Он часто задавал этот вопрос и себе, и коллегам. И вот теперь слышит мнение будущего студента-историка.

– Что ж, неплохо, неплохо… Пора перейти в век XIX, к Наполеоновским войнам. Скажи, пожалуйста, кто и когда въезжал в Париж во главе русских войск?

– Император Александр I и Барклай-де-Толли.

– В чём заслуга генерала Витгенштейна?

Артём не ответил. В купе стало тихо; лишь по-прежнему мерно отстукивали вагонные колёса. Багрянцев понял: молодой человек не знает. Его охватила досада. Этот парень нравился ему всё больше и больше. И вот… А как хотелось, чтобы он ответил на этот вопрос, ведь кого ни спроси, никто не знает.

И Артёму было неловко. Чтобы как-то загладить своё незнание, он неуверенно проговорил:

– Могу ошибиться… Витгенштейн герой Бородинской битвы. По-моему, он был у кого-то начальником штаба. У Кутузова?

– Нет. Начальником главного штаба армии был Беннигсен, – тяжело вздохнул Багрянцев. – А я уж мысленно хотел тебе пятёрку поставить. Что же ты: генерала Витгенштейна при Бородино не было. Витгенштейна называли спасителем Петербурга, того самого Петербурга, куда вы с мамой направляетесь.

По утончённому лицу Артёма было видно, что сдаваться он никак не намерен:

– Подождите, подождите… Если бы я был Наполеоном, я какую-то часть войска двинул бы на Петербург. Он же был столицей.

– Ты мыслишь, как стратег, – невесело заметил Багрянцев. – Так оно и было. И дорогу французам на Петербург закрыл…

– …генерал Витгенштейн со своей армией.

– …со своим корпусом, это меньше армии. И воевал он сначала против двух, а затем против трёх корпусов наполеоновской армии.

– И победил?

– Так точно. Решил главную задачу: не пропустил французов на Петербург. Первая победа было под Клястицами, вторая под Полоцком. Это недалеко от того места, где мы сейчас едем. Остальные доблестные герои войны: Кутузов, Барклай, Багратион, Беннигсен в это время только отступали.

Наступило молчание. Артём чувствовал себя уязвлённым, а для учителя истории пропало желание задавать вопросы.

Будущий студент заговорил первым.

– Иван Фёдорович, а не могли бы вы мне подробнее рассказать о роли генерала Витгенштейна и его корпуса в защите Петербурга? Нам об этом на уроках истории ничего не рассказывали.

Багрянцев посмотрел на часы:

– Извини, но мне скоро выходить.

Он поднялся, достал с верхней полки дорожную сумку и, расстегнув молнию, вынул книгу:

– Если хочешь подробно изучить этот вопрос, рекомендую и дарю.

«Иван Багрянцев. Забытый герой незабытой войны», – прочитал Артём и перевернул обложку. На второй странице было небольшое фото автора с биографическими комментариями. Артём перевёл взгляд с фотографии на сидящего перед ним человека:

– Это вы? Вы написали?

– Так точно. Этой книге я посвятил более трёх лет.

Незаметно следившая за ними Людмила Викторовна отложила журнал:

– Оказывается, вы ещё и писатель.

Комплимент в свой адрес Багрянцева слегка смутил:

– Да какой я писатель… Я уже говорил и повторяю: я – учитель истории, краевед. Я только написал, а материалы к книге собирали многие, в том числе мои ученики. Единственное, о чём жалею, так это то, что назвал книгу в единственном числе.

– Как это?

– Следовало бы назвать во множественном числе: «Забытые герои незабытой войны». Главный герой конечно же он, Пётр Христианович Витгенштейн. Но не только он ковал победы. Это и его начальник штаба Довре, командиры дивизий Берг и Сазонов, бесстрашный кавалерист Кульнев и многие другие. И ещё разведка…

– В то время была разведка?

– Разведка в армии была ещё во времена Александра Македонского и Ганнибала. К примеру, Ганнибал одерживал победы не только благодаря своему таланту полководца, но и хорошо поставленной разведке. Сам он не раз, надев парик и прицепив фальшивую бороду, пробирался в стан врага, выведывая секреты.

Заглянувшая в купе проводница прервала разговор, напомнив, что Псков будет через 15 минут.

…На станции Артём вышел из вагона проводить Багрянцева. Иван Фёдорович внимательно оглядел провожающего. Кольнуло на сердце: у него были две дочери и три внучки. А как хотелось сына, потом внука. Выходит, не судьба. А в этом высоком худощавом парне в едва заметных очках, похоже, что-то есть.

– Ну-с, молодой человек с высоким ЕГЭ, агитировать поступать на исторический я тебя не буду. Ты взрослый, и тебе решать. Скажу только одно: кем бы ты ни стал, не знать историю своей страны стыдно.

Артём молчал, держал в руке книгу. Наконец решился:

– Простите, вы мне не подпишите?

– Конечно, подпишу. Кому?

– Артёму Ермолову.

– …будущему экономисту, юристу?

– Будущему историку.

Такой ответ Багрянцева устроил, но он не подал виду. Размашистым почерком он подписал свою книгу и вручил молодому человеку.

– Спасибо.

– А фамилия у тебя историческая. Надеюсь, знаешь, кто такой Ермолов?

– Обижаете…

Полковник в отставке, он же учитель истории и краевед Иван Фёдорович Багрянцев, весело подмигнул на прощание, подхватил свою дорожную сумку и по-военному твёрдо зашагал вдоль перрона. Артём Ермолов смотрел ему вслед, пока по станции не объявили об отходе поезда.

Часть первая

Офицер секретной экспедиции

1810 год, Финляндия…

Лета не чувствовалось совершенно. Низкие тучи, моросящая влага тянулись с окрестных озёр и болот, полукругом охвативших небольшое поселение и расквартированную рядом с ним артиллерийскую бригаду. Два месяца назад бригада вернулась из длительного похода, вызванного войной со Швецией, и её командование, понимая, что воинам надо в первую очередь хорошо отдохнуть, не утруждало их частыми учениями и строевыми смотрами. Финны осторожно относились к русским в военной форме – на обеды не приглашали, балов не давали. Поэтому единственными развлечениями офицеров полка были охота и игра: в карты и на биллиарде, который сохранился в местном трактире ещё с тех времён, когда в этих местах хозяйничала шведская армия.

Только в середине июня погода сжалилась. Офицеры едва не прокричали «ура!», увидев, как из-за ненавистных туч проглянуло солнце и блеснули островки голубого неба. Но радость их состояла не только в смене погоды. В тот день до их поселения наконец-то добрался почтовый дилижанс. Командир бригады полковник Гогнидзе отменил строевой смотр, а канцелярия едва вместила всех жаждущих получить письма и денежные переводы из родных мест.

…Поручик Ярцев наконец-то выбрался из толпы офицеров. Это стоило ему потери одной пуговицы на кителе. Но чёрт с ней, с пуговицей: в руке у поручика было долгожданное письмо из дома, подкреплённое денежной суммой.

Устроившись поудобнее на небольшом сером валуне, коих в окрестностях было великое множество, Ярцев принялся читать письмо. Это было первое письмо из дома после завершения войны со Швецией. На этой войне он со своей ротой в составе Северной группы войск прошёл по льду Ботнического залива, минуя снежные бури, шквальные ветра и ледяные заторы.

Раздавшиеся за спиной шаги заставили Ярцева оторваться от чтения и обернуться.

– Держу пари, граф, что оно от дамы, – капитан Граббе кивком головы указал на зажатый в руке Ярцева листок письма.

– Вы удивительно проницательны, барон, но должен вас разочаровать: письмо из дома от отца.

Потомок прибалтийских немцев Арнольд Граббе, не лишённый привлекательности блондин лет 30, был действительно разочарован.

– Чёрт бы побрал этих финнов, – проворчал он. – Среди женщин ни одной приличной мордашки.

– Ну, это вы зря. Я встречал молодых девушек, румяных, весьма приятных на вид.

Граббе поморщился:

– От них пахнет сеном и скотным двором, как от наших крестьянок.

– Но они не крепостные, они свободные. Здесь нет ни барина, ни управляющего.

– Какая разница, Ярцев. Впрочем, это ещё полдела. Беда в том, что они по-русски ни бэ, ни мэ, ни кукареку. Как и я по-ихнему… И французского с немецким не ведают.

– Вам бы парижских кокоток… – засмеялся Ярцев и хотел было вежливо попросить сослуживца не мешать чтению письма, как тому вдруг пришла в голову мысль:

– Послушайте, граф, почему бы вам не попробовать объясниться с ними на итальянском. Вы же у нас в бригаде единственный, кто хорошо говорит на языке Цезаря?

– Может, лучше на китайском? – едва не съязвил Ярцев, но промолчал, понимая, что Граббе мог и обидеться. А там и до дуэли недалеко – дуэли в бригаде иногда случались, причём из-за мелочей. У Ярцева же с Граббе отношения были хорошие, можно сказать, дружеские. В минувшую войну оба командовали артиллерийскими ротами. Правда, в последние дни войны Ярцева назначили командовать пионерной, то есть инженерной ротой, но это мало что изменило в их отношениях.

Спор, на каком языке разговаривать с финскими девушками, остался нерешённым. К ним неторопливой, но уверенной походкой приближался ещё один сослуживец.

– О! Явление второе: те же и ротмистр Петушков. Знает, когда появляться, – театрально воскликнул Граббе и тихо, почти шёпотом, пояснил: – Два дня назад я имел неосторожность дать 50 рублей взаймы этому пройдохе. Не повторяйте, Ярцев, моих ошибок.

С этими словами Граббе исчез в лесной чаще.

Относительно содержания письма Петушков оказался более проницательным, чем Граббе:

– Как изволит поживать Херсонская губерния? Как здоровье вашего достопочтеннейшего батюшки?

– Лучше некуда, – вздохнул Ярцев, ответив на два вопроса сразу; взгляд его, направленный на сослуживца, красноречиво говорил: «Шёл бы ты куда подальше…»

Командир конной роты ротмистр Петушков был самым старшим в бригаде, и у него всегда не было денег. Причиной отсутствия таковых являлась неуёмная страсть к карточной игре, после которой долги Петушкова постоянно увеличивались.

– Сколько вам? Пятьдесят? Сто? – невозмутимо произнёс Ярцев, желая поскорее избавиться от безденежного ротмистра и продолжить чтение письма.

– Пятьдесят, только пятьдесят! – воскликнул Петушков и тут же поправился: – Хотя… лучше бы сто…

Пока Ярцев доставал бумажник, Петушков принялся разглагольствовать:

– Поручик, вы моя добрая фея. Как я вам завидую, что вы не играете в карты.

– Ну, отчего же, случается, играю.

– Но книги вы любите больше. Наверное, любовные романы о благородном принце и юной принцессе…

– …которую зовут «Artiliery», – закончил за ротмистра Ярцев и подавил усмешку: на итальянском «Artiliery» означало «Артиллерия».

– Какое красивое имя.

«Ох, и дурак же ты, братец… прости Господи…» – хотелось сказать Ярцеву, но он промолчал. Ему вдруг стало жалко этого немолодого товарища по оружию.

Сторублёвую ассигнацию Петушков принял, как самую дорогую вещь на свете.

– Вот уйду в отставку через пару месяцев, отправлюсь в Тамбовскую или Рязанскую губернию, женюсь на какой-нибудь вдовушке. Будете приезжать, будете самым желанным гостем…

Наконец Петушков удалился, и Ярцев продолжил чтение. Читал не торопясь, иногда останавливался, задумчиво глядя перед собой. Что-то грустное стало овладевать им – может быть, память о матери?

Он, Павел Петрович Ярцев, родился в Херсонской губернии, где у отца, отставного майора, а впоследствии титулярного советника, было небольшое родовое поместье. Мать часто болела, особенно зимой. И когда ему было 7 лет, отец, обременённый хозяйственными заботами, отвёз его в Петербург, в дом своего друга, инженер-генерала Белаковского. Тот и определил мальчика в сухопутный кадетский корпус. Здесь, в Петербурге, провёл он 11 лет, видел Екатерину, Павла, Суворова – исторических для России личностей и, закончив корпус, вышел с эполетами артиллерийского подпоручика. В корпусе помимо всего прочего их обучали французскому, немецкому, а он вторым языком после русского считал итальянский, ведь его мать была итальянкой. Он старался как можно чаще общаться и говорить с теми, кто говорил на итальянском: владельцами небольших кафе, кондитерских и даже с цирковыми артистами. Эти разговоры напоминали ему о матери, которая в нём, в единственном сыне, души не чаяла и умерла, не дождавшись, когда он станет офицером. И на службе знание итальянского пригодилось. Он познакомился с инженером-итальянцем, строившим фортификационные сооружения. Синьор Теразини, так звали инженера, был принят на русскую службу. Теразини всегда улыбался и энергично махал руками, когда говорил сам или слышал итальянскую речь от русского офицера. А потом были в 1807 году Прейсиш-Эйлау, а в 1808–1809 годах Русско-шведская война – сражения, в которых артиллерийская рота под командованием поручика Ярцева проявила себя с наилучшей стороны.

Ярцев продолжал читать письмо. Отец писал, что хозяйственные дела идут неплохо, хоть и цены на пшеницу несколько упали. Ещё писал, что Марфа Андреевна и Татьяна Юрьевна кланяются, ждут, когда он соизволит пожаловать домой. На Марфе Андреевне отец женился четыре года назад. И когда он, Ярцев-младший, перед началом военной кампании 1807 года приезжал последний раз домой к отцу, то нашёл Марфу Андреевну весьма приятной особой. Но… мать ему она никогда не заменит. И Марфе Андреевне он, уже поручик Ярцев Павел Петрович, тоже приглянулся. Как, впрочем, и её дочери Татьяне Юрьевне – барышне на выданье. Тогда он ещё подумал: а что, если, вернувшись с войны, уйти в отставку, жениться и заняться… нет-нет, только не хозяйством, это не для него. Его всегда интересовала техника, и он мечтал поступить в Московский университет на инженерные курсы, чтобы в дальнейшем строить мосты. На них он иногда долго засматривался в Петербурге, любовался. А что, и поступил бы… и не сидел бы сейчас здесь, в этой дыре…

Знакомый голос прервал его раздумья, заставил оторваться от письма:

– Поручик, в знак благодарности сообщаю вам преприятнейшую новость. – Ярцев не заметил, как перед ним снова появился ротмистр Петушков. Ярцев поднял голову, ироническим взглядом окинул сослуживца:

– Если речь идёт о дополнительном займе, то новость для меня отнюдь не самая приятная.

– Ну что вы, что вы, мы люди скромные. Нам много не надо. А новость такова: вас изволит к себе требовать сам…

На бригадном жаргоне «сам» означало – командир бригады.

– И вы считаете это хорошей новостью? – усмехнулся Ярцев.

Но Петушков не унимался. Зачем-то, оглянувшись по сторонам, он тихо произнёс:

– Прошу прощения, я не договорил. Мне стало достоверно известно, что из Петербурга пришёл пакет с указом о вашем вызове в Военное министерство.

Разумеется, картёжник Петушков предпочёл бы, чтобы пакет из столицы вместо вызова содержал денежные ассигнации. Но, увы…

Недочитав письмо, быстрым шагом Ярцев устремился к штабу бригады. Командир – грузинский князь Гогнидзе, весельчак, балагур и любитель женщин, отреагировал на полученную депешу так, как и следовало ожидать:

– Совсем недавно, граф, я назначил вас, любителя строить мосты, командиром пионерной роты. И вот вы от нас убываете… Признавайтесь, она графиня? Княгиня? – дружески улыбнулся он, вручая распечатанный пакет Ярцеву. В любом событии Гогнидзе видел «женский след». А уж сейчас тем более, ведь речь шла о переводе офицера его бригады из финского захолустья в столицу.

Историческая справка

К началу Шведской войны артиллерия Российской армии была объединена в бригады. Всего насчитывалось 27 армейских и 1 гвардейская артиллерийские бригады. Каждая бригада состояла из 6 рот: 2 батарейных, 2 лёгких, 1 конной и 1 пионерной (инженерной). Каждая рота, кроме пионерной, имела 12 орудий. В обязанности пионеров входило устройство дорог, мостов, различного рода полевых укреплений и понтонных переправ через водные препятствия. Но военных инженеров не хватало.

– Прошу прощения, князь, но я, как командир пионерной роты, доволен недавним назначением. Поэтому не могу взять в толк, кому и зачем понадобился я в Петербурге, – недоумённо пожал плечами Ярцев. В ответ Гогнидзе протянул пакет.

Стоило Ярцеву глазами пробежать текст приказа, как он начал понимать его смысл. Последняя строка гласила: «Явиться лично к полковнику Воейкову». Любитель женщин Гогнидзе последнюю строку не принял во внимание.

* * *

В марте 1809 года северный отряд русских войск занял шведский город Умео, и к ним в плен помимо шведов попали двое только что прибывших итальянских инженеров. Что они, люди штатские, делали в шведской армии, в далёкой и холодной для них стране, никто не знал. По-русски итальянцы не говорили, по-французски и по-немецки говорили с трудом: а может быть, просто прикидывались.

В бригаде итальянский знал в совершенстве только он, поручик Ярцев. Разговорить «гостей» с юга Европы надо было обязательно, поскольку при них нашли ящик с какими-то устройствами, которые взрывались даже при несильном ударе. Любой пехотинец или артиллерист, катящий пушку, мог наступить на такое устройство, чаще замаскированное, и распрощаться с жизнью. Так и случилось с двумя солдатами. Лет через тридцать подобные устройства будут называть однозначно – мины. А сейчас именовали по-всякому: фугас, горн, земляная пищаль и др.

Военный инженер, а в прошлом артиллерист, Ярцев с подрывным делом был знаком; конструкцию и принцип действия фугасов представлял. Разговорил он итальянцев довольно быстро. Зная, что больше всего на свете они боятся холодной зимы, которая, к счастью для них, закончилась, но рано или поздно наступит снова, он суровым голосом пояснил, что за гибель двух солдат по вине их «штучек» им, подданным Итальянского королевства, «светит» каторга в сибирских рудниках. А там ещё холоднее, чем здесь, на севере Швеции. Свои угрозы Ярцев продублировал и по-французски. Присутствующие при допросе сослуживцы подавляли смех, но итальянцы этого не заметили – им было явно не до смеха. Услышанное произвело на них столь мощное впечатление, что они наперебой стали рассказывать, кто они, что за «штучки» привезли и как ими пользоваться. И выяснилось кое-что интересное. Оказалось, их изобретение в армии Наполеона отвергли. Тогда они предложили его англичанам. Те заинтересовались, но готовы были купить только тогда, когда увидят действие мин в деле. С этой целью несколько десятков мин было изготовлено в голландском городе Геерлене – там уже много лет изготавливали фугасы и экспортировали во многие страны Европы. Правда, это были мины старой конструкции. Изготовление опытной партии новых мин англичане оплатили и теперь – а Британия была союзницей Швеции – желали увидеть действие этих мин на деле. Но не получилось: русские войска уже взяли Умео.

Ярцев подробно расспросил итальянских инженеров. Мины оказались новыми по принципу действия, отличающемуся от ранее известному для Ярцева действию противопехотного фугаса. Но он не остановился на изучении новой мины.

– Как англичане узнают об эффективности действия мин? Кто из них сопровождает груз? Они здесь, в Умео? – спросил он и внимательно, с прищуром, глянул на допрашиваемых итальянцев. Те молчали. Пришлось снова их пугнуть, и не только ужасами сибирских морозов, но и тем, что теперь их, итальянцев, можно считать шпионами. А со шпионами русская армия не церемонится.

Итальянцы нехотя, но заговорили. От них Ярцев узнал, что в устье реки, протекавшей через весь город и впадающей в Ботнический залив, стоит судно, принадлежащее неизвестно кому. Именно на нём они, итальянцы, и прибыли в Швецию. А сопровождали груз кроме них два англичанина. Одного зовут Уоррен, а как звать второго, они не знают. Но этот, второй, весьма важная персона, все обращаются к нему уважительно – сэр. Эти англичане и сопровождали груз – 5 ящиков с минами, четыре из которых всё ещё находятся в трюме, а пятый стал, как изволил выразиться один из итальянцев, трофеем, захваченным доблестными русскими войсками. Ещё в трюме находятся две пушки какой-то новой конструкции, тоже предназначенные для испытания.

Медлить было нельзя. Ярцев доложил обо всём командиру бригады полковнику Гогнидзе, попросил дать ему несколько человек для ареста судна. Гогнидзе отнёсся с пониманием, и вскоре Ярцев с солдатами были уже на палубе судна, готовые арестовать англичан и конфисковать ящики с минами, а также пушки. Ни то, ни другое осуществить не удалось: ящики с минами и пушки были сброшены в холодные морские воды, а подданные страны Туманного Альбиона исчезли. Видимо, от кого-то узнали об аресте их итальянских партнёров и, как говорят в народе, «дали сапога». Капитан пояснил, что корабль принадлежит одному богатому американцу и был в Лондоне зафрахтован для перевозки каких-то грузов, о которых он и знать не знает.

Весть о том, как скромный поручик-артиллерист разоблачил итальянцев, с их новинками взрывной техники и едва не захватил английских шпионов, быстро долетела до высокого командования. Вскоре Ярцев уже подробно докладывал обо всём случившемся подполковнику Воейкову, который состоял адъютантом при командующем Северной группой войск Барклае-де-Толли и по его поручению вёл в Умео переговоры со шведами.

Простое русское лицо Воейкова, его добродушный взгляд располагали к откровенности. Ярцев выложил всё как было, сопровождая комментариями и умозаключениями. Подполковник, если не считать традиционных вопросов: откуда родом, где служил и в каких боях участвовал, ни о чём не расспрашивал, но как-то цепко и с интересом приглядывался к сидящему напротив Ярцеву.

Казалось, история с итальянцами закончилась. Но это только казалось.

* * *

С минуту полюбовавшись величественным, почти достроенным Казанским собором, который со временем станет памятником русской воинской славы, Ярцев твёрдым шагом направился к трёхэтажному дому с колоннами. Здесь располагалось Министерство военно-сухопутных сил.

Ярцев вошёл в парадный подъезд, остановился у большого, во весь рост, зеркала, всмотрелся: выше среднего роста, черноволосый, смуглый – словно загорелый, хоть и Финляндия не место для любителей загара, а так… особых примет не наблюдается. Затем предъявил дежурному офицеру лист приказа – и вскоре уже сидел напротив Алексея Воейкова, теперь уже полковника, и напряжённо слушал его неторопливый голос.

Откуда родом Ярцев и где служил, Воейков на этот раз не спрашивал, наверное, помнил из разговора во время предыдущей встречи. Лишь поинтересовался:

– Где вы так загорели? Уж не в финских ли болотах?

– Никак нет, – отреагировал Ярцев. – Кожа у меня такая. Я ведь по матери итальянец.

– Знаю, знаю, – произнёс Воейков и тут же перешёл к делу: – Скажите, поручик, как вы расстались с теми двумя итальянцами, которые год назад желали под Умео испытать свои фугасы?

– Хорошо… можно сказать, дружески.

– Почему вы так считаете?

Ярцев слегка смутился:

– Я пугал их ссылкой в Сибирь, чего они боялись как огня. Но потом объявил, что замолвил за них словечко, и их отпустят на все четыре стороны.

– Блефанули?

– Можно сказать и так… Виноват…

Ярцев почувствовал: что-то случилось, и ему сейчас за самоуправство по отношению к подданным другой страны изрядно влетит. Но всё вышло как раз наоборот.

– Что ж, блефануть не грех, а в некоторых делах даже очень нужное качество. – Воейков хитро улыбнулся и тут же цепким взглядом посмотрел в глаза Ярцеву. – Они вам о себе что-нибудь рассказывали?

– Рассказывали и немало. Итальянцы народ говорливый.

– Но вас сослуживцы характеризуют как человека больше молчаливого, нежели любителя поговорить?

– Наверное, потому, что по отцу-то я русский.

Снова на лице полковника мелькнула улыбка и тут же исчезла; взгляд стал серьёзным:

– Что итальянцы рассказывали вам о себе?

Ярцев не ожидал подобного расспроса, поскольку не знал, зачем был вызван в Петербург. Но всё происходящее год назад хорошо отложилось у него в памяти:

– Оба они родом из Неаполя, но живут в Милане, там у них мастерская. За старшего синьор Винченцо. Второй, Джулиани, – его ученик и помощник. Кстати, Винченцо приходится родственником самому принцу Богарнэ.

Услышав такое, Воейков откинулся на спинку кресла и задумался.

– Ну а если в ближайшее время вам доведётся снова увидеться с этими итальянцами?

– Это будет радостная встреча за бутылками вина. Кстати, за бутылками вина мы и расстались.

– Они отплыли на том же самом корабле, на котором прибыли и на котором вы пытались захватить ящики с минами и пушки?

– Так точно, на том же самом.

Воейков поднялся, не спеша подошел к большому окну, размеры которого соответствовали размерам кабинета; открыл створку. В духоту кабинета тотчас ворвался бодрящий воздух с берега Невы. Воейков жадно вздохнул, словно ему не хватало кислорода, потом повернулся, подошёл к сидящему Ярцеву и произнёс то, ради чего, наверное, и вызвал его:

– Поручик, вы нам подходите. А посему переводитесь служить в секретную экспедицию при Военном министерстве.

Ярцев поднялся, стоял по стойке «смирно», слушал уже стоя. И вдруг невольно спросил:

– Прошу прощения, господин полковник, но вы только что сказали «секретная экспедиция». Не будете ли вы столь любезным, чтобы пояснить, что это такое?

Воейков, похоже, ожидал подобный вопрос:

– Любопытство, граф, в нашем деле похвальное качество. Узнаете, узнаете и совсем скоро, – сухо произнёс он и, попросив подождать, вышел.

Вернулся он минут через десять:

– Прошу следовать за мной.

Они вошли в большой просторный кабинет, заметно больший, чем кабинет Воейкова. Увидев сидящего за столом человека в генеральском мундире, поручик Ярцев почувствовал, что у него вспотела спина. Сидевший за столом генерал поднялся, вышел из-за стола и пошёл им навстречу. Это был не кто-нибудь, а сам военный министр Барклай-де-Толли. Не успел Ярцев представиться, как тот спокойным голосом предложил:

– Прошу садиться, господа.

Аудиенция была недолгой.

– Слышал о вас, – сказал министр, оценивающе рассматривая Ярцева. – Так, значит, итальянский и французский… А как насчёт немецкого?

И Барклай стал задавать вопросы на родном для него немецком, продолжая всматриваться в лицо Ярцева. Тот невозмутимо отвечал. Наконец министр посчитал целесообразным прекратить своего рода допрос.

– Вы нам подходите, – произнёс он те же слова, что и Воейков. – С этого дня, капитан, вы состоите на службе в Секретной экспедиции при военном министре.

– Прошу прощения, ваше превосходительство, вы изволили сказать, капитан?

– Я не оговорился. Отныне вы – сотрудник экспедиции, будете проходить службу в чине капитана. Мною подписана грамота о производстве вас в оный чин. Но в силу обстоятельств носить вам мундир капитана какое-то время не доведётся.

Ярцев молчал, не совсем понимая услышанное, а Барклай продолжил:

– Какие задачи вам предстоит решать и вообще обо всём, связанным с вашей службой, вас посвятит начальник Секретной экспедиции полковник Воейков, – движением правой руки Барклай указал на сидящего справа и наблюдавшего за разговором Воейкова и вдруг как-то неестественно сжался. Ярцев сразу понял: это от боли. Все офицеры, участники Северного похода, знали: правая рука, которую Барклай-де-Толли едва не потерял в сражении под Прейсиш-Эйлау, всё ещё до конца не зажила. Ярцев почувствовал себя виноватым – военный министр из-за него сделал болезненное движение рукой – и больше задавать вопросы не решился.

Проводив Воейкова и Ярцева до дверей кабинета, Барклай-де-Толли, перед тем как проститься, серьёзным тоном произнёс:

– Господа, война с Францией не за горами. Результат войны будет зависеть и от вашей службы.

Он, Павел Ярцев, мечтал пойти дальше отца, отставного майора, и стать если не генералом от артиллерии, то уж точно – полковником. Он изучал, когда позволяло время и обстановка, научные труды по истории артиллерии, интересовался инженерным делом. По части артиллерии его особенно интересовала полевая артиллерия, к которой относилась его бригада. Когда офицеры убивали время за карточной игрой, он размышлял о реорганизации полевой артиллерии русской армии и даже был близок к тому, чтобы послать в артиллерийское управление министерства свои предложения. Но случай с итальянскими инженерами всё круто изменил. В Министерстве военно-сухопутных сил ему довелось быть, но… совсем по другой причине.

…В начале осени 1810 года по городам Европы отправился в вояж капитан русской армии Павел Петрович Ярцев, он же экспедитор (агент) Секретной экспедиции при военном министре, а для европейцев – итальянец, собиратель и коллекционер старины.

Историческая справка

Военная разведка существовала с древнейших времён, ибо каждый крупный военачальник стремился добыть максимум сведений о противнике. Но если в годы Цезаря и Чингисхана она сводилась к проникновению в тыл врага и выведыванию сведений, характерных для данной конкретной ситуации, то чем взрослее становилось общество, тем в большей степени разведка военная превращалась в разведку военно-политическую. Теперь уже становилось необходимым знать не только количество сабель, штыков или пушек у противника, не только места и характер расположения главных сил, но и знать будущие цели и намерения королей, герцогов, султанов, их послов и доверенных лиц. Особенно наглядно это проявилось в начале XIX века во время наполеоновских войн. И война Франции с Россией не станет исключением.

Наполеоновская разведка обладала немалым опытом добывания военно-политической информации. На её счету были успешные операции в Италии, Пруссии, Австрии. Но деятельность разведки оставалась в тени, ибо её затмевали военные победы французов. Все дела разведки находились под личным контролем Бонапарта, к нему стекалась вся информация.

Ближайшими помощниками императора в делах российских были министр иностранных дел Марэ и командующий войсками в Северной Германии маршал Даву. В штаб-квартиру маршала в Гамбурге поступала информация о русской армии, полученная из войск, а в Париж к министру – сведения от французских дипломатов и секретных агентов. Агентура проникала в Россию под видом путешественников, торговцев, артистов, отставных офицеров. Активно использовались жившие в России французы: гувернёры, врачи, преподаватели, прислуга местной знати.

Под руководством Парижа действовали и разведки других государств, входившие в орбиту французского влияния: Пруссии, Австрии. Но наибольшую активность проявляла разведка герцогства Варшавского. Особенно это касалось западных областей. Поляков интересовали военные укрепления, переправы, расположения войск.

Центром, руководившим шпионской деятельностью в России, являлось французское посольство в Петербурге. Через дипломатов переправлялись во Францию сведения, добытые агентурой. На эти нужды, включая подкуп должностных лиц, выделялось из казны до 5 миллионов франков – огромная сумма по тем временам.

Разведывательная деятельность французов и их союзников не могла остаться безнаказанной. Отечественными спецслужбами на территории Российской империи были арестованы несколько десятков иностранных шпионов. Однако Министерству полиции становилось всё труднее в борьбе с вражескими лазутчиками. Поэтому в 1810 году было решено создать в России специализированный орган военной разведки и контрразведки. Он был основан Барклаем-де-Толли и получил название «Секретная экспедиция», который через два года переименовали в «Особенную канцелярию» при военном министре. По его указанию за границу, в том числе непосредственно в российские посольства, были направлены несколько военных агентов для ведения разведывательно-агентурной работы.

Информация агентов русской военной разведки легла в основу стратегии и тактики ведения войны, которых придерживался сначала Барклай-де-Толли, а затем Кутузов.

* * *

Военный министр Российской империи Михаил Богданович Барклай-де-Толли не сомневался в том, что война с наполеоновской Францией будет совсем скоро. Потерпев поражение в кампании 1805–1807 гг., Россия была вынуждена принять условия Наполеона и заключить с ним Тильзитский мир, по которому присоединялась к континентальной блокаде Англии. Англия была главным конкурентом и врагом развивающейся буржуазной Франции. Британцы захватили ряд французских колоний и препятствовали французам свободно торговать. После победного для британцев морского сражения при Трафальгаре Англия по-прежнему оставалась владычицей морей. Поэтому Бонапарт решил победить Англию экономически – подорвать её торговлю посредством закрытия для неё всех европейских портов.

Россия оказалась меж двух огней. С одной стороны, Тильзитский мир вынуждал её присоединяться к континентальной блокаде Англии. А с другой – блокада была чрезвычайно невыгодна России, поскольку она активно торговала с Британской империей.

Оставалось одно – тайно нарушать условия Тильзитского мира. В 1810 году русское правительство ввело свободную торговлю с нейтральными странами, что позволило России торговать с Англией без посредников и приняло заградительный тариф, который повышал таможенные ставки, главным образом на ввозившиеся французские товары. Это вызвало негодование в Париже. Наполеон настойчиво требовал от Александра I соблюдать континентальную блокаду, но наталкивался на нежелание России разрывать отношения со своим главным торговым партнёром.

Камнем преткновения была ещё и Польша. В раздробленной Польше Наполеон видел потенциального союзника и намеревался воссоздать независимую Польшу до границ Речи Посполитой, что было возможно только после отторжения от России части её территории. Поэтому когда в начале 1811 года Россия, опасаясь восстановления Польши, стянула несколько дивизий к границам Варшавского герцогства, это было воспринято Наполеоном как угроза своему союзнику.

Вывод прост: Россия существенным образом мешала планам Бонапарта. Поэтому война между Россией и Францией представлялась неизбежной.

И война грянула!

* * *

С утра накрапывал мелкий дождь, сменивший стоявшую несколько дней нудную жару. Где-то вдали громыхнуло, потом ещё. Два генерала прохаживались по дорожке, которая терялась между прибрежными кустами и больше походила на лесную тропу. Невдалеке журчала река Дрисса, изрядно обмелевшая к июлю.

– Похоже, будет гроза, – сказал Ермолов, обратив взгляд на вершины деревьев; сквозь их густую листву просматривалось иссиня-чёрное небо.

– Настоящая гроза будет завтра, – тихо отозвался Барклай-де-Толли, имея в виду совсем другое.

Уже несколько дней шла война с Наполеоном, и военный министр Российской империи принял командование 1-й Западной армией. Начальником главного штаба у него был генерал Ермолов. Они недолюбливали друг друга, но общие цели и профессионализм объединяли их. Конечной целью для обоих была победа над вторгшимся врагом, а ближайшей…

– Не могу взять в толк, чем этот вертопрах привлёк государя? – сказал резкий в своих суждениях Ермолов.

Барклай был готов к такому вопросу:

– В течение нескольких лет Фуль преподавал государю основы военного искусства.

– Подальше от такого искусства, – со злобой в голосе произнёс Ермолов. – Его искусство пруссаки с лихвой познали в битвах при Иене и Ауэрштадте.

Полковник прусской армии Карл Людвиг Август Фуль считал себя большим военным теоретиком. Когда в 1806 году началась война Пруссии с Наполеоном, Фуль, будучи докладчиком по делам главного штаба при прусском короле Фридрихе-Вильгельме III, составил самый, как ему казалось, непогрешимый план разгрома Наполеона. Война началась 8 октября, а уже 14-го, ровно через шесть дней, Наполеон и маршал Даву уничтожили всю прусскую армию в двух одновременно битвах при Иене и Ауэрштадте.

– Да, Иена, Ауэрштадт, потом Аустерлиц – всё это победы Франции и одновременно позор Пруссии и Австрии. Но нечто похожее может случиться и с Россией, – грустно произнёс Барклай.

– Если принять план Фуля?

– Разумеется. Я тщательно изучил наш Дрисский лагерь, его расположение, его укрепления и местность и пришёл к неоспоримому выводу, что оставить здесь армию, значит, её потерять. Остаётся убедить в этом государя, который одобрил план Фуля и рекомендовал его мне для исполнения. Впрочем, вы осведомлены об этом не хуже меня.

Ермолов отпустил несколько «крепких» выражений в адрес незадачливого стратега Фуля, а Барклай, чтобы уйти от неприятной темы, неожиданно спросил:

– Как вы оцениваете действия генерала Витгенштейна? Он, как и вы, участвовал в кампании 1805 года.

Военный министр, он же командующий 1-й Западной армией, конечно же знал всё о генерале Витгенштейне, но хотел услышать мнение такого прямого в своих суждениях человека, как начальник его штаба.

Ответ Ермолова не заставил себя долго ждать:

– Могу сказать только хорошее: решительный и толковый кавалерийский военачальник, обладающий незаурядной личной храбростью. Правда, тогда он ещё не был произведён в генералы.

– Какие конкретно его действия вы бы отметили?

– Конкретно… В кампанию 1805 года Витгенштейн, командуя кавалерийским отрядом, участвовал в боях, предшествовавших генеральному сражению под Аустерлицем. 24 октября в арьергардном бою под Амштеттеном он действовал под командованием Багратиона, а затем Милорадовича и отбил несколько атак конницы Мюрата, за что был награждён орденом Георгия 3-й степени. Но особо отличился 16 ноября в бою под Вишау – за четыре дня до Аустерлица, когда с тремя полками лёгкой кавалерии разбил отряд французской конницы, захватив более 400 пленных. Вот, собственно, и всё.

– Благодарю… весьма лестные оценки.

В это время совсем рядом сильно громыхнуло. Ермолов остановился. Барклай последовал его примеру. Но причиной остановки бывалого артиллериста Ермолова был не громовой разряд – он слышал взрывы и похлеще. Всё дело было в вопросе, который Ермолов не решался задать своему непосредственному начальнику, но всё-таки задал:

– Прошу меня извинить… у вас с генералом Витгенштейном связаны определённые намерения?

Барклай ответил не сразу, говорил не спеша:

– От вас не считаю должным скрывать. Если завтра государь одобрит мой план взамен этого… с позволения сказать… стратега Фуля, то корпус Витгенштейна будет прикрывать отход нашей 1-й армии…

– Разумно. Витгенштейн умеет действовать в арьергарде.

– …а затем защищать дорогу на Петербург, – закончил свою мысль Барклай.

– На Петербург?

– Вас это удивляет?

– В немалой степени.

Командующий 1-й Западной армией, он же военный министр, оценивающе посмотрел на своего начальника штаба и продолжил:

– Москва – символ России, но столицей является Петербург. А кто же не мечтает овладеть столицей? Поэтому Наполеон выделил для движения на Петербург два корпуса: Удино и Макдональда. Это для начала. Он надеется взять столицу малой кровью.

Они снова продолжили движение вдоль берега Дриссы. Ермолов обдумывал услышанное.

– Откуда у вас такие сведения, если не секрет? – спросил он.

– От нашего человека в Париже. Впрочем, он уже не в Париже, вернулся. Мы с полковником Закревским слушали его доклад.

– Закревский… это ваш старший адъютант?

– Он ещё и начальник Особенной канцелярии – службы внешней разведки, если угодно. Только между нами: в 1810 году с величайшего позволения государя-императора я учредил такую службу. Сначала её возглавлял полковник Воейков, а ныне – полковник Закревский. О причинах смены руководства я бы не хотел говорить.

Барклай-де-Толли мог бы добавить, что планы Наполеона стали известны ему благодаря, в первую очередь, деятельности графа Чернышова, военного агента во Франции и подполковника Чуйкевича, военного агента в Пруссии, но промолчал. Знать об агентурной деятельности не надлежало даже начальнику штаба.

– Воейков… Воейков… не имел чести знать, а вот с полковником Закревским довелось вместе драться при Прейсиш-Эйлау, – сказал Ермолов и тут же с удивлением произнёс: – Но позвольте, разведка в Париже? В моём понимании разведчики – это драгуны или гусары, втихую разъезжающие по тылам врага.

При упоминании о Прейсиш-Эйлау Барклай почувствовал, как больно кольнуло сердце – в этом сражении он едва не потерял руку. А это было бы концом карьеры. Но, не подав виду, пояснил:

– Несомненно драгуны, гусары, казаки – это разведка, тактическая разведка. Но есть ещё и разведка стратегическая.

В это время снова громыхнуло. Дождь усилился и вскоре превратился в ливень. Густые ветви деревьев уже не защищали, и генералам пришлось искать убежище.

* * *

1 июля 1812 года на военный совет в Дрисский лагерь прибыл Александр I. Его сопровождали ближайшие советники, среди которых своей самоуверенностью и надменностью выделялся генерал Фуль. Среди прибывших были также председатель департамента военных дел Аракчеев, государственный секретарь Шишков и министр полиции Балашов. Руководство 1-й Западной армии представляли её командующий генерал от инфантерии Барклай-де-Толли, начальник главного штаба армии генерал Ермолов, командиры пехотных и кавалерийских корпусов, генерал-интенданты и другие высокопоставленные военачальники.

План генерала Фуля заключался в том, чтобы 1-я Западная армия Барклая-де-Толли отступила от границы в укреплённый Дрисский лагерь, расположенный на левом берегу в излучине Западной Двины. Туда же должны быть направлены ближайшие подкрепления и накоплены значительные запасы продовольствия. 1-я Западная армия, опираясь на этот лагерь, должна была удерживать неприятеля с фронта. В то же время князь Багратион со 2-й Западной армией должен был ударить в правый фланг и тыл французов. Выгоды расположения здесь заключались в том, что река образовывала вогнутый полукруг. По мнению Фуля, если бы французы вздумали овладеть лагерем с фронта, то они непременно разбились бы о его оборону, не достигнув цели.

Однако по другую сторону реки не было воздвигнуто никаких укреплений, не существовало ни одного населённого пункта, пригодного для обороны. А Двина, хоть и была рекой довольно широкой, но в то же время крайне мелкой – такой, что не составило бы труда французам переправиться через неё даже вброд.

Когда Барклай взял слово, вокруг воцарилась тишина. Голос его был твёрдым и решительным – это был голос человека, уверенного в своей правоте.

– Я не понимаю, что мы будем делать с целой нашей армией в Дрисском укреплённом лагере? – говорил Барклай, глядя на Александра I. – После столь торопливого отступления мы потеряли неприятеля из виду и, будучи заключены в этом лагере, будем принуждены ожидать его со всех сторон. Это первое. Второе: Бонапарт не настолько наивен, чтобы подставлять свой фланг под удар армии Багратиона. К тому же армия Багратиона вынуждена свернуть на юг к Бобруйску, поскольку её теснят войска Даву, занявшие Минск. Третье: укрепления лагеря никуда не годны, а времени на их усиление нет. Поэтому предлагаю… – он на секунду смолк, – предлагаю оставить Дрисский лагерь и взять направление на Полоцк и Витебск. Корпус генерал-лейтенанта Витгенштейна должен прикрывать отход.

При словах «оставить Дрисский лагерь», Фуль, которому переводили всё, что говорилось на военном совете, слегка приподнялся с места. В его глазах Барклай увидел не то удивление, не то ужас. Фуль хотел что-то возразить, но Барклай ему это не позволил и продолжил:

– Наша ближайшая цель – соединение с армией Багратиона. Поэтому вынужден ещё раз заявить: лагерь нужно оставить и как можно скорее! – закончил Барклай, снова глянув на сидевшего невдалеке Александра. Тот был бледен и молчал.

Выступившие после командиры корпусов поддержали Барклая. Фуль молчал, он всё ещё не мог прийти в себя: какие-то русские возражали ему, прусскому военному теоретику. Наконец поднялся император. Он производил впечатление ученика, которому лучшие учителя вдалбливают в голову одну и ту же мысль.

– Пусть будет по-вашему, – молвил он и удалился.

* * *

В просторном летнем павильоне, установленном в Дрисском лагере специально для Александра I, теперь после отъезда императора расположился военный министр – он же командующий 1-й Западной армией Барклай-де-Толли. Начатый с утра приём командующих корпусов и дивизий затянулся до позднего вечера. Последним был генерал Витгенштейн.

Склонившись над столом, на котором была просторно раскинута карта северо-западной части России, Барклай пояснял генералу обстановку, связанную с отходом 1-й Западной армии и ближайшие, стоящие перед корпусом задачи:

– 30 июня передовые войска Наполеона из 2-го корпуса Удино подошли к стенам Динабургской крепости, что на Западной Двине, и окружили её. Крепость, как известно, имеет мощные бастионы и артиллерию. 2 июля французы атаковали крепость, но были отбиты гренадёрскими батальонами под командованием генерал-майора Гамена. Спрашивается, зачем Наполеону нужна Динабургская крепость?

– Наверное, затем, что она стоит на дороге, ведущей на Петербург, – ответил Витгенштейн и встретился взглядом с Барклаем; тот утвердительно кивнул.

– Несомненно. Узнав, что французы пойдут на Петербург, я принял решение отступать на Витебск и отвлекать от столицы основные силы армии Наполеона. Далее: моя 1-я армия, как было сказано в докладе государю, пойдёт в сторону Смоленска на соединение с армией Багратиона. Поэтому приказываю вашему 1-му пехотному корпусу остаться на правом берегу Западной Двины между Дриссой и Полоцком и защищать дорогу на Петербург. В вашем распоряжении всего две пехотные дивизии: 5-я и 14-я и три полка кавалерии. Вам противостоят два корпуса: Удино и Макдональда. В корпусе Удино 28 тысяч, у Макдональда 30-тысячное войско. Итак, задача ясна?

Витгенштейн задумался, потом негромко произнёс:

– Получается, мой корпус в количестве 20 тысяч штыков и сабель будет противостоять французам, почти втрое превосходящим нас по численности… Скверно…

– Можете рассчитывать на пополнение из губернских ополченцев.

– Всё равно скверно. При всём моём уважении к ополченцам они далеки от тех воинов, на которых можно положиться.

Барклай-де-Толли прошёлся взад-вперёд по просторному холлу павильона; остановился и смерил взглядом стоявшего в задумчивости Витгенштейна:

– Милейший Пётр Христианович, прощаясь со мной, государь сказал: «Вверяю вам свою армию. Другой у меня нет». Я готов сказать вам нечто схожее: вверяю вам свой корпус. Другого у меня нет.

Несколько секунд обдумав, Витгенштейн решился и спросил:

– Выступая перед государем, вы сказали, что мой корпус будет прикрывать отход 1-й армии. Но ни словом не обмолвились о защите дороги на Петербург. Это неслучайно?

Чуть заметная усмешка на лице военного министра тотчас сменилась твёрдым взглядом:

– Ни в коей мере! О вашей миссии по защите дороги на столицу знают только я и Ермолов. И слава богу… Наполеон, конечно, догадывается, но не ведает, какими силами. Да и вокруг государя много разного рода чиновников. Кто знает, не окажется ли доклад одного из них о наших замыслах на столе у Даву, а то и у самого Бонапарта.

– Вы хотите сказать, что Даву не только полководец, но и…

– Нет-нет, милейший Пётр Христианович. Даву в первую очередь полководец, но до недавнего времени курировал французскую разведку в России. А возглавлял её некто Биньон, который по сравнению со своими предшественниками работал неплохо. Ещё в декабре прошлого года Биньон получил инструкцию, на основании которой его разведывательной службе – назовём её бюро – поставлены задачи отслеживания перемещения наших войск, допрос дезертиров, пленных, перлюстрация и перевод захваченных бумаг.

– …простите, перлюстрация это…

– …тайное вскрытие пакетов, писем и им подобных. Умеющих это делать единицы. Постараюсь, чтобы и в вашем штабе был такой человек, назовём его… назовём его офицер для особых поручений, – пояснил Барклай и продолжил: – Ближайшие помощники Биньона – это четыре офицера, хорошо знающие языки и следящие каждый за своими агентами в России, Прибалтике, Малой и Белой Руси. Даву курировал также и разведку герцогства Варшавского, которая действует в интересах французов.

Закончив, Барклай внимательно посмотрел на Витгенштейна, словно оценивал, насколько сказанное им произвело впечатление на генерала, и подытожил:

– Согласитесь, я правильно поступил, что на совете не упомянул о защите вашим корпусом дороги на Санкт-Петербург?

Витгенштейн в знак согласия утвердительно кивнул и вдруг словно спохватился:

– Но позвольте, ваше сиятельство, у вас весьма обширные сведения относительно наших противников. Это говорит о том, что и у России…

– …правильно, и у России тоже есть военная разведка. Кстати, – Барклай кивнул в сторону входной двери, – а вот и её начальник.

Стоявший в дверях человек дружелюбно смотрел на Петра Христиановича. В его внешности не было ничего особенного: среднего роста, полноватый, круглолицый, с заметными залысинами на фоне тёмных волос. Впрочем, нет – было: рука как-то неестественно подпирала левый бок; возможно, последствия ранения.

– Мой старший адъютант полковник Закревский Арсений Андреевич. Он же начальник Особенной канцелярии, точнее – руководитель военной разведки, – представил его Барклай. – Прошу любить и жаловать.

Закревский склонил голову в поклоне, а командующий 1-й армией продолжил:

– Не менее важной является и контрразведывательная служба, которая возложена на военную полицию. Указом государя-императора её возглавляет действительный статский советник де Санглен Яков Иванович. Он здесь же, в армии. Поэтому не далее как завтра я вам его представлю. А перед отъездом из этого, никому не нужного Дрисского лагеря, вам, Пётр Христианович, будет также представлен офицер, который возглавит и разведывательную, и контрразведывательную службы в вашем корпусе. Оказывайте ему всяческое содействие.

Договорив, Барклай посмотрел на большие, висевшие на стене часы, которые каждый час давали о себе знать переливающимся звоном:

– Прошу извинить, господа… дела… Оставляю вас наедине. Надеюсь, вам будет, о чём поговорить.

* * *

Скрестив руки на груди, Никола-Шарль Удино стоял у окна и смотрел вдаль. Который день он не находил себе места: уж лучше кровопролитное сражение, чем эта тягомотина под названием ожидание. Когда он нервничал, его и без того бледное лицо на фоне рыжеватых волос и бакенбард казалось совсем бескровным, как у больного после тяжёлого недуга. Ну, прочему, почему император медлит, не присылает курьера с приказом о начале выступления в сторону Петербурга? Бесспорно, Бонапарт с главным войском через пару месяцев займёт Москву. Но он, Удино – маршал Франции, герцог Реджио, – должен занять Петербург ещё раньше, ведь Петербург столица Российской империи!

Вспыльчивый по характеру, Удино едва не подопнул стоявший рядом табурет… Достал трубку, набил табаком и быстро раскурил. Прошёлся по комнате, в центре которой стоял массивный стол с расположенными на нём топографическими картами. Это его немного успокоило. Удино коллекционировал курительные трубки, хотя сам курил не часто – в основном в часы душевного волнения.

Просторная комната на втором этаже особняка, который Удино занимал со своим штабом, наполнилась ароматом турецкого табака. В этом же особняке находились личные покои маршала, любезно предоставленные городским градоначальником графом Грабовским, дом которого стоял рядом.

Но тяжёлые мысли касались не только времени начала наступления на Петербург. Его сводно-гренадёрская дивизия, усиленная ныне до корпуса, отличилась во многих боях, в первую очередь в знаменитых победных сражениях под Амштеттеном, Аустерлицем и Фридляндом. Но под Амштеттеном она входила в состав авангарда Мюрата, а в сражениях под Аустерлицем и Фридляндом – в состав корпуса Ланна. Здесь же, на Петербургском направлении, ему, маршалу Удино, придётся действовать самостоятельно. Получится ли?

Свою самостоятельность он уже проявил несколько дней назад при попытке захвата Динабурга. И получил…

Крепость в Динабурге начали возводить в 1810 году, с целью прикрыть переправу через Западную Двину на пути в Петербург. Здесь же должны были храниться запасы для северо-западной группировки русских войск и размещаться её тыловые подразделения. Несмотря на то, что к войне бастионы не достроили, крепость представляла немалую силу: гарнизон насчитывал 2500 человек при 80 пушках и мортирах.

Отход 1-й Западной армии к Дрисскому лагерю открыл французам подступ к крепости, и 1 июля войска Удино прямо с марша пошли в атаку. Кавалерийский полк повёл в атаку сам Удино. Напрасно маршала убеждали, что кавалеристы не могут атаковать крепость, двигаясь по двое по качающемуся понтонному мосту и под неприятельским огнём. В итоге французы оказались под артобстрелом с фронта и тыла, испуганные лошади прыгали в реку. И лишь тогда Удино дал приказ к отступлению. Бой обошёлся серьёзными потерями, и все надеялись, что маршал сделает из этого выводы, тем более, что инструкции Наполеона не предписывали захват Динабурга. Но в последующие два дня Удино делал новые попытки овладеть крепостью. И снова защитники отбила все атаки. Лишь в ночь на 4 июля, получив приказ Наполеона отступить от Динабурга, Удино, потерявший трое суток и несколько сот человек убитыми, ранеными и пленными, отошёл от крепости. Первая самостоятельная операция закончилась для него неудачей. Получится ли на этот раз?

К чёрту мрачные мысли – теперь получится! У противостоящего ему корпуса Витгенштейна сил в 2 раза меньше. А ещё войска Макдональда, расположенные на рубеже Рига – Динабург, обойдут русских с севера и замкнут кольцо. Витгенштейну ничего не останется, как сдаться.

Всё получится, обязательно получится! Главное – император верит в него, знает боевые качества Никола-Шарля Удино, в первую очередь – храбрость. Удино вспомнил, как в разгар сражения под Фридландом в расположении его дивизии появился сам Наполеон. Он, Удино, тогда ещё бригадный генерал, встречал своего императора. Встречал в таком виде, который красноречиво говорил о происходящем ожесточённом сражении: лицо в пороховом дыму, мундир изодран в нескольких местах; полуоторванный эполет едва держится на пуговице. Первое, что он сказал, точнее, прокричал императору, было:

– Отъедьте, сир, здесь вам не место! Я не хочу, чтобы вы привлекали пули. Достаточно меня одного.

– Удино, – произнёс Наполеон, восхищённый храбростью генерала, – повсюду, где вы находитесь, я опасаюсь только за вас. Но сегодня вы превзошли себя, вам необходим отдых. Дальше начинается моя игра, и я завершу дело!

Успокоившись воспоминаниями, Удино снова подошёл к окну. Вгляделся. Единственное, что ему нравилось в этом городке по имени Полоцк, так это церкви. Особенно они были хороши в лучах заката или восхода, когда купола зажигались золотистым огнём. Удино вспомнил родной Бар-ле-Дюк, тоже небольшой городок, окружённый виноградниками, где отсчитывают века каменистые постройки во главе с собором Святого Стефана. В городке вход в один из отелей украшает его бюст, а горожане передают из уст в уста рассказы о славных похождениях своего земляка. Интересно, как там мать, отец?

Он был единственной надеждой и утешением родителей, поскольку все его сёстры и братья умерли в младенчестве. Наверное, отец по-прежнему занимается пивоваренным делом. Не сбеги он, молодой Никола Удино, из дома в 1789-м, памятном для французов году, и не запишись добровольцем в Национальную гвардию, варить бы ему, ныне маршалу Франции, пиво и по сей день.

Но больше всего из родных и близких Удино скучал по своей молодой жене. После смерти первой жены Удино женился во второй раз на Мари Шарлотте де Куси, представительнице древнего аристократического рода. Она была молода и недурна собой. Правда, Удино сначала предполагал женить на ней своего старшего сына, но Мари Шарлотта оказалась настолько очаровательной, что пленила маршала. По-видимому, и он произвёл на неё впечатление, раз она согласилась выйти за него замуж. Свадьба состоялась в 1812 году, незадолго до начала похода в Россию.

Вошедший полковник Дюран вернул Удино из далёкого Бар-ле-Дюк на белорусскую землю.

– Что у вас, Дюран? – попыхивая трубкой, спросил Удино своего адъютанта.

– С провиантом и фуражом дела обстоят плохо.

– Это почему?

– По деревням рыскают интенданты, которые выгребают запасы у крестьян, чтобы накормить свои роты и батальоны. А брать уже особо нечего. До нас здесь похозяйничали русские.

– Что делать, Дюран, это война.

– Местные крестьяне ждали от нашего императора отмены крепостного права, вольностей, а получили разграбление своих дворов.

Удино резко повернулся:

– Не нам с вами, Дюран, учить императора! Он лучше знает, что делать.

Дюран молчал; маршал Удино, выпустив струю табачного дыма, продолжил:

– А местные евреи… Или, как их тут называют – жиды? Тоже не хотят давать провиант и фураж?

– Жиды нас не любят. Это потенциальные союзники русских.

– Но почему? Что мы им плохого сделали?

– Мы – ничего. А не любят они нас потому, что на нашей стороне воюют поляки, которые их притесняют и которых они ненавидят.

Удино прошёлся по комнате; правое, раненное несколько лет назад плечо нервно подёргивалось.

– Всё верно. Как говорят арабы: друг моего врага мой враг. – Он положил трубку на широкую мраморную пепельницу и негодующим голосом произнёс: – Так, чёрт возьми, заплатите жидам не расписками, а ценностями! У Конти хорошие запасы. Кстати, где он? Прошло два дня, а о нём никаких известий.

Дюран молчал: сведений об интенданте корпуса полковнике Конти не было. Конти пользовался благосклонностью самого Пьера Дарю – главного интенданта армии и занимался изъятием ценностей у населения Белоруссии, в первую очередь из православных храмов.

В это время на пороге появился слуга Пилс. Удино, не терпевший появления кого бы то ни было из подчинённых без предварительного стука в дверь, хотел было дать волю гневу, но Пилс его опередил:

– Мой маршал, вам письмо.

Взяв в руки конверт, Удино сразу обмяк и повеселел: письмо было от его любимой Мари Шарлотты. Показав знаком Дюрану и Пилсу удалиться, Удино быстро распечатал конверт. Мари Шарлотта писала, что очень скучает и намерена отправиться к нему, своему мужу, в армию. Вот только не знает, куда.

Удино дважды перечитал письмо и тотчас сел за ответ. Как куда: не в эту же «дыру» под названием Полоцк… В Петербург, только в Петербург! В столицу Российской империи, куда совсем скоро войдут войска Великой армии под предводительством маршала Удино!

* * *

К началу июля 1812 года столица Российской империи Санкт-Петербург переживал не лучшие времена. Русские войска, растянутые почти на 500 км и значительно уступавшие противнику в численности, отходили почти без боёв. Основные силы французской армии двинулись на Москву, которую Наполеон называл «сердцем России». Но у России кроме «сердца» была ещё и «голова», коей являлся Санкт-Петербург. Для захвата «головы» Наполеон выделил ровно столько сил, сколько считал нужным. В успехе он не сомневался. Да и как тут сомневаться, когда, по данным разведки, корпус Витгенштейна, призванный защищать дорогу на Петербург, значительно уступал по численности проверенным в победных боях войскам Удино и Макдональда.

Опасность захвата столицы стала реальной, и император Александр I стал готовить город к эвакуации. Эвакуации подлежали: Государственный совет, Сенат, Синод, ценности Эрмитажа и Александро-Невской лавры, Императорские: Публичная библиотека, Академия наук и Академия художеств и даже памятник Петру I, который Наполеон после взятия Петербурга собирался отправить во Францию. Особое внимание уделялось эвакуации архивных документов. С начала июля в Петрозаводск, Повенец и Вытегру на речных казённых и частных судах были вывезены все документы государственной важности.

Император распорядился прекратить балы и прочие увеселения, и семьи дворян-аристократов из столичных особняков заспешили в свои имения, потянув за собой длинные обозы с предметами роскоши и домашним скарбом. Царская семья готовилась к переезду в Казань. Не успевшее уехать из столицы население предполагалось эвакуировать на правый берег Невы, на Васильевский, Крестовский, Каменный и другие острова, а также на Выборгскую сторону. На правый же берег и на острова намечалось переправить всё находившиеся в лавках и лабазах Петербурга продовольствие, а также все барки и лодки, чтобы затруднить переправу французов.

Эвакуация града Петрова шла ускоренным темпом.

Но руководство России думало не только об эвакуации. Александром I и правительством было принято решение о создании народного ополчения. В предельно короткие сроки в 16 центральных губерниях были сформированы ополчения, ставшие серьёзными источниками пополнения действующей армии. Одним из самых подготовленных и организованных станет ополчение (земское войско) Санкт-Петербургской губернии.

…Известие о вторжении наполеоновских войск в Россию застало Кутузова в его поместье Горошки Волынской губернии. Он был в отставке, но, несмотря на то, что его не приглашали, надел генеральский мундир и выехал в Петербург.

Но о нём не забыли. Вскоре князь Голенищев-Кутузов был приглашён в комитет министров, на заседании которого присутствовал и Александр I. Император, недолюбливавший Кутузова, на этот раз искренне обратился к нему: «Воинские ваши достоинства и долговременная опытность вселяют полную надежду, что вы совершенно оправдаете сей новый опыт моей доверенности к вам».

Решение о создании ополчения Петербурга и Петербургской губернии было принято и на дворянском собрании. Растроганный доверием, Кутузов приехал в дворянское собрание, вошёл в большой зал, где его терпеливо ждали, и со слезами на глазах произнёс: «Господа, многое хотел говорить… скажу только, что вы украсили мои седины!» В 1812 году Кутузову исполнилось 67 лет. Но, несмотря на возраст, Александр I официально возложил на него не только создание ополчений Петербургской и Новгородской губерний, но и командование сухопутными и морскими силами Петербурга, Кронштадта и Финляндии.

Историческая справка

Кутузов приступил к организации обороны Петербурга. Был сформирован специальный воинский корпус, произведена передислокация войск на самых опасных направлениях, усилено их инженерное оборудование, пополнены припасы, начато строительство новых оборонительных укреплений. Одновременно шла работа по формированию ополченского войска.

Как и в Москве, в Петербурге решили брать в ополчение 10 из каждых 100 человек населения. Но желающих оказалось больше. С раннего утра до позднего вечера приходили в дворовую палату крестьяне, дворовые люди, чиновники, ремесленники, студенты с просьбой записать их в ополчение.

Известность, высокий авторитет Кутузова позволили в короткие сроки создать Петербургское ополчение. По его предложению было образовано два комитета: Устроительный и Экономический. Устроительный занимался приёмом ополченцев, формированием дружин, их военной подготовкой; Экономический – снабжением ополченцев оружием, обмундированием, приобретением средств передвижения, сбором пожертвований от населения.

Петербургское ополчение, в отличие от Московского, делилось не на полки, а на дружины, в каждую из которых зачислялись ополченцы одного уезда. Дружина состояла из 4-х сотен, а сотня – из 200 ополченцев. Всего было сформировано 15 дружин.

Петербургское ополчение было лучше скомплектовано и обучено, чем другие. Кутузов добился получения из арсенала 10 тысяч ружей, размещения ополченских дружин в Измайловских казармах, выделения из учебных гренадёрских батальонов 80 человек старослужащих офицеров, солдат и барабанщиков для организации и обучения ополченцев. Для всех ополченцев вводились правила фронтового обучения, разработанные лично Кутузовым в «Положении о Петербургском ополчении».

* * *

Бравый офицер в чине капитана внимательно наблюдал за действиями, происходящими на плацу, где несколько отставных военных показывали будущим воинам-ополченцам, как правильно заряжать ружья, стрелять и действовать штыком. Чуть в отдалении небольшая колонна училась маршировать в ногу. Но если бы кто-нибудь внимательно понаблюдал за самим офицером, он отметил бы на его загорелом лице печать как гордости, так и грусти. Объяснялось это просто: гордость была за свой народ, вставший на защиту Отечества, а грусть… война идёт, а он, артиллерист и военный инженер, даже ещё не слышал грома своих пушек.

Постояв несколько минут, офицер вышел двором, пересёк несколько улиц и очутился на набережной Невы у Летнего сада. Столица империи по-прежнему пленяла красотой. Он долго смотрел на неторопливые невские воды, на мосты, под которыми они прокладывали свой путь, на шпиль Петропавловского собора и крепость, на здания в строгом стиле на противоположном берегу, освещаемые июльским солнцем. Достал из кармана кителя часы – карманные часы в Европе входили в моду, а для России это была новинка. Нажал на кнопку – крышка часов плавно открылась. Часы показывали ровно половину первого. До назначенной встречи оставалось больше часа, и он мог спокойно любоваться всем вокруг, погружаться в свои мысли и воспоминания.

В Петербурге он не был почти два года и ощутил, что нынешний Петербург только внешне похож на тот, двухгодичной давности. Те же дворцы, те же набережные из серого гранита, а вот люди… Он никогда бы не подумал, что в местах, где раньше прогуливались нарядные парочки, где вели беседы улыбчивые дамы и кавалеры, ныне станут обучать крестьян, мещан и студентов военному делу, а из-за оград дворцов будут слышны возгласы спешно собирающихся в дальнюю дорогу петербуржцев.

Мимо прошла пожилая женщина, очевидно, няня, державшая за руку мальчика лет семи, в летнем костюмчике и шляпке с бантиком. Глядя на них, офицер вспомнил и своё детство: мать, отца… Их он часто вспоминал, будучи в Европе. Хотелось написать отцу из Неаполя, Милана. Парижа, Берлина, но… нельзя, ведь он был там под чужим именем. Ему вдруг захотелось, как в сказке, хоть на часок перенестись из северного Петербурга на юг, в скромное отцовское имение в Херсонской губернии. Первым делом он поклонился бы могиле матери… Интересно, как отец, справляется ли с хозяйством? А Марфа Андреевна, его достопочтенная супруга? Всё тешит себя мыслью выдать свою дочь за него, Ярцева-младшего?

…Резкий скрип, переходящий в скрежет, прервал его мысли. Ярцев обернулся. Запряжённая двойкой лошадей карета «застыла» на петербургской мостовой. Покосившееся набок переднее колесо наглядно говорило о причинах остановки.

Женский крик заставил Ярцева быстро подойти к потерпевшему аварию экипажу. Не без труда раскрыл он дверцу кареты, подал руку, помогая выйти перепуганной молодой женщине, а затем другой, постарше, очевидно, служанке. Пока женщины приходили в себя, бородатый кучер в старом солдатском френче без погон молитвенно произнёс:

– Господин капитан, век буду благодарствовать, если подсобите…

– Помощь заключалась в том, чтобы приподнять покосившуюся карету и придержать, пока возчик не заменит колесо.

Ярцев снял перчатки, напрягся. Держать пришлось минуты три, за которые он успел задеть правой рукой обо что-то острое и порезаться.

– Вашей силе стоит позавидовать, – услышал он за спиной певучий голос.

– И не такое приходилось поднимать, – устало отреагировал он на похвалу, придерживая платком порезанное место, и тут же, спохватившись, по-армейски выпрямился и кивком головы отвесил поклон. – Честь имею представиться: капитан артиллерии граф Ярцев Павел Петрович!

Они стояли друг против друга. Хозяйка кареты была очень хороша собой: золотистые локоны, загадочный, с едва заметным прищуром, взгляд голубых глаз…

– Графиня Мазовецкая. – Она сделала реверанс, протянула руку для поцелуя и тут же, как бы невзначай, спросила. – И где же служит граф, если не секрет?

– Финляндский корпус, 6-я пехотная дивизия, 6-я артиллерийская бригада, – отрекомендовался он, указав, разумеется, старое место службы.

– Финляндский… Финляндия… это, наверное, далеко от Петербурга?

– Если речь идёт о приятном знакомстве с дамой, то расстояние не имеет никакого значения, – улыбнулся Ярцев.

Тёмно-лиловое платье с длинными рукавами, небольшая шляпка того же цвета с белым бантом – одного взгляда Ярцеву было достаточно, чтобы понять: наряд незнакомки предназначен для путешествий и поездок в экипаже и совсем не походил на требования женской моды в античном стиле для приёмов, балов и прогулок. А дорогая кашмирская, бирюзового цвета шаль с цветной каймой говорила о том, что её хозяйка принадлежит к высшему сословию.

– О, граф, да вы ранены! – спохватилась она.

Действительно, из-под правой перчатки Ярцева сочилась кровь. Очевидно, поднимая карету, он серьёзно порезал руку.

– Снимите перчатку, граф, – скомандовала Мазовецкая, и в руке её появился небольшой кружевной платок с четырьмя алыми розами по углам. – Вот, возьмите…

Порез был неглубокий, но, очевидно, задел кровеносный сосуд, и кровь сочилась весьма обильно. Ярцев поблагодарил, взял платок и попытался наложить что-то вроде жгута; но сделать это одной рукой не получалось.

– Я помогу вам, – прозвучал мягкий голос Мазовецкой.

Она, насколько позволял платок, обвязала ему кисть руки и затянула узлом. Только после этого он с большим трудом надел перчатку.

– Благодарю графиня, – улыбнулся Ярцев. – Жаль, что я не порезал другую руку.

– Вот как? – испугалась она. – Отчего такие мрачные мысли?

– Если бы я порезал свою левую ладонь, вы, не сомневаюсь, тоже взялись бы перевязывать её мне. И я несколько секунд дольше ощущал бы запах ваших очаровательных духов. Сознайтесь, парижская фирма «Любен»?

Услышав такое, она рассмеялась:

– Вы очень проницательны, граф. И к тому же большой мастер говорить дамам комплименты.

Ярцев молча поклонился.

Возчик тем временем колдовал над процедурой замены колёс.

– Долго ты ещё, братец? – спросил его Ярцев в надежде, что процедура закончится нескоро.

– Минут двадцать придётся повозиться, – отозвался возчик.

Улыбнувшись новоявленной знакомой, Ярцев опять склонил голову в поклоне:

– В таком случае, графиня, не будете ли вы столь любезны, чтобы уделить скромному капитану несколько минут для прогулки по этой прекрасной набережной?

– С удовольствием, граф. Набережная действительно прекрасна, чего не скажешь о петербургских мостовых.

– Вы где-то видели лучше?

Мазовецкая не ответила, и это Ярцеву показалось странным. Несколько шагов проделали молча, потом он спросил:

– Держу пари, ваш отъезд связан с приближением французов?

Похоже, и на этот вопрос она не хотела отвечать, но всё-таки он услышал:

– Да… я удаляюсь в своё имение в Тверскую губернию. Но… как вы это определили?

– О, это несложно. Достаточно взглянуть на обилие тюков и чемоданов на заднем сиденье кареты. Да и запасное колесо говорит о том, что вы собрались в долгий путь.

Мазовецкая остановилась и с интересом посмотрела на него:

– Вы удивительно наблюдательны, граф.

В её словах Ярцев почувствовал скорее упрёк, чем комплимент. Он хотел что-то добавить, но она его опередила:

– А, вон и Казимир заменил колесо. Как ни печально, граф, пришло время расстаться. Но я очень рада знакомству. Думаю, мы ещё увидимся.

…Провожая взглядом удаляющуюся карету, Ярцев вспомнил про предстоящую аудиенцию. Достал свои карманные часы: в его распоряжении были двадцать две минуты. Быстрым шагом направился он к знакомому дому Военного министерства.

* * *

У дома Военного министерства, а по-старому министерства военно-сухопутных сил, всё происходило, как два года назад: тот же парадный подъезд, тот же дежурный офицер, та же дверь в кабинет начальника Секретной экспедиции, и также никакой таблички на двери. И вот сам начальник… Стоп! Ярцев опешил: в знакомом просторном кабинете за столом сидел не полковник Воейков.

Большой лоб, залысины, нижняя губа слегка выдвинута вперёд… а взгляд изучающий, даже насмешливый какой-то… Ба! Да это же…

– Неужто не признал? – сидящий за столом резко встал и двинулся навстречу; рука полковника Закревского подпирала левый бок – последствия ранения.

– Арсений Андреевич! – воскликнул Ярцев и, увидев, что перед ним полковник, смутился. – Ваше высокоблагородие…

– Да ладно тебе, – Закревский первым подал руку. – Тогда близ Оровайса мы были на волоске от смерти и говорили друг другу «ты».

– Но тогда вы были штабс-капитан, а я поручик.

– Правильно, были. Сейчас я полковник, а ты капитан. И что из этого? Погоди, доведётся и тебе надеть мундир полковника. Я же, брат, вращался сам знаешь где. – Закревский для убедительности поднял указательный палец вверх. – А там чины получать проще.

Сослуживцы Закревского уважали. При несомненной строгости в служебных делах он был привлекателен в личном общении: любил поболтать, пошутить над кем-нибудь, но сам не обижался на шутки. И ещё: он был скромен, о своих боевых заслугах говорил редко. Да, он вращался, как это принято говорить, в высоких сферах – был адъютантом у генерала Каминского, которого спас в битве при Аустерлице, был адъютантом у Барклая-де-Толли. Но в то же время имел многочисленные награды за храбрость в различных сражениях, был дважды ранен, дважды контужен.

Предложив сесть, Закревский позвонил колокольчиком. Вошёл дежурный офицер:

– Чаю изволь подать.

После того как дежурный ушёл, Закревский негромко произнёс, обращаясь к Ярцеву:

– Признайся, удивлён, увидев меня на месте Воейкова?

– В немалой степени… Позволю задать вопрос: почему?

– Долго рассказывать, да и время поджимает. Скажу только, что это было связано с отставкой Сперанского, а Воейков с ним был связан. Так что я теперь имею честь быть начальником Особенной канцелярии при военном министре, – Закревский лукаво усмехнулся. – Ты не против?

– Никак нет.

– Ну и отлично. По правде сказать, я здесь ненадолго. Все наши агенты из Особенной канцелярии, – Закревский сделал паузу и посмотрел на удивлённое лицо Ярцева, – так теперь называется наша служба; два года назад, когда ты уезжал, она называлась Секретная экспедиция… Так вот все её работники в действующей армии. Я утренней лошадью отбываю в 1-ю Западную армию к генералу Барклаю-де-Толли. Кстати, он читал твои донесения из Европы и остался доволен, особенно тем, что касается артиллерии и инженерных сооружений французской армии. Велел передать благодарность.

– Благодарю. – Ярцев поднялся. – Весьма польщён!

Похоже, Закревский хотел добавить к сказанному что-то ещё, но Ярцев не смог удержаться:

– Значит, и я отправлюсь в свой Финляндский корпус?!

Как ему хотелось вернуться к своим, увидеть Граббе, Петушкова и «самого» Гогнидзе. Но Закревский строгим голосом, перейдя на «вы», остудил его горячие устремления:

– Нет! Вам, капитан Ярцев, надлежит прибыть в штаб корпуса генерала Витгенштейна, где вы поступаете в распоряжение полковника Мещерина. Согласно замыслу командования, в задачу корпуса входит прикрывать дороги, ведущие к Петербургу. Впрочем, для вас это не ново. В одном из ваших донесений говорилось, что направление на Петербург Наполеон рассматривает как стратегическое, наравне с Москвой. Так?

– Так точно.

– Кстати, как вам удалось это установить?

– Человек, которого я завербовал, занимался изготовлением и корректировкой топографических карт для французской армии. Последний раз я видел его два месяца назад в Берлине. К этому времени на картах уже были обозначены направления движения войск.

– Браво! Именно благодаря таким заслугам вы отбываете не просто в 1-й пехотный корпус генерала Витгенштейна, а в маленькую самостоятельную армию, защищающую нашу столицу. Кстати, о картах, естественно топографических.

Закревский достал из шкафа свёрнутую в несколько раз большую карту и разложил на полу кабинета – стол для такой карты был существенно мал. Затем достал ещё одну такую же и разложил рядом:

– Перед тобой два варианта топографической столистовой карты Российской империи и близлежащих заграничных владений. Карты в масштабе 20 вёрст в 1 дюйме изготовило Собственное Его Императорского Величества Депо карт. Схожие карты выпускались ещё в 1805 году. А эти карты особые. Раз ты вербовал француза – составителя карт, значит, должен в них разбираться. Посмотри внимательно.

Ярцев несколько минут рассматривал карты, поражавшие своей величиной.

– Особые они, наверное, потому, что на них нанесены военные объекты: крепости, склады, мосты…

– Правильно. А теперь приглядись ещё более внимательно: есть между ними двумя различия?

Ярцев снова стал рассматривать карты, думал, анализировал:

– Похоже, есть… Даже можно точно сказать, что есть!

– Правильно. Вот только та, что справа, фальшивая, а слева – настоящая.

– Как прикажете понимать?

– Мы пустили слух, что Депо карт к 1812 году выпустит обновлённый вариант карты специально для военного министерства. Что, по-твоему, стали делать французы?

– Французы? Ну, конечно же попытались выкрасть такую карту.

– И снова правильно. Ну а мы что должны были делать?

– Мы? Подсунуть фальшивку.

– И опять правильно. Ты мыслишь не только как разведчик, но и как контрразведчик. Именно так мы и сделали, подсунули фальшивку. У французского посла Лористона шпионской деятельностью в Петербурге руководил некто барон Клеман. Запомни это имя. Мир тесен, вдруг придётся свидеться. Мы за ним давно следили. Так вот: он якобы завербовал человека из Депо карт и хорошо заплатил ему за медные оттиски такой столистовой карты. Естественно, фальшивой, хотя эту фальшивку мы готовили так, что многое, кроме военных объектов, соответствовало действительности. Поэтому не удивлюсь, если в данный момент Бонапарт глядит вот в эту, – Закревский рукой указал на карту справа, – только с названиями, переведёнными на французский. Каково, а?.. Может быть, твой завербованный француз наносил направления ударов их армии на краденную у нас карту-фальшивку?

Закревский с Ярцевым рассматривали карты, опустившись на колени, что вызвало недоумение дежурного офицера, принесшего чай.

– Спасибо, брат, ступай… – Закревский отпустил его и поднялся. Ярцев последовал его примеру.

После того как они выпили по стакану чая, начальник Особенной канцелярии подвёл итог:

– Как видишь, граф, печатная продукция в военном деле вещь далеко не последняя. А поэтому отбываешь в корпус Витгенштейна не с пустыми руками.

После этих слов Закревский пригласил Ярцева в небольшую комнату, что примыкала к его кабинету. Там царил полный бедлам: на полу лежали обвязанные верёвками тюки не то листовок, не то каких-то афишных объявлений; также всюду валялись обрывки бумаги, картона; пахло свежей типографской краской. На середине комнаты стоял единственный стол. А вот на нём царил порядок в виде нескольких, аккуратно сложенных стопок, состоящих из отпечатанных листов. На верхнем первом листе каждой стопки красовалась яркая надпись, сделанная чёрной краской.

Закревский взял один листок из ближайшей стопки, протянул Ярцеву:

– Вот, изволь взглянуть.

Ярцев осторожно взял листок. Там говорилось:

«Немцы! Зачем вы воюете с Россиею, перешли её границы, вражески относитесь к её народонаселению, тогда как в продолжение многих столетий она постоянно находилась в дружеских к вам отношениях, принимала к себе тысячи ваших соотечественников, вознаграждала их дарования и поощряла их занятия торговлей и промыслами?»

– Воззвание к немцам составлял лично Барклай-де-Толли, – прокомментировал Закревский. Отпечатано 10 тысяч экземпляров.

Ярцев продолжал читать. Далее говорилось, что война Наполеона с Россией грозит немцам гибелью. В то же время Барклай-де-Толли призывал их вспомнить о своей национальной гордости. Пустыми словами эта прокламация не заканчивалась. Для тех, кто перейдёт на сторону России в этой войне, предполагалось создать немецкий легион, который должен бы был возглавить один из государей раздробленной Германии.

Ярцев дочитал, задумался. Начальник Особенной канцелярии, наблюдая за его выражением лица, пояснил:

– Наш человек, работавший в Пруссии, доносил следующее. – Закревский достал из лежащей на столе папки два листка: – Вот, изволь ознакомиться. Занятно…

Сообщения были следующего содержания:

«В Пруссии говорят, что все отставные и находящиеся в подвижном войске прусские офицеры желают перейти в Россию, но встречают многие препятствия в позволении, почему стараются под разным одеянием переходить границу.

Жители прусские сильно раздражены против французов, молят Бога о ниспослании русскому оружию счастия и желают, дабы Император Российский присоединил их землю к своей…»

Об авторе сообщений Закревский, естественно, умолчал. Ни в нынешние времена, ни в те далёкие имена разведчиков не разглашались, даже их товарищам по службе. А сообщения из Пруссии в Особенную канцелярию отправлял подполковник Чуйкевич. Пётр Андреевич Чуйкевич, как разведчик, сыграл ведущую роль в разработке стратегии ведения войны с Наполеоном.

Чуйкевич подготовил записку, которую озаглавил «Патриотические мысли или политические и военные рассуждения о предстоящей войне между Россиею и Франциею». В этом документе подводился итог анализа разведывательных сведений, поступивших от русских военных агентов и давались рекомендации русскому командованию. Чуйкевич не только внимательно изучил состав французской армии, но и оценил стратегию Наполеона. Чуйкевич пришёл к выводу о том, что Наполеон, навязывая противнику генеральное сражение, пользуется мощью своей армии и наносит ему существенное поражение. В своей записке Чуйкевич предлагал избегать генерального сражения и навязать Наполеону бой тогда, когда ему это будет невыгодно. Чуйкевич пишет:

«Гибель русской армии в генеральном сражении против французов могла бы иметь пагубные для всего Отечества последствия. Потеря нескольких областей не должна нас устрашать, ибо целостность государства состоит в целостности его армии… Уклонение от генеральных сражений, партизанская война летучими отрядами, особенно в тылу операционной неприятельской линии, недопущение до фуражировки и решительность в продолжении войны: суть меры для Наполеона новые, для французов утомительные и союзниками их нетерпимые».

Ярцев дважды перечитал записку. Ценность записки подполковника Чуйкевича состояла в убедительном обосновании необходимости отступления русской армии до момента достижения равенства сил.

– Военный министр Барклай-де-Толли внимательно изучил записку и высоко её оценил. Думаю, именно так мы и будем воевать с Бонапартом, – заключил Закревский и довольный тем, что её содержание, а также листовка для немцев произвели на капитана Ярцева впечатление, достал ещё одну листовку, но из другой пачки. – А вот это для французов.

Листовка, обращённая к французским солдатам, призывала прекратить военные действия и вернуться на родину.

– Но для тебя, наверное, самым интересным будет обращение к итальянцам, ведь ты по матери итальянец? – и Закревский протянул следующую листовку, которую Ярцев едва не выхватил из рук. Хорошо знакомые слов и выражения заставили его быстро прочесть:

«Итальянские солдаты! Вас заставляют сражаться с нами; вас заставляют думать, что русские не отдают должной справедливости вашему мужеству; нет, товарищи, они ценят его, и вы убедитесь в этом при сражении… Не обманывайте себя относительно наших первых движений; вы слишком хорошо знаете русских, чтобы предположить, что они бегут от вас».

Далее для убедительности Закревский показал Ярцеву схожие листовки, с обращением к испанским и португальским воинам наполеоновской армии.

– Так что те, кто думает, что пули, ядра, пушки и сабли главное, а листовки, воззвания и прочие бумажные прокламации – чепуха, ошибаются, – подытожил Закревский и кивнул рукой на стол. – Это оружие не менее грозное. В армии Бонапарта почти половина не французы, и наша задача их отсечь, а ещё лучше перетянуть на свою сторону. Такие, брат, дела…

* * *

Начальник Особенной канцелярии полковник Закревский в своих рассуждениях был прав. Война 1812 года между Россией и Францией велась не только на поле боя. Помимо военных и дипломатических столкновений, разведывательных и контрразведывательных операций была организована и агитационная деятельность в рядах противника.

Историческая справка

В 1807 году император Александр I повелел высочайшим указом при всех губернских правлениях завести типографии и положить на их содержание ежегодную сумму. К началу войны в одном только Петербурге насчитывалось около полутора десятка типографий, как казённых, так и частных. Но была среди них особенная – походная типография Кайсарова.

В самом начале войны в Петербурге в главном штабе было задумано вести широкую антинаполеоновскую пропаганду непосредственно через армию. По этой причине был создан пропагандистский центр с походной типографией. Правительство идею поддержало. Руководителем типографии был назначен Андрей Сергеевич Кайсаров. Он считал, что «…один печатный листок со стороны неприятеля наносит больше вреда, нежели сколько блистательная победа может принести нам пользы». Французы уже активно пользовались этим способом воодушевления своих солдат и устрашения противника. По мнению Кайсарова, нечто подобное необходимо было создать и при русской армии.

Русским офицерам было приказано оставлять по мере отступления различные листовки и прокламации, обращённые к армии Наполеона. Все они были написаны на национальных языках тех солдат и офицеров, к которым были обращены.

Не все пропагандистские материалы дошли до адресата, не все сумели убедить противника перейти на сторону России. Но определённые положительные результаты были. Из сдавшихся в плен испанцев и португальцев в конце 1812 года будет сформирован испанский Александровский полк; из перешедших на русскую службу немцев создадут Русско-немецкий легион. Сформируются, правда, меньшие по численности, французские и итальянские части. Все они повернут оружие против Наполеона.

Но всё это будет потом. А сейчас…

* * *

– Эти баулы с листовками передать лично полковнику Мещерину, – пояснил Закревский. – Надеюсь, не забыли такого?

– Что вы, как можно… буду рад встрече.

– Вас будут сопровождать трое казаков во главе с урядником.

– Каковы мои дальнейшие действия?

– Я уже сказал: поступаете в полное распоряжение Мещерина, – на лице Закревского появилось подобие улыбки. – Не сомневаюсь, капитан Ярцев ещё послужит Российской империи, и не только как артиллерист или военный инженер.

– Когда мы должны выехать? Завтра утром? Днём?

– Сегодня и немедленно!

Около часа они подробно обсуждали все тонкости предстоящего дела. Прощаясь, Закревский подал руку, окинул взглядом:

– Ну, Павел Петрович, с Богом!

– Благодарю, Арсений Андреевич! – Ярцев ответил рукопожатием и тут же вскрикнул.

– Что с тобой? – они снова перешли на «ты».

Ярцев потряс правой рукой в воздухе, как бы отгоняя боль:

– Часом назад имел неосторожность порезаться. Помогал чинить карету одной весьма привлекательной особы.

– Кто такая?

– Графиня Мазовецкая, направлялась в своё имение в Тверскую губернию. Видимо, испугалась прихода французов.

И Ярцев, сам не зная зачем, поведал о своём случайном и в то же время приятном знакомстве. Начальник Особенной канцелярии внимательно слушал, насмешливый взгляд его становился серьёзным.

– Мазовецкая, говоришь? Но это же польская фамилия! Я сам из Тверской губернии, и могу поклясться на Евангелие: у нас сроду таких не водилось. – Закревский для убедительности отрицательно качнул головой, потом тронул Ярцева за плечо. – Будь осторожней с женщинами, капитан.

Часть вторая

Клястицы

Это был первый военный совет после получения приказа пехотному корпусу Витгенштейна оставаться на правом берегу Западной Двины между Дриссой и Полоцком и защищать дорогу на Петербург. Совет проходил в селе Кохановичи, где расположился штаб корпуса.

Ласковое солнце приветливо заглядывало в окна крестьянской избы, в которой сидело несколько высших офицеров корпуса, отбрасывало тень на стол с разбросанными картами, планами и прочими документами. Открыл совет, как и положено, командующий корпусом генерал-лейтенант граф Витгенштейн.

Пётр Христианович поднялся и с высоты своего немалого роста оглядел присутствующих – тех, с кем ему предстояло воевать. Все люди достойные, участвовавшие в военных кампаниях с Францией, Швецией, Турцией: командующий 5-й пехотной дивизией генерал-майор Берг; командующий 14-й пехотной дивизией генерал-майор Сазонов, начальник артиллерии генерал-майор Яшвиль (точнее – грузинский князь Яшвили), начальник кавалерии генерал-майор Каховский, обер-квартирмейстер корпуса полковник Дибич, начальник инженерных войск полковник Сиверс. Ну и, конечно, сидящий справа от него за столом начальник штаба корпуса генерал-майор Довре и сидящий слева адъютант его, Витгенштейна, полковник Игнатьев.

Едва Витгенштейн заговорил, наступила тишина:

– Господа офицеры, согласно воле государя-императора и предписания, данного мне военным министром, командующим 1-й Западной армией генералом от инфантерии Барклаем-де-Толли, на нас возложена весьма ответственная и в то же время трудная задача: остаться на правом берегу Западной Двины между Дриссой и Полоцком и защищать дорогу, ведущую в нашу столицу Санкт-Петербург. Мы имеем две пехотные дивизии: 5-ю и 14-ю и три полка кавалерии. Всего 20 тысяч войска. Против нас выступают два французских корпуса Удино и Макдональда. Силы неравны: противник превосходит нас по численности почти в 2 раза. К тому же это закалённые в боях войска. Они намерены соединиться и взять нас в кольцо. Что это будет означать, вы хорошо представляете.

Витгенштейн сделал паузу, тяжело вздохнул и закончил:

– Я принял решение о дислокации наших сил. Об этом вам доложит генерал-майор Довре.

Начальник штаба корпуса Фёдор Филиппович Довре происходил из французских дворян. Он закончил инженерную академию в Дрездене и через несколько лет перешёл на русскую службу. Довре хорошо знал фортификацию, военное искусство, составлял планы расположения войск, топографические карты, был прекрасным боевым и штабным офицером и, как впоследствии вспоминал Витгенштейн: «благоразумными распоряжениями и советами своими был помощником в одержанных победах». Но настоящим призванием Довре было составление топографических карт. В 1809 году на полковника Довре было возложено управление всеми работами по военно-топографическому исследованию западных границ империи. Он с честью справился с этой весьма нелёгкой работой и к осени 1911 года представил карту всего западного пограничного пространства на 55 листах с приложением 37 отдельных планов позиций и описанием местностей. За этот труд был произведён в генерал-майоры. Вот и сейчас Фёдор Филиппович с указкой в руке стоял у обширной, развешанной на стене карты, готовый во всех деталях пояснить свой доклад.

Как и положено начальнику штаба, говорил Фёдор Филиппович чётко, кратко, понятно:

– 5-ю дивизию генерал-майора Берга решено расположить к северу от Полоцка следующим порядком: 1-я бригада – Севский и Калужский пехотные полки, 2-я бригада – Пермский и Могилёвский пехотные полки и 3-я бригада – 24-й егерский полк; позади пехоты Гродненский гусарский полк – все 8 эскадронов.

14-я дивизия генерал-майора Сазонова расположится к северу от Дриссы. В её составе образованы также 3 бригады: 1-я – Тенгинский и Навагинский, 2-я – Эстляндский и Тульский пехотные полки; 3-ю бригаду составит 26-й Егерский полк. Позади дивизии встанут два драгунских полка: Рижский и Ямбургский – все по 4 эскадрона.

Впереди корпуса расположится авангард, состоящий из трёх казачьих полков под командованием Платова, Селиванова, Родионова.

Каждой дивизии решено придать артиллерию в 36 орудий – три роты по 12 пушек. Что касается резервной артиллерии генерал-майора Яшвиля и Инженерных войск полковника Сиверса, их решено расположить здесь, в Кохановичах.

– Вот, господа офицеры, и все наши силы на сегодня. Вопросы?

Первым подал голос генерал-майор Сазонов:

– Каковы будут наши дальнейшие действия? Прикажете занять оборону?

Пётр Христианович был готов услышать этот больной для него вопрос. Конечно же этот вопрос больше к нему, командующему корпусом, чем к начальнику штаба. Поэтому и отвечать должен он:

– Занять оборону? Смотреть, как соединяются корпуса Удино и Макдональда, чтобы общими усилиями двинуть на нас? Но сумеем ли мы выдержать такой удар? – твёрдым голосом произнёс он.

– Тогда нам остаётся самим идти на Полоцк, – вмешался в разговор Берг.

– Нет, Полоцк нам не взять. У французов численный перевес, а мы будем в роли наступающих.

– Какие возможности для усиления корпуса? – с заметным акцентом в голосе спросил Яшвили.

– Главные надежды на 3-ю дивизию Гамена. Я отдал им приказ оставить Динабург и идти на восток в район реки Дриссы на помощь к нам. Удастся ли ему это осуществить, не могу сказать. Будем надеяться, что удастся. Что касается Эссена в Риге, у которого 18 тысяч войска, то им противостоит превосходящий их по численности корпус Макдональда. Поэтому на Эссена надежды слабые. Есть ещё 6 рекрутских батальонов, располагающихся в Пскове. Но на них, как и на создающееся в Петербурге ополчение, надежды ещё слабее. В общем, господа, нашему корпусу придётся пока действовать в одиночку, как самостоятельной армии.

– И всё-таки мы должны ударить первыми! – не унимался Берг.

– Мысль верная, должны. Но только тогда, когда Удино выйдет из Полоцка, – поправил Витгенштейн. – Тогда мы могли бы воспользоваться внезапностью и атаковать его по дороге.

– Но когда он это сделает?

– В этом главный вопрос. Разведка генерала Кульнева дала нам сведения о численности и дислокации войск противника. Но этого мало. Мы не знаем главного: когда они начнут выдвижение.

– Что же прикажете делать?! – начальник артиллерии Яшвиль, в чьих жилах текла грузинская кровь, едва не вскочил с места.

Витгенштейн испытывающим взглядом окинул всех присутствующих:

– Что делать? Исполнять приказ относительно размещения своих войск. И ждать. Думаю, всё решится в ближайшие дни.

* * *

Отпустив офицеров, Витгенштейн устало присел на стул, задумался. В ближайшие дни… легко сказать… Но когда? Когда именно, в какой день и час?

Одним из главных качеств полководца он считал способность трезво оценить как свои личные возможности, так и возможности противника. Именно оценить, без всякого бравирования и шапкозакидательства.

Его возможности? Воевать он, Пётр Христианович, а точнее – Людвиг Адольф Петер Витгенштейн, умел. Отпрыск германского графского рода, сын генерал-поручика, перешедшего на русскую службу ещё при императрице Елизавете, он успел повоевать и в Польше, и на Кавказе, и в Молдавии, и, конечно же, в Европе с французами. Витгенштейн вспомнил, как в 1796 году отличился при взятии Дербента, был послан в Петербург с известиями о победе и с ключами от крепости. А кампания 1805 года… Ему никогда не забыть Амштеттен, Аустерлиц, Вишау, сражение с конницей Мюрата… орден Георгия 3-й степени… «Смелый кавалерийский начальник, обладает незаурядной личной храбростью» – это мнение не его о себе, это мнение его сослуживцев о нём. «Личной храбростью…» Мало личной храбрости! Теперь над ним нет ни Багратиона, ни Милорадовича, ни Барклая-де-Толли, ушедших с основным войском далеко на восток. Он, Витгенштейн, как командующий, теперь один, и ему нужна храбрость другого рода – храбрость в принятии решений, от которых зависит судьба корпуса и, следовательно, судьба столицы России. Сумеет ли он?

На столе среди планов и карт лежало предписание, посланное Барклаем-де-Толли фельдъегерской почтой. Пётр Христианович взял его в руки, перечитал:

«Ваше сиятельство остаётесь теперь отделёнными с вверенным вам корпусом, и Всемилостивейший наш Государь с полною доверенностью препоручает вам защиту того края, в коем вы действовать будете, и с предоставлением вам полной власти поступать во всех случаях по собственному усмотрению. Базис, на коем основываются ваши операции, есть Себеж, Псков и Новгород».

«С предоставлением вам полной власти…» Получается, он командует не просто армейским корпусом, а отдельной самостоятельной армией, и вся ответственность на нём!

А возможности противника? Удино силён, храбр и численностью корпус его больше. Но Удино привык воевать под чьим-либо командованием. В этом слабость французского маршала, как, впрочем, и его, Витгенштейна. Чья возьмёт? Того, кто ударит первым! Но как узнать, какие планы строит Удино? Долго ли будет он отсиживаться в Полоцке?

Витгенштейн вспомнил свою недавнюю встречу с Барклаем-де-Толли и знакомство с полковником Закревским. Прощаясь, Барклай сказал: «Вам будет представлен офицер, который возглавит разведывательную и контрразведывательную службы в вашем корпусе. Оказывайте ему всяческое содействие». Как он, командующий, мог забыть про этого офицера!

Витгенштейн позвонил колокольчиком. В избу, нагнув голову под низким дверным косяком, вошёл дежурный офицер.

– Полковника Мещерина ко мне!

* * *

Этого человека в 1-м пехотном корпусе никто не знал, за исключением самого командующего и начальника штаба. Он появился лишь несколько дней назад – сразу после возвращения Витгенштейна из Дрисского лагеря. Знали лишь его должность – офицер по особым поручениям при штабе. Вот только что это за поручения… можно было гадать и предполагать.

А занимался полковник граф Василий Андреевич Мещерин вопросами разведки и был поставлен на эту должность не кем-нибудь, а начальником Особенной канцелярии Закревским с согласия Барклая-де-Толли. Закревский и Мещерин были не только сослуживцами по Особенной канцелярии, но и давними друзьями. Оба учились в Гродненском кадетском корпусе, в Шведскую войну служили в одном полку. Может быть, потому Мещерин, начавший службу в военной разведке при Воейкове, тщательно готовил для работы в Европе ещё одного участника Шведской войны – капитана Ярцева, к которому питал доверие и личную симпатию. И вот два дня назад Ярцев в сопровождении трёх казаков с грузом листовок появился в штабе 1-го пехотного корпуса.

Встреча была тёплой – 2 года они не виделись, но разговор долгим не планировался. Мещерин поблагодарил своего агента за ценные донесения, которые тот отправлял в письмах на фиктивные адреса жителей Петербурга, задал несколько вопросов о настроениях в столице и перешёл к делу. Мещерин чувствовал, капитан Ярцев – артиллерист по военной специальности – рвётся в бой, к своим пушкам. И было непросто убедить Ярцева, что там, у французов, он нужнее.

Два дня ушли на подготовку и обдумывание всех тонкостей операции по переброске в тыл врага. Судьба им благоволила. Совсем недавно к биваку одного из полков вышел измождённый капитан французской армии. Он, по его словам, реквизируя в деревнях продовольствие, отбился от своих – итальянцев из корпуса Богарне. Долго петлял по лесу, где его едва не убили какие-то люди, похожие на крестьян, вооружённые кольями, вилами и дубинами. Поэтому он был неимоверно счастлив, попав в плен, где считал себя в полной безопасности. Так он и будет оставаться в русском плену до конца войны, зато другой, уже русский итальянец, взявший его фамилию – Донадони, в сопровождении трёх казаков и проводника направится в обход главной дороги в сторону французов.

…Полковник Мещерин сидел под ветвистым деревом на небольшой, наспех сколоченной лавке и делал записи на бумажном листе карандашом. Услышав за спиной шаги, он обернулся:

– Господин полковник, его сиятельство ждёт вас. – Перед ним стоял дежурный офицер.

Витгенштейн первым вышел навстречу Мещерину и подал руку:

– Прошу, граф, садитесь.

Они разговаривали примерно полчаса. Мещерин во всех тонкостях доложил командующему план задуманного. Тот слушал внимательно, лишь в конце доклада стал задавать вопросы:

– Скажите честно, вы верите в то, что капитан Ярцев что-то узнает, что не будет разоблачён?

– Надеюсь. Ему это не в первой. Агентурная разведка – его стезя.

– Агентурная? А ещё какие бывают?

– Ещё есть тактическая, которую ведут казаки Кульнева.

– И какая лучше?

– Простите, ваше сиятельство, но так вопрос ставить нельзя. Нам нужны и та, и другая, но за агентурной разведкой будущее.

* * *

Отпустив проводника, офицер и трое казаков в крестьянской одежде – полукафтан с поясом, шапка, широкие штаны, заправленные в сапоги, – на которую они сменили форму лейб-гвардии казачьего полка, сидели у небольшого костерка и что-то варили. Дело происходило ясным июльским днём, и дымок из-за высоких деревьев был почти не приметен. А вот те, что сидели у костра, разложенного на вершине холма, местность хорошо просматривали. Особенно дорогу, которая виднелась сначала издали, версты за полторы, а потом отдельными отрезками появлялась из-за леса.

Наблюдали за дорогой по очереди. Сейчас это делал Михалыч – рослый казак-урядник в лихо надвинутой папахе. Приглядевшись, поводив зрительной трубой, он разочарованно вздохнул и обратился к офицеру:

– Никого, ваше благородие.

– Отставить! – сердито произнёс Ярцев – Сколько раз повторять…

– Виноват, – поправился казак. – Никого не видать, Пал Петрович.

– То-то же, не забывай, – тот, которого звали Павлом Петровичем, поднялся и взял зрительную трубу из рук Михалыча. – Дай-ка, я гляну.

Дорога по-прежнему была пустынна. Даже крестьянские подводы не показывались: шла война, и уж лучше сидеть в родной деревне. Так прошло около часа. Наконец один из казаков, наблюдавший за дорогой, воскликнул:

– Кажись, едут!

Офицер разом вскочил и едва не вырвал трубу из рук казака. По дороге двигалась карета в сопровождении четырёх всадников.

– Французы! – торжествующе произнёс он. – И сдаётся мне, в карете «жирный гусь»!

Все четверо быстро собрались.

– Михалыч, где бутылка? – спохватился офицер.

Казак порылся в большой, закинутой через плечо полевой сумке, достал небольшую бутылочку с красной жидкостью и протянул офицеру.

– Слушай мою команду, – негромко, но внятно произнёс офицер. – Карету не трогать ни при каких условиях. После атаки отходите в деревню и остаётесь там в больничной избе до моего приезда. Я вас найду. И лошадей всё время держать наготове. Ну а теперь, вперёд! Зададим перцу супостатам!

И офицер в форме капитана французской армии лихо вскочил на коня.

…Полковник Чезаре Конти происходил из древнего итальянского рода. Правда, сейчас в далёкой России это не имело никакого значения. Конти хотел подремать, но не получилось. Он достаточно наслышался о том, что в лесах орудуют какие-то отряды русских разбойников, которые нападают на французских фуражиров, убивают, отбирая с таким трудом добытое продовольствие для армии. А он, полковник-интендант Конти, добыл сегодня кое-что более ценное, чем продовольствие. Под этим «кое-что» подразумевались реквизированные в местных церквях золотые и серебряные вещи: подсвечники, посуда; к ним добавились несколько икон и даже две картины, одна из которых принадлежала самому Караваджио и неизвестно как попала в это захолустье.

Он опять попытался задремать, откинувшись своим грузным телом на мягкое кресло кареты, как вдруг грянул выстрел. Потом ещё! Сон мгновенно пропал – Конти прильнул к окну кареты. Какие-то люди в тёмных одеждах и лихо заломленных шапках беспорядочно стреляли по сопровождающим карету уланам.

– Гони! Гони! – заорал Конти ездовому, однако карета не только не ускорилась, но и вообще остановилась.

Пальба не утихала. Конти осторожно приоткрыл дверцу кареты. Возчик с окровавленной головой, вывалившись с козел, корчился на дороге в предсмертных судорогах. Конти в страхе захлопнул дверцу, но она тут же снова распахнулась, и огромный мужик в черной папахе и с пистолетом в руке ввалился в карету.

Есть такое понятие в медицине – «медвежья болезнь». Это когда человек в страхе не в силах сдерживать… гм-м… как бы это лучше выразиться… отправление естественных надобностей. Именно «медвежья болезнь» поразила в этот миг полковника-интенданта Конти. Он понял, что это последняя минута в его жизни. Но зачем, зачем пошёл он на службу к Бонапарту! Сидел бы сейчас на веранде своего дома в Итальянском королевстве, а не в этой дикой России, где орудуют разбойники. Вот один из них, страшный, оскалив зубы, что-то бормочет, приближаясь с пистолетом к нему. О, мама мия… Сейчас он выстрелит…

Выстрел действительно раздался, но не тот, который ожидал пассажир кареты. Нападавший разбойник охнул и со стоном вывалился из кареты. Потом раздались ещё несколько выстрелов, после чего карета рванула вперёд. Лишь спустя минут 10 она остановилась. Дверца распахнулась, и вместо ненавистного разбойника показался офицер в форме капитана французской армии. Его мундир местами был в крови.

– Мой полковник, вы живы?

Конти, не веря в спасение, лишь молча утвердительно закивал.

– Разрешите представиться, капитан Донадони!

– Благодарю, благодарю… очень рад, – наконец-то нашёл силы выговорить Конти. – Прошу извинить, но я… должен отлучиться в лес.

Капитан-избавитель широко распахнул дверцу, пропуская тучного полковника и, ощутив дурной запах, едва подавил ухмылку.

Протекавший невдалеке ручей облегчил полковнику Конти задачу избавления от «медвежьей болезни». Когда он, омывшись и оправившись от шока, вышел на дорогу, где остановилась карета, к ним уже спешил французский разъезд из 10 человек с лейтенантом.

– Мой полковник, мы услышали выстрелы, и вот… – начал было лейтенант, но Конти его гневно перебил:

– Раньше надо было слышать выстрелы! Немедленно отправляйтесь туда, – он взмахом руки указал в сторону дороги, откуда появилась карета. – Может быть, кто-нибудь из моего сопровождения жив.

Приказав выделить троих уланов для собственной охраны, Конти распахнул дверцу кареты:

– Прошу, капитан, садитесь, садитесь, вы же ранены.

* * *

Оставшийся путь Конти молчал, со страхом поглядывая в окошко и не походил на разговорчивых итальянцев, а Донадони не смел первым заговорить с ним. Лишь когда карета выехала на окраину Полоцка, Конти окончательно успокоился и стал расспрашивать:

– Капитан, вы мой счастливый избавитель. Но какими судьбами? Как вы, один, раненый, оказались в этой глуши?

Свой ответ Донадони начал с того, что заново представился:

– Моё полное имя Паоло Мария Донадони. Я артиллерист, командир батареи 4-го армейского корпуса Эжена де Богарне. Пять дней назад… впрочем, нет, шесть – я уже сбился со счёта… отряд фуражиров под моим командованием отправился по деревням за продовольствием. Вместо продовольствия нас крепко угостили пулями и вилами.

– Вилами?

– Именно вилами. Русские, уходя, оставили специально подготовленные отряды не то из крестьян, не то из переодетых солдат. Они нападают и истребляют тех, кто реквизирует у жителей деревень продовольствие и фураж для армии. Из нашего отряда в 7 человек остался один я.

Конти сочувственно покачал головой, потом с интересом посмотрел на Донадони:

– Так вы из итальянского корпуса Богарне?

– Да, мой полковник.

Имя бригадного генерала Богарне, пасынка самого Наполеона, было во французской армии всем хорошо известно.

– Итальянец?

В ответ Донадони рассказал о себе уже на итальянском, дополнив для убедительности четверостишием из поэзии эпохи Возрождения.

– Браво! – не удержался Конти, услышав родную речь и тут же спросил: – А до войны чем занимались?

Понятие «до войны» было весьма растяжимым. Наполеоновские войны брали начало ещё задолго до войны с Россией. Поэтому, задав такой вопрос, Конти тут же поправился:

– До 1812 года?

– Собирал старину. Хотел на паях с одним состоятельным человеком открыть музей.

«Да он же находка, – мелькнуло в голове у Конти. – В моём деле без помощников нельзя». И Конти решился: повернувшись со своего мягкого сиденья, он откинул полог, закрывавший большой сундук, стоявший за спинками кресел кареты:

– Как бы вы это оценили? – Конти приподнял крышку сундука и вопросительно глянул на своего избавителя.

Донадони осторожно взял в руки серебряное блюдо, осмотрел; потом также поступил с отливавшим позолотой подсвечником:

– Как оцениваю? По высшему разряду! Если не ошибаюсь, и то, и другое работа фламандских мастеров, XVI век.

– Браво! – теперь уже почти громогласно повторил Конти. Лицо его сияло, словно не было с ним едва не ставшего роковым приключения. Он окончательно убедился, что рядом с ним сидит человек, которому он не только обязан жизнью, но и нужный для дела человек.

Историческая справка

Грабежами французская армия стала промышлять с первого же дня вторжения в Россию. Прибывший в середине июня в Гродно вестфальский король Жером Бонапарт, брат Наполеона, разрешил своим солдатам открыто грабить горожан. Он требовал полмиллиона порций хлеба, говядины и водки. Маршал Даву в Могилёве приказал всем жителям печь французам хлеб, естественно, из своих запасов. Части корпуса Даву под командованием генерала Груши по дороге из Минска в Оршу ограбили все деревни, скосили и потравили все посевы. Забрали у населения лошадей.

Но одно дело реквизировать продовольствие и фураж для армии, другое – произведения искусства, монеты, слитки, утварь и прочие ценности. И очень скоро французы убедились, что в бедной, по их понятиям, России есть чем поживиться. Особенно, когда дело касалось церквей. Сам Бонапарт велел забирать золото, бриллианты, жемчуг, которые имелись в церквях. Войдя в Москву, он приказал даже снять позолоченный крест с купола Ивана Великого и вывезти все трофеи Кремля. Ими нагрузили 25 телег. Собственные обозы с добычей имели маршалы Даву, Мюрат, Ней, бригадный генерал Богарне. Французские солдаты также не были обделены. Каждый из них тащил в своём ранце драгоценности, ювелирные изделия, монеты. По свидетельству британского военного агента при русской армии Роберта Вильсона, французская армия была просто перегружена награбленным добром.

Самый большой грабёж выпал на долю Москвы. Он начался 3 сентября, на следующий день после входа в Москву, когда официально приказом было разрешено грабить город. Дочиста были разорены многие московские монастыри. Солдаты сдирали с икон серебряные оклады, собирали лампады, кресты; лики святых использовали, как мишени для стрельбы.

Священнослужители, посмевшие возразить, подвергались насилиям. Иеромонах Знаменского монастыря Павел и священник Георгиевского монастыря Иоанн Алексеев были убиты. Священника церкви Сорока Святых Петра Вельмянинова французы били прикладами, кололи штыками и саблями за то, что не отдал им ключи от храма. Всю ночь пролежал он на улице, истекая кровью, а утром проходивший мимо французский офицер милостиво пристрелил его.

Но даром захватчикам это всё не проходило. На территории внутренних губерний России наполеоновская армия столкнулась с активным сопротивлением мирного населения. Среди отрядов самообороны было немало церковнослужителей, которые являлись организаторами и руководителями крестьянских отрядов.

Маршал Удино тоже имел свой обоз с русскими трофеями. Но заниматься реквизированием Удино считал ниже своего достоинства. Поэтому всеми подобными делами ведал интендант корпуса полковник Конти, который, естественно, и себя не собирался обижать. Доверенное лицо самого генерала Дарю – главного интенданта наполеоновской армии, друг принца Богарне, Конти хорошо разбирался в ценностях, реквизировал их при первой же возможности, не сомневаясь, что всё ему сойдёт с рук.

Конти торопился и нервничал: вот-вот придёт приказ выступить корпусу на Петербург. Поэтому надо срочно провести разбор реквизированного, а точнее – награбленного, имущества и отправить наиболее ценное в обоз. И, в первую очередь, не к Удино, а в обоз к нему, Чезаре Конти.

* * *

На центральной площади Полоцка было большое скопление народа, в основном военных из Великой армии. В самом центре площади выделялся стоявший в окружении офицеров худощавый, с рыжеватыми бакенбардами человек в мундире маршала. Резкими движениями рук он сопровождал свои приказы подчинённым, покрикивая на них и при этом успевая глядеть в сторону дороги, которая вела на площадь. Маршал Удино ждал: во-первых, курьера от императора с приказом о начале выступления, а во-вторых, полковника Конти с реквизированными ценностями. Поэтому, когда показалась знакомая карета, Удино, отставив все дела, сам пошёл ей навстречу.

– Ну, мой милый Конти, я уж не надеялся увидеть вас живым, – признался он обнимая интенданта корпуса. – Что случилось? Где вы так долго?

Первым делом Конти поведал, о том, где он побывал и что привёз. Хотел пригласить Удино заглянуть в сундук с ценностями, но увидел скромно стоящего у дверей кареты Ярцева-Донадони и велел подойти.

– Вот, если бы не он, мы бы с вами, дорогой Удино, сейчас не беседовали.

Донадони, как и положено, тотчас представился, а Конти красочно, в словах расписал нападение разбойников и «подвиг» капитана (о вспышке «медвежьей болезни» он, естественно, промолчал).

Маршал Удино испытывающим взглядом посмотрел на Донадони:

– На таких, как вы, капитан, держится французская армия!

– Благодарю, мой маршал, – отозвался тот.

Конти пояснил:

– Он из корпуса Богарне, отстал от своих.

– Что так?

Конти глянул на своего спасителя, как бы намекая: «Тебе рассказывать». Тот понял. Кратко, но толково Ярцев пояснил деяния настоящего Донадони с момента вступления на русскую землю до момента неудавшейся реквизиции, блуждания впроголодь по лесу и нападения на карету, которую он едва отбил у разбойников. Удино, нахмурившись, слушал.

– Да-а…Ни в одной стране такого с нами не было. С этими лесными бандитами просто беда. Я отдал приказ расстреливать их на месте, – изрёк он и тут же спросил: – У вас есть просьбы, капитан?

– Только одна, мой маршал: поскорее вернуться на батарею.

Удино улыбался редко, но тут что-то наподобие улыбки обозначилось на его суровом лице с рыжими бакенбардами:

– Корпус Богарне ушёл далеко вперёд. Он сейчас в районе Смоленска.

В разговор вмешался Конти:

– Мой маршал, русские разбойники убили двух моих помощников. Если не возражаете, капитан Донадони пока останется при мне.

– Не возражаю. Только подлечитесь, капитан, вы же ранены.

* * *

Белорусский город Полоцк в июле 1812 года насчитывал 12 тысяч жителей, из которых было 3800 жидовских (еврейских) и 2500 католических семейств. До войны были и русские, но многие из них ушли с отступающей русской армией. Город представлял собой нечто, напоминавшее военный лагерь, но с городскими постройками. На улицах разжигали костры, варилась пища. Всюду сновали повозки с провиантом и боеприпасами; конский топот смешивался с глухим стуком тяжёлых пушек по каменистой мостовой. Крики командиров на чужом языке подавляюще действовали на оставшихся в городе жителей, которые прислушивались ко всему происходящему, но при этом закрывали двери и окна домов.

Правда, первоначально поляки приветствовали французов, надеясь, что те прошагают по их городу и уйдут на восток. Но, видя, что французы это делать не торопятся, уняли свой восторг и стали меньше выходить на улицу.

В то время как основная часть Великой армии отдыхала в районе Витебска и готовилась продвигаться дальше на Смоленск, Наполеон Бонапарт занялся разработкой нового управления на занятых территориях, в первую очередь, в Витебской и Могилёвской губерниях. В его планы входило возрождение католической Польши, поэтому к управлению он стал привлекать представителей знатных фамилий. В Полоцке одним из таких представителей был градоначальник граф Грабовский, который возглавил управленческий совет. Ближайшими сподвижниками Грабовского были поляки Юзеф Ольховский, снабжавший город продовольствием, судья Ян Пузына и белорус доктор Эдвард Витковский, ведавший медицинским обеспечением города и единственной городской больницей.

…Вечерело, когда у ворот небольшого, но ладно построенного дома из красного кирпича остановился военный в чине капитана французской армии. На лёгкий стук в дверь вышла немолодая женщина в строгом чёрном платье. Капитан спросил по-французски, потом по-итальянски, но женщина не понимала или не хотела понимать. Тогда он с трудом выговорил по-русски:

– Я есть квартировать… моя платить…

Женщина поняла, впустила незнакомца во двор, и пару минут спустя перед французским капитаном стоял хозяин дома доктор Витковский. Высокий, с густой шевелюрой седых волос, с благородной осанкой – он располагал к себе, даже несмотря на то, что взгляд его казался настороженным, изучающим.

Пауза длилась недолго:

– Нева, – тихо по-русски произнёс капитан.

– Двина, – отозвался хозяин дома и, глубоко вздохнув, облегчённо добавил: – Ну, наконец-то… Прошу в дом.

Комната – кабинет доктора Витковского – была обставлена просто: двухтумбовый письменный стол с подсвечниками на краях, старенький диван, стул, два кожаных кресла, полки с книгами и в углу небольшой шкаф из красного дерева, в котором располагались хирургические инструменты – подарок самого Якова Виллие.

Эдвард Витковский закончил Санкт-Петербургскую медико-хирургическую академию. Он мог бы сделать неплохую карьеру в Петербурге, Москве, в крайнем случае в Минске или Вильно. Однако вернулся врачевать в родной Полоцк, где оставались больная жена, дочь и сестра. Но столицу империи Витковский не забывал и иногда наведывался прослушать курс лекций у кого-нибудь из известных на тот период светил медицины. Так, в конце апреля 1812 года Витковский посетил лекции знаменитого Якова Виллие, президента медико-хирургической академии, который был пионером в лечении огнестрельных ран и лично оперировал Барклая-де-Толли, сохранив тому руку. Как-то после занятий к Витковскому подошёл военный в чине полковника. Пошли вместе, разговорились; потом стали прогуливаться чаще. А однажды полковник любезно пригласил Витковского в себе в Военное министерство, где у него был отдельный кабинет. Разговор был долгий, непростой и, что особенно важно, совсем неожиданный по своей направленности. Эдварда Витковского поразила осведомлённость хозяина кабинета относительно его персоны. Он знал, что доктор Витковский уважаемый человек в городе, что его жена Мария умерла два года назад, что единственная дочь Кристина помогает отцу врачевать. Беседа закончилась тем, что оба признали близость войны, и Витковский, как белорус и славянин, несмотря на католическое вероисповедание, выразил готовность помогать русской армии, если дело дойдёт до войны. В конце их разговора в кабинет вошёл ещё один офицер, который представился, как полковник Мещерин. А хозяином кабинета был начальник Особенной канцелярии при военном министре полковник Арсений Закревский. Нетрудно догадаться, в чём состояло содержание их разговора.

На второй день после начала войны Мещерин появился в Полоцке. В кабинете Витковского они долго обсуждали план действий на случай захвата города французами. И вот в этом самом кабинете, в кресле, напротив известного в городе человека доктора Витковского сидит в форме французского капитана человек от Мещерина…

* * *

– Ради бога, не спрашивайте, кто я и в каком звании, – первым заговорил Ярцев. – Для вас я посланник полковника Мещерина. Для всех остальных я – Донадони, капитан французской армии итальянского происхождения.

– А для дочери и сестры?

– Повторяю для всех, кроме вас, я Донадони.

– Вы не доверяете моим близким?

– Ну что вы, что вы… но у нас у русских есть пословица: «Что знает баба, знает вся деревня». Прошу извинить за столь малоприятное сравнение.

– Хорошо, хорошо, пусть будет так. Что касается моей дочери…

В это время дверь отворилась, и в кабинет вошла молодая женщина лет 20. Платье из тонкого тёмно-синего батиста, выполненное в греческом стиле – без рукавов и с завышенной талией, – гармонично сочеталось с её аккуратно уложенными русыми, пепельного цвета волосами.

– Капитан Донадони, – представил гостя Витковский.

Ярцев резко поднялся и склонил голову в поклоне, как подобает офицеру.

– Моя дочь пани Кристина.

На слова женщина ответила едва заметным кивком головы и мельком окинула взглядом Ярцева, дав понять, что она не расположена к разговору; затем повернулась к отцу:

– Пан Витковский, вас ждут.

– Кто?

– Пан Радзевич.

Доктор Витковский принимал на дому. Это было очень удобно в целях конспирации: пришедшие, якобы с жалобой на здоровье, агенты-осведомители не вызывали подозрений.

– Проси… минут через пять, – ответил Витковский и, после того как Кристина вышла, вопросительно глянул на Ярцева. Тот отрицательно покачал головой:

– Кроме вас, меня никто не должен знать.

– Тогда извините, вам придётся подождать. Впрочем, вам это будет интересно.

Витковский кивнул в сторону, и только сейчас Ярцев заметил ещё одну дверь. Он осторожно её открыл, дверь вела в маленькую комнатушку. Ярцев вошёл, присел на единственный стул и прислушался. Поскольку дверь была закрыта неплотно, он получил возможность слышать и наблюдать.

Радзевич выглядел лет на пятьдесят, полный, с закручёнными усами. Роста он был среднего, но рядом с высоким Витковским казался малорослым. Из их разговора Ярцев понял, что пришедший содержит ресторацию, единственную в городе, куда любят заглянуть французские офицеры, чтобы выпить по бутылке вина и поболтать о насущном. Радзевич, которому Витковский сделал сначала массаж спины, а затем поставил банки, сообщал, что военные из корпуса Удино готовы к выступлению на Петербург, ждут только приказа.

Когда Радзевич ушёл, хозяин кабинета пояснил, что ему дают информацию ещё два агента: Ярослав и Фёдор, которые вращаются в местах скопления французов, в том числе и среди тех, дивизии которых размещены за городом. Про своих домашних Витковский пояснил, что его сестра Магда, являющаяся к тому же хозяйкой дома, и дочь Кристина французов не любят. Особенно дочь, которая едва не стала жертвой насилия со стороны не то испанцев, не то хорватов, воюющих под французскими знамёнами. Ещё в дом приходит прибираться пожилая служанка Ганна, а её муж, садовник, следит за садом и двором.

– А что за двуколка стоит у ворот? – поинтересовался Ярцев.

– Мне, человеку, который заведует больницей и больничной избой и совершает частые выезды, положен свой экипаж.

– Кем положен?

– Управленческим советом города. Да и при старой власти уездное начальство меня не обижало.

– Понятно… А больничную избу часто посещаете?

– Не часто, местные крестьяне побаиваются всего, что связано с медициной.

– В таком случае я привёз вам троих «больных».

На лице Витковского появилось удивление:

– Простите, не понял?

– Это трое казаков, что сопровождали меня.

И Ярцев поведал историю «нападения» на карету интенданта корпуса.

– Что ж, весьма занятно, – улыбнулся Витковский. – Значит, вы теперь…

– …помощник главного жулика корпуса Удино, которого зовут Чезаре Конти. Запомните это имя, возможно, пригодится.

На этом их первая встреча закончилась. Предстояло выяснить совсем немного: где Донадони-Ярцеву квартировать. Дом доктора Витковского, естественно, исключался. После небольшого раздумья Витковский предложил Ярцеву квартировать в соседнем доме, где ранее жила семья купца Ухова, покинувшая город с отступающей русской армией. Следить за домом было поручено слуге Еремею, который только и делал что пил, ел да спал.

– Благодарю, нам очень удобно жить по соседству, – заметил Ярцев.

Витковский проводил его до соседнего дома. На стук из дверей ворот вышел бородатый мужик и с недоверием глянул на французского офицера. Витковский пояснил, в чём суть их прихода, а Еремей, увидев в руке Ярцева предназначенные за квартиру два наполеондора, сразу повеселел и сделался закадычным приятелем своего постояльца.

* * *

Доктор Витковский не поведал Ярцеву только об одном агенте. Не поведал, потому что не знал. А Ярцев, выполняя задание Мещерина, знал. Это был наиболее законспирированный агент, которого готовил на случай войны начальник Особенной канцелярии Закревский.

…Граф Сигизмунд Грабовский считался богатым человеком не только в Полоцке, но и во всей Витебской губернии. Но главным своим богатством Грабовский считал не золото, не драгоценности, не собственное имение, к которому были приписаны почти 200 душ крепостных. Главным своим богатством 50-летний граф считал свою молодую жену Ядвигу, которую безумно любил. От первой жены, умершей пять лет назад, детей не было, и Грабовский очень хотел, чтобы Ядвига подарила ему наследника.

Он выполнял все её капризы: они путешествовали по Европе, ездили на воды; он не противился её увлечениям живописью и театром, для посещения которого они выезжали в Варшаву. Ядвига происходила из знатного рода самих Понятовских, и это графа тяготило. Он временами чувствовал появившееся её высокомерие по отношению к нему. Но… продолжал исполнять всё, что она пожелает.

Однажды они посетили Петербург. Любовались его величием, дворцами. Но на Ядвигу произвели впечатление не только дворцы и особняки, но и Монплезир, в котором царь Пётр когда-то принимал самых близких ему людей. Ядвиге захотелось иметь нечто похожее, и это было верхом её капризов. Вскоре под руководством выписанного из Италии архитектора рядом с особняком Грабовского возник другой, тоже двухэтажный, но поменьше. Там пани Ядвига могла принимать художников, поэтов, музыкантов, которые нет-нет, да и проезжали через провинциальный Полоцк.

Но граф Грабовский был не только безумно влюблён в свою жену. Он был ещё и безумно ревнив и подозрителен. А потому к тыльной стороне нового особняка – «монплезира», выходящей во двор, распорядился соорудить пристрой в виде высокого сарая. В сарае стали хранить всякую рухлядь, но сам сарай был, по задумке графа, построен не для этого. В сарае была установлена лестница, по которой, можно было подняться и очутиться рядом с небольшим вентиляционным окошечком, выходящим в комнату, где графиня Ядвига Грабовская принимала гостей. Благодаря такой хитрости граф всегда был осведомлён, чем и с кем занимается его молодая жена.

Среди слуг Грабовского должностей не существовало, зато каждый знал своё дело. Например, конюх Гнат отвечал за конюшню, лошадей и выезд графа и был главным смотрителем двора. Гнат отличался наблюдательностью и любопытством, а поэтому заинтересовался, с чего бы это сам Грабовский часто наведывается в сарай. Однажды, когда граф уехал по делам в Минск, Гнат отважился удовлетворить своё любопытство. Открыть простой замок не составило труда. Гнат осторожно вошёл в сарай и, увидев приставленную к стене лестницу, понял, что именно в ней состоит секрет пристроенного сарая, как и в смотровом окошечке, которое он обнаружил, поднявшись по лестнице.

Он осторожно заглянул в окошечко, через которое была видна почти половина комнаты, – и отпрянул… На диване лежала графиня Ядвига с мужчиной. Оба были абсолютно голые. Невдалеке от дивана стоял мольберт; на небольшом столике лежали кисти, краски, стояла также бутылка вина, два бокала и ваза с фруктами. Слышимость оказалась хорошая, и Гнат мог ясно разобрать их весёлые голоса. Заманчиво было наблюдать за ними и дальше, но Гнат понимал: Грабовский может вернуться раньше времени.

Так и случилось. Как и все ревнивцы, граф вернулся на день раньше. Гнат из ворот конюшни наблюдал, как Грабовский, войдя во двор, первым делом подошёл к пристрою, открыл замок, вошёл. А дальше…

Когда Грабовский выскочил из сарая, лицо его выражало безумие! Он подбежал к конюшне, выхватил кнут и, размахивая им, выскочил на улицу, чтобы вбежать в «монплезир» своей возлюбленной уже с главного входа.

Вскоре тихую полоцкую улицу огласил неистовый крик. Полуголый заезжий художник бежал, куда глаза глядят, безуспешно спасаясь от ударов кнутом ревнивого мужа.

Когда тяжело дышащий граф вернулся в дом, Ядвига сделала попытку возмутиться экзекуцией, оправдываясь тем, что художник мсье такой-то писал её портрет обнажённой – ну что в этом особенного… Это ещё больше разозлило графа:

– Если ты голая, так почему же он тоже голый?! – побагровев орал Грабовский, махая кнутом перед очаровательным личиком своей обожаемой жены. Крики сопровождались русскими ругательствами, которые Грабовский успел неплохо освоить.

В отличие от красоты умственными способностями пани Ядвига не отличалась. Поэтому объяснить столь существенную нестыковку в своих оправданиях не могла. А тут ещё площадная ругань… Ядвига разрыдалась.

Но унижение не прошло бесследно. И утром, собрав все свои многочисленные вещи и наряды, демонстративно, не попрощавшись, укатила в Варшаву, а потом в Париж.

Грабовский остался один. Сильно переживал. Но вскоре грянула война, и это градоначальника города Полоцка графа Грабовского стало отвлекать от мрачных мыслей. Пришедшие французы ему доверяли, а поэтому новый особняк «монплезир», выстроенный для сбежавшей графини, он любезно предоставил Удино – маршалу доблестной французской армии, который сразу же разместил здесь вой штаб. О пристрое, лестнице и слуховом окошечке граф Грабовский постепенно забыл.

Но конюх Гнат помнил.

* * *

Поручик Игнатий Козинкевич мечтал о военной карьере. Выходец из семьи мелкопоместных дворян, сирота, воспитанный суровым дядей – братом отца, Козинкевич неплохо начал службу, отличившись в войне со Швецией, имел награды и повышение в чине, став поручиком. Да вот незадача, уже после войны, неудачно упав с лошади, повредил правую ногу. Хромота стала перечёркивать все его планы. Отставка? Он был в отчаянии. И тут, неизвестно каким образом, он попал в поле зрения полковника Закревского, который пригласил его для собеседования в свой кабинет при Военном министерстве. Закревский пояснил, что травма ноги и хромота ещё не повод оставлять службу и кроме поддержания боеспособности кавалерийских полков у командования русской армии есть другие задачи, например, разведка. Козинкевич был приятно удивлён и, как человек, не мыслящий себя вне армии, согласился стать работником Особенной канцелярии.

На следующий день он уже слушал наставления другого полковника – Мещерина, который был правой рукой Закревского и лично готовил агентов для нелегальной работы.

Козинкевичу пришлось отрастить бороду и длинные волосы, в результате чего он, тридцатилетний мужчина, стал выглядеть заметно старше. Для сбора информации Мещерин направил его, говорившего по-польски и неплохо, как большинство русских офицеров, знавшего французский, в небольшой белорусский город Полоцк, который в случае вторжения французов лежал на пути на восток.

Как только началась война, Мещерин, находясь в рядах 1-й Западной армии, проверил перед её отступлением свою агентуру в белорусских городах, в том числе и в Полоцке. Тайно встретился и с Козинкевичем. Разговор был долгим. Мещерин знал, что Козинкевич устроился конюхом к самому Грабовскому, который в случае сдачи города, скорее всего, будет сотрудничать с командованием французов. А поэтому возлагал на Козинкевича большие надежды.

– Вы поняли вашу задачу? Быть по возможности рядом с Грабовским, – сказал Мещерин, прощаясь, и посмотрел испытывающе на поручика; тот утвердительно кивнул. – К вам на связь придёт человек.

Мещерин назвал пароли, обратив внимание на то, что человек, который придёт на связь, обязательно помимо пароля должен произнести фразу: «От полковника Мещерина». На этом они и расстались.

Эх, если бы наперёд знать, что в малом особняке графа Грабовского разместится штаб корпуса Удино…

* * *

С приходом французов рынок в Полоцке заметно опустел. Продовольствие и фураж забирали военные, взамен отдавая крестьянам какие-то непонятные квитанции-расписки. В результате крестьяне перестали появляться на рынке: какой смысл торговать – всё равно отберут. Но кое-что на рынке всё же можно было купить: подковы, сбруи для лошадей, различные старые вещи, посуду, одежду и обувь не первой свежести. И ещё: по приказу Удино на территории рынка создали магазин, в котором продовольствие и фураж отпускались не для военных, а для различных городских служб, включая больницу, пекарню и пожарную часть, – жизнь в городе приходилось хоть немного поддерживать. Отпуск из магазина всего необходимого французы, естественно, контролировали. Этим занимался некий капитан Трезор, один из помощников полковника Конти – главного интенданта корпуса. Конечно, подворовывал, но Конти, целиком занятый реквизированием ценностей, смотрел на это сквозь пальцы.

Служба градоначальника не была исключением. Поэтому в такой, как говорят ныне, спецмагазин регулярно наведывался конюх Гнат за кормом для лошадей своего барина графа Сигизмунда Грабовского.

…Слегка прихрамывая, Гнат шёл знакомой дорогой. Собственно, в этом городе у него была одна дорога: от дома Грабовского до рынка. Шёл не торопясь, быстро ходить не позволяла нога. Местных жителей на улице почти не было, всё больше французы: солдаты, офицеры. Поэтому Гнат ничуть не удивился, когда его, медленно бредущего, стал нагонять французский капитан. Удивительным было другое: поравнявшись, капитан не стал его обгонять, а замедлил ход и пошёл рядом.

Не понимая, зачем, Гнат остановился. Остановился и капитан. Но самое большое удивление ждало Гната в следующую минуту, когда офицер, слегка повернувшись к нему, тихо произнёс:

– Нева…

Гнат был в замешательстве: человека, посланного на связь с ним, он никак не ожидал увидеть в форме офицера вражеской армии.

– Неман, – также тихо ответил он.

– От полковника Мещерина, – донеслось в ответ; и чуть позже. – Идите спокойно, не оглядываясь. Я буду идти за вами.

Они прошли несколько метров, когда офицер заговорил:

– Нам нужно срочно и серьёзно поговорить. Но не здесь. – Ярцев назвал адрес дома, где решил квартировать. – Можешь зайти через полчаса?

– Могу.

– Сторожа дома зовут Еремей. Это старый пьяница, которого кроме чарки горькой, ничего в жизни не интересует. И всё-таки, если спросит, кого надо, скажешь: «капитана Донадони». А это я и есть.

* * *

Через полчаса они встретились в доме Еремея. Гнат докладывал обстановку в городе и вокруг, а Донадони-Ярцев молча слушал. Большого впечатления услышанное на него не произвело: то, что французы готовятся и ждут со дня на день приказа Наполеона выступить в направлении Петербурга, он узнал вчера вечером от Витковского. Но как только Гнат поведал о сарае и возможности подглядывать и подслушивать, Ярцев переменился в лице и даже привстал:

– Не может быть!

– Хотите сами убедиться? – с оттенком гордости спросил Гнат.

– Это каким же образом?

– Сегодня Грабовского не будет, утром отбыл в Вильно. Я впущу вас во двор под видом… скажем, под видом ветеринара. У меня же лошади, конюшня.

Ярцев задумался:

– А что, неплохая мысль. Вот только где я достану гражданское платье?

– У хозяина дома.

– Он не хозяин, он только сторожит дом своего хозяина-купца, который не то ушёл с нашей армией, не то куда-то сбежал, – пояснил Ярцев и добавил: – Хотя… хотя, попробуем. Что-то от настоящего хозяина должно остаться.

На просьбу дать на пару дней «раненому» французскому офицеру что-нибудь оставшееся из гардероба хозяина дома Еремей отрицательно помотал головой:

– Извиняйте, люди добрые, не могу.

Гнат повторил просьбу, указав для убедительности на бурые пятна на мундире Донадони; тот поддержал:

– Я обещайт… ваш хозяин не может знать… – театрально на ломаном русском произнёс он, но пьяница Еремей не унимался:

– С вас-то взятки гладки, а барин выгонит меня.

Два наполеондора в руке французского капитана круто изменили решение Еремея. Он повёл Ярцева в соседнюю комнату, распахнул дверцу приличных размеров шкафа, как бы говоря: бери, что хочешь. Не обладая склонностью к логическому мышлению, он всё же сообразил: хозяин вряд ли скоро вернётся, а может, и вообще не вернётся. А деньги… кто от них откажется. За деньги, на которые можно было выпить, Еремей готов был отдать не только чужое платье, но и своё.

* * *

Совсем скоро Донадони-Ярцев, облачившись в долгополый сюртук, сапоги и косоворотку, появился у ворот полоцкого градоначальника графа Грабовского. В купеческом наряде он мало походил на ветеринара-разночинца, но другого наряда у Еремея не было. А впрочем, какое это имело значение?

Как и условились, Гнат встретил его у ворот, впустил во двор и провёл на конюшню.

Рысаками Сигизмунда Грабовского можно любоваться, но Ярцев пришёл сюда не за этим. Он вопросительно глянул на конюха, тот понял:

– Подождите меня здесь, пойду ещё раз проведаю, кто в доме.

Такая предосторожность была необходима: окна первого этажа графского особняка выходили не только на улицу, но и во двор.

Вскоре Гнат вернулся.

– В доме по-прежнему одна горничная. Почивает… думаю, проснётся нескоро, – сообщил он. – Пошли!

Когда они очутились в сарае, первым по лестнице поднялся Гнат. Ярцев следил за его движениями. С минуту Гнат наблюдал в окошечко, потом, стоя на верхней ступеньке лестницы, осторожно повернулся и, утвердительно кивнув головой, дал понять, что в комнате через стенку разговоры ведутся.

Он тихо спустился вниз. Ярцев также осторожно поднялся по ступенькам лестницы, заняв его место. Всмотрелся: посередине комнаты стоял… сам маршал Удино! От неожиданности Ярцев отпрянул назад, едва не потеряв равновесие, но тут же понял: чтобы его, Ярцева, обнаружить, Удино должен был повернуться и поднять голову вверх. Вентиляционное и одновременно смотровое окошечко находилось почти у самого потолка.

Французский маршал отчитывал командира полка, у которого артиллерийские запасы не пополнялись в должной мере ядрами и бомбами. Тот попытался оправдаться, но Удино наорал на него, и офицер смолк. Это было удивительно, потому что в наполеоновской армии за оскорбление полагалось суровое наказание. Хотя… кто бы посмел в обстановке готовящегося выступления осудить самого маршала Удино.

Слышимость была хорошая, видимость почти хорошая. Невидим был только дальний угол штабной комнаты. Зато были видны топографические карты с различными пометками, листки с какими-то записями и дымящаяся трубка в пепельнице на столе маршала. Пахло ароматным табаком.

Минут через пять полковника-артиллериста сменил другой полковник. Подобие улыбки появилось на лице Ярцева: в кабинет Удино вошёл Чезаре Конти.

День назад на площади, встречая интендантскую карету, Удино не решился в присутствии большого числа офицеров расспросить о реквизированных ценностях. Теперь в своём кабинете он мог спокойно допытывать Конти. Тот подробно, не без гордости, описывал всё, что он успел реквизировать, а по-простому говоря – награбить. При этом тучная фигура не мешала интенданту корпуса живо жестикулировать руками, подкрепляя этим значимость своих «подвигов».

«Ах ты, ворюга!» – прошептал Ярцев, сжимая кулаки и продолжая наблюдать. В конце разговора Конти пожаловался, что времени мало, и он не успел ещё отобрать самое ценное и для Удино, и для себя.

– А где же ваш помощник, тот самый капитан-спаситель? – с оттенком недовольства спросил Удино.

Услышав такое, Ярцев подавил усмешку. Интересно, как бы отреагировали французы, если бы он сейчас через стенку прокричал: «Да здесь я, здесь!»

Вопрос командующего корпусом застал Конти врасплох:

– Не знаю, не знаю, – засуетился он. – Когда мы расстались, капитан Донадони пошёл искать место для квартирования, да и вы, мой маршал, посоветовали ему подлечиться, отдохнуть… он же ранен.

– Не ловите меня на слове, Конти, – зло буркнул Удино. – Отдыхать будем, когда возьмём русскую столицу. Немедленно разыщите Донадони, и пусть он вам помогает. Я жду императорского курьера с минуту на минуту. Поэтому обозы с реквизантом должны быть готовы не позднее завтрашнего утра. Сегодня в 18.00 зайдёте ко мне и доложите, как идут дела.

Едва Конти ушёл, в кабинете появился дежурный офицер. Строгим голосом Удино дал ему указания:

– Дежурство не прекращать ни на минуту. Если курьер прибудет ночью, немедленно будите меня. Мои покои в соседней комнате.

…Как только Ярцев с Гнатом покинули сарай и вернулись в конюшню, Ярцев схватил Гната за плечи:

– Ты кто будешь по званию?

– Поручик кавалерийского полка Игнатий Козинкевич! – отрапортовал Гнат.

– Слушай, поручик, то что ты мне сегодня показал, что я увидел – это находка! Понимаешь, на-ход-ка! Наших войск, защищающих дорогу на Петербург, почти в три раза меньше, чем французов. Но, как говорил мой боевой приятель и заядлый картёжник: «Козыри надо ровнять!» Вот и мы уравняем козыри, если будем знать намерения Удино! Ты французский ещё не забыл?

Гнат слегка замялся:

– Если по-честному, подзабыл… изрядно. Да и знал-то не ахти как. Меня иностранные гувернёры не воспитывали. Кое-что понимаю… Вот польский – тот лучше, во мне ведь течёт польская кровь…

– Ясно. Выходит, самое главное надо прослушивать мне. А теперь запоминай. – Ярцев понизил голос до шёпота. – Как только в штабе Удино появится курьер от Бонапарта, немедленно сообщи мне.

– Как я об этом узнаю?

– Если это случится ночью, в штабном кабинете на втором этаже зажгут свечи – не будет же Удино встречать курьера в темноте. Если же днём… придётся тебе подежурить у ворот. Сделай вид, что красишь что-нибудь или копаешь. Подумай, пошевели мозгами. Знать о прибытии посланника Бонапарта для нас сейчас вопрос жизни и смерти. Кстати, где Грабовский? Всё ещё в Вильно?

– Точно так-с. Пока ещё изволили пребывать в Вильно.

– Надолго?

– Дня на два, сегодня и завтра его не будет. Но может прибыть и раньше, как это он когда-то делал.

– Отчего так?

– Жену свою подозревал в неверности.

Ярцева вдруг осенило:

– Слушай, так не для этого ли он задумал построить сарай и проделать смотровое окошко.

– Именно для этого.

Если бы не обстановка секретности, Ярцев громко расхохотался бы. Но здесь, в сарае, было не до этого. Он лишь широко улыбнулся и на миг представил: «Поведать бы об этом нашим из бригады… Гогнидзе, Граббе, Петушкову… Упали бы со смеху».

– Вот видишь, Всевышний благоволит нам, – назидательно сказал он Гнату. – Но мы должны нашу тайну беречь. Зачем тебе открывать и закрывать замок и стоять на виду? Поставь воз с сеном так, чтобы он заслонял дверь сарая. А замок повесь, но не закрывай – никто не будет проверять. В заборе сделай лаз из двух раздвигающихся досок, для меня. Кстати, что там за забором?

– Тропинка, ведущая к реке и заросли кустарника.

– Берегом реки я выйду к дому Еремея?

– Точно так-с.

– Вот видишь, пока всё хорошо. Если курьер прибудет ночью – я у Еремея. Если днём – найдёшь меня там, где квартирует Конти. Это через два дома от особняка Грабовского.

– Конти? Кто такой Конти?

– Интендант корпуса. У меня с ним есть одно дело. А сейчас проводи меня, ветеринара, до ворот. И больше головой работай, думай. Ты же агент Особенной канцелярии – разведчик! А для разведчика главное – думать!

* * *

– Донадони, дорогой мой Донадони, ну куда же вы запропастились?

Чезаре Конти стоял на коленях, разбирая реквизит. А вокруг… чего только здесь не было: иконы, картины, церковная утварь, фарфоровые вазы, серебряная посуда, кубки, – хоть музей открывай.

– Мой полковник, прошу извинить, – склонил голову в приветственном поклоне Ярцев, – но пришлось подлечиться.

– Уж не у доктора ли Витковского?

– Угадали, у него.

– Держу пари, что и квартировать вы остались у Витковского.

– Нет, он предложил для этого другой дом.

– Ну что же вы так? У Витковского очаровательная дочь. Правда, неприступна, как Бастилия до 1789 года.

Конти начал было рассказывать о своих успехах у женщин в прошлом, но быстро остановился, понимая, что время дорого, работы много, а приказ Удино надо выполнять. Поэтому перешёл к делу:

– Ваша задача, Донадони, отобрать самое ценное, а уж поделить на две части я смогу сам.

– Поделить на две части? Как прикажете вас понимать?

– Ох, Донадони, Донадони, всё-то вы хотите знать, – покачал головой Конти. – Распределить реквизированное на два обоза приказал Удино. В 18.00 я должен буду доложить ему, как идут дела. А поэтому, мой милый, – за работу.

Ярцев понял, кому принадлежат обозы, но не подал виду.

…Работы действительно было много. Попадались экземпляры, не представляющие ценность: медная и оловянная посуда, подсвечники, но таких было меньшинство – в основном это были изделия из золота и серебра. Особую ценность представляли иконы и картины. Ярцев, проживший два года в Европе в роли коллекционера, неплохо разбирался в живописи. Каждую осматриваемую картину он сопровождал комментариями. Это нравилось Конти. «Ну что, Дроветти, посмотрим, кто кого», – нашёптывал он. Ярцев насторожился:

– Кто такой Дроветти?

Человек широкой натуры – Чезаре Конти не считал нужным хранить секреты:

– Дроветти мой бывший компаньон, а если быть точным – отъявленный негодяй. Мы хотели открыть музей в Ливорно, вместе собирали экспонаты. Подлец Дроветти всё присвоил себе, обокрал меня. – Конти в знак протеста так потряс руками, словно хотел поймать за шею этого самого Дроветти и придушить.

– А где сейчас Дроветти? – спросил Ярцев.

Конти побагровел:

– Этот негодяй вошёл в доверие самому императору и сейчас реквизирует ценности в Египте. Он думает, если я попал в дикую Россию, то из неё ничего не привезу. Врёшь, подлец! Вот тебе! – пухлая рука интенданта корпуса отвесила в пространство смачный кукиш.

Вообще Чезаре Конти относился к числу людей, с которыми не соскучишься. Его говорливость била через край. За время работы по сортировке ценностей Ярцев услышал несколько историй, похожих на анекдоты. Смысл их всех сводился к тому, что кто-то кого-то обокрал. В числе пострадавших был конечно же он, Конти, а также его родственники и любовницы. О том, кого обокрал сам Конти, он, естественно, промолчал, хотя, несомненно, и таких было немало.

Так время помаленьку шло, работа двигалась. Было без четверти шесть вечера, когда интендант корпуса засобирался к Удино с докладом.

– Можете отрапортовать, что мы почти выполнили его приказ, и не к утру завтрашнего дня, а сегодня к вечеру, – напутствовал его Ярцев. – Остаётся только упаковать всё в обозы.

Сказав это, Ярцев похолодел: «К утру завтрашнего дня…» Конти про утро завтрашнего дня ему ничего не говорил. Об этом он услышал, подслушивая в сарае разговор Конти с Удино. Будь на месте Конти кто-нибудь из французской контрразведки, его, Ярцева-Донадони подловили бы на слове. Ярцев мельком провёл взглядом по лицу Конти, но оно не выражало ни малейшего удивления – интенданта корпуса интересовали только ценности, обозы и предстоящая встреча с Удино.

…Вернулся Конти быстро – менее чем через час. Лицо его сияло; в руках он держал пакет с едой.

– Угощайтесь, Донадони, здесь хлеб, молоко и несколько кусочков курятины. Берите, берите…

– Судя по вашему лицу, маршал доволен нами? – спросил Ярцев.

– О, Донадони, вы не знаете Удино. Он никогда не бывает доволен. Но он выслушал меня и спросил, сумеем ли мы всё закончить не к утру завтрашнего дня, а сегодня до захода солнца?

– И вы ему ответили…

– …ответил, что успеем, и он одобрительно кивнул.

– К чему такая спешка?

– Как? Вы не знаете? Наш корпус выступает послезавтра утром, а завтрашний день на подготовку. Потому всё и убыстряется.

Ярцев замер: неужели они с Гнатом «прошляпили» приезд курьера от Бонапарта?

– Откуда мне знать, – вздохнул он и почувствовал сухость в горле. – Ну а вам кто сообщил, ведь это военная тайна?

Другой бы на месте Конти прикусил язык, отделался бы молчанием, но интендант корпуса был слишком говорлив, а поэтому выложил всё начистоту:

– Как кто? Сам Удино и сообщил.

– Он принял вас у себя в штабе?

– Нет, в штабе его не оказалось. Дело в том, что личный посланник императора был серьёзно ранен, истекал кровью. Его отвезли в госпиталь, сразу же сообщив Удино. Там маршал и принял у него пакет с приказом о выступлении. В этом же госпитале я Удино и застал. Он выслушал мой доклад и сказал: «Готовьтесь, Конти, и поторопитесь. Послезавтра утром выступаем».

«Так вот почему Гнат не узнал о прибытии посланника. В штабе тот и не появлялся, – мысленно заключил Ярцев. – Что ж, спасибо тебе, Конти, за длинный язык».

Ярцеву надо было срочно разговорить интенданта, чтобы выведать побольше. И он, скрывая интерес, с безразличием в голосе, сказал:

– А я думал, вы узнали об этом на военном совете.

– Ну что вы, Донадони. Военный совет Удино созывает на 20.00. Да и мне там делать нечего. Неинтересно.

– Вы уверены, что на 20.00?

– Он сам назвал это время и распорядился, чтобы за десять минут до этого я зашёл к нему и доложил уже о полной готовности обозов.

Ярцев почувствовал, как забилось сердце. Военный совет в 20.00 – в запасе полтора часа. Значит, у него, капитана Ярцева, – агента Особенной канцелярии, есть шанс. Вот только надо что-то придумать, чтобы отлучиться… Но что-что? «Думай, капитан Ярцев, думай! Нужно только красиво блефануть!»

– Послушайте, Конти, я ведь не мальчик и понимаю, кому предназначен первый обоз, кому – второй. Понимаю также, что третьего обоза не будет, но хотелось бы тоже войти в игру.

– Каким же образом?

– Хотел бы что-нибудь поиметь с этого городишки под названием Полоцк.

Слащавое выражение лица Конти приняло суровый облик:

– Донадони, я вам обязан жизнью, но делиться ни с кем, кроме командующего не намерен.

Ярцев примирительно улыбнулся:

– Ну что вы, что вы… Вы меня неправильно поняли. Наоборот, если всё сложится удачно, это я готов с вами поделиться.

Конти замер. Такого услышать он никак не ожидал.

– Не говорите загадками, капитан, – буркнул он.

Ярцев собрался с мыслями:

– Постараюсь. Дело заключается в следующем. Дом, где я квартирую, принадлежит богатому купцу, который при приближении нашей армии сбежал вместе с семьёй. Теперь дом сторожит некто Еремей, простой мужик, который только пьёт да спит. Так вот, этот Еремей в состоянии подпития похвалялся, что видел, как перед отъездом хозяин дома собрал свои драгоценности в ларец и спустился с ними в подвал.

– Почему же он не забрал их с собой? – спросил Конти.

– Откуда мне знать. Могу предположить, что испугался быть ограбленным. На дорогах неспокойно. Впрочем, вы сами в этом убедились.

Конти задумался: реквизировать иконы, картины, церковную утварь – дело прибыльное, и на это есть разрешение начальства. Но на обозы, которые следуют в арьергарде армии и слабо охраняются, могут напасть – разбойников вокруг предостаточно. А вот золотишко… кольца… серьги… это можно хранить и в сапоге, даже если попадёшь в плен.

«А этот капитан не прост. – Конти оценивающе посмотрел на Донадони и продолжал про себя размышлять: – Половины из того ларца, если ларец действительно существует, он мне не отдаст. Но и то, что отдаст, не помешает. Но почему об этом он заговорил именно сейчас, в преддверии ночи? Впрочем, всё логично: я ему сообщил о скором выступлении, и он заторопился. В Полоцк мы уже не вернёмся. А когда шарить в повале: днём или ночью – какая разница? Задачу Удино мы выполнили, всё рассортировали. Собирать обозы? Справлюсь один, солдаты сделают всё, что им скажу».

– Ладно, Донадони, я вас отпускаю. Но будьте осторожны, в подвалах водится нечистая сила, – хитро прищурился начальник интендантской службы корпуса.

* * *

Быстрым шагом Ярцев-Донадони шёл вдоль главной улицы, на которой располагались все нужные ему дома: интенданта Конти, губернатора Грабовского с пристороем – штабом корпуса и далее – дома доктора Витковского и купца Ухова, где Ярцев квартировал.

Подходя к дому губернатора, Ярцев увидел, как Гнат усердно «малюет» скамейку, не спуская глаз со всех, кто очутился у входной двери штаба Удино. Присев на другую скамейку, что рядом, ещё не окрашенную, Ярцев огляделся по сторонам и тихо произнёс:

– Он уже прибыл…

Гнат резко выпрямился, едва не задев кистью Ярцева:

– Как прибыл? Когда?

– Тише ты, продолжай своё дело, не оборачивайся и слушай меня, – цыкнул на него Ярцев. – Посланник был ранен, и Удино сам явился к нему в госпиталь, чтобы лично принять пакет с приказом. Корпус выступает послезавтра утром. Сегодня в 20.00 военный совет. У нас, – Ярцев достал свои карманные часы, – в распоряжении 40 минут. Ты приготовил лазы в сарае и заборе?

– Не успел… – виновато произнёс Гнат. – Когда мне было…

– Плохо, братец, плохо. Придётся снова к тебе явиться под видом ветеринара. Кто в доме?

– Горничная и повар.

– А Грабовский.

– Ещё не вернулся.

– Вот это хорошо. Повар что за человек?

– Пожилой, лет 50, Збышеком зовут. Вроде бы сам по себе, но хозяину предан. Он уже спрашивал меня, кто приходил.

– И ты?..

– Пояснил, что ветеринар.

– Ладно. Что бы ни было, поступим так. Заканчивай красить и жди меня у ворот. Думаю обернуться минут этак за двадцать. И примерно столько же остаётся, чтобы проникнуть в сарай и занять, как говорят у нас в артиллерии, нужную позицию. Всё понял?

* * *

Ярцев стоял на вершине лестницы, опираясь руками на стенку пристроя. Было тихо. Ярцев слышал только жужжание мух, да ощущал постукивание своего сердца. А вот за стеной было шумно. Командующий корпусом зачитывал приказ Наполеона о выступлении в направлении Себежа не позднее, чем через двое суток с момента его получения. К приказу прилагалось письмо:

«Преследуйте Витгенштейна по пятам, оставя небольшой гарнизон в Полоцке, на случай, если неприятель бросится влево. Прибыв в Витебск, я отправлю к Невелю корпус, долженствующий войти в сообщение с вами. Когда вы двинетесь из Полоцка к Себежу, вероятно, Витгенштейн отступит для прикрытия Петербургской дороги. У него не более 10 тысяч человек, и вы можете идти на него смело».

Затем Удино перешёл к постановке задач своим подразделениям. «Запоминай, запоминай, запоминай», – нашёптывал Ярцев самому себе, не пропуская ни единого слова.

– Время выступления 6.00 18 июля 1812 года. Впереди Себеж, Псков, Санкт-Петербург, – завершил своё выступление Удино. – Вопросы?

Вопросов было мало: всем не терпелось поскорее выступить в поход, все были уверены в благополучном его исходе. Настроение царило приподнятое. Надо отдать должное и Шарлю Удино: свои задумки, боевые задачи ставил он понятно, чётко, как настоящий командующий большой группой войск.

Совет закончился приблизительно за час. Но и этого было достаточно, чтобы Ярцев почувствовал, как «затекли» все части тела: руки, спина и особенно ноги. Кое-как он спустился с лестницы и тут же схватил Гната за плечи:

– Мне нужен конь, самый быстрый. Седлай!

– А если Грабовский узнает?

Ярцев едва сдержал себя, чтобы не закричать:

– Да плевать нам на Грабовского! Милый мой поручик, неужели ты не понимаешь, что на кону исход будущего сражения!

Историческая справка

В результате трёх разделов Речи Посполитой (1772, 1793 и 1795 гг.) белорусские земли вошли в состав Российской империи, и российское правительство стало проводить на них политику, направленную на сближение и слияние с русскими регионами. Это касалось и системы здравоохранения.

В 1797 году по указу императора Павла I система здравоохранения была изъята из ведения губернских приказов общественного призрения и подчинена губернским врачебным управам. Ключевым моментом организации медицинской помощи населению Белой Руси стало создание сети медицинских стационаров. Губернские врачебные управы постепенно начали строительство больниц, первоначально ограничиваясь губернскими городами. Так, в 1799 году губернская больница была открыта в Минске, в 1802-м в Могилеве, в 1804-м в Витебске.

Наравне со средствами государственного бюджета при строительстве больниц привлекались и частные средства. Примером подобной благотворительности на белорусских землях является финансирование канцлером Николаем Петровичем Румянцевым строительства в своём Гомельском имении больницы на 50 коек. Её нуждам была подчинена аптека с садом для выращивания лекарственных трав.

После создания больниц в губернских городах губернские врачебные управы приступили к созданию сети стационаров на местах: в уездных городах и больших селениях, в частности, создание на больших дорогах особых больничных изб, в которых могли бы помещаться местные жители, проходящие военные и арестанты.

В одной из таких больничных изб, а по замыслу полковника Мещерина – пункта связи разведки корпуса с оставленной в Полоцке агентурой, обосновались трое казаков во главе с урядником Григорием Моховым – Михалычем, выступавших в роли «больных местных жителей». Все трое сопровождали Ярцева до встречи с каретой Конти, а рослый, крупного сложения Михалыч был тем самым разбойником, до смерти (а точнее до «медвежьей болезни») напугавшим вороватого интенданта корпуса по имени Чезаре Конти.

А вот лекарь был настоящий, молодой, из местных, по имени Пётр – ученик доктора Витковского. Больничную избу он для своего времени обставил как надо: четыре кровати (три из них занимали «больные», то есть казаки), белые простыни, в углу небольшой застеклённый шкаф, на полках которого красовались банки-склянки с лекарствами и настоями из трав, перевязочный материал, да несколько хирургических инструментов, на которые младший из казаков Алёшка Крутов поглядывал с неподдельным испугом.

– Вот всадит в тебя француз несколько пуль, такими вот клещедралами их доставать будут, – шутил другой казак, постарше, Иван Луговой.

Сейчас под вечер все трое «больных», Михалыч, Крутов и Луговой, облачённые в серые халаты, сидели на завалинке и курили. Но безмятежность их поведения была мнимой: Ярцев строго-настрого приказал быть наготове круглые сутки. Это касалось и лошадей, которые содержались в небольшой конюшне во дворе больничной избы. Здесь же, во дворе, был сарай, в котором хранились запасы продовольствия: крупы, сухари, солонина, а также дрова и корм для лошадей. В общем, жить было можно.

Жители ближней деревни, не привыкшие к врачебной помощи, сторонились первого в их жизни медицинского учреждения. Но продукты для продажи приносили: как-никак свои и платят. Не то что французы, которые просто забирали съестное или составляли бумажки-расписки на непонятном языке.

…Михалыч вынул изо рта небольшую трубку, с которой никогда не расставался, прислушался:

– Кажись, скачет кто-то?

Через пару минут вдали на дороге показался всадник. Михалыч напряг зрение:

– Никак гражданский…

Но молодые глаза Алёшки Крутова глядели лучше:

– Да это же… это же их благородие! – с удивлением произнёс он.

Казаки, они же мнимые больные, разом поднялись.

…Ярцев пришпорил коня, лихо соскочил с седла:

– Здорово, братцы!

– Здравия желаем, ваше…

– …т-с-с… сколько раз вас можно учить…

– Здравия желаем, Пал Петрович, – тихим, непривычным для себя голосом, ответил за всех Михалыч.

– Ну, хотя бы так, – усмехнулся Ярцев и тут же скомандовал: – Со мной едут Мохов и Луговой. Пять минут на сборы. А ты, Крутов, жди нашего возвращения и держи коней наготове. Надеюсь, целыми обернёмся. А вот за этого, – Ярцев похлопал по боку своего коня, – отвечаешь головой. Это рысак из конюшни самого графа Грабовского.

– Да ну?

– Вот тебе и «да ну».

Как только казаки вскочили на коней, Ярцев поднял руку, что означало: «Внимание!» Затем, достав из-за пазухи конверт, обратился к Михалычу и Луговому:

– Ежели суждено быть мне убиенным, этот конверт передать лично в руки полковнику Мещерину.

И уже на скаку крикнул сопровождавшим его казакам:

– Едем по той же дороге через лес!

* * *

На широкой лесной поляне вокруг большого костра лежали, сидели, курили, грелись и спали гусары Гродненского полка. Мелодично потрескивали сучья, искры костра уносились в светлое июльское небо. На огне в котле варилась кашица с мясом. В отдалении, в темноте леса, слегка похрапывая, переминались с ноги на ногу привязанные к стволам деревьев кони – боевые товарищи гусаров.

На биваке отдыхали рядовые гусары, мало похожие на бравых элегантных красавцев, гарцевавших на парадах, обращавших на себя внимание на балах и уличных гуляньях. Экипировка самая простая: на голове бесформенный чёрный колпак, на ногах грязные бесцветные рейтузы, серый плащ, голое седло с конской попоной сзади и цилиндрическим чемоданом спереди, в котором хранилось самое необходимое. И ничего яркого, блестящего, разноцветного. Именно так выглядели гусары в войну 1812 года.

Задачами гусар в русской армии являлись сторожевая служба, рекогносцировка сил противника и рейды по его тылам. Во время похода они неизменно шли в авангарде или арьергарде, скрывая движение армии. Поэтому боевая нагрузка гусарских полков была намного выше, чем у тяжёлой кавалерии: гусары не только участвовали в массовых кавалерийских атаках на полях крупных сражений, но и рубились с врагом в сотнях мелких стычек, постоянно подвергая в них свою жизнь опасности. Стоит ли удивляться, что после таких рубок-стычек отдых у костра, чарка водки, а ещё лучше – горячий чай, были для них первым удовольствием.

В свете костра стволы деревьев и листва отбрасывали широкие тени, поэтому офицера в генеральской форме, стоявшего у могучего дуба, не было видно, даже несмотря на его высоченный рост. Крупные черты лица, неправдоподобно большие усы и бакенбарды… усталым, но внимательным взглядом наблюдал он за своими бойцами. Это им он внушал: «На марше быть бодру и веселу. Уныние свойственно одним старым бабам. По прибытии на бивак чарка водки, кашица с мясом и ложе из ельнику. Покойная ночь». Вот и весь приказ. Этого человека знали все, и не только в полку, но и во всём 1-м пехотном корпусе. Это был шеф Гродненского гусарского полка генерал-майор Кульнев Яков Петрович – личность поистене легендарная.

Один из самых прославленных военачальников своего времени, Кульнев по праву считался народным героем – о нём слагали легенды, писали стихи, восхищались его подвигами и искренне любили. Это был невероятно отважный, благородный и бескорыстный человек, заслуживший среди современников называться генералом-рыцарем.

Историческая справка

Яков Петрович Кульнев (1763–1812) родился под Люцином (Речь Посполитая) в семье поручика. Воспитывался в Санкт-Петербурге в Шляхетском кадетском корпусе, откуда был выпущен с большой серебряной медалью в Черниговский пехотный полк поручиком. Участвовал в турецком походе, в осаде и взятии Бендер, в Молдавии, служил в корпусе Александра Суворова. В 1806–1807 годах участвовал в сражениях против французских войск в Пруссии в составе Гродненского гусарского полка, куда был переведён вместе со своим эскадроном. 25 мая 1807 года под Анкендорфом двумя эскадронами атаковал отступающих французов маршала Нея, взял в плен 110 человек и большой обоз. За этот бой Кульнев получил орден Святого равноапостольского князя Владимира 4-й степени с бантами. 2 июня того же года в сражении под Фридландом атаковал французов, был окружён, прорвал окружение и гнал их до Сортлакского леса. Вечером того же дня прикрывал отход русских войск через реку Алле, пока не переправилась вся пехота. За храбрость, проявленную в сражении под Фридландом, был награждён орденом Святой Анны 2-й степени. Во время Русско-шведской войны 1808–1809 годов отличился во множестве сражений и в начале 1809-го возглавил авангард корпуса Багратиона, который, перейдя по льду Ботнический залив, стремительным ударом захватил Аландские острова. За шведскую кампанию Кульнев был награждён орденом Святой великомученика и победоносца Георгия 3-го класса, получил звание полковника, а затем и генерал-майора. Потом была снова Русско-турецкая война, и 12 июня 1810 года под г. Шумлою отряд Кульнева сбил неприятеля с высот, занял их, а затем двумя полками гусар атаковал турецкую кавалерию, рассеял её, выручив тем самым отряд сибирских гренадёр. За эту победу награждён Всемилостивейше получением в течение 12 лет по 1000 рублей ассигнациями из Государственного казначейства. Были и другие победы в боях, где участвовал Кульнев. В январе 1811 года он вернулся в Гродненский гусарский полк, став его командиром а затем и шефом полка.

Да-а… было за что уважать генерал-майора Кульнева Якова Петровича.

Чего только о нём не рассказывали. И трудно порой отличить, где правда, а где вымысел. Но и вымыслы люди слагают о достойных. Рассказывали, будто авторитет русского гусара был настолько высок, что из Стокгольма в шведскую армию, воюющую против России, пришёл приказ, в котором король запрещал стрелять в генерала Кульнева.

Ходили слухи, что во время турецкой войны Кульнев, как командир полка, отказался выполнить приказ командующего графа Каменского, считая, что это приведёт к большим бессмысленным потерям. Каменский в ярости приказал арестовать Кульнева. Яков Петрович хладнокровно отстегнул саблю, бросил её к ногам командующего и спокойно произнёс:

– Вы можете отнять её у меня граф. Но более от вас я её не приму.

И уехал с поля сражения, показав свою прямоту, способность отстаивать своё мнение, особенно когда дело касается бережливости своих солдат и офицеров.

А ещё рассказывали (а это уж точно – правда), что однажды, задумав жениться, Яков Петрович порвал со своей невестой, когда та поставила ему условием для брака немедленный выход в отставку. А правдой это было потому, что сохранилось письмо несостоявшегося жениха, в котором говорилось: «Ничто на свете… не может отвратить меня от сердечного ощущения беспредельной любви к Отечеству и к должности моей. Прощайте, любезная и жестокая очаровательница».

Правдой также было и то, что Кульнев строго наказывал за грубое отношение к пленным. Вот и сейчас на биваке троих взятых в плен французов хлебосольные кульневские гусары напоили до беспамятства и потом, посмеиваясь, слушали их пьяную болтовню. Кульнев наблюдал за этим, устало улыбаясь.

Раздавшиеся рядом шаги заставили его обернуться.

– Осмелюсь доложить, ваше превосходительство, – дежурный офицер стоял навытяжку, – в расположении полка замечены гражданские.

– Сколько?

– Трое будут, конные.

– Так веди их сюда.

Но вести троих, о которых докладывал дежурный, было излишне. Они шли быстрым шагом, обгоняя задержавший их конный патруль. В свете костра Кульнев пригляделся к идущим: один из них показался ему знакомым.

– Ба! Ярцев? Не может быть!

– Я, ваше превосходительство!

Шеф Гродненского гусарского полка быстро подошёл и обнял знакомца:

– Сколько лет, сколько зим… Слушай, а почему ты в гражданском платье? Что, оставил службу?

– Никак нет… И я, и мои товарищи надели гражданское… по воле обстоятельств.

– Неужто из плену бежали?

– Что-то вроде этого.

Высоченный, широкий в плечах Кульнев разом обхватил Ярцева, Лугового и даже немногим уступавшего ему в габаритах Михалыча и потянул к костру:

– А ну, ребята, – обратился он к своим казакам, – налейте им по чарке.

Ярцев вырвался из объятий:

– Простите, ваше превосходительство, но… по чарке потом. Мне срочно нужен полковник Мещерин. Срочно!

Кульнев недовольно поморщился:

– Заладил, тоже… ваше превосходительство, ваше превосходительство… Я ж тебе отец родной! Никак забыл?

…Это случилось летом 1808 года во время Русско-шведской войны. Кавалеристы противника пошли в прорыв. Целью их были две артиллерийские батареи, изрядно досаждавшие своим огнём. И хоть батареи располагались на вершине холма, шведы упорно продвигались вверх. Им оставалось уже совсем немного. Ядра и бомбы артиллеристов уже не могли достать наступавших, а надеяться на ружья и пистолеты не приходилось: конные с саблями сильнее – изрубят. И тут с другой стороны холма грянуло русское «ура!». Это гусары Кульнева пришли на помощь. Тогда-то поручик Ярцев и назвал Кульнева, который был ещё полковником, отцом родным…

– Казаков моих уважьте: накормите, напоите, а мне нужен Мещерин, – почти взмолился Ярцев.

В это время из темноты леса к костру шагнул человек в офицерской форме:

– Полковник Мещерин здесь!

* * *

Огни подсвечников освещали большой письменный стол и всё, что на нём находилось. Два генерала, полковник и человек в штатском напряжённо склонились над картой, разложенной во всю длину стола.

– Так, значит, Себеж… – негромко произнёс Витгенштейн. – И выступят они послезавтра.

Ярцев достал свои любимые карманные часы:

– Простите, ваше сиятельство, – завтра. Уже половина второго.

– Вы правы, капитан, завтра. – Командующий сверил взглядом показания больших настенных часов. – Что ещё было в послании Наполеона?

– В нём говорилось, что корпус Удино должен соединиться с 7-й пехотной дивизией 10-го армейского корпуса маршала Макдональда, после чего отрезать наш корпус от Пскова, разбить его и двигаться на Санкт-Петербург. Относительно нашего корпуса Бонапарт уверен, что вашим решением будет отступить для прикрытия дороги на столицу. И ещё: Бонапарт считает, что все наши силы не превышают 10 тысяч человек.

– И что решил Удино?

– Он выделил из своих войск две ударные группы: 1-я ударная группа, в которую входит 9-я пехотная дивизия генерала Мерля (19 батальонов), направлена на юг от Клястиц; 2-я ударная группа, в неё входит 6-я лёгкая кавалерийская бригада генерала Корбино (8 эскадронов), будет действовать на северо-западе от Полоцка. Всего в составе этих двух групп около 8 тысяч человек.

– Если соединятся с передовыми частями Макдональда, будет вдвое больше, – вмешался в разговор Довре. – Правда, и нас не 10 тысяч а больше… А вообще их замысел понятен: Псков – наша тыловая база…

– …которую мы им ни за что не отдадим, – закончил мысль своего начальника штаба Витгенштейн и, оторвавшись от карты, выпрямился и одобрительно посмотрел сначала на Ярцева, а потом на Мещерина, остановив взгляд на последнем. – Что ж, разведка сработала хорошо. Что-то можете ещё добавить?

Мещерин готов был к такому вопросу:

– Пленные из корпуса Удино ничего не знают о наступлении на Себеж. До них приказ не успел дойти, но они его ждали. А вот пленные из корпуса Макдональда заявляют, что идут на Себеж для соединения с войсками Удино. У Макдональда много иностранцев: баварцев, пруссаков, австрийцев, и разговорить их не представляло труда. Но важно ещё и другое: Макдональд планирует зайти к нам в тыл. А для этого ему надо переправиться через Западную Двину, что он и пытается сделать.

– И каков, изволите считать, вывод?

– Вывод в том, ваше сиятельство, что Макдональд застрял на строительстве мостов. Но это его не особо тревожит. И он, и Удино не сомневаются в том, что разобьют нас, если мы не отступим.

Витгенштейн задумался:

– Что же получается, и Удино, и Макдональд идут на Себеж, но каждый сам по себе. Координации движений у них нет. Ваше мнение, Фёдор Филиппович?

– Нужно атаковать их поодиночке, и в первую очередь, Удино, – отозвался Довре.

– Вот и я так считаю, – заключил Витгенштейн. – Они думают, что мы отступим для прикрытия дороги на столицу, а мы ударим! Будем считать, что данные разведки верные.

Ярцев напрягся. Все тонкости, связанные с подслушиванием, он разглашать не собирался, но слова командующего задели его.

– Простите, ваше сиятельство, вы мне не доверяете? Если мои данные окажутся неверными, можете расстрелять меня перед строем!

Скупой на улыбки и похвалы Витгенштейн на этот раз слегка улыбнулся:

– Полноте, капитан, не горячитесь. Слишком много поставлено на карту. Мы доверяем вам, ценим вас. Благодарю от имени командования корпусом! Более того, я готов вам предложить продолжить службу в составе артиллерийской или пионерной роты – вы же артиллерист, к тому же знающий инженерное дело.

От таких слов Ярцев успокоился, задумался. Когда же он проявит свои знания и умения в бою? Он так рвался в бой, но… сейчас другое время.

– Покорнейше благодарю, ваше сиятельство, но там… – он указал большим пальцем за спину, – я нужнее.

Командующий корпусом с отеческой любовью окинул взглядом своего подчинённого:

– Понимаю… кто-то же должен рисковать, находясь в стане врага. Скажите, капитан, у вас есть просьбы, пожелания?

Ярцев ответил не сразу; собирался с мыслями, решался:

– Ваше сиятельство, господа, прошу выслушать мою просьбу, какой бы странной она вам ни показалась… Мне нужны… мне нужны драгоценности… Нет, не мне лично, но нужны, очень нужны для дела. Я готов их взять под расписку и обязуюсь вернуть.

* * *

17 июля 1812 года командующий 1-м пехотным корпусом русской армии генерал-лейтенант граф Витгенштейн собрал в селе Кохановичи военный совет, на котором было единодушно решено: атаковать неприятеля первым и как можно скорее. В тот же день он отправил Барклаю-де-Толли донесение следующего содержания:

«Я решился идти сегодня же в Клястицы, на Псковской дороге, и 19-го числа на рассвете атаковать Удино всеми силами. Если с помощью Всевышнего его разобью, то уже с одним Макдональдом останусь спокоен».

Но Витгенштейн, как опытный военачальник, заботился не только о наступлении, но и о безопасности тыла. С этой целью он отдал приказ:

«Генерал-майору Гамену, стоявшему со своим отрядом ближе всех к Макдональду, тревожить его ложными манёврами и защищать каждую пядь земли на дороге, которая, если Макдональд рискнёт по ней двинуться, несмотря на все движения Гамена, приведёт его корпус в тыл к русским».

После этого корпус Витгенштейна уверенно двинулся к деревне Клястицы. Первыми пошли 25-й и 26-й егерские полки из 14-й дивизии Сазонова и 1-я конно-артиллерийская рота с гродненскими гусарами под общим командованием Кульнева. За ними последовал и весь 1-й пехотный корпус.

Также смело, выполняя волю Наполеона, двигался и Удино. В Сивошине он оставил пехотную дивизию Мерля, а с двумя другими кавалерийскими дивизиями пошёл к Себежу. Заняв Клястицы, Удино приказал Леграну занять селение Якубово, бывшее в трёх верстах.

17 июля оба корпуса были на марше и не видели друг друга. Удино вёл свои войска на север в сторону Петербурга, а Витгенштейн вёл свой корпус от Кохановичей на восток в сторону деревни Клястицы – наперерез врагу.

Якубово… Бой у этого небольшого селения не мог не состояться.

Историческая справка

18 июля 1812 года 3 французских кавалерийских полка (12 эскадронов) были застигнуты врасплох и атакованы 4 эскадронами Гродненского гусарского полка под командованием Кульнева; в атаке также приняли участие пять сотен казаков Донского казачьего полка. Несмотря на численное превосходство, французская кавалерия была опрокинута. Кульнев гнал их до деревни Клястицы две версты. Отличилась и конная артиллерия, она в утренней темноте заняла удобную позицию на холме и обстреляла уверенных в победе французов. В то же время Удино занял деревню Клястицы, имея в строю 28 тысяч человек и 114 пушек против 17 тысяч русских при 72 орудиях (ещё 12 орудий были в авангарде Кульнева).

И вот 19 июля – главный бой у деревни Клястицы. Маршал Удино построил на нешироком поле 6-ю и 8-ю пехотные дивизии под прикрытием лёгкой кавалерийской бригады. 9-я пехотная и 3-я кирасирская дивизии остались на лесной дороге между болотами в резерве.

Рано утром 5-я пехотная дивизия Берга атаковала французов и заставила их отступить на другой берег реки Нища, что протекала через деревню. Рижский и Ямбургский драгунские полки стали переходить реку на левом фланге русских войск, а гродненские гусары – на правом. Во второй линии шла 14-я дивизия Сазонова. Находясь между рекой Нища и болотами, французские войска не смогли долго держать оборону. Из боязни быть окружённым и потерять артиллерию Удино приказал отступить к Полоцку. Большой урон французам нанесла и наша артиллерия, расположенная, как и день назад, за рекой на холмах.

Это была уже почти победа! Но французы сдаваться не собирались. На следующий день рано утром Витгенштейн приказал Кульневу с гродненскими гусарами, казаками 4-го и Тульского пехотных полков искать неприятеля. Весь 1-й корпус последовал за ними. Отряд пошёл в южном направлении от Клястицы перешёл на левый берег Дриссы ещё в темноте. Выйдя из леса у деревни Боярщина на открытый луг, авангард русских войск был обстрелян французской артиллерией в лоб и пехотой с флангов из леса. После залпа в атаку пошла французская кавалерия. Отряд Кульнева стал отступать и перешёл Дриссу обратно. В этом бою погиб генерал-майор Кульнев и многие гродненские гусары. Французы были близки к перехвату инициативы, и 20 июля сражение разгорелось с новой силой. Днём в 3 верстах от Клястиц у деревни Головчицы произошёл бой между войсками 8-й пехотной дивизии генерала Вердье и главными силами 1-го пехотного корпуса генерал-лейтенанта Витгенштейна. После поражения русского авангарда у деревни Боярщина остатки отряда Кульнева отошли на север в сторону Клястиц, где располагался весь 1-й пехотный корпус.

Узнав о поражении авангарда, Витгенштейн выступил из Клястиц навстречу неприятелю. У деревни Головчицы он построил свои войска в две линии. В первую линию встали полки 5-й пехотной дивизии Берга и два егерских полка из 14-й дивизии Сазонова. Между полками пехоты артиллеристы быстро развернули четыре батареи по 12 орудий. Во второй линии построились 10 батальонов дивизии Сазонова и 8 эскадронов из кавалерийской дивизии Репнина-Волконского, которые пришли на помощь из Пскова. Русские войска были умело замаскированы за кустами и высокой травой.

Войска генерала Вердье, подойдя к деревне Головчицы, с ходу атаковали русские пехотные позиции, но были отбиты нашей артиллерией, которая стояла в высокой траве за линией пехоты. Французы подтащили 20 орудий и провели артподготовку. Затем они вторично пошли в атаку на русские позиции, но были вновь отбиты метким огнём русской артиллерии и дружными залпами русской пехоты.

Заметив замешательство французов, Витгенштейн приказал полкам Сазонова и кавалерии атаковать их с флангов. Войска Вердье не выдержали атаки с двух сторон и отступили. Одна из французских колонн была частью уничтожена, другая была окружена и сдалась в плен. В этом бою Пётр Христианович Витгенштейн лично на коне повёл войска в атаку и был ранен пулей в голову. Солдаты успели подхватить своего любимого генерала и унести с поля боя.

Русские войска гнали французов несколько вёрст и к вечеру вышли на правый берег Дриссы, где утром пострадал авангард Кульнева. За три дня боёв при Якубово, Клястицах, Боярщине и Головчице русские войска потеряли 1195 человек убитыми, 2502 ранеными и 504 человека пропали без вести – всего порядка 4 тысяч. Потери французов были много больше: 10 тысяч убитыми и ранеными и 3 тысячи пленными.

Войска 1-го пехотного корпуса под командованием Витгенштейна нанесли первое крупное поражение армии Наполеона и остановили продвижение французов в сторону Пскова и Петербурга. Французские войска Удино ушли за реку Дрисса в сторону Полоцка и больше не делали попыток идти вперёд[1].

* * *

Два высоченных гвардейца-мамлюка, охранявшие вход в палатку, вытянулись в струнку, потому что из палатки вышел ОН. Гвардия приветствовала ЕГО обычными восклицаниями; представители многочисленной свиты с поклоном расступились и замерли. ОН никому не поклонился в ответ и ни на кого не взглянул. ОН был хорошо узнаваем: небольшого роста, без шляпы, со шпагой на боку, в распахнутом на груди длинном сером сюртуке, ноги затянуты в белую лосину и обуты в высокие, с кисточками, сапоги. Черты лица ЕГО выразительны, носят отпечаток силы и здоровья; профиль прекрасен; редкие каштановые волосы небольшими прядями спускаются на широкий лоб – лоб мыслителя.

ОН садится на раскладной стул, который ему приносят, и молчит; в руке держит аккуратно свёрнутый лист бумаги. Никто из присутствующих не смеет нарушить молчание.

ОН привык к тому, что все ИМ восхищаются, даже те, кто втайне ЕГО ненавидит. ЕГО жизненный путь отмечен стремительным взлётом военной карьеры. Поступив на службу в 16 лет, ОН уже в 24 года был бригадным генералом. А императором Франции стал в 34 года. Среди ЕГО умений и способностей были склонность к математике, умение читать с большой скоростью – до 2 тысяч слов в минуту, спать не более 4 часов в сутки и, конечно, знаменитые высказывания: «Лев во главе баранов лучше, чем баран во главе львов» (это, возможно, о себе), «Если народ не захочет кормить свою армию, ему придётся кормить чужую», «Каждый солдат хранит в своём ранце жезл маршала» и многие другие, оставшиеся для истории фразы. ОН считает, что всегда прав. «Я не желал и не желаю войны. Меня к ней вынудили», – говорит ОН.

Титул монарха ОН получил не по наследству. Одно время у НЕГО была идея фикс – жениться на представительнице какого-нибудь монархического дома, что позволило бы ЕМУ легитимировать своё коронование. В 1808 году ОН сватался к великой княжне Екатерине, сестре Александра I, но получил отказ. В 1810-м ОН попытку повторил. На этот раз его избранницей могла стать великая княжна Анна, которой в то время было 14 лет. Но ЕМУ снова отказали. Конечно, причинами войны эти события не стали – войны возникают из-за противоречий между государствами, – но русско-французскую «дружбу» существенным образом ослабили.

А ведь ОН мог оказаться на русской службе. В 1788 году в чине поручика ОН подал такое прошение. Но всего за месяц до этого в России издали указ о том, что иностранцы, поступая на русскую службу, теряют один чин. ОН этого допустить не мог и отказался. А согласись… Всё могло быть иначе, и «лев во главе баранов» мог оказаться в русской армии, а не во французской. Хотя… его маршалы никакие не «бараны», они прекрасные полководцы, но исполняющие волю ЕГО – Наполеона Бонапарта. А если действовать самостоятельно? У маршала, храбрейшего воина Удино, не получилось. Проиграл какому-то Витгенштейну… не смог соединиться с Макдональдом и двукратным превосходством раздавить 1-й пехотный корпус русских. А может, русские заранее знали намерения Удино и атаковали неожиданно? Разведка? Возможно и такое.

Конечно, часть вины ОН мог взять на себя, поскольку на протяжении всех войн в большей степени воспитывал у маршалов точность выполнения своих приказов и задумок, нежели самостоятельности в действиях. ЕГО подчинённым предоставлялась минимальная доля инициативы. Самостоятельность свою они могли проявить только в способах исполнения; творческая часть целиком оставалась в руках ЕГО.

Размышляя, ОН смотрел вдаль, где виднелось большое, в зелени, поле. Оно предвещало новые битвы. Что касается Удино, то он себя ещё покажет! Можно проигрывать все сражения, кроме последнего!

…6 часов утра. Первое, с чего начинал новый день Наполеон Бонапарт, было заслушивание докладов о передвижении войск, о решении проблем с продовольствием, фуражированием и лечением раненых. Но сегодняшнее утро было исключением. Ночью прибыл посланник из корпуса Удино полковник Жильбер с печальной вестью о сражении под Клястицами и об отходе корпуса назад в Полоцк. Бонапарт потерял покой: первая же серьёзная битва – и поражение, да ещё при численном превосходстве. А надо думать о другом: русская армия уклоняется от генерального сражения, а французская заметно редеет. Многие солдаты под влиянием голода отделялись от своих подразделений в поисках пищи и были убиты. Другие заперлись в покинутых господских домах, где нашли достаточно припасов, чтобы жить в довольстве, выбрали себе начальника и охраняют себя по-военному, не помышляя об армии, которой принадлежат. И это французская армия, которая славилась своей дисциплиной! В Европе представить такого было невозможно. А больные? Раненые? Здоровых-то нечем кормить… ОН так надеялся на скорый захват Петербурга – российской столицы, после чего император Александр или отречётся от престола, или пойдёт на переговоры. А тут ещё новая головная боль – Смоленск, где, по данным разведки, армии Барклая-де-Толли и Багратиона намерены объединиться. Этого нельзя допустить. Вот там будет сражение…

Ближе всех к сидящему на раскладном стуле императору стоял начальник главного штаба Луи Бертье. Чуть поодаль слегка покачивался от длительной езды не спавший ночь полковник Жильбер. Молчание, казалось, будет долгим.

– Жильбер! – наконец подал голос Наполеон.

– Да, Ваше Величество.

– Что ещё, кроме послания, просил передать Удино?

– Маршал Удино ждёт пополнения артиллерийского парка за счёт орудий крепости Динабург.

– Хорошо. Что ещё?

– В бою под Клястицами у русских убит генерал Кульнев.

– Кульнев? Убит? Сочувствую русским… Это же лучший кавалерист их армии.

Опять наступило молчание.

– Бертье!

– Да, ваше величество.

– Где сейчас 6-й Баварский корпус Сен-Сира?

– Движется на марше в сторону Смоленска.

– Остановить!

…Совсем скоро, когда июльское солнце стало уже припекать, небольшая кавалькада во главе с полковником Жильбером мчалась, поднимая дорожную пыль, чтобы передать маршалу Удино послание командующего Великой армии. В послании Наполеона говорилось: в Полоцк для усиления группировки войск направляется 6-й Баварский корпус во главе с маршалом Сен-Сиром.

* * *

Петербургские газеты регулярно освещали ход военных действий 1812 года.

Из донесения генерала Витгенштейна, отправленного с курьером к ЕГО ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ в Москву[2].

«По высочайшему повелению вверенный мне корпус определён действовать отделённо. Вследствие чего оставался я на берегу Двины… для наблюдения неприятеля, против меня по ту сторону находившегося, и посылал кавалерию мою, наводя в ночное время мосты, делать много раз экспедиции… 17 числа сего июля, получил от отрядов моих известие: от Дисны, что Маршал Одино Герцог Регжио с корпусом перейдя там Двину, пошёл к Себежу; а из Динабурга уведомили, что Магдональд, переправясь через реку в Якобштате, взял направление своё к Люцину… оные два корпуса назначены для отрезания мне Псковского тракта.

…В сем положении я решился идти на ближайшего неприятеля к Себежской дороге в село Клястицы атаковать его. Почему 18 числа июля, приближаясь к упомянутому селу Клястицы, не доходя до деревни Якубово за пять вёрст, открыл я корпус Одино, который из Клястиц шёл уже мне навстречу. Я атаковал его решительно и после упорнейших и кровопролитных сражений, продолжавшихся три дня беспрестанно от самого утра до ночи, наконец благодарение Всещедрому Богу и слава победоносным Российским войскам, победа над коварным и сильным врагом Отечества нашего нами одержана: корпус маршала Одино, состоявший из трёх лучших Французских пехотных дивизий, совершенно разбит, приведён в величайшее расстройство, ретировался в беспорядке и спасся только с помощью лесных мест и переправою через маленькие речки, на которых жёг и истреблял мосты.

Дивизионные командиры Легран и Вердиер оба ранены. Я его (корпус Удино) преследую к Двине в Полоцк. Сии трёхдневные сражения увенчали новыми лаврами Российское войско, и вверенный мне корпус мужеством и храбростью своею делал невероятные усилия. Всё, что ему противопоставлялось, батареи и сильные колонны, несмотря на жесточайшее и упорнейшее защищение неприятеля, опрокидывал и истреблял штыками и действием артиллерии… В плен взято до 3000 человек, в том числе 25 офицеров, два орудия, пороховые ящики, обоз…

Когда же погоню за Двину, то, оставя его (корпус Удино) по ту сторону, я намерен обратиться к корпусу маршала Магдональда, его атаковать и с помощью Божию и ободрённых духом через сей успех наших войск, надеюсь… от врага очистить назначенную мне операционную линию; и если это случится, тогда неприятельские войска должны будут отступить до Риги. С нашей стороны урон тоже не мал, особливо потерею храброго генерал-майора Кульнева, которому вчерашнего числа ядром оторвало обе ноги и он на месте умер; я сам также ранен в щёку близ виска пулею, но рана совсем не опасна».

В первоначальном варианте рапорта говорилось: «…Получил от отрядов моих и одного достойнейшего офицера, проникшего в стан неприятеля, известие…»

Однако полковник Мещерин убедил командующего не упоминать в рапорте об офицере в стане неприятеля.

* * *

Победа под Клястицами стала первой крупной победой русских войск в войне 1812 года. Особенная значимость её состояла в том, что она была достигнута в то время, когда армии Барклая-де-Толли и Багратиона продолжали отступать, уклоняясь от генерального сражения с превосходящими силами Великой армии.

Одним из первых, кто высоко оценил значимость Клястицкой победы, был Кутузов, командующий в ту пору Петербургским ополчением и хорошо понимавший значимость Санкт-Петербурга как столицы Российской империи.

Для французов поражение под Клястицами заставило переосмыслить ход кампании. Корпус Макдональда приостановил своё наступление на Ригу, а Наполеон вынужден был направить к Двине корпус Сен-Сира, ослабив тем самым главную армию. Тогда же французский император отдал приказ своим трём маршалам: прекратить наступательные действия против Витгенштейна и, удерживаясь на берегах Двины, охранять пути сообщения главной армии.

Вся Россия ликовала при известии о победе под Клястицами. Но самое большое впечатление победа оказала на жителей Петербурга и Пскова. Обстановка в столице была напряжённой; многие именитые семьи готовы были её покинуть. Наиболее ценные коллекции Эрмитажа в тревожные июльские дни 1812 года упаковали и вывезли на баржах в Петрозаводск. Одновременно Александр I приказал эвакуировать из Петербурга архивы высших государственных учреждений и «увезти на судах обе статуи Петра I, большую и ту, которая перед Михайловским замком, а также статую Суворова с Царицына луга». Победа в битве к Клястиц устранила все эти страхи.

Победа подняла авторитет Петра Христиановича Витгенштейна. Генерал-лейтенант Витгенштейн был награждён орденом Святого Георгия 2-й степени, а сам Александр I назвал его спасителем Санкт-Петербурга. От граждан Витгенштейн получил почётное звание «защитника Петрова града», которое впервые прозвучало в песне, заканчивающейся следующими словами:

– Хвала, хвала тебе, герой! – Что град Петров спасён тобой!

Появилось множество гравированных изображений генерала и эпизодов Клястицкого сражения. Жители Пскова, для которых победа под Клястицами устранила угрозу вторжения французской армии, хотели воздвигнуть памятник Витгенштейну. Эту почесть Пётр Христианович отклонил, заявив, что уже самая признательность псковитян будет служить ему всегдашним памятником.

Но до полной победы над Наполеоном было ещё далековато…

Часть третья

Полоцк

В комнате дома, где квартировал Чезаре Конти, пахло не то протухшей рыбой, не то копотью от нагара свечей. Переступив порог, Донадони-Ярцев брезгливо поморщился и осмотрелся. Интендант корпуса сидел в стареньком кресле, которое чудом выдерживало его немалый вес, и отрешённо смотрел куда-то вниз. Он походил на приговорённого к смерти, которому отказали в помиловании.

Ярцев, прихрамывая, осторожно шагнул навстречу и обратился с приветствием.

– Обозы… они захватили наши обозы… – вместо ответа на приветствие пролепетал Конти и вдруг, резко поднявшись, так что заскрипело кресло, заорал: – Где вы пропадали 5 дней, чёрт вас побери!

Комната была намного меньше располагавшегося в этом же доме полуподвального помещения, где они с Конти сортировали награбленные ценности. Обстановка комнаты включала кровать, дубовый стол, кресло, полку, на которой хранилось неизвестно что, и два стула. На один из них и присел устало Ярцев.

– Зачем вы так, полковник. Я, право, не заслуживаю подобного отношения к себе, – с обидой в голосе произнёс он.

Конти хотел было снова наорать, но Ярцев опередил:

– Я всю ночь… слышите, всю ночь пролежал в холодном погребе! Пролежал, не смея пошевелиться, ради нас с вами.

Конти привстал, вопросительно глянул на своего помощника:

– Что значит, пролежал? Кто вас туда засадил?

– Я сам себя и засадил.

– Что за вздор? Объяснитесь.

Ярцев стал рассказывать согласно заготовленной ранее «легенде» о том, что, спускаясь в подвал в поисках спрятанных драгоценностей купца Ухова, споткнулся, полетел вниз и сильно ударился обо что-то острое и потерял сознание:

– Свеча погасла, и я очутился в полной темноте. Я кричал, звал на помощь, но этот мерзавец Еремей, как всегда, был мертвецки пьян. И только днём, когда рассвело, Еремей изволил пробудиться и на мой крик спустился в подвал, чтобы наконец-то помочь мне подняться. На моё счастье в соседнем доме проживает доктор Витковский. Он в оставшиеся четыре дня и поставил меня на ноги. Как видите, я цел, могу ходить, хотя нога всё ещё болит.

– Сочувствую, – буркнул Конти. – Но мои потери намного серьёзнее. Ну, кто же знал, что Удино потерпит поражение…

– Как поражение? Не может быть! – Ярцев изобразил на лице испуг.

– Может, может, мой дорогой Донадони. За эти пять дней вы отстали от жизни. О, мадонна! Бедный мой обоз… бедные мои трофеи…Сколько труда… – обхватив голову руками, проплакал Конти. – Узнай об этом Дроветти, посмеялся бы, негодяй…

– У него не будет повода смеяться над вами.

Конти тотчас очнулся, поднял голову:

– Что вы хотите этим сказать?

– Вы не дослушали мой рассказ. Как только я смог ходить, я сделал вторую попытку спуститься в подвал. На этот раз успешную.

– И в чём успех? – спросил интендант, почувствовав интерес.

Вместо ответа Ярцев поставил на дубовый стол что-то аккуратно завёрнутое в атласный голубой платок; развернул – на столе красовался серебристого отлива небольшой ларец. Он раскрыл ларец и…

Конти мигом поднялся, шагнул к столу. Тут же достал из кармана френча приличных размеров лупу, с которой никогда не расставался, и начал рассматривать содержимое ларца.

Ярцев-Донадони наблюдал за ним. Ногу он действительно повредил, но в другом месте. Когда он с Михалычем и Луговым возвращались от своих, то нарвались на французский разъезд. Всё бы ничего: они были в гражданском и не вызывали подозрений. Но у Лугового не выдержали нервы – он выстрелил. Началась погоня и перестрелки. Пуля скользнула Ярцеву по голени правой ноги, порвала сапог, но кость не задела. От погони они ушли: дело происходило на узкой лесной дороге, и французы в глубь леса соваться не решились. Но для него, Ярцева, лёгким ранением это не кончилось. Его лошадь споткнулась, и он, падая, повредил ту же самую правую ногу. Еле дотянули до больничной избы в деревне, где лекарь Пётр тотчас сделал перевязку. А на следующий день срочно прибыл Витковский, который диагностировал, что ничего серьёзного с ногой не случилось: нужен покой и перевязки. Чтобы как-то оправдать пятидневное отсутствие, Ярцеву пришлось придумать «легенду» о падении в подвал. Не всё в ней было гладко, но для Чезаре Конти, вцепившегося взглядом в содержимое ларца, годилась любая «легенда».

– Чёрт возьми, да это же бриллианты! – воскликнул Конти, едва не выронив лупу. – А серьги-то… а кольца… золото!

– Именно так, мой полковник. Ваш Дроветти лопнет от зависти. Стоимость этого ларца с его содержимым намного превышает стоимость потерянного обоза.

Для интенданта корпуса Удино ничего не существовало вокруг, кроме раскрытого ларца. Как зачарованный, перебирал он драгоценности, не веря своим глазам.

– Донадони, вы же герой! – вдруг воскликнул он и, обведя комнату подозрительным взглядом, тихо произнёс. – Только тс-с… никому…

– Ну что вы… Стал бы я падать в подвал ради того, чтобы все знали вокруг. Кстати, думаю, что такие подвалы в этом захолустье ещё найдутся.

– Вы правы, вы правы… Только не сердитесь на меня, я погорячился.

Ярцев почувствовал, что и ему пора сказать то, о чём он хотел сказать:

– Дорогой Конти, вы в корпусе большой человек. Вам за ваши деяния ничего не будет. А про меня, скромного капитана, если узнают, могут отдать под суд. Поэтому прошу вас: никто не должен знать, где я был эти пять дней. Обещайте, что будете молчать.

– Обещаю, конечно, обещаю…

Конти совсем преобразился. Что-то мурлыкая себе под нос, он достал бутылку вина, куриную ножку и два куска хлеба, больше похожие на два больших сухаря.

– Прошу. Давайте, отметим наш успех.

Стакан вина Донадони выпил, но от еды отказался, сказав, что не голоден. Конти против такого отказа конечно же не возражал.

– Как будем делить? – забеспокоился он, пристально глядя на своего помощника. – Пополам?

«Тебе только доверься», – подумал Ярцев и, скрывая усмешку, сказал:

– Вы старший по званию, вам и решать.

Конти такой вариант конечно же устраивал.

– А знаете что, – молвил он тоном человека, решившего сложную математическую задачу. – Давайте не будем спешить с делением. Оставим ларец у меня в сейфе. Думаю, что здесь, в этом захолустье, мы ещё кое-что раздобудем. Вот тогда и поделим всё разом. Идёт?

– Идёт!

«Безделёжный» вариант оказался для Ярцева наиболее подходящим. Когда полковник Мещерин вручал ему этот самый ларец с драгоценностями, которые он с большим трудом отыскал для своего агента, Ярцев поклялся, что вернёт ларец и содержимое его в целости и сохранности. Так зачем же что-то делить?

* * *

Ярцев опустился на стул, снял сапог, закатал край штанины рейтуз.

– Сильно болит? – спросил Витковский, имея в виду рану.

– Терпимо.

– В том, что кость не задета, я убедился ранее. А вот то, что вас миновал «Антонов огонь» – считайте, что вам повезло. Три дня назад в больничной избе у меня под рукой не было антисептических средств, ограничился только промывкой. Но, похоже, Бог миловал.

«Антоновым огнём» в те времена называли гангрену. Гангрена была частым последствием огнестрельных ран, особенно в полевых условиях, когда вовремя обработать рану не представлялось возможным.

Витковский осторожно размотал холстовый бинт, потянул обильно пропитанную кровью корпию, которая служила вместо ваты.

– М-м… больно… – отреагировал Ярцев.

– Терпите, в бою и не такое бывает.

В это время дверь комнаты открылась, и на пороге появилась старшая сестра Витковского Магда. Как всегда, в строгом чёрном наряде; тёмные волосы гладко зачёсаны и собраны в пучок; взгляд непроницаем.

– Пан Эдвард, вас срочно вызывают к пану градоначальнику, – сухо, почти официально, сообщила она брату. – Его посыльный подъехал за вами и ждёт.

– А что случилось? – Витковский поднял голову, перестав рассматривать рану. – К чему такая спешка?

– Как сообщил посыльный, у пана Грабовского что-то с сердцем, – пояснила Магда и удалилась.

Доктор Витковский поднялся, развёл руками:

– Что ж, дорогой мой Донадони, придётся вас покинуть. Если у моего пациента что-то с сердцем – тут дело серьёзное. А вот ваше дело несложное. Перевязку закончит моя дочь.

– Она умеет?

– Умеет. Теперь она мой главный помощник.

– Теперь? А ранее?

– Ранее был Анджей, мой ученик и её суженый. Они были помолвлены, но год назад он умер от неизвестной болезни. Похоже, этому причина эпидемия.

Витковский застегнул на пуговицы сюртук:

– Разрешите откланяться. Поправляйтесь.

Он хотел было удалиться, но Ярцев осторожно удержал его за рукав:

– Пан Витковский, моя просьба может показаться вам странной, но… сделайте всё возможное, чтобы госпитализировать Грабовского, чтобы он как можно дольше не был дома.

– Что-что?

– Так надо, – вместо пояснительного ответа сухо произнёс Ярцев.

В это время в комнату вошла Кристина. Витковский быстро пояснил ей, что нужно делать, и удалился.

И вот она стоит перед ним в том же наряде, в каком он увидел её в первый раз, – в строгом тёмно-синем платье без рукавов; её русые, пепельного цвета волосы аккуратно уложены. А взгляд? Она смотрит на него уже не с безразличием, как было в первый раз, а с оттенком сострадания – как на пациента.

Со своей работой она справилась быстро: промыла рану каким-то раствором, перевязала.

– Мадемуазель… хорош ученик свой отец, – улыбаясь, произнёс Ярцев.

Ответной улыбки он не встретил.

– Вам лучше прилечь и полежать минут двадцать, – лишь негромко сказала она и добавила: – Сапог не снимайте. Вам не надо напрягаться.

Старенький диван в комнате Эдварда Витковского, видимо, служил для его пациентов. Кристина аккуратно постелила накидку, в изголовье дивана положила подушку. Чтобы Донадони-Ярцев мог вытянуть ноги, поставила табурет. И капитан французской армии удобно расположился на диване.

– Моя… большой спасибо… – пролепетал он.

В ответ Кристина скромно присела рядом, посмотрела ему в глаза. Он взгляд выдержал, но понял, что сейчас она скажет что-то важное, а может, даже неприятное. И не ошибся:

– Почему вы смеётесь надо мной, ведь вы хорошо говорите по-русски?

Он ожидал услышать всё что угодно, только не это! Он похолодел и молчал. Если бы такой вопрос задал кто-нибудь из французской контрразведки, он отнёсся бы спокойно, потому что был к этому готов. Но чтобы разоблачение исходило от молодой красивой женщины, не имеющей к контрразведке никакого отношения…

– Я слышала, как вы с отцом разговаривали по-русски, – нарушила молчание Кристина.

– Подслушивали?

Лицо её вспыхнуло от негодования:

– Как вам не стыдно!

– Простите, сударыня. – Он осторожно взял её руку, но она также осторожно её отняла. – Ради бога простите и выслушайте. Я должен объясниться.

– Что ж, попытайтесь.

Он заговорил не сразу, обдумывал каждое слово. Правду о себе он сказать не мог, но надо было выкручиваться из создавшегося положения.

– В армии Франции, во главе которой стоит Наполеон Бонапарт, есть не только французы. Там есть баварцы, австрийцы, итальянцы и даже испанцы и португальцы. Так почему же в ней не может быть русских?

– Русских? Но в данный момент именно русские воюют с Бонапартом! Как вы могли опуститься до того, что пошли служить французам?

Он не отрывал взгляда от её глаз:

– Вы любите Россию?

– Я родилась в России и считаю себя подданной Российской империи, хоть мы и белорусы-католики, – негромко, но чётко произнесла Кристина.

Он не ожидал от неё такой откровенности и ответил не сразу.

– Сударыня, ради бога выслушайте меня. Я русский только наполовину, по отцу. Моя мать итальянка. Детство и юность я провёл в России, а потом уехал в Италию к родственникам матери. Хотел поступить в университет в Болонье, но тут война… Как видите, я рассказал вам о себе. Вы не желаете последовать моему примеру?

Теперь уже она собиралась с мыслями, смотрела не на него, а куда-то в сторону. Он снова стал для неё французским офицером, а не пациентом с раненой ногой.

– А зачем вам?

– Чем лучше я вас узнаю, тем скорее заживёт моя рана.

– Лучше? По-моему, вы и так обо мне достаточно знаете.

– О, совсем немного! Знаю, что вы, как ваш отец, хотите врачевать людей, стать доктором. Знаю о вашей утрате, что ваш суженый, ученик пана Витковского, умер от неизвестной болезни. Но я хотел бы знать о вас больше.

– К вашей ране это не имеет никакого значения, – холодно сказала она и поднялась. – Поправляйтесь. Ещё минут пять – и можете вставать и идти.

* * *

Нога побаливала, но Донадони-Ярцев всё же сумел подняться по лестнице на самый верх. Гнат стоял у входа в сарай и наблюдал за двором. Для Гната обстановка была самая благоприятная. Опасаться было некого: Грабовского, у которого действительно возникли проблемы с сердцем, доктор Витковский «уложил» на несколько дней в госпиталь и внимательно за ним следил. Но предосторожность всё же не мешала, и поручик Козинкевич, он же Гнат, был начеку.

И для Ярцева обстановка благоволила. Чезаре Конти накануне где-то раздобыл (а точнее, украл) золотой медальон и с утра подолгу рассматривал его, мурлыкая от радости какую-то неаполитанскую песенку. Своего же помощника Донадони он отпустил на весь день долечиваться – лишние глаза и уши, как и лишние вопросы, не нужны.

Надо отдать должное Гнату: все приказы-пожелания Ярцева он выполнил. Дверь сарая надёжно заслонял от взгляда из особняка Грабовского воз сена; замок висел с виду закрытый, но только с виду. И наконец, в заборе был проделан лаз из двух раздвигающихся в стороны досок, так что вовнутрь можно было проникнуть без труда. Затем доски поворачивались в вертикальное положение, и проникновение становилось незаметным.

После поражения под Клястицами корпус Удино отступил в направлении Полоцка. Это отступление было тяжёлым для французов: войска изнемогали от усталости и голода, медленно тянулись, смешиваясь с обозами. Лишь в начале августа корпус подошёл к Полоцку. Удино тотчас созвал военный совет.

…Ярцев вслушивался уже более получаса, то и дело осторожно поглядывая в смотровое окошко. Удино распекал командиров дивизий, начальников инженерных и прочих служб. Иногда его голос срывался на крик, а бакенбарды, как казалось Ярцеву, становились ещё рыжее.

Эмоционального выступления хватило ненадолго. Командующий французским корпусом обмяк, закончил говорить и стал выслушивать командиров дивизий. Русская армия наступала, и вопрос решался наиважнейший: остаться на правом берегу Двины и принять сражение или же перейти на левый берег, занять Полоцк и построить укрепления. В разгар обсуждения дверь штабного помещения растворилась, и порог переступил высоченный офицер в генеральском мундире.

– Дорогой мой Сен-Сир, мы вас давно ждём! – Удино вышел навстречу. Но объятий и улыбок не было. Более того, Удино едва выдержал насмешливый взгляд Сен-Сира, напоминавший о поражении под Клястицами.

Никола-Шарль Удино знал, что в его распоряжение прибыл один из способнейших военачальников не только французской армии, но всей Европы. В своё время Сен-Сир, отличавшийся спокойствием и невозмутимостью, успешно командовал Рейнской армией, в то время как он, Удино, был в ней всего лишь полковником. И только размолвка с императором и временная отставка не позволили Сен-Сиру стать маршалом. Но Удино знал и другое: Сен-Сир завидовал своим товарищам по оружию, поэтому нередко держал свои войска в бездействии, в то время как рядом с ним другие дивизии оказывались смятыми противником. Тогда Сен-Сир выступал вперёд и, пользуясь усталостью врага, бил его, создавая, таким образом, впечатление, что победу одержал он один. Кроме того, если генерал Сен-Сир и был одним из армейских командиров, лучше всех умевших использовать войска на поле сражения, то в перерывах между сражениями он меньше всего заботился о благополучии и обустройстве своих солдат. Он никогда не интересовался, получали ли его солдаты и офицеры достаточно провианта, одежды, обуви, в надлежащем ли состоянии находится их оружие. Он не устраивал никаких смотров, не посещал госпитали и даже не спрашивал, существуют ли такие. Он считал, что заниматься всем этим должны командиры полков. Такое отношение к своим воинам вело к тому, что, отдавая должное его таланту полководца, они не любили его.

…Сен-Сир докладывал о прибытии. Ярцев, затаив дыхание, продолжал вслушиваться, запоминая каждое его слово: «6-й Баварский корпус… 2 дивизии… всего порядка 13 тысяч… всю кавалерию император оставил при себе… Принять сражение или не принять? Считаю, надо принять… у нас 30 тысяч, у Витгенштейна всего 17…»

Ярцев осторожно спустился по лестнице, на последней ступеньке едва не вскрикнув от боли в ноге. Гнат застыл в тревожном ожидании.

– К ним подошло подкрепление – корпус генерала Сен-Сира, – тихо произнёс Ярцев, и лицо его стало мрачным. – Ты на лошади скакать можешь?

– Два года как не садился. Не могу – нога.

– И у меня нога, и доктор запретил мне ездить верхом, – сжал кулаки Ярцев, но тут же обмяк. – Что ж, придётся рискнуть. А что ещё остаётся делать?

– Куда скакать-то надо?

Ярцев окинул Гната осуждающим взглядом:

– Разговорчики, поручик Козинкевич! Через полчаса быть у меня. Всё расскажу.

* * *

Лил дождь, и на завалинке никто не сидел. У входа во двор больничной избы Ярцев с трудом спешился, затем, прихрамывая, направился к входной двери.

– Эй, кто тут живой?

На крик вышел Михалыч, отложил на скамейку вынутую изо рта трубку и, увидев хромающего Ярцева, осторожно обнял его за плечи, помогая идти:

– Кажись, не проходит? – спросил он про ногу.

– Было уже лучше да вот на скаку разбередил рану, – пояснил, чертыхаясь, Ярцев.

Они вошли в избу. Пахнуло спёртым воздухом и отваром трав.

– Здорово, братцы!

– Здравия желаем, – негромко откликнулись Луговой и Крутов, не добавляя при этом ни «ваше благородие», ни «Пал Петрович», и это вызвало одобрительный взгляд Ярцева. Он, мокрый от дождя, встряхнул капли с одежды и огляделся. Всё так, как несколько дней назад: четыре кровати, три из которых занимали мнимые больные – его связники; шкафчик с инструментами и лекарствами. Стоп! На четвёртой кровати кто-то лежал.

– Это ещё что за хворый? – строго спросил Ярцев и шагнул к новоявленному больному. – Ты кто будешь, братец?

Тот, лежавший лицом к стене, вздрогнул, повернулся на другой бок и впился взглядом: французский офицер, говорящий по-русски, вызвал у него плохо скрываемый испуг.

Старенькое одеяло сползло. Больной подтянул его и закутался так, что виднелась лишь лохматая голова с длинной окладистой бородой, да цепкие, загадочно блестящие глаза какого-то рыжеватого отлива.

– Местный я, крестьянин буду, из соседней деревни Охримовичи. Прокопием Мелешко звать, – заикаясь проговорил мужик.

– Чем занемог?

Прокопий Мелешко молчал. Похоже, он был не готов к допросу. А может, ему было просто тяжело говорить?

– Да не такой уж он хворый, – ответил за него Алёшка Крутов. – Он с ватагой спалил усадьбу своего барина – поляка. Тот французов вызвал на помощь. Всех побили, а ему одному удалось бежать. А хвора у него простая – испужался. Лекарь Пётр давал ему какие-то успокаивающие настои на травах.

– Это правда? – спросил Ярцев Прокопия.

Тот после секундной паузы утвердительно закивал головой.

Историческая справка

Белорусские крестьяне встретили французов настороженно. Надеялись, что Наполеон отменит крепостное право и даст им свободу. Но этого не случилось: освобождать крестьян Белой Руси от гнёта помещиков Бонапарт не собирался. Зато польские помещики встретили французов на ура, помогая им в первую очередь продовольствием и фуражом, которые забирали у своих же крестьян. Если учесть, что и сами воины Великой армии, минуя помещиков, занимались реквизированием у крестьян продовольствия и фуража, то крестьяне, как говорится, становились ободранными до нитки. Но кроме материального есть ещё и духовное. Крестьяне белорусы, в отличие от своих хозяев, были в большинстве своём православными. Поэтому для них власть французов и торжество поляков являлось возвращением к столь ненавистному недавнему прошлому. Реакция была соответствующей: белорусские крестьяне вооружались вилами и топорами и нападали на французов, а усадьбы помещиков, сотрудничавших с французами, разоряли и жгли.

Так что случай с Прокопим Мелешко воспринимался как правдоподобный. Впрочем, Ярцеву было не до расспросов. Поразмыслив: здесь или не здесь давать последние наставления, он решил, что не здесь – всё-таки посторонний, хоть и крестьянин. И увёл троих своих связников в прихожую:

– Вот что, братцы. Мне нога не позволяет долго находиться в седле. Дай бог, назад до града Полоцка добраться. А посему: к нашим едут Мохов и Луговой. Немедленно. Дорога знакома. Михалыч, вот это, – Ярцев протянул Мохову пакет с донесением, – передать лично в руки полковнику Мещерину. Где его найти, знаешь. И он вас обоих знает. Луговой, прикрываешь Мохова. Крутов, остаёшься. Присмотри за этим… как его… Прокопием. Что-то он мне не нравится.

Михалыч осторожно взял пакет, сунул за пазуху. Ярцев наблюдал за его большими руками – руками казака, воина и землепашца. Какое-то внутреннее беспокойство на миг охватило его, но он не мог это чувство объяснить. Звучный голос Михалыча вывел его из раздумья:

– Не извольте беспокоиться, умрём, но доставим. Или я, или он, – кивнул на Лугового. Оба замерли по стойке «смирно».

Ярцев покачал головой:

– Отставить. Передать пакет и вернуться живыми. Война ещё не окончена. – И, глубоко вздохнув, как бы завидуя им, добавил: – И я тоже в путь. Только в обратную сторону.

* * *

Летняя ночь была короткой. Светало, но свечи не гасли. Командир 1-го пехотного корпуса Пётр Христианович Витгенштейн и его начальник штаба Фёдор Филиппович Довре склонились над картой. Чуть поодаль стоял полковник Мещерин, держа в руке пакет, только что полученный от казака Мохова-Михалыча, благополучно прибывшим со своим товарищем Луговым.

После некоторого молчания Витгенштейн выпрямился во весь свой немалый рост и обратил взгляд на того, кто руководил разведкой корпуса.

– Благодарю, граф, за ценнейшие сведения. Они совпадают с показаниями пленных?

– Почти. Разница состоит в том, что пленные только говорят о подкреплении, которое ждут. А капитан Ярцев передаёт, что корпус Сен-Сира уже прибыл в Полоцк в распоряжение Удино.

– То, что с ним 13 тысяч человек, Ярцев не ошибся?

– Никак нет, это слова самого Сен-Сира.

– Что? Капитан французской армии удостоился чести беседовать с генералом Сен-Сиром?

– Разумеется, нет. Просто… прошу прощения, ваше сиятельство, но у капитана Ярцева свои секреты.

– Сен-Сир прибыл без конницы?

– Так точно. Что касается 13 тысяч, то после перехода через Неман корпус Сен-Сира насчитывал 25 тысяч. Редеет воинство Бонапарта.

Витгенштейн и Довре переглянулись.

– Что будем делать, Фёдор Филиппович? – спросил командующий корпусом.

Довре глянул на карту, которая, как и многие другие, была результатом деятельности его, специалиста по топографии:

– 13 тысяч – это немало, хотя я ожидал большего. Теперь Удино имеет 30 тысяч против наших 17.

Начальник штаба сделал паузу; лицо его, и без того мужественное, в отсвете горящих свечей, выглядело монументально-твёрдым:

– Что касается наших действий, – продолжил он, – считаю нецелесообразным приостанавливать уже начавшееся наступление. За нами выигрыш в инициативе.

– Правильное мнение, – согласился Витгенштейн. – Корпус Сен-Сира только что прибыл, развернуться не успел. Возможно, что и все обозы подошли к Полоцку.

В разговор вмешался Мещерин:

– Ваше сиятельство, есть ещё один аргумент в пользу продолжения наступления.

– Какой же?

– Удино и Сен-Сир не любят друг друга.

– Возможно, но как это отразится на их действиях? Удино командующий, а Сен-Сир с корпусом поступил в его распоряжение.

– По нашим данным, собранным на основе сражений прошлых лет, Сен-Сир, во-первых, не рвётся приходить кому-нибудь на помощь. А во-вторых, не преследует разбитого в сражении противника, считая это бесполезным делом, а даёт ему возможность как можно скорее собрать свои силы, чтобы разгромить его в новом сражении.

Витгенштейн с интересом смотрел на полковника, деятельность которого в штабе была для многих загадкой.

– Откуда, граф, у вас такие сведения?

Мещерин, похоже, был готов к такому вопросу:

– В Особенной канцелярии, где я имел честь служить до начала войны, собраны данные на всех военачальников из ближайшего окружения Бонапарта. Отмечены их достоинства и недостатки, в первую очередь касающиеся их действий в боевой обстановке.

Витгенштейн одобрительно покачал головой:

– Похвально, похвально. Кстати, почему сам капитан Ярцев не прибыл, а прибыли его… как вы их называете…

– …связники.

– Капитан Ярцев ранен в ногу. Ему трудно находиться в седле.

– Ясно. Что ж, передавайте через этих самых связников капитану Ярцеву от меня благодарность и скорейшего выздоровления. Кстати, связников накормили?

– Так точно, накормили, и сейчас они отдыхают.

Едва заметная улыбка скользнула по лицу Петра Христиановича:

– Очень хорошо. А то у французов едой особенно не разживёшься.

Историческая справка

Спустя несколько часов после получения сведений от Ярцева, Витгенштейн атаковал позиции французов возле деревни Спас, заставив их отступить. Однако закрепить успех корпусу не удалось. Удино стянул силы с других направлений и успешно организовал контратаку. В ходе этой операции Удино был ранен в плечо. К ночи обе стороны сохранили свои позиции.

На следующий день раненый маршал Удино передал командование генералу Сен-Сиру. К тому моменту Удино уже отдал приказ об отступлении и начал переправлять свои войска на противоположный левый берег Двины.

…Нога болела ещё сильней, чем раньше, но Донадони-Ярцев упорно стоял на ступеньке лестницы и слушал, временами осторожно поглядывая в смотровое окошечко. Военный совет теперь уже вёл Сен-Сир.

Какое-то время царило молчание – новый командующий внимательно изучал лежащую перед ним карту; остальные не смели нарушить тишину. Потом оглядел всех собравшихся командиров дивизий и отдельных служб и взял слово:

– Отступление обоих корпусов прекратить! Мы будем делать вид, что отступаем, но продолжат движение только обозы. Русские, уверенные, что инициатива в их руках, увлекутся преследованием и потеряют бдительность. И тогда мы, скрытно перегруппировавшись, ударим им во фланг. Для русских это будет полной неожиданностью. А теперь слушай приказ!

Далее следовали чёткие указания дивизиям Вреде, Друа, Леграна, Валантена, а также артиллеристам.

Ярцев с большим трудом спустился вниз. Гнат, как всегда в подобных ситуациях, вопрошающе смотрел ему в глаза.

– Они готовят нам ловушку, – прошептал Ярцев, тяжело дыша. – Сен-Сир сделает вид, что продолжит отступление, а сам, тайно перегруппировав силы, ударит во фланг.

– И что делать?

– Это решит Витгенштейн, но он должен об этом знать! В общем, поручик Козинкевич, на тебя вся надежда. Придётся тебе сесть в седло.

– Но я…

– Никаких «я»! Это приказ! У меня дела совсем плохи, еле хожу. А больше некому.

– Сколько доведётся скакать?

– Туда и обратно больше часу.

Первоначально Ярцев, чтобы выиграть время, хотел было послать Гната напрямую к полковнику Мещерину, без заезда в больничную избу, где оставался только Алёшка Крутов. Но Ярцев тут же отказался от этой идеи: прямую дорогу, проходящую лесными тропами, Гнат бы не нашёл. А по обычной дороге в обход опасно: навстречу идут французские обозы, у каждого из них охрана – можно нарваться. И тогда дело пропало. Да и Гнат… почти инвалид. Какой из него наездник? Может не выдержать. Дай бог, до избы добраться.

Тем временем Гнат набрался духу:

– Что ж, попробую.

– Надо, голубчик, надо. Задумка Сен-Сира, если он её осуществит, может решить исход сражения.

И Ярцев снова шёпотом пересказал планы французского генерала, о которых только что услышал.

– Словом так, – закончил он, когда они вышли из сарая. – Я сейчас иду к себе и готовлю донесение. Ты зайдёшь через полчаса и заберёшь пакет. Кому и куда его передать и как доехать, я объясню. И да храни тебя, Бог!

* * *

К северу от Полоцка, на правом (западном) берегу реки Полоты, впадающей в Двину, находилась деревня Спас. В ней имелись каменная церковь и замок, принадлежавший иезуитам, и множество сараев с массивными каменными стенами. Сараи и амбары на польский манер были окружены рвами и частоколами, а потому представляли небольшие оборонительные рубежи. Невдалеке от деревни лежала Присменица, поместье, состоявшее из деревянных жилых и хозяйственных построек, обнесённых заборами и тоже вполне пригодными для обороны. Именно здесь у русских сосредоточились войска, представляющие левый фланг наступающего корпуса Витгенштейна.

Рано утром Сен-Сир начал готовиться к атаке. Он приказал колонне обозов обоих французских корпусов начать движение на левой стороне Двины за Полоцком, тем самым отвлекая внимание Витгенштейна. В это время основные силы французов скрытно перегруппировались на правом берегу реки и в 5 часов утра под прикрытием 60 орудий пошли в атаку. Вся мощь корпуса Сен-Сира обрушилась на левый фланг русских, которые были застигнуты врасплох. Дивизия баварского генерала Вреде обошла деревню Спас справа и атаковала русский левый фланг. Дивизии Друа и Леграна наступали на Присменицу, а дивизия Валантена обрушилась на центр русских. В первые часы боя французы сломили ожесточённое сопротивление русских войск и заставили их отойти к Присменице.

Много лет спустя, вспоминая об этом сражении, Сен-Сир напишет: «Русские выказали в этом деле непоколебимую храбрость и бесстрашие, каких мало найдётся примеров в войсках других народов. Их батальоны, застигнутые врасплох, разобщённые один от другого, при первой нашей атаке не расстроились и продолжали сражаться, отступая чрезвычайно медленно и обороняясь со всех сторон с таким мужеством, какое свойственно только русским. Они совершали чудеса храбрости, но не могли сдержать одновременного натиска четырёх дивизий».

Но дальнейшее наступление французов захлебнулось, и Сен-Сир перенёс основное направление удара в центр войск Витгенштейна. Дивизии Леграна удалось захватить 7 орудий и взять штурмом Присменицу. Русские войска оказались в критическом положении: если бы французы могли развить свой успех, то отрезали бы им путь к отступлению. Но на правом фланге наступление французов было остановлено. Отряд полковника Ершова нанёс фланговый удар неприятельской кавалерии, обратил её в бегство, ворвался на батарею баварской артиллерии и, перебив расчёт, захватил 2 орудия. В плен чуть было не попал сам Сен-Сир. Лишь прибывший на помощь 6-й армейский корпус французов сумел остановить атаку войск Ершова.

В одном из боёв Витгенштейн был ранен, и русские войска завершали сражение под командованием начальника штаба Довре. Об итогах этого сражения Витгенштейн сообщал императору Александру I:

«Храбрые войска ВАШЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА, несмотря на превосходное втрое число неприятеля, поражали его везде с обыкновенным мужеством и ожесточением, и неоднократно опрокидывали его батареи и сильные колонны. Глубокая темнота ночи заставила нас пресечь жесточайший и отчаянный бой, после которого неприятель отошёл к своим укреплениям, а я по прежнему моему предположению, оставя там авангард мой, с корпусом перешёл по Себежской дороге в местечко Белое».

Потери русских составили около 5500 человек, французов, по разным оценкам: от 3 до 6 тысяч человек.

* * *

Только что, в результате крайне ожесточённого и кровопролитного двухдневного сражения, ОН овладел Смоленском. А тут ещё курьер привёз радостное сообщение о победе Сен-Сира под Полоцком. Он сразу же произвёл Сен-Сира в маршалы. Но настроение было не самое лучшее. Наполеон снова взял в руки сообщение от Сен-Сира. Стоя, перечитал его.

«Ну, почему, почему он не развил наступления? Почему дал русским уйти! Впрочем, Сен-Сир не был бы Сен-Сиром, если бы поступил иначе», – глава Великой армии мысленно разбирал действия своего полководца. План сражения был хорош: создать видимость отступления, вытянув все обозы по Виленскому тракту, и ударить во фланг, что предопределило последующее удачное наступление. А вот развить и закрепить успех не удалось. Витгенштейн отступил, но и Сен-Сир отвёл войска в Полоцк и занялся укреплением своих позиций. В итоге русский корпус не уничтожен, и ОН – Наполеон Бонапарт – вынужден отказаться от активных действий на правом берегу Двины и ограничиться тем, чтобы удерживать этот важный рубеж, не допуская появления русских войск на своих коммуникациях. А уж о наступлении на Петербург остаётся забыть.

Кто-то неслышно вошёл в палатку.

– Это вы, Бертье? – спросил Наполеон, не оборачиваясь.

– Я, Ваше Величество, – откликнулся начальник штаба.

Скрестив руки на груди, Наполеон задумался, потом спросил:

– Что вы думаете относительно донесения Сен-Сира?

Маршал Бертье, приятной внешности, с открытым взглядом, был не только начальником штаба Великой армии. Луи Александр Бертье, князь Невшательский и Ваграмский был ещё и ближайшим соратником и помощником Наполеона, благодаря чему достиг известности и удостоился многочисленных наград. В задачу Бертье входило не одерживать победы, а подготавливать их. Идеи Наполеона, едва намеченные, он быстро схватывал и усваивал. Приказания императора он выполнял с предусмотрительностью и точностью. Он умел ясно представить себе самые сложные движения войск, прекрасно разбирался в топографических картах, быстро и отчётливо подводил итоги разведки. Его память была феноменальной: он помнил наизусть все дивизии, полки и даже батальоны и роты. Его работоспособности мог позавидовать каждый.

– Что я думаю относительно Сен-Сира? – переспросил Бертье. – Мне непонятны его действия. Зачем он отвёл войска к Полоцку? Можно было бы продолжить наступление.

Император Франции, изучающе глядя на своего начальника штаба, негромко произнёс:

– Когда Ганнибал одержал блестящую победу над римлянами при Каннах, ему советовали дать воинам отдых на несколько дней. И только начальник конницы Махарбал настаивал, не теряя ни минуты, пока противник деморализован, идти на Рим. Ганнибал отказался. Тогда раздосадованный Махарбал сказал: «Ты умеешь побеждать, Ганнибал, но пользоваться победой не умеешь». В итоге Рим выжил, а потом усилился. А чем закончил Ганнибал, мы хорошо знаем. Вам, Бертье, это ничего не напоминает?

– Напоминает, Ваше Величество – ситуацию под Полоцком.

– Правильно, Бертье. Сен-Сир тоже умеет побеждать, но не умеет пользоваться результатом победы. – Бонапарт окинул взглядом своего ближайшего соратника и добавил: – Это со временем ему, да и всем нам, может дорого стоить.

* * *

– Ох-ох-ох… У вас же нагноение… – покачал головой Витковский. – Ну, зачем же вы, милейший, сели на коня? Я же предписал вам: пять дней осторожная ходьба, лучше с тростью. Где ваша трость?

Донадони-Ярцев, понуря голову, молчал. Хоть Витковский и был своим человеком, далеко не все тайны ему полагалось знать.

– Что ж, готовьтесь потерпеть, – вздохнул Витковский и позвал: – Кристина!

Нагноившуюся рану пришлось вскрывать. Витковский надел врачебный халат, взял в руки кривой нож, протёр рану какой-то пахучей жидкостью. Подошедшая Кристина встала рядом с Ярцевым и держала в руке обрывок бинта, смоченного спиртом. Затем Витковский краем ножа осторожно приблизился к нагноившейся ране… Жгучая боль пронзила тело Ярцева, но он не издал ни звука.

Во время Шведской войны он был дважды ранен: один раз легко, другой… чуть было не дошло до ампутации руки. Вот уж там пришлось терпеть! Особенно, когда лекарь исследовал глубину раны щупом, а после доставал пулю. И всё это в полевых условиях: рядом пальба, громыхают пушки, а у палатки лекаря лежат и стонут такие же, как он, раненые, а то и похуже – с оторванными частями тела.

– Ну, вот и всё, – констатировал Витковский, накладывая бинтовую повязку, и глубоко вздохнул, как человек сделавший нужное дело. – А вы молодец, не издали ни звука. Бывает, мои пациенты кричат так, что за версту слышно.

Витковский уложил Донадони-Ярцева на диван, велев с полчаса спокойно полежать, и, уходя, напомнил:

– Завтра в то же время ко мне на перевязку. Небольшую прогулку разрешаю, но только с тростью.

Устроившись на диване, Ярцев задумался. Тяжёлые мысли овладели им. Нет, нога здесь ни при чём, не о раненой ноге думал он, и не жгучая боль после разреза и обработки раны терзала его душу. Передвигаясь по городку, хоть и с трудом, он в нескольких местах прислушивался к разговору офицеров и солдат. И что же он увидел, услышал: у них, усталых и голодных, бодрое настроение, и говорят они… о победе! Выходит сражение закончилось в их пользу? А если это так, то, значит, что его добытое с таким трудом донесение не дошло до Мещерина и, соответственно, до Витгенштейна… От этой мысли Ярцеву стало не по себе.

Он даже не расслышал, как к дивану подошла Кристина.

– Это вам пан Витковский просил передать, – сказала она по-русски и положила рядом с диваном трость.

– Благодарю вас, сударыня, – Ярцев сделал попытку подняться, но она запротестовала:

– Лежите, лежите.

Тогда он решился:

– Выполню все ваши пожелания, но и вы выполните одно моё. Посидите со мной.

Она видела в нём только человека, нуждающегося в помощи. Будь он здоров, она, возможно, просто бы ушла.

– Посидите, прошу вас, – повторил он.

Кристина Витковская взяла стул, поставила рядом, присела.

– Дайте вашу руку, – попросил он.

Она смутилась:

– Вам не кажется, сударь, что это уже второе пожелание?

Ярцев улыбнулся:

– Это продолжение первого. А если серьёзно, я верю в одно: если молодая женщина прикоснётся к руке раненого воина, он обязательно поправится.

– Откуда у вас такое поверье?

– Давным-давно с моим отцом произошёл случай, который едва не стоил ему жизни, но сделал его счастливым.

Она впервые с интересом посмотрела на него:

– Какой же, если не секрет?

Как бы он хотел рассказать всю правду… но, нельзя. Иначе пришлось бы поведать, кто он такой на самом деле. И Ярцев перевёл разговор в другое направление:

– Скажите, пани Кристина, вы действительно хотите стать доктором?

Такой вопрос застал её врасплох, и она ответила не сразу:

– Хочу, как мой отец, – проговорила она и, на миг сомкнув глаза, тихо добавила: – Но, видимо, никогда не стану.

– Но почему?

– В России женщинам путь в медицину закрыт. Да и не только в России – везде.

– Простите, сударыня, я не знаток истории, но, по-моему, в Древней Греции разрешалось женщинам учиться медицине в школах?

– Знаю… И первой такой женщиной была Агнодика из Афин. Она решила обойти запрет, по которому женщинам и рабам нельзя было изучать медицину, и переоделась мужчиной.

– Молодец…

– Смеётесь…

– Что вы, что вы. Простите, сударыня, ради бога… Что же дальше?

– А дальше: ей долго удавалось скрывать обман, а когда всё открылось…

– Неужели её казнили? – на лице Ярцева появилось сострадание.

– Нет, за неё заступились её же пациентки. Но это было давно, очень давно. Поэтому у меня единственный шанс постичь медицину… Будете смеяться…

– Переодеться мужчиной?

– Угадали.

– Но, позвольте, зачем переодеваться. Насколько мне известно, в Московском университете есть медицинский факультет.

Упомянув Московский университет, Ярцев разом смолк. Он многое знал о нём, потому что у него была мечта: уйти после войны в отставку и поступить в университет изучать инженерное дело. Как бы он хотел сказать об этом сидящей рядом с ним застенчивой молодой женщине с серыми умными глазами, тоже мечтающей учиться.

– Медицинский факультет есть, – вздохнула Кристина, – но женщинам туда путь закрыт. Для поступления в университет нужно сначала получить начальное образование, а потом среднее. У меня нет ни того ни другого – меня воспитывали моя тётя пани Магда и гувернантка. Но это ещё не всё. – Она горько усмехнулась. – Преподавание медицины женщинам совместно с мужчинами считается неприличным. Этому противится мужское общество, опасаясь, что изучение устройства человеческого тела, его пороков и дурных болезней приведёт к женскому развращению.

– Ну, хорошо, – не унимался Ярцев, – есть же ещё в Петербурге Повивальный институт, основанный императрицей Марией Фёдоровной.

В знак несогласия она покачала аккуратной головкой; слегка шевельнулись её волнистые, пепельного цвета волосы:

– Стать повивальной бабкой? Это не для меня. Я хочу иметь лицензию, иметь врачебную практику, как мой отец. Кстати, пан Эдвард закончил Санкт-Петербургскую медико-хирургическую академию. Как я ему завидую… А ещё меня волнует, как бороться с эпидемиями, почему вымирают целые деревни, города?

Ярцев внимательно слушал. Ему был приятен её негромкий певучий голос.

– Тысяча извинений, сударыня, если мой вопрос воскресит в вашем сердце боль. Ваш жених…

– Его тоже очень интересовало, почему возникают эпидемии и как с ними бороться. Год назад юг Испании охватила эпидемия какой-то болезни. Мне рассказывал отец, это была не чума и не холера, а что-то другое. Пан Анджей направился туда как доктор и заразился… Он похоронен там, в Испании, в общей могиле.

Настало время откланяться. Ярцев осторожно поднялся.

– Мы славно побеседовали. У меня даже нога перестала болеть. Не удивлюсь, если пани Витковская станет первой женщиной-доктором.

Он чуть было не добавил «…в России», но вовремя остановился.

Они стояли друг против друга, и он, на несколько минут забыв о своих думах и тревогах, ощущал запах её волос. Ему показалось, что она уже как-то по-другому смотрит на него, не так, как смотрит доктор на больного, хотя по лицу её невозможно было определить, что оно таит: застенчивую улыбку или скрытую тоску.

– Как жаль, что вы пошли служить Бонапарту, – тихо произнесла она.

Что ему оставалось делать? Молчать? И всё же он ответил:

– Помилуйте, сударыня, если вы об этом будете напоминать, у меня снова заболит нога.

Склонив голову в поклоне, Ярцев собрался уходить.

– Вы трость забыли, капитан, – напомнила она.

Он взял в руки трость, слегка опёрся на неё:

– Что вы, что вы… Как я могу забыть то, что позволил себе принять из ваших рук.

* * *

Превозмогая боль, опираясь на трость, Донадони-Ярцев шёл по главной улице Полоцка. Гната нужно было повидать немедленно. Вот и дом Грабовского. Как и было условлено, в это время у ворот копошился Гнат: что-то скоблил, что-то чистил, делая вид, что работает. Когда Ярцев приблизился, Гнат снял шапку, что означало, хозяина в доме нет. Видимо, доктор Витковский, по совету его же, Ярцева, надолго уложил в госпиталь городского градоначальника.

Когда они поравнялись, Ярцев шепнул:

– Не здесь, а у меня через полчаса.

…Еремей привычно храпел в соседней комнате, и они могли свободно разговаривать:

– Так, говоришь, передал пакет молодому казаку по имени Алексей?

– Точно так, передал.

– А дальше?

– Что дальше? Сел в седло и назад.

Ярцев задумался: может, с Крутовым по дороге что случилось?

– Вас никто не видел? Где ты казаку передал пакет?

– Во дворе… кто нас мог там видеть…

– А в доме? В доме кто-то был?! – Ярцев едва не перешёл на крик.

Теперь уже задумался Гнат:

– Не учуял я… Хотя…

– Что хотя?..

– Вспомнил! – встрепенулся Гнат. – Я уже было сел в седло, как входная дверь приоткрылась, и на миг показался какой-то бородатый мужик.

– Уж, не в сером ли больничном халате?

– Точно так, в сером.

Ярцев, тяжело вздохнув, подавил стон. Как же он мог недооценить этого… Прокопия Мелешко! Ярцев быстро вспомнил, как несколько дней назад, когда он впервые увидел этого самого Мелешко, что-то показалось ему не так в его облике. Что? Руки! Конечно же руки! Когда тот попытался натянуть на себя сползшее одеяло, то невольно обнажил свои руки – небольшие, белые, совсем не похожие на руки крестьянина. Даже у молодого казака Алёшки Крутова, который до военной службы ходил за плугом, руки были шершавые, большие и совсем не белого оттенка. Ещё два года назад Мещерин, готовя в Секретной экспедиции его, Ярцева, для «путешествия» по Европе, учил узнавать людей по рукам.

«Какой же ты простофиля…» – прошептал Ярцев самому себе и сжал кулаки. Он уже не сомневался, что этот бородатый с холёными руками имеет отношение к французской контрразведке. Возможно, он и перехватил пакет, адресованный Мещерину.

Надо срочно что-то делать! Что? Убрать этого гада, а ещё лучше схватить и выведать у него все секреты. Скорее, скорее… С минуту на минуту в больничной избе могут появиться возвратившиеся Михалыч и Луговой. Как отвести от них опасность? Вдруг засада? Хотя нет, французы боятся надолго задерживаться в деревнях. Если и появляются, то только за провиантом и фуражом. И всё-таки, а вдруг?

Раздумывал Ярцев недолго. Витковский! Вот кого можно послать! Он доктор, не раз посещал больничную избу и подозрений не вызовет. Более того, в бричке, в которой разъезжает Витковский, найдётся и ему, Ярцеву, место, особенно если она будет крытая.

Отпустив Гната, Ярцев направился к соседям Витковским. У ворот ему встретилась Кристина.

– Простите великодушно, сударыня, пан Витковский дома?

– Дома, – утвердительно кивнула она и осторожно спросила: – Что с вами, капитан? На вас лица нет.

Ярцев попытался улыбнуться:

– Бога ради, сударыня, не обращайте внимания. Это бывает.

Как бы он хотел сейчас остаться с ней, прогуляться хотя бы раз по дорожке небольшого садика, что прилегал к дому доктора. Но, увы… все его мысли были прикованы к больничной избе.

Доктор Витковский слушал внимательно. Ярцев рассказывал ему всё подробно, кроме одного – не назвал Гната. Гната знал только он, поэтому вместо имени говорил «мой человек». Задав несколько вопросов, Витковский утвердительно кивнул:

– Что ж, раз надо, придётся отложить дела и ехать. Но я поеду один.

– Но почему? Я же буду не в седле? – недоуменно выговорил Ярцев.

– Во-первых, я врачеватель, а вы больной. Я предписал вам лежать, а вы ходите и ходите, нарушаете моё предписание. А во-вторых, вдруг там, как вы говорите, засада? Моё появление подозрений не вызовет. Многие в Полоцке, в том числе и градоначальник, знают, что я посещаю больничную избу. А вот зачем туда пожаловал капитан французской армии, объяснить военной полиции будет трудно. В общем, мой вам наказ: оставаться завтра весь день дома и лежать, лежать, лежать. А под вечер, когда я вернусь, ко мне на перевязку.

…Весь следующий день Ярцев не находил себе места, даже о больной ноге забыл – всё ждал приезда Витковского. Хотел было наведаться к Чезаре Конти, но передумал. У вороватого интенданта корпуса случались дни, которые он называл «дни удачного улова», имея в виду реквизированные ценности. В такие дни они до глубокой ночи занимались их перебором и оценкой. Так могло случиться и в этот день, поэтому Ярцев решил у Конти не показываться.

Тёплый августовский день уже остывал, когда на главной улице Полоцка показалась знакомая бричка. Когда она остановилась у ворот дома, Витковский медленно вышел из неё и выглядел усталым от поездки. Путь туда и обратно, который всадники проделывают за два-два с половиной часа, обошёлся ему почти за полдня.

Ярцев, хромая, опираясь на трость, спешно подошёл.

– Там нет никого, – негромко произнёс Витковский. – Вроде бы всё, как всегда: кровати заправлены, в шкафчике снадобья, инструменты, а людей нет. Ни-ко-го… И только на полу большое кровавое пятно.

* * *

По булыжной мостовой центральной площади Полоцка двигалась карета с задёрнутыми на окнах шторами. В карете сидели двое, мужчина и женщина.

– Мы не виделись всего-то год, а кажется, что целую вечность, – признался мужчина и, глядя на свою спутницу с нескрываемым обожанием, добавил: – Под северным солнцем русской столицы вы, графиня, стали ещё прекраснее.

– Вы мне льстите, барон, – откликнулась женщина. – Если уж кто и должен восхищаться, так это я вашим умением появляться в нужное время и в нужном месте.

– Комплимент принят, но я всё же не понимаю, почему вдруг я появился в нужное время и в нужном месте?

– Потому что моя карета вечно ломается. Месяц назад, когда я уже собралась выехать из Петербурга, сломалось колесо. Пришлось задержаться. Вот и сейчас, весь путь из русской столицы я сидела, как на иголках, боясь поломки. А что вы ещё хотите от беззащитной женщины, ведь тут по лесам бродят разбойники. К счастью, на меня никто не напал. Но стоило въехать в Полоцк, как тут же снова сломалось колесо. И если бы не вы…

– Так это ваша карета накренилась на бок? – рассмеялся мужчина. – А я-то думал, отчего это графиня Мазовецкая нервно вышагивает взад-вперёд.

Лёгкий смех барона был лишь данью уважения к спутнице. В действительности он уже несколько дней поджидал графиню Мазовецкую – возможно, своего лучшего агента. Поэтому в следующую минуту его взгляд стал серьёзным:

– Ну, как они там? – спросил он.

Мазовецкая ждала такого вопроса:

– Когда я уезжала, праздновали победу, прославляли генерала Витгенштейна.

– И каким же образом?

– Достаточно шумно. Даже песни слагали.

– Песни? Что ж, русских понять можно. Основная армия отступает, а корпус Витгенштейна, почти вдвое меньший по численности, чем вместе взятые корпуса Удино и Макдональда, добился победы.

Барон Клеман отвёл глаза от своей спутницы, раздвинул оконные шторы и устремил взор за окно кареты вдаль:

– Интересно, что сейчас они будут петь после недавнего поражения?

На ухоженном лице графини появилось что-то, напоминающее ехидную улыбку:

– Если недавняя битва – их поражение, то, значит, это и наша победа. В таком случае, почему славный маршал Сен-Сир, сменивший Удино, не идёт на Петербург? Нет, барон, победа, которая ничего нам не даёт, не победа. Русские отступили и перегруппировывают свои войска.

Барон Клеман задёрнул штору и снова перевёл взгляд на свою очаровательную спутницу. В его взгляде было удивление и даже в некоторой степени испуг:

– Что я слышу, графиня… Вы и в военном деле прекрасно разбираетесь.

– Приходится, барон, приходится. Ученице такого человека, как вы, надлежит разбираться во всём.

– И в первую очередь…

– …в человеческих душах.

– Браво, графиня, в таком случае вопрос: каково настроение в высшем обществе русской столицы?

И к этому вопросу Мазовецкая была готова:

– С началом войны почти паническое. Многие уезжали. Даже император и двор собирались выехать в Казань. Но сейчас после победы русских в Клястицах и назначении Кутузова главнокомандующим, настроение заметно улучшилось.

– А низы?

– О, там настроение совсем другое. Крестьяне, студенты. Разночинцы формируют ополчение. Но, по мнению моего хорошего знакомого – генерала из Военного министерства, ополчение вряд ли окажет серьёзную помощь Витгенштейну. А вот войска, расквартированные в Финляндии…

– Что, что о них слышно? – с нетерпением спросил Клеман. – Ими намереваются усилить русский корпус?

– Скорее всего, да. Хотя вопрос окончательно не решён.

Клеман задумался. Опять глянул в окно, за которым медленно двигались придорожные берёзы. Потом задал, наверное, главный для себя вопрос:

– Как вы считаете, войди мы в Петербург, могло русское дворянство заставить Александра отречься от престола?

Теперь уже задумалась Мазовецкая. Правда, ненадолго:

– Я вполне допускаю это, – ответила она тоном человека, разбирающегося и в политике.

Тем временем карета выехала из города на просёлочную дорогу.

– Мы правильно едем? – спросил Клеман.

– Правильно, барон. До имения брата совсем близко.

Клеман снова лукавил: эту дорогу он хорошо знал. В отсутствие Элеоноры Мазовецкой, которая больше года «вращалась» в высших кругах Петербурга и заводила связи, он за последний месяц не раз наведывался к её старшему брату Тадеушу Мазовецкому. Правда, интересовал его не владелец поместья граф Мазовецкий, а совсем другой человек.

Историческая справка

16 августа 1772 года Екатерина II узаконила присоединение восточных земель Белорусии к России. Её манифест «О принятии под Российское подданство уступленных от Польши провинций» адресован был жителям восточных белорусских земель и содержал в себе пункты, согласно которым могла проводиться конфискация имений. В нём указывалось, что имения землевладельцев и прочих владельцев собственности, которые в трёхмесячный срок не присягнут на верность новой власти, будут секвестированы. Те же, которые присягать не желали, должны выехать за границу русского государства. На протяжении трёх месяцев им разрешалось продавать имущество. Когда же время, отведённое на продажу имущества, заканчивалось, а помещик или собственник имение не продал, то оно подлежало под секвестр (конфискацию) и отдавалось в казну.

Жители городов, деревень, сёл и местечек беспрекословно приняли присягу. На них распространялись все права и привилегии, которыми пользовалось дворянство Российской империи. Но большинство польских помещиков и верхушки католического духовенства присяги не приняли и эмигрировали за границу. Имения их были секвестрованы.

Мариан Мазовецкий к таким не принадлежал. Он перестроил свою усадьбу в классическом архитектурном стиле на русский лад, и сейчас она включала дом с мезонином, небольшой парк с решетчатой оградой, а также хозяйственные постройки: амбар, кузницу, конюшню и при ней каретник для экипажа. Несколько сот саженей отделяли усадьбу от крестьянских поселений.

После смерти Мариана Мазовецкого имение унаследовал его сын Тадеуш. Младшей дочери Элеоноре отец завещал приличную сумму денег, которую она успешно тратила в модных салонах Варшавы, Берлина и Парижа. В Париже она и познакомилась с бароном Клеманом, который уже тогда имел отношение к наполеоновской разведке и понимал, что красивая молодая женщина, знающая несколько языков, годится не только в любовницы.

Элеоноре Мазавецкой Клеман расписывал самые радужные перспективы сотрудничества. После победы Бонапарта над Россией, а в предстоящей войне и победе он нисколько не сомневался, права на наследие будут пересмотрены. Значит, имение может перейти от брата, давшего, как и отец, присягу Российской империи, к ней, графине Мазовецкой. Это Элеонору очень даже устраивало: деньги рано или поздно закончатся, а имение будет приносить приличный доход.

Карета остановилась у самых ворот. Встречать гостей вышел лично Тадеуш Мазовецкий. За спиной его, шагах в пяти, стоял другой человек: среднего роста, неприметной внешности, на вид лет сорока. Это был управляющий имением Юзеф Мелешковский. Последовали улыбки, обмен поцелуями брата с сестрой, приглашение отобедать. Барон Клеман, естественно, согласился.

* * *

После скромного обеда, когда карета барона отъехала от чугунных ворот имения метров на 200, на её пути возник тот самый управляющий, который встречал гостей вместе с хозяином имения. Клеман ожидал такой встречи, поэтому велел остановиться и в знак расположения открыл дверцу кареты.

Польский аристократ Тадеуш Мазовецкий был человек осторожный и с приходом французов не осмеливался открыто перейти на их сторону: а вдруг, вернутся русские. И всё же французам он тайно служил. Как только они вошли в Полоцк, его имение посетил господин, с которым они ранее познакомились в Варшаве. Этот человек, а это был барон Клеман, интересовался, нет ли вестей от сестры Элеоноры. Разговорились. Барона также интересовали настроения крестьян, обременённых сбором продовольствия и фуража. Мазовецкий признался, что настроение крестьян по отношению к французам отрицательное. «Откуда такие сведения?» – спросил Клеман. И Мазовецкий признался, что его управляющий, некто Юзеф Мелешковский, хорошо знающий быт крестьян, по заданию его, пана Мазовецкого, регулярно наведывается в окрестные сёла, наклеив бороду и переодевшись крестьянином. Клеману эта идея понравилась. И вскоре Юзеф Мелешковский, он же Прокопий Мелешко, сопровождал к русскому биваку несколько подвод с сеном.

Управляющий Юзеф оказался умным и нужным человеком. Кроме родного польского он знал русский и французский, беседовал с солдатами, присушивался к разговорам офицеров, из которых многое узнавал. Он даже был свидетелем прибытия казачьего полка, двух пехотных батальонов и хорошо запомнил места их расположения. Собрав сведения, управляющий доложил… нет, не своему хозяину, хотя граф Мазовецкий догадывался, куда тот отлучается. Докладывал Юзеф Мелешковский, он же Прокопий Мелешко, лично барону Клеману, который всегда дожидался его в этом самом месте, метров за 200–300 от ворот имения. Появляться в имении у графа Мазовецкого Клеману не было необходимости. Сегодняшний случай – исключение благодаря графине Элеоноре.

…Юзеф Мелешковский удобно устроился на сиденье кареты:

– Приветствую вас, господин барон.

Клеман ответил едва заметным поклоном и спросил:

– Какие новости?

В ответ Юзеф протянул распечатанный конверт.

– Что это? – удивлённый Клеман взял конверт в руки.

– Читайте. Это донесение русского агента.

Клеман, прослуживший больше года в русском посольстве в Петербурге и хорошо владеющий русским, принялся читать. Чем дальше он читал, тем больше становилось ему не по себе. Он несколько раз перечитал содержимое пакета, время от времени вытирая платком вспотевший лоб.

– Откуда взялся этот конверт? – тихо выговорил он, всё ещё не веря тому, что прочитал.

Юзеф подробно рассказал, как от одного крестьянина прослышал о больничной избе, в которой никто не лечится, но всё время появляются люди, не похожие на жителей деревни. Под видом пострадавшего на пожаре он, Юзеф Мелешковский, а точнее Прокопий Мелешко, забрёл в больничную избу, где кроме трёх здоровых мужиков, похожих на русских казаков, никого не было. На следующий день прибыл офицер и двоих отправил куда-то с донесением, очевидно, к русским, если судить по разговорам. Перехватить донесение возможности не было. Зато на следующий день прибыл другой человек, уже штатский, передал пакет с донесением третьему молодому казаку и тут же отбыл. Вот это донесение он, Прокопий Мелешко, и перехватил.

– Как перехватил? Убил? – спросил Клеман.

– Убил. А что мне оставалось делать? Просто так он мне пакет не отдал бы.

Клеман одобрительным взглядом смотрел на Юзефа: «И он, и Мазовацкая мои лучшие агенты», – подумал он.

– Молодец! – похвалил он, аккуратно вкладывая донесение в конверт, и добавил: – Ну а теперь рассказывай, как выглядят те двое, которые привозили донесения для передачи казакам? Начни с русского офицера.

– С русского? – Юзеф удивлённо посмотрел на барона. – Но это был французский офицер!

– Что-о-о?! – Клеман едва не подскочил в кресле кареты. – Французский?

– Господин барон, я хоть и человек не военный, но форму русского офицера от французского отличу.

Клеман постепенно приходил в себя. Этому способствовало чисто логическое объяснение: если офицер отправляет кого-то с донесением к русскому командованию, значит, он прибыл из ближайшего города, то есть из Полоцка. Но там французская армия!

– Расскажи ещё раз, как ты убил этого казака, – попросил он.

Мелешковский слегка стушевался – в таком деле он участвовал впервые.

– Кинжалом… когда тот отвернулся, – тихо произнёс он. – Ещё минута – и он вскочил бы на коня. Тогда всё.

– Кто-нибудь видел?

– Не знаю… Мне было страшно, и я убежал.

Барон Клеман размышлял: русские, наверное, уже знают о своём промахе и в больничную избу не сунутся. Значит, засаду делать бесполезно. Да и зачем? Главное поймать не того, кто передаёт информацию, а того, кто её собирает – главного шпиона русских. Уж он-то точно знает, что его донесение перехватили, и русское командование так и не узнало о замысле Сен-Сира.

Юзеф словно прочитал мысли Клемана.

– Я больше туда не пойду. Меня убьют, – решительно заявил он.

– И не надо, – успокоил его Клеман. – Твоя задача гулять по Полоцку и найти тех двоих, в первую очередь французского офицера. Запомнил его?

– Запомнил.

– И каков он?

– На вид лет тридцать… брюнет… выше среднего роста.

– Ещё приметы? Родинки, шрамы?

Юзеф задумался:

– Не заметил. А вот что-то южное в нём есть: то ли итальянское, то ли испанское. И ещё – нос прямой. В профиль, как ваш император.

– Но-но, – прервал его Клеман. – Не тебе судить о Бонапарте. Кстати, он теперь не только наш, но и ваш император.

– Да-да, конечно…

– А второй?

– Простой мужик, лет сорока, хромает…

– Маловато, – покачал головой Клеман. – Ну да ладно… А теперь слушай и запоминай. С завтрашнего утра бросаешь всё и едешь в город. Если граф воспротивится твоему отсутствию, я это быстро улажу. Будешь гулять по городу, правда, гулять-то тут особо негде, но всё-таки ходи и смотри. И так каждый день, пока не засечёшь кого-нибудь из этих двоих. Проследишь – и сразу ко мне. Вот мой адрес, – он протянул клочок бумаги. – Если меня нет, обратишься к моему помощнику Полю. Узнать его легко: высоченного роста, бывший боксёр, ходит, как и я, в штатском. Поль быстро сведёт тебя со мной. Всё?

Юзеф молчал, виновато глядя в пол кареты.

– Ах да, – спохватился Клеман и вынул из лежащей рядом сумки тугой кошелёк. – Это тебе за работу. Опознаешь русских шпионов, за каждого получишь столько же.

* * *

Карета не спеша двинулась в сторону города. Барон Клеман сидел хмур и задумчив. В разведке он был не первый год, пользовался, хоть и не всегда, благосклонностью самого императора, уделявшего этой службе большое внимание.

Историческая справка

За два года до войны с Россией по задумке Наполеона в герцогстве Варшавском был создан разведывательный орган – бюро, которым руководил известный дипломат и разведчик Луи Биньон. Надо отметить, что разведка в герцогстве Варшавском существовала и ранее. Но с приходом Наполеона её агенты автоматически стали и агентами Биньона. Он, Клеман, был его ближайшим помощником, одним из тех, кто создавал разведывательную сеть. Но очень скоро между ними возникло недопонимание. Биньон ратовал за «ближнюю» разведку. Он, Клеман, был сторонником «глубокой» разведки. Почти все средства Биньон, как руководитель, тратил на «ближнюю» разведку, смысл которой заключался в определении численности русских частей на границе и наблюдению за их передвижениями. Объектами наблюдения были Малороссия, Белоруссия и Литва, в каждую из которых было направлено от 10 до 15 агентов. «Глубокой» разведкой под руководством Клемана занималось всего несколько человек, как правило, польские офицеры, знающие русский язык. Целью их тайных командировок был сбор сведений о перегруппировке войск, создававшихся крупных тактических соединений в глубине страны, топографические съёмки территорий, добывание данных экономического характера об урожайности и возможности доставки кормов для кавалерии.

Первоначально Бонапарт уделял больше внимания именно «глубокой» разведке. Денег он не жалел, а при подготовке к войне с Россией особенно расщедрился. Только по секретной статье на «подкуп иностранцев» в бюджете МИД Франции с 1810 года отпускалось от 3 до 5 млн франков. Из этих же фондов Наполеон субсидировал как штатных, так и «приглашённых» агентов. Наиболее ярко это проявилось в отношении крупного французского археолога Жана Лайара, который с 1807 года вёл раскопки в Персии. В начале 1810 года Наполеон пригласил к себе Лайара и посоветовал ему возвратиться с очередных раскопок не обычным путём через Турцию – Балканы – Италию, а кружным – через Каспий, по Волге, через Москву, Петербург, Прибалтику, Варшаву. Лайар, получивший за «кружной путь» солидную сумму, привёз Наполеону и лично передал в декабре 1810 года массу ценных разведывательных сведений.

Клеман об этом знал и ходил в приподнятом настроении. Ещё бы: идеи «глубокой» разведки поддерживает сам император! Клеман не сомневался: ещё немного – и он, а не Биньон, будет руководить бюро.

Но Биньон был не только разведчиком, но и дипломатом, умеющим убеждать многих, в том числе самого императора Франции. И Наполеон, считая что, война закончится примерно через месяц после начала и вблизи границы, стал уделять внимание только «ближней» разведке. А чтобы погасить раздор между Биньоном и Клеманом, отправил последнего в Санкт-Петербург помощником посла, где Клеман, по мнению императора, нашёл бы своим идеям «глубокой» разведки более достойное применение. Усиление разведдеятельности в столице было связано ещё и с тем, что новый посол Лористон сменил на этом посту Коленкура, который считал занятие разведкой ниже своего достоинства.

Надо отдать должное Лористону: по сравнению с предшественником он на поприще разведдеятельности достиг неплохих результатов. Были собраны статистические данные о западных русских губерниях, подготовлены краткие, но очень важные характеристики на 60 русских генералов. Клеман, правая рука Лористона, внедрил нескольких своих агентов, в том числе графиню Мазовецкую, в различные салоны и клубы, которые посещали «сливки» петербургского общества. Информацию эти агенты приносили весьма ценную.

И всё-таки с новым начальником Лористоном, как и с предыдущим Биньоном, отношения у Клемана сложились не самые лучшие. Маркиз де Лористон регулярно посылал отчёты в Париж, в которых упоминался только он сам – как будто больше никто не занимался сбором разведданных. Товарищ Наполеона по артиллерийской школе, впоследствии его адъютант, а с 1805 года бригадный генерал, одержавший ряд громких побед, Лористон пользовался доверием императора. А поэтому на остальных сотрудников посольства глядел свысока, считал их только исполнителями своей воли. Обидчивого Клемана это больно задевало.

Но самым серьёзным яблоком раздора между ним и Лористоном явилась столистовая карта России. А дело было так. Одного из агентов Клеман внедрил в типографию, печатавшую топографические карты. Это стоило ему немалого труда, так как Депо карт – так называлась типография – находилось под пристальным контролем Военного министерства и Департамента полиции. Именно этот агент выкрал медные оттиски «столистовой карты» России и не просто карты, а карты, предназначенной для Генерального штаба и высшего военного командования на случай войны. Оттиски и сама карта были быстро переданы в Париж, где французы её перевели, добавили свои разведданные, выгравировали все листы заново и вскоре отпечатали первые 40 экземпляров Большой карты Российской империи. Наполеон был в восторге: для предстоящей военной кампании такая карта, размноженная впоследствии большим тиражом для командиров корпусов, дивизий и офицеров Главного штаба, была на вес золота. Клеману довелось увидеть такую, уже обновлённую карту. Она состояла из 104 листов и делилась на Европейскую и Азиатскую части. На ней были обозначены населённые пункты, склады, мосты, дороги, указаны расстояния между городами. На листе вкладки был помещён русско-французский словарь топографических терминов.

Все лавры конечно же достались Лористону, который лично отвозил в Париж добытые материалы. Для барона Клемана настали чёрные дни. Если Биньона он не любил, то высокомерного Лористона люто возненавидел.

А потом началась война. В канун её французское посольство в Петербурге закрылось, а Лористон и Клеман поступили на военную службу соответственно в чине бригадного генерала и полковника. Результаты разведывательной деятельности бюро Биньона Наполеон признал неудовлетворительными, отправив Биньона комиссаром в Вильно и разочаровавшись в оперативной разведке. Её функции он рекомендовал корпусным начальникам осуществлять своими силами. Казалось всё?

Нет, не всё. Примерно через месяц после начала войны Наполеон вызвал Клемана к себе.

– Клеман, разведка и контрразведка – это как две закадычные подруги: одна не может без другой, – начал он при встрече без всяких пояснительных слов. – Я знаю, на что вы способны как разведчик. Теперь настало время стать контрразведчиком.

Далее император обрисовал суть дела. Он считает, что поражение под Клястицами во многом связано с тем, что русские знали планы Удино.

– Вопрос, Клеман, один: случайно это или результат работы агентуры русских, – глядя в упор произнёс Бонапарт. – То, что они оставили в западных губерниях свою агентуру, это факт. А раз так, поезжайте в Полоцк вместе с Сен-Сиром. И я бы очень не хотел, чтобы повторилось то, что привело к поражению в Клястицах. Всё, желаю удачи!

За эти несколько минут аудиенции Клеман не произнёс ни единого слова – только слушал.

…Карета мерно покачивалась на дорожных ухабах. Клеман чувствовал себя уставшим, даже несмотря на то, что рад был получить от Юзефа перехваченное донесение русских. Хотел вздремнуть, но не вышло: думы, думы… Нападения он не опасался. На нём был штатский костюм, а на таких русские разбойники не нападают. Да и по-русски он говорил хорошо, мог всегда выдать себя за неуспевшего сбежать от французов русского чиновника.

Задача, поставленная ему императором, оказалась не из лёгких. Первоначально он готов был поверить, что упреждающий удар русских под Клястицами был результатом их тактической разведки и допроса пленных. Но сейчас, после перехвата донесения, после того как Юзеф сообщил о загадочном агенте в форме французского офицера и о другом, прихрамывающем, в штатском, понял, что у русских в Полоцке серьёзная агентура, разоблачить которую для него, барона Огюста Анри Клемана, дело чести.

…Размышляя, вспоминая, строя планы, Клеман не заметил, как карета въехала в Полоцк.

* * *

На Чезаре Конти было больно смотреть. Подперев пухлой рукой щёку, как будто кто-то хотел её отнять, он ходил взад-вперёд по своей комнатухе и причитал:

– Я самый несчастный человек на свете. Я два дня ничего не ел. У меня болит зуб. Ну, зачем, зачем я поехал в эту дикую страну! Что я тут забыл?

«Открой сейф, который стоит в подвале, и ты узнаешь, что здесь забыл», – хотелось пошутить Донадони-Ярцеву, но он лишь заметил:

– Наша армия под предводительством доблестного маршала Сен-Сира одержала победу, а вы, мой дорогой Чезаре, впадаете в уныние. Выше голову! Воин Великой армии должен стойко переносить все невзгоды.

– Что мне победа, если я голодный! – почти заорал интендант корпуса и вдруг медленной, но грозной походкой, глядя исподлобья, направился к стоящему у дверей Донадони. – Я должен поесть! Слышите, я должен поесть!

Донадони-Ярцев подавил улыбку. Ему показалось: ещё немного и обезумевший от голода Конти набросится на него, как волк на овечку. «Да-а… – подумал он, – уж если главный интендант корпуса страдает от голода, плохи твои дела, Бонапарт».

Надо было что-то предпринимать. Доведённый до голодного отчаяния старый мошенник Конти мог придумать причину и сбежать. Например, в соседнее герцогство Варшавское, где от голода он так бы не страдал. Ярцев понимал, что это плохой вариант. Конти служил своего рода хорошим прикрытием для него. Шёл второй месяц пребывания Ярцева в Полоцке, но никто ни разу не поинтересовался, чем он занят и в каком полку воевал во время недавних сражений. А так всё просто: служит под командой интенданта Конти – и всё.

И Ярцев пошёл на рискованный шаг, хотя по инструкции Мещерина не имел права никому говорить, где проживает. Доктор Витковский не в счёт: именно он устраивал Ярцева квартировать в дом купца Ухова.

– Милый Чезаре, а не отобедать ли вам у меня? – как ни в чём не бывало спросил Ярцев.

От неожиданного предложения Конти замер, склонил слегка голову вправо и отмахнулся рукой, что означало: «Нет, не может быть. Бросьте вы…»

– Парижских деликатесов я не обещаю, а вот кашей накормлю, – повторил приглашение Ярцев.

Русская каша в понятии итальянца Конти была чем-то похожа на мелко измельчённые макароны. Но это не имело никакого значения. Он, голодный, был согласен на любую пищу.

– Итак, Чезаре, жду вас у себя через два часа. – Ярцев назвал номер дома.

– Как через два? Я же умру от голода! – взмолился Конти.

Ярцев достал свои карманные часы:

– Ну, хорошо, через час. Придёте?

Последнее можно было и не говорить. Слова благодарности и готовности прийти интендант корпуса выразил искренне, что можно было не сомневаться: ради того, чтобы поесть, Чезаре Конти может не только прийти, но и приползти.

Надо отдать должное купцу Ухову. Смотрителю своего дома и хозяйства Еремею он оставил неплохой запас круп, сухарей и солёностей; в сарае лежали заготовленные дрова. А если учесть, что в августе на огороде поспели огурцы и помидоры, Еремей со своим постояльцем капитаном Донадони больших проблем по части питания не испытывали. При этом Донадони-Ярцев удивлялся, почему французские фуражиры рыщут по деревням. В самом Полоцке можно было неплохо поживиться. Правда, на один раз, поскольку первый же отряд французских фуражиров забрал бы всё, не оставив последующему ничего.

* * *

Конти уплетал кашу, как говорят в народе, «за обе щёки». Ярцев смотрел на него и тихо посмеивался, а Еремей, не видевший в своей жизни более голодных людей, качал головой и крестился. Ярцеву стоило больших трудов убедить Еремея второй раз за день сварить кашу. Тот, хоть и был в пьяном состоянии намного чаще, чем в трезвом, но строго соблюдал дневную норму расхода круп. Два внеочередных наполеондора, выданные ему Ярцевым, сделали своё дело. Еремей быстро разжёг печь, приготовил в горшке кашу и, вскипятив воду, заварил в небольшом чайнике траву, издававшую приятный запах, – чем не чай.

В это время в дверь ворот постучали. Стук был условный – стучал Гнат. Ярцев дал знак Еремею, что сам выйдет к воротам.

Гнат был взволнован:

– Хозяин вернулся.

– Что, вылечился?

– Не знаю, но вернулся. Ходит злой, орёт на всех.

Ярцев понимал, что надолго упрятать градоначальника в больницу Витковскому не удастся. Что ж, придётся мириться с его возвращением.

– А что французы? – спросил он.

– У них был военный совет. Насколько я разобрал, обсуждали размещение войск вблизи города. Что-то о мостах говорили…

– И ты недослушал? – Ярцев схватил Гната за грудки.

– Дослушаешь тут, – стал оправдываться Гнат. – Я французский и так плохо разбираю, только приложил ухо, как во дворе появился хозяин. И сразу ко мне в конюшню. Что мне оставалось делать… слезать – и во двор.

Ярцев тяжело вздохнул, задумался. Потом спросил:

– Давненько я не получал от тебя известий. Как часты у Сен-Сира военные советы?

– Этот первый, – недоумённо пожал плечами Гнат.

– Как первый? Первый военный совет за месяц?

– Первый… Бог свидетель! – перекрестился Гнат. – Я и сам удивляюсь. Удино проводил их регулярно, через два дня на третий, а накануне сражений вообще каждый день. А этот… обосновался в монастыре иезуитов и сидит не тужит. Только вчера вот собрал совет.

– В монастыре иезуитов? Но зачем?

– Ну, уж мне это знать не дозволено, – покачал головой Гнат. – Хотя…

– Что, хотя?

– В народе сказывают, в подвалах монастыря большие запасы продовольствия и вина.

Услышанное заинтересовало Ярцева. Отпустив Гната, приказав ему по возможности продолжать наблюдение, но быть осторожным, он вернулся в дом.

Чудодейственное влияние еды сказалось быстро. Откушав русской каши, Чезаре Конти переменился в лице, повеселел и принялся жестами разговаривать с Еремеем. Еремей кивал и тоже был весел, хоть по-итальянски ничего не понимал. А Конти вдруг приятно обнаружил, что у него перестал болеть зуб.

…На следующий день, когда Конти явился в дом Еремея за очередной порцией пищи, он был уже в хорошем настроении. С интересом осмотрев жилище купца Ухова, он изрёк:

– И в этой, как говорят русские, халупе купец прятал свои сокровища? – Конти вздохнул и покачал головой.

– Всё так, дорогой Чезаре, – заверил его Донадони-Ярцев. – А сколько вокруг таких вот халуп: в городках, в деревнях, в местечках у богатых жидов. Мы же с вами теряем понапрасну время.

– Вы правы, вы правы, – согласился интендант корпуса. – Я добьюсь надёжной охраны, и мы с вами поедем по этим злачным местам. И кое-что найдём!

– Прошу прощения, мой полковник, но я бы посоветовал первым делом наведаться в монастырь иезуитов, где облюбовал себе жилище наш славный маршал Сен-Сир. Монастырь в городской черте, и охраны нам не надо.

– Позвольте, зачем нам монастырь? – пожал плечами Конти.

– Я слышал от многих, что там собраны какие-то ценности, поэтому присутствие командующего оберегает их от посторонних глаз.

– Ценности? – Глаза Конти загорелись. – Если так, то почему же я, интендант корпуса, об этом не знаю?

– Вот и я так думаю: почему? Это надо исправлять.

– Конечно, конечно, сейчас же выезжаем, – засуетился Конти и тут же опомнился: – Вот только сначала я отведаю каши.

* * *

Лоран де Гувион Сен-Сир не имел дворянских кровей. Его отец был кожевником, мать – прачкой. Это уже после правления Наполеона, став в 1817 году военным министром, Сен-Сир получит титул пэра Франции. Но сейчас, осенью 1812-го, он был доволен и тем, что за победу в сражении под Полоцком император наконец-то его возвёл в сан маршала. За победу… хотя, если честно, какая это победа – корпус Витгенштейна не уничтожен, русские только отошли. Значит, вскоре предстоит новое сражение. Что ж, он, Сен-Сир, и его войска к этому готовы. А русские? Теперь он понял, что и русские драться умеют. Чего только стоят действия самого Витгенштейна… Когда поражение его войск казалось неизбежным, Витгенштейн организовал и возглавил кавалерийскую атаку, во время которой был убит генерал Деруа, а он, Гувион Сен-Сир, едва не угодил в плен. Раненный в ногу, он руководил войсками, находясь на носилках. Он приказывал нести себя туда, где обстановка накалялась и замечалось колебание войск. Но в одном из эпизодов сражения ему не удалось удержать своих солдат, опрокинутых стремительной атакой русской кавалерии. Сброшенный с носилок, он лишь чудом сумел уцелеть, рискуя быть растоптанным десятками конских копыт или же попасть в плен. В пылу короткого, но яростного боя русские кирасиры просто не заметили распростёртого на земле его, французского генерала, и пронеслись мимо. А не заметили потому, что одет он был не в генеральскую форму, а в простой синий сюртук без знаков отличия. Что ж, привычка – великое дело. Её он приобрёл, находясь рядом с генералами Рейнской армии. И заключалась она как раз в том, чтобы не носить форму во время боя, а ходить в простом однотонном синем сюртуке.

Он был очень высокий, и кресло, в котором он сидел и играл на скрипке, казалось ему явно мало. А ещё в молодые годы он был художником, актёром, архитектором. И как знать: не случись Великая Французская революция и не свяжи он, Сен-Сир, свою судьбу с армией, возможно, он прославился бы и на другой стезе.

Он знал, в армии его и ценят, и осуждают. Ценят за умелое управление войсками на поле боя. Ещё – за невозмутимость. Ничто не могло вывести его из равновесия: ни победы, ни поражения, ни взрывы бомб совсем рядом, ни захваченные трофеи. А осуждают… Его не любят за то, что не интересуется бытом солдат и офицеров, не навещает раненых в госпиталях, за то, что не выступает перед своими войсками после выигранного сражения и не благодарит за стойкость и мужество. Таков уж он, Гувийон Сен-Сир. И вряд ли станет другим. А тут ещё слухи и разговоры про этот монастырь с его запасами…

Историческая справка

В 1773–1780 годах на территории Полоцкого иезуитского монастыря были возведены каменные амбары, конюшня, каретная, пекарня, коптильня, пивоварня, мастерские и суконная фабрика. Иезуиты имели хороших строителей, которые прежде чем воздвигать монументальные постройки, делали сооружения для отвода грунтовых вод и предупреждения плавунов. Для этого они рыли траншеи и закладывали главные магистральные линии дренажной системы. В подвалах была создана развитая система подземных водостоков: 37 дождевых колодца, 14 выгребных, 106 смотровых и 20 отстойных, которые при необходимости могли использоваться и как сокровищницы, и как казематы, и как подземные ходы, ведущие к Двине.

Он поселился здесь почти один – только с ближайшим окружением. Он велел принести ему ключи от всех складов, которые ломились от провизии. Ничто из провизии не могло быть использовано ни для нужд его корпуса, ни для нужд госпиталей. Именно за это армия осуждала его.

Но мало кто знал истинную причину его уединения в монастыре. Перед тем как выступить со своим Баварским корпусом на помощь Удино, его, Сен-Сира, вызвал император. Во время аудиенции в кабинет вошёл главный интендант армии Пьер Дарю. Это был тот самый Дарю, который после Смоленского сражения советовал Наполеону отказаться от дальнейшего похода, поскольку считал, что коммуникации чрезмерно растянуты и не обеспечены и это будет весьма затруднять снабжение армии зимой. Но доводы не были приняты во внимание.

Любивший краткость и умевший ценить время, Бонапарт сразу же перешёл к делу.

– В Полоцке, куда я вас, Сен-Сир, направляю, нами заложен магазин стратегических запасов. Он расположен в иезуитском монастыре. О нём знают трое: я, генеральный интендант Дарю и маршал Удино. С этого момента будет и четвёртый. Это вы, Сен-Сир. Если с Удино что-нибудь случится, возьмёте сохранность магазина под свой контроль. Отпуск продуктов только с моего разрешения или, – Бонапарт указал кивком головы, – или с разрешения Дарю. Задача ясна?

– Да, Ваше Величество.

– Желаю удачи.

На этом аудиенция закончилась. Когда Сен-Сир и Дарю вышли из кабинета Наполеона, Дарю, прощаясь, сказал:

– Отнеситесь, генерал, к приказу императора самым серьёзным образом. Возможно, нам предстоит зимовать в этих краях.

«Что ж, зимовать так зимовать, – вспомнил слова Дарю Сен-Сир и с невозмутимым видом взял в руки скрипку. – Хотя вряд ли придётся зимовать. Император вот-вот возьмёт Москву, а русский царь тут же запросит мира».

Звуки музыки мелодично плыли в пространстве старинного зала. Но долго наслаждаться игрой на скрипке у Сен-Сира не получилось. Вошедший адъютант сообщил, что барон Клеман просит его принять.

Здесь, в иезуитском замке, Сен-Сир принимал только начальника штаба и командиров дивизий, да и то не всегда. Клеман был исключением. Сен-Сир знал, какую службу представляет Клеман, как и то, что он является личным посланником императора. Более того, часть пути до Полоцка они провели вместе.

– Что у вас, барон? – спросил Сен-Сир, не переставая двигать смычком.

Взгляд Клемана, облачённого в гражданскую одежду, был серьёзен и взволнован:

– Мой маршал, в наших рядах орудуют русские шпионы.

Скрипичная мелодия по-прежнему лилась под сводами зала.

«Удино от такого сообщения подскочил бы и замахал руками. А этот никак не реагирует», – отметил про себя Клеман и почувствовал, что в нём закипает злость. Он повторил сообщение о русских шпионах.

Сен-Сир нехотя отложил скрипку в сторону:

– У вас что, есть доказательства?

В ответ Клеман достал два листка бумаги.

– Вот это – сообщение русского шпиона о наших планах. Перехвачено моим агентом накануне сражения. – Он держал листок в правой руке. – А это, – он протянул второй листок, – перевод с русского на французский. Прошу вас ознакомиться.

Сен-Сир взял листки, пробежал глазами:

– Ну и какой вывод?

– А вывод один. Человек, писавший донесение, он или кто-то из его агентов, присутствовал на военном совете накануне сражения.

– Что-о-о? – лицо обычно невозмутимого Сен-Сира впервые за последние дни выразило удивление.

– Я прошу вашей помощи, – твёрдым голосом произнёс Клеман.

– Чем же я могу вам помочь?

– Мне нужен список всех, кто присутствовал на совете.

Сен-Сир пожал плечами:

– Это лучше знает полковник Дюран, адъютант Удино.

– Где его найти?

– Там, где и был совет, – в особняке графа Грабовского.

– Как, не здесь?

– Не здесь. Я проводил совет там, где Удино всегда его проводил – в небольшом пристрое к особняку графа.

В это время на пороге зала появился адъютант:

– Интендант корпуса полковник Конти и его помощник капитан Донадони. Просят принять, – сообщил он.

Сен-Сир глянул на Клемана, давая понять, что не задерживает, и вялам голосом произнёс:

– Пусть войдут.

В дверях они встретились и обменялись поклонами. С добродушным толстяком полковником Конти Клеман был знаком, а вот молодцеватого, приятной внешности капитана видел впервые. «Лет тридцать, выше среднего и что-то южное в облике», – заключил Клеман, насторожился, но тут же мысленно себя успокоил: таких молодцев в Великой армии было предостаточно.

Сен-Сир снова взял в руки скрипку:

– Что у вас за дело ко мне, полковник? – спросил он, не предлагая сесть.

Запинающимся голосом Конти пояснял, что слышал, будто в подвалах монастыря хранятся большие запасы продовольствия, фуража, обмундирования и разных материалов. И ему, интенданту корпуса, необходимо знать, правда ли это, ведь многие солдаты и офицеры недоедают. При этом Конти успел оценить стоящие на столе золочёные подсвечники и картины на стенах – похоже, фламандская живопись, XVI век.

– От кого вы это слышали? – прервал его маршал.

Конти молчал.

– Так знайте, полковник, здесь, в монастыре, ничего похожего нет. Ни-че-го… – спокойным голосом произнёс новый командир корпуса и, не дав интенданту Конти раскрыть рот, добавил: – Я вас больше не задерживаю.

И мягкая мелодия скрипки полилась под сводами зала, вещая о том, что аудиенция закончилась.

Когда они вышли из монастыря, Донадони-Ярцев спросил:

– С кем мы раскланялись при встрече? Я его раньше не видел.

– Это барон Клеман, личный посланник императора. Личность тёмная, о нём мало, кто знает.

– Он до войны не служил во французском посольстве в Петербурге?

– Рассказывают, служил, – с безразличием пояснил Конти и разразился бранью в адрес нового командующего корпусом. – Чёрт разберёт этого Сен-Сира! Или он прикидывается дурачком, или ему действительно на всё наплевать.

– …кроме сражения, в котором он командует войсками, – уточнил Донадони.

– Что мне бой, когда я ем одну кашу, да и то не каждый день, – проворчал Конти. – А ведь скоро зима. Что есть-то будем? Ноги протянем…

– Зато какие картины на стенах! И это только в одном зале. А сколько таких залов по всему монастырю…

Конти переменился в лице:

– Я очень рад, Донадони, что наши мысли работают в одном направлении, – заключил он и хитровато улыбнулся. – А не заглянуть ли нам к монахам, они живут рядом, в братских корпусах? Думаю, они расскажут нам кое-что поинтересней, чем этот скрипач.

* * *

В тот же день барон Клеман навёл справки относительно капитана Донадони. То что он услышал, расспросив несколько офицеров, близких к командованию корпуса, заставило его насторожиться. Оказывается, Донадони совсем недавно в этих краях, и его никто не знает, кроме интенданта Конти, у которого он ближайший помощник. Где был раньше Донадони, правда ли, что служил в итальянском корпусе Богарнэ, – подтвердить никто не мог.

Это была первая зацепка, и Клеман воспрянул духом. Оставалось совсем немного: показать капитана своему агенту Мелешковскому (он же Прокопий Мелешко). А вдруг да?.. И ещё, следовало поговорить с Дюраном, адъютантом выбывшего из строя маршала Удино.

…Полковник Дюран, в отсутствии командующего, был в плохом настроении и отводил душу тем, что стрелял из пистолета по пустым бутылкам на берегу реки. Там его Клеман и застал.

– Точно не помню, там много присутствовало. Но у меня всё записано, – пояснил Дюран в ответ на просьбу сообщить, кто из офицеров был на последнем перед сражением военном совете.

– Где записано?

– В специальной книге, что лежит на столе в кабинете Удино.

– Тогда предлагаю пройти.

Дюран прицелился, выстрелил: звякнула разбитая бутылка.

– Что ж, пошли, раз надо, – он собрал пистолеты в большую сумку. – Не понимаю только, зачем вам это, барон?

Когда они очутились в пристрое к особняку градоначальника, в том самом кабинете, где Удино проводил военные советы, Дюран достал регистрационную книгу. Клеман пробежал глазами и разочарованно вздохнул: ни капитана Донадони, ни интенданта Конти в списках присутствующих в июле-августе не было. Кого подозревать? Но кто-то же попытался сообщить о плане сражения русским!

– Полковник, то, что я вам сейчас скажу, должно остаться между нами, – тихо произнёс Клеман. – Один из присутствующих на последнем перед сражением военном совете русский шпион.

Дюран застыл на месте:

– Этого не может быть!

Клеман смерил его взглядом:

– Император другого мнения. Он считает, что русские знают наши планы. Вот, извольте прочесть, – Клеман протянул листок с донесением, написанный по-русски, и перевод. Адъютант Удино прочёл, но остался непреклонным.

– Этого не может быть! – повторил он тоном, каким обычно отдают приказ.

Клеман чувствовал, что готов согласиться: в списке были командиры дивизий, начальники штабов, различных служб – все люди достойные, с безупречным военным прошлым. Но ведь кто-то же из них составил донесение для русских!

Клеман нервно сжал кулаки, прошёлся взад-вперёд, оглядел комнату со всех сторон, как будто тот, кого он ищет, должен прятаться до сих пор. Вдруг вверху, под потолком, он увидел небольшую прорезь квадратной формы. Тонкая решётка прикрывала прорезь.

– Что это? – кивнул он на потолок.

– Понятия не имею. Наверное, для вентиляции.

– А с той стороны что?

– По-моему, сарай какой-то, – пожал плечами Дюран.

«Сарай, говоришь? Посмотрим, что за сарай», – мысленно произнёс Клеман и почувствовал, как забилось сердце. Похоже, он был на верном пути.

* * *

Градоначальник Полоцка Грабовский собирался обедать. Едва он присел за стол, как в комнату без приглашения вошёл представительный человек в тёмно-коричневом фраке и цилиндре. В руке он держал трость, а его ухоженные сапоги с отворотами никак не соответствовали пыльному, находящемуся в условиях войны граду Полоцку. Сняв цилиндр и поклонившись, он представился:

– Личный посланник императора барон Клеман. Прошу извинить, граф, но я вынужден прервать вашу трапезу.

Услышав от француза русскую, хоть и с небольшим акцентом речь, Грабовский насторожился. Медленно поднявшись из-за стола, он поклонился в ответ. Клеман окинул взглядом стол – для голодного Полоцка стол градоначальника выглядел очень даже неплохо. Грабовский это уловил и смутился:

– Чем могу быть полезен? Не угодно ли отобедать?

– Мне угодно осмотреть ваш сарай, – строгим голосом ответил Клеман.

Они прошли через двор, обогнули стог сена и остановились у входа в сарай. На двери висел увесистый замок.

– Откройте, – скомандовал Клеман.

После бегства молодой жены Грабовский не только ни разу не открывал сарай, но и забыл про него.

– Свой ключ я вряд ли найду, – тихо выговорил он. – В сарай давно уже никто не ходит, там всякая рухлядь…

Клеман внимательно осмотрел дверь сарая.

– Рухлядь, говорите? А замок-то не закрыт…

Лёгким движением он снял замок, распахнул дверь сарая и вошёл. Он увидел то, что ожидал. У стенки сарая стояла лестница, которая вела к вентиляционному окошку. Клеман поднялся по лестнице, глянул в окошко: почти вся комната просматривалась. В это время Дюран разговаривал с кем-то из офицеров; их разговор был хорошо слышен.

Наблюдавший за Клеманом Грабовский почувствовал, что вспотел. Он думал только об одном, как бы этот посланник Наполеона в цилиндре и во фраке не стал допытываться, почему сарай построен впритык к пристрою и зачем на самом деле нужна была лестница. Поневоле пришлось бы рассказать о неверной жене.

Клеман спустился вниз.

– Пан Грабовский, вы знаете, что по законам военного времени бывает за шпионаж? – смерил он градоначальника подозрительным взглядом.

– Но я не бываю в сарае, – почти расплакался Грабовский, поняв намёк. – Клянусь Богом, я ничего не знал, ни о лестнице, ни об окошке.

– Не бываете в сарае? А на полу свежие следы.

Грабовский почувствовал себя плохо. Нужно было срочно менять направленность разговора. И тут ему на ум пришла мысль:

– Может, это конюх Гнат?

В разведке Клеман был не первый год. За эти несколько минут общения он успел приглядеться к градоначальнику. На русского шпиона тот не походил.

– Конюх Гнат? Он случайно не хромает?

– Хромает…

– Где он сейчас?! – почти закричал Клеман, едва не схватив Грабовского за ворот.

– Ушёл на рынок.

Барон Клеман уже не сомневался, что он на верном пути. Он снова поднялся по лестнице и произнёс в вентиляционное окошко:

– Дюран, я попрошу вас подойти во двор к сараю. Мне нужна ваша помощь.

Конечно, арестовать хромого конюха он мог бы и один. Однако… всякое может случиться, тут надо действовать наверняка.

Скучавший от вынужденного безделья Дюран решил, что уж лучше ловить русского шпиона, чем стрелять по пустым бутылкам, и на просьбу помочь откликнулся. Когда он подошёл к сараю, Клеман поведал ему о своих подозрениях.

– Да не сбежит он, если хромой, – отреагировал Дюран, но пистолет на всякий случай зарядил. Клеман также привёл своё оружие в состояние готовности.

План Клемана был прост: он встретит конюха у ворот и незаметно пропустит вперёд. Когда же тот окажется на середине двора, из-за сарая должен выйти Дюран. В результате конюх окажется зажатым с двух сторон.

Ждать пришлось недолго. Гнат, несмотря на хромоту, бодро, слегка покачиваясь, вышагивал по двору. В руке он нёс толстую палку, похожую на черенок лопаты.

– Стоять! – услышал он голос за спиной.

Двое: один спереди, другой сзади – оба с пистолетами наизготовку медленно направлялись к нему.

Гнат всё понял. Времени на обдумывании ситуации у него не было. Будь он опытней, он мог бы прикинуться дурачком, сказать, что ничего не знает, что сарай не открывал – открывать сарай ему незачем. А что касается лестницы, то ему, хромому, не подняться и на пару ступенек. Но действительность была сурова: два вооружённых человека спереди и сзади, открытая дверь сарая и злобный взгляд хозяина пана Грабовского. А совсем рядом забор, в котором есть скрытый лаз; и ещё берег реки с зарослями кустарника – там можно затаиться, а потом, когда стемнеет, добраться до дома, где квартирует Донадони.

И отставной поручик Игнатий Козинкевич не выдержал. Резко взмахнув черенком от лопаты, он ударил и того, кто был спереди, и того, кто стоял за спиной. Клеман вскрикнул от боли и выронил пистолет. Дюрану досталось по плечу, но пистолет в руке он удержал.

Прихрамывающий Гнат не бежал, а энергично ковылял. Вот он уже достиг забора, откинул вправо-влево две доски… В это время раздался выстрел.

Первым к лежащему на земле лицом вниз Гнату подбежал Клеман. На спине Гната виднелось большое красноватое пятно. Клеман перевернул Гната лицом вверх. Видно было, что конюх мёртв.

– Что вы наделали, Дюран! – барон с досады сжал кулаки.

Стрелявший без промаха полковник Дюран не понимал своей вины:

– Что я наделал? Я убил русского шпиона.

«И откуда Удино берёт в адъютанты таких идиотов», – с досады подумал Клеман. Ему ничего не оставалось, как тяжело вздохнуть.

Но опытный, умевший оценить обстановку разведчик Огюст Анри Клеман быстро пришёл в себя. Вернувшись в особняк графа, он стал расспрашивать о конюхе горничную. И быстро пришёл к выводу, что толку от неё никакого. Оставался повар.

– Пан Збышек, вы окажете мне большую услугу, если вспомните, с кем в последние месяцы встречался конюх, – доверительным, располагающим к откровенности тоном произнёс Клеман. К его удивлению Збышек тотчас же откликнулся на его просьбу.

Если, говоря о поварах, люди всегда видят круглолицего розовощёкого толстяка, то повар графа Грабовского был полной противоположностью. Худощавый лицом и телом, остроносый, с маленькими настороженными глазками, которые он часто щурил, Збышек походил на испуганного зверька, готового на всё, лишь бы его не тронули, не обидели. Збышек поведал о том, как к ним по вызову конюха Гната приходил ветеринар и как пару раз видели конюха, о чём-то говорящего у ворот дома с французским офицером.

– А теперь напрягите память: ветеринар и офицер были чем-то похожи друг на друга? – тихо произнёс Клеман и почувствовал, как забилось сердце.

– Мне показалось, это был один и тот же человек, – также тихо ответил повар.

…Из особняка Грабовского они выходили вдвоём.

– Человек, который приходил к вашему конюху и которого мы ищем, опасный преступник, – поведал Клеман и протянул увесистый кошелёк. – Возьмите, пан Збышек, вы его заслужили. Поможете поймать, получите столько же.

– Что я должен делать? – с волнением в голосе спросил повар, пряча кошелёк с деньгами.

– Гулять по городу, всматриваться в лица людей, и офицеров, и штатских. Как вы сами убедились, этот человек умеет перевоплощаться.

– А если я его замечу?

– Проследить, куда идёт, где квартирует. И сразу же ко мне. Адрес я вам укажу. Если меня не будет, обратитесь к моему помощнику Полю… о, да он как раз идёт к нам!

В светлом летнем костюме и такого же цвета цилиндре ближайший помощник Клемана Поль не торопясь шагал по улице, выделяясь своим высоченным ростом. В эпоху молодости Поль жил в Англии, занимался боксом и даже делал успехи. Но однажды в драке в портовой таверне кого-то отправил на тот свет и, чтобы не попасть в тюрьму, а может, даже и на виселицу, сбежал домой в родную Францию, где уже вовсю гремела революция. Идущий рядом с ним Юзеф Мелешковский (он же Прокопий Мелешко) казался юношей. Подойдя к своему патрону, Поль и Мелешковский молча остановились.

– Что, опять ничего? – не скрывая досады спросил Клеман.

Мелешковский попытался оправдаться:

– Мы обошли весь город, но…

Клеман не дал ему договорить:

– Весь город, весь город… тут и обходить-то нечего. Это не Париж и не Петербург, – укротив свой гнев, он на минуту остановился; потом спокойным тоном произнёс: – Ладно, у меня есть новости получше. Следуйте за мной.

Они вернулись во двор особняка Грабовского, прошли к сараю. Убитый Гнат по-прежнему лежал у забора. Лицо его было покрыто старым широким платком. Клеман откинул платок и глянул на Мелешковского:

– Он?

Тот утвердительно кивнул:

– Да, это он привёз донесение и передал казаку.

– Которого ты убил?

Мелешковский ничего не ответил, лишь утвердительно кивнул.

Клеман раздумывал недолго:

– Остаётся самое главное – поймать русского шпиона, который под видом офицера или ветеринара ходит где-то рядом, – изрёк он и добавил: – Походите, пан Мелешковский ещё пару часов по городу. Может, и встретите его. А до имения Мазовецких я вас довезу. Моя карета будет ждать вас здесь, у дома градоначальника.

* * *

В заборе была небольшая щель, и он всё видел. Он сразу узнал элегантно одетого Клемана, видел, как тот и градоначальник Грабовский подошли к сараю, как появился Гнат, как он пытался убежать, пока Дюран не произвёл выстрел, оказавшийся смертельным. И вот он только что стал свидетелем, как Мелешковский опознал Гната и признался в убийстве казака, которым был Алёшка Крутов.

С одной стороны Ярцева скрывал забор, с другой – густой кустарник, обильно растущий от забора вниз, к реке. Ярцев пробрался сквозь чащу начинающих желтеть кустов и устало присел на большой камень на берегу. В нём закипала злость. Он понимал, что ему повезло. Сегодня он собирался проникнуть во двор Грабовского благодаря лазу в заборе, и если бы пришёл минут на десять раньше, его бы обнаружили в сарае. А так… Впрочем, на всё воля Божья.

Ярцев стал перебирать в памяти услышанные имена. Дюран, адъютант Удино – это имя ему известно. Другой француз Клеман, барон Клеман – похоже, он за главного. Клеман… где-то он слышал это имя. Хорошо говорит по-русски, значит, жил в России. Стоп! А не о нём ли упоминал Закревский на их последней встрече в Петербурге в Особенной канцелярии? Тогда Закревский поведал ему историю с фальшивой 100-листовой картой Российской империи – эту карту выкрала французская разведка накануне войны. Да-да, конечно, это тот самый Клеман из посольства Франции, ближайший помощник посла Лористона! Следующая фамилия – Мелешковский. Это он, сволочь, проник в больничную избу под именем Прокопия Мелешко, а потом, убив Крутова, перехватил донесение полковнику Мещерину. Похож, хоть и без бороды. «Грязный убийца, собрался меня поймать, – Ярцев сжал кулаки. – Посмотрим, кто кого поймает!»

Он поднялся. Вечерело. Стоял конец сентября. От реки тянуло холодом.

* * *

На башне монастыря иезуитов пробило шесть. Юзеф Мелешковский понял, что пора заканчивать хождение по улицам – ноги еле двигаются, а карета его ждёт. Да, похоже, бесполезно его занятие. В городе большое количество солдат и офицеров, ходят группами, греются у костра. Попробуй, найди среди них того, кто является русским шпионом. Всё, хватит на сегодня. Завтра барон Клеман, у которого он на службе, снова отвезёт его в этот чёртов Полоцк на весь день.

Чтобы сократить путь, он решил пройти наперерез через небольшой пустырь. Внезапно из-за деревьев показалась человеческая фигура, преградившая ему дорогу. Мелешковский остановился, а когда окинул взглядом человека в военной форме, стоявшего перед ним, то почувствовал, что его усталые за день ноги подкосились. Это был тот, кого он искал! Получилось же наоборот: этот таинственный офицер нашёл его. Значит… значит, за ним следил.

– Ну, здравствуй, Прокопий Мелешко, – с насмешкой в голосе произнёс Ярцев. – Вижу, ты вылечился от недуга и даже бороду сбрил.

Юзеф Мелешковский стоял как вкопанный.

– Молчишь? А по ночам тебе не снится казак, которого ты убил? – наступал Ярцев.

– Что вам угодно? – управляющий графа Мазовецкого тяжело дышал и еле выговаривал слова.

Ярцев достал пистолет, взвёл курок:

– Мне угодно всадить пулю в твоё поганое тело!

…Клеман почувствовал, что нервничает. После условленного часа, который отметил звоном колокол на башне, прошло минут пятнадцать, а Мелешковского всё не было:

– Поль, у меня плохие предчувствия. Почему ты оставил его одного?

Верзила Поль безмятежно смотрел на порхающих с ветки на ветку птиц.

– Куда ему деваться, придёт, – пожал он плечами.

В это время совсем недалеко раздался выстрел.

…Мрачным взглядом смотрел Клеман на своего мёртвого агента. Юзеф Мелешковский полулежал, опираясь плечами на ствол раскидистого тополя. Рот его был широко раскрыт, словно он в последние секунды жизни хотел вдохнуть как можно больше воздуха. А глаза… в них отражался дикий страх, очевидно, перед тем, кто в него стрелял.

Выстрел слышали многие, и вокруг убитого быстро образовалась толпа, в основном из военных. «А этот русский неплохо работает», – подумал Клеман и, отойдя в сторону, подозвал Поля.

– Немедленно иди к коменданту города. Попроси от моего имени трёх-четырёх солдат и организуй охрану особняка Грабовского.

– А что, градоначальника хотят кокнуть? – спросил Поль со знанием дела.

«Ну почему меня окружают одни болваны?» – подумал Клеман и стал разъяснять:

– Сам Грабовский никому не нужен. А вот повар его Збышек остаётся единственным свидетелем, кто видел русского шпиона в лицо. Мы должны обеспечить его безопасность во что бы то ни стало!

Клеман ошибся. К его великой радости повар Збышек окажется не единственным свидетелем, кто видел Донадони-Ярцева в лицо.

* * *

Чезаре Конти не то стонал, не то причитал:

– Всё пропало, Донадони, всё пропало!

Ярцев подавил усмешку, которая всегда у него возникала от панических речей своего старшего напарника, и с серьёзным видом спросил:

– Что с вами, дорогой Чезаре? Что пропало? Где пропало?

– Да всё пропало! – Конти обильно жестикулировал руками. – Этот негодяй Сен-Сир посылает меня в Вильно инспектировать запасы продовольствия и фуража. Да он издевается надо мной! Вместо того чтобы показать мне, интенданту корпуса, запасы, хранящиеся в монастыре, на которых он сидит, как курица на яйцах, так он решил ещё спровадить меня подальше от своих глаз. Это негодяй, это негодяй…

Когда Чезаре Конти начинал возмущаться и размахивать руками, его трудно было остановить. Ярцев попытался это сделать:

– Не понимаю, полковник, причину вашего беспокойства, – с невозмутимым видом пожал плечами он. – Бои в окрестностях Вильно не ведутся, никто не будет покушаться на вашу жизнь.

– На нашу жизнь, – поправил Конти. – Если мне доведётся ехать, вы поедете со мной.

«Только этого мне недоставало», – подумал Ярцев и, изобразив удивление, сказал:

– Но у нас же здесь ценности.

– О, Донадони, наши с вами мысли, как всегда, совпадают. Но как, как мне отбиться от этой чёртовой поездки? Не выполнить приказа командующего я не могу.

– Есть одна идея.

– Какая?

– Заболеть и лечь в больницу.

– Что-о? Вы хотите меня чем-то заразить?

– Ну что вы, дорогой Чезаре. Как вы могли такое подумать? Для всех днём вы будете больным, а вечером вернётесь к себе. И уверяю вас, это никто не заметит.

Конти аж присел на единственный стул:

– Забавно… Но кто мне это обеспечит?

– Один мой хороший приятель.

– Вы уже успели завести приятелей?

– Успел.

– А этот приятель, случаем, не женского пола?

Ярцев рассмеялся:

– Дорогой Чезаре, вы хотите слишком много знать. Так как, согласны?

Конти понял, что у него нет выбора, и утвердительно замотал головой:

– Согласен. Согласен… Но сознайтесь, что ваш приятель – женщина…

* * *

Выйдя из тёмных стен дома, где квартировал и прятал ценности Конти, Ярцев поневоле зажмурился. Несмотря на конец сентября, солнце светило по-летнему. Отдохнуть бы… Да нет, надо срочно повидать Витковского.

Разговор с Чезаре Конти лишь на несколько минут отвлёк Ярцева от тяжёлых мыслей. Работать, собирать сведения о французской армии становилось всё труднее и труднее. Во-первых, не стало Гната. А это потеря, да ещё какая. Во-вторых, сарай для прослушивания уже использоваться не может. К тому же Сен-Сир, если и надумает проводить военный совет, то сделает это в своём монастыре. В-третьих, он, Донадони-Ярцев, остался без связи со штабом корпуса. О больничной избе знает французская контрразведка, и находиться там опасно. Крутов убит, а Михалыча и Лугового он давно не видел. Живы ли они? Ну почему, почему Мещерин не посылает никого сюда, в Полоцк, на связь?

Сведений от агентов доктор Витковский собрал немало – несколько раз они вдвоём отмечали на карте места укреплений французов. Сен-Сир, похоже, о наступлении не помышляет, готовится к обороне. Значит, рассуждал Ярцев, Витгенштейн со своим корпусом, наоборот, готовится к наступлению. А раз так, карта, где отмечены французские позиции и указаны укрепления, ох, как бы пригодилась. И ещё: при штурме Полоцка надо первым делом захватить монастырь, оставить французов без продовольствия и фуража. Знают ли в штабе русского корпуса, что хранится в подвалах монастыря?

Он шёл, размышляя о своих делах. Неожиданно за спиной послышался лёгкий шум. Ярцев остановился. Певучий женский голос оторвал его от мрачных мыслей:

– Здравствуйте, граф.

Этот голос Ярцев где-то слышал, поэтому невольно обернулся. Золотистые локоны, загадочный, с едва заметным прищуром взгляд голубых глаз… И даже платье и шляпка на ней те же, что и во время их июльского знакомства – всё для поездки в экипаже. Вот только шаль другая, шерстяная, цвета бордо. Это объяснимо: на дворе конец сентября. Нет, он не ошибся, с этой женщиной он знаком. Это графиня Мазовецкая. И карета знакома, и даже колесо, которое он помогал снимать почти три месяца назад в Петербурге и порезался.

– Неужели, граф, вы меня не узнаёте? – повторила Мазовецкая и, изобразив удивление, добавила: – Вы теперь служите в армии Бонапарта?

К такому повороту событий Ярцев не был готов. Ещё немного – и он подошёл бы к ней, поцеловал руку, вдохнул запах её духов… Но нет, надо взять себя в руки…

– Я плёх говорить русский… – театрально произнёс Ярцев и тут же на чистом французском поправил: – Извините, мадам, но вы меня с кем-то спутали. Да, я служу в армии Франции, меня зовут капитан Донадони. Чем могу быть полезен?

Не то разочарование, не то злорадство появилось на её миловидном лице:

– Простите, но вы так похожи на одного человека…

* * *

Сентябрь 1812 года, последние дни. Уже отгремели Смоленское и Бородинское сражения, ушёл в историю военный совет в Филях. Ещё немного – и занявший Москву и пробывший в ней меньше месяца Наполеон поймёт, что попал в ловушку и очутился перед угрозой полной блокады Москвы русскими войсками.

На северо-западе России, где сражался корпус Витгенштейна, тоже произошли изменения. В конце августа – в начале сентябре в корпус влились дружины Петербургского и Новгородского ополчений.

Историческая справка

30 августа начальник Петербургского ополчения докладывал царю, что «15 дружин Санкт-Петербургского ополчения, будучи совсем готовы, могут выступить в поход будущего сентября 2 числа». На следующий день по дружинам ополчения были разосланы знамёна и устроен парад.

Петербургское ополчение выступило в распоряжение Витгенштейна двумя отрядами последовательно один за другим 3 и 5 сентября 1812 года. Первый отряд численностью в 5575 человек выступил под командованием сенатора Бибикова и должен был 25 сентября прибыть в Себеж. В Царском Селе к нему были присоединены два эскадрона Гродненского и Польского уланских полков. Поход начался в тяжёлых условиях. Погода была дождливой, воины шли по колено в грязи. Несмотря на это, настроение ратников было боевое, над колоннами разносились солдатские песни.

«25 сентября в отряд явился командующий корпусом генерал Витгенштейн и устроил смотр, который доставил ему немалое удовольствие», – писал впоследствии генерал Штейнгель. Ратники своим воинственным настроением, которого командующий не ожидал от вчерашних пахарей, студентов и разночинцев, внушали уверенность в их боеспособности. Однако, учитывая неопытность их в военном деле, Витгенштейн разместил дружины по полкам регулярных частей в качестве их резервов.

2-й отряд Петербургского ополчения численностью 7 тысяч человек выступил из Петербурга под командованием генерал-майора Бегичева. В Гатчине к отряду был присоединён 2-й морской полк. Воины рвались поскорее сразиться с врагом. В отдельные дни отряды совершали переходы до 40 вёрст.

Что касается Новгородского ополчения, то 14 сентября из Новгорода в Себеж выступила бригада под командованием графа Головина численностью в 2435 человек. 22 сентября выступила 2-я бригада под командованием полковника Погребова, в составе которой было 2454 человека. Шесть дружин Новгородского ополчения назначались для усиления вновь формируемого корпуса генерал-майора Новака.

А 10 сентября для усиления прибыл Финляндский корпус генерал-лейтенанта Штейнгеля. Однако пошатнувшееся здоровье заставило его написать прошение императору об отъезде из армии и возвращении в Финляндию. Александр I просьбу удовлетворил, а Штейнгель сдал командование корпусом в составе 12 тысяч человек генералу Витгенштейну. Теперь под командование Витгенштейна был уже не просто 1-й пехотный корпус, а целая 52-тысячная армия, которой вполне по силам было осуществлять наступательную операцию. А такая согласно рескрипту императора от 31 августа 1812 года во исполнение общего плана действия предполагала Витгенштейну овладеть Полоцком, оттеснив войска Сен-Сира, и соединиться с войсками армии Чичагова.

…Темнело уже заметно раньше, чем в недавние летние дни, поэтому командующий и начальник штаба просматривали карту при свечах. Несколько в отдалении за их действиями наблюдал полковник Мещерин.

Наконец Витгенштейн оторвался от карты и, выпрямившись во весь свой немалый рост, сказал, обращаясь к Мещерину:

– Как видите, граф, мы нанесли на карту все основные места расположения французов вне Полоцка. Низкий поклон тактической, если правильно я её называю, разведке за данные сведения. Но этого мало. Французы перешли к обороне, и нам, чтобы выполнить приказ государя и овладеть Полоцком, очень надобно знать, какие укрепления расположены на подступах к Полоцку и внутри него. И какими силами французы намерены оборонять их.

Сделав небольшую паузу, Пётр Христианович спросил:

– Какие новости от капитана Ярцева?

– Связь с ним, к сожалению, прервалась, – опустив взгляд, ответил Мещерин.

– Давно?

– Примерно месяц-полтора назад. Если вам будет угодно, я готов представить об этом в рапорте.

– Не надо, – прервал Мещерина Витгенштейн. – У меня нет времени обсуждать подобные вопросы. Скажите только одно: он жив?

– Будем надеяться, что жив.

В разговор вмешался Довре:

– Нужно срочно восстановить с ним связь

– Сделаем всё возможное. Для этой цели я готовлю своего человека.

– Кто он? – поинтересовался Витгенштейн. – Его звание, должность?

– У него нет ни звания, ни должности. Это женщина, крестьянка.

* * *

– Как ваша нога?

– Благодаря вам, пан Витковский, и вашей помощнице, пани Кристине, моя нога в полном порядке, – бодрым голосом отрапортовал Ярцев. – И ещё: низкий поклон за спасение моего напарника.

Доктор с удивлением посмотрел на Ярцева, но, вспомнив, улыбнулся:

– Это вы насчёт полковника Конти?

– Совершенно верно.

– От чего же я его спас?

– От поездки в Вильно по дорогам, где орудуют русские разбойники, – рассмеялся Ярцев в ответ.

Витковский тоже пребывал в весёлом настроении:

– Готов с вами согласиться. Когда я положил его в больницу, он благодарил меня так, как будто я спас его от тюрьмы.

Они расположились за столом. Ярцев достал плоскую серебряную табакерку, вынул сложенный в несколько раз лист и развернул на столе. Это была карта Полоцка и его окрестностей с нанесёнными знаками расположения французских воинских частей, укреплений и складов.

– Можете к этому что-нибудь добавить? – спросил Ярцев.

Витковский внимательно осмотрел карту.

– Пожалуй, ничего.

Первое время он слабо разбирался в условных обозначениях, которые на неё наносились. Но по мере общения с Донадони-Ярцевым разбираться стал лучше и даже мог дать свою оценку обстановки в окрестностях города. А единственную карту Полоцка и ближайших к нему уездов Ярцев хранил как зеницу ока, понимая, что для штаба корпуса она будет представлять большую ценность. Поэтому держать в доме табакерку с картой боялся, мало ли что: вдруг, к примеру, пьяный Еремей спалит дом. Поэтому для хранения выбрал место за поленницей дров у сарая в пустой банке из-под краски.

Ярцев склонился над картой. Если Сен-Сир готовится к обороне, то это значит, что Витгенштейн готовится к наступлению. Вот только когда? Сколько ещё ждать?

– Что передают агенты в последние дни? – поинтересовался он.

– От пана Радзевича вестей никаких, его ресторацию закрыли. Ярослав, как и многие жители, согнан французами на строительство редутов. Фёдор…

В это время в комнату вошла сестра Витковского Магда:

– К вам больной, – обратилась она к брату.

Витковский подошёл к окну. Со второго этажа легко просматривалось всё, что происходило у ворот.

– А вот и он, лёгок на помине.

– Кто он?

– Агент Фёдор, – пояснил Витковский, и на лице его заиграла едва заметная улыбка.

Витковский попросил Ярцева переждать некоторое время в соседней, прилегающей к его кабинету, маленькой комнатушке, а когда тот удалился, приветствовал вошедшего посетителя словами:

– Ну, куда же ты пропала, голубушка… Здравствуй, здравствуй…

Через щелку неплотно закрытой двери Ярцев стал наблюдать. Если агентов Радзевича и Ярослава он видел и не раз, то Фёдора, о котором особо хорошо отзывался Витковский, как об агенте, приносящем ценнейшие сведения, предстояло увидеть впервые.

Так вот каков этот Фёдор, точнее – Федора… Белая, украшенная вышивкой рубашка, суконная юбка, фартук под цвет рубашки, аккуратно подпоясанный на талии; волосы убраны под чепец. От неожиданности увиденного, Ярцев аж зажмурился: это же женщина-крестьянка, причём немолодая!

– Доброго здоровья, пан Витковский, – произнесла женщина в ответ и, слегка поклонившись, протянула предмет, похожий на небольшую трубочку. – Это вам от полковника Мещерина.

Витковский вынул содержимое из трубочки, прочитал. Потом по-отечески обнял её за плечи:

– Какая ж ты молодец. Спасибо. Ступай. И да храни тебя Бог.

Она ушла, и ошеломлённый увиденным Ярцев тотчас вышел из комнатухи в кабинет Витковского:

– Кто такая?

Витковский виновато вздохнул, понимая, что об агенте в женском обличье должен был сообщить ранее.

– Федора Миронова, крестьянка из села Погурщина Полоцкого уезда. Под предлогом купли-продажи продуктов неоднократно изучала расположение французских войск, места сосредоточения их артиллерии, складов, штабов.

– Крепостная?

– К сожалению, да.

Историческая справка

После войны владевший Федорой Мироновой, как крепостной крестьянкой, польский помещик распорядится выпороть её за то, что она посмела помогать русским, а затем продаст несчастную в другой уезд. Возмущённая такой несправедливостью, Федора отправится искать правду в Санкт-Петербург. За неё возьмутся ходатайствовать Витгенштейн и командующий головным отрядом при штурме Полоцка генерал Властов. В результате Федора со всей её семьёй будет освобождена от крепостной зависимости, получит серебряную медаль и 500 рублей – значительную для того времени сумму.

– Что в послании? – спросил Ярцев.

– Всё что в послании велено передать лично вам, – Витковский протянул Ярцеву листок из трубки. В нём говорилось: «Срочно нужны сведения об укреплениях на подступах к Полоцку и внутри, а также о местах возможной понтонной переправы. Срок 2 суток. Потом возвращайтесь». Подписи не было, но Ярцев хорошо знал почерк Мещерина. Сердце радостно забилось: через двое суток он будет у своих! Впрочем, почему через двое суток? Он и сейчас готов. На карту города и окрестностей нанесено всё, о чём он знал: укрепления, склады и сосредоточения французских войск. И глубину реки, и ширину её в различных местах он знает. Примерно… нет, надо точнее: от быстроты наведения понтонных мостов будет зависеть успех сражения.

* * *

В небольшом парке усадьбы Мазовецких война не чувствовалась. Здесь царила тишина. Лишь птицы изредка нарушали её, прячась в пожелтевшей листве вязов и тополей. Прогуливаясь, Элеонора Мазовецкая пребывала в хорошем настроении: шутила. Вспоминала петербургскую жизнь. Настроение её спутника было совсем другое.

– Что с вами, барон, на вас лица нет, – не выдержав, спросила Мазовецкая.

– Я своё лицо почти потерял, – горько усмехнулся Клеман. – Мне довелось в молодости побывать в Китае. Так вот, у них есть выражение «потерять лицо», что означает опозориться, проиграть.

Они шли не спеша по дорожкам парка. Осеннее солнце неохотно пробивалось сквозь кроны и листву деревьев.

– Опозориться? Барон, вы так жестоки по отношению к себе?

– А что вы хотите, графиня, у меня под носом работает русский шпион, а я больше месяца торчу в этом проклятом Полоцке и не могу его поймать. – Клеман повысил голос: – Что я скажу императору! Как буду смотреть ему в глаза!

Мазовецкая остановилась, обратила взор на своего спутника:

– Что я слышу: русский шпион? Мне, барон, как близкому другу, вы могли бы об этом сообщить ранее. Вдруг я могу вам быть чем-нибудь полезным?

– Принимаю обвинения в свой адрес, но не понимаю, чем вы мне можете помочь?

Мазовецкая оживилась:

– И всё-таки, барон, какие приметы этого русского шпиона?

– Я видел его, если, конечно, это он, всего один раз. Каких-то особых примет не отметил: выше среднего роста, брюнет, лицо загорелое, носит мундир капитана французской армии, но может появляться и в гражданском костюме. Есть у меня подозрения на некого капитана Донадони из окружения интенданта Конти, но это только подозрения, нужны доказательства.

Клеман сделал шаг вперёд, но Мазовецкая продолжала стоять на месте. Глаза её блестели, на лице обозначилась торжествующая улыбка:

– А у меня доказательства есть.

Клеман замер:

– Что-о-о?

– Да-да, дорогой барон, доказательства, какие вы имеете в виду, у меня имеются. Я не сомневаюсь, что этот Донадони и есть русский шпион. Кстати, настоящее имя его граф Ярцев, он капитан русской армии.

Недоверчивый взгляд Клемана сменился не то восхищением, не то испугом. Слова, которые он услышал, произнесла его лучшая ученица.

– Но откуда? Откуда у вас столь уверенные утверждения?

– О, барон, я считала, что разведчик вашего уровня знает всё обо всех. Оказывается, не всё. Вы до конца не изучили женскую натуру. Если женщине понравился мужчина, она отличит его из тысячи других.

– Вот как? Вы говорите загадками, графиня.

Они присели на лавочку, и она подробно поведала ему историю знакомства в Петербурге с русским капитаном, который помог починить карету, и о встрече двухдневной давности здесь, в Полоцке.

– Вы уверены, что это был один и тот же человек? – усомнился Клеман.

– Повторяю, женщины в таких случаях не ошибаются.

Немного помолчав, Клеман сказал:

– По слухам, итальянец Донадони, если он настоящий, знаком с самим принцем Богарнэ. Чтобы арестовать его, нужны не предположения, а веские доказательства.

Мазовецкая продолжала загадочно улыбаться:

– Мой брат, пан Тадеуш, уехал в Вильно. Я одна, скучаю. Если вы останетесь до утра, я приведу сам эти доказательства.

– На что вы намекаете?! – почти вскричал Клеман. – Вы что, провели с русским капитаном ночь?

– Остыньте, барон, вы не угадали.

– Тогда приведите мне доказательства сейчас, немедленно!

Солнечные лучи наконец прорезали листву деревьев, осветив лица сидящих. Золотая осень напоминала о себе.

– Вам, барон, я ни в чём не могу отказать. Слушайте. В Петербурге русский капитан, когда поднимал карету, порезал ладонь правой руки. Порез был глубоким, должен остаться шрам. Но это не всё: чтобы утереть кровь и перевязать, я дала ему свой носовой платок с четырьмя алыми розами по углам. Мужчины такие реликвии не выбрасывают.

– Кроме вас его кто-нибудь запомнил?

– Запомнил, кучер. Они вместе меняли колесо.

– Веские аргументы в доказательстве, кто такой этот Донадони… как вы назвали по-русски…

– …граф Ярцев, капитан 6-й артиллерийской бригады Финляндского корпуса.

Клеман поднялся, поцеловал Мазовецкой руку:

– Преклоняюсь, графиня…

На посланника Наполеона Мазовецкая смотрела взглядом победителя:

– Так вы останетесь или нет?

Если бы на её месте был другой человек, Клеман, обременённый заботами, тотчас бы сел в свою карету и погнал в сторону Полоцка. Но в данный момент…

– Я тоже вам, графиня, ни в чём не могу отказать, – тихо произнёс он и впервые за время их общения улыбнулся.

* * *

В свободное от пьянства время Еремей занимался рыбалкой – не питаться же одной кашей, тем более, что овощи с огороды уже были съедены. Еремей был местный, знал все заводи и омуты на Двине. Поэтому за два наполеондора охотно согласился помочь Ярцеву прощупать дно.

Едва они вышли со двора, как им встретилась Кристина. Ярцев вежливо поклонился, но встретил в ответ недоумённый взгляд – он был в гражданском костюме, в котором появлялся во дворе градоначальника Грабовского, как «ветеринар».

Лодка тихо отчалила от берега, и они занялись промером дна. Чтобы не вызвать подозрений, захватили обычные удочки. Сначала определяли глубину фарватера, а в местах, где она была минимальной, делали промеры по поперечным сечениям.

Как в таких местах измерять глубину реки, Ярцев знал – он же командовал пионерной ротой. Он соорудил гидрометрическую штангу-намётку, представлявшую собой пятиметровый деревянный шест, сделал разметку длины, а на конец шеста прикрепил железный башмак, который предохранял штангу при ударах о дно. По результатам промеров глубин Ярцев делал рисунок поперечного профиля реки. Для этой цели он захватил с собой листы бумаги и плоскую дощечку, на которой рисовал профиль дна.

Трудиться пришлось много, приходилось грести и по течению, и против. Но дело шло. А Еремей, пока Ярцев делал замеры и отметки на листе бумаги, умудрился поймать несколько окуней.

…Усталые возвращались они домой. Ярцев открыл дверь ворот, сделал шаг, другой и… Ему путь преграждал барон Клеман, в тёмно-коричневом фраке, цилиндре и с пистолетом наизготовку. Чуть поодаль от него справа и слева стояли двое солдат с ружьями. Ярцев инстинктивно обернулся назад – за его спиной красовался здоровенный детина, тоже в штатском. Оружия при нём не было или не было видно. Впрочем, увесистые кулаки Поля могли сработать не хуже холодного оружия.

– Капитан Донадони, вы арестованы, – строгим голосом по-русски произнёс Клеман.

У Ярцева ёкнуло сердце. Нет, направленное дуло пистолета и арест не были причиной страха. Табакерка… она спрятана в поленнице дров, и её могут найти. А что касается ареста, то у него на этот случай были предусмотрены так называемые заготовки-легенды. Одну из них он тотчас попытался применить:

– Вы ошиблись, я не Донадони. Я Павел Ухов, племянник купца Ухова, проживаю в его доме, – ответил он и повторил сказанное по-французски.

Но на Клемана это впечатления не произвело:

– Повторяю, вы арестованы! Следуйте за мной и не вздумайте бежать.

Едва они вышли за ворота, как к ним подкатила карета. Ярцева втолкнули вовнутрь. Справа от него сел Клеман, слева Поль. Сзади на ступеньках кареты расположились двое солдат.

Садясь в карету, Ярцев успел обратить взор на стоящий рядом дом доктора Витковского. Ему показалось, что со второго этажа дома за происходящим наблюдали.

* * *

Тюрьмы, как таковой, в 1812 году в небольшом уездном Полоцке не существовало. Если кто-то и совершал преступление, его отправляли в губернский Витебск. Там были и суд, и тюрьма. Но для тех, кого арестовывала французская военная жандармерия, место в Полоцке нашлось. Это было одноэтажное, метров пятьдесят в длину, кирпичное строение с решётками на окнах и сводчатыми потолками. Оно располагалось во внутренней части Нижнего замка. Если внешняя часть замка, включая башни и стены, была деревянная, построенная ещё во времена Ивана Грозного и восстановленная после нескольких пожаров, то во внутренней части имелись многочисленные каменные постройки. До войны в них располагался русский гарнизон, а после занятия города войсками Наполеона – французский. Но воинам Великой армии пришлось потесниться в пользу военно-полевого суда и жандармерии – надо же где-то содержать дезертиров и мародёров, в основном не французов. Грабителей и воров никто во внимание не принимал, хотя иногда и они подвергались аресту.

«Чёрта с два отсюда сбежишь», – подумал Ярцев, когда за ним захлопнулись двери камеры. Но в одиночестве он пробыл недолго, вскоре появился Клеман. Высокий, представительный, в тёмно-коричневом фраке и цилиндре, он выглядел победителем. Вместе с ним в камеру вошёл было Поль, но Клеман кивком головы велел ему оставаться за дверью.

В холодной камере не было ничего, кроме покрытой соломой широкой лавки-кровати в виде нар и деревянного стула. Ярцев присел на лавку, Клеман расположился на стуле. С минуту барон рассматривал человека, которого он так долго искал и выявил только благодаря графине Мазовецкой. Потом заговорил:

– Как мне вас называть? У вас несколько имён.

– Для начала неплохо было бы представиться, – услышал он в ответ.

– Во-первых, здесь вопросы задаю я, – жёстким голосом произнёс Клеман. – А во-вторых, как меня зовут, не имеет для вас никакого значения. Итак, ваше имя?

– Не понимаю, – пожал плечами Ярцев. – У меня одно имя, которое назвал я вам при аресте – Ухов. Я племянник купца Ухова, ловил рыбу вместе с его слугой Еремеем. В чём моё преступление?

Едва заметная улыбка на лице Клемана стала шире:

– Ну-у, господин Ухов, быстро же вы забыли, что в Полоцк прибыли, как капитан Донадони. Или не так?

– При чём здесь Донадони? Я Ухов.

– Может быть, пригласить для опознания полковника Конти?

Ярцев внутренне напрягся. Неужели нашли? Но, не подав виду, пожал плечами:

– Я не знаю никакого Конти. Но если вам угодно, можете пригласить.

Минута, другая, третья…Колокольчик в руке Клемана не звенел, в камеру он никого не приглашал. Ярцев понял, что барон блефует, и воспрянул духом. «Ты Конти сначала найди, – говорил его взгляд. – Конти сейчас „лечится“ в больнице у доктора Витковского, и об этом знают только двое: доктор и я».

«А он не прост, этот русский», – подумал Клеман. Он действительно пытался найти интенданта Конти, но тот как в воду канул. А больше в корпусе никто Донадони не знал как офицера. Правда, были исключения: маршалы Удино и Сен-Сир. Но не вызывать же их для очной ставки? Да и видели они Донадони мельком.

– Следующий вопрос. Зачем вы наведывались в дом градоначальника Грабовского?

На лице Ярцева появилось удивление:

– Я? В дом Грабовского? Что за мистика?

На этот раз колокольчик в руке Клемана зазвенел. На пороге, нагнувшись, чтобы не задеть дверной косяк, появился Поль.

– Повара ко мне! – скомандовал Клеман.

Когда тот вошёл, барон, развалившись на стуле, выждал паузу, поглядывая то на Ярцева, то на повара Збышека, того самого, из дома Грабовского. На лице повара был нескрываемый испуг: в подобных заведениях с решётками на окнах он ещё не бывал. В отличие от него лицо Ярцева ничего не выражало.

– Скажите, пан Збышек, – обратился к повару Клеман и кивнул на Ярцева: – Вы знаете этого человека?

– Знаю, это ветеринар, приходил к нам, – не раздумывая, пролепетал Збышек.

– К кому он приходил?

– К конюху Гнату, ныне убиенному.

Удовлетворённый ответом, Клеман кивнул на дверь:

– Можете идти.

Ярцев всё это время наблюдал за поваром. Его поразило одно: Збышек, разглядывая во мраке камеры всё вокруг, сильно щурил глаза. И Ярцев пошёл в наступление.

– Одну минуту! Хоть я и арестован, но вы, надеюсь, позволите мне встать. Я ведь безоружен, – обратился он к барону. Тот с безразличием пожал плечами.

Поднявшись, Ярцев прошёл в угол камеры:

– Пан Збышек, встаньте, пожалуйста, в противоположный угол.

Не отошедший от страха повар повиновался, хотя и не понимал, зачем.

– С какого расстояния вы видели ветеринара? – спросил Ярцев.

Збышек замялся:

– Аршин, так с 40… может, с 35…

Ярцев поднял вверх ладони рук:

– Скажите, сколько пальцев на руках вы видите?

Збышек напрягал глаза, всматривался:

Шесть… семь… нет, всё-таки шесть…

– Четыре пальца! Остальные сжаты. А расстояние здесь не 40 аршин, а 10, – торжествующе произнёс Ярцев и, обратившись к барону, добавил: – Как можно доверять показаниям человека с очень плохим зрением? Да в таком наряде, как у меня, ходит каждый второй житель Полоцка, в том числе и настоящий ветеринар.

Как только Поль выпроводил из камеры Збышека, Ярцев опустился на своё место – деревянные нары, сел напротив Клемана. Их взгляды встретились.

– А из вас получился бы неплохой адвокат, – заключил Клеман. – Что ж, первую партию вы выиграли.

– Первую и вторую.

– Да берите хоть десять. А вот наш император считает, что можно проигрывать все сражения, кроме последнего.

– Вы надеетесь выиграть последнюю партию?

– Не просто надеюсь, я её выиграю.

– Тогда ваш ход.

Клеман молчал. Это было в его манере. Перед тем как сказать что-то важное, он всегда делал паузу, словно изучал собеседника.

– В доме, где вы квартировали, обнаружен мундир французского офицера. А в кармане кителя офицерская книжка на имя капитана Донадони. Может быть, хватит отпираться?

Но Ярцев был невозмутим:

– Ну и что такого? До меня в доме моего дяди купца Ухова квартировал какой-то офицер. Куда он девался – не знаю. Возможно, переоделся в штатское и дезертировал.

Клеман пронизывал взглядом собеседника.

– А это вам знакомо? – в руке у него появился кружевной платок с четырьмя алыми розами по углам. На платке были хорошо заметные бурые пятна – следы крови.

– Как же вы так, Донадони, оставить такую улику…

В это время дверь камеры открылась, и на пороге появилась Мазовецкая; без приглашения – такие, как графиня Мазовецкая, не привыкли ждать.

– Граф Ярцев? Вот и новая встреча, капитан. Как жаль, что она в таком месте.

Мазовецкая, улыбаясь, протянула руку для поцелуя, но Ярцев с места не поднялся.

– Кстати, как ваша рука, – продолжала графиня. – Надеюсь, не даёт о себе знать?

И Ярцев понял, что проиграл. Досадный, нелепый случай! Угораздило его тогда в Петербурге поднимать карету и порезать руку.

Он вспомнил слова Закревского: «Будь осторожней с женщинами, капитан». Закревский оказался прав. Его разоблачили две женщины. Первая распознала в нём русского в форме французского офицера, но настоящего имени не знала. Вторая назвала его настоящее имя и воинский чин. Если первой он готов простить всё на свете, то второй…

– Я не желаю видеть вас, графиня, – холодно ответил он.

* * *

Мазовецкая молча удалилась. Улыбки на её миловидном лице уже не было. Клеман пошёл её проводить, и Ярцев остался один. То, что Клеман его покинул, пусть даже ненадолго, было ошибкой барона. Ярцев сумел собраться с мыслями: «Проиграл, проиграл… Ну, это мы ещё посмотрим, – нашёптывал он себе. – У меня тоже есть свои козыри, вернее, один. Последнее сражение ещё впереди!»

Вернувшись, Клеман смерил арестованного взглядом:

– Так Ярцев вы или Донадони? Ваша дальнейшая судьба зависит от признания. Если вы граф Ярцев, капитан русской армии, то будем считать, что вы военнопленный, и к вам отношение самое благоприятное. Если вы продолжаете настаивать, что вы Донадони, то вы предатель, хуже дезертира. Вы собирали сведения о нашей армии, о строительстве укреплений, о глубине реки… да-да, я не оговорился, мы сегодня с утра следили за вами… Собирали сведения, чтобы передать русскому командованию. А предателя ждёт только одно: военно-полевой суд и расстрел. Объяснение, что вы племянник купца Ухова, несерьёзно. Я не настолько глуп, чтобы в это поверить.

Клеман лукавил. Во французской армии право на плен имел не всякий: его не имели шпионы, действовавшие в расположении неприятеля, переодетыми в его форму или штатское платье. Пленными в те времена считался человек, взятый на поле боя в форме своей армии с оружием в руках или сдавшийся вместе с гарнизоном крепости. Ярцев это знал и молчал. А что ему оставалось делать? Но мысль работала: «Они знают, что я собирал сведения об их армии. Ну и где эти сведения? Обыск произвели, но табакерку с картой не нашли. Иначе Клеман заимел бы ещё один козырь против меня. И, наверное, главный».

– Сколько времени вам дать на размышление? – приняв молчание Ярцева за растерянность, спросил Клеман. – Полчаса? Час?

Ярцев прервал молчание. Не спрашивая разрешения встать, как несколько минут назад, он бодро поднялся и сделал несколько шагов по камере:

– У меня нет времени на размышление. Давайте лучше сыграем по-настоящему последнюю партию. Но теперь первый ход за мной.

В ответ Клеман глубоко вздохнул, что означало: зря теряем время. Но Ярцева остановить уже было нельзя:

– Барон Клеман, вы офицер и я офицер. Если вы сохраните мне жизнь, я поведаю вам тайну, очень и очень важную для вас.

Услышав, что его назвали по имени и титулу, Клеман вздрогнул. Русскому шпиону он не представлялся ни в момент ареста, ни сейчас, ведя допрос. Этот русский знает, кто он такой! Получается, он, барон Клеман, личный посланник императора, имеет дело не с простым шпионом, а с опытным разведчиком, равным ему.

Теперь уже Клеман погрузился в раздумья.

– Я готов дать такое слово, – наконец произнёс он. – Но прежде хотел бы услышать, что это за тайна.

Ярцев снова присел на нары. Молча смотрел на выражение лица своего противника. Потом, словно боясь, что его могут услышать, заговорил почти шёпотом:

– Секретная столистовая карта расположения войск, складов и дорог Российской империи, которую вы выкрали накануне войны, была фальшивой. Завербованному человеку из Депо карт вы хорошо заплатили, но получили он него медные оттиски на фальшивую карту. Понятно, кое-что на ней соответствовало действительности, но и многое было обманом. Интересно, ваш император понял это или нет?

Ярцев продолжал наблюдать за выражением лица барона. Странно: сначала на нём он прочитал не то удивление, не то испуг. Затем в глазах появился блеск и даже… радость от услышанного.

Этому было объяснение. Ярцев, как и начальник Особенной канцелярии полковник Закревский, поведавший ему эту тайну, не могли знать, что столистовую карту в Париж доставлял не Клеман, а желавший выслужиться перед Наполеоном посол Лористон. И ещё: Ярцев не догадывался, что Клеман ненавидит Лористона и будет рад его промаху с картой.

Барон Клеман молчал, но мысль работала. Этот Ярцев никогда не признается, кто он на самом деле. Так поступил бы любой высокого уровня разведчик, в том числе и он, Клеман. Значит, Ярцев останется Донадони, которого за предательство полагается расстрелять. И что ему, Клеману, личному посланнику императора, от этого? Нет, Донадони надо сохранить жизнь и в первую очередь как свидетелю истории с похищенной картой. Это будет сильнейший козырь против Лористона. Но это не всё. Чтобы доложить императору о поимке русского шпиона и по возможности затронуть историю с картой, надо иметь на руках материалы, которые этот Донадони намерен передать своему командованию, как и первое, недавно перехваченное донесение. Где эти материалы? Их нет. Дом, где квартировал русский шпион, тщательно обыскали, но ничего не нашли: ни в комнатах, ни в подвале.

Но и это не всё. Впереди новое сражение за Полоцк, и он Огюст Анри Клеман, гражданин Французской республики, полковник Великой армии, не должен допустить, чтобы русские воспользовались материалами, добытыми их агентом.

Решение задачи оказалось простым и как будто удачным. В России в таких случаях говорят: убить двух зайцев. Клеман поднялся, оперся руками на спинку стула, словно стоял на кафедре, и негромким голосом произнёс:

– То, что вы сейчас сообщили, для меня действительно важно. Поэтому я, как офицер, выполняю обещание и сохраняю вам жизнь. Но с условием: вы покидаете Полоцк. Через час ноги вашей не должно быть здесь! Если вы попытаетесь вернуться, то будете арестованы как предатель и отданы под суд. А дальше… сами знаете, что…

Ярцев хотел в ответ возразить, но Клеман не позволил:

– Никаких возражений! Приговор, как говорят в суде, окончательный и обжалованию не подлежит.

То, что задумал Клеман, было на удивление просто и объяснимо. Он не сомневался, что русский шпион (Ярцев или Донадони – как его называть, не так уж и важно) имеет тайник, где хранит собранные материалы. А раз так, он вернётся, непременно вернётся за ними – не отправится же он к своим с пустыми руками? Надо будет только проследить и схватить его в момент, когда он откроет тайник и попытается взять то, что спрятал и хранил. А дальше посмотрим, что с ним делать. Сейчас главное – предстоящее сражение. А рапорт императору о похищении фальшивой карты никуда не уйдёт.

…К сторожевому посту на въезде в город Ярцев прибыл в сопровождении «почётного эскорта»: Клеман, Поль и два драгуна, каждый с саблей, двумя пистолетами и ружьём. Их встретил начальник караула, молодой лейтенант, с боевым шрамом на щеке. Клеман предъявил ему какой-то документ, потом кивнул на Ярцева, грустно сидящего на чужом коне:

– Как только этот человек попытается вернуться в город, немедленно арестовать!

Приказ он специально отдал громким голосом, чтобы слышали все, не только лейтенант со своими караульными. И, незаметно глядя на Ярцева, самодовольно усмехнулся: «Теперь уж ты точно вернёшься, только не через этот пост, а другим путём».

* * *

Настроение было скверное. В первую очередь потому, что он назад не мог вернуться. Ярцев не сомневался, что и во дворе, и в доме купца Ухова засада. «Ты хочешь, Клеман, чтобы моя сокровенная табакерка и всё, что в ней, досталось тебе, а я вернулся бы с пустыми руками? Чёрта с два – не получится!» – нашёптывал Ярцев самому себе, покачиваясь в седле. Ярцев вспомнил момент ареста. Ладно, что, причалив к берегу, он успел сунуть за подклад сюртука листок с результатами промера глубины реки. Те, кто его обыскивали, вывернули карманы, но листка там не было.

А тут ещё захромала лошадь. Подсунули…Чёрт! Да и голодный он. Что же делать? Остаётся одно – больничная изба. Правда, там никого нет, зато, наверное, в сарае сохранились запасы продовольствия. Засада? Вряд ли. Кого ловить? Ярцева-Донадони? Нет, его хотят поймать совсем в другом месте. И Ярцев свернул с дороги в сторону больничной избы.

Ехать пришлось недалёко. Вот и деревня, а чуть в стороне больничная изба – опорный пункт разведчиков. Ярцев спешился, привязал коня к дереву, что росло у ворот и замер… из-за забора тянуло дымком. Во дворе больничной избы кто-то был.

Ворота оказались заперты, а калитка открыта. Ярцев медленно прошёл во двор. Никого. Осторожным шагом подошёл он к дому, где не так давно проживали мнимые больные – казаки из его команды. Встал у порога… Вдруг дверь резко отворилась, едва не ударив его. Ярцев отпрянул – на пороге показался человек. Увидев его, Ярцев закричал:

– Алёшка? Крутов? Живой!

– Я, ваше благородие! – улыбался молодой казак; русые пряди сползали из-под шапки ему на лоб.

Едва они прошли в горницу, Ярцев забросал Крутова вопросами. Но тот вместо ответа предложил:

– Не изволите ли отведать кашицы с мясом? Вы, наверное, голодны. А за трапезой я вам всё расскажу.

Гречневая каша с мясом была на удивление вкусной. Ярцев вдруг вспомнил, с каким аппетитом голодный Конти уплетал перловую кашу, сваренную Еремеем. Та была более жидкая и без мяса, а эта – пальчики оближешь.

Крутов поведал о себе. Когда Мелешко ударил его ножом в спину, он упал и потерял сознание. Рана оказалась неглубокой, но крови он потерял изрядно и сильно ослаб. Думал, что отдаст Богу душу. Так бы и случилось, если бы не лекарь Пётр. Он появился вовремя, как будто предвидел, что может произойти убийство. Рану перевязал, а утром подозвал крестьянина Алеся Бойко, с которым соорудили что-то наподобие носилок и отнесли его в дом Бойко. Оставлять раненого, да ещё казака в больничной избе было опасно. Бойко был из вольных. Кроме своего хозяйства занимался народными промыслами, знал грамоту, мог за любого из односельчан составить прошение. Перед самой войной Пётр вылечил его жену от какой-то хвори. Поэтому Алесь не отказал Петру в просьбе спрятать на время раненого казака в своём доме. Благо, что Пётр регулярно приносил продукты из запасов больничной избы. Так и выходили, хотя рана ещё побаливает.

– Да-а, Господь тебя хранит, – покачал головой Ярцев и, видя опущенный взгляд Крутова, дружески усмехнулся. – Ну чего нос повесил? Радоваться надо.

– Какая уж тут радость… Приказ-то я не выполнил, донесение в штаб не доставил.

Ярцев доел кашу, поблагодарил и почувствовал, что ему жаль этого молодого казака:

– Успокойся, на войне всякое бывает. Ты был тяжело ранен, но свой пост, а он у тебя здесь, в больничной избе, не оставил. А поэтому молодец!

– Рад стараться! – вытянулся по стойке «смирно» Крутов и после, сжав кулаки, грозно произнёс:

– Я этого Прокопия Мелешко из-под земли найду! Сочтёмся с гадом!

Ярцев покачал головой:

– Не получится. Я за тебя с ним рассчитался – пристрелил.

Алексей Крутов смотрел на Ярцева тёмными, широко открытыми глазами.

– Жаль… – разочарованно произнёс он.

Пора было переходить к делу.

– Махалыч и Луговой не появлялись?

– Может, и появлялись, когда меня здесь не было.

– Ясно… – вздохнул Ярцев. – Как насчёт лошадей?

– Пока я хворым был, одна пала, но двух других откормил. Теперь они в полном порядке.

– Молодец! А сейчас седлай одну из них и внимательно слушай всё, что я тебе скажу. Задача твоя будет не из простых. Но выполнить её надо любой ценой.

* * *

Ночь была холодная, без ветра. Луна время от времени выглядывала из-за туч, тускло освещая всё вокруг. С берега реки тянуло влагой. Проникнув в город, минуя сторожевые посты, Алексей Крутов легко перелез через изгородь, осторожно прошёл огородом к сараю. Осмотрелся: вроде бы никого. Прислушался: отдалённо доносился шум – строительство оборонительных укреплений продолжалось и ночью. А вот вблизи тишина. Хотя… шаги стали проявляться всё чётче и чётче.

Крутов притаился за углом сарая, но так, чтобы краем глаза видеть происходящее. Всмотрелся… Солдат, держа на плече ружьё с примкнутым штыком, неторопливо вышагивал взад-вперёд с другой стороны сарая, как раз вдоль возвышавшейся поленницы дров.

Снять часового – чего проще для казака, не раз ходившего по тылам противника. Крутов стал уже доставать из ножен кинжал, как вдруг в темноте ночи заметил, что у ворот маячит второй солдат и тоже с оружием. Но и это не всё. Вскоре на крыльцо дома вышел офицер, а с ним человек высоченного роста в штатском. При виде офицера солдаты замерли по стойке «смирно», но тот, сказав что-то по-французски, удалился вместе со своим напарником. Барон Огюст Анри Клеман не сомневался, что расставленная им ловушка сработает и он поймает русского шпиона с поличным. Присутствовать при аресте Донадони-Ярцева Клеман посчитал нужным не в штатском одеянии, а в офицерском наряде. Поэтому и облачился в форму полковника Великой армии, коим являлся: русского агента, капитана, арестовывает полковник – лучше не придумать!

Алексею Крутову оставалось ждать – ждать, когда стоящий у ворот солдат куда-нибудь отлучится. А уж с ближайшим, который у сарая, разобраться не сложно. Но время шло, а ничего не менялось. Крутов стал нервничать. А может, разобраться с двумя? Стукнуть поленом ближайшего солдата, тот вскрикнет. Второй придёт на помощь, и его тоже пристукнуть? Нет, плохо. На крик из дома может выйти третий, и даже четвёртый. А тут надо действовать наверняка. «Ты должен привезти табакерку любой ценой, – напутствовал его Ярцев и добавлял: – Но не торопись. Поспешность разведчику не товарищ». Что делать, что делать… Ждать до утра, когда французы уйдут? А уйдут ли они? Не годится. Даже сейчас, под покровом ночи, скрываться надёжнее.

Вот она, поленница дров, в которой спрятана заветная табакерка, она совсем рядом. Близок локоть – да не укусишь… Надо, чтобы хотя бы на пару минут исчез ближний солдат. А дальний, что у ворот? Он тоже помеха, он всё видит. Нет, плохо, всё плохо…

Помощь пришла неожиданно. Громкий возглас нарушил тишину двора. Затем скрипнули ворота, и возглас превратился в какую-то заунывную песню. От неожиданности Крутов вздрогнул, а маячивший у сарая солдат на миг остановился, а затем исчез в темноте. Крутов вспомнил напутствия Ярцева. Тот среди прочего упоминал и про пьяницу Еремея, в доме которого он квартировал.

А с Еремеем всё оказалось просто. Утром после возвращения с прогулки по реке, он несколько поотстал от Ярцева, привязывая лодку к месту стоянки. А когда появился перед домом, то услышал чужую речь и увидел сквозь щель незакрытых ворот, как арестовывают его квартиранта. И Еремей понял, что следующим арестантом будет он. Бросив вёсла и сумку с уловом, Еремей бросился бежать. Где он пропадал до глубокой ночи и где умудрился напиться – одному Богу известно.

Покачиваясь, Еремей остановился посередине двора и огляделся. Пьян он был изрядно, однако солдата, стоящего у ворот, разглядел. Обычно дома после двух-трёх стопок Еремей мирно заваливался спать. Но в эту ночь доза выпитого была заметно больше, и хранитель дома купца Ухова из тихого пьяницы превратился в буяна и дебошира.

– Ты что делаешь в моём дворе, свинья французская! – заорал он и угрожающе двинулся на солдата. Тот растерялся. Приказ ему был: оставаться незамеченным при появлении во дворе кого бы то ни было, но обратно никого не выпускать. И пока он собирался с мыслями, Еремей выхватил у него ружьё. Второму солдату пришлось выйти из темноты и броситься на помощь. Но Еремею алкоголь добавил храбрости. Взмахнув отнятым ружьём, Еремей вонзил штык солдату в бедро. Тот заорал благим матом, и на крыльцо дома тотчас же выбежали Клеман и Поль.

Видя, что виновник шума не Донадони-Ярцев, которого он так ждал, Клеман пришёл в ярость:

– Взять его! – скомандовал он, указывая на Еремея.

Но Еремей, сам в прошлом солдат, сдаваться не собирался. Раздухарившись не на шутку, он продолжал орать и махать ружьём со штыком.

Выполнить команду Клемана было некому: один солдат валялся на земле, корчась от боли; второй, лишённый оружия, не знал, как быть. Выручил Поль. Резко метнувшись к Еремею, он засадил ему прямым в челюсть, да так, что ружьё отлетело в одну сторону, а Еремей в другую. Боксёрских навыков Поль не утратил.

В темноте во дворе разбираться было сложно. Клеман сделал знак всем зайти в дом. Солдат поднял и подхватил за плечи раненого товарища. Поль потащил за шиворот ничего уже не соображавшего Еремея.

Крутов почувствовал, как бьётся сердце. И он решился. Подойдя к поленнице, сняв несколько чурок сверху, он стал прощупывать пространство между стенкой сарая и дровами. Ага… вот! Он вытащил сначала пустую банку из-под краски, а затем что-то, находившееся в ней и завёрнутое в платок. Развернул – табакерка!

…В тот момент, когда он перелезал через изгородь, во дворе раздались голоса. Но это его уже не волновало. А через несколько минут Алексей Крутов отвязывал своего коня, спрятанного в чаще леса. Дальше – в путь! Как проникнуть в город и выбраться из него, минуя сторожевые посты французов, Ярцев ему подробно объяснил.

* * *

Он шёл, шёл, с трудом пробиваясь сквозь лесную чащу. Ранен он не был, но силы были на исходе. Утром с первыми лучами солнца они с Алексеем Крутовым двинулись в путь к своим. Гнали по дороге, как могли, и поначалу всё шло гладко, пока они не нарвались на жандармский патруль. Патруль состоял из пяти всадников с офицером и предназначался для отлова дезертиров – в первую очередь иностранных солдат Великой армии, – а также бродяг, беглых арестантов и прочих уголовников. Ярцеву и Крутова сделали знак остановиться.

Жандармов Ярцев узнал по жилетам и штанам из жёлтой кожи и синим воротникам с красным кантом. Вчера, когда его конвоировали по территории Нижнего замка, он имел возможность увидеть группу жандармов, отдыхавших после патрулирования. Они разместились кружком, а в центре сидели со связанными руками двое солдат в грязных мундирах и без головных уборов, – очевидно, пойманные дезертиры.

Времени на раздумье не было. Представляться капитаном Донадони, находясь в гражданской одежде и не имя при себе офицерской книжки, было бессмысленно – чем не дезертир? И Ярцев в разговоре с офицером объяснил, что они служат лекарями в больнице и следуют в Витебск.

– Оружие при вас есть? – спросил начальник патруля и как-то подозрительно посмотрел на Ярцева.

– Как тут без оружия, кругом разбойники, – спокойно ответил Ярцев.

На лице офицера мелькнуло злорадство:

– Так, значит, лекарь? А не тебя ли вчера конвоировали в Нижнем замке? Сбежал?!

Сколько секунд было в его распоряжении? Четыре? Три? А может, всего две? Но их Ярцеву хватило, чтобы дать условный сигнал Крутову, означавший: прорыв! Хватило и на то, чтобы выхватить спрятанный под сюртуком пистолет и выстрелить в офицера. Оставшись без командира, остальные жандармы поначалу растерялись и принялись беспорядочно палить из ружей по удаляющимся всадникам. Но вскоре один из них принял команду на себя. В результате четверо бросились в погоню, оставив пятого с раненым офицером.

Кони у французов были лучше. И вскоре Ярцев с Крутовым почувствовали, что их настигают.

– Скачите, Пал Петрович! – закричал Крутов. – Я их задержу.

Ярцев гнал, не оглядываясь, но выстрелы слышал чётко. Один, второй… ещё один… ещё… Потом выстрелы смолкли. А через несколько минут он почувствовал, что лошадь хромает, видимо, пуля задела её. Вскоре она пала.

Ярцев прислушался: за ним никто не гнался и, к великому сожалению, Крутов тоже. Трагизм положения заключался не только в том, что остаток пути ему предстояло идти пешим. Хуже другое: основная часть русских войск, включая штаб корпуса, передислоцировалась с того места, с которого три месяца назад он и трое казаков отправлялись в тыл к французам.

Уже стоял октябрь. Было холодно. Тропа петляла, временами исчезая в лесной чаще. Днём он ориентировался по солнцу и шагал вперёд, делая лишь небольшие остановки, чтобы собрать и пожевать созревшие ягоды шиповника или напиться из ручья. Картуз он потерял, сюртук ободрался. Но он всё шёл и шёл, понимая, что не дойти до своих и не представить хранящиеся у него сведения не имеет права.

* * *

Бивак 6-й артиллерийской бригады Финляндского корпуса генерала Штенгеля, пришедшего на помощь корпусу Витгенштейна, располагался вдоль небольшой речки с чистой водой, скорее ручья, через который в ряде мест можно было перепрыгнуть с берега на берег. К ночи дневной гул, состоящий из звона оружия, мычания волов, ржания коней и говора солдат заметно поутих. Но окрестности продолжали дымиться от бивачных костров.

Огонь костров высвечивал силуэты пушек, смягчал холодную ночь. Небо то покрывалось облаками, то очищалось. Но дождя не было. Офицеры бригады, поужинав из полевой кухни, расположились в своих шалашах, которые заблаговременно соорудили солдаты. Не всем после Финляндии, где они проживали на квартирах, нравилось ночевать в шалашах у костра. Но что поделать: война есть война. А отдых, какой ни есть, необходим. Через несколько часов трубный звук известит подъём, будут разводы по караулам; снова задымятся полевые кухни и начнётся привычная для солдат и офицеров походная деятельность.

Спали не все. Командир бригады полковник Гогнидзе и несколько офицеров сидели вокруг большого костра, подбрасывали сучья и вспоминали былое. Когда к костру подошёл дежурный, Гогнидзе поднял голову и строго глянул на него: что случилось?

– Осмелюсь доложить, ваше превосходительство, нами задержан человек в гражданском.

– Кто таков?

– Говорит наш, по званию капитан.

– Капитан и в гражданском?

– Так точно.

– Оружие при нем было?

– Был пистолет, забрали.

С минуту Гогнидзе раздумывал, потом сказал:

– А веди-ка ты его, братец, сюда, к костру. Посмотрим, что за птица.

Ещё издали, в отблеске костра, было видно, что человек, идущий под конвоем дежурного и двух солдат, шагает из последних сил. Гогнидзе окинул их взглядом, по мере приближения стал всё пристальней всматриваться в облик задержанного. А когда они подошли совсем близко к костру, невольно поднялся:

– Не может быть… Ярцев? Точно, Ярцев, что б мне пропасть!

– Я, ваша светлость. – Ярцев устало улыбался, но было видно, что он едва держится на ногах.

Командир бригады отпустил патрульных и с интересом осмотрел задержанного:

– Что за маскарад? Командир пионерной роты и в таком рванье?

В это время к костру подошли ещё несколько офицеров бригады.

– Ба! Явление второе: те же и граф Ярцев! – воскликнул барон Граббе и обнял Ярцева. – Где же вы, Пал Петрович, пропадали эти два года? Воевали?

– Воевал.

– И где же, позвольте поинтересоваться?

– На той стороне.

– Ничего не понимаю. – Арнольд Граббе пожал плечами и раскурил трубку. – Загадками говорите, граф.

У Ярцева не было желания пояснять свои слова. Он лишь тихо произнёс:

– Я рад вас видеть, барон. И всех вас, господа.

Но Граббе не унимался:

– Вы что, граф, в самом деле с той стороны?

– С той.

– Говорят, там паночки очень даже симпатичные, не то, что финские крестьянки?

В их разговор вмешался Гогнидзе:

– Сознайтесь, что с одной из них закрутили роман?

Ярцев удивился, если бы барон Граббе и князь Гогнидзе спросили что-нибудь иное. На вопрос товарищей по оружию он не ответил, но, видя вокруг знакомые лица, почувствовал, что приходит в себя.

– Господа, поверьте, эти два года мне очень вас недоставало. Может быть, когда-нибудь после войны я расскажу вам, чем занимался эти годы. Но сейчас мне нужен полковник Мещерин из штаба корпуса. Срочно…

В это время к костру быстрым шагом спешил ещё один офицер.

– Пал Петрович, милочка моя, как я рад! – ротмистр Петушков шёл, раскинув руки в стороны, намереваясь, как и Граббе, заключить Ярцева в объятия.

Ярцев устало усмехнулся: неужели опять карточные долги? И словно угадав его мысли, Арнольд Граббе тихо произнёс:

– Берегите бумажник, граф.

Командир бригады словно опомнился.

– Да полно вам, господа, – строгий его голос охладил пыл офицеров от неожиданной встречи. – Чего пристали к человеку, он еле на ногах держится. А ну усадить его, накормить, налить чарку.

На востоке уже светало. Лёгкий ветерок сносил с берёз и осин сухую листву. У изголодавшегося Ярцева не было сил отказаться. Выпив, отведав кашицы с мясом, он почувствовал себя значительно лучше:

– Благодарю, господа, за трапезу. Но поверьте, заклинаю, мне нужен полковник Мещерин!

– Мещерин? Что у вас за дело к нему? – спросил Гогнидзе.

– У меня секретные сведения о французской армии.

Ярцев окинул взглядом собравшихся вокруг. Ему показалось, что его слова никак не подействовали на сослуживцев. Расскажи он что-нибудь вроде знакомства и неожиданной встрече с графиней Мазовецкой или историю о ревнивом градоначальнике Грабовском, все, сидящие вокруг, наверное, слушали бы затаив дыхание.

– Вообще-то штаб корпуса совсем рядом, – пожал плечами Гогнидзе. – Но где мы вам сейчас найдём полковника Мещерина?

В это время к костру неслышно подошёл ещё один офицер. Лицо его было неразличимо в тени от костра:

– Искать не надо. Полковник Мещерин здесь.

* * *

– Слушаю вас, капитан, – негромким голосом произнёс Витгенштейн и окинул взглядом Ярцева.

По дороге в штаб полковник Мещерин сумел найти интенданта корпуса, и Ярцева срочно переодели в офицерскую форму, как и полагалось по чину. Появление в рванье в штабе корпуса среди командования было бы неприлично.

Ярцев склонился над слегка помятой картой, той самой, что хранил в табакерке и с риском для жизни доставил в штаб; взял в руки карандаш, стал пояснять:

– В городе и вокруг него находятся 2-й и 6-й армейские корпуса под единым командованием Сен-Сира. На северной стороне города сооружены 2 редута по 12 орудий, за которыми в глубине оврага протекает речка Полота, впадающая в Двину, – Ярцев указал место расположения редутов на карте. Витгенштейн и Довре склонились, чтобы лучше разглядеть.

– Оборону редутов держит часть Баварского корпуса под командованием Вреде, числом порядка 5 тысяч. Дивизии Мерля и Мезона из 2-го корпуса располагаются на левом берегу Полоты, между городом и укреплением № 7, – Ярцев продолжал пояснять, водя карандашом по карте. – Часть дивизии Мерля также располагается по обе стороны Петербургской дороги впереди укреплений № 4 и № 5. Кавалерия французов сосредоточена на правом берегу Двины.

Ярцев смолк, потом ещё раз показал на карте расположение всех, каких он знал, укреплений и выпрямился по стойке «смирно», глядя на командующего. Пётр Христианович сосредоточенно смотрел на карту, что-то оценивал.

– Ваши сведения, капитан, для нас крайне важны, – заговорил он. – Не скрою, кое-что мы знали, но только кое-что. Что ж, разведка сработала славно.

– Благодарю, ваше сиятельство, – Ярцев склонил голову и тут же добавил: – Простите, но это ещё не всё.

– Слушаю, слушаю, продолжайте.

– Противник испытывает большие затруднения в снабжении продовольствием и фуражем.

– Нам это известно.

– Но в Полоцком монастыре сосредоточены большие запасы всего: и продовольствия, и фуража, и даже боеприпасов.

В разговор вмешался начальник штаба корпуса Довре:

– Так в чём же дело? Почему Сен-Сир их не использует.

– Это стратегические запасы. Их заготовили по личному указу Наполеона на случай отступления и расходовать их можно только с его ведома.

– Выходит, они голодные, едят палых лошадей, а тут такие запасы, – усмехнулся Витгенштейн.

– Выходит, так.

В штабной избе воцарилась тишина. Слышны были лишь шум дождя за окном, да тиканье больших настенных часов.

– Ваши предложения, капитан, – голос командующего корпусом наконец прервал её.

– Во-первых, наступать и как можно скорее. Есть сведения, что на помощь Сен-Сиру идёт 9-й корпус Виктора.

– О приближении корпуса Виктора нам известно. Что касается скорого наступления, то по плану государя нам надлежит занять Полоцк не позднее 10 августа. Так что ваше предложение уместно. Продолжайте…

– Во-вторых, выше города по течению Двины предлагается построить два понтонных моста. Там мелководье, и это упрощает строительство. А у французов вблизи нет артиллерии. Надеяться на главный городской мост через Двину не стоит. Он деревянный, и они могут в любую минуту его поджечь.

– Логично, – согласился Витгенштейн.

– В-третьих, ворвавшись в Полоцк, нужно сразу захватить монастырь с его запасами.

– …если Сен-Сир не успел перенести их в другое место, – заметил Довре.

– Думаю, ему не до этого. А вот уничтожить их он может. И ещё… – Ярцев снова склонился над картой, взял в руки карандаш. – Вот главная улица Полоцка. А здесь стоит дом, который необходимо взять под охрану. В его подвале ценности… награбленные французами ценности. Они принадлежат Российской империи. И среди них, – Ярцев посмотрел на стоявшего в отдалении и хранившего молчание полковника Мещерина, – тот самый ларец, который вы, ваше сиятельство, вручили мне два с половиной месяца назад перед сражением в Клястицах и который я обещал вернуть в целости и сохранности.

Закончив говорить, Ярцев выпрямился, почти по стойке «смирно», перевёл взгляд поочерёдно на командира корпуса, начальника штаба и своего непосредственного начальника, как бы говоря этим: «Господа, я сделал всё, что мог». И вдруг пошатнулся и, чтобы не упасть, ухватился за край стола.

– Что с вами, капитан? – Витгенштейн первым сделал шаг к нему и поддержал за локоть.

– Капитан Ярцев две ночи не спал и сутки голодный шёл по лесу, – пояснил Мещерин.

– Вам надо отдохнуть, капитан, – сказал Витгенштейн и добавил: – У вас есть личные просьбы?

Ярцев ответил, не задумываясь:

– Я совершенно случайно встретил здесь своих боевых товарищей из 6-й артиллерийской бригады. Мы вместе воевали в Шведскую войну. Я бы хотел к ним вернуться.

– В какой должности?

– Командиром пионерной роты, хочу наводить мосты через Двину.

– Что ж, – Витгенштейн обратил взор на Довре. – Сообщите Гогнидзе, что я своим приказом зачисляю капитана Ярцева в состав 6-й артиллерийской бригады Финляндского корпуса в должности командира пионерной роты.

– Разрешите приступить к исполнению обязанностей? – бодрым голосом спросил Ярцев.

– Разрешаю, но сначала спать. На вас лица нет.

– Но…

– Никаких «но», приказываю спать!

* * *

Пётр Христианович Витгенштейн всегда начинал военный совет с того, что с высоты своего немалого роста оглядывал всех присутствующих. И этот совет, состоявшийся в один из первых дней октября, не был исключением. С удовлетворением для себя Витгенштейн отметил, что членов военного совета прибавилось. К давним его сподвижникам по командованию корпусом: Довре, Бергу, Сазонову, Каховскому, Яшвилю, Дибичу, Сиверсу – добавились генералы Балк и Гамен, командиры отрядов ополчения: Петербургского – сенатор Бибиков, вернувшийся на военную службу, генерал-майор Бегичев а также генерал-майор Новак, сформировавший из Новгородского и части Петербургского ополчений отдельный корпус. Жаль, что по причине болезни не присутствует генерал-лейтенант Штейнгель, Финляндский корпус которого взял под своё командование он, Витгенштейн. Просторная крестьянская изба едва вместила всех.

– Господа офицеры! – начал Витгенштейн. – Согласно военно-стратегическому плану, разработанному в Петербурге, нашему корпусу предписано овладеть Полоцком, чтобы отсечь корпуса Сен-Сира и Удино от основных сил Наполеона и заставить отступить их к реке Неман.

Командующий корпусом взял указку, подошёл к большой карте, укреплённой на стене:

– В дальнейшем корпусу надлежит выйти на линию реки Улы, укрепить проходы между Двиной и Березиной и, преградив таким образом путь отступления противнику на этом участке, войти в связь с армией адмирала Чичагова, направлявшейся к линии реки Березины. В приказе говорится, что занять Полоцк нам надлежит не позднее 10 октября. Это будет наша вторая попытка и, надеюсь, удачная. Прибывшие отряды Петербургского и Новгородского ополчений, а также Финляндский корпус позволили увеличить наши силы до 52 тысяч человек при 122 орудиях. Это уже армия, которой по силам решать наступательные задачи. Нам противостоят 2-й и 6-й армейские корпуса французов под единым командованием Сен-Сира общей численностью 33 тысячи человек. Перевес на нашей стороне, но противник хорошо подготовился к обороне. И это не просто корпуса, а войска, не раз побывавшие в боях, ведомые опытными военачальниками Мерлем, Вреде, Леграном и другими. Наша разведка установила места основных укреплений французов.

Витгенштейн показал на карте места расположения укреплений, те, которые были обнаружены ранее, и те, что добавил в своём рапорте Ярцев. Затем, вновь окинув взглядом всех присутствующих, твёрдым командирским голосом произнёс:

– Господа офицеры! Я принял решение идти на Полоцк тремя колоннами. Левой колонной командует генерал-майор Берг, правой – генерал-лейтенант Яшвиль; командование центральной колонной оставляю за собой. Более подробно план разработанной операции доложит начальник штаба генерал-майор Довре.

Довре пояснял, показывая на карте, отвечал на вопросы, Пётр Христианович наблюдал за ним и другими членами военного совета и ловил себя на мысли, что ему повезло с боевыми товарищами: все люди заслуженные, закалённые в боях, имеют многочисленные награды. В первую очередь это начальник штаба Довре Фёдор Филиппович, правая его рука. Уже не молод – 48 лет, широкий лоб, густая шевелюра с проседью и благородный взгляд. Не только отличный штабист и картограф, но и может взять на себя командование корпуса, как это произошло при первом сражении за Полоцк, когда он достойно заменил раненого его, Витгенштейна.

Сиверс Егор Карлович, умница, настоящий военный инженер. Руководил всеми инженерными работами. Благодаря его оперативности построены пути и мосты для дальнейшего передвижения корпуса.

А командиры дивизий каковы! Берг Григорий Максимович, служил в корпусе ещё до войны с Наполеоном. Во время сражения у Клястиц и первого сражения за Полоцк был примером храбрости для своих солдат. В результате попадания пушечного ядра левая сторона его тела была сильно контужена. Но генерал Берг остался в рядах сражающихся.

Сазонов Иван Терентьевич. В войне со Швецией отличился в пятичасовом сражении со шведским десантом у мыса Лему, сбросив десант в море. В предстоящем сражении его дивизии поставлена задача нанести поражение Баварской дивизии Вреде и первой ворваться в Полоцк.

Яшвиль Лев Михайлович, грузинский князь из рода Иашвили. Мальчиком был определён в артиллерийский кадетский корпус. С тех пор вся его служба связана с артиллерией. Особо отличился в битвах при Прейсиш-Эйлау и Гуттштадте, за что дважды получил золотое оружие.

Каховский Пётр Демьянович, командующий всей кавалерией корпуса. Отличился ещё при взятии Измаила, за что был награждён Золотым крестом. Участвовал в кампаниях 1805–1807 годов против французов, имеет множество наград.

Дибич Иван Иванович, обер-квартирмейстер корпуса. В сражении под Аустерлицем был ранен в правую руку. Но, перевязав рану платком, взял шпагу в левую и оставался при своей роте до конца битвы. Награждён золотой шпагой с надписью «За храбрость».

Гамен Алексей Юрьевич. Задержал подход корпуса Макдональда, шедшего для объединения с корпусом Удино. В первом сражении за Полоцк сражался с 10 утра до ночи. После нескольких контузий без сознания унесён солдатами с поля боя. Сейчас снова в строю, хоть и не совсем оправился от ран.

Балк Михаил Дмитриевич. В сражении при Клястицах достойно командовал частью кавалерии, а в ходе первого сражения за Полоцк уже командовал всей кавалерией корпуса, сменив раненого Каховского. Ранее, в боях при Фридлянде, был тяжело ранен в голову. До сих пор страдает головными болями, но остаётся в строю.

Бегичев Иван Матвеевич, дежурный генерал корпуса. В прошлом не только отличный артиллерист, отличившийся при штурме Измаила, но и промышленник, инженер. Был начальником Казанского и Охтинского заводов в Петербурге. Один из тех, кто создавал Петербургское ополчение.

Новак Иван Иванович, артиллерист, участник битвы при Прейсиш-Эйлау и русско-турецких войн. В начале 1812 года командовал Петербургским артиллерийским округом. В корпус пришёл во главе Новгородского ополчения.

И, наконец, Штейнгель Фаддей Фёдорович. Участник русско-прусско-французской войны 1805–1807 годов, а также Шведской войны. В феврале 1810 года назначен губернатором Финляндии и корпусным командиром в этом крае. Вовремя подоспел его корпус. Жаль, очень жаль, что Штейнгеля нет на военном совете. Болен, но должен со дня на день встать в строй.

…Довре закончил свой доклад. Были вопросы. Потом каждый из членов военного совета выступил, высказывая своё мнение. Настало время командующему корпусом взять заключительное слово. «С такими генералами я выиграю сражение!» – прошептал самому себе Витгенштейн и бодро поднялся со стула.

* * *

На Полоцк Витгенштейн решил наступать обходным манёвром, переправив большую часть войск через Западную Двину выше города. Остальная часть русских войск должна была двигаться севернее Полоцка и этим движением отвлечь французов от обходного манёвра. Как только французы будут отброшены на юго-запад, в наступление должен пойти Финляндский корпус Штейнгеля.

Историческая справка

Витгенштейн начал наступление 5 октября, после того как отряд генерала Алексеева накануне одержал победу над дивизией Мэзона в авангардном бою у селения Козяны. Колонна генерала Берга, основная ударная сила корпуса, начала обходной манёвр, стремясь выйти к городу с востока. Прямо к городу подходила колонна генерала Яшвиля, но её численность была всего 11 тысяч человек – явно недостаточно для фронтальной атаки, поскольку за месяц затишья Полоцк был хорошо укреплён.

Авангард корпуса Штейнгеля оттеснил Баварскую бригаду Штреля из городка Дисны и подходил к Полоцку. Ожидая скорого подхода Финляндского корпуса, Витгенштейн начал атаку. Первый день боёв был отмечен крайней несогласованностью между действиями войск Берга и Яшвиля. Несколько раз Берг начинал фланговую атаку, ожидая поддержки Яшвиля, но был остановлен огнём артиллерии. Сен-Сир в ходе первого дня боёв дважды контратаковал колонну Берга, но оба раза был отбит. Ближе к вечеру в атаку наконец перешла колонна Яшвиля, но к этому времени Берг уже вернулся на исходную позицию, и наступление захлебнулось. К концу первого дня боёв русские войска не добились никаких успехов, но и Сен-Сир не смог оттеснить их окончательно.

На следующий день боевые действия возобновились, но велись очень вяло, главным образом из-за того, что Витгенштейн ожидал наступления всего Финляндского корпуса. Но к вечеру к месту сражения прибыл лишь небольшой авангард Штейнгеля, а основные войска его корпуса остановились в 12 км позади авангарда, на реке Ушач.

Окончательное продвижение корпуса Штейнгеля было остановлено в 16 часов, когда его авангард был контратакован тремя французскими полками. Но вскоре над ними нависла угроза окружения, и французы решили отступить. Витгенштейн заметил этот манёвр и приказал войскам, несмотря на приближение темноты, начать наступление. На сей раз войска действовали слаженно: Берг и Яшвиль пошли в атаку одновременно. Около 2 часов ночи русские войска ворвались в Полоцк. Но в городе осталась лишь небольшая часть войск Сен-Сира, основная часть успела переправиться через Западную Двину и поджечь мосты.

Сен-Сир делал всё возможное, чтобы удержать город, но в ходе первого дня боёв был тяжело ранен пулей в ногу, и прямо на поле сражения перенёс сложную хирургическую операцию, после чего вынужден был передать командование генералу Вреде. Сожжённые деревянные мосты на некоторое время задержали наступление русских войск, но вскоре были наведены понтонные мосты, и наступление продолжилось. Вскоре город был взят. 1-й пехотный корпус генерала Витгенштейна, а точнее – уже армия, свою задачу выполнил[3].

Второе Полоцкое сражение произошло в дни выхода французов из Москвы и Тарутинского боя. Результаты боя при Тарутино имели важное моральное значение, но его нельзя было назвать победой в полном военном смысле. Сражение же за Полоцк было явной и очевидной победой русского оружия. С этого момента русские войска перешли в наступление, а внимание Наполеона снова оказалось приковано к второстепенному театру боевых действий, поскольку успех Витгенштейна ставил под угрозу окружения главные силы Наполеона, которые в эти дни спешно начали покидать Москву.

Потери французов составили около 7 тысяч человек, в том числе 2 тысячи пленных; потери русских – около 8 тысяч.

По утру русские войска торжественно вошли в Полоцк, но так как горд был совершенно разорён и завален трупами, Витгенштейн приказал вывести войска в лагерь, который прежде занимали французы, и расположиться на биваках.

На следующее утро в городском соборе было совершено благодарственное молебствие о победе и панихида по убитым. Едва лишь затих гул торжественных выстрелов, как прибыл из Петербурга курьер с рескриптом, который по высочайшей воле было предоставлено распечатать Витгенштейну «не прежде как по взятии Полоцка». Использовав такое право, главнокомандующий русскими войсками генерал-лейтенант граф Витгенштейн Пётр Христианович узнал о возведении его в чин генерала от кавалерии.

* * *

Полоцк догорал. Некоторые дома ещё дымились, другие были опустошены; крыши прострелены ядрами; окна большей частью выбиты. Храмы представляли собой жалкое зрелище, а обгоревшие деревья напоминали каких-то сказочных чудовищ.

Дом Еремея сгорел, осталась нетронутой только печь, на которой Еремей ещё недавно готовил кашу. Но каменный особняк доктора Витковского огонь пощадил. Лишь чёрный дым, слегка клубясь, выходил из окон. Ярцев, с трудом пробравшись через развалины, останки брошенных пушек и лежащие на земле трупы, остановился в отдалении. Угрюмо смотрел он на дом, который часто посещал. На сердце было неспокойно за Кристину и её отца. Но внутреннее чувство подсказывало, что они живы, потому что доктор Витковский наверняка догадывался, слышал, что будет сражение и заблаговременно эвакуировал свою семью. Вот только куда?

Стоп! Как куда? Скорее всего, в больничную избу!

Ярцев снова с трудом пробрался через развалины и пепелища и быстрым шагом, насколько мог, направился к биваку, который находился за городом.

Спросив у Гогнидзе разрешения отлучиться на полдня, он вскочил на коня и помчался по знакомой дороге в сторону больничной избы.

На обширной территории вокруг больничной избы был разводной госпиталь. В палатках, пропитанных от дождя воском, кипела работа. Там резали, пилили, зашивали. В те времена единственным противошоковым средством была водка, которой поили раненых перед операциями; анестезии и антисептиков медицина ещё не знала. Поэтому всё, происходящее в палатках, сопровождалось душераздирающими криками и стонами. Рядом с палатками в беспорядке стояли аптечные повозки, лазаретные кареты и телеги. В телегах доставляли с поля боя раненых. Многие прибывали в госпиталь со страшными ранами в грудь и живот, с раздробленными костями. Иные даже доставлялись без перевязки. В результате у них возникала гангрена (Антонов огонь), а в ранах заводились черви. Всех мучила жажда.

А на земле… Сколько тел! Сколько потоков крови – лужи крови не иссыхали! Разбитые головы, оторванные руки и ноги. Те, которые несли раненых, все были в крови своих боевых товарищей. Если бы не запах варева, исходящего из большого котла на огне, запах крови чувствовался бы повсюду.

Доктора Витковского Ярцев заметил сразу. Он и штаб-лекарь ходили от одной палатки к другой. Штаб-лекарь, небольшого роста, с крепкими руками, часто жестикулировал, что-то объяснял. Белый халат его был весь в крови.

– Здравствуйте, пан Витковский.

Увидев Ярцева, теперь уже в форме русского офицера, Витковский растерялся. Лишь слабая улыбка появилась на его благородном лице. Казалось, он хотел перенестись в другой мир – далёкий от мира раненых, стонущих и умирающих. Он выглядел очень уставшим.

– Матка боска… – прошептал он и потом уже громче: – Именно таким я вас и представлял.

Штаб-лекарь подозрительно посмотрел на Ярцева, как бы говоря: «Что ты тут хаживаешь, здоровый, с целыми руками и ногами? Шёл бы куда подальше, не мешал работать». Витковский словно понял молчаливый намёк коллеги, хоть он и не относился к нему:

– Мы с вами ещё увидимся, обязательно увидимся. А сейчас, простите великодушно: ни минуты свободного времени.

Ярцев даже не успел представиться, как положено. Но, расставаясь, робко произнёс:

– Пани Кристина…

Витковский кивнул головой в сторону:

– Она в самой дальней палатке.

…Осторожно, с волнением в сердце, вошёл он в небольшую палатку и увидел её. Кристина сидела за складным походным столом и готовила какие-то мази и целительные снадобья. Увидев Ярцева, она поднялась:

– Вы?..

– Честь имею представиться: капитан артиллерии граф Ярцев Павел Петрович.

Ему показалось, что за те дни, которые он её не видел, Кристина похудела на лицо. На ней было узкое чёрное платье и кашемировая шаль серебристого цвета. Из-под капора того же цвета с золотистыми ленточками выбивались пепельного цвета пряди.

– Я вижу, сударыня, вы не рады встрече? – вздохнул Ярцев.

Она выглядела растерянной, и это трудно было скрыть:

– Вы так часто меняете мундир, что я, право, не знаю, на каком языке с вами говорить.

– Буду признателен, если вы отдадите предпочтение русскому.

– Потому что вы перешли на русскую службу?

– Должен заверить вас, сударыня, что я с неё и не уходил.

Он посмотрел ей в глаза: поймёт или не поймёт? И добавил:

– По поводу мундира считаю своим долгом сообщить вам, что я менял его только дважды: с русского на французский и с французского на русский.

– А ещё на гражданский, когда арестовывали вас, – заметила Кристина.

Так это она скрытно смотрела из окна, когда его арестовывал Клеман со своими подручными, вспомнил Ярцев.

– Что ж, пусть будет ещё один мундир, гражданский.

– И вам это нравится?

– Простите, не понял. Что вы имеете в виду?

– …переодеваться, как в театре…

Он смотрел на её волосы, уложенные на пробор, пытался прочитать в глазах её мысли, но находил только усталость. Разве могла она сидеть спокойно, когда её отец валится с ног, оперируя раненых.

В это время в палатку вошли два санитара. В присутствии посторонних она почувствовала себя неловко. И он понял, что надо уходить:

– Не такой, сударыня, я представлял нашу встречу. Что ж, прощайте. Честь имею!

Ярцев вышел из палатки. День, как и предыдущий, сделался достаточно тёплым, солнечным. Золотая осень, пусть с запозданием, но вступала в свои права. «И на что ж ты рассчитывал, Павел Петрович, – разговаривал Ярцев сам с собой, едва не спотыкаясь о лежащие на земле тела. – Если думал, что она бросится тебе на шею, увидев мундир капитана русской армии, так это, как видишь, иллюзия. А то, что ты разведчик, рисковал жизнью, это для неё не больше чем смена мундира… театр…»

Кто-то окликнул его. Ярцев обернулся: перед ним стоял Арнольд Граббе.

– Что вы здесь делаете, барон? Ранены? – спросил Ярцев.

– Пуля для меня ещё не отлита! Я, граф, пришёл проведать Петушкова… вернее, проститься…

– Что с ним?

– Ему ядром оторвало ноги.

Ротмистр Петушков лежал в луже крови, нижняя часть туловища была прикрыта рогожей. Лицо бледное – от потери крови. Увидев товарищей по бригаде, он попытался подняться на локте, но это у него не получилось.

Ярцев быстро шагнул к нему, опустился на одно колено:

– Петушков, милый… как же это…

Истекающий кровью Петушков сделал новую попытку опереться на локте:

– Павел Петрович, дорогой мой, я уже почти там… – взглядом показал он на сияющее голубое небо. – Простите мне долги… Христом Богом прошу…

Ярцев схватил его холодную ладонь:

– Что вы такое говорите! Какие долги? Нет никаких долгов!

Петушков угасал:

– Вы самый хороший человек, которого я знал, – едва выговорил он, и Ярцев уловил что-то детское в этом немолодом уже умирающем человеке.

Через пару минут всё было кончено.

– Преставился… – тихо молвил Граббе.

Подошёл санитар. Увидев мёртвого, перекрестился и подтянул рогожу, чтобы накрыть лицо.

* * *

Пожар отступил. Но едкий дым, гарь всё ещё чувствовались даже здесь, в биваке, на удалении от города. Ярцев сидел на пустом зарядном ящике и задумчиво смотрел перед собой. В нескольких метрах от него горел костёр, у которого грелись офицеры бригады. Негромко разговаривали, вспоминали эпизоды сражения. Это были разговоры победителей, что подтверждал временами раздававшийся весёлый смех.

– Ярцев, что ты там уединился? Давай к нам! – приглашали его.

Он не отвечал, лишь молча отрицательно качал головой. Хотелось побыть одному. Почему? Трудно сказать. С одной стороны, всё хорошо: он наконец-то среди своих, бой выигран, город взят, его пионерная рота выполнила поставленную задачу – под огнём противника наведены два понтонных моста. За это он награждён Георгием и произведён в майоры. А с другой…

Его снова окликнули, снова зовут к костру. Ярцев поднялся и, не обращая внимания на призывы сослуживцев, неторопливо пошёл в обратную сторону, к лесу. День в отличие от предыдущих выдался прохладный, но ясный. Последние листья осыпались с берёз и осин, хороводом кружились на ветру. Птицы клином улетали на юг.

Подняв голову, Ярцев на минуту всмотрелся в далёкое небо. Вспомнилось родовое имение, могила матери, отец… Как он там управляется с хозяйством? А Марфа Андреевна, его достопочтенная супруга, всё ещё надеется выдать свою дочь за него, Ярцева-младшего?

Он неторопливо шагал, шурша осенней листовой, и продолжал размышлять. А что, может, оставить военную службу, жениться? Вернуться домой в Херсонскую губернию, забыть Полоцк, дом Витковских и его обитательницу по имени Кристина, которая мечтает быть первой в России женщиной-врачом? Он, Ярцев Павел Петрович, тоже мечтает стать, только инженером – строить мосты. Забыть Полоцк?.. Нет, не получится. И ещё: нужно одержать победу и закончить войну! Это сейчас главное.

– Замечтались, граф?

Ярцев обернулся. Перед ним стоял полковник Мещерин. К такому вопросу Ярцев не был готов и, находясь в плену раздумий, не нашёл ничего лучшего, как промолчать.

– Поздравляю вас с наградой и повышением в звании.

Ярцев очнулся:

– Покорнейше благодарю, ваше сиятельство.

Мещерин испытывающе посмотрел ему в глаза:

– Похоже, вы не очень-то этому рады?

– Да нет, отчего же, рад.

– Не лукавьте, граф. Перед вами такой же разведчик, как и вы. А разведчик должен уметь читать мысли собеседника.

Ярцев чувствовал, что в нём внутри всё закипает. Но кому излить душу, как не Мещерину, ведь он его непосредственный наставник.

– А не рад я именно потому, что я разведчик.

Мещерин снова задержал взгляд на лице Ярцева:

– Начинаю понимать вас, граф. Но хотелось бы услышать объяснения.

Ярцев обдумывал слова и едва не споткнулся о лежащее поперёк тропы сухое дерево.

– А что тут объяснять? Мои сослуживцы знают, что я был на той стороне. Я ожидал расспросов, но оказалось, что это никому не интересно. Только вам и его сиятельству командующему. Разумеется, обо всех обстоятельствах работы я бы рассказывать не стал, не имею права. Но хоть какой-то интерес они должны были проявлять, ведь я 2 года был в Европе и 3 месяца в Полоцке. А они… если и спросят, то о женщинах… Я представляюсь в их глазах не работником Особенной канцелярии – разведчиком, а каким-то бродячим артистом. А ведь я не один добывал сведения, не один рисковал. Кстати, при возвращении забыл спросить: как мои казаки: Михалыч-Мохов, Луговой? Живы?

– Луговой погиб в стычке с французами. А Мохов ранен в первом сражении за Полоцк. Про Крутова знаю из вашего рапорта.

– Жаль казака, молодой ещё. Так меня выручил… Но я почему-то верю, что он остался жив. Один раз он уже воскрес, когда все его считали мёртвым. Эти трое казаков рисковали жизнями в тылу врага, как и отставной поручик Козинкевич, к сожалению, убиенный, как доктор Витковский и его агенты. Кто-нибудь вспомнит о них? Или ещё… – Ярцев замешкался, смолк, не решаясь говорить дальше, но всё же продолжил: – …Я успел полюбить женщину, которая питала отвращение к французам и ко мне в их мундире. Когда я предстал перед ней русским капитаном, она восприняла это, как переход на службу в другую армию, просто как смену мундира. Я представился, не давая никаких объяснений, надеялся, что она догадается, зачем я надевал мундир французского капитана. Но, увы… Неужели и в дальнейшем офицер, волею судьбы ставший разведчиком, обречён на такое непонимание? Чем он хуже кавалериста, артиллериста или пехотинца?

В эмоциональном порыве Ярцев остановился. Полковник Мещерин последовал его примеру. За те два с лишним месяца, что они не виделись, Мещерин похудел на лицо, морщины заметно прорезали лоб. Ярцев знал, что единственный сын полковника погиб в Смоленском сражении.

Но голос Мещерина не изменился – такой же негромкий, но твёрдый и рассудительный:

– Дорогой Павел Петрович. – Мещерин впервые назвал его так и обнял за плечи. – Вы вопрошаете, в чём отличие офицера разведки от офицера других родов войск? Отвечу со всей прямотой: хороший разведчик стоит целой дивизии, а то и двух. Кавалерист, артиллерист или пехотинец даже при незаурядной храбрости и выучке такого себе позволить не могут. Придёт время и представителей разведки – агентурной разведки – будут оценивать надлежащим образом. К сожалению, сейчас общество к этому не готово. И вы совершенно правы в том, что многие достойные люди – боевые офицеры рассматривают работу разведчика в тылу противника, как какую-то увеселительную прогулку со сменой имени и мундира. К сожалению, это так. Но с другой стороны, вы не имеете права рассказывать о своих деяниях в тылу противника. Вас не расспрашивали сослуживцы – хорошо. Но даже, если такие расспросы будут, вы не должны ничего пояснять. Такова ваша стезя. Что касается любимой женщины, могу только посочувствовать. Но не сомневаюсь: если питает к вам те же возвышенные чувства, что и вы к ней, она догадается о вашей миссии.

Они снова двинулись лесом. Шли не спеша, было о чём поговорить. Мещерин читал рапорт Ярцева, поэтому задавал вопросы. Особенно его интересовало всё, связанное с бароном Клеманом и графиней Мазовецкой, – кто его знает, может, ещё доведётся встретиться. Мещерин был приятно удивлён, когда Ярцев рассказал ему про столистовую карту, упоминание о которой вызвало у Клемана плохо скрываемый испуг.

Покружив немного, они вышли на ту самую поляну, где у костра грелись офицеры бригады.

– Ярцев, давай же к нам! Сколько можно бродить по лесу? – раздался чей-то басовитый голос.

Мещерин тронул своего подопечного за локоть, даже чуть-чуть подтолкнул:

– Идите, Павел Петрович, идите к своим товарищам по оружию и будьте, как все. И разговоры только о прошедшем победном сражении. Что касается капитана Донадони, будем считать, что он убит.

Услышав такое, Ярцев замер. Потом отрицательно покачал головой:

– Прошу прощения, ваше сиятельство, но я не согласен.

– Не согласен? Отчего же?

– Мне… мне жаль его.

– Вот как? Понимаю… Тогда ваши предложения?

– Будем считать, что капитан Донадони пропал без вести. А вдруг ещё вернётся?

* * *

Только сейчас Пётр Христианович Витгенштейн почувствовал, как смертельно устал. Он собирался писать рапорт государю по поводу взятия Полоцка, но понимал, что сегодня на это просто нет сил. Да что там рапорт, не было сил даже на то, чтобы встать и прилечь. В штабной избе, которой служил один из немногих уцелевших домов на окраине Полоцка, он сидел за столом с разбросанными картами выигранного сражения, сидел, подперев руками голову, на которой остались редкие седые волосы. Он пытался расслабиться, уйти в себя, хоть на несколько минут ни о чём не думать. Но… не получалось. Перед глазами стояли эпизоды боя, в котором его воины проявляли чудеса храбрости, дрались с необыкновенным ожесточением. И не только солдаты и офицеры. Ополченцы! Вот за кого он боялся: за этих необученных военному делу мужиков. Оказалось, напрасно: в схватке с врагом ополченцы порой ни в чём не уступали бывалым солдатам.

«Сбросив с себя армяки, ратники выбегали из цепи, устремлялись в рукопашный бой, дрались прикладами и топорами, бесстрашно бросались под град пуль и картечей, сражаясь, как разъярённые львы, а при сильном натиске неприятеля стояли, как неподвижные скалы. Случалось им целыми колоннами встречать конницу прикладами и мгновенно её опрокидывать», – так Витгенштейн впоследствии напишет об ополченцах Кутузову.

От таких воспоминаний настроение командующего слегка улучшилось. Он даже попытался улыбнуться. В это время скрипнула дверь. На пороге стоял адъютант Каховский (однофамилец начальника кавалерии корпуса), который сменил раненного ещё в первом полоцком сражении Игнатьева.

– Прошу прощения, ваше сиятельство, к вам купцы. По поручению псковского городского общества.

– Что им угодно?

Каховский смутился:

– Икону желают поднести.

Силы нашлись. Пётр Христианович поднялся, поправил мундир:

– Проси.

Историческая справка

Псковское градское общество – купечество, ремесленники и мещане – постановили поднести графу Витгенштейну икону своего небесного покровителя – святого благоверного князя Гавриила. Икону поместили в вызолоченную серебренную ризу, на которой сделали надпись: «Защитнику Пскова графу Петру Христиановичу Витгенштейну от купцов города Пскова 1 сентября 1812 года». Двое псковских купцов, Шарин и Ефремов, по поручению общества отправились в главную квартиру корпуса в село Соколоще, чтобы вручить икону. Но корпус уже взял Полоцк, поэтому купцам пришлось последовать за ним.

Появившись в штабной избе, купцы отвесили низкий поклон и сразу подступили к Витгенштейну, поднеся на подносе икону, хлеб и благодарственное письмо от Псковского градоначальника. Победитель сражения за Полоцк был лютеранин по своему вероисповеданию, но православные святыни уважал. Он поцеловал икону, поставил на стол. Такой дар – особая честь для полководца.

Купец Шарин произнёс заранее подготовленную речь. Витгенштейн был тронут, от тяжёлой усталости не осталось и следа. Тепло поблагодарив, он пригласил купцов к обеду.

Желающих отобедать с новоиспечённым генералом от кавалерии было много: генералы, князья, местные помещики, которые понимали, что служить снова придётся русскому царю. Оказавшись в таком почтенном обществе, Шарин и Ефремов растерялись и выбрали скромное место в конце стола. Неожиданно раздался голос Витгенштейна:

– Нет, любезные гости, ко мне!

И он указал на место, где были оставлены два стула, стоящие против него самого по другую сторону стола.

…Генерал от кавалерии граф Витгенштейн не мог не известить своих сослуживцев о дароприношении псковитян. В приказе по корпусу он говорил:

«Я остаюсь в совершенной уверенности, что каждый из воинов 1-го корпуса, защищая милую родину свою, подобно Святому князю Гавриилу Псковскому, надписавшему на мече своём: Чести моей никому не отдам, докажет и впредь, что честь, Отечество и слава Августейшего Монарха нашего дороже жизни и всего нашего достояния».

Император Александр I на принятие псковской иконы соизволил отправить Витгенштейну следующий рескрипт:

«Поднесённый вам от Общества Псковского Купечества Образ Гавриила Чудотворца, с надписью: „Защитнику Пскова“, Я не токмо принять вам позволяю, но и купцов, изъявивших вам свою благодарность, за сей поступок их похваляю. Святой и благоверный князь Гавриил имеет на мече своём надпись „Чести своей никому не отдам“. Вы, со вверенным вам воинством, защищая Псков и Отечество, оказали себя ревностным сему правилу его последователем, а потому не сомневаюсь, чтобы сей Угодник Божий, видя Образ свой в руках ваших, не веселился духом и не осенял вас свыше».

* * *

Несколько дней ушло на то, чтобы прибрать Полоцк, вернее то, что от него осталось. Это были в основном каменные постройки в центре города. Гарью почти не пахло – затяжные осенние дожди этому вполне способствовали. Но вскоре снова проглянуло солнце.

Основные силы корпуса располагались в биваках за городом. Тем не менее на центральной площади Полоцка было многолюдно. Подходили подразделения, воевавшие в окрестностях Полоцка, в основном пехотинцы. Слышен был стук от проходящих повозок и пушек, ржание коней, говор солдат, шедших в колоннах. Корпус Витгенштейна готовился идти на запад.

Пионерная рота, которой командовал майор Ярцев, с большим трудом восстановив деревянный мост через Двину, подожжённый французами во время сражения, тоже готовилась к походу.

Лавочки и скамейки военнослужащим в походах заменяли пустые зарядные ящики. На одном из них сидел Ярцев и созерцал всё вокруг. С тяжелым чувством готовился он покидать Полоцк. Немногим больше трёх месяцев он здесь, а сколько всего пришлось пережить в этом, теперь уже разбитом городишке. Вернётся ли он сюда ещё когда-нибудь? Вряд ли… И вдруг он поймал себя на мысли, что неправ, что лукавит сам с собой. Хочется, хочется ему вернуться, хотя бы на день! Правда… для этого нужно ещё остаться в живых.

Среди расположившихся вблизи солдат послышался ропот, сменившийся весёлыми выкриками и насмешками: «Французиков ведут! Мусью топают голодные!» Ярцев обратил взор: колонну пленных, человек 30, вели конвойные под командованием рослого унтер-офицера. «Ра-а-ступи-ись! Да-ай пройти!» – то и дело повторял он.

Солнце проглянуло ненадолго, стало снова по-осеннему прохладно, даже холодно. Но для теплолюбивых воинов Великой армии такая погода была чем-то вроде начала зимы. Шли они, сгорбившись, держа руки в карманах, закутанные кто в тёплый шарф, а кто в женскую шаль. Многие были ранены, без головного убора, в драных мундирах. Среди пленных выделялся один, в меховой шапке и… шубе! И где он успел её достать?

Ярцев присмотрелся. Ба! Да это же Чезаре Конти! Толстый, среднего роста, облачённый в порыжевшую шубу, он напоминал небольшой стог сена, который движется неизвестно отчего. Ярцеву стало жаль вороватого интенданта, благодаря которому он внедрился в стан французов. Тем более, что Конти остался гол как сокол – все его ценности реквизированы и переданы куда надо, в том числе и ларец. Ярцев окликнул старшего конвойного. Рослый унтер подошёл, откозырял.

– Вот что, братец, – сказал ему Ярцев, доставая бумажник. – Передай-ка это вон тому, толстому, в шубе…

И он протянул несколько ассигнаций.

– Прошу прощения, ваше благородие… но от кого?

«От капитана Донадони», – хотел, было, сказать Ярцев, но вовремя остановился, памятуя, что Донадони, по его же легенде, пропал без вести.

– От Бернардино Дроветти! – чётком голосом произнёс он и, видя недоумённое лицо унтера, повторил по слогам: – Дро-вет-ти! Запомнил? Это наш общий знакомый, итальянец.

Минуту спустя Ярцев с улыбкой наблюдал, как человек в шубе и шапке по имени Чезаре Конти берёт деньги, благодарит и недоумённо озирается по сторонам.

Ярцев достал свои любимые карманные часы. Пора в поход. Но труба молчит. Тогда он вынул из походной сумки офицерский пистолет, хранящийся в кобуре, и стал чистить.

Трудно сказать, какое чувство заставило его обернуться. Может быть, годы, отданные службе в разведке, сформировали это чувство, и оно подсказало ему, что сейчас произойдёт нечто важное для него? И Ярцев обернулся. Совсем рядом стояла она… Одета Кристина была так же, как два дня назад в лазаретной палатке. Только вместо шали на ней была тёплая удлинённая накидка.

Ярцев резко поднялся:

– Вы?..

Тогда в лазаретной палатке он услышал то же восклицание, только от неё. Он окинул взглядом лицо Кристины, её стройную фигурку и поймал себя на мысли, что в данный момент видит её другой, не такой, как всегда. Если раньше поражала её серьёзность, её строгая красота, присущая ей, целеустремлённому человеку, то сейчас перед ним была просто молодая женщина со свежим румянцем щёк, с затаённым блеском серых глаз. И, что самое примечательное, он впервые видел её улыбку, скромную, едва заметную, может, даже виноватую. Но это была улыбка. Похоже, она была рада, что разыскала его среди большого скопления людей в форме.

Два года провёл Павел Ярцев в Европе. Конечно, там он не чурался женщин, и среди них были женщины из высшего общества. Но здесь, в этом провинциальном городишке, во время тяжёлой войны, голода, разрухи встретить и полюбить женщину, далёкую от любовных интриг и приключений, женщину, у которой есть своя мечта, – это совсем другое. И он понял: эта женщина, что стоит перед ним, завладела его сердцем и останется в нём навсегда.

– Я пришла к вам, граф, просить прощения, – робко призналась Кристина. – Мне отец рассказал всё о вас.

Он едва дал ей договорить:

– Не надо извиняться, сударыня. Ради бога, не надо, прошу вас… Я не заслуживаю, чтобы такая женщина, как вы, приносила мне извинения. Я должен был сам рассказать вам о себе, но… не мог.

– Но вы сказали главное – назвали ваше настоящее имя.

Ярцев понял, что надо менять тему разговора:

– Вам, наверное, пришлось нелегко. Столько раненых, больных, убитых, кругом кровь.

– Я сама выбрала эту дорогу. Я не могла стоять в стороне, видя, как мой отец валится с ног от усталости. Конечно, до операций и ухода за ранеными меня не допустили…

– Всё равно, не сомневаюсь, что вы будете первой женщиной-доктором в России.

– Благодарю вас… хотя вряд ли это когда-нибудь будет. А вы, наверное, дослужитесь до генерала?

Он не отрывал взгляда от её лица. Она с ним откровенна. Что ж, он тоже выложит ей самое сокровенное.

– Должен разочаровать вас, сударыня, в мои планы становиться генералом не входит.

– Вот как?

– Бог даст, война закончится, оставлю службу. Хочу поступить на инженерные курсы, строить мосты. У вас, сударыня, есть мечта. У меня, как видите, тоже.

Вокруг продолжался шум: голоса солдат, скрипы повозок. Где-то совсем рядом задымилась походная кухня – донёсся запах солдатской кашицы.

– Скажите, Павел Петрович, – она впервые назвала его по имени-отчеству, – мост через Двину…

– …восстановили солдаты моей роты. Временно, но восстановили.

Ярцев продолжал скрыто наблюдать за ней. Ему показалось, что Кристина хочет сказать что-то важное для неё, близкое сердцу, но не решается. Он не ошибся.

– А вам не хотелось бы вернуться сюда и построить… построить новый мост, большой, каменный?

Вопроса о возможном возвращении он ждал, хотя сам заговорить об этом не решался. И вот случай представился. Но как же ей лучше ответить?

– Если вы, пани Кристина, будете рады моему появлению, то обязательно вернусь.

В это время по брусчатке зацокали копыта, и вскоре всадник соскочил с коня. Это был командир бригады князь Гогнидзе.

– Никогда бы не подумал, что в этом захолустье проживают такие красотки! – громогласно заявил он и добавил: – Представьте, граф, меня вашей даме.

Ярцеву пришлось выполнить пожелание командира. Кристина и Гогнидзе склонили голову во взаимных поклонах. Гогнидзе тут же опомнился:

– Прошу прощения, пани, забираю вашего кавалера. Всё, граф, по коням!

Командир бригады прервал их разговор на самом главном. И только сейчас, после его ухода, Ярцев услышал, как тихим голосом Кристина произнесла:

– Я буду рада…

Именно это он хотел услышать – эти три заветных слова. В душевном порыве он быстро подошёл к ней, взял её руки в свои.

– Я тоже буду рад. Я вернусь, я обязательно вернусь. И… сразу же к вашему отцу.

Он заметил удивление на её лице и тут же пояснил:

– Буду просить у пана Витковского руки его дочери…

Краска залила её лицо, Кристина глубоко дышала.

– …потому что люблю её, – закончил Ярцев.

Он резко повернулся, подошёл к обгоревшему дереву, к которому был привязан конь. «Ярцев, догоняй, отстанешь!» – кричал Гогнидзе, удаляясь.

И тут она подошла… нет, подбежала к нему. Она по-прежнему глубоко дышала. Голос её казался, далёким, в нём чувствовалось волнение:

– Павел Петрович, вы забыли… вы забыли, что я католичка…

Ярцев снова взял её за руки:

– Милая Кристина, то, что я сейчас вам расскажу, я должен был сказать раньше. Помните день, когда вы перевязывали мне ногу? Очень хотел, но не решился.

Он сделал паузу, точно обдумывал слова, ведь сказать надо было очень важное:

– Много лет назад мой отец путешествовал по Италии. Однажды на лесной дороге на него напали разбойники. Он был тяжело ранен, на грани смерти. Но его подобрали и вернули к жизни деревенский трактирщик и его дочь. Девушка днями и ночами не отходила от него. Отец поправился, отбыл в Россию. Но вскоре вернулся в эти края, и очаровательная дочь трактирщика стала его женой и моей матерью. Отец был православным, а она католичка, но отца это совершенно не волновало. Так их сын, ваш покорный слуга граф Ярцев Павел Петрович, стал наполовину русским, наполовину итальянцем.

«Ярцев, да сколько же тебя ждать, чёрт возьми!» – прокричал Гогнидзе на всю площадь.

Майор Ярцев вскочил на коня и, не оглядываясь, поскакал за своим командиром. Она махала ему вслед, на её глазах блеснули слёзы.

Послесловие

12 июня 1812 года Великая армия перешла Неман и вторглась в пределы Российской империи, а уже 25 июня Наполеон объявил ближайшему окружению, что «имеет намерение наступать на Москву и Петербург».

В один из дней начала войны барон Владимир Лёвенштерн, старший адъютант военного министра и командующего 1-й Западной армией Барклая-де-Толли побывал в качестве парламентёра в расположении французов. Ему удалось пообщаться с дивизионным генералом Франсуа Себастиани. Тот прославлял своего императора, много говорил о выгодах, которые Наполеон предоставит русскому народу: о просвещении, свободе. «А что будет с Петербургом?» – спросил барон. «Петербург будет торговым складочным местом», – ответил Себастиани.

Вниманием со стороны художников и скульпторов Наполеон Бонапарт обделён не был. Вот и известный французский скульптор Шодэ создал в его честь три статуи, каждая из которых изображала Бонапарта в образе Цезаря в римской тоге. Первую водрузили в Париже на вершине Вандомской колонны, две других император вёз в своём обозе в Москву. Одну предполагалось установить на Красной площади в Москве, другую – на Дворцовой площади в Санкт-Петербурге.

Трудно сказать, была ли попытка установить скульптуру завоевателя в пострадавшей от пожара Москве, но то, что подобная ей не попала в российскую столицу – это точно. И торговым складочным местом Петербург не стал.

Не позволили. 1-й пехотный корпус под командованием графа Витгенштейн закрыл врагу дорогу на столицу.

Победами при Клястицах и Полоцке не завершилась деятельность корпуса. После взятия Полоцка Витгенштейн продолжил преследование отступающего противника. 19 октября произошло сражение под Чашниками. Близ этого городка, расположенного к югу от Полоцка, остатки двух корпусов Удино и Сен-Сира соединились с войсками 9-го корпуса Виктора, который не участвовал в битве при Бородино, стоял в Смоленске и не понес потерь. Рано утром войска Витгенштейна атаковали позиции корпуса Виктора и нанесли ему поражение. Вражеские дивизии отступили к Борисову.

2 ноября произошел бой у села Смоляны, расположенного на дороге в Борисов. Здесь войска Витгенштейна нанесли второе поражение 9-му корпусу Виктора и остаткам 2-го корпуса Удино. Корпус Виктора стал третьим корпусом, разбитым Витгенштейном. Только его успехи радовали Александра I и всю Россию.

15 ноября в боях на Березине войска Витгенштейна взяли в плен целую дивизию генерала Партуно.

Справедливости ради нужно сказать, что в дальнейшей карьере Витгенштейна не все было гладко. После изгнания Наполеона из России и перенесения войны на территорию Германии Витгенштейн действовал на правом крыле русских армий, занял Кёнигсберг и 27 февраля вступил в Берлин. После смерти Кутузова Витгенштейна, имя которого было очень популярно, назначили главнокомандующим русскими и прусскими союзными войсками. Однако пробыл он на этом посту недолго. Командовать крупными силами у него не получилось, и его сменил Барклай-де-Толли. Корпус для Витгенштейна был самой подходящей боевой единицей. Последнее сражение, в котором он участвовал как командир корпуса, произошло 15 февраля 1814 года у городка Бар-Сюр-Об. Французскими войсками командовал его «старый знакомый» маршал Удино. В разгар боя Витгенштейн встал во главе Псковского кирасирского полка и повёл его в атаку. Это решило исход боя – Удино отступил. Пётр Христианович был тяжело ранен, но продолжал руководить войсками до конца сражения.

Вскоре после возвращения русских войск на родину генерал от кавалерии Витгенштейн был назначен главнокомандующим 2-й армией, стоявшей на юге России, а в 1826 году произведён в фельдмаршалы. Через два года началась война между Россией и Турцией. Боевые действия велись в Закавказье и на Дунае. Витгенштейн, получивший назначение главнокомандующим на европейском театре военных действий во главе большой стотысячной армии на этот раз действовал успешно. Его войска перешли реку Прут и быстро заняли дунайские княжества. И если бы в почти 40-летней биографии Витгенштейна не было никаких иных достижений, кроме Клястиц, Полоцка и Чашников, его слава всё равно бы навечно осталась в числе героических деяний русских полководцев. Ибо, как говорил военный писатель XIX века А. И. Михайловский-Данилевский: «Имя защитника града Петрова останется драгоценным для России, которая не забудет, что победы его в горестные для неё минуты лета и осени 1812 года были единственным утешением».

И Россия отдала ему должное. Современники называли генерала Витгенштейна спасителем Петрова града, ему посвящали стихи Пушкин и Жуковский, о нём пели песни, в его честь звенели колокола. Гравированные портреты его и соратников пользовались у горожан большой популярностью. Новоржевское дворянство просило высочайшего соизволения на поднесение графу Витгенштейну золотой медали с его портретом; великолукские дворяне – на сооружение спасителю своему памятника. По общему согласию уездных предводителей было решено установить памятник генералу в Пскове. Граф Витгенштейн отказался от такой почести. В 1813 году на деньги, поднесённые ему благодарным купечеством столицы, он купил имение в Царскосельском уезде, которое принадлежало его прямым потомкам вплоть до 1917 года.

По поводу побед Витгенштейна могут возразить: сражения при Клястицах, Полоцке, Чашниках – это локальные сражения, не идущие в сравнение с Бородинским или Смоленским. С этим нельзя согласиться. В Бородинском сражении, по усреднённым данным отечественных и зарубежных историков было задействовано порядка 130–135 тысяч человек с каждой стороны. Для сравнения: во 2-м Полоцком сражении русские войска насчитывали 40–45 тысяч (включая ополчение), французские 30–32 тысячи. Меньше, чем при Бородине, но не на порядок. И дело даже не в численности войск, а в значимости побед Витгенштейна. Овладей французы Санкт-Петербургом при взятой ими Москве, нетрудно предположить дальнейший ход событий.

Читаем воспоминания придворной дамы графини Р. Эделинг, о днях, когда до Санкт-Петербурга дошло известие о падении Москвы: «Сильный ропот раздавался в столице. С минуту на минуту ждали волнения раздражённой и тревожной толпы. Дворянство громко винило Александра в государственном бедствии, так что в разговорах редко кто решался его извинять и оправдывать».

А если бы ещё пал Санкт-Петербург? Тогда бы русское дворянство, особенно те, кто потерял свои владения на захваченных территориях, склонило бы Александра I отречься от престола или заключить с Наполеоном мир, тем более, что Наполеон сам выступил с предложением мира. На чьих условиях мир? Конечно, на условиях Бонапарта. История государства Российского пошла бы по другому пути.

Но этого не случилось. Поэтому победы Витгенштейна и его соратников имеют не только военное, но и политическое и историческое значение.

Военную галерею Эрмитажа украшают несколько сот портретов героев Отечественной войны 1812 года. Помним ли мы всех? Барклай-де-Толли, Кутузов, Багратион – эти имена по-прежнему на слуху. Ещё помнят Ермолова, Бенингсена, Милорадовича, Раевского. Они, как и большинство героев галереи сражались при Бородине и Смоленске, при Тарутине и Малоярославце. Они же и сдавали Москву.

Но среди героев войны есть и те, кто не воевал при Бородине и Смоленске, но и не сдавал Москвы. В силу сложившихся обстоятельств им было приказано защищать Санкт-Петербург, и они с честью выполнили свой долг. Ни один французский солдат не ступил на землю Петербурга и его губернии. Проявляя чудеса храбрости и мужества, они спасли от разрушений и пожаров не только столицу, но и Псков, Новгород, Великие Луки, Старую Руссу, Валдай, Лугу, Гатчину, Павловск, Царское Село и десятки других городов, сёл и деревень северо-запада Российской империи, которые были бы разрушены и сожжены, приди к ним война.

Они – это воины 1-го пехотного корпуса, а также прибывшие им на помощь офицеры и солдаты Финляндского корпуса, 32-й пехотной дивизии, ополченцы Санкт-Петербурга и Новгорода. Вот их имена:

– Витгенштейн Пётр Христианович (1768–1843), генерал-лейтенант, командир корпуса.

– Довре Фёдор Филиппович (1766–1846), генерал-майор, начальник штаба корпуса.

– Дибич Иван Иванович (1785–1831), полковник, обер-квартирмейстер корпуса.

– Яшвиль (Яшвили) Лев Михайлович (1768–1836), генерал-майор, начальник артиллерии корпуса.

– Сиверс Егор Карлович (1799–1827), полковник, начальник инженерных войск корпуса.

– Игнатьев Дмитрий Львович (1771–1833), полковник, адъютант командира корпуса Витгенштейна.

– Берг Григорий Максимович (1765–1838), генерал-майор, командир 5-й пехотной дивизии.

– Сазонов Иван Терентьевич (1755–1823), генерал-майор, командир 14-й пехотной дивизии.

– Балк Михаил Дмитриевич (1764–1818), генерал-майор, шеф Рижского драгунского полка.

– Кульнев Яков Петрович (1763–1812), генерал-майор, шеф Гродненского гусарского полка.

– Гамен Алексей Юрьевич (1773–1829), генерал-майор, командир 32-й пехотной дивизии.

– Штейнгель Фаддей Фёдорович (1762–1831), генерал-лейтенант, командир Финляндского корпуса.

– Алексеев Илья Иванович (1772–1830), генерал-майор, командир авангардной бригады.

– Каховский Пётр Демьянович (1769–1831), генерал-майор, начальник кавалерии корпуса.

– Бибиков Александр Александрович (1765–1822), сенатор, глава Петербургского ополчения.

– Бегичев Иван Матвеевич (1766–1816), генерал-майор, начальник Охтинского порохового завода, командир дружины ополчения.

– Новак Иван Иванович (1770–1814), генерал-майор, глава Новгородского ополчения.

Это только высшее командование. Можно долго продолжать перечислять героев: командиров дивизий, полков, рот, рядовых солдат. Их ждали заслуженные награды, всеобщее уважение, повышение в чине. Те, кто были генерал-майорами, стали генерал-лейтенантами, полковники – генерал-майорами, а командующий корпусом граф Витгенштейн получил самое высокое звание – генерал от кавалерии. Это был единственный случай в войне 1812 года. Никто, кроме Витгенштейна, такой почести не заслужил.

Не наградили только разведчиков – в те далёкие времена награждать их было не принято. И это особенно обидно, потому что русская военная разведка оказалась намного сильнее французской. Полковник граф Мещерин так и остался полковником, офицером для особых поручений при штабе. Доктор Витковский продолжил лечить людей, и никто не догадывался, чем он занимался помимо этого при французах, как и погибший поручик Козинкевич. Капитан Ярцев стал майором и получил Георгия, но не за разведывательную деятельность, а за Полоцкое сражение. Казак Григорий Мохов (Михалыч), долечившись в госпитале, вернулся в строй и тоже получил Георгия за сражение под Чашниками. Увы, о его деяниях в тылу вспоминали разве что Ярцев да… Чезаре Конти, который вряд ли забудет до конца жизни встречу с бородатым русским разбойником.

А как же руководители военной разведки – Особенной канцелярии? И они храбро сражались, и они получили награды и повышение в чине. Но не за разведку. Первый глава военной разведки полковник Воейков Алексей Васильевич сражался под Смоленском, Красным. За отличие в Бородинском сражении, в котором возглавляемая им бригада находилась в составе передового отряда левого фланга, получил чин генерал-майора.

Его последователь полковник Закревский Арсений Андреевич тоже находился в действующей армии, участвовал в сражениях под Смоленском, Ватутиной горой, Бородином. Получил чин флигель-адъютанта – достаточно высокий чин по тем временам.

А подполковник Чуйкевич Пётр Андреевич? Тот самый Чуйкевич, который направлял агентуру за границу, составил карту расположения наполеоновских сил в Пруссии и подготовил к предстоящей войне аналитическую записку, в которой приводил доводы о необходимости начального отступления русских войск до момента равенства сил и ведения партизанской войны? Да за свои деяния он вполне был достоин звания генерал-майора или хотя бы полковника! Но нет – полковником он стал тоже не за разведку, а за участие в рейде первого партизанского отряда, за командование казачьими частями и за Бородинское сражение.

Жаль, не ценили тогда в должной мере работу разведки. И в газетах о людях невидимого фронта не писали. И может, с тех далёких времён разведчики стали привыкать к тому, что о них в газетах не пишут. Хотя, нет – пишут, но очень редко. Такая работа…

Екатеринбург, май 2017 – февраль 2019

Примечания

1

Ход боя описан по материалам Военной энциклопедии под ред. В. Ф. Новицкого. СПб.: Изд. И. Д. Сытина.

2

Опубликовано в газетах: «Прибавление к Санкт-Петербургским ведомостям» № 60 от 26 июля 1812; «Северная почта» № 60 от 27 июля 1812.

3

Ход боя описан по материалам Военной энциклопедии под ред. В. Ф. Новицкого. СПб.: изд. И. Д. Сытина, 1911–1915.

Content

Владимир Васильевич Каржавин
Спасители града Петрова
Роман

Пролог

Часть первая Офицер секретной экспедиции

Часть вторая Клястицы

Часть третья Полоцк

Послесловие

Примечания