Иркутск — Москва

Аннотация, Пролог

Чернов А. Б.

ОДИССЕЯ АДМИРАЛА

Цикл романов в жанре «военно-историческая фантастика»

На основе оригинального таймлайна

Мир «Варяга» — победителя 2 (МПВ-2)

Книга вторая

Иркутск — Москва

2023 год

Больше «Варягов»! Хороших и разных!

Г. Б. Дойников

Посвящается светлой памяти выдающегося инженера,

Главного конструктора палубных истребителей ОКБ «Сухой»

Константина Христофоровича Марбашева

Аннотация

Какие проблемы могут возникнуть у победителя, возвращающегося с войны почти через всю Россию? Какие определяющие будущее вопросы, начинающиеся с безальтернативного предложения выбора «Или — или…» могут перед ним встать? Да, какие угодно! И адмиралу Рудневу не дано было знать наперед, что ожидает его на следующей станции, полустанке или разъезде Великого Сибирского пути. А ожидало его многое. И ссора с человеком, с которым, казалось бы, ее нужно было ожидать меньше всего. И новые друзья там, где сам он меньше всего предполагал их найти. А еще — новая любовь. И внезапно вспыхнувшая любовь прежняя. А еще — обстоятельства. Чья сила, порою неумолимо непреодолимая, сама за тебя пишет траекторию твоей судьбы.

Пролог

Персональный поезд командующего ТОФ, западнее станции Канск, 18 апреля 1905-го года

— Не спится Вам, Николай Николаевич? — осторожно, полушепотом поинтересовался у тяжко вздохнувшего Хлодовского каперанг Рейн, поправляя свою накрахмаленную почти до хруста подушку.

— Да, что-то сон не идет. Совсем. Даже перестук колесный не убаюкивает, как обычно во время нашей подзатянувшейся железнодорожной жизни.

— Переживаете, что не получилось проститься с супругой и сынишкой?

— Ну, мы люди военные, Николай Готлибович, приказ есть приказ. Досадно, конечно, но ничего поделать я не мог. Жена поймет, извинит. Да и как можно ослушаться самого Степана Осиповича? С багажом нашим Чибисов порешает. Шустрый малый, не позабудет. Так что приедет все наше добро с Рудневым и немцами, не сомневайся. Нет, меня другой букетец новостей беспокоит. И одна другой краше… Мои же, слава Богу, в полном порядке, Игорек инфлюэнцей переболел без последствий. Так что могу родной мой Иркутск покидать смело и выдвигаться к новому месту службы. Вот только знать бы еще, к какому?

— Что, разве речь идет о том, что Всеволод Федорович в МТК главного кабинета не получит? И мы все, его штаб, идем в разгон? Из моей беседы с Макаровым и Моласом я ничего подобного не вынес. Агапеев, Васильев и Семеновов тоже не в курсе подобных веяний. Даже если наши адмиралы повздорили… допустим, даже пусть по-крупному, только не думаю я почему-то, что Степан Осипович сразу с горяча начнет рубать наотмашь все задумки Всеволода Федоровича.

— Ну, как сказать… наотмашь? — его собеседник в задумчивости пригладил шевелюру, — Нет, это вряд ли. Не гоголевские же они Иван Иванович с Иваном Никифоровичем, право. Малоросской дури ни в Макарове, ни в Рудневе мы никогда не видели. А относительно нашей «крейсерской банды», тут дело касается лишь меня одного, персонально. Как думаешь, на какую тему комфлот твоего покорного слугу после ужина пытал почти два часа?

— Гадать не буду. Интересы у Степана Осиповича разносторонние.

— Красиво вывернулся, Готлибыч, молодца! Только мне наш обожаемый Сом никакой свободы для маневра и отступления не оставил, — Хлодовский вполголоса рассмеялся, стараясь не потревожить уютно похрапывающего на верхней полке их трехместного купе первого класса барона Гревеница, — Он, любезный друг мой Коленька, с первой же минуты общения тет-а-тет взял меня в оборот. В тактический. Тотчас потребовал, чтобы я, как «широко известный в этом деле теоретик», перечислил практические ошибки в тактике нашего Всеволода Федоровича по ходу проведенных им боев, как лично мне это представляется.

— И ты?..

— И, что мне было делать?.. Начал пальцы загибать, особо остановившись на Шантунге. Когда там сначала наш адмирал не построил тотчас фронта после первого сближения с Того, дав этим супостату, пока мы от него отрывались, избить «Россию» до полусмерти. И второй момент выделил, когда мы японца едва не упустили после гибели Чухнина.

— Тут ты не прав: по рапортам получается, что сигнал со «Святителей» с передачей командования явно запоздал.

— Прав, не прав… но разумную инициативу младшего флагмана никто не отменял. И одно дело отчеты, которые ты читал после боя, другое — видеть все с мостика, стоя рядом с самим Рудневым. Там даже пара минут многое решала. Их-то мы и упустили. И я в том числе. Ведь было же у меня ощущение какого-то подвоха. Ну, не мог Григорий Павлович, царствие ему Небесное, так пассивно повести себя в решающий момент! Но… но я не высказал этого тогда Всеволоду Федоровичу. За что себя до сих пор и корю: гибель многих «рюриковичей» на нашей совести.

— Стало быть, Степан Осипович готовит нашему «Нельсону Владивостокскому» фитиль потолще, даже не глядя на дела под Токио и царские милости?

— Не знаю. Скорее, он просто на меня силок расставил, а я в него благополучно и угодил.

— Как так?

— Элементарно. Вытянул он меня после рассмотрения нюансов Шантунгской битвы на обсуждение некоторых скользких моментов в его собственных, небезызвестных «Рассуждениях по вопросам…». Естественно, с учетом всего нашего опыта последнего года. И естественно, кое в чем я позволил себе усомниться, а кое-что предложил подправить… Нет, ты сам рассуди, когда бы мне еще такой случай представился? Тем более, что наш генерал-адмирал сам напросился. Ну, и…

— И, что?..

— И нарвался я на предложение отредактировать его «Тактику». Дать свои предложения и замечания, а затем выпустить новое издание книги за двумя подписями. За его, как командующего всем Императорским флотом, что, похоже, дело уже решенное, и за моей… Как начальника секции тактики и боевой подготовки Главного штаба действующего флота, а до кучи — его флаг-капитана.

— Даже так?.. Неплохо, неплохо…

— Особенно для сына польского политического ссыльного и к тому же самолично — участника юношеской дурости «дела восемнадцати».

— Было оно по молодости, да давно быльем поросло. И сам Константин Николаевич за вас всех ходатайствовал… На счет глупости напраслину на себя только не возводите. Другое дело, что тогда ни малограмотный народ, ни администрация, ни индустрия, к масштабным реформам, которые ныне затевает Государь, не были готовы. И тогда из подобных благих побуждений мог выйти и не прогресс вовсе, а смута. Похлеще Болотниковской… Молодежи всегда хочется всего и сразу. Но сам Победоносцев признал, что тот, кто по молодости не грешит горячкой максимализма — тот дурак, а кто в зрелые годы не стал трезвым, рассудительным консерватором — подонок.

— Интересно Константин Петрович все точки над «И» расставил. Только ты-то сам когда успел стариком стать? И про эти его слова от кого услыхал, а, Николай Готлибович?

— Руднев при мне с Арнаутовым как-то сцепились. И Всеволод Федорович к слову ввернул.

— Ну, да. Прям, как ты сейчас, — Хлодовский беззлобно подколол Рейна, — Это когда он тебя на «Лену» забирал, что ли?

— Да. Но вот что я тебе скажу: похоже, Сом наш неплохо осведомлен, кто из рудневских «на ковре» у Наместника заявил: «эффективные тактические приемы определяются возможностями техники и оружия. Поэтому утверждение Нельсона про ущербность идеи борьбы корабельной артиллерии с береговой для дня сегодняшнего, с учетом качеств артсистем, что имеют японцы в береговой обороне, и тех, что несут наши линейные суда, не актуально».

— Может, и так.

— Ладно… лирика это все. Что теперь-то намерен делать, Николай Николаевич?

— Сделал уже. Заявил ему, что могу со спокойной совестью принять столь ответственное и лестное для меня предложение лишь тщательно обдумав, способен ли я оправдать такое доверие. И… только после доклада Рудневу. И с его согласия.

— Ну, ты монстр! И что же он? В ответ?

— Я ожидал чего угодно, на самом деле… А Макаров? Он сам молча принес по рюмочке Шустова, посмотрел на меня так… интересно взглянул… И говорит, примерно следующее: «Умница, Николай Николаевич. Прекрасных офицеров Всеволод Федорович под крылом своим собрал. Не только профессионалов, но людей чести и достоинства. И как с такими можно было япошек не побить? Не понимаю… Но! Война закончена. Даст Бог, не завтра вновь барабаны нас позовут. Поэтому нынче адмиралу Рудневу предстоит аврал не на палубах: надобно строить флот наш новый для будущих дел. А мне и Вам его главную силу вышколить предстоит. Тех офицеров и матросов, которые поведут наши эскадры в грядущие сражения. Тактика и боевая подготовка. Кто с этим делом лучше нас справится? Жаль, за себя я ручаться пока не могу полностью, самураи здоровье изрядно подпортили. На Вас же надеюсь крепко. Верю: не подведете…»

Короче, дал мне месяц на «завершение дел с берегом». И сказал еще, что тот его разговор на повышенных с Всеволодом Федоровичем никакого касательства к моему вопросу не имеет. Что он все решил давно, а в случае если Руднев вдруг будет против, сам с ним это дело обсудит и полюбовно договорится. Вот такие наши дела, Николай Готлибыч. Сдается, что место дальнейшей службы моей — дело решенное. И все идеи Щеглова по поводу МГШ, лично для меня — мимо.

— Miles pardon, господа, но я не разобрал, кто там у вас дурак, а кто подонок… Но то, что Николай Николаевич покидает наш уютный кружок, я понял. Aquila muscas non captat… Однако, это чертовски печально. Жаль… Такие планы строили.

— Простите, дорогой барон, мы все-таки Вас разбудили.

— Полно! Не стоит извинений. Меня подняли не вы, а мочевой пузырь. Но раз уж пошли такие полуночные толковища, подождите, я скоро вернусь. И, как говаривал один мой хороший знакомый, прослуживший шесть лет в одесском порту: таки, сказать у меня будет кое-что.

После того, как дверь за главартом Рудневского штаба затворилась, Хлодовский выдержал короткую, многозначительную паузу и продолжил:

— Хм… А Господь точно все видит. Наш пушкарь вовремя нас покинул. Уж больно коротка у него запальная трубка… Что тут смешного? Я про известную вспыльчивость барона и готовность понаделать театральных глупостей на ровном месте. Поскольку вторая интересная новость у меня про вас, мой дорогой. Не конкретно про каперанга Рейна, не про Гревеница и не про весь наш рудневский штаб. А про… немцев.

— Вот как? Интересно, интересно…

— И весьма, позволь заметить. Так вот. Перед тем как меня Сом вытащил на разговор, я накоротке успел почирикать с Васильевым. Мы с Михаилом Петровичем давние приятели, между прочим. Сейчас он у Макарова практически за личного секретаря. И вот что я у него разузнал по поводу столь резкой реакции комфлота на здравую идею Руднева, который предлагал ему дождаться господина Тирпица и прочих титулованных и не очень кайзеровских моряков.

Как ты помнишь, явной германофобией Степан Осипович никогда отмечен не был. Это касалось как вас, русских немцев, так и Германии, ее народа в целом. Даже покойного Бисмарка никогда не костерил, что у нас, вообще-то, в моде. И тут вдруг — такое! Я прямо Васильева спросил, что он думает на эту тему. И знаешь, оказывается ларчик открывался просто. Когда Макаров еще в койке лазаретной лежал, ему пришла корреспонденция от некоего Джона Фишера… Да, да! Того самого, нынче Первого морского лорда британского Адмиралтейства. И до сегодняшнего дня сей деятель прислал нашему Сому уже пять длиннющих писем и две книги. И на каждое его почтовое отправление командующий ответил своим.

В первом же письме Фишер заверил Степана Осиповича, что ни о каком вооруженном выступлении Британии на стороне Токио не может быть и речи. И что все прочие их гадости для нас, это, мол, исключительно частные инициативы, разных пройдох, типа господина Захарофа. Но Кабинет, к сожалению, не может им этого воспретить. Что сам он считает Россию в этой войне стороной обороняющейся, что надеется на скорейший мир между Государем и Микадо. И, что — а вот отсюда и начинается самое замечательное — если бы не коварное подстрекательство кайзера Вильгельма, то, мол, и войны этой определенно не случилось бы!

— И что? Неужели наш Степан Осипович клюнул на столь примитивную наживку?

— Примитивная она или нет, спорить, дорогой мой Николай Готлибович, я с тобой не стану. Только результат их внезапно вспыхнувшей «любви по переписке» как бы налицо, не?

— У… как все запущено… Как Всеволод Федорович выражается.

— Только это далеко не все, друг мой. Это пока лишь вершки. Теперь про корешки. Макаров, Молас, братья Шульцы и мой дорогой Михаил Петрович практически оформили предложения комфлота и штаба ТОФа по будущей Программе военного кораблестроения. В них начисто отметаются идеи Алексея Александровича по нашему тесному сотрудничеству с галлами. Не только на ближайшие пять-семь лет, но и вообще. Что, между прочим, вполне коррелируется с мнением Руднева. И это хорошо. Хотя бы потому, что Его императорскому высочеству на ближайшее время будет в чью сторону обратить свое пристальное, августейшее внимание.

— Кстати, я тоже опасался, что если бы Руднев в одиночку попер против воли дяди Императора, ничем хорошим это бы не закончилось. Ни для Всеволода Федоровича, ни для флота.

— Ну, ты понял… Далее. С необходимостью первоочередной постройки четырех больших броненосных крейсеров Макаров согласен, как и с использованием иностранной технической помощи при проектировании. Возможно, даже с постройкой головного корабля на британской верфи. Да, да! Немцы тут уже никаким боком. Отсюда-то и начинаются его с Рудневым принципиальные расхождения. В самой концептуальной идее больших крейсеров броня приносится Макаровым в жертву скорости и дальности, а выбранный Всеволодом Федоровичем для пособления нашим корабелам Виккерс «идет лесом». В качестве партнера для питерских проектировщиков Степан Осипович видит Армстронга.

— Это не расхождение даже. Это совершенно иного класса корабль, как я понимаю. Не быстроходный линкор авангарда, а что-то типа супер-рейдера — истребителя крейсеров противника, охраняющих свои коммуникации.

— Еще и способный «доскакать» экономичным ходом в 12–14 узлов от Кронштадта до Владивостока без промежуточных бункеровок.

— А вот это уже фантастика, Николай Николаевич. Согласись…

— Как знать… Васильев утверждает, что все предварительные расчеты сделаны. Для этого Макаров молодого Костенко к себе в штаб и вытащил. С комбинированной установкой из двух паромашин и комплектом турбин Парсонса на второй паре валов, с нефтяными котлами по типу новейших треугольных Ярроу или Торникрофта, — почему бы и нет?

— И что тогда у него по артиллерии?

— Восемь пятидесятикалиберных десятидюймовок в облегченных парных установках британского «полубарбетного» типа.

— Допустим… Как установлены?

— Все в диаметральной плоскости. По одной в оконечностях, носовая возвышенная, на полубаке.

— Да, тогда пасьянс может сложиться. Только это ни разу не быстроходный линкор. Но… если бы мне такое великолепие предложили годик назад, и куда-нибудь в океан, поближе к Сан-Франциско…

— Зря облизываешься. Мечтать не вредно, Готлибыч. Все-таки, ты перечитал в юности пиратских романов.

— А ты чувствуешь, Николай, против кого такие машинки могут быть задействованы? Кроме британцев, что слишком явно, я сказал бы — даже как-то подозрительно явно, кто еще напрашивается на роль цели для таких «больших мальчиков»?

— Против янки. Их торговые пути через два океана для таких кораблей весьма уязвимы, как и их нынешние охранники, понятное дело… Думаешь, идея нашего комфлота с политическим «двойным дном»?

— Да еще с каким! Не получается ли, что устами Фишера английское Адмиралтейство зондирует нас на готовность раздела шарика «по Вильгельму», только с вынесением за скобки самого Вильгельма со всем его Рейхом. «Капитан Тихого океана» — Ники, его дядюшка Эд — «капитан Атлантического и Индийского». И если Макаров готов этому делу поспособствовать…

— Ну, ты много-то на себя не бери. Большая политика нашего ли ума дело? Хотя, как знать, возможно зерно рациональное в твоем предположении и сидит. Сейчас британцы четко понимают, что никакой монополии в Китае у них не будет. Мы и американцы теперь там главные игроки. Если же им торгануть «девственностью» своего Сити по умному, в итоге за наш счет можно решить германскую проблему Лондона в Европе и на Атлантике. Затем, или даже одновременно, стравив нас с американцами, ослабить своих главных конкурентов на Пасифике. А дальше… дальше — как пойдет.

— Удивительно, почему Макаров не видит столь явной «покупки»?

— Хм… А, может, видит? И получше нашего. Думаю, впереди очень интересные большие игры. И мы с тобой не раз еще удивимся, что дважды два — пять…

Кстати говоря, представляется мне, что не так уж Макаров на нашего Всеволода Федоровича и разобижен. Как шепнул мне Васильев, лишь один момент его зацепил действительно серьезно. Новые ледоколы. Они будут построены на основе аванпроекта Менделеева. И по мнению того же Костенко, только это по секрету, должны стать гораздо лучше «Ермака» во всех отношениях. Но Степан Осипович считает, что наш научный гений не в свое дело сунулся. И что главный спец по ледокольным делам у нас один — сам Макаров. И он гораздо лучше проект предложил бы, когда бы возможность получил. Но его даже не удосужились предупредить, что царем принимается решение о постройке сразу четырех новых линейных ледоколов! Это действительно для него крайне обидно. Как и то, что назад уже ничего не отыграешь, вопрос закрыт.

По слухам, достойным доверия, Руднев менделеевский проект царю не только подсказал, он еще и подключил к нашим ледокольным делам господина Захарофа, фирму «Виккерс». А Макаров этих ребят на дух не переносит. По каким-то своим причинам. Подробности всей этой ледокольной эпопеи он узнал за неделю до встречи с Рудневым в Иркутске. Ну, а все остальное ты наблюдал на перроне вместе со мной.

— Да, чтобы так фитилить своему младшему флагману в присутствии его офицеров… Это что-то с чем-то. Я просто места себе не находил.

— И не ты один, Готлибыч. Васильев, кстати, считает, что когда Макаров отошел, он понял, что крепко перегнул. И готов пойти на мировую с Всеволодом Федоровичем.

— Он-то, может и готов. Но ты ведь характерец нашего знаешь. То, что он стоически там, в Иркутске, такой разнос вынес, ставлю сто к одному, исключительно из-за нашего присутствия.

— А еще будет кому в уши Рудневу налить елея, что Макаров просто приревновал к его флотоводческой гениальности. Уж, это, как пить дать…

— Да уж. Но очень не хочется, чтобы черная кошка между ними пробежала надолго… Но ты в политику и на личности не съезжай. Что там дальше они хотят строить, после первых четырех больших килей?

— А дальше — табу! Понятно, что нечто чрезвычайно интересное. Но только — «не велено-с». Так ничего внятного мне и не рассказали, ухарцы.

— Понятно. Шифруются, значит… Упс… А это кто к нам с ночным визитом? Владимир Евгеньевич, кто тебе в кильватер правит, так по-заговорщически шушукаясь?

— Никаких заговоров, господа-товарищи-джентльмены. Раз уж вы не дрыхните праведным сном, значит… готовы грешить во славу Государя Императора и нашего дорогого Отечества. Одевайтесь-ка скоренько, и топаем в вагон-ресторацию. Большое начальство почивают-с, но главные силы штаба командующего желают наших недобитков лицезреть лично. А за мной — конвой. С винтовками и шомполами, дабы вы не вздумали упираться.

— Господа, да не внемлите вы барону так серьезно. Мы просто хотим вас пригласить к нашему шалашу, если не отбились до сих пор. Заодно познакомимся поближе… — из-за спины Гревеница вынырнула круглая, веселая физиономия каперанга Семенова, — Меня, как самого красноречивого, а Владимира Полиевктовича, как самого молодого, общество отрядило к вам в качестве герольдов.

Глава 1

Глава 1. Искушение святого Дунстана

Станция «Иркутск», Литерный экспресс «Порт-Артур — Москва», 21 — 22 апреля 1905-го года

Дальняя дорога — время откровений. Однако слово серебро, а молчание — золото. Он и так уже умудрился разболтать Тирпицу по пьяному делу много чего лишнего. А потому про недавний конфликт с Макаровым Петрович рассказывать ему не собирался категорически. Сор из избы выносить — последнее дело. К тому же, сперва надо было самому разобраться в ситуации: конечно, осадочек остался нехороший, но что-то подсказывало, что на окончательный разрыв устроенная ему Степаном Осиповичем сцена не тянет.

Между тем, шеф Маринеамт совершенно не выглядел огорченным известием о том, что дорогу до столицы Российской империи ему предстоит коротать в компании с единственным попутчиком «из местных». Попутчиком, хорошо знакомым. Даже слишком хорошо, если вспомнить некий пикантный момент их общения по дороге на Дальний Восток. Желтоватый след от которого, при внимательном рассмотрении еще можно было заметить на довольной физиономии германца.

Но даже без слов было ясно, что Альфред зла на него не держал. Будучи человеком не робкого десятка и широкой души, на пустяшные обиды и мелочную злопамятность горазд он не был. На прощание сфотографировавшись на фоне вокзала с иркутским генерал-губернатором, его супругой, Рудневым и принцем Адальбертом для истории, или для отчета, Тирпиц картинным взмахом руки подал команду «по вагонам!» Их поезд и так уже задерживался из-за неприличного опоздания «русского Нельсона» на полчаса. Или, точнее, это поезд опаздывал, а Руднев задержался? Разве «большие шишки» опаздывают?..

— Павел Ипполитович, я мерзавец… Вы меня осуждаете?

И в ответ, также тихо, на ухо:

— Завидую негодяю!

Получив в качестве напутствия шутливый, но ощутимый тычок кулаком в бок от графа Кутайсова, Петрович поцеловал на прощание ручку улыбчивой генерал-губернаторше и решительно прошел в вагон.

За окнами, сперва медленно, затем все быстрее и быстрее, уплывал вдаль Иркутск. Великий город на Великом Сибирском пути. Столица великой русской Сибири. Город, в который ему не раз еще предстоит возвратиться. Город, на прощание подаривший ему чудесный, солнечный, весенний день. А к нему в придачу — друга, любимую и нежданно-негаданно возродившуюся веру в себя. В смысл жизни в этом новом-старом мире, и в его, Петровича, достойное место в нем.

«За спиной будто выросли крылья…» Это, как раз о нем. И как раз — сейчас…

* * *

То, что в общих настроениях у германцев произошли разительные изменения, он ощутил вечером, за ужином. Никакой прежней опаски, «зажатости» во взгляде молодого принца Адальберта. Никакой глубинной озабоченности в пространных рассуждениях Тирпица. И еще, — какой-то новый, лихорадочный блеск восторга в глазах у всех остальных его офицеров. Сначала Петрович предположил, что сработал эффект «отсутствия присутствия». Поскольку ни Кайзера, ни его свиты со всеми условностями и «вирусом подобострастия», здесь не было. Только перед сном его внезапно осенило, в чем тут на самом деле собака порылась.

Как говорится, лучше один раз увидеть, чем сотню раз услышать. А ведь они увидели! Увидели ее… Вселенную, по имени Россия. С ее бесконечными просторами, с ее дремучими, девственными лесами, с бескрайними лугами и подпирающими небо горами. С могучими реками и озером, подобным морю, с ее неисчерпаемыми, бездонными природными кладовыми, в которых сокрыта вся таблица гениального Менделеева. Они смогли, пусть и мимоходом, пусть невольно, прикоснуться к тектонических масштабов энергетике бытия величайшей страны, населенной различными народами, многочисленными и малыми, трудолюбивыми и плодовитыми, исповедующими собственные религии, но собранными воедино под скипетром Православного Белого царя.

И еще они, эти немцы, поняли, что здесь не собираются вечно тыкать им в нос бисмарковскими таможенными войнами и «честным маклерством» 1878-го года. Российский Государь Николай II, несмотря на свои «девять десятых германской крови», совершенно по-русски оказался в час военного триумфа выше этого. И история отношений двух великих народов начинала в эти дни отсчет если не с чистого листа, то уж точно с новой строчки.

Но поскольку немцы, как не крути, — европейцы, а европеец в любых ситуациях и коллизиях прежде всего держит в уме собственную выгоду, сейчас у германских визави Петровича прямо-таки дух перехватывало от внезапно раскрывшихся перед ними перспектив. Примерно так же, как это случилось с обитателями Кукуевской слободы, когда там осознали, что им сулит интерес юного Петра Алексеевича. Или с померанскими, прусскими, саксонскими и тюрингскими колонистами, впервые узревшими плоды малороссийских черноземов и уловы неводов нижней Волги.

Стоило ли осуждать их за это? Вопрос риторический. Стоит ли нам осуждать персонажей фильма «Плоть и кровь»? Героя бессмертного Рутгера Хауэра, столь гениально показавшего всем, что человек способен оставаться человеком, с честью, совестью и с сердцем, даже продавая свою шпагу? Тем паче, если у него больше ничего нет.

Но и Великий Петр, и Великая Екатерина, понимали, что у германцев кроме тяжелого меча ланцкнехта найдется много чего еще. Чему нам можно и должно поучиться. Что можно получить взамен их понятного интереса к наживе в России, и с помощью России. В конце концов, так ли уж он плох, брак по расчету? Особенно, если расчет был правильным и ведет обе стороны к благоденствию? Понятно, что для индивидуумов чувственная сторона в столь щепетильном вопросе играет первую скрипку. Вот только любовь народов всегда должна быть с интересом.

* * *

'Расчет был верен, говоришь?… Хотелось бы на это надеяться, — задумчиво провожая взглядом проплывающие за окном белоствольные перелески, Петрович помассировал пальцами затылок, отозвавшийся тупой, ноющей болью, — Конечно, вчера за встречу и за близкое знакомство с третьим отпрыском кайзера было принято на грудь изрядно. Но ничего не было пропито. И флот не опозорен. Что радует.

Молодой человек вполне адекватен, кстати. Все его страхи и фобии по поводу России и русских, похоже, сдуваются. И быстро. Понятно, что в первую очередь его пугает наш союз с Парижем, а не мы сами, такие все, типа, варварские. Это плюс. Но есть и минус. Хоть и определил его либер фатер во флот, невооруженным глазом видно, что для него самого морская служба лишь отбытие обязательного номера, не более того. Нет в нем никакой страсти ни к корабельному железу, ни к водной стихии с ее романтикой. Так что на него высокой ставки на будущее по флотским делам мы делать не станем. Зато он имеет очевидный интерес к нашей истории, культурным традициям, к тому, как прижились в России немецкие колонисты. Даже к тому, как часто ставят здесь оперы Вагнера. Это серьезная информация к размышлению для Василия. Пускай перед нами и гуманитарий в мундире, но возможно, что и от него тоже какая-то польза будет.

Жаль, что Вильгельм-отец, согласно их многовековой семейной традиции, отдал Кронпринца в кавалеристы. Вот у того во время флотских торжеств во Владике и Артуре глазки действительно разгорелись. И вопросы он нам с Макаровым тогда задавал, что надо. Брат же его лишь крепкий середняк и звезд с неба хватать не будет. Да, он и не хочет. В маман свою пошел. И лицом, и статью, и мироощущением, и цепкой, домовитой, юнкерской хваткой. Хозяином будет крепким, такому бы лучше в бухгалтеры пойти…'

Петрович усмехнулся, вспомнив, как принц Адальберт в разговоре, к слову, с точностью до копейки выдал ему цены на билеты в бельэтаж Мариинки, купе от Питера до Порт-Артура и на пуд топочных дров с невской баржи. Хотя, казалось бы, ему-то до этих наших бытовых мелочей какое дело?

«Короче, паренек у папы Вилли подрастает из разряда 'палец в рот не клади». Слава Богу, здесь и сейчас он ничего не решает. Но, к сожалению, ждать от Альфреда и его патрона Экселенца меньшей расчетливости — глупость. Поэтому дабы любовь наша с тевтонцами получилась с интересом и надолго, нужно сперва разложить по полочкам все то, чего они от меня, вернее от нас, желают. А вот тут-то самое интересное и начинается, поскольку хотят эти нахрапистые ребятки безобразно много, как выяснилось. Правда, готовы не требовать авансом за их красивые глаза, а торговаться. Что дает повод для сдержанного оптимизма.

Значит, коль пошла такая пьянка, сначала надо расставить по ранжиру все, чего от них хочу добиться я. Тогда пасьянс перед торгом будет ясен и понятен. Причем, мне нужно исхитриться свое взять с них по максимуму, а им выдать плату честную, но «в рамках разумного». К сожалению, в этом торжище здесь и сейчас мне никто не пособит. Ни Вадик, ни Василий. Послезнание, это хорошо, конечно. Это здорово, даже. Но, люди добрые… Ну, почему⁉ Почему я не родился хохлом? Ну, или, хоть, евреем, на худой конец…'

Не вдаваясь в подробности плавно перетекшего в ужин обеда на двенадцать персон, Петрович констатировал, что в ходе дружеских посиделок Тирпиц с его офицерами прямо или косвенно выкатили в его адрес пять интересов, в реализации которых им хотелось получить посильную помощь от адмирала Руднева и членов его «крейсерской банды». Разложились они так. По степени важности для немцев.

Во-первых, кайзер носится с идеей «фикс» — получить русские заказы на капитальные корабли для своих крупных частных верфей. Как минимум, по парочке килей для «Шихау», «Вулкана», Блома с Фоссом и Крупповской «Германии». В этом и состоит наиглавнейший интерес нынешних визави Петровича. Даже державная Große Weltpolitik для них меркнет на фоне практического коммерческого интереса промышленности. Правда, ощущается за их навязчивостью и некое двойное дно. Ведь на царевы деньги можно произвести модернизацию и дооснащение заводов Рейха перед «гонкой больших килей». А с денюжками у ведомства герра Тирпица хронический напряг, на все «хотелки» их явно не хватает.

То, что дредноутная гонка неизбежна, германцы дали понять Рудневу с абсолютной убежденностью. Хотя в этом он и не сомневался: когда еще появится у них возможность начать соревнование с британцами из позиции «ноздря в ноздрю»? Ведь Фишер «Дредноутом» обнуляет собственное подавляющее превосходство в линейных кораблях первой линии. Де факто переводя все нынешние броненосцы, включая новейшие, строящиеся, в корабли «второго сорта». При всем ворохе новых проблем, это давало уникальный исторический шанс для Германии, несмотря на все сопутствующие трудности и затраты. Уже преодоленные и понесенные. И на то их громадье, что ожидает немецких моряков и народ впереди. Отсюда это Акелловское: «Мы принимаем бой!»

Вильгельм, Тирпиц и их флотское окружение сделали правильные выводы из информации, которую Петрович постарался донести до них через самодержца, Вадима и самолично. И в основном, правильные. Это замечательно! Вот только мелкие частности, вроде нежелания Альфреда настаивать перед кайзером на немедленной замене доктора Рудольфа Бюркнером, или неготовность наперекор их «плановому хозяйству» срочно тормознуть постройку последних морально устаревших «Дойчландов», равно как и закладку двух бессмысленных «гросскрейсеров», в нашей истории ставших «Шарнхорстом» и «Гнейзенау», портили общую позитивную картину.

Напрягала и неготовность главы Маринеамт согласиться с уверенностью Петровича в том, что с явлением «Дредноута» и зарождением русско-германского союза, страница истории строительства германского флота под лозунгом «Теории риска», закрывается. Приходит время скоординированной с союзником морской политики, в основу которой необходимо положить принцип «симметрично-асимметричного» ответа. Когда экономически более могущественная сторона альянса — германская, принимает на себя наиболее затратную его составляющую — «симметричную» гонку линейных килей. Россия же будет готовиться к войне на коммуникациях, причем не столько крейсерами, в том числе вспомогательными, сколько разнообразными «асимметричными» средствами — подводными лодками, авиацией, кораблями-носителями ее, минами и диверсионными атаками специальных подразделений на узловые точки коммуникационных маршрутов противника и т.п.

Во-вторых, и тут из всех щелей у германских флотских продолжал переть неприкрытый лоббизм своих промышленных тузов, Тирпиц и Ко потребовали от Руднева объяснений: почему Крамп⁉ Почему Захарофф⁇ Ведь если речь у нас идет о союзнических отношениях, не логично ли адмиралу Рудневу и МТК строить планы модернизации верфей при участии фирм Германии? И если благоволение «русского Нельсона» к филадельфийцу еще можно как-то объяснить любовью «многоуважаемого Всеволода Федоровича» к своему кораблю, прошедшей испытание сотнями боевых миль, то причем тут англичане? «Виккерс»?

" Ну, и как это называется? «Черная метка»? Или что? Мы требуем монополии?" — Конечно, публично обсуждать причины выбора контрагентов с немцами Петрович не собирался. Но понимал, что приоткрыть свои карты Альфреду придется. Иначе тот запросто может заподозрить его в двурушничестве, или даже в уже заключенном «эксклюзивном контракте» с дельцами из стран — вероятных противников.

"Не его это и не наша вина, но беда, что «Виккерс», во многом благодаря гениальному коммерсанту и при том весьма одаренному технарю Захароффу, отработал наиболее прогрессивную в мире на данный момент методологию разработки крупных боевых кораблей и их постройки с использованием типовых конструкторско-технологических решений. Только главное даже не это. Разве немцы способны дать нам завтра паротурбинные силовые установки, работающие на жидком топливе? А вот хитроумный, дальновидный Базиль, тот, который Захарофф, может. Ибо господин Парсонс крепко сидит у него на крючке. Разве немцы способны сейчас изыскать достаточно финансовых средств для модернизации всего нашего судостроения и его кооперации? А вот блудный сын турецкоподданного, напрямую завязанный на Ротшильдов, — этот может! Причем под монопольный заказ ему их дадут вернее и скорее, чем при дележе «поляны» с американцами, а тем более с немцами.

Но у медали есть и оборотная сторона. Равномерной нарезкой «пирога» для инвесторов, кроме того, что все яйца не будут лежать в одной корзинке, Россия продемонстрирует миролюбивую, прагматичную политику равноудаленности, а не решительную и бесповоротную смену русско-французского альянса на русско-германский. Для элит Англии, Америки, как и для Ротшильдов, финансирующих англосаксонский проект мировой гегемонии, это было бы наихудшей из возможных альтернатив. С понятными методами противодействия. Неизбежными и скорыми. Столкнуться с ними до момента, когда мы накачаем мышцы и создадим правильные средства контригры, смерти подобно.

Увы, такой нюансик на корню рубит третью хотелку Тирпица и адептов его «секты». Ясное дело, им желательно было бы иметь в сейфе парафированный обеими сторонами текст Германо-Российского союза, направленного, как против Англии, так и против Франции. Но если таковая бумага родится в реале, шила в мешке не утаишь. И до превентивной войны с нами тех, против кого она направлена, а с ними в «бригаде» и Америка, останется полшага. Или того меньше.

Четвертое пожелание немцев, а именно — получение доступа к нашему боевому опыту, к подробностям хода сражений и непрямых действий стратегического уровня, закрытым под грифом секретности оценкам их нашими военспецами, вполне можно рассматривать как исполнение союзнического долга. Это неизбежно сблизит между собой лучших представителей русского и германского офицерских корпусов. Что впоследствии, в глобальной войне с англосаксами, представляющейся неизбежной, нам всем очень пригодится.

Сложнее будет решиться на проведение ежегодных совместных командно-штабных учений, а со следующего года — еще и больших совместных маневров флотов. Придание им регулярного, планового статуса скорее всего приведет к тем же последствиям, что грозят нам в случае заключения официального военного союза. Другое дело — импровизации под требования текущего политического момента. Например, если нам нужно будет поприжать французов за проволочки в кредитовании или иные фортеля. Благо с Антантой они прокололись, этой «цигаркой» в нос Парижу можно тыкать еще долго. Правда, командно-штабные учения можно проводить и за какой-то информационной «ширмой». Но тут нам надо хорошенько подумать, «посоветоваться с шефом» и желательно предметно погонять тему с герром Герингеном — «отцом» тирпицевской военно-морской пропаганды…

И, наконец, про то, чего германцы от русских категорически не хотят. Не ясно пока, кто успел слить им информацию о согласии Государя с идеей, что по окончательном замирении с японцами мы распродадим или пустим на слом изрядное количество устаревших кораблей — броненосцев и больших крейсеров. Но новость эта была воспринята Альфредом и Ко однозначно негативно. Равно как и то, что вместо постройки четверки новых броненосцев, которая была остановлена в самом начале войны, в Питере задумали построить большие крейсера, проектные характеристики которых смотрелись явно слабее фишеровского «Инвинсибла». Причем, также всего четыре штуки. А дальше…

Дальше ведь все может пойти еще веселее! Про «безбронные» идеи Степана Осиповича, доводящие малый Эльсвикский крейсер Рендела до «идеала», или до абсурда, вроде увеличенного «Новика» с парочкой девятидюймовок, немцы уже наслышаны. Как и о том, что Алексей Александрович в узком кругу своих парижских почитателей и почитательниц распространялся о том, что проекты броненосца и броненосного крейсера для серийной постройки в рамках будущей программы непременно будут соответствовать последним французским образцам, с постройкой головных судов в Тулоне или Лорьяне. Судя по всему, образцы эти — «Либертэ» и «Ренан». Корабли, в которых никакой концепцией «all big guns» и не пахнет.

Но кайзеровские моряки в вынашиваемых ими планах грандбаталии с островитянами хотят видеть подобные «Дредноуту» линкоры русского флота в едином строю с германскими. И очень желательно, по числу вымпелов не сильно уступающие последним. И они решительно не понимают, каким образом в головы двум лучшим русским флотоводцам, сломившим у Шантунга хребет Соединенному флоту Японии в классическом генеральном сражении линейных сил, пришли идеи при подготовке к противостоянию с Великобританией и ее союзниками сделать ставку на крейсерскую войну. Или на нечто более экстравагантное. А тем временем сам августейший главноначальствующий русского флота вознамерился серийно строить морально устаревшие суда прошлого поколения, что вообще за гранью добра и зла.

И даже несмотря на то, что среди русских флотских, да и не только, есть мощные фигуры, готовые германский подход поддержать — те же Дубасов, Иессен, Молас, Диков или Бирилев, несомненно найдутся те, кто одобрит франкофильство Алексея Александровича. По вполне понятным причинам. Это старики из Адмиралтейств-совета почти в полном составе за исключением мудрого Пилкина. Это Рожественский, Кутейников с Родионовым и «придворные флотоводцы» Нилов и Ломен. Лишь Гейден вероятно примет сторону «крейсерской банды» Руднева, которого он, по слухам, достойным доверия, чуть ли не боготворит.

Вообще говоря, повоевавшие адмиралы в своих воззрениях на будущее русского флота почти поровну поделились в симпатиях между идеями Макарова, Руднева и Иессена. И именно позиция последнего вполне устраивает немцев: он и Молас предлагают построить три полноценных линейных эскадры по восемь кораблей нового концептуального типа, в котором должен быть учтен опыт войны и новейшие достижения мирового кораблестроения на год старта программы, а это 1907-й. Только деньги у этих двоих, судя по всему, бесконечные. Как патроны в детских компьютерных «бродилках-стрелялках»…

Да-с… Кроме стандартного русского бардака, описанного Крыловым в басне про лебедя, рака и щуку, имеем налицо все предпосылки классической коллизии «линкорных адмиралов» с представителями «молодой школы» и ее вариациями. Крейсерскими, авианосными или подлодочными. Причем, окончательная позиция Макарова — пока жирный знак вопроса. Короче, есть дойчам от чего чесать в затылке. И мне тоже, даже если поддержка царя обещана…

Но, Бог с ними, с хотелками немцев. На данный момент главное то, чего мы сами хотим от них. Только… стоит ли о себе любимом во множественном числе? — Петрович невесело усмехнулся, пронаблюдав за бытовой сценкой, возникшей на несколько секунд за оконным стеклом. Там мужичок в потертом кушаке и безразмерных, облепленных грязью лаптях, сняв с головы треух в задумчивости потирал лоб, внимательно изучая проблему завязшей в весенней грязи телеги. И тощей, заморенной кобылки, очевидно неспособной вытянуть сей «экипаж» единственной лошадиной силой, — Картинка похожая. Что у этого бедолаги, что у меня. По Сеньке ли шапка, Петрович?

Эх, если уж взялся за гуж…"

* * *

На самом деле, то главное, что Петрович ожидал от Кайзеррайха в статусе нашего союзника, было также наипервейшей целю кайзера с Тирпицем. А именно: со временем Германия должна построить линейный флот, способный в генеральном сражении побить британский. Конечно, с его стороны это была в определенном смысле ловушка — он-то прекрасно знал, что дредноутостроение штука не только чрезвычайно затратная и отнимающая огромные деньги у германской армии, опасаться которой у России есть веские резоны. Но мало того: в форме самоцели ставка на линкоры не позволит немцам обратить должное внимание на все то, чем сам он планировал выигрывать войны на море. На подлодки, суперэсминцы, подводное оружие, самолеты и авианосцы. Но для Вильгельма и его главного адмирала линкоры, как раз-таки и были «пупом» военно-морского мироздания. «За что от нас, грешных, — хвала и слава Альфреду Денисовичу Мэхену…»

«Теория риска» Тирпица, постулировала, что Второй Рейх строит флот, теоретически не способный сокрушить морскую мощь Англии один на один. Но он готов нанести своему могущественному противнику неприемлемые потери, тем самым делая морскую войну против Берлина для Лондона затеей рискованной и непривлекательной. Понятно, что все это не более, чем хитрая дезинформация. Продуманное, выверенное и грамотно «упакованное» вранье публичной политики, всегда и везде из лжи, преимущественно, и состоящей. Задача этой дезы без шума и пыли проскочить «зону риска». Тот период, когда англичане способны превентивно, без особых проблем, «копенгагировать» германские линейные эскадры на стадии численного роста. Радикальным образом не позволив Альфреду и Ко выполнить планы постройки нескольких десятков броненосцев по их Закону о Флоте. Пусть и методом слона в посудной лавке, пускай даже под осуждающее ворчание всего «мирового концерта», но гегемон мог себе такое позволить.

Увы и ах! Рассудительные британцы ни наивной верой в словеса, ни готовностью добровольно распрощаться со своим «двухдержавным стандартом», не страдали. Правда, в связи с общим миролюбием короля Эдуарда VII, они выбрали иной ответный ход, но на 1905-й год не менее эффективный. Фишер своим «Дредноутом» просто-напросто «перечеркнул» половину построенных по германскому Закону о Флоте линкоров, переведя их в разряд артиллерийских кораблей для обороны берегов. Или берегами охраняемых. Поскольку решительное столкновение с дредноутами в открытом море для них означало гибель. И… и львиная доля затрат в рамках смет Закона о Флоте «имени Тирпица» улетела в трубу, весело помахивая хвостиком! При этом все наличные «недомерки» продолжали исправно жрать ежегодный бюджет Морведа на содержание кораблей и их экипажей.

Эдуард Альбертович, будучи человеком гибкого ума, расчетливым и дальновидным, резонно полагал, что в любой стране с демократическими институтами, типа Рейхстага, столь явный облом приведет к падению правительства, включая столь опостылевшего лондонским небожителям германского морского министра. И к появлению у конституционного монарха, профукавшего громадные народные деньги, желания договариваться. Однако, дядя сильно недооценил племянника. И сильно недооценил немецкий народ, уже почувствовавший себя единым, имперским и державным. Пощечину от Эдуарда получил не только Вильгельм II. Ее получили ВСЕ немцы.

И немцы, практичные и прижимистые до скаредности, выдали в Рейхстаге своему кайзеру карт-бланш на продолжение постройки Флота открытого моря! С возросшей почти вдвое ценой на корабли, с огромными расходами на модернизацию верфей и баз, на расширение и углубление Кильского канала и, главное, — его шлюзов. С Новеллами к Закону о флоте, численно и качественно усиливающими его списочный состав и сокращающими сроки постройки кораблей с учетом роста производственных возможностей верфей и промышленности. А также на треть сокращающими срок их службы до замены новыми боевыми единицами, что в определенной мере решало проблему быстрого морального устаревания броненосцев и больших крейсеров на фоне гонки калибров орудий и размеров кораблей.

В нашей истории в Лондоне окончательно уяснили, что германский рывок к морскому владычеству реально остановить можно лишь превентивной войной, по итогам так называемой «миссии лорда Холдена» в феврале 1912-го года, когда яростный германский спурт в «морской гонке» стал виден невооруженным глазом. Британский военный министр лично посетил Берлин, где тщетно пытался в ходе прямых переговоров с кайзером, канцлером Бетман-Гольвегом и Тирпицем достичь соглашения на относительно комфортных для островитян условиях: численное соотношение их и германских линкоров/линейных крейсеров класса «дредноут» в пропорции 18:10, в самом крайнем случае — 16:10.

Но Тирпиц упрямо настаивал на соотношении 3:2 в пользу англичан, считая это пределом допустимой уступчивости. В чем его поддержал и кайзер. Ответ Британии известен: дипломатическая и тайная подготовка к коалиционной войне с «центральными» державами, а по большому счету — ее искусное провоцирование. И персонально для фон Тирпица — «ультимативные» линкоры с 15-дюймовой артиллерией главного калибра, способной сокрушить толстые броневые пояса его «кайзеров» и «кёнигов»…

С учетом того, что здесь и сейчас британцам необходимо считаться с вероятностью союза Рейха с Россией, морская гонка обещала быть даже более яростной, чем в нашей истории. Следовательно, немцам придется чем-то жертвовать: на все хотелки денег не хватает даже у очень богатых стран. Поэтому, считая главным приоритетом линкоры, Маринеамт будет вынуждено жестко экономить на постройке крейсеров, эсминцев, подлодок и прочей мелочевки, ограничиваясь самыми минимальными потребностями в эскортных силах при эскадрах дредноутов. Но…

* * *

По ходу вчерашних застольных разговоров у Петровича сложилось стойкое убеждение, что его визави этого очевидного момента не видят в упор! Как и того, что сознательно отдав пальму первенства во всем, что «меньше линкора» русским союзникам, они повышают шансы получить на выходе вполне сбалансированный германо-российский флот к часу «Ч». А также не менее сбалансированную стратегию ведения коалиционной войны на море в глобальном масштабе.

Увы, в данный момент ни о чем подобном германцы не думали, к отбою он вполне убедился в том, что принцип «дружба-дружбой, а табачок врозь» принят Тирпицем и Ко за аксиому. В результате самодовольные, твердолобые дойчи запросто могут понастроить импотентное стадо дистрофичных крейсерков и прибрежных эсминцев-лилипутов, по всем их боевым качествам критически уступающих британским одноклассникам-сверстникам. Что же касается их планов до русских: ты вынь, да и положи им к «генералке» пару-тройку линейных эскадр со всей причитающейся «большим мальчикам» челядью. А остальное — «не есть Ваши заботы, герр адмираль граф Руднефф…»

'Обуревшие морды! Может, они себя на полном серьезе считают круче тех, кто побеждал у Шантунга? Дескать, азиатов отколошматить и московит-лапотник обязан? С просвещенными же мореплавателями справиться способна исключительно германская морская выучка, если не сказать дрессировка, кайзеровских матросов, старшин, офицеров и адмиралов. И их гениальный Крупп. А также их не менее гениальный Амиральштаб. Так что, ежели вам, русским, будет доверено встать в единый строй с флотом Рейха, гордитесь оказанной вам честью. И не рассуждая, исполняйте НАШИ приказы…

Вот оно, как, Федорыч… А фейсы ваши тевтонские не треснут⁉ Выучка говорите? Ну, положим, про команды, офицеров и командиров кораблей — я не спорю. Но вот про адмиралов — с этого места, давайте-ка, поподробнее. До чего вас такая «дрессировочка» довела у нас? До того, что ваш герр Шеер при Скагерраке сумел поворотом «все вдруг» на 16 румбов вывести флот из убийственного «кроссинга» линкоров Джеллико? Причем дважды? Прекрасно. Но если забыть, что перед этим он же сам обе этих «палочки над Т» для Флота открытого моря и «накомандовал»! Вот он, ваш уровень подготовки высших командных кадров, причем, самых отважных и талантливых. Вот он, уровень творческой мысли и военного искусства вашей Академии в Вильгельмсхафене. Уровень оперативно-тактический.

А уровень вашего хваленого Амиральштаба? Которым вы так гордитесь, и которого пока не существует ни у британцев, ни у русских. Но есть ли смысл говорить про стратегию? Если враг станет воевать не так, как вы ему предписали в своей «безупречной» теории, и изберет дальнюю блокаду, а не ближнюю, чем вы ему на это ответите? Без шпаргалки? Той же перманентной импотенцией, что и в нашей Первой мировой у вас приключилась?

«Скорость вторична. Броня и подводная защита — доминанта в конструкции линкора. Общая свалка решит судьбу боя, если погодные условия ограничат видимость, а средний калибр будет менее эффективен из-за волнения моря. Исходя из этого, линейный корабль должен иметь возможно мощный залп главного калибра как на оба борта, так и в стороны оконечностей. Поэтому число подводных аппаратов должно быть никак не менее шести, а торпеды в них — чем больше по калибру, тем лучше…» И заметьте, это мне говорят офицеры с нами прошедшие через Шантунг! Что, кроме тарана Рейна и торпедной атаки Сергея Захаровича на «Микасу», там больше не было ничего поучительного, спрашивается?

Вот ведь Альфред, не глупый, вроде, мужик. И хотелось мне узнать, как бы он повел себя во главе флота в 1914-м. Но теперь боюсь разочароваться в собственных иллюзиях. Навряд-ли он им рассказывал про то, что я ему уже «разжевал». Но на все дурацкие пассажи своей молодежи, в том числе понюхавшей запах шимозы на наших палубах, одобрительно кивает и лыбится, ака июльское солнышко полдню. Но ахинею же полную несут его архаровцы! Ахинею! Тьфу… Кой черт понес меня в эти горы?..'

Петрович чувствовал, как медленно, но верно, звереет. К счастью, докипеть до непреодолимого желания ломануться во «фрицевкую зону оккупации», дабы объясниться с герром Тирпицем «на повышенных» не дожидаясь завтрака, ему не позволили.

* * *

Вслед за суматошным стуком в дверь его спального купе, она резко и широко распахнулась. И возникшая было в проёме ошарашенная физиономия Чибисова, жалобно запричитавшего: «Прощения просим, но… только… тут вот… к Вам, Его высокоблагородие, господин, э-э…» была самым бесцеремонным образом сдвинута куда-то в сторону, а в аккурат на ее месте материализовалась роскошная борода над малинового цвета шелковым, стеганым халатом в пол. Над бородой весело щурилась парочка ехидных, озорных глаз, а над ними высился сократовский лоб, увенчанный блестящей лысиной.

«Вах! Дивитесь: к нам заглянул невзначай профессор Преображенский, собственной персоной, — заценив облик Тирпица „в домашнем прикиде“, Петрович от неожиданности даже „спустил пары“. Тотчас драить „нежелающего просвещаться долговязого обормота“ расхотелось, — Только, дорогой мой Альфред, я тебе не Шариков. И не Швондер, какой-нибудь. Борменталями своими стращать меня безыдейно. Пуганый. Зачем приперся спозаранку, не дав даже зубов почистить? Хорошо хоть, не в исподнем застал…»

— Всеволод Федорович, друг мой, отчаянно извиняюсь. Но мне показалось, что вчера вечером, отправляясь к себе, ты был несколько не в духе. Уж не ведаю, чем мы, грешные, провинились, но совесть была не чиста. Посему я решил покаяться лично, хотя и не знаю за что. А заодно угостить тебя египетским кофе прямо с уголька, китайскими сладостями и еще теплым бранденбургским пирогом с яблоками. Они, правда, тоже китайские, но зато повар — мой. И не скажу, что у него получилось хуже, чем с нашими. Не возражаешь?

То, что арабский кофе неизбежен, Петрович догадался еще во время вступительного слова Альфреда: ворвавшийся в купе аромат был поистине восхитителен. «Не каждый день Вам приносит кофе в постель сам шеф Маринеамт. Тем паче, если Вы не очаровательная дама, а в противоестественностях Альфред не был замечен. Блин! И злиться на него больше нет никаких сил. Ну, красава же!»

— Заходи… — Петрович рассмеялся, вдруг осознав, как по Луспекаевски у него это вырвалось. «Что? Утро ностальгических воспоминаний о будущем начинается? Только смотри у меня, дружище Альфред, систему гранат опять не попутай…»

После того, как они остались вдвоем, а первые чашечки ароматного напитка наполовину опустели, Тирпиц решительно дал понять Петровичу, что ходить вокруг да около не в его стиле:

— Я так понимаю, что ты надулся вчера из-за того, что я не стал возражать на столь образное изложение умницами Трота, Эгиди и Шеером основ германской морской доктрины? Или из-за нашего концептуального подхода к тактической роли и конструктивным особенностям будущего линкора?

— Витиевато стелешь, дорогой Альфред, а спать все равно было жестко. Но, в общем, ты прав. Мне показалось, искренне надеюсь — только показалось, что вся моя аргументация для тебя и твоей банды, что об стенку горох.

— На мой счет — не волнуйся. Тебе лишь показалось. И можешь перекреститься, — Тирпиц улыбнулся одними уголками губ, но глаза его оставались спокойными и внимательными, — Хотя должен сказать, я поступил так вполне осознанно. Дабы ты, Всеволод, из-за излишней пылкости, не скатился под откос на крутом повороте.

— Но…

— Пожалуйста, позволь мне договорить… Вчера, друг мой, ты вполне мог убедился, как адски трудно будет мне, морскому министру, переубеждать немецких офицеров, инженеров, кораблестроителей и чиновников в ошибочности многого из того, к чему я сам же их годами призывал и готовил. Даже наиболее разумных и перспективных, многое схватывающих на лету. И я не думаю, что тебе будет легче в Санкт-Петербурге. Скорее, тебе будет несравнимо тяжелей. Все там будут против твоих новаций. И дядюшка вашего императора генерал-адмирал, и Адмиралтейство, и деятели из ГМШ. Все они поднимутся против тебя. И не забывай — это Россия. Русские. Неторопливые и нерасторопные до всего нового… Только не обижайся на правду, пожалуйста. Исключения, вроде тебя, мой дорогой, лишь подчеркивают правило.

Царь Николай — не Петр Великий. Мне ли тебе это объяснять? Вздыбить ваш народ у него вряд ли получится. А тем более ваше дворянско-чиновничье болото. Если уж к тридцати годам он характера не показал, надежд не много. А еще — ваша столичная камарилья, для которой все государственные заботы, требующие казенных денег, это наглый грабеж того, на что они положили глаз. Все твои блестящие, революционные идеи в сфере военно-морского строительства для таких вот субъектов — паранойя и вредительство… Хоть понимаешь, милый мой, с чем ты в вашей столице через полторы недели столкнешься?

— Конечно, понимаю.

— Понимает он. Ну-ну…

Всеволод! Если тебя не поддержит царь так же безоговорочно, как Экселенц поддерживает меня… пока поддерживает, — Тирпиц сделал многозначительную паузу, очевидно, намекая на то, что имея дело с августейшими персонами, никогда нельзя быть уверенным в их благосклонности на сто процентов, — И если Макаров не встанет за тебя горой, все твои гениальные прожекты вылетят в печную трубу. А ты сам — в отставку. И, поверь мне, через пару месяцев никто даже не вспомнит, что ты выиграл им войну… Не делай круглые глаза, я понимаю, что говорю.

Короче. На будущее… Конечно, со своей стороны, я через кайзера постараюсь помочь тебе, упрочив твое положение и заинтересовав царя твоими идеями. Влияние моего Императора на вашего самодержца сейчас достаточно велико, и пока оно даже растет, как мне представляется. Но! Если паче чаяния случится, и перед тобой встанет выбор: тянуть лямку не высовываясь или попросить отставки, не мешкай и смело выбирай второй вариант.

— Угу… И что мне прикажешь дальше делать? Писать мемуары лежа на печи со свечным огарком?

— Зачем? Успеешь еще, если дотянешь лет до восьмидесяти… Нет, мой миленький. Никаких мемуаров! Тебе надо будет перебираться в Германию. Ко мне. Право для тебя поступить на германскую службу мы с кайзером из Николая выбьем…

— Альфред. Может, тебе опохмелка требуется? Или ты ЭТО на полном серьезе?

— Более, чем на полном.

— Предлагаешь Родинкой торгануть?.. МНЕ⁇

— Дурачка только из себя не строй. Если мы и наши властители решили выстраивать союз России и Германии, прочный, на десятилетия или больше, о каком тут предательстве можно говорить? Просто ты приложишь свои силы и талант там и тем способом, где они смогут поспособствовать взрывному росту нашей совокупной мощи на море. Как германской, так и русской. С целью нашей общей победы над англосаксами и их прихвостнями. И при этом ты будешь понят, обласкан и устроен в жизни так, что все обитатели кресел под вашим замшелым «шпицем» будут тебе завидовать до позеленения.

— Угу… Альфред, а в глаз?.. Повторить?

— Милостивый государь Всеволод Федорович. Не дурачьтесь на трезвую голову. Это серьезное предложение серьезного человека, вполне отвечающего за свои слова. Но если тебе оно в данный момент, — Тирпиц, возвысив голос, подчеркнул последнюю пару слов, — чем-то претит, хорошо: больше к сказанному я возвращаться не буду. На будущее же учти: мое предложение остается в силе до того момента, пока я возглавляю Маринеамт.

— Альфред, ну, перестань… Я прошу тебя. В России не принимают на военную службу иностранных офицеров с 1890-го года. У вас же, в объединенной Германии, подобного не практикуется вовсе. Так что ни о каком «дозволении» Государя и речи быть не может.

— Если бы не такая мелочь, в остальном тема имеет право на существование, не так ли? — с хитро-приторной улыбочкой беса-искусителя поинтересовался Тирпиц.

— Прекрати, пожалуйста. И радуйся, что в грызло сразу не получил. И сейчас — точно было бы за дело.

— Всеволод, друг мой… Все-таки, ты типичный баковый хам и задира. Даже удивительно, что тебя все твои подчиненные характеризуют как лютого моралиста и сердобольного «отца-командира», начисто искоренившего на эскадре зуботычины и прочие «неуставные действия» офицеров по отношению к нижним чинам.

— Ты только, будь добр, не путай кислое с пресным. Там — служба. А здесь — дружба, — плотоядно прищурился Петрович, демонстративно поглаживая костяшки правого кулака, — У нас друзей на дуэль лишь полные придурки вызывают. У нас, знаешь ли, друзьям их неправоту объясняют интимно, по-дружески.

— Я уже в курсе, — Тирпиц спокойно и бесстрастно выдержал взгляд Руднева, показывая всем своим видом, что при таком раскладе сдачи «русский Нельсон» получит непременно, — Но, давай, лучше обойдемся без глупостей.

— Так ты сам мне глупости не предлагай. И обойдемся.

— Хорошо. Но к сведению тебе: в Петербурге, во время интимной беседы царя с кайзером, Экселенц, по моей просьбе, как бы в шутку задал вашему Государю вопрос о возможности взаимного обмена офицерами, генералами и адмиралами по временным патентам. Для персонифицированного сближения офицерских корпусов обеих держав и подготовки людей, которым в не столь уж отдаленном будущем предстоит осуществлять в полях и на морях координацию союзнических усилий наших армий и флотов.

— И что?

— Николай согласился, что это очень здравая идея. И в ближайшее время ее надо будет непременно претворить в жизнь.

— Сама-то по себе мысль здравая. Пожалуй… Я тоже на сей счет думал. Но тут ты меня опередил.

— И, значит?..

— Ты опять про меня конкретно? Не беси, пожалуйста! Очень прошу.

— Добро. На том и закончим с этим… Пока. Но я полагаю, ты хорошо запомнил все, что я сейчас тебе сказал?

— Угу… Кстати, посмеяться хочешь?

— Новый анекдотец?

— Наиновейший. Знаешь, почему я вчера к поезду опоздал?

— По слухам, достойным доверия, ты запутался палашом за полог алькова одной прекрасной Сирены.

— Не угадал. Ситуация вышла из-под контроля несколько позже. Когда мне пришлось задержаться во дворце Кутайсова для получения некоего конфиденциального письмеца. С которым в Иркутск на поиски моей персоны был инкогнито отряжен второй секретарь британского посольства. Сей пронырливый джентльмен прибыл накануне поздно вечером и с утра караулил меня у ворот. С корреспонденцией и верительными грамотами, — с этими словами Петрович вытащил из ящика стола аккуратный конверт светло-зеленого цвета, — Вот, полюбопытствуй. Таить такую прелесть от тебя смысла не вижу.

— Вообще-то, у меня нет привычки подглядывать в чужие письма.

— Думаю, что в данном случае, это будет полезно для нас обоих.

— Ну, если ты мне настолько доверяешь. И настаиваешь…

— Доверяю. И настаиваю. Читай.

— Хм… действительно прелестно, — Тирпиц, пробежав глазами письмо, с легким полупоклоном возвратил бумагу Рудневу, — Ну-с… теперь-то, надеюсь, ты согласен, Всеволод, что моя скромная оценка твоих достоинств нисколько не занижена? И заметь, как все изыскано подано: по-британски тактично-коварно, и по-Фишеровски, беспардонно…

— Беспардонность-то и коварство в чем?

— Коварство? Сам разве не понял? Джек одним этим письмецом уже разбередил Макарову душевную рану, полив рассаду ревности к тебе теплой, дождевой водичкой. Ишь, как вывернул, хитрый лис: «Попросил разрешения у моего дорогого друга лично засвидетельствовать Вам свое почтение и искреннее восхищение…» Кстати, не напомнишь, когда они успели познакомиться?

— Во время постройки «Ермака», скорее всего. А еще что-то было с англичанами по поводу ледоколов для Байкала.

— Ах, ну да! Как я мог упустить этот момент, ведь Степан Осипович тогда не только дневал и ночевал у Армстронга, но и успел в Лондоне доклад сделать на тему непотопляемости и методики испытаний водонепроницаемости отсеков. И с оглушительным успехом, причем… Да, кстати, все собирался у тебя спросить, а почему он не пожелал нас дождаться? Всего-то несколько часов…

— Думаю, минут десять назад ты все верно разложил по полочкам, Альфред. Слишком верно.

— Что⁉ Хочешь сказать, что вы уже повздорили?

— Если не хуже того.

— Замечательно… Так вот почему ты заявился сопровождать нас лишь с одним ординарцем! А еще говорят, что русские долго запрягают, — Тирпиц с коротким смешком откинулся на спинку кресла, — Ну, так что же ты теперь намерен делать? Если и государев дядя Алексей, и Шпиц, и САМ Комфлот будут на тебя зубы точить?

— Спроси чего попроще, ладно? — Петрович тяжко вздохнул, изучая опустевшую чашку, — Хоть гадай на кофейной гуще, хоть не гадай, но, похоже, Первый морской Лорд одной этой телеграммкой Макарову наворотил мне дерьмеца больше, чем вся его контора за год войны. Правда, когда я узнал про «Ваканду» с «Оккупадой», выбесило это меня сильнее. Но столь виртуозной пакости, да еще так скоро, не ожидал.

— Ну, сам же говорил: все, что произошло, это лишь цветочки, а ягодки будут впереди.

— Только как-то слишком быстро все происходит, не?

— Нет. Нормально. Это для японцев война закончена. Пока… А для британцев и нас, не только русских, но и немцев, все только закручивается. Этот «твой до замерзания ада», в первом же письме позволивший себе перейти с тобою на «ты», все верно понимает. И все ходы свои наперед просчитывает.

— Да, и пес с ним… Что я теперь намерен делать, спрашиваешь? Как всегда в последние полтора года, рассчитывать на лучшее, а готовиться к худшему. Надежды на лучшее связывая с тем, что Государь, как мне представляется, принял мою логику развития флотского строительства. С чем связано мое назначение на хозяйство в МТК. А еще с тем, что Дубасова, как мне представляется, убедить в ее безальтернативности удалось. А он мой непосредственный начальник. Худшее же…

— Всеволод. Стоп! Спустись на грешную землю. Ваш царь — флюгер! Сегодня он соглашается с одним, а завтра с другим. Тому примеров — тьма-тьмущая. Или сам не знаешь? А Дубасов… Дубасов служака до мозга костей. И будет делать ровно то, чего пожелает самодержец. Это ты понимаешь прекрасно. Если же еще и сам Макаров сделает твоей персоне афронт, никто в Петербурге на тебя не поставит, как на охромевшую лошадь…

Но извини, пожалуйста, перебил. Давай дальше, про худшее. Вдруг опять выдашь нечто гениальное? Меня этот поворот событий куда больше интересует. В свете ранее прозвучавшего моего тебе предложения.

— Прекрати мерзко хихикать. Тебе не идет… Если у нас… если у меня ничего вразумительного не выгорит, просто будешь иногда ко мне в деревню с оказией заезжать погостить. Может, напишешь предисловие к немецкому изданию мемуаров отставного «флагмана авангарда».

— Думаю, из тебя выйдет столь же плодовитый мемуарист, как в свое время из Федора Федоровича Ушакова.

— Хитрый, циничный льстец и пройдоха! Альфред, мне иногда кажется, что коварный Змей-искуситель некогда убеждал Адама в пользе для здоровья свежих яблок именно твоим елейным язычком.

— Не возражаю. Только он искушал Еву. Существо слабое, доверчивое… Но, пусть буду гадом. Готов даже это претерпеть, если ты дозрел до важности для начала хотя-бы теоретически порассуждать о достоинствах сего фрукта. И вариантах его употребления, как в свежем виде, так и в формате неких кулинарных изысков.

— А если я сейчас расколю эту чашку о чью-то лукавую физиономию?

— Всеволод. Уймись уже со своими наигранными, нелепыми обидами! Я лишь гарантирую тебе спасательный круг и место в шлюпке на случай, если макаровский шпирон, хоть бы и в его дурацком канатном «наморднике», прошибет тебе борт до самых топок. Давай-ка мы лучше здесь и сейчас, с холодной головой, обсудим все варианты развития событий, при которых они могут тебе понадобиться. Если уж звезды так встали. Согласен?

— Давай-ка, лучше не будем. Голова уже не холодная. Но если дела мои пойдут настолько паршиво, позволь мне самому определить чем и как закрывать собственную задницу.

— Что-ж. Как скажешь… Вольному воля, спасенному Рай.

— Твою готовность помочь я оценил, не сомневайся. И обещаю, что если совсем припрет, вернусь к твоей идее в трезвом уме и без лишних эмоций. Только сперва скажи, Альфред, когда именно в твою голову пришли подобные, хм… согласись, неординарные мысли на счет моей скромной персоны? После Шантунга? После Токио? Или…

— Через несколько дней после нашей первой встречи. Когда я прочел в «Дэйли Мэйл» отчет о землетрясении в Кангры.

— Так-с… Понятно. Значит, все-таки… — Петрович внезапно ощутил неприятный, липкий холодок между лопаток, — Кто-нибудь из твоих еще знает?

— Какой для меня в этом смысл? И прок? Сам подумай.

— Логично. Язык мой — враг мой… Умно играешь, Альфред.

— Что делать? Слишком высоки ставки. Но ведь и ты, Всеволод, умеешь пить. Не думаю, чтобы ты обмолвился случайно.

— А если я скажу, что там и тогда, где я узнал об этой катастрофе в Индии, ни при каких обстоятельствах я не мог даже и помыслить о возможности нашей с тобой личной встречи?

— Пожалуй, не удивлюсь. Это кое-что объясняет… Но не волнуйся, я не полезу к тебе с лишними расспросами. Мне как-то без разницы, удалось ли кому-то в русской Сеульской миссии вызвать дух кого-либо из ваших знаменитых адмиралов во время ночного спиритического сеанса, или же на твоего однофамильца, корабельного священника, снизошло откровение свыше. Ваше ортодоксальное православие, вообще вещь в себе… И потом, этот его скоропалительный вояж в Петербург и обратно в Порт-Артур с чудотворным Образом, уже в статусе духовника Великого князя Михаила…

Не надо на меня так смотреть, Всеволод. Получать информацию и анализировать ее — моя прямая обязанность. Ты начал творить нечто запредельное с Чемульпо. Значит, корень всего этого где-то рядом. Или Сеул, или твой крейсер. Третьего не дано. Что, по гамбургскому счету, теперь не так уж и важно, на самом деле. Для меня ясно, на чьей ты стороне. Этого более чем достаточно… Хотя до начала войны ты никакой симпатии к нам, германцам, не высказывал. И, кстати, это еще один шар в лузу моих рассуждений.

— Я на стороне России, Альфред. И необходимости нашего с вами союза. Для обеих наших стран и их народов.

— Логично. Мировое господство на паях… Ты ведь именно это имеешь ввиду?

— Почему бы и нет?

— Оригинально, свежо и… думаю, должно сработать. Только если вовремя вынести за скобки наших общих дураков, ваши плохие дороги и наш Большой генеральный штаб.

— Что-ж, давай работать вместе над этими проблемами. Как говорится, если долго мучиться, что-нибудь получится… Но… Но на один твой тактично не заданный вопрос, я все-таки отвечу…

Да, с некоторых пор я стою за союз России и Германии. По одной причине. Я ЗНАЮ, что вооруженное противостояние приведет обе наших державы к чудовищной катастрофе. К десяткам миллионов жертв. Да, я не оговорился, — к десяткам миллионов. И повергнет в руины две трети Европы. От Волги до Рейна. При нынешнем уровне развития промышленности никаких молниеносных войн между нашими державами не будет. Только многолетняя, тотальная мясорубка. И не одних лишь армий и флотов. Народов. В исступлении от рек пролитой ими крови, легко способных скатиться к средневековому варварству, если не хуже.

— О чем-то подобном предупреждал Кант. А потом, практически по полочкам, разложил Энгельс.

— Не они только. Но одно дело — предупреждать и строить прогнозы. Совсем другое — доподлинно ЗНАТЬ. Теперь ты тоже знаешь. И твой выбор…

— Выбор? Он сделан, Всеволод. И, поверь, отнюдь не сегодня. Иначе мы не пили бы этот кофе.

Глава 2

Глава 2. Жаркое лето 1905-го

САСШ. Нью-Йорк, Вашингтон, Аннаполис. Май — июнь 1905-го года

Не успели газетчики посмаковать подробности ареста некогда всесильного Витте и нескольких адмиралтейских «тузов», как громыхнуло во второй раз. И хотя подковерные слухи о готовящемся «послаблении жидам» будоражили российское общество несколько месяцев, текст Указа Императора, декларирующего полную, немедленную и безусловную отмену дискриминации иудеев, включая ликвидацию «черты оседлости», равно как и всех прочих подзаконных актов, вроде циркуляра о «кухаркиных детях», всколыхнул страну снизу доверху.

Да, что там Россию! Берите шире: весь Мир! Ведь сняты были также ограничения на ведение дел в Империи для иудеев-нерезидентов. Потрясенным «акулам пера», только что деятельно примерявшим на царя мрачные одеяния «кровавого тирана», пришлось, если выражаться современным интернет-слэнгом, срочно «переобуваться в прыжке». Для начала перепечатывая и комментируя поздравительную телеграмму русскому Государю от Президента Соединенных Штатов…

Уместно отметить, что Теодор Рузвельт, будучи личностью сильной и импульсивной, во внешней политике вел себя на удивление аккуратно и выверено. Никаких ляпов, вроде приснопамятного кайзеровского послания Крюгеру, из-под его пера не выходило. «Четырехглазый Тедди» считал, что его собственных глаз для написания бумаг такого рода маловато, поэтому все профильные письма, исходящие из Овального кабинета, тщательно просматривались и при необходимости корректировались помощниками или профессионалами дипкорпуса.

Но в этот раз было не так. Слишком уж мощный эффект на него произвел решительный шаг русского царя, от которого, в свете военной победы России, Теодор Теодорович не ожидал чего-либо подобного, в принципе. Тем паче, что Столыпин, новый русский Премьер-министр, никаких твердых заверений на эту тему во время своего недавнего посещения Штатов не давал.

«Если Указ русского самодержца стал следствием разговоров, что велись нами с Петром Аркадьевичем в Белом доме и в пахнущем свежей краской салоне 'Мэйфлауэра», этот его визит станет не просто историческим. Пожалуй, он способен вновь открыть для русских Америку. А их империю, особенно ее восточные владения, включая новоприобретенные, для американцев. Что, честно говоря, для нас сейчас гораздо важнее.

И получается, что эта хитрая лисица Крамп оказался прав, — Рузвельт еще раз перечитав текст послания к российскому Императору, удовлетворенно откинулся на спинку кресла, — Все-таки, с ними можно договариваться. Если не пережимать. По идее, неплохо было бы мне установить с царем Николаем личный контакт, как это получилось с усатым яхтсменом из Потсдама. Подумать только: с еврейским вопросом — это же просто сказка какая-то! И после того, заметьте, как наши банкиры демонстративно проспонсировали для Микадо едва ли не половину его сверхсметных расходов Токио на войну с Петербургом.

Кстати говоря, и я, и все, как один, мои советчики, считали, что напор Шиффа и его братии вызовет противоположный эффект в сравнении с тем конструктивизмом, который мы видим от русского монарха сейчас. А мы им рекомендовали не класть все яйца в одну корзину: давая кредит японцам, вполне могли бы подкинуть что-нибудь и русским.

Понятно, что за спинами заступников за «жертв погромов и притеснений» торчали также уши Рокфеллера, для которого будущий керосиновый терминал Нобелей в порту города Дальний на Ляодунском полуострове представлялся костью в горле. Но… Николай не пожелал вставать в позу обиженного! Вместо этого он исхитрился парой ловких ходов сорвать банк в игре, где его шансы изначально были практически ничтожны. Даже несмотря на то, что благодаря нашим и британским деньгам, японцы упредили его и с достройкой русской железной дороги через всю Азию к Владивостоку и Порт-Артуру и с завершением его кораблестроительной программы. Но он выложил козыри так, словно видел все карты своих противников.

Теперь, после неожиданного Указа царя, евреям-банкирам уже не удастся уличить его в антисемитизме. А прибытие на переговоры Эмманумила Людвиговича Нобеля вместе с Петром Столыпиным и их деловыми предложениями, кардинально выправило ситуацию с экспансией керосинового бизнеса «ненасытного Джонни». А ведь победившие русские могли бы запросто «отсечь» его от Японии и Китая. И даже от Кохинхины. Теперь же придется потесниться Ротшильдам. Причем не только на рынках, но и у Каспия, который они уже числят своей вотчиной.

Хвала Господу, что все так удачно разрешилось! Я почему-то сильно сомневаюсь, что японцы с такой же готовностью к договоренностям и компромиссу повели бы с нами диалог, одержи они верх над московитами. Боюсь, гордыня затмила бы азиатам разум…

Нет, все-таки, это Столыпин! Ведь в послании царя, что он передал нам, даже намека на столь кардинальное решение иудейской проблемы не было. Лишь общие, обтекаемые формулировки про «улучшения и послабления». Не сомневаюсь, Петр Аркадьевич умудрился послать отчет в Петербург с обратной дороги. И эти его аргументы возымели там мгновенное действие. Но откуда он его отправил? Неужели прямо из Сиэттла? И у наших пинкертонов не вышло с ним ознакомиться? Досадно… Совсем перестали ловить мышей Братцы-кролики.'

* * *

На самом деле ничего особенно «революционного» на тему «еврейской свободы» в оперативном докладе Столыпина, отправленном, кстати говоря, не из Сиэттла, а из Нью-Йорка, не было. Что же касается даты появления подготовленного в тайне даже от Премьера знаменитого Указа, так сложилось, что благодаря «доктору Вадику», царь решил огласить его в аккурат накануне иудейского праздника Шавуот. Как говорится: дорого яичко ко Христову дню. Даже если речь идет об адептах Торы и потомках фарисеев.

Но оценка Рузвельтом визита Петра Аркадьевича, как исторического, была точной. Ибо именно он подготовил почву для начала экспансии американского капитала в Сибирь, на Дальний Восток и в Маньчжурию. Только экспансии вовсе не бесконтрольной со стороны русских властей, что немаловажно. Указ Императора, в одночасье устранивший публичную коллизию в отношениях двух стран, снял с пути доллара на «Заокеанский Дикий Запад» главнейшую преграду. Так что, на самом деле, «прежний мир» почил окончательно и бесповоротно на пару дней позже «исторической» склоки Николая с матерью.

Спрашивается: так чего же смог добиться Столыпин в САСШ публично, а что осталось скрытым от пытливого ока прессы, подробно освещавшей его визит, который, в известной нам, «нашей» истории, не смог бы состояться по целому ряду объективных причин? Ну, не тот это статус — официальный и государственный. В сравнении с известной командировкой Витте в Портсмут, в качестве представителя побежденной стороны на переговорах с японцами, организованных при посредничестве американского президента, в «нашем» мире. И еще один не менее важный вопрос: на что теперь могли рассчитывать Соединенные Штаты в отношениях с победоносной Россией?

* * *

— Да, впечатляет, конечно… Только жить в таком каменном муравейнике я навряд-ли бы смог, — удостоив увенчанный шипастой диадемой гидроцефалический лик Статуи Свободы лишь мимолетного взгляда, Столыпин хмуро воззрился на скребущие небо «драконьи зубы» Манхэттена, — Машины для обитания? Что скажете, любезный Федор Васильевич?

— Места им, что ли, не хватает? На целом материке, без малого, Петр Аркадьевич? Здорова Федора, да… — поправляя не шибко густую шевелюру, пришедшую в относительный беспорядок от резкого порыва дыхнувшего океанским холодком майского ветерка, ехидно поморщился Дубасов.

— Пожалуй, зря Вы так… Хотя, касаемо той вон медной девки-горничной, на меня сие диво французского отлива особого впечатления тоже не произвело. Но на многое другое нам с Вами посмотреть здесь будет очень и очень пользительно. Да-с…

— Вот только не приведи Боже, если и у нас таких чудищ по сорок этажей лепить начнут.

— Пока нам без надобности. А уж как дальше будет, пускай внуки решают. Однако же, перед тем, как господа-американцы организовали у себя производство, что промышленное, что сельское, надобно-с нам без ложного стыда шляпы снимать. И прилежно учится. Если дозволят, конечно, — Петр Аркадьевич с хитринкой усмехнулся в пышные усы, — Но нам будет что предложить за свое обучение здешним хозяевам. А профит тут считать умеют быстро.

— Не сомневаюсь. По разворотистости янки британцам не уступят. Еще и фору дадут. Своими глазами видел. Да, один наш мистер Крамп чего стоит. С полуслова ведь ухватил, устрица, всю выгоду от того, что мы задумали потеснить кое-кого на корабельном рынке Южной Америки. И князь Хилков мне еще по пути всякого разного понарассказывал. Про все их железнодорожные дела, про Моргана и Карнеги, про Форда, про рокфеллеровскую «Стандарт Ойл» с ее аппетитами и размахом. Так что, сдается мне, любезный Петр Аркадьевич, покупать нас с Вами, а особливо господина Нобеля, станут с потрохами.

— Бог в помощь. Пускай попробуют. Только и мы ведь не продешевим, коли честный торг пойдет. А на любой другой — не согласимся. Благо, цену свою знаем…'

Этот короткий обмен мнениями Председателя правительства и Морского министра России, происходивший на верхней прогулочной палубе «Болтика» в то самое время, когда выстроенный в ирландском Белфасте крупнейший трансатлантик Британии и мира величественно приближался к терминалу компании «Уайт Стар», был через сутки буквально дословно воспроизведен в материале корреспондента «Нью-Йорк Таймс».

У Столыпина эта статья вызвала одновременно раздражение и восхищение: ни он, ни Дубасов, так и не поняли, где мог находиться в то время таймсовский борзописец, некто Майкл Гордон? А мистер Гордон вместе со своим видавшим виды потрепанным блокнотом и химическим карандашом в тот самый момент лежал чуть повыше их голов, притаившись за парусиновым обвесом ходового мостика. Каким образом он там оказался? А вот это — профессиональная тайна матерого газетчика…

Ради встречи российской делегации американцы задержали на десять минут начало схода пассажиров с лайнера. Но каких-либо иных неудобств именитые попутчики из России им не доставили. По просьбе царского Премьер-министра, заранее согласованной с принимающей стороной, никаких салютов, оркестров и ковровых дорожек у борта парохода не было. После коротких приветствий со стороны госсекретаря Джо Хэя, морского министра Мортона и военного — Тафта, гости и встречающие быстро разместились в ожидавших их авто, тотчас же резво покативших на Центральный вокзал. Туда был подан пульмановский экспресс президента.

Последний, седьмой вагон поезда был оборудован открытой площадкой, по типу эстрады. Это вызвало неподдельный интерес у Столыпина. Как оказалось, именно оттуда, недавно заступивший на свой второй срок Теодор Рузвельт общался с народом во время многочисленных предвыборных поездок…

За неполных пять часов преодолев почти 360 километров железнодорожного пути, разделявшего, или точнее сказать, — соединявшего Нью-Йорк с Вашингтоном, русские гости смогли не только предметно пообщаться с первыми персонами Госдепа, но также воочию оценить индустриальную мощь их молодой, но уже поистине великой страны.

За вагонными окнами, словно в калейдоскопе сменяя друг друга, коптили весеннее небо сотнями труб механические заводы и верфи Филадельфии, пороховые фабрики Уилмингтона и металлургический гигант Балтимора. Мелькали мимо мосты, развязки, эстакады, разъезды. Краны, пакгаузы, депо, склады. Забитые караванами барж и пароходов фарватеры Дэлавера… Да, жизнь здесь, в Америке, действительно била ключом! А для наблюдателя, непривычного к картинам масштабной промышленной лихорадки, — ключом гаечным. Из тех, что сегодня используют при смене колес на карьерных самосвалах…

Когда поезд плавно подтягивался к дебаркадеру столичного вокзала, Дубасов тихонько шепнул на ухо князю Хилкову:

— Как же они прут, Михаил Иванович! Как прут…

— А я ведь предупреждал Вас, адмирал. И то, что Ваше Морское ведомство до сих пор заискивающе смотрит в сторону французских верфей и заводов, считал и считаю прискорбной ошибкой. Вы же сами все видите: вот где они — мощь и прогресс! Ну, и еще у немцев, конечно… Смотрю на это, и будто слышу Рахманинова…

— Если бы я один все решал.

— Вот то-то и оно… Но, ничего, надежда уходит последней. Даст Бог, пока умница Петр Аркадьевич в большом фаворе, кое-что сделать успеем. На него, как погляжу, сие зрелище куда большее впечатление произвело, чем все любезности господина Хэя и присных.

* * *

Хотя президент Рузвельт в ряду главных итогов визита русской делегации во главе с главой кабмина на первые места поставил снятие «еврейской проблемы» и коллизии с керосиновым бизнесом Рокфеллера в Азии, для Санкт-Петербурга важнейшим его результатом стал двухсторонний внешнеполитический документ, оставшийся на страницах истории как Меморандум Дубасова-Тафта.

По нему североамериканцы получали от России гарантии в отношении Филиппин и иных островных владений САСШ в южных и западных водах Тихого океана, а также обещание непротиводействия политике «открытых дверей» на юге Кореи, в Японии, центральном и южном Китае. Со своей стороны, янки в целом принимали сложившееся по итогам войны статус-кво. И соглашались с политическим доминированием Российской империи на всех фактически и так ей уже полностью подконтрольных циньских землях.

Теперь урегулировать все спорные вопросы с пекинским и сеульским правительствами Санкт-Петербург мог, не опасаясь заокеанского вмешательства. Однако, Вашингтон потребовал экономических «отступных»: в отношении Маньчжурии и севера Кореи американский капитал получал от царского правительства «особое благожелательство по сравнению с иными державами при рассмотрении вопросов конкурентного предложения».

Эти договоренности стали публичным компромиссом, разграничившим сферы и границы зон политико-экономического влияния России и САСШ в Юго-Восточной Азии. Но за его строками остались тайные гарантии сторон «о не пересечении красных линий» в отношении Китая и Японии и взаимоподдержке при «покушении» на них третьих стран. Американцы, кроме того, определенно дали понять, что в самое ближайшее время они выступят с серьезным демаршем в отношении Лондона, настаивая на недопущении пролонгации британского союзного договора с Токио после 1905-го года. Понятно, что за этим стоял некий, уже наметившийся интерес Вашингтона к Тайваню.

Не менее значимым для Петербурга стало то, что Рузвельт согласился поддержать русскую позицию на предстоящем Конгрессе, когда Токийский мирный договор будет «вынесен на суд» великих держав. Правда, с одним важным условием: американцы настаивали на отказе России от военно-морской базы на Цусимских островах. Взамен нам предлагалось рассмотреть вариант с получением в долгосрочную аренду, возможно, с правом выкупа, порта или острова, в данный момент находящихся под юрисдикцией Кореи. Правда, опять с оговорками: кроме главных коммерческих портов страны — Пусана и Чемульпо.

В случае нашего согласия, со своей стороны, янки готовы были помочь снять все вопросы о «компенсациях» в пользу прочих Держав. Все-таки, корейский Император и его правительство формально стали на сторону японцев в этой войне. Пусть вынужденно, после оккупации столицы самураями, под угрозой смерти. Но теперь, невзирая на «сопутствующие» обстоятельства, повод для «стрижки сеульских купонов» у Петербурга имелся железобетонный.

Многозначительно переглянувшись со Столыпиным и Русным, Дубасов не стал загонять вопрос «в угол». На удивление слабо сопротивляясь нажиму Рузвельта, Мортона и Тафта, адмирал, чьей первейшей заботой, вообще-то, было убедить Госдеп дать согласие на флотскую «сделку века» по продаже латиноамериканцам нескольких наших кораблей, впервые озвучил в качестве объекта возможного интереса Российской империи остров Квельпарт. Он же Чеджудо, по-корейски… Он же — будущий «Русский Гибралтар Тихого океана».

* * *

Сказать, что задумку Руднева избавиться от морально устаревших кораблей «путем продажи их кому угодно за копеечку малую» Дубасов сперва принял в штыки, значит не сказать ничего. Во-первых, вопрос стоял о еще вполне боеспособных на тот момент броненосцах. Во-вторых, с точки зрения морского министра «сей сумасбродный гешефт» делал отставание русского флота от британского по количеству кораблей первой линии критическим. Причем, предлагалось добиться столь прискорбного состояния дел своими собственными руками! В-третьих, речь шла о линкорах, чьи имена только что были вписаны золотыми буквами в историю наших побед на море.

Любого из этих трех контраргументов было достаточно для категорического «нет!» Федора Васильевича. Но Петровичу удалось практически невозможное. Благодаря твердой поддержке Григоровича и других членов «Рудневской крейсерской банды», он сумел убедить старого морского волка в своей правоте. Правда, не без помощи Императора.

Николай лично подтвердил упорно стоящему на своем Дубасову, что технические характеристики уже строящегося в Портсмуте «Дредноута», готовящегося к закладке в Штатах «Мичигана» и задуманного Фишером «Инвинсибла» — не блеф и не плод чьей-то больной фантазии. В конце концов, если уж ИССП смогла попытку мятежа гвардии предотвратить в зародыше, то с какой стати зубатовская разведка должна за рубежом работать менее эффективно?

К счастью, абсолютная, твердолобая неубеждаемость не была атрибутом характера Федора Васильевича. Хотя, кое в чем другом, он и был ходячей иллюстрацией поговорки «по шерсти кличка». Цельная, волевая, решительная натура Дубасова была притчей во языцех на флоте. Суровый, но справедливый начальник, всегда доводивший до конца поручения свыше, того же он требовал от своих подчиненных. И практически всегда добивался нужного результата, даже если для этого ему приходилось подходить к кому-то «по всей строгости».

Как и Дурново, с которым морской министр был дружен со времен учебы в Морском корпусе, в служебных делах Федор Васильевич отличался мертвой хваткой бультерьера. При этом, в отличие от Петра Николаевича, супер-интеллектуалом он, конечно, не был. Идеальный служака, не шибко инициативный, исполнительный. Зато «при исполнении» — абсолютно несгибаемый и стойкий. Вот, пожалуй, лучшая для него характеристика…

Однако в данный момент, как раз эти-то качества от него и потребовались! Убедившись в своевременности рудневской инициативы, а главное, — в решительной поддержке ее Императором, Дубасов начал работать на нее с одержимостью. Не меньшей, чем та, которую он проявил в известной нам истории, во время быстрого, сурового подавления беспорядков на железнодорожном транспорте и эсэро-эсдековского мятежа в Первопрестольной.

Но, чтобы не погрешить против истины, уместно также заметить, что отговорить Николая от «Рудневского чудачества» Дубасов сначала честно пытался. Он даже дерзнул испросить личной аудиенции. В надежде, что отсутствие Петровича и генерал-адмирала, по каким-то своим, личным причинам устранившегося от решения столь животрепещущего вопроса, поможет ему убедить Государя в рискованности инициативы новоиспеченного графа Владивостокского.

Однако, благодаря Петровичу, в отличие от Дубасова самодержец знал, какие именно карты выложат на стол вероятные противники России. И мнения не поменял, невзирая на аргументы министра. Что касается апатии августейшего шефа Флота, она была объяснима. После провала попытки госпереворота «имени» Владимира Александровича и Николаши, к чему «дядя Алеша» едва не прилип по-крупному — кое-какой компромат опричники Зубатова него все же «нарыли» — Алексей Александрович совершенно не горел желанием ссориться с августейшим племянником «по пустякам». «Шестью кораблями больше, шестью меньше. Не все ли нам равно сейчас, после победы? Или, может, ты еще с кем-то повоевать собрался, любезный Федор Васильевич, а?..»

В итоге, старому служаке пришлось брать под козырек.

* * *

Схема организации продажи латиносам «Пересветов» с крейсерским «довеском», представляла собой экстравагантную многоходовочку, в окончательном виде рожденную Петровичем и мистером Крампом, вознамерившемся по такому случаю неплохо погреть руки на неординарной идее энергичного русского адмирала, с которым его счастливо свела судьба во Владивостоке. Как тогда с многозначительным смешком подметил Чарльз Вильгельмович: «Сдается мне, душка Захарофф лопнет от злости, когда до него дойдет, что мы с Вами тут задумали, мой дорогой Всеволод!..»

У разворотистого американского дельца были поводы для оптимизма. Как и повод для гордости. Ставя пять лет назад на «русскую лошадь» в «Дальневосточном дерби», он исходил не из азарта игрока, а из скрупулезного расчета бизнесмена. Правда, из расчета рискованного. Ведь он прекрасно знал на кого скинутся в предстоящей русско-японской «партии» матерые финансисты по обе стороны Атлантики. Еще в 1890-х его скромное семейное предприятьице оказалось в «портфеле сопутствующих бизнесов» Рокфеллера, чей банк в кризисный момент поддержал Cramp Sons против домогательств Моргана, и чья промышленно-финансовая и политическая разведка не уступала ни ротшильдовской, ни ватиканской. Цепкий янки в третьем поколении и расчетливый немец по крови, Крамп посчитал, что если Россия сможет в грядущей схватке с Японией перевести игру из темпового блица в вялотекущий миттельшпиль, то шансы азиатов мизерны. При должном упорстве, в «сумо потенциалов» монструозный косолапый неизбежно придавит обнаглевшую азиатскую ящерицу с перепончатыми крылышками.

Так, собственно говоря, и получилось. Здесь… В отличие от нашей истории, где упорства «до конца» петербургским «небожителям» не хватило. Между прочим, уже третий раз кряду, после крымского фиаско в 1856-ом и отказа от выхода на Босфор в 1878-м.

Крамп же, заблаговременно предложив русскому Морведу срочную постройку почти целой эскадры — двух эскадренных броненосцев, шести крейсеров и двенадцати дестроеров, не учел, что перед угрозой реальной драчки, равно как и в ней самой, Николай II окажется больше внуком мягкотелого деда, нежели сыном сурового и решительного родителя…

Что касается бизнеса, триумф русского флота и личная дружба с Рудневым, чей флаг развевался на выстроенном им крейсере на протяжении почти всей войны, не исключая победный токийский финал, перспективы для филадельфийца открыли самые радужные. Подобного американский судостроитель даже не ожидал. Рассуждая хладнокровно, он пришел к выводу, что личное расположение к нему Всеволода Федоровича и некоторых его офицеров, в особенности Лейкова и Балка, сыграли в этом главную роль. Несмотря на то, что за «детские болячки» «Варяга», Руднев приватно «отдраил» мистера Крампа от души.

* * *

Поскольку тема формальной поддержки Госдепом продажи латиноамериканцам русских кораблей «закрылась» после отправки в адрес глав МИДов Бразилии и Аргентины телеграммы Госсекретаря Хэя недвусмысленного содержания: «Правительство САСШ не рассматривает возможное усиление военных флотов Бразилии и Аргентины, как угрозу миру и спокойствию в регионе», североамериканскую часть миссии Дубасова и Русина можно было считать завершенной вполне успешно. И переведенной из сферы тайной дипломатии в сферу публичной политики. Ибо то, что знают в Рио и Айресе, знают везде.

В тот вечер за ужином Столыпин осторожно поинтересовался у Рузвельта, как скоро тот рассчитывает получить официальное британское представление по этому вопросу? На что американский президент с легкой усмешкой заметил: «Петр Аркадьевич, на Вашем месте лучше бы беспокоиться о том, как скоро Вашим Императрицам начнут слать гневные телеграммы их родичи и друзья из Лондона или Валетты. Не мы зачинщики этого, к нам-то какие могут быть вопросы? В конце концов, это наше право решать, для кого, когда и почему мы хотим сделать то или иное исключение, с точки зрения Доктрины Монро…»

Конечно, Тедди бравировал. Он понимал, что в Лондоне будут таким новостям, мягко говоря, не шибко рады. Поскольку, фактически, речь шла о выдавливании из Латинской Америки английских фирм, как поставщиков боевых судов. С последующей заменой их на американских производителей. Начиная с грядущего «бразильского заказа», за который сама Россия бороться не собиралась. Но способствуя продвижению продукции Крампа в Рио, заручалась поддержкой американской стороны в деле поставки своих «Б/Ушных» кораблей Аргентине. На их предпродажной подготовке расчетливый Крамп планировал и хорошую прибыль получить, и «прикормить» потенциальных заказчиков из Буэнос-Айреса и Сантьяго на будущее. И в итоге: сплошной американский профит…

К сфере публичной политики можно было отнести и главный итог столыпинского вояжа в категории «на перспективу». Им стал фактический отказ Америки от негласного противостояния с Россией, сдерживания ее «по всем фронтам». Что выразилось, прежде всего, во всплеске экономической активности янки на «русском дальневосточном направлении».

Внимание не только штатовской и российской, но и ведущей мировой прессы, было приковано к публичным процедурам заключения ряда многомиллионных контрактов в присутствии Столыпина и Хэя. Первым из них стал подписанный в Филадельфии договор о закладке фирмой Крампа во владивостокском «Гнилом углу» ультрасовременной верфи. С док-бассейном, и стартовой постройкой там двух плавучих доков грузоподъемностью в 25 и 40 тысяч тонн уже через три с половиной года. При этом, для ускорения работ, часть материалов, металлоконструкций и оборудования должны были быть поставлены из Америки.

Одновременно с приобретением для российского Морведа лицензии на изготовление турбин Кертиса, был парафирован инвестиционный контракт с G. E. по запуску крупного предприятия по производству энергоагрегатов на их основе. Завод этот решили возводить в Мариуполе, причем контрольный пакет вновь создаваемой Компании будет принадлежать американцам. В комплекте к основному контракту шло соглашение о поставке турбин для двух грузопассажирских пароходов «добровольцев» и серии эскадренных миноносцев 1100-тонного типа, из которых восемь будут построены на верфях Черного моря и столько же — во Владивостоке. При этом часть узлов и агрегатов для энергоустановок первых дестроеров будет импортироваться из САСШ.

На фоне этой весьма дорогостоящей сделки отошли на второй план слухи о еще одном совместном с G. E. проекте, стартовавшем с подписей Эдисона и Столыпина под закрытым протоколом о намерениях. Речь в нем шла о долевом участии североамериканской фирмы в массовом производстве электрических ламп накаливания с вольфрамовой нитью. Патент на них был конфиденциально выкуплен у Лодыгина российской стороной.

Ну, а вишенкой на торте стал договор, подписанный Дубасовом и Исааком Райсе на разработку и постройку для флота России фирмой «Электрик Боутс» четырех подводных лодок по заданным нашей стороной техническим условиям. После чего Федор Васильевич от имени и по поручению нашего Императора торжественно вручил мистеру Холланду, главному конструктору Компании, российский орден Святого Станислава.

Чему были изрядно удивлены, как сам награжденный, так и присутствовавшие на торжественном банкете. Ведь всем было известно, что купленный русскими холландовский «Сом» участия в сражениях с флотом Микадо не принимал. Зато это вполне могли успеть сделать «холланды», доставленные в Японию за полгода до ее поражения.

Возможно, из-за этого подобный крестик так и не украсил петлицу директора фирмы мистера Райсе, между коим и его главным конструктором уже успела «пробежать черная кошка». И такая здоровенная, что дело дошло до судебной тяжбы. Или «кот», в лице морского агента Англии, чьими устами Фишер сделал главе «Электрик Боутс» предложение, которое мог попытаться с ходу отвергнуть лишь упертый ирландец-англофоб Джон Филип Холланд. Поскольку британцам теперь хотелось не просто покупать у его фирмы корабли и строить у себя их копии, им хотелось получить права на использование его конструкторских решений в своих разработках.

Конечно, признание заслуг великого изобретателя и инженера-самоучки со стороны флота, только что победившего в тяжелейшей морской войне, — само по себе уже шикарный информационный повод. Однако, от внимания дотошных шелкоперов не ускользнули некоторые нюансы контракта. Например, то, что он предполагал не только изготовление фирмой «Электрик Боутс» четырех субмарин. Российская сторона, перебежав дорогу англичанам, приобретала также и права на использование необходимых патентов и технологий для организации серийной постройки аналогичных подлодок на собственных верфях.

* * *

Однако, британская пресса, комментируя итоги визита делегации Столыпина в Штаты, с самого первого репортажа взяла сдержанный тон. В Лондоне обострять без того сложные отношения с Петербургом не хотели. Точнее, там просто не могли себе позволить этого в данный момент. Зато парижские акулы пера, в отличие от коллег за проливом, источали по данному поводу изощренные многострочия яда и желчи, отражая понятные настроения на Елисейских Полях.

Господа галлы на все лады негодовали по поводу «непропорциональности реакции» императорского правительства на «союзнические антраша» их политиков и финансистов в последние полтора года. Подумаешь: и всего-то отказались поддержать московитов в войне с Японией! Всего-то за их спиной заключили договор Антанты с японским союзником — англичанами. Всего-то месяца три протянули с выдачей царю «военного» кредита и втрое уменьшили запрошенную сумму. Всего-то четыре раза предлагали свое посредничество по заключению мирного договора, причем в ситуациях, когда самой России это было менее всего нужно…

В Вашингтоне такие настроения парижан были замечены, что нашло отражение в интервью, данном русским премьером «Уолл-стрит Джорнал», опубликованном незадолго до завершения визита. Отвечая на поставленные журналом вопросы, Петр Аркадьевич в обычной для него твердой, решительной манере, которая заставляла даже маститых его собеседников сравнивать нового Главу российского кабмина с Императором Александром III, четко и ясно обозначил приоритеты внешней политики и экономического развития, которым его правительство намеревалось следовать.

В частности, он заявил, что "…изменения в деятельности иностранных инвесторов в Российской империи касаются всех без исключения нерезидентов, а не только лишь французов. И что необходимость контроля со стороны правительства за деятельностью предприятий, выпускающих военную технику и продукцию военно-стратегического назначения, прямо вытекает из кровавого опыта войны с Японией. Войны, для РИ неожиданно тяжелой и затратной, преподавшей нам массу серьезных и предметных уроков. В первую очередь эти изменения будут касаться таких отраслей, как энергетика, металлургия, машиностроение, судостроение и транспорт.

Правительство понимает, что для обширной программы задуманных Императором реформ в социальной сфере, сельском хозяйстве, промышленности, в армии и на флоте, стране потребуются крупные зарубежные кредиты и инвестиции. Но Россия, как Великая держава, а не чей-нибудь протекторат или безвольный сателлит, ни при каких условиях не пойдет на связные займы. Такова воля Государя.

То же, что часть недавно полученных в долг французских денег было решено использовать в совместных проектах с североамериканцами, парижских политиков менее всего должно задевать: в конце концов, САСШ такая же республика, как и Франция. Да и география наука немаловажная, особенно если речь о поиске партнера для промышленных проектов в Восточной Сибири, Златороссии и на Дальнем Востоке.

Что же касается инвестиций, то процедура конкурсов и тендеров вскоре станет более открытой. Тем более, что уже в самом ближайшем будущем предусматривается введение согласования бюджетной росписи Государственной Думой. А в уголовном уложении, в части борьбы с покровительством и взятками, грядут серьезные ужесточения.

Короче говоря, новые правила игры — общие для всех. И напрасно господа французы нервничают. Никто не собирается наглухо закрывать для Парижа русский рынок. Просто конкурировать на нем отныне предстоит честно. Всем…"

Интервью это вызвало живой отклик по обе стороны, как Атлантики, так и Тихого океана. По мнению же самого Петра Аркадьевича, наиболее интересный заголовок на эту тему он прочел в передовице японского официоза «Токио Симбун». На русский его можно было перевести так: «Готовы ли мы к встрече? Столыпин покидает Америку, так ни слова и не сказав про Германию…»

* * *

Программа первого официального визита главы правительства Российской империи в САСШ завершилась в Сиэттле, где дороги членов его делегации разошлись. Сам Петр Аркадьевич и большинство сопровождающих лиц поднялись на борт лайнера «Крунланд», который должен был доставить их в Японию. Дубасов с Русиным оставались в Америке. Сначала им предстояло посетить сталелитейные заводы в Питтсбурге, а затем Военно-морскую академию в Аннаполисе, базы, верфи и арсеналы в Норфолке, Портсмуте и Ньюпорте. После чего, в сопровождении морского агента Бутакова, отправиться в Чили и Аргентину, где их ждали некоторые неотложные дела…

Крамп азартно вложился в создание тихоокеанской пароходной компании «Виолет лайн», причем даже успел заложить для нее в Филадельфии пару быстроходных лайнеров. Но, вдосталь поторговавшись, решил «для комплекта» выкупить у «Рэд Стар лайн» еще и «Крунланд», спущенный с его же верфи всего три года назад. И тем временем, пока добротный и комфортабельный пароход наматывал на лаге бесконечные тихоокеанские мили в первом своем рейсе во Владивосток, Столыпин мог позволить себе немножко отдохнуть.

Хотя, как сказать «отдохнуть»? Скорее, спокойно поразмыслить о том, что было сделано, и о том, что еще предстоит сделать. Да и спокойствие это было временным: лишь по требованию капитана американские бизнесмены вынуждены были перестать досаждать членам русской правительственной делегации в послеобеденные часы.

Деловые янки отличались некоторой беспардонностью от своих европейских коллег, а ведь именно они составляли две трети пассажиров первого и второго классов. Что не удивительно: если уж Россия решила открыться американскому доллару, то нужно было спешить ковать железо, пока оно горячо. Лишь благодаря решительному вмешательству кэпа, мистера Тиллерсона, с трех часов пополудни и до восьми вечера Петр Аркадьевич был относительно свободен.

На верхней прогулочной палубе, целиком укрытой от солнца белым парусиновым тентом, уютно устроившись в шезлонге, Премьер-министр Российской империи подводил итоги своего турне по Америке. Приводил в порядок впечатления и расставлял акценты, в который раз тщательно ранжируя по важности достигнутые результаты. Среди которых на первых позициях оказались итоги переговоров, о которых даже вездесущим американским газетчикам либо вообще не удалось ничего пронюхать, либо оставалось строить догадки о предметах дискуссий и их подробностях, если к пишущей братии каким-то образом просачивались сведения о том, с кем именно Петр Аркадьевич встречался.

Ясное дело, среди негласных тем на первом месте по важности стоял «еврейский вопрос». И здесь надо отдать должное Рузвельту и его администрации: подготовили они встречу Столыпина с элитой американского семитского капитала блестяще. Так, что даже о самом факте означенного саммита в печать не просочилось ни строчки. Правда, князь Хилков посчитал это «очередным свидетельством того, кому в Америке принадлежит „свободная“ пресса на самом деле…»

В ходе оживленных прений, Столыпин продемонстрировал мистеру Шиффу и пяти его коллегам по банковскому бизнесу доказательства из уголовного дела об организации и провоцировании еврейских погромов в России на… средства, полученные от еврейских кругов Америки. В том числе прелюбопытные бумаги, имеющие прямое отношение к некоторым присутствовавшим персонам. В том числе по финскому мятежу, Бунду и «его» идеям построения еврейского государства в границах той самой «черты оседлости»…

Зашло знатно! И в итоге, стороны достигли неких договоренностей, подробностей которых история для потомков не сохранила. Тем более, что вскоре реальность не только превзошла самые смелые чаяния американской стороны, но и самого Петра Аркадьевича повергла в изрядное замешательство. Поскольку царь внезапно принял куда дальше идущие решения, чем те, которые Столыпин намеревался ему порекомендовать по возвращении в Петербург! Причем, сделал он это авансом, не ожидая встречных телодвижений американских банкиров…

Отдавая должное важности и необходимости «выяснения отношений» с еврейским лобби Америки, Петр Аркадьевич отметил для себя, что от дебатов с этими персонажами в душе его до сих пор оставалось некое чувство брезгливости. В отличие от впечатлений, вынесенных из переговоров и бесед с политиками и бизнесменами-промышленниками, общаться с которыми Петру Аркадьевичу пришлось гораздо больше.

Конечно, сам он антисемитом никогда не был. Но, возможно, дело в том, как разительно поменялись стиль поведения и тон речей его поначалу самоуверенных визави после тихого вопроса: «Сотрясать воздух угрозами об объявлении войны царизму — одно дело. Фактически же финансировать антигосударственный мятеж с целями отделения от России жирного куска ее территории, ее главной житницы — несколько иное, не так ли? И поэтому Государь Император уполномочил меня прямо спросить вас, господа: кому-то здесь действительно хочется испытать на себе адекватный вызову ответ Российской империи? Или, все-таки, лучше постараться прийти к разумному компромиссу по спорным вопросам?..»

* * *

Среди бизнесменов и коммивояжеров, взявших билет на первый рейс «Крунланда» в Россию, были звезды первой величины на североамериканском деловом Олимпе. Такие, как мистер Чарльз Шваб, побывавший «правой рукой» сперва у Эндрю Карнеги, затем у Джона Моргана, а ныне — организатор и глава главного конкурента моргановского «Ю. С. Стил», филадельфийской «Бетлехем Стил Корпорейшн». Или маститый финансист и меценат Хайрэм Бонд, пустившийся в свой трансокеанский вояж в компании с управляющим еще одного конкурента стального треста Моргана — «Теннесси Коал, Айрон энд Рэйлроадс Компани», Джефом Энсли. Или совладелец «Болдвин Локомотив Воркс», напористый и бойкий Уильям Хенесси, лично знавший князя Хилкова и не без оснований рассчитывающий на протекцию. Хотя, так ли она была нужна производителю лучших паровозов в Штатах?

Кроме мистера Хенесси обычную компанию российскому министру путей сообщения за обедом и ланчем составляли отец и сын Гарриманы. Эдвард, знаменитый на весь мир железнодорожный магнат, решил показать наследнику своего дела и двухсотмиллионного состояния, четырнадцатилетнему Авереллу, этот самый мир. Начав с Маньчжурии и Сибири. Не по годам сметливый, наблюдательный юноша словно губка впитывал все нюансы рассуждений старших о высших материях бизнеса и большой политики. По его живому интересу к глобальным проектам, вроде мировой железной дороги от Нью-Йорка до Лондона через гигантский мост над Беринговым проливом, было видно: парень готов пойти далеко.

А еще на борту «Крунланда» находился Генри Форд… Да, да, тот самый! Кстати, на него обязательство не беспокоить русского Премьера после обеда не распространялось, гений автопрома отправился в путь по его личному приглашению. И, наконец, самый смак плюс вишенка на торте «в одном флаконе»: президент «Стандарт ойл» мистер Джон Арчболд. «Оруженосец» и давний, личный друг Рокфеллера. Правда, он предпочитал общество Эммануила Нобеля, что Столыпина совсем не удивляло: им было о чем поговорить…

* * *

К слову, наиболее сильное впечатление за все время визита, включая внеплановую бизнес-программу по пути домой, в Россию, на Петра Аркадьевича произвело пусть и краткое, но запомнившееся во всех деталях и нюансах, общение с Джоном Дэвисоном Рокфеллером. С этим подлинным титаном американского бизнеса и живым воплощением страстной мечты истинных янки об успешности. Мечты, которую можно выразить одной фразой: «Всеми деньгами мира ты вряд ли овладеешь, но стремиться к этому должен всегда…»

Когда Петр Аркадьевич проинформировал Президента Рузвельта о том, что в состав нашей делегации входит Эммануил Людвигович Нобель, и попросил об организации конфиденциальной встречи с Джоном Рокфеллером, «полковник Тедди» был этим, мягко говоря, поставлен в несколько неловкое положение. Тому было несколько причин. Из тех, что лежали на поверхности, стоит указать на три наиболее очевидных.

Во-первых, Рузвельт «играл в команде» Джона Пирпонта Моргана. Правда, сам он полагал, что дела обстоят иначе, и это ДжиПи «играет в его команде». Удивительно, но факт: человек, дерзко развернувший Штаты на дорогу заокеанской империалистической экспансии, военной и долларовой, вполне искренне считал, что главная, определяющая сила в жизни Америки и ее народа, отнюдь не Доллар, но Идея. Идея национального величия для внешней политики и идея общественной, социальной справедливости для политики внутренней. О том же, что подобные идеи быстро становятся орудием достижения чьих-то своекорыстных целей, в результате чего человечество может вскорости познать «прелести» нацизма Германии или «глубинного государства» США, двадцать шестой Президент Соединенных Штатов вряд ли задумывался.

В нашем мире он осознал свои заблуждения, проиграв в 1912-м году выборы Тафту. Толстяку, слишком легковесному для президентского кресла, по сравнению с Рузвельтом. Но на которого «неожиданно» скинулись и Морган, и Варбург, и Шифф, уже тогда задумавшие узурпировать не что-нибудь, а сам Доллар. Этого государственник Тедди никогда бы им не позволил. И они это знали. Поэтому он на собственном опыте уяснил, что при капитализме идеи, подкрепленные очень большими деньгами, бьют идеи, подкрепленные просто деньгами. Примерно так, как тузы кроют мелких, задиристых вальтов.

Как скоро его прозрение наступит здесь? Пока не ясно. Применительно же к данной ситуации важно то, что Рузвельт, как и Морган, мягко говоря, несколько недолюбливал мистера Джона Рокфеллера. ДжиПи косо смотрел на него, как на могущественного конкурента. А Тэдди — за компанию с ДжиПи, брутальным, идущим напролом «классным парнем», у которого на торном пути к «американской мечте» упрямо мешается под ногами какой-то тщедушный и бесстрастный, но изощренно хитрый и расчетливый клерк-конторщик.

Во-вторых, Рузвельт, прошедший суровую жизненную школу на Западе, пусть уже и не «диком», но пока сохранявшем многие привычки и понятия из не столь отдаленного прошлого, считал себя истинным американским «джентльменом с револьвером на бедре и лассо у луки седла». Поэтому он весьма трепетно относился к женским слезам и горестям. Тем более, к изложенным красивым слогом.

Понятно, что бывший журналист и помощник шерифа в Северной Дакоте с полным пониманием и сочувствием воспринял серию статей и книжку некой миссис Иды Тарбелл. В них, с большой долей личной обиды за потерянный ее отцом керосиновый бизнес, дама живописала методы мистера Рокфеллера, чья «Стандарт Ойл» безжалостно топила мелких несговорчивых конкурентов. Всех, кто не желал продавать «долговязому Джону и его банде» свое дело за справедливую цену. «Справедливая» цена при этом назначалась самим Рокфеллером. Порядка десяти процентов от реальной стоимости намеченного к поглощению актива.

В-третьих, Рузвельту надо было выполнять свои предвыборные обещания. Ибо одно дело публично сочувствовать эксплуатируемым и в хвост, и в гриву, рабочим трестов, среди которых по степени монополизации целой отрасли американской промышленности на первом месте стояла рокфеллеровская «Стандарт Ойл». Но совершенно иное дело, — впервые в истории страны на практике применить закон Шермана для принудительного демонтажа крупнейшей ее корпорации. Стоимостью в триста пятьдесят миллионов долларов.

На такое действо мог отважиться только отчаянный смельчак. Каковым Рузвельт и был. И то, и другое, в нашем мире подтвердила револьверная пуля, засевшая в грудной мышце Тедди на митинге во время его второй предвыборной гонки. Естественно, стрелял какой-то «душевно неуравновешенный субъект-одиночка». Это ведь, так по-американски…

Но кроме причин, вполне очевидных для многих, имелась и еще одна, субъективно «рузвельтовская». Дело в том, что Теодор Теодорович был страстным мореманом. В множестве флотских проблем он разбирался прекрасно и понимал перспективы военно-морского строительства лучше, чем многие адмиралы и кораблестроители. Знаменитый «побег» «Турбинии» во время юбилейного смотра Ройял Нэйви в Соленте он оценил совершенно правильно. И уже в начале века осознал, что будущее на море за турбиной. Следовательно, за котлами с нефтяным отоплением. И получалось, что нефть — это флот. Правда, также верно было и то, что нефть — это Рокфеллер. А «долговязый Джон и банда» совершенно не горели желанием снабжать будущий океанский флот Штатов по приемлемой для бюджета страны цене. Что же в таком случае оставалось делать шерифу? Или точнее — Президенту?..

Однако, к моменту визита Столыпина, время прокурорских проверок и судебных процессов еще не наступило. Так что Рузвельту без потери имиджа удалось выполнить неожиданную просьбу царского премьера. Не стал артачиться и сам Рокфеллер, узнав о том, кто именно прибыл из Старого Света для переговоров с ним. Поэтому в уютном салоне «Мэйфлауера», новоиспеченной президентской яхты, плавно покачивающейся у бочки на аннаполисском рейде, кроме самого Джона Дэвисона гостей из России ожидал его единственный сын и наследник дела, Джон Рокфеллер-младший. А также нынешний президент «Стандарт Ойл» Арчболд, тезка, преданный друг и соратник «Керосинового Могола», чья империя покрывала собой всю географию САСШ.

Ее перерабатывающие заводы, разбросанные от океана до океана, потребляли около семидесяти миллионов баррелей сырой нефти в год. Ее трубопроводы протяженностью под девяносто тысяч миль покрыли сетью всю страну, жадно качая «черное золото» с побережья Мексиканского залива. Ее нефтебазы вмещали восемьдесят миллионов баррелей. В день компания доставляла на мировой рынок почти тридцать пять тысяч баррелей керосина и бензина, ежегодно сбывая еще и без малого четыре миллиона баррелей смазочных масел, а также производя огромное количество разнообразных побочных продуктов. Например, свыше трехсот миллионов свечей семисот различных видов. Ее собственный танкерный флот насчитывал под сотню килей…

* * *

Худое, вытянутое лицо с маленьким, совершенно не «волевым» подбородком, туго, без броских морщин обтянутое сухой, словно пергамент, кожей. Тонкая складка губ. Короткие усики, полностью побежденные сединой. Такие же бесцветные волосы и брови. А под ними — глаза. Светло-голубые, почти белесые…

Петр Аркадьевич, не робкого десятка человек, удивился сам себе, когда неожиданно почувствовал волну противного холодка, протекшую по хребту куда-то вниз в ту секунду, когда он впервые ощутил на себе взгляд этих глаз.

Нет, стоящий перед ним человек не был монстром во плоти. Он не источал ужас и не парализовал волю своего визави. Просто он был чудовищно, исполински силен. Силен абсолютной уверенностью в себе, в своем праве и в своей власти. И еще, где-то там, в самой глубине его зрачков, таился легкий отблеск сожаления и сострадания. Возможно, тот самый, что видит подранок, в первый и последний раз заглянув в глаза охотника.

Такой взгляд Вы можете встретить у великих правителей, у крупных бизнесменов, у выдающихся хирургов и… у палачей.

А еще — энергетика. Когда Столыпин и Хилков обсуждали прошедшие переговоры, князь с улыбкой заметил: «Когда старый Джон поднялся нам навстречу, мне показалось, что он заполнил собой весь салон». Петр Аркадьевич с таким мнением согласился. Ведь даже брутальный хозяин «Мэйфлауера» и организатор имевших весьма далеко идущие последствия посиделок с мятным джулепом и красной икрой, несколько стушевался на фоне Рокфеллера.

Хотя Джон Дэвисон уже шесть лет, как формально отошел от прямого руководства Компанией и перестал регулярно появляться в центральном офисе «Стандарт ойл» на Бродвее, передав бразды правления сыну и Арчболду, собравшиеся прекрасно понимали, что истинным мозгом и генератором главных идей бизнеса корпорации по-прежнему остается он. Высокий, сухопарый человек, чьё здоровье и разум нисколько не ослабли под грузом шестидесяти шести прожитых лет и колоссальных нервных нагрузок.

* * *

Так, все-таки, почему Рокфеллер? И в связи с чем Столыпин придавал столь большое значение встрече именно с ним, а не с Джоном Пирпонтом Морганом, которую со своей стороны так желал устроить Теодор Рузвельт, но которая так и не состоялась? Отчасти, по объективным причинам, — Морган задержался в Европе и успевал возвратиться в Нью-Йорк лишь к исходу третьего дня визита российской делегации. Но главное, сам Петр Аркадьевич категорически отказался менять график своих мероприятий ради запаздывающего «стального» магната, приславшего в его адрес с середины Атлантики длиннющую телеграмму с извинениями.

Позже Дубасов, отправляясь в сопровождении Мортона изучать нюансы учебного процесса Военно-морской Академии Аннаполиса, поинтересовался у Хилкова, почему приоритет был отдан именно общению с Рокфеллером, а не с Морганом, чьи заводы весьма интересовали нашего Морского министра. На что князь мог лишь с улыбкой заметить, что «стараться наладить контакты с мистером Морганом нам Высочайшая воля не позволяет. Только подробностями я, к глубокому сожалению, не обладаю, а Петр Аркадьевич не спешит их открыть…»

На самом деле, Столыпин, присутствовавший на секретном совещании в Царском селе за два дня до начала своего кругосветного вояжа в Европу, САСШ и Японию, просто не имел права с кем-либо поделиться нюансами принятых тогда решений. А вызвал царь его, Зубатова и Коковцева после того, как ознакомился с меморандумом Макарова и Руднева, на титуле которого было начертано: «Роль нефти для промышленного и военного развития на ближайшую и отдаленную перспективы». Понятно, что кроме Петровича, к рождению этого документа особой государственной важности приложил руку и Василий Балк, изложивший ему свое мнение по данному вопросу примерно так:

— Если ты, Нельсон наш фигов, всерьез думаешь, что самое главное оружие в предстоящих войнах это «калаши», а также еропланты, да субмарины, несущие всякую взрывохрень, включая ядерную, стало быть, ни черта не смыслишь в войне. Вааще. Главное оружие лет на двести вперед — это нефть… Нефть, Петрович! Заруби себе на носу. А не только «деньги, деньги и еще раз деньги». К сожалению, кое-кто здесь и сейчас это уже начал осознавать. Почему «к сожалению»? А потому, мой дорогой, что «здесь» — это не у нас, в России, увы…

Никогда себе не прощу, что с моей бронепаровозной затеей упустил из вида этого юркого живчика Жору. Ведь он как раз тогда был во Владике! Сидней Рэйли, он же Педро Рамирес, он же Карл Хэн, он же фон Таубе, он же Георгий Розенблюм. Это именно он, умничка, пока мы тихо разбирались с товарищем Литвиновым в Лондоне, в Каннах охмурял мсье Д’Арси. И Джек Фишер заполучил для своего Адмиралтейства дешевую персидскую нефть, прокинув парижского Ротшильда. Ибо принципиально не желал переплачивать за топливо для своего нового флота…

На, прочитай-ка скоренько мой опус. Обязательно покажи Макарову, перепиши все начисто и срочно отправляй Николаю. Промедление с этим делом — смерти подобно. Эти мои листки потом сожги. И чтоб никаких копий. Должен остаться один экземпляр, только для него.

Требуется, чтобы самодержец все правильно понял. И Нобелям мозги прочистил. С Ротшильдами у Каспия надо кончать немедленно. Их прицел понятен. Значит, придется выпускать «заслуженного кракена империализма», сиречь мистера Джонни Рокфеллера. Без его заинтересованного соучастия нам одним их удавку, боюсь, не скинуть. Да, он себе кусочек нехилый потребует, но и перед искушением мировой «нефтяной короной» вряд ли устоит. Повторения же той мерзости, что устроил нам господин Витте с Ротшильдами, уже не будет. Условия выставим иные. И время, и ресурсы для маневра у нас останутся. Из двух зол те, которые не дураки, выбирают меньшее. Согласен?

Кстати, я тут коснулся и прочей штатовской проблематики, в том числе отношений в любовном треугольнике «Карнеги-Морган-Рокфеллер». С прицелом на поездку в Штаты Столыпина, о которой нас Вадик предупредил. Ситуация там сейчас интересная. Но, сперва, скажи-ка ты мне, друже, чем финансист отличается от промышленника?

— Э… ну… финансист, он же банкир, торгует деньгами. И его не особо волнует, куда и в кого он их вкладывает, главное — получить запланированную маржу. А промышленник, он живет лишь тем производительным бизнесом, в котором сам действительно разбирается, как профессионал.

— Допустим, в целом верно. А цели?

— У обоих — максимальная прибыль.

— Это внешняя сторона. А если копнуть глубже?

— Ну…

— Баранки гну. Ясное дело, что «Империализм, как высшая стадия капитализма» от товарища Ульянова-Ленина тобой не конспектировался. Кстати, книга дельная, с кучей справочных данных. Только вождь мирового пролетариата со своим отрицанием роли личности в истории упустил, что капиталисты — тоже люди. И в основе их мировоззрения и многих поступков лежит уровень притязаний. Финансист, как максиму, может таскать у себя в черепушке мечту о полной власти над государством, а затем, по возможности, и над всем нашим Шариком, посредством овладения финансовой системой. Промышленник же жаждет овладеть лишь той отраслью экономики, в которой он профи.

Теперь рассуди-ка сам, у кого опаснее брать деньги стране, нуждающейся в притоке иностранного капитала и технологий для длительной и масштабной модернизации?

— Понятно, что не у Ротшильдов.

— Это хорошо, что тебе понятно. А Николаю? А Столыпину? Ведь ДжиПи Морган — тоже финансист, пускай и конкретно американский, в отличие от глобалистов Ротшильдов, которые уже встали на путь к овладению мировыми финансами. Для этого они на проект «Пакс Американа» и скинулись. Для этого создание ФРС в Штатах начинают готовить. И то, что Морган, как беспринципный деляга, с ними через Варбургов и Шиффов вступил в картель, в итоге его и сошвырнет с пьедестала.

Рокфеллер на такое не пошел. Он предпочел четыре года назад, когда принимал историческое решение переключиться с руды на нефть, продать все активы в черной металлургии мистеру Джону Пирпонту, главному противнику и конкуренту в течение пятнадцати лет! И принять брошенный Ротшильдами вызов мирового масштаба. Согласись, не всякий на такое способен.

Но, возможно, у его великой сделки было и второе дно. Зная, что Морган повыгреб свои закрома чуть не до самого донца, выкупая бизнес у Карнеги, Рокфеллер умно сыграл в долгую. И подвел азартного бычару под долговой хомут ротшильдовских дружков. Из которого Пирпонт так никогда и не вырвался. Хотя чисто внешне он был на коне. Когда постаревшего Карнеги менеджмент уговорил уйти в кэш, сдав свои заводы Моргану, ахнула вся Америка. Когда же это по собственному почину сделал Рокфеллер, и моргоновская «Ю. С. Стил» в одночасье стала супер-монстром, обалдел уже весь мир…

Ты ведь понимаешь, что огромный бизнес — это еще и масса людей, и обязательств перед ними? Еще и поэтому старый Джон разыграл свой «отход от дел», а за «сделкой века» с его стороны были умно выставлены сын и Арчболд. При этом сам оцени тот куш, что он умудрился сорвать: вертикально интегрированная структура бизнеса, де факто целая отрасль! Причем именно та, что обречена спуртовать десятки лет. И никаких крупных партнеров. И никаких соинвесторов, а по факту — соперников и конкурентов.

Попытаться обскакать его на «хромой троянской кобыле» теперь можно либо связав госограничениями, для чего начнут юзать Рузвельта, либо финансовыми спекуляциями. В том числе и с этим прицелом ротшильдовцы будут лихорадочно лепить свою ФРС. И в итоге, через много десятилетий, пускай не самого старика Рокфеллера, а его наследников, но глобалисты правдами-неправдами осилят. Почти… И главной причиной этого будет то, что до русской нефти в первой половине двадцатого века долговязый Джон так и не сумел дотянуться, хотя очень надеялся добиться этого, спонсируя самураев, а после них наших доморощенных карбонариев. Но… не срослось. Мировой «интегралки» у него так и не получилось…

— Слушай, откуда все это?

— Эхо войны, — печально вздохнул Балк, вспомнив сцену из любимого фильма «Брат-2» — Мой красавчег Антонович бывал порой общителен и громогласен. После удачной сделки и хорошей дозы бурбона, в особенности. А эти ребята — кумиры его юности. Он и английский-то в совершенстве осилил, читая книжки про них и их делишки.

— Война, говоришь? «Интегралка»? Делишки?.. В принципе, понятно. Но, кстати, а не ее ли ради эти самые Рокфеллеры организовали обе мировых бойни?

— Не читайте советских газет натощак, сэр. В схватке с финансистом промышленник — обороняющаяся сторона. Всегда. Финансист — он вершина буржуйской пищевой цепочки. Между прочим, ты не забыл, кто громче всех кричит: «Держи вора!»? То-то и оно…

Да, Рокфеллеры оба раза поддержали тех, кто реально наносил физический удар по голове и сердцу пытающегося подмять их финансового клана — по Сити и Букингемскому дворцу. Но все это лишь очередное подтверждение аксиомы: враг моего врага — мой друг. На самом же деле обе мировых войны были тщательно срежиссированы ротшильдовцами, упорно добивавшимися господства над мировой финансовой системой. И преуспевшими, в итоге. Что и было закреплено юридически в курортном городишке Бреттон-Вудс, в 1944-м. В противном случае, к моменту моего и твоего появления на свет нефть Ближнего востока и Персии уже принадлежала бы наследникам старины Джона. Вся. И без остатка.

* * *

С российской стороны в переговорах с Рокфеллерами кроме Столыпина принимали участие князь Хилков и Эммануил Нобель. Никаких письменных документов в ее итоге не появилось. Но обе стороны остались весьма довольными друг другом. Путь к созданию картеля Рокфеллеров и Нобелей, со временем охватившего в качестве поля деятельности весь Азиатско-Тихоокеанский регион, был открыт именно в этот день. Так же, как и дорога к реализации ряда громких инвестпроектов на территории России и сопредельных с нею государств, начиная с металлургического гиганта в Маньчжурии, ряда заводов в Омске, Хабаровске, Тагиле, Иркутске, и заканчивая Трансперсидским трубопроводом и Великим Каналом от Решта до Хоремшехра. Но это лишь вершина айсберга: за скобками остались утилитарные проекты по освоению новых месторождений, постройке нефтеперегонных заводов, верфей в городах на сибирских реках, а также многое, многое другое.

«Стандарт Ойл» приходила в Российскую империю всерьез и надолго. Так родилась «любовь с интересом», проверенная временем и обстоятельствами.

Между прочим, по окончании Великой войны некоторые западные историки долго склоняли на все лады прелюбопытный факт, что ни одна бомба, ни российская, ни германская, ни разу не угодила в сколь-либо значимый объект, владельцем которого был клан Рокфеллеров. Однако, как известно, право писать историю имеют победители. Так что… это была лишь случайность. Счастливая для империи «Стандарт Ойл» случайность. И не более того.

Глава 3

Глава 3. Хотеть не вредно

Литерный экспресс «Порт-Артур — Москва», 23 апреля 1905-го года

— Прикинь, чихнула… — Петрович кое-как нащупал на столике носовой платок и от души, прочувствованно высморкался. В процессе чего осознал, что сон ушел, впереди ждут великие дела, но его… или не его тело к ним совершенно не готово, — А славный был анекдотец. Почти как та девочка в песочнице: хорошо хоть, что все кишки с таким чохом не повылетели. И где я умудрился так простыть?

Вопрос прозвучал риторически. Достаточно вспомнить долгое ожидание Макарова на продуваемом ангарскими дыханием вокзале, ночные донжуанские похождения в едва оттаявшем от сибирской зимы Иркутске, или про безумную гонку «с ветерком» на бричках к поезду адмирала Тирпица, задержанного губернатором Кутайсовым, до прибытия «куда-то» запропастившегося «херра Руднеффа»… Итог этих «геройств» очевиден: горло болело и саднило. Голова горячая, плюс к тому же гудит, словно чугунный колокол.

«Но, может, головка „бо-бо“ после вчерашнего? Не стоило мешать легкое с крепким? Только куда денешься, если родичи кайзера желают под занавес поднять тост за дружбу и союзничество двух наших империй и выбирают для этого какой-то термоядерный бальзам. Им доложили, видишь ли, о нездоровье русского адмирала. Хотя, понятно, почему доложили. С соплями-то все в полном ажуре. Их более, чем в достатке. И не один Альфред сие обстоятельство заметил, естественно.»

— Короче: ты готов… — обреченно пробурчал Петрович, наблюдая, как лениво кружатся пылинки в лучиках солнечного света, пробившегося из трещинки в кожаной шторке окна, — И, как водится, совершенно не ко времени. И не к месту. Как будто нельзя было с этим делом до Питера повременить…

— Радуйся, что словил только насморк вульгарис, а не какой-нибудь гусарский, — беззлобно подкололо альтер-эго.

«Здрас-стье Вам. Закопошился… Стало быть, бальзамчик и вправду был хорош. Жаль, не в терапевтических целях зашел. А Вы, типа, птичьей хвори опасались? Ах, какие мы нежные…» И добавил уже вслух:

— Что? Кто-то всерьез подумал, что такое было возможно?

— Ну, теоретически… Все-таки штатный любовник у нее — кавказец, а они, как известно, народ горячий. И под охотку не шибко разборчивый.

— Угу… Давай, мне еще про «эффект второго круга» расскажи. Во-первых, он все-таки князь. И при том — царских кровей. Во-вторых, в означенном тобой амплуа, с некоторых пор уже проходит по категории «бывших». В-третьих, девушка почти три месяца за Уралом, сбежавши на войну в том числе и от доставшего ее до печенок столичного «горного орла». И, судя по всему, по тому-этому… никого там не было все это время.

— Ну, конечно… Уверен? И что с того, что он князь? Хрен редьки не слаще… Да! Между прочим, хороший шанс нарваться на дуэль у нас появился. Или на парочку кастетов в подворотне, вот с этим — куда вернее.

— Слушай, не нагнетай, да? Какие, нафиг, кастеты? Мы теперь для «королевского прево» птицы слишком высокого полета. Не читал «Квентина Дорварда», разве? А что до той ночи… Все же ведь потрясно вышло, согласись…

— Угу… И вошло. Да, кстати: у вас ТАМ все конторские клерки — знатоки по части дамских физиологических особенностей?

— Федорович, не занудствуй. И подковырочек всяких — не надо. По-людски прошу, пожалуйста… А-пчх-и!… И так тошно с бодунища. Но, в конце концов… ты что, разве был против?

— С Ксюшей твоей, которая Окса, — был против. И что? Кого-то это остановило?

— Да, перестань! Нормуль же все получилось. Тем более, что там не только переспать, но и поговорить. Согласись, нимфа полтавская совсем не дурочка оказалась. А какая похвальная обучаемость! Со второго раза ты от кайфа даже этот свой дар речевнушения потерял. Нет? Или в отказ пойдешь, старый греховодник?

— Зачем напраслину возводить? Не красит Вас, молодой человек, возможность унизить того, кто не может ответить, как должно. Совсем не красит…

— Ладно, не обижайся. Это я не по злобности… АПЧХИ!!! Просто хреновато мне, трошки.

— Не тебе одному «трошки». Понабрался от нее словечек всяких. И что тебя все на хохлушек тянет?

— Извини, не специально. Так получилось… Веришь, не?

— А разве для тебя это важно? Но, как подумаю, что кто-то еще будет спать с моей женой…

— Федорыч, клянусь: там все будет, как ты сам решишь… А-ПЧХИ!.. Или решил уже?

Альтер-эго подозрительно замолчало, о чем-то своем, сокровенном… А остатки вчерашнего хмеля вылетели из головы с последним могучим чохом. На чем спонтанные внутренние дебаты для Руднева и закончились. Надо было думать о том, как бороться с хворобой, при этом не перезаражав половину попутчиков. Но…

Но впервые сеанс не предусмотренного Фридом и Профом «междусобойного» общения донора с рецепиентом, оставил в сознании Петровича некий болезненный, мучительно-печальный осадочек, упрямо не желавший уходить по мере общего отрезвления организма.

«А я сошла с ума… Ай-яй-яй! Какая досада… Хм… Но с этим надо что-то делать. И срочно. Иначе нам в столичке скорее в дурке прописаться, чем в МТК. А ты, получается, выяснять отношения только под алкоголь за воротник готов? Ну, ладно, готовь печенку, мил человек…»

— Тихон!.. Доброе утро, дорогой. Будь добр, голубчик, доложи всем, кому надо, что у меня температура с утра поднялась. Подпростыл я. Отлежусь денек, пожалуй. Особо передай извинения для адмирала фон Тирпица. Только не волнуйся сам, ничего опасного. Просто хорошенько продуло в Иркутске… Да! Вот еще что: сделай-ка мне крепкий кофе с коньячком. Но только бутылку-то не забирай…

— Дык, может, тадыть и покушать Вам сразу принесть? А, Всеволод Федорович? Курочка запеченная вчерашнего дни, уж больно хороша. И бульончик с пампушками, наваристый…

— Нет. Не надо ни птицы, ни мяса. Пожалуй, парочку бутербродиков с сыром притащи. Лимон, сахарин поколи помельче, и довольно…

* * *

В то же самое время, хотя и по совершенно иному поводу, сказался больным и Альфред фон Тирпиц. Конечно, никакие раздвоения личности германского адмирала, по понятным причинам, не преследовали. Но дилемма, поставленная перед ним последними событиями, была настолько серьезной, что обдумать последующие шаги было совершенно необходимо. И обдумать тщательно, разложив все по ранжирам-полочкам, хладнокровно и обстоятельно. Для этого нужны были время и возможность уединиться. Инфлюэнца у Руднева стала прекрасным поводом. Подхватить эту заразу у его высокородных попутчиков желание вряд ли возникнет. А Геринген и остальные докучать шефу без крайней нужды не станут. Порядки Маринеамт распространяются на его подчиненных и в русском поезде.

"Итак. Он ничего не стал отрицать. Более того, вполне откровенно признал, что обладает некими сверхзнаниями о нашем будущем. Оставив при этом без ответов множество очевидных вопросов. Начиная с первого, почему ОН открылся именно МНЕ? Конечно, нельзя исключать того, что Всеволод просто не захотел терять лица, отнекиваясь после того, что сам же и наворотил в пьяном виде. Но… Готов поставить сто марок против пфеннига: если бы Всеволод посчитал, что разболтал лишнего, безусловно выкрутился бы. Его совесть и честь спокойно согласились бы с таким развитием событий, исходя из высших государственных интересов и тривиального инстинкта самосохранения.

Следовательно, он не предполагает, что я поступлю в сложившейся ситуации «по правилам», самым прямолинейным и, кстати, наиболее вероятным способом: доложу обо всем «по команде». А почему? Думаю, по той простой причине, что он считает меня для такого шага несколько… излишне умным… что ли. Это лестно, конечно. Но в главном он прав: в данном случае прямая дорога мне не видится самой короткой и точной, наверняка приводящей к тем целям, которые я перед собой поставил. Всеволод вполне раскусил нашего кайзера. Или просто знает о нем нечто, чего нам пока знать не дано. И еще он понимает, что в сущности нашего Экселенца я также достаточно хорошо разобрался, и на такой риск не пойду.

До сих пор стоит перед глазами та картина, особенно запомнившаяся мне из посещения музея имени отца нынешнего русского Императора. «Воин на распутье» она называется, кажется… И лежат перед ним три дороги. Прямая, к гибели во брани, направо — к свадьбе, а налево к богатству… Я женат. Достаток никогда самоцелью не ставил, служба Отечеству превыше звона злата. Когда служишь честно, с умом и с упорством, деньги сами приходят. Германия ценит своих верных солдат. Но…

Но и путь к славной смерти в бою меня совершенно не прельщает. Важна лишь ПОБЕДА! Победа моей Державы над теми, кто запер в тисках материка нас, немцев, и все прочие народы Европы. Как семьи несчастных буров в концентрационном лагере их лорд Китченер. Ведь павшие, даже павшие геройски, не побеждают. Значит, мне, нам, надо искать иной путь. Путь скрытый, не явный. Тот, что не виден на замечательном полотне господина Васнецова… Кстати, нужно заказать себе копию… Как там Руднев промурлыкал в прошлый раз? «Нормальные герои всегда идут в обход.»

Конечно, сама по себе, ситуация из ряда вон выходящая. Но о природе особых знаний Всеволода строить догадки смысла сейчас нет. В конце концов, не так уж и важно, завелся ли в окружении русского адмирала некий провидец, делящийся с Рудневым своими откровениями или дело в нем самом, и полусумасшедшие писатели с их фантастическими памфлетами, ниспровергая божественные сущности, случайно оказались не слишком далеки от истины. Гораздо ценнее его намек на то, что источник этих знаний в России доступен крайне узкому кругу лиц. Возможно, только самому Рудневу.

Допустим, однако, что я отреагирую так, как на моем месте поступили бы если не все, то многие. И Всеволод окажется в подвале одного нашего тайного заведения. Сможем ли мы дознанием добиться от него более полных и точных сведений, чем те, которыми он сам готов поделиться, но исключительно со мной? И, наконец, самое главное: сможем ли мы, немцы, ими гарантированно оптимально воспользоваться, если сведения эти получат кайзер, персонажи из его ближнего круга и «гении» нашего армейского БГШ? У меня возникают большие сомнения на этот счет. И что-то мне подсказывает: именно то, что Всеволод Федорович уверен в моем критическом отношении ко многому происходящему у нас в Рейхе, сподвигло его выбрать меня для своих откровений.

Он знал, а затем убедился лично, что неодобрение юнкерского ретроградства и их заскорузлого Drang nach Osten не дань положению, а мое глубокое внутреннее убеждение. Но ведь и наш Экселенц провозгласил: «будущее германской нации на морях?» Не так ли? Так-то оно так… Вот только зная слабости Вильгельма II, вполне можно предположить, что рано или поздно наш кайзер спасует перед генералами, если те решатся поставить вопрос ребром. Это мой самый главный страх, на самом деле. А вовсе не бульдожка-Фишер с его дружком и хозяином, королем Великобританским. Пока еще «Велико…»

Сдается мне, и это же главный страх для Всеволода тоже. Ибо если такое случится, итогом будет бойня. Между русскими и немцами. К вящему и сладострастному удовлетворению англосаксов. И не важно, кто в нашей схватке возьмет верх: подлинными плодами войны воспользуются британцы и янки. Ибо вбить клин между англичанами и их бывшей колонией Германии не удастся. Я, в отличие от очарованного харизмой Рузвельта Экселенца, и восхищенного промышленными успехами Америки принца Генриха, это уже вполне осознал. Из десяти немцев в Штатах девять искренне считают себя североамериканцами, а не сыновьями их исторической родины. Среди же американцев, выходцев с Британских островов, лишь ирландцы готовы биться с англичанами всерьез. И то уже далеко не все. Остальные, те и вовсе не считают нужным вспоминать, что это томмиз сожгли их Белый Дом, а позже Лондонский Сити и Кабинет поддерживали южан и словом, и делом.

Но… Предположим, я организую похищение Руднева своими силами. Пригер и его парни верны мне абсолютно. Однако… Однако, ничего нельзя исключать, когда речь идет об информации такой непостижимой ценности! Там, где появляются исполнители, там заканчивается гарантированная тайна. Это грустно, печально, но нет на свете более непредсказуемого существа, чем homo sapiens. И все множество его побудительных мотивов не поддается логическому просчету. Как и то, когда именно он тебя предаст, и что именно послужит роковой причиной к этому. А далее: смотри пункт первый.

Рисковать будущим немцев, как мировой нации, я не намерен. Как и своим собственным. Надеюсь, наш Высший судья не сочтет это смертным грехом. И получается, что мне остается единственное разумное решение: оставить все как есть. И пользоваться монополией в Германии на ту информацию, что будет доверена мне адмиралом Рудневым. Который, судя по всему, не сомневается, что я поступлю именно так.

Его цель очевидна: не дать британцам стравить два наших великих народа. При этом, как я понимаю, он ничего не имеет против, что именно Рейх подхватит трезубец Нептуна из рук рушащейся Мировой империи англосаксов. Он реалист. И он видит, что в промышленно-финансовом плане мы способны на это, а Россия — нет. И он ничего не имеет против того, что германский капитал придет в его страну, потеснив или даже вовсе изгнав франко-еврейский. Как же он выразился: «союз мировой кладовой и мировой кузницы обречен править Миром?» Или это не его слова?

Да-с… Я тогда тоже сильно набрался, если кое-что уже плохо помню, при моей-то обычно безотказной памяти. Однако, если она пока не изменяет мне по крупному, и все, что Всеволод разложил относительно нашего флота «по квадратикам», как их Менделеев в знаменитой Таблице элементов, действительно так, это значит, что… что… Пресвятая Дева! О, ужас: Германия десятилетие строит ни на что не годные корабли! И во многом это моя персональная вина. И ответственность…

Эта вечная, проклятая стесненность в финансах заставляла искать способы построить пристойный линкор или большой крейсер за минимально возможную цену. И я выкручивался, как мог! Но, в итоге-то, что? В итоге, назревает катастрофа. Все, что было нами создано, включая «Дойчланды», просто «бумажные тигры» в сравнении с кораблями Уайта, Лаганя или Кутейникова. Если бы Фишер так своевременно не подсуетился со своим выдающимся «Дредноутом», предложив всем начать с «чистого листа», то вскоре с меня, Рудольфа и кое-кого еще Рейхстаг взыскал бы по полной.

Давайте же вместе похохочем, Всеволод Федорович: ведь самое время мне объясняться в любви малайцу «Джекки». Если бы он еще умудрился «копенгагировать» все нами понастроенное так, чтобы никто из моих парней не погиб, а немцы разъярились всерьез, перестав скаредничать на новое морское строительство, ему вообще надо было бы при жизни памятник ставить. Думаю, окажись на месте Бюлова с Гольштейном ушлые лондонские политиканы, они бы провернули такую провокацию на «раз-два»…

Правда, Всеволод скорее всего ошибается в том, что британцы создали свой революционный корабль конкретно против нас, немцев. У них перед глазами в Кильской бухте лишь «Виттельсбахи» и «Брауншвейги». Всем скопом они для десятки кораблей типа «Короля Эдуарда» на полчаса боя… Мне представляется, что с учетом дальности и автономности, которые Фишер и его проектировщики заложили в свой новый линкор, скорее всего это ответ на заокеанские потуги их младших кузенов.

Что с того, что лондонские небожители считают янки союзниками? Их Адмиралтейство в своих резонах обязано считать любые варианты. По мощи бортового залпа «Джорджия» и «Коннектикут» смотрятся получше, чем британские «Эдуарды». А ведь год назад североамериканцы на полном серьезе намеревались спроектировать серию линкоров с двенадцатью двенадцатидюймовками! Рузвельт даже поинтересовался мнением Экселенца на сей счет… Естественно, мы отозвались об этом прожекте, как об ничем не оправданной гигантомании.

Получив такие известия, я искренне посчитал, что американцы подкинули нашему морскому агенту фальшивку. Ведь при сохранении прочих параметров «Коннектикута», его супер-версия должна была получиться под двадцать две тысячи тонн, с соответствующим ростом размерений и цены. И не факт еще, что даже с четырьмя машинами и котлами Никлосса янки разогнали бы корабль до восемнадцати узлов. И это при наличии запрета Конгресса строить линкоры свыше шестнадцати килотонн, за что хвала Дьюи и Мэхену. Правда, если Всеволод не ошибся, и американцы поскромничают, урезав число стволов главного калибра на треть, за счет схемы размещения башен в диаметральной плоскости сохранив те же восемь орудий в бортовом залпе, знает ли об этом Фишер с его бандой?..

Увы, нам со всем тем, что мы имеем на рейдах Киля и Вильгельмсхафена в данный момент, не легче. И отвечать кому-то придется. И возможно, это случится очень скоро, судя по регулярным статейкам некоего господина Зеештерна. Жаль, не выяснил пока точно, какой мерзавец прячется под этим псевдонимом… Опять же, как пошутил Руднев? Слишком поздно, дорогая, ехать на воды, если почки отвалились? Да, как ни крути, жертвенные костры зачадят: начнется поиск виноватых в фактической импотенции нашего флота, стоившего германской казне, немецкому народу, колоссальных денег. Или виноватого, если выявление единого «козла отпущения» устроит Экселенца и успокоит общественное мнение.

Так и подумаешь, что в настоящую «зону риска» мы вступаем только сейчас. Ведь не исключено, что атака пойдет даже на него самого, тем более, что попытки выставить кайзера чуть-ли не умалишенным уже были. Социалистам громкий скандал будет только на руку, и наш душка Бюлов, как пить дать, слетит с тепленького кресла. Дальше все очевидно: новый канцлер, парламентская комиссия и… даже просто позорная отставка покажется мне манной Небесной. При подобных раскладах и до крепости недалеко.

Ну? И как будем ноги уносить, если волну негатива остановить не удастся? Полагаю, когда подойдет к точке кипения, придется кем-то из моих друзей жертвовать в превентивном, так сказать, порядке… Но кем? Геринген? Пригер? Рудольф? Не отправишь же в отставку принца Генриха, хотя он всегда и везде подзуживал, что мы не должны строить линейных судов формально равных по силе британским? Боже праведный, как же не хочется быть циничной сволочью… Бюркнер справится с задачами главного конструктора? Полагаю, да. На кого менять первых двоих, если потребуются еще головы? Как приговаривает наш славный Бернгард, когда дела идут паршиво: Aequam memento rebus in arduis servare mentem?..

А куда уже паршивее?.. Хотя есть одна здравая мысль на этот счет: я не должен выступать передаточным звеном. Надо устроить так, чтобы тотально-уничижительная критика нашего кораблестроения была высказана Рудневым лично кайзеру и остальным. Тогда мне уместно будет выступить в роли адвоката дьявола, а не в роли новообращенного адепта идей русского гения, признавшего его правоту. И, следовательно, нашу полную несостоятельность… Как это дело грамотно организовать? Для начала нужен веский повод, чтобы самому оказаться вне любых подозрений. Пока из интересных вариантов для приглашения Всеволода Федоровича в Берлин вижу два: день рождения Адальберта и грядущую помолвку Кронпринца. И еще, неплохо было бы подгадать под спуск кого-либо из «Дойчландов», как повод для Руднева выступить перед широкой аудиторией.

Но, все-таки… Почему? Почему он выбрал меня? Разложенный пасьянс, объясняет лишь причину того, почему он рискнул открыться. Но не объясняет необходимости такой спешки с этим. На его месте я вряд ли отважился бы на подобный риск буквально при первой встрече с незнакомым человеком. Но Всеволод — кто угодно, только не увлекающийся, азартный идиот. Раз так, значит существует крайне веская причина, объясняющая его столь рискованную поспешность. В чем она? Единственное логичное объяснение, приходящее на ум: Руднев, или тот, те, кто стоят за ним, не просто рассматривают Германию в качестве своего союзника. Они еще и отчаянно желают уберечь нас, меня, наш германский флот от потери времени и качества при постройке первых линкоров нового типа. От ошибок, от неэффективных затрат.

Над тем, что такое кораблестроительная гонка «с чистого листа» мне размышлять не надо. С этим все ясно. Но, пожалуй, такая причина единственно способна объяснить и их выбор моей персоны, реально способной оценить эти подсказки и оперативно повлиять на развитие ситуации, и их сумасшедшую торопливость. Только в этом случае придется согласиться и с тем, что имеющаяся у русских информация о будущем столь же точна, как математическая формула, а не туманна или двусмысленна, как предсказания дервиша или оракула. Что пугает тем больше, поскольку пока-что вся ответственность перед страной и народом за право использования этих знаний целиком и полностью ложится на мои плечи. Но способен ли я справиться с этим?

* * *

— Вот что я тебе скажу, Всеволод Федорович… Ик… Вылазь, давай. Не скромничай. Разговор к тебе у меня серьезный будет, — Петрович задумчиво рассматривал почти опустевшую бутылку «Шустова», — Гюльчата-ай… открой личико…

— А смысл? Вам ведь, молодой человек, все одно наплевать на мое мнение. Не говоря уже о тех душевных муках, которые Вы, и как личность, и как продуктец омерзительных, богопротивных опытов людей, недостойных зваться ни медиками, ни учеными, меня заставляете терпеть… И при чем тут какая-то восточная женщина?

— Угу… Да, не при чем. Так, к слову пришлось… Ну, здравствуй, дорогой. Извини, если что вдруг грубо и не по манерному будет… Но ты, вроде как, и не во хмелю вовсе?

— Заметили, наконец? Не прошло и два года-с?

— Так. Стрелки не переводи. И чтобы все точки над буковкой «И» расставить, раз уж ты у нас весь вечно трезвый и такой эмоциональный, выслушай спокойно, что я тебе сейчас скажу. А дальше — как сам решишь, так и будет.

— Я весь внимание, милостивый государь.

— Да, хватит мне выкать уже, Всеволод Федорович. Я, понятное дело, тебе неприятен, но с тобой в одной лодке по гроб жизни не по своей воле оказался. А эти… экспериментаторы хреновы, вообще считали, что ты уцелеешь не как личность, а как набор рефлексов и память, без эмоций и прочих охов-ахов. Как наработанные функции или набор данных на харде. Понимаешь, о чем это я?

— Нет. Мне для осмысления Ваши эти «функции» и «данные» недоступны. Исключительно Ваша живая мысль.

— Понятно. Хреново тебе. Сочувствую. Только поменяться местами не могу. По двум причинам. Первая, если бы и захотел, ни черта я в этой науке о переносах сознания все равно не смыслю, да и технических устройств, позволяющих это делать тут, в начале двадцатого века, нет. Как бы господин Фридлендер, который угодил в Лейкова, не обещал свою установку воссоздать в Питере, брешет он, как Троцкий. По глазкам его хитреньким все понятно.

И вторая причина. Даже если бы захотел и мог, все равно бы этого не сделал. Но не потому, что мне в твоей тушке зело понравилось. Все-таки, плюсом десяток годков, это ощутимо, согласись. Только проблема не в этом. И даже не в том, что тебе в моем мире жить всего-ничего оставалось, об этом ты уже знаешь из нашего с Василием толковища… А проблема в том, как ты отпущенное тебе время провел. Но об «успехах» этих твоих в кавычках, рассказывать не хочется. Слишком у Вас душа ранимая, Всеволод Федорович, для каперанга Российского Императорского флота и флигель-адъютанта.

— А кто такой этот господин Троцкий?

— Так, козлина одна… Короче, Всеволод Федорович. Буду откровенен, хотя ты и так мысли мои читаешь… Только или мы с тобой сегодня укладываемся спать друзьями и единомышленниками, или я бросаю пить, к чертовой матери! И все наше оставшееся на двоих время ты просидишь в каменном мешке с окошком на стенке напротив параши, без права переписки и с глухонемым надзирателем. Мне это долбанное раздвоение личности нафиг не сплющилось, оно обычно в палате №6 заканчивается, в компании с Наполеонами и Цезарями. А мне на полном серьезе за Державу обидно.

— Вы и в правду на такое способны, любезный Владимир Петрович?

— В смысле, на такое зверство по отношению к моему самому ближнему? Или Родину спасать?

— Я, вообще-то, про выпивку.

— Угу… Значит, юморим-с?

— А что мне остается? Или, может быть, мне в ножки упасть… Вам? — холодно осведомилось Альтер-эго, — Надеюсь, Вам понятно, почему такого никогда не произойдет?

— Стало быть, жить в мире и согласии мы не желаем… Мы унижены и оскорблены этим хамоватым, похотливым юнцом из будущего. Он, правда, выиграл для России войнушку, которую вы, хроноаборигены, талантливо прокакали, да так, что в итоге страну довели до трех революций и всеобщего братоубийства. Но это все фигня! Главное, кто с моей женой спать будет… Поистине чудовищная проблема. Стоящая путевки в психушку… Охренеть, не встать!

Я Вас не пугаю, Всеволод Федорович. Я Вам честно и откровенно заявляю: рулить нашей общей судьбой намерен я. Ныне и впредь. Не только потому, что первенствую над Вами, так сказать, «технически», в общей тушке. Но и потому еще, что Вы своей судьбой прямо-таки замечательно порулили после ультиматума адмирала Уриу. А вот останется ли у Вас право совещательного голоса или нет, сие полностью от Вас зависит.

— И опять сплошное «Я, Я, Я…» Гордыня-с, молодой человек. Смертный грех. Высоко взлетите, больно будет падать.

— А кто сказал, что я идеален? Тем более для вашего века условностей, приличий и кастовых предрассудков? Вовсе нет. И многому был бы рад у Вас поучиться, но понимаю, что Вам это без интереса.

— Господи… Какой еще совещательный голос⁉ Как именно — поучиться? Вы тут… в моей голове, то есть, уже больше года, но так ничего и не поняли, касаемо моего состояния? Да, если бы у меня было время и возможность переживать все безрассудства и пошлости, Вами моим именем и телом творимые, я бы давно лишился рассудка! Чем все это закончилось бы для Вас лично, и для спасаемого Вами Отечества, понятия не имею.

— Э… Как это?..

— Да, вот так-с… Напугал он меня одиночкой в черепной коробке! Вам разве не понятно до сих пор, молодой человек, что моя душа и мой рассудок вполне нормально существуют, общаясь с вашими, лишь в состоянии жесточайшего похмелья? Вы удивлены? Возможно, что у Лейкова, Балка и Банщикова с их… с их конкистадорами как-то иначе. Но в нашем случае дело обстоит именно так. Все же прочее время я воспринимаю Ваши выходки как челюсть под кокаиновым дурманом выдирание зуба, или же как некий дикарь, опоенный шаманским зельем, который бездумно улыбаясь, позволяет уложить себя на жертвенник.

— Но, позвольте, Всеволод Федорович, ведь когда…

— Когда Вы творите уж полные непотребства, возможно, Вам даже слышен некий протест моей души. Но ни поменять что-либо в Ваших действиях, ни пережить по-человечески душевные муки от этого, я не способен… Лишь постфактум я могу Вами содеянное вполне осознать и Вам высказать, в такие моменты, как сейчас. А поскольку Вам от меня, по большому счету, все равно ничего не нужно, идея про трезвый образ жизни мне видится не пугающей, а спасительной. Возможно, что для нас обоих. По крайней мере, я смогу так дотянуть до нашего естественного конца, избежав умопомешательства, которое для Вас тоже плохо кончится. А уж потом, там, на суде Божьем, пускай наши души рассудят по справедливости.

Но все-таки… Прежде, чем мы закончим нашу содержательную беседу, позвольте поинтересоваться, что криминального я натворил в бытность на Вашем месте? А то все намеки, намеки… Не считаете уместным объясниться?

— Если Вам этого хочется, извольте. Вы вышли биться с японской эскадрой. Два вымпела против дюжины. Это было по-русски. Да! Это было геройство, которое оценили все. И свои, и враги, и нейтралы. А дальше… Практически не причинив урона неприятелю, Вы посадили свой побитый «Асамой» крейсер на отмель, чудом с нее сошли, и вместо продолжения боя до последней возможности, вплоть до тарана, настояли перед офицерами на возвращении на рейд, где и потопили «Варяга», а затем взорвали «Корейца». Крейсер японцы впоследствии отремонтировали и ввели в состав своего флота.

— Очевидно, дело было проиграно, раз прорыв не удался. Оставалось или покусать неприятеля, или спасти моих людей. Я выбрал второе тогда, и в подобных обстоятельствах выбрал бы сейчас. Это разумный и ответственный выбор командира. И это не позор, не капитуляция. А в то, что наша великая Россия, имея несравнимо большую армию, проиграет каким-то самураям Маньчжурию и Корею, я никогда бы не поверил. Мой корабль должны были поднять и восстановить после окончания войны мы, а не японцы… Чем еще Вы хотите меня укорить?

— Тем, что по Вашему примеру Небогатов тоже решил спасти его людей. И сдал после боя в Цусимском проливе японцам четыре броненосца.

— Господи, помилуй… Невозможно…

— Теперь невозможно. Согласен. Но давайте все-таки про Вас. Зимой 1905-го в стране шло предреволюционное брожение, начались спровоцированные анархической агитацией, сепаратизмом малороссийского еврейства и стоящими за всем этим шабашем британскими, японскими и американскими интересами, выступления на флоте. От выдвижения политических требований «по команде», до открытых мятежей, в чем особо «отличились» черноморцы. Во вверенном Вам 14-м Экипаже, из которого комплектовался новейший балтийский броненосец «Слава», также случилось возмущение, но решительно подавить его Вы отказались. После чего были отправлены в позорную отставку. Чем поломали судьбу себе и сыновьям, а жену довели до нервного истощения.

— Да, это тягостно… Но и сейчас я не стал бы стрелять в моих матросов.

— И Вы оказались не одиноки в своем человеколюбии. Результат: три революции, цареубийство, гражданская война после мировой, проигранной нами германцам. Несколько миллионов трупов. Плюс вдвое больше калек. Плюс тотальный разор всей страны. А еще — потеря Финляндии, Прибалтики, Бессарабии и кой-чего еще, так, по мелочи. Включая Польшу и весь золотой запас государства. Но это так, для начала, для разминки. Дальше пошло «веселее»… После нелепого, позорного проигрыша Японии пустяшной, по сути колониальной войнушки на дальних задворках, Россия рухнула в самый кровавый и трагичный век своей истории. Потеряла Малую и Белую Русь, ушла из Средней Азии, Маньчжурии, лишилась Тифлиса, Баку. И под баланс — больше тридцати миллионов погибших.

— Непостижимо. Ужас какой-то. Кара Божия сие есьм. Значит, прав был отец Иоанн… Остается лишь надеяться, что у Вас, Владимир Петрович, и у Ваших товарищей, получится нечто лучшее, чем у нас… Пожалуйста, извините мне недостойные мысли на ваш счет. Да будет Господь Вам в помощь.

Что же касается моей дорогой Машеньки… Она — золотая женщина и прекрасная мать. Она всем сердцем и душою любит своего мужа. Так, как Вам, в вашем сумасшедшем будущем, даже и не снилось, наверное. Любовью чистою и верной… Не обижайте ее, Христа ради. Будьте милосердны! Будьте же человеком…

— Буду… Вы можете не беспокоиться на данный счет, Всеволод Федорович. Семьи Вашей я не разрушу… — выплеснутая на Петровича единым махом огромная душевная боль прогнала хмель, оставив после себя зияющую раной пустоту и ворох вопросов, ответы на которые ему пока не известны, — Что же касается Вашего нынешнего положения, постараюсь впредь аккуратнее относиться к алкоголю, чтобы не причинять Вам дополнительных страданий. Думаю, так будет правильно, Вы согласны?.. Вы согласны, Всеволод Федорович?… «А в ответ тишина. Он вчера не вернулся из боя…» Вот и поговорили.

* * *

Сеанс общения с Альтер-эго вышел содержательным и отягченным определенным обязательством. Однако, поразмышляв под ритмичный перестук вагонных колес о превратностях судеб человеческих, Петрович пришел к выводу, что выбора-то особого у него и нет. В конце концов, он был слишком многим обязан Всеволоду Федоровичу Рудневу, чтобы посметь отказать ему в естественном желании, так напоминавшем просьбу о последней папироске перед расстрельной командой. Тем более, что перспектив на что-то большее, чем любовные отношения с Тамарой, не просматривалось от слова совсем. Графы и адмиралы на певицах не женятся. Даже лейтенантам из разночинцев и выкрестов тут такое не дозволено-с…

Конечно, времена меняются. Но и годы идут. А нужно еще так много успеть, не улетев в отставку по куда более крутым поводам, чем вопросы банального мезальянса. Поэтому, как учил его в юные годы один весьма смышленый и потертый жизнью джентльмен, остается следовать двум базовым принципам настоящего мужчины. Первый: не знаешь, что делать, ничего не делай. И второй: однажды даденый тебе шанс больше может не представиться, и если не воспользуешься им здесь и сейчас, останешься дураком.

Обдумывая способы поиска баланса между ними, Петрович незаметно задремал. Вывел его из сонного забытья слегка взволнованный голос Чибисова:

— Всеволод Федорович, батюшка, простите ради Бога, но только велено мне, вот, срочную телеграммку для Вас передать. Флаг-офицер господина адмирала немецкого приказали Вас будить, чтобы, значит, бумагу эту вручить, не мешкая.

— Ну, разбудил, так разбудил… — Петрович хрустнул костяшками пальцев, разминая затекшую под щекой правую кисть, — Давай-ка сюда, полюбопытствуем. Что там у кого и где стряслось. Спасибо, и… ступай пока. Позову, если что.

Содержательная часть наклеенной на типографский железнодорожный бланк телеграфной ленты была коротка и лаконична: «Милостивый государь Всеволод Федорович. В Ачинске Вас будут ожидать капитаны 1-го ранга Хлодовский, Гревениц и старший помощник судостроителя Костенко. Конфиденциальными поручениями к Вам. С совершенным почтением, Макаров».

Пока Руднев пробегал текст глазами, Чибисов, козырнув, исчез за дверью, предоставив своего адмирала его мыслям. А поразмышлять было над чем. Хотя в том, что Степан Осипович напомнит ему о себе еще до их возвращения в Петербург, Петрович не сомневался. Деятельная, не терпящая недомолвок натура командующего вариантов не оставляла. К тому же некий демонстративный момент в поведении Макарова на Иркутском вокзале он про себя отметил. В конце концов, Сом знал, кто таков и откуда взялся его флагман авангарда. Согласитесь, но с учетом данной «мелочи», из-за каких-то там немцев или ледоколов, разсобачиться с ним в пух и прах отнюдь не в интересах Макарова. А если брать еще выше — не в интересах их общего дела, флота, не в интересах государства Российского.

— Хм. Пасьянс раскладывается интересно. Итак, Степан Осипович возвращает мне начштаба и старарта, а с ними вместо остальной моей банды, включая будущих адъютантов и флаг-офицеров, шлет за компанию молодого Костенко. Которого перед этим обласкал, оставив при своем штабе. Как я понимаю, как раз для того, чтобы скоренько просчитать варианты собственных «безбронных» изысков для новой программы. Ну, право, очень интересно… Как там было у нас, в «Собаке на сене»? «Сдается мне, что эта ярость таит совсем иное что-то…» Что именно, скоро узнаем, — Петрович проводил взглядом типовой, срубленный из лиственницы вокзальчик Красноярска, — Енисей прошли, стало быть до точки рандеву порядка двухсот верст ходу. Пора приводить себя в порядок.

* * *

Ачинск встречал туманной дымкой, грязью, свежими лужами и весело порхающими над ними, несмотря на отголоски былой непогоды, бабочками-лимонницами. Вдоль железнодорожной насыпи на подносиках широких, изумрудных листьев красовалась золотистыми огоньками цветов мать-мачеха, а разноголосый птичий гам в кронах деревьев служил фоном обычному пристанционному шуму: пыхтению паровоза, скрипу пружин и букс, мерному звяканью молотка обходчика и гулу человеческих голосов.

Сибирская весна вступила в свои права, привнеся оживление и в людскую жизнь. Она отменила тяжелые шубы, тулупы и валенки, дав больше свободы телам, глазам и мыслям: откуда-то доносились девичьи смешки и несколько тяжеловесные для юношеских баритонов шутки. Едва поезд остановился, разношерстная толпа пассажиров второго и третьего классов, гремя емкостями и толкая друг друга локтями, хлынула к кубовой, набрать кипятку. В конце платформы вездесущие коробейники и бабки-торговки бойко на все лады расхваливали свои товары выходящим размяться путешественникам: если проскромничаешь, останешься без прибытка.

Судя по ароматам, местная выпечка была действительно хороша. И с дозволения Руднева, Чибисов не мешкая порысил в конец состава, дабы изучить предлагаемый ассортимент и пополнить свой запас самосада, решительно подвинув по пути замешкавшегося служивого — тут обалдеешь, когда на тебя надвигается кавалер трех Егориев, — стоявшего в редкой цепи солдатиков, огораживающей переднюю половину платформы. Здесь высокородных иноземных гостей и знаменитого на всю Россию адмирала изготовились встречать лучшие люди города с хлебом-солью, в блеске мундиров и пене кружев которых несколько тушевались три фигуры в скромных черных накидках морских офицеров.

«Встреча намбер некст. Вариант стандартный. Так, вот и мои ребята… О, прекрасно! Немцы сдаются сами. Значит, можно и откосить, глядишь, и не вспомнят местные бонзы про флагмана авангарда? Ага! Гревениц меня углядел. Умничка. Так, все правильно: обходной маневр с фланга и в дальнюю дверь…»

— Ну, здорово же, орлы мои молодые! И… тсс-с…! Никаких сиятельств, проходите уже за мной, скорее. А то на очередной привокзальный банкет-фуршет потащат. Как это все надоело уже…

— Не переживайте, Всеволод Федорович. Это мы с бароном по Вам соскучиться крепко успели, а на платформе разговоры все про невиданного заезжего берлинского принца, ведь по пути на Великий Океан германцы Ачинск ночью проезжали. Теперь здесь жаждут его лицезреть, как слона из басни Крылова, — широко улыбнулся Хлодовский, с чувством пожимая протянутую Рудневым руку, — А поскольку господа немцы по собственному почину приняли огонь на себя, вряд ли про Вас до отхода местные вспомнят.

— Слава Богу, коли так. В обиде точно не буду. Если проголодались, сразу говорите, Чибисов подготовился, как положено. Кстати, ваши пожитки у него в отдельном закрытом купе. У меня, между прочим, в распоряжении личный вагон графа Кутайсова, так что разместитесь без стеснения и с комфортом уровня «люкс». Хоть каждому по отдельным апартаментам выделю, если пожелаете. А уж когда увидите, что он нам на дорогу в леднике и подсобке при кухне снарядил…

— Неужто, и омулечек найдется? — картинно сглотнул Гревениц.

— И мороженый, и копченый. Здесь покушаем, и до дому возьмете. Короче, смотрите, определяйтесь кому какое купе. Мои «нумера» вот тут, а дальше все свободно.

— Всеволод Федорович, а дозволите, если мы с бароном вместе поселимся? Мы не все обсудили и обобщили для большого отчета. Да, и просто поболтать на ночь, если сон не идет…

— Да, ради Бога, вместе, значит вместе. Будущего же главного конструктора флота российского вы, стало быть, обрекаете на гордое одиночество? — Петрович с хитрым прищуром смерил взглядом конфузливо зардевшегося Костенко, скромно стоящего позади рудневских штабных — А что Вас смутило, мой дорогой? В Ваши-то годы, да с Вашими-то достижениями после окончания Корабелки, да с протекцией самого Макарова, да с благоволением Дубасова, Бирилева и Кузьмича, Вы несомненно имеете выдающиеся шансы пойти далеко в кораблестроении. Не зря Шотт велел Вам, четырнадцатилетнему мальчику еще, стройку «Святителей» и «Победоносца» в Севастополе в 1895-ом показать, ох, не зря. Думаю, не столько уговоры Вашего отца тут сказались, скорее Александр Эрнестович еще десять лет назад правильно понял блеск в Ваших глазах. И разглядел, что должно… Главное, Вы только поменьше думайте про политику в свободное время. Если не о кораблях, так о девушках… И что такого смешного я сказал, а, Владимир Евгеньевич?

— Виноват! — картинно вытянулся Гревениц, — Ничего-с…

— Вот то-то. Вы у нас вниманием прекрасного пола никогда обделены не были, мой дорогой барон. А нынешняя молодежь стеснительная пошла. Может, даже не знает пока, как к иному форту в юбке подступится…

Все отсмеялись. Хотя по слегка обалдевшему выражению лица молодого Костенко было ясно, что от адмирала Руднева столь точного знания нюансов юношеской биографии какого-то заурядного помощника судостроителя, родом из Великих Будищ, что возле той самой, гоголевской Диканьки, он никак не ожидал. Но развивать тему здесь и сейчас Петрович не собирался: всему свое время и место.

— Поскольку Владимиру Полиэвктовичу предстоит до самого Питера тесно общаться не столько с нами, грешными, сколько со схемами и чертежами, а это бумаги, бумаги и еще раз бумаги, ему понадобится не только стол, но и различные прочие подсобные горизонтальные поверхности. Следовательно, персональный номер в его случае это не роскошь, а служебная необходимость. А поскольку у меня может возникнуть соблазн в его картинки заглядывать, поселим-ка мы Вас здесь, мой дорогой, прямо у меня за стенкой. Возражений не имеется, надеюсь? Да! Кстати! Кроме вашего адмирала всем остальным смертным заглядывать Вам за плечо категорически воспрещается, Володечка. Немцы и вовсе не должны догадываться, чем под моим чутким руководством Вы у себя в каюте занимаетесь. Haben Sie mich verstanden?

— Конечно, Всеволод Федорович. Тем более, что и Степан Осипович меня на этот предмет строжайше предупредил.

— Ну, вот и ладушки. Значит, это будет Ваш нумерок, Владимир Полиэвктович. А вот здесь — ваши апартаменты, господа. Чибисов поможет с багажом, и если никаких новых вводных до отбытия не поступит, через полчасика милости прошу ко мне на обед. Перекусим, чем Бог и генерал-губернатор здешнего чудесного края послали. Думаю, сегодня меня германцы не позовут, поскольку я в Иркутске немного простыл, а они инфлюэнцы боятся. Правда, как на счет вас, не знаю… Но, отобьемся, скорее всего. Может быть, вечером на ужин сходите к ним.

* * *

Однако, человек предполагает, а Господь располагает. В роли последнего в данном конкретном случае выступил принц Адальберт. Сам ли он так решил, или с чьей-то подачи, но пришлось молодежь отпускать обедать к немцам: приглашение августейшей персоны является приказом.

Вновь предоставленный сам себе, Петрович смог не только спокойно покушать — кроме разрекламированной Чибисовым с утра куры с бульоном, великолепными также оказались ачинские домашние пирожки, закупленные им у местных хозяек-торговок — но и без лишних помех поразмышлять. Кстати, темы «на покумекать» были заданы интересные: перед тем, как отправиться в вагон-ресторан, где германцы накрывали поляну, Хлодовский и Костенко передали ему два письма. Строго конфиденциальных. И оба от одного адресата. Даже по одному этому факту можно было понять, что Макаров уделяет отношениям с Рудневым особенное значение, несмотря на очевидную для всех свидетелей здоровенную, черную кошку, недавно пробежавшую между двумя адмиралами на иркутском вокзале.

Послание, врученное Петровичу молодым Костенко представляло собой ненадписанный, весьма пухлый, объемный пакет, тщательно запечатанный сургучными печатями штаба ТОФа. Второе письмо ему передал Хлодовский. Оно находилось в обычном почтовом конверте, явно торопливо и не особенно аккуратно заклеенном. Однако, на нем красовалась краткая сопроводиловка, исполненная размашистым, крупным почерком командующего: «Адмиралу В. Ф. Рудневу, лично. От С. О. Макарова». С него-то он и решил начать, полагая, что этот листок или два по своему значению в данный момент гораздо важнее, чем все «железячные» дела, которые, скорее всего, поджидают его в увесистой бандерольке за семью печатями из портфеля Костенко. И не ошибся.

"Милостивый государь, Всеволод Федорович, Друг мой! Надеюсь, могу Вас так величать, поскольку не сомневаюсь в том, что серьезной обиды за резкость мою в Иркутске, на меня не держите. В чем, однако, считаю долгом своим объясниться. Дабы не имелось меж нами впредь недомолвок или любого непонимания, а Вы на будущее смогли бы с чистым сердцем извинять некоторую горячность, мне порою присущую.

Не скрою, известная история с ледоколами нашими новыми была для меня весьма неприятной. Однако, здраво рассудив, должен признать, что по ситуации Вы поступили в высшей степени логично и никоим образом не предосудительно. Ибо я был тогда всецело занят подготовкой военных мероприятий на Востоке, проект Дмитрия Ивановича, в целом, вполне для текущих задач удовлетворителен, самое же решение Государя Императора о постройке одновременно четырех таковых судов, полностью закрывает нынешнюю потребность для боевого флота и судоходства России на десятилетия вперед. И Кронштадт со столицею, и Владивосток, будут круглогодичной навигацией обеспечены, даже Мурман. Возможно, решена будет и важнейшая задача сквозного прохода кораблей и судов вдоль всего нашего ледовитого побережья. Это — главное, а вовсе не мои горячие мечты о Полюсе. За что мой Вам поклон.

Сейчас для меня очевидна и оправданна поспешность с их строительством, как с точки зрения необходимости загрузки верфей крупными заказами при текущей неготовности последних к закладке линейных судов и крейсеров близкого им типа, которые не уступят новым судам Англии и Америки. Не говоря уже о неготовности таковых проектов, при отсутствии единого мнения у начальства морского и государственного на их счет. Некоторые мои идеи в этом смысле будут Вам ясны из чертежей и пояснительной записки, их передаст Вам Костенко. При этом, понятно, это идеи, наметки, но не окончательные решения. Буду с нетерпением ждать Вашего мнения, критики и предложений сразу по прибытии Вашем в Петербург.

Теперь — самое главное. Не сомневаюсь, Вы понимаете, друг мой, что получив от Вас ТУ информацию, я не имею права, ни человеческого, ни государственного, ни военного, ставить под сомнение доверительность наших личных отношений. Не исключаю, что в силу определенных недостатков характера, могу быть по ситуации резким. Пожалуйста, не взыщите строго, бремя ответственности никого не делает мягким и покладистым. Однако, я почувствовал, что Вы разгадали тогда несколько театральную резкость мою в вопросе о германцах. Тут нам также надобно объясниться, тем паче, ситуация не так проста, как может показаться. Поскольку она прямо связана задачами, что стоят перед Вами и мною в ближайшее время.

Согласитесь, но для нашего общего дела в период когда ни для Вас, ни для меня, нет еще полной ясности в том, что нас ожидает в столице, удобнее и правильнее было бы представить видимость наших отношений, как некоторую натянутость, даже отчужденность. Не сочтите меня коварным восточным деспотом или европейским интриганом, но пользительно-с нам будет узнать, что наушники говорят Вам про меня, а мне про Вас, почитая нас в ссоре или даже во вражде. Посему внешне сохранить видимость натянутости отношений наших, почту наилучшей тактикой. Если Вы согласны с этой идеей, просто не давайте мне о себе знать в первые сутки Вашего появления в Петербурге. Я доведу до Вас, как, через кого и где можно будет нам иметь тайную коммуникацию в нужный момент.

Далее. Обращаюсь к Вам с нижайшей просьбой. Я понимаю, что идея Ваша на счет образования Морского Генерального штаба правильна и своевременна. И в решительный момент я всецело Вас поддержу. Однако, очень прошу Вас каперанга Хлодовского в этих планах не учитывать. Его, как блистательного тактика, я похищаю у Вас для оперативного штаба Действующего флота. Думаю, всем нам это пойдет только на пользу. Для заглавных же ролей нашего будущего МГШ можно предложить ряд кандидатов, чье стратегическое и внешнеполитическое «зрение» имеет весьма широкий кругозор. Например: Безобразов, Григорович, Беклемишев и Гирс. При этом они не «кабинетные академики», а таковых Вам будут непременно сватать.

Что касается каперанга Гревеница. Прошу Вас подумать над моей идеей назначить его командиром Балтийского учебно-артиллерийского отряда. Понимаю, на барона у Вас также имеются свои виды, но мне представляется, что на этом посту принесет он нам, флоту, пользы много больше, а главное — скорее.

С надеждой на Ваше согласие с моими идеями и просьбой, в ожидании скорейшей нашей встречи,

С неизменным почтением и уважением, остаюсь искренне Ваш, Степан Макаров."

«Вот так вот. Как говорится, хотеть не вредно… Тактику на первое время СОМ предложил прекрасную, выигрышную, сам бы я до этого не додумался. Но чему удивляться? Когда он управлялся с Кронштадтом, жизнь многому научила, — Петрович аккуратно сложив пополам письмо Макарова, спрятал во внутренний карман тужурки, — Но грабитель же!.. Конечно, кадры решают все, а сам Степан Осипович — наш главный кадр. Поэтому деваться некуда, и шляхтича с бароном ему придется уступить. Только мы-то с кем тогда останемся, а? Что там чирикал Вадик про графа Гейдена?..»

Глава 4

Глава 4. Стальная лав стори

Литерный экспресс «Порт-Артур — Москва», 23–24 апреля 1905-го года

"Броненосцы. Линкоры… Ну, да. Ну, да… — Петрович улыбнулся, внимательно рассматривая аккуратно, с использованием цветных карандашей выполненные эскизы, находившиеся в переданном ему Костенко пакете, — Но это и вправду — что-то с чем-то…

"- Я обнял мачту, как любимую женщину.

— А Вы уверены, что это была мачта, а не газовый фонарь?.."

Конечно, я люблю это железо. Но совсем не так, как киногерой незабвенного Даля. Я люблю его трепетно и нежно. Лет, так, с семи, когда до женского пола мне еще и дела никакого не было. И буду любить его до последнего своего вздоха. С той, с самой первой картинки «Аскольда» во втором томе «Порт-Артура» Степанова. С потрепанной, зачитанной в детские годы моим отцом и его младшим братом книги Зиновия Перля «Рассказы о боевых кораблях» с иллюстрациями-картинами Константина Арцеулова. С блистательного Бориса Ливанова в роли героя Руднева на мостике аляповато загримированной под «Варяг» «Авроры». С щенячьего визга и восторга от книжки «Корабли — Герои» и потрясающей красоты фотографии броненосца «Слава» в ней: как со временем выяснилось, это была репродукция со стекла знаменитого француза Мариуса Бара из Тулона… Со страшного шока от откровения горя «Цусимы» Новикова-Прибоя. С первых Смирновских разворотов «Морской коллекции» в «Моделисте-конструкторе». С Вильсона и Корбетта. С трилогии Семенова. С открыток Апостоли. С мемуаров Тирпица и Шеера. И, наконец, с увесистого, сине-зеленого «кирпичика» — «На „Орле“ в Цусиме». От некоего В. П. Костенко…

Вот так вот, милый мой Владимир Полиэвктович. А ведь там ты сейчас не обедал бы с сыном кайзера, а в очередной раз проползал и протискивался через «шхеры» и заведования своего броненосца, идущего в строю Второй Тихоокеанской эскадры к Квельпарту… Ave, Caesar, morituri te salutant… И через пятьдесят лет после ее катастрофы, там ты написал бы шедевриальную книгу, исполненную сухой, инженерной точности и человеческого и гражданского душевного страдания. В том числе благодаря которой, сегодня я здесь.

С чем тебя и поздравляю… Ибо итог твоих литературных трудов таков: нет больше на твоем пути ни позорной Цусимской трагедии, ни японского плена, ни ждавшего там твою юную, смятенную душу растления хитрой польско-американской пропагандой. Нет на нем лагерей, голода блокады. А еще — нет и, я надеюсь, никогда не будет необходимости применять твой великий талант и трудовую одержимость к постройке супер-верфи для супер-линкоров… у полярного круга. Здесь и сейчас у России хватит для такого дела более пристойных мест. Здесь и сейчас у нее есть флот. Здесь и сейчас у нее есть Империя, способная дать русскому народу не только достойное «место под Солнцем», но и готовая его, место это, свято хранить от любых внешних и внутренних поползновений и напастей, рачительно, планомерно обустраивая.

Народническую же придурь и эсэровскую, террористическую мерзость я из твоей головушки-то повыветрю. Или выбью, если попытаешься в силу юношеского максимализма упорствовать. Твой отец хороший земский врач. Ты же, Володя, пока хреновый. Ибо прежде, чем торопиться с ампутацией больного члена — ты ведь уверен, и вполне справедливо, кстати, что общество, как и рыба, загнивает с мозгов — убедись, что там завелась именно неизлечимая гангрена. А с гнойником, даже застарелым, можно и нужно бороться более щадящими методами, не делающими пациента инвалидом. К обществу такое сравнение тоже применимо. Надеюсь, ты тоже поймешь почему эволюция всегда предпочтительнее любой революции.

Да. Мир изменился… И будет он со временем все больше меняться в сравнении с тем, откуда я родом. Но, скорее всего, Володечка, ты никогда не узнаешь о том варианте твоего жизненного пути. Его мы отменили. Здесь и сейчас перед тобой открыта иная дорога. Смело же ступай по ней, бери свои новые вершины. И лет, так, через десять-пятнадцать, даст Бог, мы увидим на рейдах и у стенок обновленных российских верфей корабли, которые никогда не подняли бы Андреевских флагов в том мире. Никаких ущербных от рождения дредноутов, а ля «Севастополи» Бубнова, тут точно не будет. Зуб даю! И ты, мой дорогой, мне в этом поможешь.

Что же касается этого чуда, что вы тут понапридумывали со Степаном Осиповичем… Как там Альфред величал подобное изделие, коим Вильгельм насиловал мозг Бюркнеру? «Гомункулус», кажется? Или что-то в этом роде. Стругацкие назвали бы «Кадавром», пожалуй… — Петрович негромко рассмеялся, аккуратно раскладывая чертежи со схемами и диаграммами на столе и подушке подле него, — «Гомункулус» он и есть. Но сама по себе идея чертовски красивая для 1905-го года… Итак, что мы имеем? А имеем мы минный линкор… И откуда что берется? Одна старая еврейка, таки, оказалась права. "

На память Петровичу внезапно пришел замыленный одесский анекдот. Две пожилые дамы в уютном дворике где-то на Дерибасовской обсуждают похороны супруга одной из них. И на вопрос о том, созналась ли подруга покойному перед смертью в женских прегрешениях, последовал такой вот ответ безутешной вдовицы:

— Нет, Сарочка. Что, ты! Естественно, ничего такого я ему не говорила… Хотя он, бедненький мой Мойшечка, конечно же, спросил перед концом: не изменяла ли я ему? Но я не сказала правды. Не смогла. Вдруг бы он выздоровел… после всего этого?..

Несомненно, идея корабля, чьи общие виды, планы, разрезы и сечения были так аккуратно и чисто выполнены молодым Костенко, возникла у Степана Осиповича вследствие одного весьма Памятного Петровичу разговора.

* * *

До выхода флота к Токио оставались неполных два дня. Ответственность давила, а суета и необходимость лично многое проверять и перепроверять, — а что делать? Обжегшись на молоке пару раз, будешь дуть на воду, — не только критически утомила, но и довела Руднева до конфликтности и излишней придирчивости. И как раз в состоянии «попала шлея под мантию», около семи часов вечера, ему доложили о срочном вызове в госпиталь к находящемуся во власти эскулапов командующему. Но когда Петрович с горяча высказал Дукельскому, что с посиделками на дорожку можно было обождать до завтра, флаг-капитан командующего с тяжким вздохом выдавил, почти прошептал:

— Мы боимся, что до завтра Степан Осипович может не дотянуть. Три часа сорок градусов. Очнулся на закате и попросил Вас прийти скорее. Очень просил…

— Что же так неладно-то? Из-за руки опять началось?

— Нет. Рана на ноге вновь сильно гноится. Лебедев с Кюном чистили почти целый час вчера после обеда.

— Понятно. Извините за резкость, Георгий Владимирович. Едемте. Только пару крайних распоряжений отдам штабным. Но не думаю, что наш Степан Осипович так просто сдастся. И мне же позавчера доктора докладывали, что угрозы гангрены больше нет! Прислужники Харона хреновы…

Макаров был в сознании, но неестественно бледен. В морщинках под глазами залегли темные круги, а сами они как-то неестественно, лихорадочно блестели. Совсем недавно сжигавший его внутренний жар отступил, но на висках все еще серебрились мелкие бисеринки пота, которые ему заботливо отирала сестра милосердия, тихонько вышедшая навстречу Рудневу, когда он заглянул в дверь палаты раненого командующего. Плотно притворив ее за спиной, молодая красавица, чьи роскошные, огненно-медные волосы были по большей части тщательно укрыты белым головным убором с маленьким красным крестиком, печально произнесла:

— Доктор Кюн попросил предупредить Вас, господин вице-адмирал: не более двадцати минут. Лучше — меньше. Врачи опасаются, что… — она вдруг запнулась, подняв на Петровича исполненные печали, удивительного, василькового цвета глаза, — Что следующего скачка температуры, не дай-то Господи, если он случится, Степан Осипович может не перенести. Настрадался. И сердце очень слабое.

— Понятно, столько дней уже горячка держится… Постараюсь. Но ведь я не знаю, зачем он меня потребовал?

— Позвал. Не потребовал, Всеволод Федорович. Возможно, проститься… — девушка со вздохом повернулась к нему спиной и медленно направилась к выходу из приемной. По тому, как вздернулись в сдерживаемом рыдании ее плечи, Петрович осознал, наконец, что дела у Макарова реально плохи.

«Господи! Ну, почему? Почему?.. Ведь шел же уже на поправку…»

Осторожно присев на стул возле маленького столика с какими-то медицинскими склянками, Петрович, как мог, деланно бодро, улыбнулся командующему:

— Добрый вечер, Степан Осипович. Как Ваше ничего?

— Рад видеть Вас, мой дорогой… А ничего… оно и есть — ничего. Эскулапы, похоже, ни черта не понимают, что у меня с ногой творится. Вчера опять ковырялись. Исказнили, живодеры… Ночью подумал, что Богу душу отдаю, так мне весело было… С утра — жар опять, до беспамятства. Верочке спасибо, сутки от меня не отходила, отпаивала… Как видите, с ее и Кюна с Лебедевым помощью, пока отбился от костлявой. Но, говорят, гноя вышло — стакан почти. Это совсем не радует…

— Да, полно-те Вам! Меня они уверяют, что скоро Вы на поправку пойдете, обязательно. И уже к нашему возвращению от берегов супостата, на своих двоих порхать будете.

— Всеволод. Не хорохорься, пожалуйста. Не знаю, доживу ли до вашего отхода. Не то, что до возвращения. Был бы я игроком — три к одному поставил бы, что на этом свете мы уже не свидимся больше…

— Ай, перестаньте глупости говорить! — всплеснул руками Петрович, понимая при этом, что скорее всего Макаров прав, — Все обязательно обойдется. Понятно, что температура и процедуры всякие Вас измучили, уколы, лекарство это новое, но раз температура скачет, значит организм Ваш борется, так что…

— Так что они, доктора мои разлюбезные, уже шушукаются меж собой про ампутацию. Выше колена. Этого я в нынешнем состоянии точно не перенесу… Такие дела, друг мой. Потому тебя и позвал. Не затем, чтобы ты докладывал в очередной раз, как и кто к походу и бою изготовился. В тебя я верю, ты теперь и борозды не испортишь, и вспашешь, как надо. Про «заделку» на «Орле» все знаю, инженеры доложили подробно позавчера. С десантно-высадочными средствами успели, по артиллерийской части прорех нет. Так что — Бог вам в помощь, в успехе вашем не сомневаюсь…

А вот в моем успехе есть сомнения. И серьезные…

— Но, Степан Осипович…

— Стоп, не перебивай, пожалуйста! Пока лихорадка отступила, и я в полном сознании, хочу тебя, Всеволод Федорович, об одном очень важном одолжении попросить. Для того ты и здесь.

— Не волнуйтесь, все будет исполнено, Степан Осипович.

— Вот и чудненько… Вон, у окна справа, на столике газетном, видишь бумагу и карандаши?

— Угу…

— Давай-ка, друг мой, садись к нему поближе. И сделай счастье покалеченному старику. Если вдруг не судьба нам больше встретиться… И не смотри на меня так! Ибо мы в равных условиях: меня эскулапы тут норовят зарезать, а у тебя впереди бой. Каких со времен Корфу русский флот не видывал. Только совсем в ином масштабе дельце. Знаю, что в боевой рубке не усидишь. А Япония вся молиться будет за то, чтобы удалось выпалить по тебе тою пулею или тем снарядом, которые по твою душу персонально отлиты. И Америка с Англией с ними…

Так что, набросай-ка мне, милый мой человек, эскизики тех корабликов, что станут основными классами во флотах лет через двадцать, через полвека, и в тот год, откуда вас четверых к нам занесло. И особенно — про оружие их. Размещение, общие принципы действия, возможности. Ведь правда сущая, что корабль суть самоходная плавучая платформа для его вооружения.

Если к тому времени, как закончишь, я еще в сознании буду, обсудим это. Потом ты всё это сожжешь. Здесь же. Вон в той печке. Ну, а если не буду… Значит, не судьба. Все равно сожжешь… И позови Верочку. Попрошу, чтобы не мешала работать или где-то по соседству пока тебя устроила. Но пока есть шанс, что я это увижу, из госпиталя ты не выйдешь. Договорились?

* * *

С одной стороны, желание Макарова было понятно. Даже находясь одной ногой на смертном одре, наш «беспокойный адмирал» не мог изменить своей пытливой, жаждущей любой новой информации в интересующих его сферах натуре. И естественно, жестоко корил себя за то, что из-за военной текучки не поторопился тотчас вскрыть кладезь бесценных знаний, коей несомненно являлся для него Петрович. И, понятное дело, сейчас он из последних сил пытался наверстать хоть что-то из упущенного.

Но с другой стороны, сам Петрович иначе видел формат «введения в курс дел» Степана Осиповича. Ликбез с картинками тут категорически не подходил. И поэтому остановился на варианте ряда приватных лекций, для последовательного, не слишком резкого погружения Макарова в вихрь столетнего прогресса флота в его неразрывной связи с революционными изменениями в энергетике, в системах управления и связи, с появлением «электронных мозгов» у высокоточного оружия. Он намеревался аккуратно, не шокируя, подвести Макарова к тому, как самолет, подводная лодка, радар, «умные» ракеты и подводные средства поражения, а также космические аппараты разведки, целеуказания и позиционирования сделают морскую войну принципиально иной, нежели она кому-либо представляется сейчас.

Ведь в будущем, которое совсем недавно для Петровича было настоящим, моряки враждующих сторон не смогут даже в бинокли увидеть друг друга, нанося противнику молниеносные, смертельные удары через сотни и тысячи километров, с небес или из-под полукилометровой водной толщи! Перед ними встанут задачи абсолютно иных масштабов и свойств. Таких, что одна дивизия атомных подводных ракетоносцев сможет испепелить, попросту стерев с лица Земли, любую вражескую страну. Со всеми ее мегаполисами, заводами, пашнями, культурой, многовековой историей, геополитическими интересами и великодержавными амбициями.

Теперь же ему было предложено все это заэскизировать на трех листках бумаги за полчаса, максимум, за час…

«Задачка — нерешучка, вообще-то… Ну, и?..» Петрович озадаченно потер переносицу. И немного подумав, решил пока ничего не демонстрировать Макарову из морского оружия и кораблей начала двадцать первого века. Просто потому, что скачкообразный прогресс науки, техники и технологий «по щелчку тумблера» невозможен. Его Величество Время не позволит им создать здесь что-либо подобное за всю жизнь, даже если им суждено дотянуть до глубокой старости, и что бы ни сподобился выдать на гора хитроумный Фридлендер. Сверхзнания, как в его случае, или гениальность отдельных личностей — лишь стартовые импульсы. Но основа основ научно-технического прогресса — научные и производственные школы — создаются и пестуются десятилетиями.

Другое дело: какими были и чем сражались корабли Первой мировой, и к чему мировые флоты пришли к концу Второй. Такая информация могла стать для Макарова и ключом к пониманию возможных перспектив, и стимулом к действию. Но при этом Петрович решил, что слишком рьяно растекаться мысью по древу, вернее, карандашом по бумаге, не стоит. Из-за нехватки времени, в первую очередь. И из-за физического состояния командующего, во вторую.

Его персональной страстью, как шиплавера, в означенный исторический период являлся японский флот с шедеврами Хираги и Фудзимото на первых позициях, и со списком эскизов он определился на удивление быстро. «Конго», «Нагато» и «Ямато» — линкоры. «Юбари», «Могами» и «Китаками» — крейсера. «Симакадзе» — эсминец. «Тайхо» — тяжелый авианосец. «Ниссин» — специальный корабль, носитель диверсионных подводных лодок и гидропланов. Крейсерская подлодка «I-15», Подводный авианосец «I-400» и, наконец, монструозная человеко-торпеда «Кайтен-2».

Однако, не японцами же, едиными, понятное дело. И в довесок к плавсоставу Императорского японского флота Петрович добавил схематические изображения германской подлодки XXI серии, торпедного катера «Воспер», и в завершении — того, что сейчас готовил для них, Тирпитца с кайзером Вильгельмом, и прочих неравнодушных, некто Джон Арбетнот Фишер — «Дредноута» и «Инвинсибла». Для общего понимания откуда у всего вышеозначенного «ноги произрастают».

Когда со схемами кораблей и столбиками их тактико-технических характеристик было покончено, Петрович с удивлением осознал, что на все многообразие их вооружения у него остается последняя страничка. Ходики на стене, укоризненно тикая, намекали, что художественные изыски заняли почти полтора часа, и наступало время отбоя, как для больных и раненых, так для здоровых и жизнерадостных.

Но он все-таки рискнул продолжить, потратив еще минут пятнадцать на самое важное и интересное с его точки зрения: на палубный самолет-торпедоносец «Кейт», большую патрульную летающую лодку «Мэйвис». А внизу листочка, на десерт, так сказать, торопливо набросал в контуре 24-дюймовой торпеды «Тип 93», или «Лонг Лэнс» по американской кодировке, схему-разрез этого кислородного монстра, способного пронестись под водой пятнадцать миль на скорости в сорок узлов… Все это богатство и великолепие — японское, естественно. И самолеты, и торпеда.

«Кстати, занятно будет посмотреть на реакцию Макарова, когда он поймет, на что способны в будущем господа-самураи, если мы их вовремя не остановим. А там, за этой грозно-утонченной красотой железа, много чего интересного. И Пять углов под одной крышей, и Нанкинская резня, и Отряд 731…»

Когда Петрович на цыпочках проходил мимо медсестры, ожидавшей его возле палаты Макарова, вместо заслуженной им укоризны, услышал лишь краткое: «Температуры пока нет. Пожалуйста, поторопитесь.» Все остальное сказали ее глаза. Но… спешить-то оказалось и некуда. Тихонечко притворив за собой дверь, он подошел к высокому изголовью кровати Степана Осиповича и с удивлением обнаружил, что его не ждут. Командующий спал. Спокойным, крепким сном, с доброй, умиротворенной улыбкой на губах.

"Упс-с. Дилеммка создалась, однако. Будить, иль не будить? Жечь, иль не жечь? Вот в чем вопрос… Разбужу, и кто знает, может, этим его убью? Если так спокойно заснул сейчас, значит, есть хороший шанс, что пойдет на поправку. Стало быть, ни в коем случае нельзя этот спасительный сон прерывать. Тогда, что же остается? Жечь? Таков был его прямой приказ. Но до завершения Токийской операции мы больше не увидимся, до выхода флота остались считанные часы. Как пройдет там все, и встретимся ли мы вообще?..

Ладно! Будь, что будет, рискну задницей в очередной раз. Вновь неподчинение начальству. Про нарушение инструкций куратора, вааще молчу. Но, в конце концов, разве мог Василий в спутницы жизни выбрать какую-то безответственную вертихвостку?"

Так некие «веселые картинки», по сути являвшиеся сверхсекретными документами под грифом с тремя нулями, избежали роковой встречи с выгребным жаром голландки. Но прежде чем попасть в руки Степана Осиповича, аккуратно сложенные вчетверо, они оказались в маленьком, внутреннем кармашке скромного, коричневого платья. Возле самого сердца той, о ком в эти минуты со светлой грустью вспоминал Василий Балк, глядя на черный абрис гор Квантуна, едва различимый за кормой на фоне ночного, звездного неба…

* * *

Рассматривая эскизы корабля, порожденного «подсказками из будущего», новаторским инженерным «почерком» Костенко, и дерзким до гениальности полетом мысли Макарова, восхищенный Петрович даже прокомментировал увиденное вслух:

— Вот это номер! Будто «Ямату» я для него и не рисовал… Ай, да Дядя Степа, ай, да сукин сын! Кой черт, спрашивается, дернул меня показать ему еще и «Китаками» с «Симакадзе»? Ведь такие вкусности существовали у самураев в единичных экземплярах, а тут речь ведется, как минимум, о постройке пары дивизий. Однако, Макаровским пароходикам японские изыски — не ровня.

Но только ли макаровским? Полиевктович — красава! Изваял, как Микеланджело Давида. Пропорциональность и логичная «предельность достаточности» неопровержимо свидетельствовали: в общей компоновке, в продуманной «упакованности» вспомогательных механизмов и систем, каналов вентиляции, паропроводов и дымоходов, уже виден яркий, самобытный талант потенциального гранд-мастера отечественного кораблестроения…

Предлагаемое к размышлению «изделие» внушало. С учетом 1905-го года, в особенности. Для начала — общее: двадцать две тысячи тонн. Четыре винта. Котломашинная установка: комплект турбин Парсонса и две мощные паровые машины на средних валах, котлы Шульца-Торникрофта, «треугольники». Длинный, относительно узкий корпус с острыми, отнюдь не линкоровскими обводами. Явно для минимизации волнового сопротивления, как и бульб в носовой оконечности ниже ватерлинии. Полубак длинный, до барбета кормовой башни. Из расчета Костенко следует, что двадцать шесть узлов при пятидесяти тысячах лошадок корабль должен выдать. Даже несмотря на весьма полный мидель, иначе столь мощную КМУ в него вписать не удалось бы. Плюс дальность под десять тысяч миль экономичным ходом.

«Круто! И, что интересно, на данный момент вполне реализуемо. По корпусу и механической части, во всяком случае. Кстати, помещения под энергоустановку заданы намеренно просторные. На вырост, похоже, на случай замены главных механизмов и котлов во время модернизации, надо понимать. Далеко смотрит Степан Осипович… А далее — частности. Тут еще интереснее…»

Броня: борт — десять дюймов главный пояс, плюс четыре дюйма против фугасов в оконечностях, верхний пояс и батарея противоминного калибра. Главная палуба — карапас, два дюйма плоская часть и трехдюймовые скосы в районе цитадели, в оконечностях корабля трехдюймовая полностью. Лобовая броня башен главного калибра — те же десять дюймов. Как и на боковушках барбетов.

Артиллерия: три трехорудийные башни ГК, в каждой по три длинноствольных десятидюймовки. Поставлены эшелоном, в диаметрали. Одна в середине корабля и две в оконечностях. Противоминная мелочевка — четырехдюймовки. За щитами, по четыре в плутонге — два ствола на левый борт, два на правый. Плутонгов ПМК четыре, итого — шестнадцать орудий.

«Так-с, а вот, наконец, и самое вкусное. Вишенка на торте, так сказать. Только создается впечатление, что и сам-то „тортик“ у нас вишневый…»

Прямо за приподнятым клиперским форштевнем, под якорной палубой полубака, за сдвижными бронещитами установлен четырехтрубный торпедный аппарат, способный бить на оба борта. Зеркально ему — близнец в корме, у ахтерштевня. А за крайними башнями в сторону оконечностей, а также в нос и в корму от средней, за противоосколочными створками выстроились по четыре трехтрубных аппарата на каждом борту.

«Итого, в бортовом залпе получается два десятка "рыбок». Ну, а сами они каковы…? Ага! Если это и не собственно «Лонг Лэнсы», то однозначно из разряда «стремиться к этому необходимо»…

Конечно, подводные торпедные батареи безопаснее с точки зрения исключения их поражения артогнем противника. Зато палубные гораздо удобнее по секторам стрельбы. Они не занимают объемные отсеки под свое торпедное хозяйство ниже ватерлинии, не стесняют компоновку энергетической установки и артпогребов. Опасность представляют такие отсеки и самой своей огромностью. В нашей истории именно затопления помещений подводных торпедных аппаратов погубили германский линейный крейсер «Лютцов», едва не стали причиной гибели еще одного, «Зейдлица», и на несколько месяцев выбили из строя сверхдредноут «Байерн» у Моонзунда. А тут речь идет не о паре торпедных труб, а о целых батареях.

Но, допустим… И сходу получаем уравнение с несколькими неизвестными. Нам надо разработать, как сами многотрубные торпедные аппараты, что не так уж критически сложно, так и кислородные торпеды. А вот здесь — не проблема даже. Это проблемище. Причем с неизбежными взрывами, трупами и с кучей недоброжелателей на всех уровнях сопричастности. Поскольку быстрого положительного результата получить не удастся даже с Фридлендером под рукой.

Резюме: по большому счету, сие Макаровское вундерваффе способно урыть «Инвинсибл» одними пушками. Тем более, что они для десятидюймовок задали пятьдесят калибров длины. А дальше… Дальше считаем торпедный залп дивизии. И тупая арифметика: двадцать умножаем на четыре, получаем восемьдесят дальнобойных торпед с боевыми отделениями под триста-четыреста кило тротила или чего еще помощнее. Восемьдесят! Веером. По колонне главных сил противника, по его линкорам… Одно попадание — минус один корабль из линии. Если и не утопнет сразу, скорость точно потеряет. Будь то хоть «Куин Элизабет», хоть «Ривендж» с его булями-пузырями…

Нет, красиво, конечно… Очень красиво! Но, похоже, Степан Осипович все-таки не раскусил до конца изящества японской тактической задумки про ночную прелюдию генерального сражения, где их тяжелые крейсера, фактически должны были играть роль лидеров эскадренных миноносцев. Точнее, суперлидеров для суперэсминцев с суперторпедами… Конечно, учитывая возможности современных им линкоров, это занятие для завсегдатаев Клуба самоубийц. Но тут есть нюансик, и немаловажный: тяжелый крейсер, как расходный материал, подешевле торпедного линкора будет. Азиатская железная логика Сунь Цзы про необходимость сознательно жертвовать меньшим ради победы сохраненного большего, здесь видна у японцев во всей красе.

Хотя при том уровне бронирования и подводной защиты, что Макаров с Костенко изобразили, похоже, наш комфлот ни о каких запланированных жертвоприношениях и не помышляет. Он намерен победить вчистую. И если рассудить здраво, вовсе не «подсадная утка» от Бюркнера или априори ущербный по артиллерии американский монстрик от Кэппса, у него получается. Тут не «Гомункулус» какой-нибудь, а самый натуральный «Терминатор»! Способный подойти к вражеским линкорам на торпедный залп, после чего успеть унести ноги, не будучи критически покоцанным.

Или наш Сом вообще не читал Сунь Цзы? Однако, для гарантированного выигрыша генералки одних «белых слонов» нам хватит ли? Или маловато будет?.. Листаем дальше. И что видим? Океанский рейдер. Пушки — те же десятидюймовки, но по две в четырех установках облегченного типа. Нафига козе баян? Хотя, понятно: из поясниловки следует, что их всего четыре штуки. Это первые закладки по программе, когда верфи еще в стадии модернизации… В принципе, как большие крейсера — истребители торговли, могут быть актуальны до конца двадцатых. Но в линию — никаким боком. На мой взгляд — деньги на ветер…

Хм… А «Изяслава» схему я ему не чертил. Только откуда тогда, спрашивается, это?.. А кто ему нарисовал во всей красе «Симакадзе», который и есть «Изяслав», доведенный до совершенства? Или до абсурда?.. Ладно, ясно с эсминцами. Что тут у нас еще? Ну-ка, ну-ка… Ага! Вот и ОН… Пасьянс сложился. Не совсем то, что я ожидал увидеть, но несомненно — несокрушимый опорник! Этакий супер-«Нагато»/«Саут Дакота» первой генерации. Под полста килотонн. В четырех башнях дюжина шестнадцатидюймовок по классической схеме. Борт, башни, рубка: триста пятьдесят — четыреста… И… двадцать три узла…

Не оригинально… Все. Дальше уже можно не листать. Понятно, что остальное будет лепиться вокруг сего «капитального» дуэта. Дуплекс этот не что иное, как японская предвашингтонская программа «восемь плюс восемь». С иным содержанием функционала и тактики для быстроходной половины флота, что понятно. А вот по денюжкам, примерно «тож на тож» и выйдет, если не побольше. Что для нынешней России, едва вступающей в годы важнейших преобразований в обществе и экономике, абсолютно неподъемно.

Капитальные корабли, они ведь неспроста от слова «капитал». Вы хотите обанкротить страну среднего пошиба? Подарите ей крейсер! Хотите угробить великую сухопутную Державу? Убедите ее вождей принять кораблестроительную программу на два десятка супер-дредноутов за десять лет…

Нет, дорогой Степан Осипович, лучше мы пойдем другим путем, как сказал один наш ныне здравствующий современник. И из крайности в крайность, — от роя безбронных кусачих лилипутов к такой вот гигантомании — давайте, бросаться не будем. «По одежке протягивай ножки», вот оно, прокрустово ложе нашего нынешнего, дореформенного состояния. И придется Российскому Императорскому флоту соразмерять хотелки с возможностями государства. В тридцать восьмом сталинские адмиралы тоже грезили о пятнадцати «больших дубинках» и куче «белых слонов» в довесок.

Эх, был бы у меня неограниченный кредит, много бы чего разного я понастроил. И оч-чень интересного… Но поскольку бюджет не резиновый, приходится выкручиваться отыскивая варианты асимметричных ответов супостату. Отсюда наши инвестиции в Холланда, Дизеля, Майбахов и прочих «импортных варягов», которые очень не дешевы. Но траты наши за их светлые головы сторицей окупятся. Если сумеем оттянуть неизбежное начало мирового «махача» лет на десять.

А если не сумеем? Тогда тем более глупо, даже преступно рисковать, страдая гигантоманией. Чтобы в один «прекрасный» момент узреть, как весь блеск наших конструкторских изысков, упорный труд сотен заводов и десятков тысяч людей, а также сотни миллионов золотых рублей, постигнет горькая участь сталинских недостроев — «Совсоюзов» и «Кронштадтов».

Слава Богу, Степан Осипович, что ты готов сперва «перетрещать» эту темку со мной. До того, как кто-либо, кроме нашего узкого круга, сможет увидеть то, что изобразил под твою диктовку умница Владимир Полиэвктович. Ибо это форменная «жуткая жуть»: в то время, когда корпус «Дредноута» еще не сформирован на стапеле, а «Мичиган» не заложен, никто «за бугром» и понятия не должен иметь, о чем эдаком занятном мы размышляем и что рисуем! Размер катастрофы от утечки такой инфы даже Василий не сможет оценить. Зато он несомненно раздаст всем причастным сестрам по серьгам. Тем, из-за чьей плодотворной деятельности она произошла… И дернул же меня рогатый пожалеть «умирающего»!

Значит, начнем зачистку аффилированных черепных коробок с Костенко. Кстати, по итогу, как бы кто и где не брыкался, я малоросса молодого заберу к себе однозначно. Слишком много он знает. И слишком хорошие надежды подает. А про намерения Бирилева с Кузьмичем мне доброхоты в лице Щеглова и Банщикова уже доложили. Первый устно, а второй письменно. Должность помощника начальника Морзавода в Кронштадте они для него держат, видишь ли… Ага. Щас-с!..

Конечно, эсэровским вирусом сей молодой, растущий организм уже заражен. Но надеюсь, что эта возрастная болячка. И пройдет скоренько и без осложнений. А на случай рецидива команда педиатров у меня подобрана способная, начиная с «Опричника Его Величества» и заканчивая господином Фаворитом. Главное, не загнать ее вглубь, поскольку хронические ниспровергатели устоев нам тут нафиг не сплющились. Эх… Женить бы его надо! Только знать бы на ком?.."

* * *

Промывание мозгов в отношении Костенко было абсолютно необходимой терапевтической процедурой отнюдь не оттого только, что некто Петрович строил на него, как на одаренного, талантливого и прозорливого инженера-проектировщика, далеко идущие планы. Ситуация была просчитана Балком. И выглядела она так: если Рудневу удастся обратить молодого человека «в свою веру», причем сделать это достаточно быстро, то российская оборонка получит архи-ценного кадра с перспективами на Генерального конструктора. Если же нет, значит заниматься «юношей со взглядом горящим» придется Конторе, будь тот хоть десять раз «гений и самородок».

К сожалению, пока он был реально опасен. В нашей истории Костенко грамотно, можно сказать, технически безупречно, подготовил убийство царя вместе с кучей его родни. Методом взрыва зарядных погребов броненосного крейсера «Рюрик». Сорвался тот «теракт века» лишь из-за трусости конкретного исполнителя. И не повторил Владимир Полиевктович судьбу своего земляка Кибальчича не столько благодаря заступничеству Крылова с Григоровичем, сколько из-за доброй воли некоего «кровавого Николашки».

В том же, что в связи с выигранной войной, начатыми царем внутриполитическими реформами и общим патриотическим и верноподданническим подъемом в государстве, радикально настроенный молодой человек и его единомышленники, с которыми он контактировал и вел переписку, «завяжут» сами, Балк резонно сомневался:

— С этой братией, Петрович, все как в моем любимом анекдоте:

Неожиданно и вдруг. В двери раздается стук. Тук-тук…

— Здравствуйте. Вам кого, господа?

— Вы драку на шесть персон заказывали?

— Н-не-ет… Куда же вы прете⁈

— УплОчено!..

Что не смеешься-то, а, Ваше сиятельство?

— Не смешно. Почему-то… Но жизненно.

— Короче. Только не обижайся, пожалуйста, но будет так: или ты, мой дорогой, по-спринтерски отыщешь в себе задатки Макаренко, или я отправлю твой «брульянт неограненный» в шарагу к дяде Фриду. Под гласный и негласный. Comprenez-vous, mon amiral?..

Когда Руднев в первый раз озвучил желание заполучить в свое распоряжение Костенко, Балк насторожился. О некоторых эпизодах из биографии этого неординарного молодого корабела он прочитал в мемуарах Крылова и в какой-то книжке о революционных процессах на флоте в начале двадцатого века. И поэтому поручил тем, кому положено, навести справки про молодое дарование, а заодно и про все его семейство.

Вскоре выяснилось, что кроме общения с несколькими членами партии ЭсЭров, его товарищами по ячейке, с которыми Владимир Полиэвктович познакомился во время учебы в столице, иных компрометирующих связей за ним не числилось. Правда, одно это уже тянуло годика на три каторги. Однако Василия больше занимало, кто выдал юноше рекомендации к сим замечательным господам? Все встало на свои места, когда Балку доложили о том, что отец Володи водит дружбу с некими неоднократно «попадавшими в поле зрения» лицами иудейского вероисповедания. И в их числе, с господином Петром Левинсоном, двоюродным братом весьма уважаемого в определенных кругах деятеля, члена ЦК партии БУНД, Владимира Коссовского. А вот это уже было занятно. И весьма…

Поскольку сепаратистские поползновения малороссийского еврейства в нашей истории привели к мятежам на царском Черноморском флоте, к убийству Петра Столыпина, к ультиматуму Михоэлса Сталину и к воцарению на «незалежної України» образца 1990-х неформального «кагала» олигархических кланов. Которые упорно, методично и, нужно отметить, весьма небезуспешно мастерили из бывшей союзной республики СССР классическую «Анти-Россию».

Но выдал на-гора, первым подняв на знамя идею создания на территории Украины и в Крыму, в основном в черноземной зоне периметра небезызвестной «иудейской черты оседлости», так называемой «Южно-Русской Республики» именно БУНД. «Всеобщий еврейский рабочий союз в Литве, Польше и России». Еще в 1898-м году… А одним из главных «официальных» идеологов борьбы за вычленение из тела Российской Империи вышеозначенного «гособразования щиро-кагальной местечковости», как раз и являлся некто Владимир Максимович Коссовский. Он же — Наум Менделевич Левинсон, от рождения.

* * *

Молодой человек, сидевший напротив, был Петровичу безусловно симпатичен. Безотносительно того, сколь хорош и сбалансирован оказался составленный им аванпроект минного линейного крейсера, или каким бесценным кладезем стала для некоего Карпышева книга, которую Володя Костенко повзрослев уже не напишет. Просто с самых первых минут их общения, Петрович почувствовал в нем родственную душу человека, больного корабликами на всю голову. Конечно, по понятным причинам, он и раньше был в этом уверен, но, как говорится, «одно дело услышать, совсем другое — пощупать».

В то же время для самого Костенко и человеческое, и «железячное» нутро Руднева, стали, похоже, полным откровением, граничащим с изумлением. После первых минут определенного стеснения, когда молодой офицер откровенно тушевался, оказавшись наедине с самим графом Рудневым-Владивостокским, командиром героя-«Варяга» и легендарных больших крейсеров авангарда Тихоокеанского флота, с тем самым «Русским Нельсоном», который продиктовал под Токио условия мира побежденному Микадо, некая невидимая преграда «различия весовых категорий» между ними разом рухнула, когда Петрович, отложив в сторону чертежи, с улыбкой решительно заявил:

— Все это прекрасно, Володечка… Да-с… Вы не возражаете, надеюсь, если в приватной обстановке я буду Вас величать просто по имени? Все-таки Вы, мой дорогой, мне в сыновья годитесь. Согласны?

— Конечно, Ваше…

— Вот и чудненько… Но, во-первых, у нас нет такой мины. И я понятия не имею, Володя, когда она у нас появится. Думаю, пока даже на фирме мистера Уайтхеда в Фиуме ни о чем подобном не помышляют. Во-вторых, каким Вы представляете себе оснащение завода, способного выпустить за пару-тройку лет сотню с гаком стволов калибром 406 миллиметров, при длине каждого в четверть стометровки?..

Думаю, не только Вы и я, но и советы директоров Круппа и Карнеги не представляют. Не говорю, что это несбыточная фантастика. Я лишь акцентирую наше внимание на том, что это — годы. Это огромная научная и инженерная работа. Это громадные деньги, которых у казны никогда не бывает вдосталь. Но главное, все-таки, это фактор времени.

Когда Вы выполнили блестящую работу по модернизации старых кораблей с предельно достижимым увеличением их боевых возможностей, на «Варяге» мы с офицерами крейсера и штаба подняли в кают-компании тост за Вашу светлую голову и большое будущее. Поскольку это было вовремя! Это было реально. И это было оптимально! Но то, что сейчас вы предложили со Степаном Осиповичем, при всей инженерной и тактической красоте, может просто не успеть на войну… Почему? Я расскажу Вам подробно, чуть позже…

Когда я изучал эти проекты, я понял, что не ошибся на Ваш счет. Однако, мой юный друг, позвольте сделать небольшое лирическое отступление. Вашему возрасту присущи, причем естественно присущи, максимализм, нетерпеливость, и даже в некотором роде радикализм. В человеческих отношениях, в творческих помыслах, во взглядах на людей вокруг или на общественное устройство нашей жизни. Это нормально, так и должно быть. Но, думаю, Всевышний не зря так установил, что рядом с вами находятся люди пожившие и кое-что повидавшие. И наш долг — не подрезать молодые, сильные крылья, но вовремя подсказать их счастливым обладателям: до каких высот вам, молодым, пока залетать не следует. И чем это чревато… Кстати, как Вы думаете, почему разбился Икар?

— Э… Полагаю, Ваше Сияте…

— Давайте без этого, мой дорогой. Просто — Всеволод Федорович.

— Думаю, что молодой Икар недостаточно внимательно слушал предупреждения своего отца, из-за чего…

— А вот я полагаю, — рассмеялся Руднев, — Что беда Икара не только в его непослушании или духе противоречия. Господин Дедал попросту оказался паршивым папашей и педагогом. Думал о том, как бы им скорее бежать из рабства, а не о том, что при работе с любым новым сложным изделием безусловное выполнение техники безопасности и знание его тактико-технических характеристик подчиненными — превыше всего! Он не сумел внушить своему сыну эту важнейшую прописную истину, кстати, прописанную немалой кровью, если брать за всю историю человечества. Ни добрым словом, ни ремнем по заднице. Так что смерть бедолаги Икара на девять десятых на совести его родного батюшки.

— Это значит, что если, как Вы сказали, Всеволод Федорович, я Вам гожусь в сыновья… то…

— Да! Именно-с!.. — Его сиятельство, генерал-адъютант Свиты, граф Руднев неожиданно молодо, по-хулигански, подмигнул обалдевшему Костенко, — Я тотчас по-отечески надеру Вашу задницу, если замечу, что Вы, мой дорогой, начали залетать слишком высоко и дюже швидко. Поспешность сама по себе не грех, конечно. Но нужна она в первую очередь при ловле прыгающих, кусающихся насекомых. А к чему она, а также ее частые спутницы — самоуверенность и авантюрность могут приводить, хорошо известно. В нашем деле примеры особенно показательны: «Мэри Роуз», «Васа», «Кэптен», «Виктория»… А наш «Орел», едва не попавший в этот же синодик прямо на Ваших глазах? И «Витязь», попавший. Тот, что сгорел вместе с эллингом… Хорошо, что лишь трое человек погибли. Хотя, что в смертях хорошего, будь их хоть три, хоть тысяча?

— Есть жесткое высказывание на эту тему, мол, смерть одного или нескольких людей, это трагедия, а гибель тысяч — лишь статистика. Особенно, если виной тому война. Но пожар тот был поистине страшен. Половину Питера дымом закрыло…

— Это медицинский цинизм реалиста. Я, кстати, лично знаю того, кто эту строчку в народ пустил. Банщиков его фамилия, слышали?.. Но есть вещи, Володя, в чем-то похуже гибели. Например, поломанные судьбы… Тяжко, когда на душе лежит груз смертей. Причем смертей многих. Мне ли не знать этого после стольких боев. Но как жутко, наверное, было слышать крики тех троих несчастных клепальщиков, сгорающих заживо в стальной клетке на стапеле. Когда на дворе сияет мир, и ни тайфунов, ни землетрясений…

Но даже в мирное время этот мой груз, эта ноша, этот проклятый счет, того и гляди норовит вырасти. Он может вырасти даже сегодня, причем независимо от того, хочу я сам этого или нет… — Руднев неожиданно пристально и сурово взглянул своему молодому собеседнику в глаза, — Три молодые судьбы могут быть сломаны в одночасье. Ибо, как говорят самураи: «Смерть легче пуха, долг тяжелее горы». А для нас, людей военных, давших присягу своему Государю, это именно так… Скажите, Володя, ведь у Вас есть два младших брата? И один уже учится в Питере, а второй сейчас готовится поступать в столичный Университет? Так?

— Да… — во взгляде Костенко смешались растерянность, на долю секунды прорвавшийся, тщательно скрываемый испуг и предчувствие чего-то неотвратимо мрачного. Он давно уже готовился к подобному обороту событий, только не думал, что вопросы ОБ ЭТОМ ему может начать задавать сам адмирал Руднев.

— Ваш папа, тот самый уважаемый земский врач, что еще три года назад предупреждал, что при освоении Златороссии мы можем столкнуться с проблемой легочной чумы?

— Он написал небольшую работу на эту тему. И опубликовал ее, кажется у Вейнбаума…

— Все так. Все так… Белгородская типография господина Вейнбаума. Где кроме весьма полезной литературы иногда, по ночам преимущественно, на гектографе тиражируют нечто совсем иное…

Вот, что, Володечка… Прежде, чем мы продолжим наш разговор, я хочу, чтобы Вы не торопясь, вдумчиво прочли вот этот вот документец… — С этими словами Руднев достал из брючного кармана несколько помятых листов бумаги, — Извините за его состояние, но с тех самых пор, как он попал ко мне, ни портфелю, ни сейфу, эту рапортичку не доверяю. А сам я пока распоряжусь насчет кофе и до ватерклозета дойду. Сидите, сидите!.. И внимательно читайте. Очень внимательно. Думаю, минут двадцать у Вас есть на это дело.

* * *

Выйдя в коридор, Руднев заглянул к Чибисову и попросил заварить и принести к нему в купе «кофею покрепше» через полчасика. Тут же, по-быстрому, накоротке, обсудив с верным ординарцем и помощником последние вагонные новости, он выяснил: до ближайшей станции почти час. Значит, если молодой человек в возбуждении решит вдруг выброситься из поезда прямо на ходу, даже при условии удачной встречи тела с насыпью, прогулка по тайге ему предстоит интересная и продолжительная. Чем сие рискованное предприятие может закончиться, одному Богу, лешим с кикиморами, да местным волкам известно. Однако, Петрович сознательно решил предоставить Костенко возможность сделать самостоятельный выбор: либо пуститься в бега, либо честно принять все, чего он заслуживает. Либо… Ну, о совсем уж плохом думать не хотелось.

Посетив «кабинет задумчивости», Руднев дошел до немцев, где лично засвидетельствовал свое почтение, извинившись перед Тирпицем за вчерашнее недомогание. Нарвался на приглашение к обеду, а на обратном пути — на курящих возле окна в тамбуре Хлодовского и Гревеница. Оба были в форме, как в прямом, так и в переносном смысле, и явно горели желанием рассказать о подробностях посиделок в салон-вагоне принца Адальберта намедни вечером. Однако Петрович, сославшись на неотложность ознакомления с документацией, доставленной ему Костенко, что как минимум наполовину соответствовало действительности, безмятежно улыбнулся и направился к себе.

«Хм. А ведь за последние месяцы я стал тем еще лицемером! И неплохо научился скрывать, что у меня на уме на самом деле, за дежурной гримаской довольства на фейсе лица. А на уме у меня сейчас что? Несколько забавных вопросов на тему, что я увижу у себя за дверью. Шторы, трепыхающиеся по ветру в открытом окне? Хладное тело с моим „Люгером“ у виска? Или его вороненый ствол, направленный мне между глаз… Но лучше, конечно, было бы увидеть глаза офицера, который все понял, все осознал и которому я, в итоге, смогу доверять.»

* * *

Человек предполагает, а Господь располагает. Распахнув дверь в свое купе, Петрович остановился в недоумении. Окно было закрыто, но… в помещении никого не было! Из явных изменений в интерьере можно было отметить лишь то, что оставленный им на столе ворох чертежей куда-то испарился… Но нет, они, похоже, не исчезли, лишь переместились в ту самую пухлую папку, где и хранились изначально. А поверх нее находился некий новый документ. В несколько строк, написанных от руки его любимым химическим карандашом, который лежал здесь же.

«Интересно девки пляшут. И куда ты смылся, голубок мой сизокрылый? Да еще, со своей секретной объективкой от Васи? Ну-ка, полюбопытствуем, что ты тут накропал… Стоп. Что еще за чертовщина⁈ Ах, ты… желторотик, папиком не драный! Неврастеник хренов… — Строчки прыгали в такт дрожащим пальцам: „Ваше Сиятельство, милостивый государь Всеволод Федорович… Не имея иной возможности… во избежание… мне нет оправдания, как офицеру… не осмеливаясь надеяться, однако прошу Вас… для моей матери и братьев… дабы избежать возможности огласки…“ — ЧТО, МЛЯ!!? Что ты задумал, придурок недоделанный⁈ Может, об паровоз убиться? Ах, ты-ж, Анна Каренина в фуражке, долбанная!..»

Еще не понимая что делать и где искать потенциального суицидника, или уже не потенциального, Петрович, неуклюже взмахнув руками, вывалился в коридор, зацепив по пути носком ботинка за складку ковровой дорожки. И едва не вышиб во время исполнения пируэта из рук неторопливо приближающегося Чибисова поднос с дымящейся туркой, молочником, чайником и всей прочей ложечно-сахарничной атрибутикой. Судя по глазам остолбеневшего ординарца, принявшим на мгновение форму и размер блюдец из-под кофейных чашечек, балетное «па» в исполнении графа Руднева произвело на него неизгладимое впечатление. Вот только Петровичу было не до эффекта, ошарашившего благодарную публику почти до потери дара речи:

— Где⁉ Где он, этот дебил малолетний⁉..

— Э… Дык?.. Какой…

— Где инженер Костенко, я тебя спрашиваю⁉

— Не могу знать!!.. Только дверка в ихнюю каюту… в купе, значить… минут с десять, как хлопнула. У меня как раз кофий закипать начинал. Может, оне…

— Хлопнула? Это точно не выстрел был?

— Никак, нет-с! Этого не перепутаем. Точно — замок! Англицкой, с защелкой…

— Отставить поднос! Прямо на пол поставь. И — за мной!

Через пару секунд Петрович убедился, что дверь в купе Костенко действительно заперта изнутри. А еще через секунду плечо Чибисова первый раз врубилось в нее со всей подобающей моменту мощью и напором… Звякнули, посыпались где-то внутри стекла расколотого зеркала. После третьего могучего удара дверь явно подалась, выгнутая и потрескавшаяся. Оставалось лишь разок-другой добавить с ноги в замок и… И тут, где-то там, внутри купе, раздался грохот…

— Тихон, живее же!.. Вали ее, нах!!!

На производимый ими тарарам уже сбегались: Гревениц, Хлодовский, проводники вагонов…

— А-а-хх! Сука!!!

«Бу-бум…!»

Дверь с жалобным дребезгом отлетела в сторону, и добитая коленом Чибисова упокоилась на диване, поверх раскрытого чемодана и разбросанных в полном беспорядке предметов мужской одежды. Но весь этот бардак очень мало интересовал Петровича. Все его внимание было поглощено центральным персонажем открывшейся перед ним хаотичной картины. На полу, возле стола, в нелепой, и оттого страшной позе брезгливо отшвырнутой в угол капризным ребенком тряпичной куклы, в парадной форме, при кортике, валялось тело старшего помощника судостроителя Владимира Полиэвктовича Костенко. Лицо залито кровью. Глаза закрыты. Левая рука неестественно вывернута. На шее удавка из брючного ремня…

Глава 5

Глава 5. Дважды второе пришествие

Литерный экспресс «Порт-Артур — Москва», 24–26 апреля 1905-го года

Немая сцена длилась лишь мгновение. Замешательство в подобных обстоятельствах у людей, не раз побывавших в бою, если и возникает, то длится доли секунды… Где-то за спиной удаляющийся звонкий голос Гревеница: «Бегу к немцам, за врачом!» Хлодовский уже рядом: «Тут тесно очень. Нужно его в коридор, на ровный пол. Только аккуратно, чтобы шею, в случае чего, не повредить…» Но Петрович, памятуя истину «от Вадика» о том, что в любых экстренных ситуациях, когда тушка еще жива, но явно намерена свое бренное существование завершить, все решают первые минуты, даже секунды, отрезал:

— Ни в коем случае! Чем меньше кантуем, тем лучше. Кладем тут, между диванами. На спину. Тиша, Николай Николаевич, помогите-ка мне… Так. Петля не закусила, слава Богу. Хоть и инженер, однако того, что в литых кронштейнах случаются раковины, не предусмотрел.

— Сердце бьется. Правда, слабо и редко. А кровь — не страшно, вскользь ободрал надо лбом голову, по скальпу. Видимо об угол стола, когда оборвался.

— Понятно, асфиксия. Только бы шейные позвонки были целы. Николай, Вы буклет Банщикова по первой помощи хорошо проштудировали?

— Зачтено на «отлично», Всеволод Федорович.

— Добро. Тогда начинаем искусственное дыхание «рот в рот». Вы давите ему на грудину, я буду вентиляцию делать. Уж как-нибудь справлюсь, не волнуйтесь… Ну-с, начали! Некогда нам местами меняться…

Реанимация — занятие не для слабонервных. И не для слабосильных. Естественно, Петрович не относил себя ни к первым, ни ко вторым. Однако к моменту, когда Хлодовский радостно воскликнул: «Порядок! Он дышит, Всеволод Федорович!» Руднев успел едва не задохнуться от натуги физически, и почти потерял самообладание от накатывающих на него волн безысходности и самобичевания…

«Какой ты, в задницу, Макаренко?.. Нет, ты не педагог! Ты безмозглый и бесчувственный кретин, абсолютно неспособный понять, что может произойти, если юную, неокрепшую душу безжалостно припереть к стенке за свойственные возрасту глупости. Ты — ничего дальше кончика собственного носа не видящий, тупой чурбан, если не готов на "раз-два» отличить конченного циника, подонка, морального урода-террориста от идеалиста-молокососа, чье горячее юношеское сердчишко пламенеет болью за свою страну, за ее народ, а душа не желает примириться с несправедливостями, творящимися вокруг у всех на виду и на слуху.

А если можешь их различать, то знаешь: первого нужно «мочить в сортире» без прелюдий и лишних разговоров. Ибо этот готов идти к своим целям по трупам правых и виноватых, и не важно, много их или мало. А за второго надо сражаться. Драться изо всех сил. С ним самим, с его воспитанием, с комплексами и фобиями. Ибо первый — законченный враг страны и народа. А второй — ее достойный гражданин. Значит, твой долг — помочь ему выздороветь, очнуться от этой возрастной, радикально-нигилистической хвори. Убедить его, что настоящая катастрофа — это смута, мятеж и революция, беременная гражданской войной.

Тот самый, жадный до крови Молох, пожирающий самые светлые головы, пестующий подлых, маргинальных подонков, растлевающий души, ожесточающий сердца, поднимающий руку сына на родного отца, а брата на брата… И тем самым обессиливающий нацию, выжигая в междоусобице ее самый лучший, пассионарный генофонд. После чего она становится легкой добычей для соседей — конкурентов в борьбе за выживание на Шарике и… первейших спонсоров братоубийства в твоей стране. Ибо принцип «чем их меньше, тем нас больше» один из первых в «цитатнике мудростей» реальной внешней политики.

Ты ему это объяснил?.. Нет. Вместо этого ты дал ему прочитать то, что он воспринял, как неотвратимый приговор. Как приговор ему самому и несмываемое пятно позора на родне. Он был в шоке. И просто не понял, для чего Балк разложил по полочкам, расставив по ранжиру всю «степень и глубину» прегрешений перед российским государством некоего В. П. Костенко. Поскольку это самое государство, конкретно в твоем лице, Петрович, не показало молодому человеку, что несмотря на определенные отягчающие обстоятельства, видит в нем нечто такое, в чем оно серьезно заинтересовано. И за что готово побороться, даже поторговаться, а не просто тупо покарать по закону и выбросить обрубок в отвал…"

От приступа самокопания Петровича оторвал тихий вопрос Хлодовского:

— Всеволод Федорович, а с чего бы это он… вдруг?

«Так. Пришло время отвечать за содеянное. Публика ждет, будь смелей акробат… Вот так грех порождает грех.»

— С утра он был у меня. Разговорились за жизнь. И, похоже, Володя решился мне довериться, со своей сердечной тайной. А я-то, старый дурак и циник, по полочкам все ему и разложил, касаемо предмета воздыханий. Думал, в терапевтических целях, ибо: с глаз долой — из сердца вон! А вышел такой вот казус… Нелицеприятный. Отелло и Ромео в одной кастрюле, что тут еще скажешь.

— Бывает. Не корите себя. Молодо-зелено. Наверное, не он первый, не он последний. Хорошо хоть, что револьвером не воспользовался.

— Да, уж… Но насколько все в порядке или нет, поймем, когда врач его в чувство приведет и шею осмотрит.

— Думаю, с позвонками все должно быть нормально. Он не грузный. Так что…

— Так что, для начала — нашатырю под нос. А там видно будет. Может, у него еще и сотрясение мозга?

— Господа… Пожалуйста… Не нужно нашатырь…

— Упс! Ожил касатик… Владимир Полиевктович, милый мой, Вы головой-то пошевелить можете?

— Кажется, да, Николай Николаевич… — еле заметно кивнул Костенко и приоткрыл глаза, — простите, господа… я доставил вам неприятности…

— Не стоит об этом. Кстати. Володя, а вы слышали все, о чем мы с Николаем Николаевичем сейчас говорили?

— Да… наверное… Но только…

— Никаких «только». Надеюсь на Ваше благоразумие. С расспросами к Вам никто не полезет, — Руднев многозначительно взглянул на Хлодовского, — И впредь, попрошу без непозволительных глупостей, молодой человек. Непозволительных для христианина, а уж для офицера — тем более. Господа, дождитесь доктора и уложите Владимира Полиэвктовича в постель. Надеюсь, что у барона хватило здравомыслия не распространяться о подлинной причине нашего обращения к немцам за медпомощью… Тихон, будь любезен, голубчик, прибери здесь. А дальше, как врач скажет… Я пойду к себе. Доложишь, что и как он решит. Если вновь ничего экстраординарного не приключится, часа два прошу меня не беспокоить.

* * *

Пришествие лейб-медика Хёхнера, вновь сопровождавшего принца Адальберта в длительной загранкомандировке на Восток — отпрыск кайзера уже побывал в Китае в 1903-м, на «Герте»- прояснило в положении Костенко, что кроме легкого сотрясения мозга, здоровенной ссадины с рассечением почти на темени и синяка на шее, наш «несчастно оступившийся» поимел серьезный вывих левого плечевого сустава. И тут же был вынужден испытать на себе все прелести вправления оного на место. По заверениям доктора разрыва суставной сумки не произошло, что само по себе уже было счастьем, но намучился во время процедуры его пациент изрядно. После чего, напоенный бульоном и чаем с какими-то настойками, с жестко притянутой и прибинтованной к телу рукой, погрузился в объятия Морфея.

Руднев же тем временем, убедившись, что секретные чертежи в наличии, тщательно порвал на клочки и вышвырнул «за борт» «предсмертные» душеизлияния несостоявшегося самоубийцы. Попутно выяснив, что балковская характеристика на молодого инженера с перечнем «связей его порочащих» в пакете с эскизами пароходов отсутствует. А вот это было нехорошо. Точнее, это было очень плохо. Но тотчас же идти чинить допрос чудом избежавшему гибели человеку не хотелось. Пускай сперва очухается и поразмыслит. Про жизнь. И про смерть… В том, что из-под присмотра верного Чибисова ему никуда не деться, Петрович не сомневался.

Прикрыв окно, в которое с ветерком и паровозным дымом изредка залетали капельки мелкого, моросящего дождя, он задумчиво сглотнул пол кружки холодного кофе и поморщился: "Помои… Но мосх надобно прочистить. Кофеин никуда не девается при остывании напитка, надеюсь. Да, денечек нынче начался оригинально. И весело. А еще предстоит топать на обед к Тирпицу и всей его честной компании. Правда, до этого еще часа три. Достаточно, чтобы привести растрепанные чувства в порядок и трезво взглянуть на ситуацию.

Итак… Что мы имеем? Чел сам себя приговорил. И исполнил… Это что? Это не просто выбор. Это слом. И случился он не только из-за страха причинить родне неприятности. Но еще и потому, что Василий четко расписал в той «поясниловке», с кем наш вьюнш спутался. Кто на деле правит бал в ПСР, не говоря уже про БУНД. Кто пробашлял ребяткам в ермолках идею с отрывом Малороссии от России, и какова при этом роль генштабистов Вены. В чем интерес Токио. Как ведут свои партии кукловоды из Лондона и Парижа. При чем тут поляки и наши купцы-староверы. Кто такой Яша Шифф или мистер Генри Уилшир. И прочая, прочая, прочая…

Тут-то до Володечки и дошло, как его подставил доверчивый, сердобольный папаша. А иные персоны, на поверку совсем не доверчивые и не сердобольные, поимели. Как того «дурака за четыре сольда». И неожиданно для себя осознал: кто, для чего и как намеревается использовать и его лично, и подобных ему молодых, радикально настроенных патриотов, которые видят одну сторону медали, не давая себе труда задуматься о другой. Той, которую никто из вышеозначенного перечня субъектов, заинтересованных отнюдь не в реформировании и модернизации нынешней Российской державы, а в ее тотальном крахе посредством самоубийства, демонстрировать им не собирается.

И решил он себя покарать. По всей строгости, не по-военному, даже… Слава Богу! Ведь если кому на роду написано быть залюбленному до смерти, тот не повесится. И то ведь, сказать: каков красавЕц пропадает! Девки, ау!!. Вы где?.. Молод, статен, лбом высок, кареглаз, чернобров, кровь с молоком, да и только… И вот я, хрычовка старая, такого соколика чуть было под смертный грех не подвел. В прямом и переносном. А если бы он преуспел в этом, засранец, кого мне в Америку к Крампу и его дружку Кэппсу посылать? С заездом к Базилю Захароффу на «Виккерс энд Максим» на обратном пути, а еще в Эссен и Киль к Круппам.

Знал бы ты, мил человечек, как мне, в перерывах между войной, приходилось крутиться живчиком на сковородке, чтобы ваше турне организовать! Особенно, в отношении сына турецкоподданного греческих кровей. У данного господина хватка бультерьера, а прайс покруче, чем на Привозе. Однако же, договорились. Хвала Вадику и Царю-батюшке. И сэр Бэйзил покажет Вам то, до чего он смог дотянуться сам. Это и хозяйство Парсонса, и виккерсовский артиллерийский комплекс, и кое-что из того, что внезапно нарисовавшийся «наилепший кореш» Степана Осиповича, малаец Джекки, почитает нынче главными секретами. Включая расчеты по КМУ «Дредноута» и «Инвинсибла». Крамп же вам лично продемонстрирует и даже даст пощупать все, что нас интересует в Штатах. И по их пушкам, и по докам, и по броне у Карнеги. И познакомит с кем надо в Бюро кораблестроения и ремонта…

Ишь, пострел! Соскочить он решил!.. Нет, мой миленький. В нашу компашу вход — рубь, а выход… выход не предусмотрен соглашением сторон. Такова суть договора, который ты у меня сегодня вечером подпишешь. Виртуально, конечно… Или кровью. Смотря, как пойдет."

* * *

Петрович тщательно продумал список персоналий для срочной поездки за океан и пролив с целью изучения передового опыта. И хотя Владимир Костенко был в намеченной им команде лишь «одним из», но без него, как кораблестроителя, пасьянс не складывался. Всем понятно, что корабли строятся для пушек? Но ведь и сам корабль это, де факто, плавучая самоходная платформа. Следовательно, без машин и механизмов ей никак не обойтись. Отсюда подбор профессионалов «по направлениям».

Готовиться к служебной командировке в Штаты, затем в Англию, а в завершение вояжа — в Германию, предстояло трем специалистам, намеченным Рудневым для этой миссии. Правда, никто из них пока об этом не догадывался. А компания подбиралась интересная. Особенно с учетом внутреннего предубеждения, которое сам Петрович по жизни испытывал к российским «южанам». Но все трое были родом с Украины! Причем двое — потомки евреев-выкрестов. А третий вырос в семье, где уважение и дружба с иудеями считались вполне естественными.

Понятно, что предубеждения — штука субъективная и иногда обоюдоострая. Он и сам это понимал. Но память про «Ющь-майдан», про приблатненую армяно-еврейскую «дончанку с косой», про щиро-подонистую ухмылочку пана Кравчука, про толпы идиотов с факелами «имени Бандеры», и еще большие толпы идиотов на эту нацистскую мерзость глазеющие с тротуаров и из киевских окон, не отпускала даже здесь. Однако, государственный интерес это категория объективная. Главный критерий тут: успех общего дела на благо русской Державы. А наши «южане»… Что, «южане»? Главное, чтобы в политику общегосударственного масштаба поменьше лезли. Как во внешнюю, так и во внутреннюю. Ибо, как показывает история России второй половины XX — начала XXI века, не для их темперамента такое занятие…

Самым старшим и житейски опытным из этой троицы был Борис Луцкий. Его Петрович и наметил для роли главы «тайного великого посольства МТК», хотя до сих пор не успел переговорить с ним по душам накоротке: у Бориса Григорьевича случился внезапный и незапланированный роман с Бертой Крупп. Как говорится, настоящая любовь, как и настоящая война, всегда начинается вдруг. Поэтому до времени лучше было не грузить его прочими «мелочами» государственной важности. И если их взаимный интерес с означенной девицей перерастет во что-то большее, чем мимолетное увлечение, на германском направлении военно-промышленного сотрудничества для России может нарисоваться ситуация, схожая с явлением Джокера из рукава.

Вторым по старшинству в списке кандидатов на длительную загранку был тридцатитрехлетний Александр Григорьевич Дукельский, в прошлом году занявший стол руководителя Артбюро питерского Металлического завода. Будущий гений проектирования отечественных артиллерийских установок крупного калибра, как башенных, так и железнодорожных. Его книга про их генезис в свое время произвела на Петровича неизгладимое впечатление. Но прежде чем решать, стоит ли его выцарапывать с Метзавода насовсем, переводом к Бринку, или лишь на время командировки, надо с однофамильцем, а, может быть, и с родственником любимого флаг-офицера Макарова, познакомиться. Правда, перед этим еще доехать до Питера требуется.

Вот к ним-то, к профи по движкам и спецу по большим пушкам, для полного комплекта и пристегивался Костенко. Не то, чтобы его совсем уж некем было заменить. В «обойме» у Петровича были выдающиеся инженеры. Достаточно упомянуть Бубнова, Скворцова, Шотта, Крылова, Гаврилова, Кромальди или Шлезингера. Но его подкупала возможность выстругать «гениального Буратину» под себя, поскольку Владимир Полиевктович молод, не отягощен шаблонами и условностями. И вполне вероятно, что авторитет Руднева и как боевого адмирала-флотоводца, и как личного покровителя, окажется для него непререкаемым. Такой расклад должен до минимума сократить период дискуссий и убеждений, неизбежный при работе с уже состоявшимися специалистами, имеющими по любому вопросу определенное мнение. Свое… Вдобавок, уж больно хороши были Костенковские проекты линкоров-супердредноутов, не замутненные багажом опыта проектирования кораблей предыдущей эпохи.

Ну, а кроме того, Петрович не забыл про выдающуюся роль Костенко в создании верфей в Николаеве, Комсомольске и Северодвинске. Что добавляло к его потенциалу инженера-проектировщика потенциал организатора производства. А это был уже не просто бонус. Это — переход на высший уровень профессиональной компетенции, характерный и для Луцкого с Дукельским. Именно таких бойцов Петровичу хотелось видеть в команде. Их талантливость на грани гениальности, умноженная на фантастическую работоспособность, должна была помочь России «срезать углы» в забеге за лидерами технико-технологического прогресса, выиграв главное в этой гонке — потерянное время. И пока финишная ленточка не порвана конкурентами, а судейский секундомер истории не остановлен, шансы у нас остаются. Ибо «кадры решают все…»

* * *

Однако, был еще один интерес, который Петрович связывал с подбором кандидатов для намеченного им зарубежного вояжа «тайного посольства МТК». Чисто организационный. Вы спросите: ну, а это-то здесь при чем? Ведь едут технари и задачи перед ними стоят по профилю — технические…

А, не скажите! Очевидно, что все они люди молодые, позитивные и весьма общительные. И по ходу поездки непременно обрастут интересными знакомствами среди своих коллег, как на профессиональном, так и на человеческом уровнях. И в ходе неформального общения им окажется доступна инсайдерская информация такого глубинно-личностного порядка, до которой чрезвычайно трудно добраться официальному морскому агенту. Ведь всем ясно и понятно, что, возможно он и неплохой человек и коллега, однако, как не крути, официальный шпион. А именно личные оценки морских инженеров Америки, Англии и Германии эффективности работы их «кустов» военно-морских ведомств, связанных с проектированием, постройкой и ремонтом кораблей, судов и инфраструктуры, Петровича чрезвычайно интересовали.

Причина этого лежала на поверхности. Российский Морвед жил и «крутился» по оргструктуре образца 1885-го года. Она была создана под личность главноуправляющего, Великого князя Алексея Александровича. Который, согласно ее схеме, имел в прямом подчинении лишь управляющего морским министерством. Которому непосредственно и подчинялось тут все и вся, и который соответственно за все, происходящее в ведомстве, и отвечал. В качестве совещательного органа при особе Великого князя имелся также Адмиралтейств-совет из наиболее уважаемых и заслуженных адмиралов. И советы-то генерал-адмиралу он давать мог, но при этом, как коллегиальный орган, ни за что ответственности, как и его патрон, не нес. Следовательно, являлся этот ареопаг ничем иным, как почетной синекурой и богадельней в одном флаконе.

Отсюда понятно, ЧТО могло случиться при бездарном августейшем шефе Морведа и его бесхребетном и недальновидном единственном подчиненном-исполнителе… Это ЧТО и случилось в реальной истории. Поскольку адмирал Федор Карлович Авелан ни Тыртову, ни Чихачеву, ни Шестакову в качестве управляющего морским министерством в подметки не годился. В пику проискам наглеющего Сандро, спекулирующего дружбой с царем и постоянно критикующего деятельность «дяди Алеши», свою креатуру на эту должность Алексей Александрович буквально продавил.

Хотя, отнюдь не только интриги Александра Михайловича, спавшего и видевшего себя в роли генерал-адмирала, двигали при этом младшим отпрыском Александра II. Главным при назначении «своего в доску» Авелана был вопрос повышения эффективности технологий финансового распила. Из-за спорадических попыток противодействия которому, августейший шеф Морведа едва не вогнал в гроб своими мелочными придирками умницу Чихачева. А что делать, прикажете? Время безжалостно, парижские любовницы погрузневшего, стареющего ловеласа требовали все больших и больших расходов на содержание. Итог: по завершении двух лет «эпохи Авелана» русское Морское ведомство стали называть Цусимским…

Но в данный момент, пусть пока и при старой структуре, и при наличии на ее вершине явного «профранцуза» Алексея Александровича, от его протеже и посредственности у себя над головой — Авелана — Петровичу избавиться удалось. При этом «объехав на кривой кобыле» и Александра Михайловича. По уши погруженный в проблемы доставки императорской гвардии на Дальний Восток и обратно в должности командующего транспортным конвоем Гвардейского экспедиционного корпуса, помешать назначению Дубасова этот ушлый деятель не смог.

Понятно, что Федор Васильевич и сам по себе был фигурой гораздо более сильной, чем Авелан и Сандро вместе взятые. К тому же, он получил право личного доклада Императору без обязательного присутствия при этом главноуправляющего, и был переименован по должности в Морского министра… На первый взгляд, это все мелочи. Но на самом деле, — начало тектонического сдвига. И самое главное: был преодолен момент инерции. Однако, для приведения в полное соответствие требованиям времени и принципу целесообразности схемы, умещающейся на единственном тетрадном листке, Петровичу нужны были и послезнание, и дополнительная информация, и готовность пожертвовать на благое дело анкерок-другой испорченной крови с километром нервного волокна. Которое, кстати, паршиво восстанавливается…

И как раз дополнительной информации он и намеревался дожидаться от Луцкого, Дукельского и Костенко. Точнее, от тех офицеров в морских ведомствах трех держав, с которыми его посланцы сумеют задружиться. Ведь одно дело иметь перед глазами схемы систем управления флотами и морским строительством в интересующих странах, они-то у Петровича были, но совсем другое — изучить живые мнения и замечания изнутри этих систем. Для объективного понимания всех их достоинств и недостатков. Лишний раз наступать на грабли, да еще чужие, желания не было.

* * *

Ничего экстраординарного на обеде у немцев не произошло. Объяснения Руднева о «сердечной» причине ЧП с Костенко были всеми тактично приняты. Отсюда мораль: если вам приходится врать, делать это надо с умом. Или иными словами: ври, ври, да не завирайся. Ясно, что лейб-медик Гогенцоллернов не обманулся в причине возникновения охватывающей гематомы на шее у нашего корабельного инженера, поэтому делать секрета Полишинеля из его попытки самоубийства Петрович не стал. Лишь попросил общество с сочувствием отнестись к личной драме молодого человека и не допускать дальнейшей огласки.

Однако один интересный момент в застольных разговорах он для себя отметил. Причем, касающийся не столько текущих моментов, сколько дел глобальных. Немцы за трапезой активно обсуждали появившуюся в свежих газетах информацию о визите американской манильской эскадры в порты Формозы, а также о поставках на остров продовольствия с Филиппин, оперативно организованных по личному указанию Теодора Рузвельта в связи с неурожаем прошлого года. Островитянам недород грозил голодом, а хозяйничающим на этой китайской территории японцам очередным восстанием аборигенов. И что примечательно: гумпомощь от янки пошла даже несмотря на огромные долги Токио перед американскими банками. Которые, в свете фиаско Японии в войне с Россией, пока еще не ясно было, как и когда будут возвращаться. Но ведь среди провианта к аборигенам запросто могло попасть и что-то стреляющее и взрывающееся, как не так давно кубинцам.

Поскольку янки были кем угодно, только не альтруистами, их подозрительная активность вокруг Формозы, одноименного пролива и пролива Лусон, Тирпицу и его офицерам активно не нравилась. И мотивация их была понятна. Закрепление дружественной России в Маньчжурии и Корее, которые фактически становились тылом колониального форпоста немцев в Циндао, открывало им железнодорожный путь в Китай из метрополии. Теоретически позволяя через год-другой начать ползучую экспансию в сторону эстуария Янцзы и Нанкина. Но для этого желательно не иметь под боком дополнительного конкурента англо-саксонского калибра. А появление американцев на Формозе прямо и недвусмысленно указывало на то, что на уме дельцов из Вашингтона относительно южного и центрального Китая. И как они на самом деле трактуют свою политику «открытых дверей».

Смирится ли с таким вызовом Лондон? Отдельный вопрос. Зато Петрович уяснил для себя, как к таким поползновениям со стороны янки отнесутся в Потсдаме. Чего-либо подобного в известной ему истории он не припоминал. Тем более, что внимание немцев, по идее, должно было крутиться вокруг Марокко, где сейчас на самом деле назревал кризис. Договор «Сердечного согласия» Лондона и Парижа подразумевал в первую очередь размежевание колониальных интересов двух держав в Африке, рецидива Фашоды не желали ни в британской столице, ни во французской. И теперь мсье Делькассе поспешно вознамерился претворить в жизнь некоторые положения этого пакта-междусобойчика. Для начала оформив фактический протекторат Парижа над этим североафриканским султанатом. Во исполнение его решения, Министерство колоний Третьей Республики направило Абд Аль-Азизу IV ультимативные требования о предоставлении преференций банкирам и промышленникам Франции на большей части марокканской территории.

Скорее всего, взвесив все «за» и «против», марокканцы вынужденно согласились бы с требованиями галлов. Поскольку на первый взгляд помощи им ждать было не от кого. Итальянцы и испанцы дали понять, что их дело — сторона, а ухмылки и таинственные намеки британских резидентов убеждали: две великих колониальных державы обо всем уже сговорились. Но прилетело откуда не ждали! Через шесть дней после получения в Танжере французской ноты, германский канцлер Бюлов выступил перед Рейхстагом с резкой отповедью парижанам. Он заявил, что подобные требования недопустимы по отношению к суверенной стране. И поскольку Германия, также как Франция с Испанией, имеет в Марокко свои торгово-промышленные интересы, просто так оставлять такую беспардонность Парижа Берлин не намерен. Над Европой внезапно повеяло порохом. Однако…

Однако, Мир уже изменился. И здесь не произошло двух хрестоматийных событий, о которых Петрович помнил из курса истории. Во-первых, кайзер Вильгельм II никакой «высадки в Танжере» не учинил. И никаких страшных угроз и проклятий в адрес Парижа самолично не выкрикивал. Во-вторых, ни он, ни Бюлов, нигде и никак, ни единым словцом не заикнулись про идею созыва международной конференции для разрешения кризиса вокруг Марокко консенсусом Держав. А вместо стравливающего пары перевода стрелок на рельсы дипломатического решения, в Санкт-Петербург «с кратким рабочим визитом», демонстративно, с помпой и оркестрами на перроне, отбыл начальник БГШ фон Шлиффен с несколькими его генералами и офицерами. После не менее пышной встречи делегации германских генштабистов на вокзале в Российской столице, в воздухе пахнуло порохом еще сильнее…

Но кроме очевидных для Петровича «невязок» с известным ему ходом событий, здесь случилось еще кое-что, только уже из сферы политики реальной, а не публичной. Во-первых, после возвращения генерала Шлиффена из восточного вояжа, в Лондоне так и не дождались зондажа германского посла на тему британского нейтралитета на случай силовой разборки Берлина с Парижем. Что более чем насторожило и Форрин офис, и Букингемский дворец. А во-вторых, в то же время и в том же Лондоне, посол Североамериканских Соединенных Штатов неожиданно затребовал конфиденциальной встречи одновременно и с Премьером, и с министром иностранных дел Британской империи. Американцы ставили вопрос ребром: или кузены закрывают глаза на вопрос Формозы, не продляя с Токио договор от 1902-го года, или Вашингтон задумается о поддержке германской позиции в ситуациях, когда она близка американскому пониманию принципа «открытых дверей».

Конечно, искушенные в политических тонкостях британцы понимали уязвимость Формозы, оказавшейся «плохо лежащей вещью», с учетом нынешней японской военно-морской импотенции. И сами подумывали, как тактично, ловко и, главное, без лишних затрат, решить возникшую проблему в свою пользу, пока на «чемодан без ручки» не позарился кто-то третий. Понятно, что французам сейчас не до него, им и геморроя с Марокко выше крыши. Но… в Лондоне не ожидали, что янки в сложившейся ситуации среагируют так по-боксерски быстро и так по-ковбойски грубо! Хотя, как сказать, «среагируют»? Возможно, усиление своей корабельной группировки в Маниле американцы и проводили с прицелом более дальним, чем простое понуждение России к миру с Японией на приемлемых для себя условиях.

Но британские политики не были бы британцами, если бы в активности младших кузенов на «Формозском направлении» не усмотрели открытия новых перспектив для себя. А именно — редкостную возможность стравить янки с германцами и, может быть, даже с русскими! Подобный шанс — с нейтральной позиции понаблюдать за дракой главных геополитических конкурентов — выпадает раз в столетие или даже реже того. Если такое столкновение произойдет, и сам остров Формоза, и собственный союз англичан с битыми самураями, будут смотрятся мелкой разменной монетой в сравнении с возможным профитом для Империи, над которой никогда не заходит Солнце.

На фоне уникального шанса блекла даже нанесенная американцами обида Британскому Величию: решившись на наглый шантаж — ни о компенсациях, ни о каких-либо вариантах совместного контроля над островом, янки даже не заикались — они тупо желали отбить вложения в прогоревший бизнес мистера Микадо. До британских же затрат и планов им не было никакого дела. Но… обиду можно и нужно было отложить в дальний ящик. До поры до времени, конечно, ведь Альбион никогда, никому, ничего не забывает и не прощает. Британские геополитические интересы на данном историческом этапе требовали сдержанности. А вот когда на мирной конференции по итогам русско-японской войны встанет вопрос Цусимы, поддержка американцами позиции Лондона будет очень кстати.

Дело оставалось за малым. Во-первых, нужно продемонстрировать горячим парням в Вашингтоне готовность уступить в частном Формозском вопросе, сохраняя приверженность договоренностям 1897-го и 1901-го годов о совместном с ними сдерживании Германии и России. При этом, конечно если янки сами о том попросят, — гарантировать благожелательный нейтралитет и всемерную помощь в локализации конфликта, на случай, если вокруг этого китайского острова заварится нечто более серьезное, чем игра мускулами. В конце концов, как и в памятном инциденте у Манилы, кайзер скорее всего включит «задний ход» после первого же выстрела американского сторожевого парохода под форштевень его крейсеру. К тому же они сейчас «друзья» с президентом Рузвельтом.

Во-вторых, надо предельно конкретно разъяснить Санкт-Петербургу: в случае прямого вмешательства русских в этот локальный конфликт, весь «паровоз» последствий окажется на их совести и ответственности. Прозрачно намекнув, чью сторону однозначно примет Лондон в случае фатальной ошибки царской дипломатии. Конечно, нельзя исключать неких тайных договоренностей царя с кайзером. На что недвусмысленно указывало вызывающее поведение немцев в ходе недавней войны. Но твердая и последовательная позиция Британии должна остудить многие горячие головы в Зимнем дворце, а также под их адмиралтейским шпицем. Там-то хорошо понимают: Королевский флот без особых проблем может сделать ту работу, которая оказалась не по силам Того и Камимуре.

А в-третьих, необходимо тонко, чтобы североамериканские кузены не смогли ничего заподозрить, сыграть на германском поле. Воткнув в бычью холку кайзера пару-тройку смоченных уксусом бандерилий наших насмешек. И тогда он сгоряча может решиться побольнее «боднуть» янки под звездно-полосатый зад. А если дело в этот раз дойдет-таки до снарядов, мин и таранов, очень интересно будет понаблюдать за тем, как в итоге вся эта коррида отразится на численном составе как германского, так и североамериканского флотов. Ибо, сказано: «чем их меньше, тем нас больше…» Нет, само собой, «у короля много». Но сохранение двухдержавного стандарта уже года три, как под вопросом.

И, наконец, в-четвертых. Ни в коем случае о планах британской дипломатии не должны прознать в Париже. Поскольку, если мсье Делькассе поймет, что Лондон намерен поставить германцев перед страшилкой большой войны на два фронта, галлы тут же упрутся в марокканском вопросе. И немцы стравят пары на Дальнем Востоке, не разсобачившись вдребезги с нашими североамериканскими кузенами. Это спутает все карты в новой партии Большой игры, нацеленной на жесткую привязку Вашингтона к Англии в качестве союзника в тот момент, когда Великая война действительно начнется.

Но! Она должна вспыхнуть тогда, и только тогда, когда Британская империя будет к ней готова. И когда Лондон сочтет момент ее начала подходящим и выгодным для себя. Пока же он не наступил: адмирал Фишер еще не построил Британии флот из «Неустрашимых», а Россия ломается, словно невеста на выданье, не спеша подписывать «Сердечное согласие».

* * *

Зайти к Костенко Руднев собирался ближе к вечеру. Ужин молодому человеку Чибисов должен был подать отдельно. Раз доктор прописал тому постельный режим, вот пускай и соблюдает пока. У себя в купе. А заодно хорошенько поразмыслит о случившемся. Рецидива юношеской дурости Петрович не опасался: под присмотром Чибисова не шибко-то забалуешь. К тому же бравый боцман проникся к молодому человеку прямо-таки отеческой заботой и пас его конкретно.

И тем удивительнее было после осторожного стука из коридора, в ответ на его дежурное «Да, да! Войдите…», узреть в проеме двери совершенно потерянные, несчастные глаза несостоявшегося суицидника на фоне выглядывающей из-за его плеча обалдело-перепуганной физиономии Чибисова… Немая сцена с участием Костенко удалась второй раз за день. И, судя по всему, выражение лица графа Владивостокского мизансцене вполне соответствовало. Поскольку оба его визитера застыли не в силах издать ни звука, как свежие окаменелости после взгляда в зрачки Медузы-Горгоны. А Петрович…

Петрович в самом деле был чертовски зол. И наконец его прорвало. Рано или поздно это должно было случиться. Вопрос был только во времени, месте и в персоналиях тех, кто удостоится роли громоотвода. Его до печенок достало, что кто-то постоянно — как сегодня, или как позавчера, или как неделю назад — или в каких-то глупейших мелочах, или по крупному, регулярно пытается исковеркать и испохабить все его гениальные планы и расчеты. Как тот, на всю жизнь памятный ему козел-поручик, не проверивший контакты батареи в день пришествия Камимуры под Владик. Ему до полусмерти обрыдло удивляться тому, как периодически не выполняются самые ясные и четкие его указания. Или подчиненные их не так понимают в силу своей общей тупости, или вместо очевидных и логичных действий, которых он ждет, творят черт-те что!

Конечно, он знал кто и по какому поводу сказал крылатое: «других писателей у меня для вас нет». И работать начальнику и командиру приходится с тем человеческим материалом, который у него в наличии. Но он смертельно устал бесконечно винить себя за то, что, мол, сам-де плохо объяснил; не убедился: а верно ли поняли его распоряжение? Ну, а что делать прикажите, если у твоего поручения просто нет вариантов двойного толкования⁉ Вот, как сейчас, к примеру: одному придурку было приказано лежать в постели, а другому — его бдить. И охранять от него же самого…

Короче. Петрович не сдержался… Подробности и фразеологию адмиральского разноса здесь лучше опустить, ибо худлит читают не только бывалые индивиды, потертые жизнью и мужским обществом. Но и дамы. И юноши, неокрепшие еще и не просоленные солью земли, моря и небес. Поэтому, скажем так: граф Руднев был несколько излишне и, пожалуй, даже не вполне оправданно, резок. Как по отношению к находящемуся в смятенных чувствах молодому кораблестроителю, так и по отношению к своему верному, честному и души в нем не чающему ординарцу…

* * *

Разряд бешенства схлынул. И Петрович вновь получил возможность соображать и адекватно оценивать окружающую его действительность. Где гармония и порядок были восстановлены. Вопрос только, как долго этот «созидательный» процесс продолжался, какие методы были использованы и какой ценой достигнут результат? Волна норадреналина смыла все пикантные подробности начисто, как обычно бывает после внеплановой драки… Костенко, пунцовый, как будто рак из кастрюльки, сжавшись в комок, если данное определение вообще применимо к мужчине ростом под метр восемьдесят, сидел в углу купе. Глаза закрыты, пальцы здоровой руки вцепились в колено. Чибисов отсутствовал, как класс…

«Так. Возможно, я наговорил немного лишнего?.. А разве нагоняй они не заслужили?.. В какой-то степени, да. Но чтобы за это — так… Нет, пожалуй, я точно плесканул через край. Как с цепи сорвался. Стыдно Вам, товарищ адмирал, стыдно… Но, что сделано, то сделано. Возможно, кому-то оно на пользу пойдет. Ладно, займемся реанимацией юного джентльмена по второму разу.»

— Владимир Полтевктович, Вы меня хорошо слышите, надеюсь?

— Очень. Хорошо… Ваше сиятельство.

«Наверное, таким тоном отвечают надзирателю в камере смертников на сочувственное „До свиданьица…“ в тот час, когда за тобой пришли…»

— Прекрасно. А теперь очнитесь, пожалуйста. Я не прошу Вас забыть все, что мной было высказано в последние минуты. Но сделать скидку на то, что из-за Вашей утренней выходки у меня никаких нервов уже не осталось, Вы должны.

— Я понимаю, Ваше превосходительство.

— Угу… «Сиятельство… Превосходительство…» Понимает он, понимаешь… Так-так… Вы меня снова выбесить решили? Или что, Владимир Полиевктович?

— Никак нет… — Костенко наконец открыл глаза, в которых читались обреченность, тоска и какая-то мутная безнадега, от чего Петровичу вдруг стало не по себе: «Блин. Я, похоже, бедного парня так унасекомил, что ему реально жить не охота. От такой свистопляски становишься психопатом массового поражения. И, похоже, не ему одному досталось…»

— Очень хорошо, если так… Кстати, а Чибисов мой где?

— Вы его выгнали.

— К себе в купе?

— Нет. Вообще прогнали. Со службы. И отдали приказ убираться… к чертовой матери с поезда на первой же станции. Где доложить старшему воинскому начальнику, что он демобилизован Вашим приказом.

— Чушь какая-то. Мы нигде не вставали, пока я тут с Вами… разговаривал?

— Не помню… — Костенко тяжко вздохнул и выразительно хлюпнул носом.

— Ясно. Володя, Вы посидите здесь пока, подождите меня. Я скоро вернусь. Но не вздумайте мне своевольничать. Просто сидеть, ждать… очухиваться. Я ясно выразился?

— Так точно… Ваше… Всеволод Федорович.

— И поймите: Ваше второе пришествие в этот мир, не есть стечение обстоятельств, а промысел Божий. Ему и нам всем Вы нужны живым и здоровым. Но все вопросы и ответы потом. Мне многое Вам рассказать предстоит. А сейчас я Вас покину ненадолго. Надо перед Тихоном извиниться, уж ему-то точно ни за что досталось на орехи.

* * *

Когда Петрович в разобранных чувствах возвратился к себе после объяснения с Чибисовым, Костенко все также сидел на кресле в уголке купе. Лишь взгляд его трансформировался из потерянно-несчастного в вопрошающе-серьезный. Что не удивительно, с учетом некоторых подробностей адмиральского монолога на повышенных, которые граф Владивостокский уяснил из спутанных слов ординарца. Теперь их отец-командующий ощущал себя одновременно маргинальным дерьмом и без пяти минут пациентом психушки.

Потрясающе, какие дикие выхлопы может давать у недостаточно закаленной жизненными коллизиями натуры месяцами накапливающееся напряжение! Конечно, проще кивать на характер и сложившиеся обстоятельства. Но, возможно, дело в том, что по воле Зевеса или профессора Перекошина, Петрович в миг вознесся из протирающего штаны на гражданке «офиспланктона», пусть и с задатками неплохого программера, до командира крейсера? А затем, благодаря собственным авантюризму, патриотизму и еще какому-то «изму», помноженным на азарт детско-юношеского мореманства, угодил под адмиральские эполеты. Но… Но не пройдя перед этим главной школы любого стоящего флотоводца — многолетнего опыта подчинения и командования, от мичмана до капраза. Опыта службы, рутинной работы с коллективом людей, разных по положению и способностям, по мотивации, настроениям, по отношению к делу, к товарищам и к тебе.

Именно этот навык длительного, реального командования на палубе, порождает Нельсонов, Ушаковых и Макаровых. Для которых: «В море — дома!» Затянувшееся же конторско-штабное времяпрепровождение регулярно плодит самодуров, типа приснопамятного тезки Петровича, Зиновия Рожественского, встреча с которым в Питере ему еще предстояла. Но не она пугала, а то, что кое-что из манеры общения сего одиозного персонажа с подчиненными он только что с ужасом открыл в себе, любимом. Страшно подумать, что могло бы произойти, случись подобный нервный срыв на мостике в бою.

А момент, когда что-то подобное начинало накатывать в критической ситуации, был! И если бы не холодная, остзейская рассудительность Стеммана, когда разборка «Богатыря» с отрядом адмирала Катаоки близилась к кульминации, кто знает, как бы повернулось тогда дело? Тут вам не анекдотец про психанувшего хирурга, швыряющего свой скальпель и прочие железяки в разверстое чрево пациента с истерическим воплем: «Ничего не получается! Везите к терапевту!..»

Только сейчас, в свете неожиданного шизозакидона на ровном месте, до Петровича дошло, сколько нервов высосали из него война и ответственность за год с небольшим. Как внезапно выяснилось: он вовсе не Железный Дровосек из породы воинов, про которых говорят «кому война, кому мать родна». То, что постоянный стресс давил на психику лишь неполных пятнадцать месяцев, безусловно, его спасение и удача. Но и после такого, относительно короткого периода испытаний на излом, ему предстоит восстанавливаться. Возможно, долго. Возможно, медикаментозно… Тут и подумаешь, что творилось с душами и разумом миллионов обычных людей, кому война была отмеряна годами. Кому в нашей истории довелось пройти через страшные «пятилетки» мировых мясорубок.

Но на счастье Карпышева/Руднева, в момент первого душевного кризиса рядом с ним оказался Василий Балк. Точнее, подполковник Колядин. И заряда добротной командирской прочистки-прокачки мозга во Владике, после первого облома с Камимурой, Петровичу хватило чтобы «исполнить свой долг перед лицом неприятеля», как пишут в наградных немцы. Но пушки смолкли, и… батарейка села. С искренним удивлением он внезапно осознал, что вот сегодня, сейчас, уже ни за какие коврижки он не согласится встать на мостик супердредноута, чтобы повести российский флот в горнило битвы, типа мега-Ютланда. Что ему тупо осточертело кем-то, зачем-то командовать. И хочется свалить от всего этого, куда глаза глядят…

«Что это со мной, Господи? Перегорел? Сломался? „Война — дело молодых, лекарство против морщин“? Или просто нужен отдых, „привал“? Нет, с такими настроениями ты, Петрович, и „слона не продашь“, и с дядей Алешей не побоксируешь. А черкнуть пару строчек „по собственному желанию“, как пару раз ты решал проблемы ТАМ, тут не получится. Или, может быть, юзнуть старый, проверенный способ? Но тогда Руднева своего потревожу, нарвусь на очередной нагоняй от альтер-эго… Эх, плюнуть бы на все… да, вернуться в Иркутск? Ведь Наталья Ивановна там, их гастроль продлится еще неделю. Друг мой, Наташенька… как же я по тебе уже соскучился! Это просто звиздец какой-то! На людей бросаюсь…»

* * *

— Всеволод Федорович, Вам плохо?..

— Что?.. Кому? Мне плохо? — осторожный вопрос Костенко резко вывел Петровича из столбняка накатившей рефлексии, — Нет Володечка. Мне хорошо.

А про себя добавил едва не сорвавшуюся с языка цитату из школьного анекдота: «Мне плохо?.. Да мне звиздец!! Свинья проклятая…» — Если кто позабыл, это про Винни Пуха, рухнувшего с дуба, после расстрела Пятачком воздушного шарика и задницы алчного до меда медведя-воздухоплавателя — «Вот, скажи-ка на милость, как тебе теперь объяснять, что фраза „загнать клаву в анус без бизнес-геля“ несет в себе некий более высокий сакральный смысл, чем тот, что остался в ваших с Чибисовым головах? Кто же она такая, эта таинственная Клавдия? И на счет вазелина, вы, как пить дать, что-то совсем другое подумали…»

— Я должен перед тобой извиниться, Володя. Прости мне, пожалуйста, этот срыв. И забудь те резкости и глупости, ради Бога. Просто, похоже, нервы ни к черту…

— Всеволод Федорович, Ваше превосходительство… Это все — только моя вина! Что Вы…

— Подожди. Не переводи стрелки. Дай закончить мысль… Ты прекрасно знаешь, что на флоте у меня репутация либерала, если не без пяти минут, как демократа. И знаешь почему: да, я никому из подчиненных мне адмиралов и офицеров не позволяю относиться к унтерам и нижним чинам по-скотски. Не к ним, к людям, как к скотине безгласной, а — по-скотски. Поскольку такое поведение эпохи рабства или неолита, опускает культурного человека, русского офицера, на подлый уровень продавца и покупателя, что был на рынке невольников у средневековых хазар, османов или древних египтян.

Времена дикого барства закончились в России. Баста!.. Кстати, на эту тему, Володя, у меня были жесткие столкновения. Например, с капитаном первого ранга Виреном, ныне покойным. Он меня не понял. Или с контр-адмиралом Бэром, ныне здравствующим. И который, вскоре, я очень надеюсь, получит вице-адмиральские эполеты. Вполне заслуженно, кстати. В том числе и потому, что сделал из наших бесед правильные выводы, — Петрович сделал небольшую, многозначительную паузу, по глазам Костенко убедившись, что его молодой собеседник верно оценил сказанное.

— Это я к тому, что могу объяснить случившийся со мной срыв лишь одним: накопившейся усталостью. Нервы расшатаны войной и будущей неопределенностью. Попробуй-ка на минутку оказаться в моей шкуре: с палубы я перехожу в кабинет петербургского столоначальника. Конечно, «исправлять дела» главы МТК и важно, и ответственно. Только мне предстоит там многое действительно исправлять. А многое — ломать. Через колено. Причем, в тот критический момент, когда флоту и промышленности предстоит создание новых, гораздо более сложных, чем нынешние кораблей, модернизация верфей и завязанных на них производственных цепочек.

И ты, голова светлая, должен понимать, что противник там мне противостоит покруче, чем Того и вся его самурайская братия. Конечно, японцы, они тоже серьезные господа оказались, но в столичных-то умников из двенадцатидюймовки не выпалишь и в тамбуре вагона не пристрелишь… Ты же не подумал, что это я всерьез тебе и Тихону говорил?.. Нет? Вот и слава Богу. Кстати… Куда ты дел ту бумагу за подписью офицера ИССП, которую я тебе дал прочитать?

— Съел я ее… Всеволод Федорович.

— Э… Как это? То есть…

— Да. В буквальном, прямом смысле. Порвал и проглотил. Чтобы…

— Стоп. Ты, что же, в самом деле подумал, что я с тобой начал разговоры водить, чтобы потом припереть к стенке и сдать под суд?

— Ну… Да, конечно…

— Володечка… А Вам не кажется, что из нас двоих Вы еще больше ненормальный, чем я? Хотя, если вспомнить про Вашу попытку самоубиться… Вы хоть подумали, что это бумага строгой отчетности? И мне такой нагоняй будет, что… Хотя, про что это я? Я ведь для Вас сатрап царский, душитель народной свободы. Так, поделом же мне, дракону! Это же я таблички на входах в парки «Собакам и нижним чинам вход воспрещен» прикручивал? Не так ли?.. Что? Молчите?..

Нет, в сравнении с Вашим способом разрешить возникшую коллизию, это сущая мелочь, конечно. Тем паче, что Вы, сунув в петлю башку, решали вопрос куда большей государственной важности. Однако же, для меня данная мелочь чертовски неприятна… Удивлены? А чему больше? Что у адмирала Руднева из-за пропажи оперативного, грифованного документа Конторы возникнут траблы, или не понимаете, чего такого важного может быть для Российской империи в Вашей гибели? Разъясню, не вопрос! По обеим позициям.

Офицеры ИССП не потому имеют при своих званиях на две строчки вверх в Табеле о Рангах, что они такие крутые, или так им Государь подмаслить жизнь хочет, как своим главным охранителям. А потому, что их уровень ответственности и близко не сравним с общевойсковым или флотским. Им меньшими силами — гораздо меньшими, чем у вооруженных сил — приходится противостоять натиску внешних и внутренних врагов России, ведущих против нее непримиримую борьбу не от кампании до кампании, а постоянно. Каждый год, каждый день, каждый час. Борьбу вооруженную, информационную, идеологическую, экономическую.

Причем, внешние враги нашей страны активно инвестируют во внутренних. Поскольку наши господа профессиональные революционеры у кого-то должны получать денюжку на безбедную жизнь и свое творчество. Поэтому и ведут борьбу они не с «кГовавым рЭжимом загнивающего самодержавия», а с нею самой, с Россией, и с ее народом в глобальной мировой конкуренции держав и народов за право на жизнь. А в этой схватке, как показывает нам история, все средства хороши. В ней «белых и пушистых» не бывает.

А кто является средством, пушечным мясом, для достижения целей профессиональных революционеров и их кукловодов? По глазам вижу: понимаете. А по щекам — что совесть у Вас в наличии. И это хорошо. Но прежде, чем поговорить о Вас, друг мой, дополню Вам, для понимания, почему на меня кое-кто точит зуб, как на «либерала и тайного якобинца». Между нами: Государь Император принял недавние судьбоносные для России решения отнюдь не под нажимом террористов, забастовщиков, бандитов-экспроприаторов, агитаторов и их заграничных спонсоров. Он их принял после того, как в его ближнем кругу неожиданно появился один интересный человек… Вы не в курсе: кто он такой, и откуда прибыл в Зимний?

— Банщиков. И не я один, весь флот знает.

— Вот те, на! А я-то думал, что открываю Вам великую тайну! — Петрович задорно расхохотался, глядя на улыбающегося в ответ Костенко, — Володя, разве Вам не ясно, что иногда одной и той же цели можно достичь разными способами?

— Я понимаю.

— Понимаете? Серьезно?.. Так зачем же Вы продолжали переписку с теми, чьи главные программные требования, кстати, действительно важные для нас, для страны, для народа, уже выполняются государством и властью? А они в ответ упорно высасывают из пальца новые поводы для оправдания террора и актов массового неповиновения, как это имело место с шествием небезызвестного попа-расстриги Гапона? Вам это не кажется… несколько странным?

— Я отказался войти в центральный комитет ПСР в армии и на флоте, не говоря уже про собственно Боевую организацию партии, на тему чего имел объяснения с Борисом Викторовичем еще во время подготовки к тихоокеанскому походу. Если моя корреспонденция перлюстрировалась, ИССП и полицейский департамент должны были это знать. Я отправил письмо с окончательным отказом Николаю Сергеевичу Тютчеву на второй день, как мой «Наварин» пришел во Владивосток от Мариан. Еще до того, как Михаил Александрович зачитал перед Флотом Манифест Императора. И до того, как стало ясно, что позорящий нас пережиток средневековья, иудейский вопрос, будет в скором будущем навсегда закрыт.

— А Вы думаете, если бы об этом в ИССП не знали, моя с Вами встреча могла произойти при таких обстоятельствах? Ведь будь Вы уже вполне убежденным нигилистом, готовым на все, в ответ на мои откровения просто пристрелили бы меня. И были бы таковы. А что? Разве не логично-с?

— Да, но…

— Довольно. Не нужно никаких «но». Вы мне сегодня вполне уже доказали, что по дорожке террора не пойдете. И Господу нашему, отвратившему несчастье и сохранившему для России Вашу светлую головушку. Однако, Вам придется выбрать: разорвать свои отношения с этими господами до конца, даже на простом человеческом уровне, или тотчас подать рапорт об отставке. Это я собирался, Володя, предложить Вам сегодня утром. Догадываюсь: среди них могут оказаться товарищи Вашего папы и даже друзья Вашего детства. Но. Вы сами все понимаете. Выбор за Вами. Прошу извинить, но времени на подумать я Вам не даю. Оно у Вас было… Ну-с, так и каков же будет Ваш ответ?

— Я все решил, Всеволод Федорович. Благодарю Вас за великодушие. И не нарушу данной мною присяги. Остаюсь с Вами, со Степаном Осиповичем, с нашим флотом… И… спасибо Вам за науку.

— Не за что… Ну, а технически, что Вы планируете предпринять по поводу господ эсеров?

— Сегодня же напишу соответствующие письма. И на этом — конец.

— Сама идея — правильная. Только не торопитесь. Давайте сперва вернемся в столицу… Почему? Не думайте, Володя, что легко от них отделаетесь. Чует мое сердце, эти деятели Вас так просто отпускать не захотят. Прежде чем окончательно с ними рвать, Вам надо переговорить с Василием Александровичем Балком. Он поможет разрешить коллизии, если вдруг жареным запахнет. И смотрите, будьте впредь осторожны и внимательны: чтобы никакой самодеятельности. Убедившись в серьезности Ваших намерений, они запишут Вас в предатели. И у их начальства может возникнуть соблазн прикончить Вас… Согласны?

— Скорее всего, Вы снова правы.

— Вот то-то и оно. Вы не слышали, кстати, о том, как Ваши бывшие друзья, вероятно в благодарность за то, что Михаил Лаврентьевич Банщиков сподобился подвигнуть Императора на путь реформ, попытались его взорвать прямо у крыльца «Института крови»?

— Слышал что-то такое. Но думал, что это все лишь досужие сплетни.

— Нет. Все на полном серьезе. Еще в прошлом году… Вот Вам и лишняя иллюстрация моих слов о том, кто на самом деле является истинным заказчиком нашей смуты. Этим субъектам вовсе не нужна обновленная, сильная Россия. Со всеобщей грамотностью и равными стартовыми возможностями для всех граждан страны без исключения. С пенсиями, бесплатным средним образованием, страховой медициной и тому подобное… Им нужен наш крах. Как народа, как государства, как великой Державы. Да, их нынешняя ставка на российских иудеев логична со всех сторон. Хотя за своими обидами нашим евреям надо бы не забывать, что та самая черта оседлости в свое время спасла их от гонений и геноцида в Европе. И она дала им возможность сохранить в России традиционное, патриархальное, кагально-местечковое самоуправление.

Правда, понять господ-кукловодов, что мистеров, что сэров, можно. Ибо тут, как говорят американцы, — ничего личного, только бизнес. Мне импонируют такие их откровенные лаконизмы… Да, кстати, Володечка! Вам никогда не хотелось самому посмотреть, как в Соединенных Штатах организован судпром, и чем нынче «дышат» их проектировщики? Ведь за каких-то двадцать лет янки пришли от латания течей в корпусах обветшалых Эриксоновских мониторов к сильнейшим в мире броненосцам и броненосным крейсерам.

— Хотеть не вредно, — улыбнулся Костенко, — Между прочим, авторство этого лаконизма наш адмирал приписывал лично Вам… Но только если бы мне когда-нибудь и в самом деле представилась возможность побывать на иностранных верфях, наибольший интерес вызвали бы германские. Ну, и британские, конечно.

— Вот как?.. — Петрович с улыбкой смерил Костенко оценивающим взглядом, — А разве Вам не интересно, как у мистера Крампа, в столь сжатые сроки и с таким завидным качеством постройки, рождались «Ретвизан» с моим «Варягом»?

— Боюсь Вас прогневить, Всеволод Федорович, но только по американским котлам системы Никлосса, как я слышал, были известные нарекания? И у вас, на «Варяге», и на броненосце тоже. Да и подшипники а Вас на крейсере раза четыре за год перезаливали…

— Во-первых, сама-то система не американская, а французская. Во-вторых, механикам и кочегарной команде нужно точно следовать эксплуатационным инструкциям. Что, конечно, для наших реалий совсем не просто. А в-третьих, когда к нам из Филадельфии доставили в потребном количестве трубки и прочие запчасти, о случаях аварийных выходов «никлоссов» я больше не слыхал. А Вы?

— С августа 1904-го, вроде бы не было.

— Вот и я про то же. А с подшипниками была долгоиграющая беда из-за приснопамятного пробега «Варяга» от Ревеля до Кронштадта на самом полном ходу. После трансокеанского-то перехода. Ну, что тут поделаешь, не смог Бэр противиться желанию генерал-адмирала прокатиться «с ветерком»…

Только не подумайте, ради Бога, что я окончательно стал поклонником американских технологий после знакомства с мистером Крампом. Мой интерес — не гешефты, о чем многие на моем месте призадумались бы, уж давайте начистоту, а его предложение выстроить во Владивостоке и Дальнем первоклассные верфи. Причем, по вполне подъемной цене для казны. За два года. Полностью укомплектованные, оснащенные самым современным крановым хозяйством и строительно-ремонтными доками, способными поднять самый большой линейный корабль или трансокеанский лайнер. И я намерен лично доложить Государю об этом.

— С учетом нынешней слабости нашего судостроения на Дальнем Востоке, просто манна небесная!

— Рад, что наши мнения совпадают. Но мне хотелось бы «подстелить соломки». И лично взглянуть на организацию работ в Филадельфии. Вот только выкроить пару месяцев на такое путешествие — непозволительное удовольствие для меня. Увы. Поэтому я хотел бы просить Вас, Владимир Полиевктович, стать на какое-то время моими глазами и ушами в Америке. Ну? Что на это скажете, а? Со Степаном Осиповичем я договорюсь.

— Можете всецело располагать мною, Ваше превосходительство! В любое удобное для Вас время.

— Прекрасно. Рад, что не обманули моих ожиданий, друг мой. А время это наступит очень скоро. Дня через три-четыре после нашего возвращения в Питер. Которые нужны на оформление паспортов Вам и двоим вашим спутникам. С ними Вы еще не знакомы, но это дело наживное. Телеграмму в Филадельфию я отобью уже завтра, Крамп встретит вас. О том, что прибудет комиссия из моих специалистов для предварительного согласования спецификации и расчетов по контракту, мы условились во время последней встречи во Владике. Если же кто-то из Вашей родни сильно соскучился, предупредите по телеграфу заранее, времени съездить домой у Вас не будет. А в столице пару вечеров выкроить для близких и друзей сможете.

Кстати! В Англию и Германию на обратном пути из САСШ вы тоже должны будете попасть. У нас в стадии проработки ряд договоров с Виккерсом, Круппом и Шихау. Но, что и как по конкретике, объясню и дам вам инструкции попозже. А пока, давайте-ка организуем себе по кофейку с бутербродами, и предметно пройдемся по Вашим чертежам и таблицам. У меня после ознакомления с ними возникла масса вопросов. От которых Вы так постыдно собирались удрать сегодня утром.

* * *

По мере того, как Петрович спокойно, без лишних эмоций, отмечал слабые или противоречивые моменты в концептах, предложенных Макаровым и прорисованных Костенко, глаза молодого кораблестроителя медленно, но верно округлялись от удивления. Еще бы! Ведь в его понимании перед Рудневым лежали эскизы абсолютно революционных кораблей! В них была отражена неоспоримая для него подлинная гениальность Степана Осиповича, опередившего свое время на многие годы. И если наш флот в будущем будет состоять из таких могучих исполинов, то…

Однако Руднев, как будто совсем не удивившись облику линкора, который только по тоннажу превосходил «Бородино» в ТРИ раза, а по весу залпа главного калибра в ПЯТНАДЦАТЬ, методично, пункт за пунктом, выискивал все нестыковки и признаки общей несбалансированности проекта. В первую очередь из-за «архаичной, неоптимальной», как он выразился, схемы бронирования, «неадекватной растущему могуществу мин и торпед подводной защиты» и явно недостаточной, по его мнению, скорости полного хода…

Нет! Возможно, в чем-то он и был прав. Но то, что проект линкора поистине невиданной доселе мощи не привел бывшего флагмана Макаровского авангарда в благоговейный ступор, шокировало. А затем Всеволод Федорович «проехался» по океанскому рейдеру с минным линкором. Причем, последнему досталось больше всего. Как из-за общей уязвимости и опасности для корабля его надводных торпедных батарей, так и из-за тактических изъянов самой его концепции. Лишь общими идеями, положенными в основу облика эсминца, Руднев был удовлетворен полностью.

Попытки контраргументации молодого инженера по ходу обстоятельного обсуждения проектов больших кораблей, по большей части отметались. Корректно, но убедительно. Причем какой-либо предвзятости или предубежденности в логике Всеволода Федоровича не было. Однако, было нечто иное, совершенно не соответствующее тому, чего ожидал Владимир Полиевктович: адмирал Руднев определенно не видел в предложенных проектах какой-либо революционной новизны для себя! Будничная взвешенность его оценок и суждений рвала шаблоны. Костенко был внутренне готов к любой реакции, только не к такой.

И как это прикажите понимать? У нас на флоте одновременно служат ДВА гения, способные заглянуть в будущее?

А затем… Затем Руднев просто назвал цифру: «Семьсот миллионов». И выразительно взглянул на своего собеседника. В повисшей паузе отзвенели колокола и простучали выходные стрелки станции Обь…

— Володя. Все это очень красиво и мощно. Пожалуй, даже несокрушимо. И, кстати говоря, технически реализуемо. Но… абсолютно неподъемно для бюджета нашей страны. Особенно в свете планов Государя и правительства по проведению экономических реформ. России необходим рывок в промышленном развитии. Это грандиозное начинание получит первый приоритет при росписи бюджета, в чем можно не сомневаться. А еще и реформа армии, — тоже не отложишь в дальний ящик. И образования. И сельхоза…

— Тогда, что же нам, морякам, остается делать? Смотреть, как немцы, американцы и англичане строят новые флоты? Ведь идеи генерала Куниберти и адмирала Фишера неизбежно запустят процесс массовой постройки линкоров нового класса.

— Быть реалистами, мой дорогой. По одежке протягивай ножки. Следовательно, нам придется искать более дешевые и менее затратные варианты реализации нашей морской стратегии и тактики, чем «гонка линейных килей». Это заведомо проигрышный для России вариант в ее нынешнем положении. Тем паче, что двенадцати лет мира на полное исполнение предложенной Степаном Осиповичем программы у нас, скорее всего, не будет. Ты готов поверить в то, что британцы будут спокойно взирать, как гарантия их спокойствия — «двухдержавный стандарт» прикажет долго жить?

— И у Вас уже есть идеи на этот счет?

— Конечно. Для себя я назвал это «асимметричным ответом». И очень надеюсь, мой юный друг, что Вы поможете мне воплотить его в жизнь. Дело ведь не только в том, как…

Но договорить Петрович не успел. В дверь осторожно, но настойчиво постучали.

— Кого там еще принесло по мою душу? Или это Чибисов за чашками?.. Тихон! Входи, открыто!

— Простите, Ваше сиятельство, что отвлекаем-с… — незнакомый молодой голос с заискивающими нотками и неизбежными «эсками» в конце фраз прогундосил откуда-то из-за щели в едва приоткрывшемся дверном проеме, — Только-с, значить… начальник поезда велели-с телеграммку передать. Срочно-с… На станции Обь, для Вашего сиятельства вручили-с…

— Спасибо, любезный. Володя, будь добр, прими корреспонденцию. Взглянем, кому это я так срочно понадобился, чтобы телеграммы слать. Или, может, Степан Осипович наш что-нибудь придумал интересненького?.. Ну-с… Полюбопытствуем.

"Так. Что-то интересненькое точно есть. Вот только пока нифига не понятненькое. Ибо подпись под сей петицией ничего мне не говорит, от слова совсем. И кто она такая, вааще, эта мадам? Баронесса фон Гёц… Первый раз слышу. И память Руднева ничего вразумительного по поводу сей германской фамилии мне не подсказывает. О чем это вообще:

«Ваше сиятельство, любезный граф, Всеволод Федорович! Волею обстоятельств с сестрой пребываю в Омске. Прошу Вас простить мне нескромность, остаюсь с надеждой на нашу скорую встречу. „Белой акации гроздья душистые“ имеют успех замечательный. С надеждой на скорое свидание с Вами, мой адмирал. Искренне Ваша, баронесса Эвелина фон Гёц»

Стоп! Бли-и-ин… Неужели? Ведь этот романс однажды по пьяному делу я ТУТ пел лишь одной особе женского пола. И ей же потом нацарапал на память его стихи… Ксюха?.. Баронесса⁉ Или я с дуба рухнул, или меня ожидает еще одно второе пришествие. И где? В поезде с кайзеровским сынулей и Тирпицем… Да уж, воистину чудны дела твои, Господи! Или это сам господин Сатана по новой раскинул картишки, страстно желая отыграться за то, что молодого мы у него из когтей выцарапали?.."

— Что-то важное случилось, Всеволод Федорович? — не выдержал повисшей в купе моэмовской паузы, заинтригованный остолбенелым видом Петровича Костенко.

— Э… Ну, как тебе сказать, Володечка… Поживем, увидим. Во всяком случае, твоего адмирала точно ожидает кое-что из разряда внепланово-неожиданного. Только не волнуйся. Тебя-то это все скорее всего не коснется… Хотя?.. — Петрович, приподняв бровь, вдруг как-то по-особенному, изучающе-заинтересованно взглянул на молодого инженера, — Как знать, как знать…

Глава 6

Глава 6. Игры с Минотавром

Литерный экспресс «Порт-Артур — Москва», 26 апреля 1905-го года

Первым серьезным изменением, которое отметил для себя Петрович в британском военно-морском строительстве, стал рост калибра главной артиллерии броненосных крейсеров типа «Минотавр» и увеличение их трехкорабельной серии на один киль, в сравнении с известной ему историей. Скорее всего, тут сказались, как печальный для союзников англичан — японцев — ход войны, так и продажа им двух строившихся для Чили броненосцев. В состав Ройял Нэйви под именами «Свифтшур» и «Трайэмф» они не вступили. Следовательно, платить за них британскому Адмиралтейству не пришлось, а сэкономленные таким образом фунты стерлингов были направлены, в том числе, на дополнительный крейсер данного типа и на общее усиление тактико-технических характеристик всех кораблей этой серии.

Они подросли на тысячу тонн, став немного длиннее и шире, получили 178-миллиметровый главный бронепояс вместо шестидюймового, но самое главное — в башнях на корме и на носу вместо 234-миллиметровых пушек красовалось по паре виккерсовских десятидюймовок в сорок пять калибров длиной. При этом проектная скорость этих последних броненосных крейсеров Британии должна была остаться равной двадцати трем узлам при двадцати восьми тысячах «лошадок» в двух машинных отделениях. По данным американского журнала, на последнем корабле серии даже предполагалась установка турбин системы Парсонса, но от нее, в итоге, почему-то отказались.

Петрович прочел об этом «нежданчике» в номере «Сайнтифик Амэрикэн», который был любезно оставлен ему Крампом. И хотя главным для него материалом там была статья о внедрении новейшего оборудования на верфях в Филадельфии, короткая заметка о новых британских кораблях заставила призадуматься. Мир менялся стремительно. И уже далеко не в мелочах. Опыт хода и исхода Русско-японской войны существовал отнюдь не только для России. В самом деле: пусть все началось со сравнительно небольшого роста калибра четырех больших орудий последней серии английских броненосных крейсеров, но кто теперь может поручиться, что завтра мир не увидит на рейдах Портсмута «Дредноут» или «Инвинсибл» разительно отличающиеся от тех, какими они должны были оказаться по представлениям Карпышева?..

По ходу войны он успел привыкнуть к новым вводным, смирившись с тем, что о тождественности происходящих событий с памятными ему по учебнику истории, можно смело забыть. Как оказалось, то же самое справедливо и по отношению к «железу». Возможно, не столь радикально и стремительно, но техника неизбежно будет все больше и больше отличаться от той, которую он знал. Следовательно, попытки с ограниченными ресурсами построить контригру против известных ему качественно и количественно флотов вероятных противников России в формате «гонки килей», окажутся сродни играм в прятки с Минотавром. Настоящим, а не крейсером. В ЕГО Лабиринте. По ЕГО правилам. И с понятным результатом.

Изучив вычерченные талантливым карандашом Костенко идеи Макарова, который без сомнения тщательно ознакомился с оставленными ему Рудневым во Владивостокском госпитале «веселыми картинками», Петрович отметил для себя только два скользких момента. Но они-то и ставили под большое сомнение реализацию чего-либо подобного: дефицит финансов и цейтнот по времени. Понятно, что воочию узреть мощнейшие в мире линкоры под Андреевским флагом и ему самому было бы по кайфу. Карпышевская мореманская душа и увлекающаяся натура жаждали этого! Но…

Война и ответственность заставляли адмирала Руднева смотреть на вещи под иным углом зрения. И с этого ракурса, как все его любимые кораблики, так и сам военный флот, были лишь инструментами в достижении главной цели реальной политики государства. Применительно к России очевидной и элементарной, как дважды два. На ближайшую перспективу Российская империя должна была всего лишь постараться выжить. Очень постараться! С наименьшими потерями пройдя предстоящую войну невиданного доселе масштаба и напряжения. А если в ее итоге еще и удастся выйти к Средиземке, то это вообще мега-везение или результат заступничества Богородицы.

Увы, избежать мирового катаклизма, отсидевшись в сторонке, для нее не представлялось возможным из-за критически обостряющейся на фоне прогрессирующего «кошмара коалиций» империалистической конкуренции. И очень жаль, что за ближайшие годы даже со знаниями Фридлендера не получится создать оружие, способное предотвратить тотальную бойню гарантией взаимного уничтожения для всех. И правых, и виноватых…

Но даже для решения такой задачи минимум, Российская империя должна оказаться в числе победителей. Не говоря уже о том, чтобы в результате всемирного побоища навариться, улучшив собственное геополитическое положение. В союзе с Германией эта задача решалась попроще. Поскольку на суше русскому «паровому катку» если кто и способен всерьез и долго противостоять, это как раз Михели и Гансы в фельдграу с их вышколенным офицерским корпусом, опирающиеся на инженерно-научную и промышленную мощь Фатерлянда.

Конечно, ценой огромной крови наша армия способна справиться даже с ними. Понятно, при условии, что ее каток будет действительно паровым, а не гужевым, бесснарядопатронным, как произошло в «родной» истории Петровича. А поскольку стопроцентной уверенности в альянсе с немцами даже при нынешних раскладах пока не просматривалось, подготовка и снабжение всем необходимым сухопутных войск оставались главнейшим приоритетом. Тем более, что предсказывать, как развернутся события Великой войны, не рискнет никто.

Отсюда следовал неприятный для нашего флота и его моряков вывод: в ближайшие годы, как раз когда будет принята и начнет исполняться новая российская кораблестроительная программа, когда «дредноутная революция» и «гонка килей» потребуют колоссальных финансовых затрат от морских держав, денег на все аппетиты у не хватит. Однозначно…

Военный флот и сам по себе весьма дорогая «игрушка». Не только новое кораблестроение, но также и обеспечение всего имеющегося: ремонты, учения и дальние походы, содержание личного состава и береговых структур. Вдобавок, в этом отношении наши нынешние потребности разительно отличаются от ситуации, возникшей после Русско-японской войны в известной истории, с Цусимой и сдачей Порт-Артура. Там самураи лишили нас нескольких десятков морально устаревших кораблей, чья боевая ценность в годы Первой мировой оказалась бы «ниже плинтуса», а ежегодные расходы на их содержание «съедали» бы существенную часть бюджета Морведа.

И откуда тогда брать деньги на четырехкорабельные серии дредноутов Балтики и Черного моря, а затем на громадные «Измаилы»? Хороший вопрос. Перед Петровичем эта проблема встала в полный рост, когда он воочию оценил «масштаб катастрофы» во время возвращения Тихоокеанского флота из Токийского залива. В тот умиротворенно тихий, солнечный вечер, когда Руднев с офицерами «Орла» и штаба обозревал растянувшийся на несколько миль «плавучий город» под десятками Андреевских флагов. Русскую Несокрушимую Армаду, которой британцы, адмирал Джон Фишер и инженер Чарльз Парсонс, а также американцы братья Райт, уже подписали смертный приговор.

Тогда, украдкой поглядывая на восторженные лица окружающих, он впервые со всей очевидностью осознал, как трудно будет уже завтра убеждать в полном моральном устаревании большинства из этих стальных красавцев наших моряков, политиков и журналистов. Слава Богу, хоть для Николая Александровича Романова и Степана Осиповича Макарова у него имелись весомые аргументы. Но, как показало не столь отдаленное будущее, если его идея с распродажей и выводом из списков флота существенной части наличных кораблей у Макарова, как и у царя, нашла понимание, то вот с вопросом что, как, почему и почем вместо них строить, все было не столь однозначно.

"Одно из двух: или Сом тонко провоцирует меня, или все то, что Володя по его указке изобразил, на самом деле и есть предмет его мечтаний. Но в любом случае, при нашей следующей встрече мне придется разложить ему по полочкам мое видение Программы. По классам, типам, годам. И по бюджету, естественно. Хорошо пока мы в пути, есть время привести в порядок и систему все идеи-наработки на этот счет. Но Костенко посвящать в мои задумки пока преждевременно. Карандаш в руке держать я пока и сам не разучился. Ну-с… тогда, с чего начнем? С начала, естественно. Пункт первый: большие крейсера. Общая логика проекта и граничные условия.

Что мы имеем: на сегодняшний день российские верфи не в состоянии выстроить капиталшип свыше шестнадцати тысяч тонн. Коротки стапеля. А если на вырост, — узки эллинги. Вменяемого крупнотоннажного кранового хозяйства на них нет. Броневое, артиллерийское, машинно-механическое производства для создания линкоров-дредноутов — сплошные «узкие места». Как по оборудованию и специалистам, так и по планировкам части помещений и их энергообеспечению. Когда бы не Крамп, Захарофф, Крупп и готовность нашего самодержца платить иностранцам за техперевооружение судпрома, можно было бы смело сваливать в деревню писать мемуары и поливать грядки. Поскольку, если Россия через пять лет не сможет строить корабли, сравнимые с известными мне «Нагато» или «Колорадо», браться за гуж линкоростроения вообще не стоит.

При этом наводящий вопрос: нужны ли нам будут подобные сверхдредноуты в принципе? И если да, сколько? Особенно, если учитывать мысли вслух Тирпица и его присных по этому поводу, рассчитывающих, что мы, как союзники, выставим «на доску» как минимум две трети от числа их тяжелых фигур. Но, что очевидно: постройка недомерков, в принципе неспособных противостоять линкорам, которые появятся лет через десять в других странах, — чудовищное преступление перед Россией и послезнанием. Отсюда продавленный через царя отказ от строительства «Златоустов»/«Первозванных». Отсюда замена их на стапелях ледоколами Менделеева, да простит мне многоуважаемый Степан Осипович эту вольность. А вот после…

Тут начинается самое интересное. Только сперва маленькое лирическое отступление. О большой политике и ее логике. О том с кем, когда и почему Российская империя может оказаться в состоянии войны, и какие задачи при таких раскладах должен будет решать ее флот. Поскольку именно под них, под эти задачи, нам предстоит качественно и количественно подгонять и плавсостав, и береговую инфраструктуру. Средства должны соответствовать целям, а не наоборот. При том, что не существует лекарств от всех болезней и универсальных кораблей на все случаи жизни. Сбалансированный флот, максимально отвечающий критерию «стоимость-эффективность-реализуемость» для достижения четко поставленных перед ним военных и политических задач — вот идеал военно-морского строительства к которому необходимо стремиться.

Поэтому в отправной точке линия рассуждений принимается такая. Первым делом мы обязаны уяснить: кто из великих держав критически недоволен сложившимся в мире статус-кво и тенденциями его развития настолько, что дерзнет их изменить силой оружия, по собственному почину развязав большую войну. В которую может быть втянута Россия. И… и список таковых оказывается изумительно коротким! С учетом того, что из него мы только что вычеркнули Японию, в нем остаются лишь три страны. Великобритания, Германия и Австро-Венгрия. Америку в поминальник можно не включать: янки пока намерены играть вторым корпусом и зачинщиком мировой драчки они предпочтут не становиться. По целому комплексу причин. Как не начнет первой войны с немцами и Франция, что также вполне очевидно.

Далее, по порядку: Англия. Ее положение, как экономического конкурента Германии, представляется безнадежным, если просто посмотреть статистические данные по темпам экономического роста. Тут немцы пока уступают лишь Штатам, но в течение десятилетия-полутора и здесь все может поменяться, особенно на фоне новых крупных проектов германцев в Азии и в России.

Англичане объективно проигрывают экономическую гонку. Вероятно, со временем они даже смирились бы с этим, но… второй камень преткновения для них куда страшнее: намерение Вильгельма II для реализации его лозунга «Будущее Германии на морях!» выстроить сравнимый с британским военный флот. И это его «преступное» стремление было недавно документально подтверждено Новеллой к Закону о флоте, практически удваивающей план строительства линейных сил и на треть сокращающей срок службы линкора до его замены новым кораблем. Понятно, что за этим неизбежно последует передел колоний и безудержная внешнеторговая экспансия продукции «Мэйд ин Джерман». А если Лондон вознамерится упорствовать, — Булонская экспедиция «номер два». Перспективка кислая…

И даже если зарвавшийся племянник короля Эдуарда внезапно скушает мухоморов, это ничего не изменит. Поскольку его старший отпрыск вполне разделяет взгляды и устремления папаши, в чем мир смог убедиться во время торжеств в Порт-Артуре и Владивостоке. Но, что особенно печально для британских перспектив, Вилли-джуниор вознамерился жениться на особе Романовских кровей. Поэтому остается единственный, пусть затратный и рискованный вариант — превентивная война. Причем, не ранее того момента, когда герр Тирпиц выстроит флот Рейха примерно на две трети от задуманного. Раньше британцы не ударят. Их устраивает, что немцы меньше потратят на армию, галлам будет попроще. А позже… Позже будет поздно. Простите за тавтологию.

Но! Но тут, как говорится, важны нюансы. Политически все нужно обстряпать так, чтобы именно немцы или их союзники австрийцы, оказались зачинщиками свары. Поскольку договор Хэя-Пауэнсфота с американцами и «Сердечное согласие» с галлами подразумевают оборонительные союзы. Первый против немцев и русских, второй против немцев. Для полной же уверенности в успехе, надо и московитов вовлечь в Антанту. Тогда центральные державы будут окружены, изолированы и, по методичке большой стратегии, обречены на поражение. Исходя из такой логики, Лондон не вписался в нашу драку с самураями, де факто сдав своего формального азиатского союзника.

А что же Германия? С точки зрения той же большой стратегии, если никакого окружения и изоляции Второго Рейха не случится, тем более, если Санкт-Петербург в ответ на происки британцев вступит с Берлином в альянс, война немцам не будет нужна от слова совсем. Германия в ходе вполне мирного соревнования за пару десятилетий «сделает» Альбион по очкам, а затем принудит островитян «проглотить» передел французских, португальских и бельгийских колоний в пользу хозяев Потсдамских дворцов. Возможно, Британия в итоге даже продаст германцам кое-что из собственных заморских территорий.

Другое дело, что нынешних заправил в Лондоне, как и в Вашингтоне, кстати, подобный ход событий совершенно не устраивает. К сожалению, кайзер в силу его темперамента, характера и менталитета, может неожиданно «повестись» на ту или иную англо-саксонскую провокацию. Поэтому: Тайвань пишем, Балканы в уме.

Среди особенностей мировоззрения германского венценосца есть форменная Ахиллесова пята для политика мирового масштаба: его пунктуальная, рыцарская верность заключенным союзам. В первую очередь — договору с Австро-Венгрией, персонифицированному для Вильгельма II в лице Императора Франца-Иосифа, которого он обожает и боготворит чуть-ли не как родного отца. В отличие от родителя собственного, к которому ни искренней любви, ни сыновней почтительности, любимый внук основателя Второго Рейха не питал. Почему? Возможно, определенную роль сыграло влияние Бисмарка, под которым нынешний кайзер пребывал в юные годы. Или дело было в излишних строгостях со стороны родителей при воспитании больного мальчика в детстве, но… Что выросло, то выросло, как говорится.

И, наконец, Австро-Венгрия. Чьи предсмертные конвульсии и ввергли наш Мир в чудовищную катастрофу с миллионами жертв. «Лоскутная держава», умудрившаяся утянуть за собой в небытие три великих империи. Германскую, Российскую и Османскую. То, что Австро-Венгрия Габсбургов обречена, было ясно любому дальновидному политику уже на следующий день после роковых выстрелов в Майерлинге. Но вовсе не мадьярская спесь или славянский сепаратизм стали корнем ее катастрофы, а появление за троном Франца-Иосифа его племянника Франца-Фердинанда. Став кронпринцем, эрцгерцог задумал глубокое реформирование «Двуединой» в некие Имперские Соединенные Штаты. Во-первых, за счет жесткого и решительного окорота венгерских амбиций. А во-вторых, за счет придания почти равноправного статуса с собственно Австрией ряду прочих национальных территорий Империи.

Утопия, конечно. Не думал же он, что австрийские немцы будут от этого в восторге? Особенно титулованная знать. Но… Поймите: ну, хотел человек, искренне любящий жену и детей, видеть старшего сына если не императором, то королем! Пусть Чехии и Богемии. Если из-за формального мезальянса эрцгерцога, восседающий на троне бессердечный старик лишил его потомков права на Австро-Венгерский престол.

Говорят, что история не имеет сослагательного наклонения. Но что-то подсказывало Петровичу, что пристрели некто Гаврило Принцип не Франца-Фердинанда в Сараево, а одного дряхлого, но чертовски живучего маразматика в Вене, и… И представляющаяся для британского истеблишмента абсолютно необходимой и своевременной, а для элиты Америки и мировых финансистов-кукловодов более чем целесообразной, Великая война осенью 1914-го могла не вспыхнуть… Или не что-то подсказывало, а кто-то? Помнится, на эту тему как-то вскользь в одном из их разговоров проехался Василий…"

Но как-то все будет теперь? Гадать на кофейной гуще бессмысленно. Раз война решена, повод найдется. А в том, что при создавшихся условиях кризис возникнет скорее раньше, чем позже августа 1914-го, их с Балком мнения совпадали. И это означало, что на стабильное военно-морское строительство России отпущено в самом лучшем случае лет шесть-семь. При том, что на старте мы имеем судпром, тотально не готовый строить артиллерийские корабли уровня дредноутов. Что уж говорить про быстроходные «супера», которые должны стать становым хребтом линейного флота в будущей войне. Эти шесть-семь лет и есть главный объективный ограничитель русских планов. Поскольку вступать в дело с нашими наиболее мощными кораблями на стапелях, для страны без «бесконечных золотых патронов» верный путь к катастрофе.

И казалось бы: самое время сконцентрироваться на асимметричном ответе. На том, что дешево и сердито в сравнении со стадами супер-дредноутов, однако позволяет вполне эффективно с ними разбираться. Но… На сцене появляется новый фактор — интерес союзника! В том, что Германия необходима России для ее реформирования и модернизации, Петровича убеждать не требовалось. Он и сам в этом не сомневался. Однако, за все приходится платить. И долями в уставниках, правом на эксплуатацию российских недр, пахотных земель и нашей дешевой рабочей силой, от Рейха не откупишься. Там умеют считать свой интерес. А интерес у кайзеровской Германии глобальный.

«Слава Богу, после нынешнего исхода русско-японской драчки, немец готов азартно зациклиться на заморских владениях и трезубце Нептуна, а не на „Дранг нах Остен“. Что уже подтверждено подписанными у Готланда договорами. Вот только для этого ему понадобится не помощь рядового пехотного Вани. С французами и британцами на полях от Рейна до Луары германская армия и БГШ сами справятся. А понадобится ему союзный русский флот. Как важнейшее слагаемое мирового военно-морского уравнения. Потому отказ царя от строительства новейших линкоров Вильгельм, Альфред и иже с ними, не долго разбираясь в наших побудительных мотивах, воспримут как предательство. Что вскорости и вернет все на круги своя в этой истории, как однажды уже было в нашей. К вящей славе и удовлетворению англо-американских заправил с их инвесторами…»

Таким образом, «Прокрустово ложе», в которое ему необходимо было вписаться со всеми хотелками, выглядело так. С одной стороны, им отпущено максимум семь лет на все про все. С другой, необходимость начинать постройку первой серии новых капитальных кораблей уже завтра, не ожидая коренной модернизации верфей. С третьей, приходилось быть готовым к финансовым ограничениям, что побуждало четко ранжировать цели и приоритеты по важности и срочности.

Хотя в том, что придется пожарным порядком закладывать первую четверку линейных судов, сомнений не было. Это нужно не только флоту и промышленности, это необходимо для большой политики. Оставалась лишь сущая безделица: придумать, как извернуться, чтобы лет через семь-десять корабли эти оставались в первой линии, имея характеристики под стать своим новейшим противникам. И когда Петрович в памятном разговоре с Балком впервые ввернул термин «Могамизация», вообще-то редко чему-либо удивляющийся Василий невольно сделал круглые глаза и попросил: «Давай-ка, отсюда, поподробнее, плиз…»

* * *

По отношению к флоту Микадо, мореманские пристрастия Петровича были весьма противоречивы. Он слыл на Цусимском форуме яростным японофобом во всем, что касалось периода Русско-японской войны. Но при всем при этом — одним из самых рафинированных японофилов, применительно к временам Тихоокеанских баталий Второй мировой. Правда, сам он никакого диссонанса не ощущал. И объяснял столь удивительный контраст душевной болью за разгром русского флота в первом случае, а во втором — неприятием того, как изумительно, по восточному каллиграфически красивые, сильнейшие в мире по индивидуальным тактико-техническим данным корабли, были тупо, бездарно угроблены флотоводцами Страны Восходящего Солнца в серии жестоких поражений, преследовавших японских моряков от Мидуэя с Гвадалканалом до последнего похода линкора-камикадзе «Ямато» к Окинаве.

Конечно, бывали и у них успешные сражения. У острова Саво или архипелага Санта-Круз, например. Был хрестоматийный Пирл-Харбор. Но… Как раз эту операцию Петрович и считал за первопричину японской катастрофы на море в той войне, приватно называя командовавшего Соединенным флотом адмирала Ямамото «азартным самоубийцей». Прав ли он был? А вот сами рассудите…

Япония имела промышленный потенциал, уступающий американскому раз в двадцать. Долгий военный конфликт между ними просто обязан был закончиться победой США. Но только у всякой войны есть еще одно измерение, человеческое. В том числе выражающееся в способности общества терпеть огромные жертвы. Предел выносливости древнего японского народа был объективно выше такового у американцев, — молодой, скороспелой нации, воспитанной на культе свобод индивидуума. Но что же сотворил Ямамото, хорошо знающий американские возможности и прекрасно понимающий: если не закончить схватку с США приемлемым миром за полгода, разгром неминуем?

Он притопил в Жемчужной гавани атолла Оаху уже устаревшие американские линкоры, не уничтожив львиную долю их профессиональных экипажей. А если бы вместо этого «бей-беги» японский флот реализовал свои главные наработки трех предыдущих десятилетий — двухдневную Цусиму «некст генерейшн» где-нибудь в водах Филиппинского архипелага — еще до начала линкорной баталии проредив в торпедном бою ночью, а также корабельной и базовой авиацией, неизбежно прибывший туда «на разборки» американский флот? В открытом море.

В этом случае потери янки в моряках и, что крайне важно, в их числе и в палубных летчиках, запросто могли превысить десять тысяч человек! Такая катастрофа заставила бы США задуматься о немедленном прекращении войны, как в свое время Цусима заставила Россию. Громадные потери кадрового состава ВМС для государства по тяжести несоизмеримы с уничтожением или порчей больших железных коробок с пушками. А ведь все дредноуты — жертвы Пирл-Харбора — кроме двух, были оперативно подняты, отремонтированы и уже через каких-то полтора года долбили самураев на побережьях островов и атоллов во время американских десантных операций.

Конечно, адмирал Ямамото был одним из первых флотских военачальников, еще в начале 1930-х прозорливо пришедших к пониманию роли морской авиации, и в первую очередь — палубной, как «могильщика линкоров» в грядущих сражениях флотов. Конечно, это именно он впервые продемонстрировал всему миру, на что способны авианосцы и их самолеты при массированном применении: все-таки, успехи «Свордфишей» в Таранто и во время охоты на «Бисмарка» не были столь масштабны, как по количеству задействованных сил, так и по своим последствиям. Но как раз последствия атаки Пирл-Харбора привели Петровича к мысли, что Исороку-сан, несомненно, один из выдающихся адмиралов Страны Восходящего Солнца, будучи вполне подкованным геополитиком и прекрасным флотоводцем-тактиком, как стратег объективно уступал противостоящим ему Кингу и Нимитцу. Увы, в сравнении с их американскими штабами, японский морской Генштаб также получил по итогам Тихоокеанской войны «неуд».

Но зато японский судпром и разработчики боевых кораблей эпохи Второй мировой свою «четверку с плюсом» заработали честно. Их линейные корабли типа «Ямато», последние типы тяжелых крейсеров, авианосцев и эскадренных миноносцев, без сомнения являлись лучшими в мире представителями своих классов. А гигантские подлодки-авианосцы и авиаматки — носители карликовых субмарин просто не имели иностранных аналогов. Добавьте к этому еще выдающиеся кислородные торпеды и непревзойденные в первые два года войны типы самолетов. Ночные бинокли, внутрикорабельную связь на электретах и много-много чего еще интересного…

Тогда, почему не «пять»? Спросите вы. Если вынести за скобки японское отставание по радарам и радиовзрывателям для снарядов зенитных орудий, автоматизированным «директорам» управления артогнем, была еще и история с миноносцем «Томодзуру», когда из-за его опрокидывания на маневрах во время тайфуна, пришлось экстренно увеличивать ширину корпусов, принимать балласты и усиливать прочностные связи на десятках уже готовых и строившихся кораблей. Очень уж хотелось японским адмиралам «впихнуть невпихуемое» в формате максимума оружия при минимуме водоизмещения плавсостава. И преуспели они в этом так, что несколько типов новейших миноносцев, эсминцев, крейсеров и авианосцев сходили со стапелей с угрожающим катастрофой занижением остойчивости. Но дело тут было не только в банальном азиатском коварстве. Вернее, не столько.

При непосредственном участии уже упомянутого Ямамото, Империя Микадо согласилась на существенные ограничения по количеству и тоннажу своего флота, навязанные ей англо-американцами в Вашингтоне по договору 1920-го года. Чтобы как-то минимизировать последствия этого, в Токио решили, что каждый японский корабль должен быть заведомо сильнее зарубежных аналогов-одноклассников, при этом «съедая» минимум из возможного от разрешенных договором суммарных тысяч тонн.

Отсюда и весьма затратные глубокие модернизации в 1930-х многих кораблей, находящихся в строю. Отсюда и заранее, еще на стадии проектирования, заложенные для строящихся боевых единиц будущие модернизации, в первую очередь касающиеся усиления вооружения, вплоть до перехода его носителя в другой класс. Например, из быстроходной базы подводных лодок в легкий авианосец. Или же из заурядного легкого крейсера в торпедный, с чудовищной батареей из пяти четырехтрубных торпедных аппаратов на каждый борт. Отсюда, наконец, и прямой подлог официальных данных о тоннаже всех новых и модернизированных линкоров, авианосцев и крейсеров, ставший абсолютно беззастенчивым после изгнания страны из Лиги Наций.

И одним из ярчайших примеров такого перехода кораблей из класса в класс, были крейсера типа «Могами». Формально, «по пачпорту», спроектированные и строившиеся как легкие крейсера с мощным для своего класса артвооружением из пятнадцати 155-милиметровых универсальных пушек в пяти трехорудийных башнях, во Вторую мировую они вступили уже с новыми двухорудийными башнями, несущими по паре восьмидюймовок каждая. Что автоматически переводило эти корабли в класс тяжелых крейсеров, увеличив их число на четыре киля в сравнении с разрешенным по Вашингтонскому договору.

Но «пущенный в народ» Петровичем термин «Могамизация», по отношению к тому, что он задумал в отношении первой по окончании войны на Дальнем Востоке серии капитальных кораблей, подразумевал нечто заведомо большее, чем то, что провернули в известной ему истории японцы со своими крейсерами этого типа.

Понятно, что промышленность России была пока абсолютно не готова к постройке чего-то, приближающегося по своим тактико-техническим характеристикам к «Эрзац "Йорку», недостроенному последнему линейному крейсеру германцев, а точнее, к первому быстроходному линкору. Или к «Нагато» с «Мэрилендом», в известной Петровичу истории заложенным на верфях Японии и США в роковой год двух революций, погрузивших нашу страну и ее народы в пучину невиданного доселе братоубийственного хаоса.

Правда, к созданию турбинных или турбо-электрических гигантов под тридцать тысяч тонн стандартного водоизмещения с 16-дюймовыми орудиями в 1905-м году не мог приступить никто: ни англичане, ни немцы, ни японцы, ни американцы. Поскольку Фишеровский «Дредноут», давший своим появлением старт самой знаменитой в истории гонке вооружений и технологий, еще только строился. К тому же, если Великая война здесь разразится раньше, возможно, что до выхода на арену подобных последним японским и американским «суперам» стальных чудовищ дело вообще не дойдет.

Тем не менее, готовиться к встрече с таким противником необходимо. И понятно, что с помощью крейсерской субмарины или палубного торпедоносца решить эту проблему по методу Давида в отношении Голиафа будет гораздо проще. Однако, по вышеозначенным причинам, а также потому, что яростная «линкорная гонка» всех прочих крупных мировых игроков для России, с точки зрения его послезнания, объективно выгодна, отказаться полностью от ввода в строй новых линкоров не представлялось возможным. А раз так, значит надо постараться «и на елку залезть, и попку не поколоть». А именно: удовлетворив союзника, показать вероятным противникам, что «мы, как все», но при этом угрохать на дредноутостроение лишь разумный минимум-миниморум затрат.

Поскольку линкоры — артиллерийские корабли, самый первый вопрос, на который Петровичу предстояло ответить: какие пушки должны будут на них стоять? Хотя… тут-то ему и придумывать было нечего! Ибо — домашняя заготовочка: в шкуру Руднева он угодил уже вполне убежденным в том, что для решения любых мыслимых «линкорных» задач периода Первой мировой нам достаточно лейнированной 14-дюймовки в пятьдесят калибров длиной с надежным и быстрым затвором. Проблема была только в том, как исхитриться втиснуть не меньше восьми таких стволов в пароход 1905-го года закладки. «В лоб» эта задача не решалась.

Балтийский и Адмиралтейский заводы пока способны на строительство корабля максимум под семнадцать тысяч тонн водоизмещения при его длине не более ста сорока метров. Черноморские, в Севастополе и Николаеве, не смогут даже и этого. Объективные граничные условия позволяли построить пару линкоров типа американского «Мичигана» с восемью двенадцатидюймовками в четырех башнях и скоростью типового броненосца начала столетия в восемнадцать узлов. Или нечто, с более мощной энергоустановкой, но максимум с тремя башнями главного калибра. К 1914-му году оба варианта выглядели бы рахитичными. Выбрасывать время и деньги на подобные эксперименты Петрович считал недопустимым.

Но! У медали была оборотная сторона: прямо сейчас взять, да и развернуть строительство кораблей, которые окажутся объективно сильнее британских «Дредноута» и «Инвинсибла», также ошибочно. Это подстегнет гонку калибров, размеров, скоростей. И в результате к сверхдредноутам, вроде вышеупомянутых «Нагато» и «Мериленда», англо-саксонские флоты придут уже лет через семь, а не через пятнадцать. А если осторожничающий и считающий каждый пфенниг Тирпиц еще и засидится на старте со всеми вытекающими?.. Короче, такой расклад не устраивал. Категорически. И что же оставалось делать? Естественно, мудрить!

* * *

И уж он намудрил. Да, так, что в тот самый момент, когда Петрович бодро и азартно завершил изложение своего плана «Z» первой живой душе в этом мире, реакцию означенной души искренне и беспощадно отразили глаза Василия Балка. Хорошо, пальцем у виска не покрутил… В воздухе на несколько секунд повисла наэлектризованная тишина, а затем его товарищ по несчастью, собутыльник и куратор как-то подозрительно тихо и вежливо осведомился:

— Петрович, друг мой… Скажи, ты это все на полном серьезе? Или вторую бутылку Шустова мы открыли напрасно?

— Хм. И что тут непонятного?

— Просто это никакая не «Могамизация». Как я понял, япошки переделали эти свои пароходы один раз. Поменяли башни и их подбашенное хозяйство, и все. А ты ЧТО предлагаешь? Переделывать четыре линейных корабля, ну, или крейсера, аж ТРИ раза⁈ Ты в своем ли уме, миленький? Будь тут самодержавный Петр Великий на хозяйстве, оно, может, и прокатило бы. Но у нас — «кузен Ники». А при нем еще, нашими стараниями, Дума скоро будет. Ты как эти антраша через парламент протаскивать намерен? Ведь, по итогу, тебя или во вредители запишут, или в казнокрады, или в психи. Что тебе лучше? Выбирай.

— Ты, как я понимаю, относишь меня к психам?

— Относят санитары, Петрович. Ну-ка, напомни, сколько раз я тебе говорил: предпочитай простые решения красивым?

— Пару раз было…

— Не «пару раз», Петрович. А минимум четыре. Могу напомнить когда и по какому поводу. А тебе, хоть кол на башке теши! Что, разве повременить полгодика, а за это время привести в божеский вид три открытых стапеля и привезти от Круппа несколько больших кранов, не проще?

— И сразу начать строить «чудеса» в двадцать пять килотонн? Может, еще и с 16-дюймовками? Ты хоть ответку от бриттов и янки представляешь? Да, они к тому самому 1912-му, выкатят монстриков такого пошиба, что им же в нашем 1920-м и не снились. Поэтому нам надо сперва заложить не линкоры, с ними из-за особенностей обводов корпуса ничего путного уже не провернешь, а именно большие крейсера. Которые по облику будут не «олл биг ганами», а переходным типом, вроде «Курамы», которую парни Захароффа уже рисовали, когда мы окучили сына турецкоподданного со своим заказом и всеми прочими предложениями. От которых он не смог отказаться.

Только в нашей истории пароходик этот англичане спроектировали для японцев с двухорудийными башнями ГК, а мы выкатили Виккерсовским умельцам требование разместить трехорудийные. Отсюда лезет соответствующий рост тоннажа, плюс четырехвальная силовая установка из двух паромашин и комплекта турбин Парсонса. Причем, большие объемы помещений для машин мы задаем на вырост, хотя всем рассказываем про дополнительные выгородки на случай аварии турбин или паропроводов. Ну, опасаемся мы проблем с новациями. Не столько из-за недоверия к самим механизмам, сколько из-за нашей собственной криворукости. Имеем право, или нет? Особенно на фоне «хождения по мукам» машин и котлов моего «Варяга»…

Но всем понятно, полагаю, что даже в таком виде эти пароходы не ровня Фишеровским?

— Понятно-то, оно, понятно. Вот только не надо передергивать: про «супера» с 16-дюймовками я тебе никогда и ничего не говорил. Но откуда ты взял ТРИ трехорудийных башни на момент закладки. Или я что-то не так понял?

— Конечно, три! Три голубушки!.. Только тут, во-первых, речь не идет о модернизации готового корабля. Эти изменения в проекте пройдут в самом начале стапельного периода. И повод для наезда на Захарофа у нас железобетонный. Знал, зараза, про восемь стволов на их «Инвинсибле», а вовремя не предупредил. И что теперь? Наш «Рюрик Второй» получится слабее британца на два орудия главного калибра и на три узла тихоходнее? «Хромая утка»? Ну, нет! Так дело не пойдет, джентльмены. Перепроектируйте! Чтобы встала еще одна, третья башня с двенадцатидюймовками, пусть вместо четырех бортовых с промежуточным калибром. Размеры и обводы корпуса строящегося корабля это вполне позволяют. Ну, а во вторых, доплатим маленько, чтобы не артачились. Зато так, хотя бы по артиллерии линейный крейсер Фишера наш не переплюнет.

— Ладно. Тут особых проблем не вижу. Но ты же десять минут назад заявил, что в строй корабли войдут уже с ЧЕТЫРЬМЯ башнями главного калибра. Не так ли, любезнейший? — подозрительно прищурился Василий, — Не оговорился, часом?

— Ни разу не оговорился. Так, дражайший. Именно так! — невозмутимо парировал Петрович.

— Да? А как и откуда у тебя четвертая вырастет⁉ Во время достройки наплаву? Это фантастика. Значит, еще на стапеле все будет под нее подготовлено. Просвети-ка меня, тупенького, каким образом она у тебя впишется в имеющийся корпус, уже торчащий носом за торец эллинга Балтийского завода до самой стены котельной? И под каким соусом это все будешь подавать проектировщикам Виккерса? После того, как им разок по твоей милости пришлось уже перекомпоновывать строящийся корабль?

— Как я понимаю, с тем, что на новом стапеле Адмиралтейской верфи на Галерном островке, что выстроили после пожара «Витязя», мы вполне способны закладывать корабли длиной под двести метров, ты согласен?

— Вопросов нет.

— Это радует. На Балтийском, да: там есть проблема. Но Ратник новую котельную уже начал строить три месяца тому как. Так что это узкое местечко мы разошьем. На Черноморских заводах горячку можно не пороть, сперва давай дождемся результатов поездки на наши юга мистера Крампа. Но первые два киля по любому закладываются в Питере. И хотя пока решение по следующей паре не принято, я буду настаивать на столичных заводах, по мере освобождения стапельных мест. Причин тому несколько, позже разжую тебе по пунктам, что, когда и почему.

Теперь об окончательном проектном виде линейных крейсеров типа «Рюрик"2, какими они будут приняты флотом. Только сперва тебе, для общего понимания, один нюансик. Вот ты, Василий, узнав подробности моей задумки, записал некоего графа Руднева-Владивостокского в шизики. Но Государь Император Николай Александрович — знаешь такого, я надеюсь, — он не только руками и ногами за идею с "накруткой» первой серией наших крейсеров-дредноутов еще на стапеле, благо Вадик просветительскую работу на эту тему провел. Наш самодержец еще и лично поучаствует во всем этом. Выступив в роли смертельно обиженного тем, что его новые суперкорабли оказываются по артиллерийской части слабее британского «Дредноута». По весу носового залпа даже в два раза! К тому же, у британца пять башен, а у нас — три. И у него одним удачным снарядом можно выбить из игры лишь два ствола, а у нас — треть всей арты главного калибра.

Так что под топот августейшего сапожка придется нам с Виккерсом дорабатывать пароходы на стапеле. Чтобы втиснуть в корпус еще одну линейно-возвышенную башню. Нос пароходу придется удлинять… Знаю, поплывут сроки. И конкретно. Да, дополнительные затраты. Да, машины и котлы те же самые, проектные. Следовательно мы потеряем минимум узла полтора полного хода. Но! В итоге мы получим изделие с огневой мощью «Гангута» из нашей с тобой истории. И не в 1914-м, а уже в 1907-м! Или максимум на год позже. Причем изделие это будет вполне пригодно для дальнейшей «Могамизации» по механической части, поскольку я эту опцию держу в уме постоянно и прослежу, чтобы подкрепления корпуса, погоны башен и подбашенные отделения позволили ее провести относительно безболезненно. А не одну лишь замену башен ГК с «трешек» на «двушки», прирастив калибр стволов на два дюйма.

— Ладно. Если Ники обещал помочь со стапельными переделками… черт с тобой: убедил. Соглашусь, что в принципе, это исполнимо. Хотя, нафиг не нужно. Для вундерваффе тебе достаточно будет девяти скромных двенадцатидюймовок, но с лучшими в мире снарядами и лучшей в мире точностью стрельбы. Плюс революционная для своего времени система наводки и целеуказания, возможность уверенно поражать противника в палубу уже с пяти миль за счет комбинации зарядов. И учиться, учиться и еще раз учиться! А это значит: производство лейнеров и стволов для замены угробленных на учениях, отработка массирования огня эскадры. В конце концов у нас-то и Цусима, и Ютланд, показали, что главная задача линейного корабля не пулять снарядами в сторону противника, а попадать в него. Не сам ли мне это с пеной на клыках доказывал? Не позабыл?

— Обижаешь…

— Но, Петрович… КАК⁉ Объясни мне, как ты при модернизации со сменой всех башен главного калибра на четыре спарки с четырнадцатидюймовками, получишь на выходе еще и прирост скорости полного хода на четыре узла? Ты меня не держи за лоха, пожалуйста. Или думаешь за три-четыре года каким-то святым духом газотурбинные энергоустановки освоить?

— Да, Бог с тобою, Василий! Маниловщиной я не занимаюсь. Просто мы разрежем наши пароходики пополам, вставим секцию для расширения котельных… Новые котлы, новые турбины, и… будьте любезны: вот Вам искомые двадцать шесть узлов.

— Чо? Не въехал… То есть, как это — «разрежем»? На половинки, имеешь ввиду? — по ошарашенному виду Балка Петрович понял, что подобной кораблестроительной наглости от него Василий никак не ожидал.

— Ну, а что тут такого? Э-ка невидаль! Немцы свои «Беовульфы» именно таким образом модернизируют. Были бы для этой операции подходящие доки. Потому я и «зациклился» на доковом хозяйстве, как ты недавно выразился, что возможности базы судостроения и судоремонта — на девяносто процентов ключ к эффективности и успеху флота. На взгляд человека, далекого от судостроения, мы сможем творить поистине фантастические метаморфозы с плавсоставом, если наш судпром будет иметь в достатке мощностей и обеспечен всем необходимым.

— Одно дело — фантастические, другое — шизофренические. Прости за каламбур… Эх, рановато я тебя одного оставил во Владике. Если бы знал, никогда не дал бы тебе замутить всю эту хрень… Все. Молчи и слушай, великий комбинатор.

Да, я не профессионал в морских делах и в кораблестроении. Но кое-какие азы общей стратегии себе представляю. И, уж можешь мне поверить, все эти «дерганья» с «невпихуемым впихуемым» никого еще до добра не доводили. Кстати, можно и на примерах. Взять, хоть твой любимый японский флот перед Второй мировой. Конечно, специально я этой темой не интересовался, но пару мемуарчиков интересных в свое время прочитал. И вывод сделал такой: на все те миллионы йен, что они угрохали в масштабные модернизации кучи своих дредноутов и крейсеров, можно было запросто выстроить пару-тройку тяжелых авианосцев с авиагруппами, а еще развернуть в стране программку, типа сталинской «Комсомольцы на самолет!»

От того, что старые линкоры у самураев стали на пару узлов быстроходнее, а на твоих разлюбимых «Могамях» вместо шестидюймовок появились восьмидюймовки, ни одного победного сражения у Соединенного флота не прибыло. Эффект от этих модернизаций — ноль! А теперь прикинь, как могли бы пойти их дела, если бы деньги тратились на нечто иное. Как и в хрестоматийном случае с «Ямато»: вместо одного такого безразмерного «белого слона», им можно было запросто выстроить и оснастить авианосную дивизию.

А дальше — простая арифметика отказа от модернизационной чехарды и пары суперлинкоров, которые пригодились по жизни самураям ака Великая китайская стена или египетские пирамиды. Который дал бы им как минимум шесть тяжелых авианосцев типа «Зуйкаку» с авиагруппами и прочими причендалами. Как тебе? Так что, на будущее, — не возводи все их достижения и рекорды в абсолют. Лучше вспомни-ка, почему ко второй половине Тихоокеанской войны обыкновенная американская торпедка крушила корабли ничуть не хуже, чем хваленые, громадные самурайские «Лонг лэнсы» с гораздо большим весом БЧ?.. Правильно. Потому, что «торпэкс». А, значит,- мой любимый гексоген…

Ширше смотреть надо, мой дорогой. Ширше… Если уж ты зациклился непременно на четырех башнях, что тебе помешало сразу задать Виккерсу работу над проектом линкора с двенадцатью двенадцатидюймовками? Пусть даже с паромашинами и ходом в 19 узлов? Которые со временем, если припрет, аккуратно поменять на турбины, а котлы на высоконапорники, не ковыряя зубилом и ломом весь корпус? Ни-че-го!.. И Фишера нашего разлюбезного мы этим не спугнули бы. Да, у нас два лишних ствола, но у него — три узла хода в плюсе. Так что с его точки зрения «Дредноут» прогрессивнее и круче. Тем более, что трехорудийных башен никто в мире не делает. И скорее всего русские с этой штукой намучаются и потеряют кучу времени. А если еще рассказать ему про полное бронирование проекции борта тонкой броней, как на реальных наших «Севастополях»…

Мы же по ходу пьесы зададим Дмитрию Ивановичу вектор в работе со снарядной начинкой и разновесными зарядами. И сразу начнем проектировать башни и станки орудий под сорок пять градусов возвышения. А еще — аэродинамика нового снаряда. А еще — про делишки Поллена и Дрейера не забыть. Про длиннобазисные дальномеры и организацию ПУАО. И тогда, любезный мой граф, очень большой вопрос: а нужны ли нам вообще будут все эти сверхкалибры? Вот он, русский асимметричный ответ в сфере бревноутостроения. Вменяемый и реалистичный. Разве не так?

Короче, завязывал бы ты с этой своей труффальдинистостью. Не нужно пытаться услужить одновременно трем господам: и нам вменяемый флот выстроить, и немцам задницу подлизнуть, и бриташек не спровоцировать. Пункт первый — вот он, твой наиглавнейший интерес. Все же остальное — по мере возможностей. А это значит, что? Это значит, что наша с тобой задача добиться безусловного первенства России в качестве и эффективности средств поражения. Будь то мины, торпеды или иное подводное оружие, снаряды, авиабомбы, РСы или диверсы с их средствами доставки и вооружением.

При этом мы знаем и понимаем, что тяжелые артиллерийские корабли для нас — лишь один из дальних приоритетов. Если не самый последний. А до него: средние и крейсерские подлодки, авианосцы с их самолетами, суперэсминцы, различная над- и подводная кусачая мелочь, морпеховский спецназ, плюс еще рыболовы и торгаши двойного назначения.

И нам при всех мыслимых раскладах нет необходимости озадачиваться проблемой «проекции силы» за океан. Конечно, если у кого-нибудь со временем голова не закружится от успехов, и на Певческом или повыше вспомнят про Аляску или Гавайи. Но на мой узкопрофессиональный взгляд, океанский флот России противопоказан. Мы должны быть непобедимы в наших морях и у своих побережий. И здесь японская идея фикс втиснуть максимум вооружения в минимум тоннажа мне весьма импонирует, если вынести за скобки и выкинуть все, что крупнее легкого крейсера. Мины, торпеды, люди-лягушки громадных плавучих платформ для своего размещения не требуют. А средних размеров остров — вообще непотопляемый авианосец. И не буравь меня глазками. Думай о серийном, поточном производстве кусачей, смертельно ядовитой мелочи. Надводной, подводной и летающей. Все остальное вторично…

Но. Допустим… Если я даже и соглашусь с твоим желанием сварганить четырехбашенную посудину. Теоретически… — Василий задумчиво уставился куда-то в угол, над головой Петровича, — Хотя бы для того, чтобы этим делом хорошенько подхлестнуть англо-германскую «линкорную гонку». Пусть богатые мальчики побольше тратят денег, ресурсов и времени на свои стальные муравейники. Но так ли они нужны России? Тем более, что в наших реалиях могут запросто оказаться инкубаторами для революционных отморозков и их идей?

Помни об этом. Дума, реформы, это все замечательно. Но пока наш народ реально не почувствует улучшений в жизни, не увидит перспектив для детей, горючего материала для господ-агитаторов будет предостаточно. А я, между прочим, говорил тебе, что впрягся во все это безнадежное дело с одной-единственной целью: не позволить нашим прадедам скатиться в братоубийство, приведшее к тому, что к 21-му веку Россия придет с таким же почти населением, как и к 20-му. А ведь могла запросто нарожать и прокормить минимум полмиллиарда русских и прочих наших соотечественников.

Так что, по роду профессиональной деятельности, мне вообще-то нужно было бы запретить все это бревноутостроение «во веки веков, как не соответствующее королевской чести», — Василий впервые с начала этой их заполуночной беседы рассмеялся, — Кстати. Не забыл, откуда это?

— «Тридцать первое июня»?

— Точно. Эх… а ведь так и тянет иногда посмотреть какую-нить стоящую киношку на сон грядущий… Ладно, долой грусть-лирику. Короче, Петрович: не вижу я абсолютно никакого смысла в подгонке первых наших дредноутных капиталшипов под стандарт одной линии с германским флотом. Пусть бы ходили себе по Маркизовой луже на скромных девятнадцати узлах. Не захотят таких к себе герры-фоны: и слава Богу! Зато будет кого выставить для охраны минно-артиллерийской позиции у столички в Финском заливе. Или даже у Владика…

Хотя… Если уж ты так загорелся идеей получить к часу «Х» только «супера», не считаясь с затратами, пускай оно будет. Если, конечно, Коковцев для всей этой чехарды модернизаций деньги даст. В чем я лично не шибко уверен, — неожиданно сменил гнев на милость Василий, — В конце концов, может получиться и так, что до большой войны только четыре новых линкора нам и дадут построить. И то бы — слава богу! Мы предполагаем, а деятели в Лондоне располагают. К сожалению.

Ладно. Могамизируй, черт с тобой. Только с Дубасовым и Макаровым все тщательно перетри, чтобы разыграть спектакль как по нотам. Давить через Николая на них не вздумай. И вообще — меньше резких движений в Питере на первых порах. Война пока окончена, приоритеты в сферах сместились. Будь осторожен, короче. И если почувствуешь вероятность утюга на пузе, дай знать немедленно. Все ясно и понятно?

— Ясно, товарищ начальник.

— Правильный ответ. Похвально-с, ваше сиятельство… Да, кстати, Петрович, а что это еще за тема всплыла про форт для защиты Финского залива на насыпном новом острове почти у Ревеля? Разве реальных «Красных горок», «Серых лошадей» и прочего фортового хозяйства перед Кронштадтом там, у нас, было недостаточно? Тем более, в нынешних-то условиях, когда ихний кайзер нашему царю, вроде как «друг, товарищ и брат»?

— А это, Василий, еще одна моя хитрая многоходовочка. Но, поскольку, ты и от первой явно не в восторге, есть ли смысл тебе рассказывать про вторую? Как пить дать, опять всю гениальность мою охаишь и шизиком обзовешь. Тем более, эта вторая, кое в чем прямо связана с первой.

— Вы, товарищ граф, хвост-то трубой на меня не поднимайте. Контрпродуктивно. Колись, давай, если уж обмолвился, гений. Эх, кабы ты только знал, как мне твои разные выкрутасы… — Балк выразительно провел ребром ладони по горлу — в печёнках сидят. Не смей впредь никаких глобальных инициатив запускать не посоветовавшись со мной. Повторяю: это не просьба или рекомендация. Уговоры и советы ты хронически не воспринимаешь, забронзовел. Это — приказ! Мне лишние траблы на наши задницы не нужны.

— Ладно. Понятно все. Я ведь потому с тобой и советуюсь. Короче, про то, что Либаву мы демилитаризуем, и про общий замысел Ревель-Гельсингфорской оборонительной минно-артиллерийской позиции, мы с тобой, хоть и на бегу, но как-то уже говорили. И что основой ее станет Нарген — Поркалла-Уддский крепостной район, ты не забыл, конечно.

— Допустим. Но причем тут новый остров?

— При том, что при всей красоте и широте задумки, как я по карте карандашиком и циркулем не водил, с артиллерийской составляющей как-то хиловато получалось. Финский залив на западе вдвое шире Маркизовой лужи. Хоть с Наргена, хоть с чухонского берега, но середину его в паршивую погоду можно и не перекрыть на все сто. Без радара… А ты не смейся раньше времени. Ибо в мечтах об артиллерийском локаторе, я приметил в восьми милях от островка Вульф, который, фактически, является крайней северо-восточной точкой Ревельского залива, аккурат по направлению от этого острова на Гельсинкфорс, интересную баночку. Каменистую. Мель Ревельстэйн она называется.

И подумалось, что будь там не мель, а нормальный остров, то лучше места для артиллерийского форта и не придумаешь. Он практически замыкал бы все артиллерийское построение так, что мышь не проскочит к Питеру. Нет, а чем мы хуже японцев, спрашивается? Или Петр Алексеевич и его последователи Кронштадских фортов не строили? К тому же, если нам за восемь лет предстоит серьезно реконструировать порты Ревеля и Гельсингфорса в базы, способные обслуживать все типы боевых кораблей, то в Ревеле неизбежны масштабные дноуглубительные и строительные работы. Это же, хотя и в несколько меньших объемах, предстоит и в Гельсингфорсе. А еще в уме держим углубление и расширение акваторий и фарватеров столицы с Кронштадтом. Один Морской канал и док-бассейны сколько грунта дадут! И куда-то его весь надо будет свозить. Ну, а остальное — дело техники…

На новом острове, которому Николай решил дать имя Чухнина, планируется возведение одноименного железобетонного артиллерийского форта. По типу пока не построенного американцами на острове Эль Фрэйл у Манилы. И вооруженного орудиями «сверхлинкорного» на данный момент, 14-дюймового калибра. В бронебашнях. А также дальноходными 600-милиметровыми торпедами с подводным пуском. Разработку их, и пушек, и «рыбок», как раз под это дело мы и закажем. А они нам важны едва ли не больше, чем сам этот остров-форт. Поскольку потом им подобные, или в случае форс-мажора даже некоторые из них, а может получиться, что и все, неожиданно окажутся на наших линкорах и суперэсминцах. Для кого именно неожиданно, понятно.

По идее, заказ таких монструозных пушек для береговой обороны, особенно в свете опыта минувшей войны, Фишера и компанию переполошить не должен. Я надеюсь. Не зря же Вадик инспирировал выход ряда статей в прессе про то, что Россия после японского нападения излишней доверчивостью страдать не должна, и нет никаких гарантий, что, например, шведы за десять лет при чьей-то помощи не выстроят флот покруче японского. Что уроки дела под Токио заставляют нас задуматься о создании для защиты столицы эшелонированной системы береговых фортификаций, причем с пушками, гарантированно превосходящими корабельные… Главное, конечно, чтобы кроме «узкого круга» никто у нас про истинные резоны их создания не знал.

— Боюсь только, что при вашей с Вадиком кипучей деятельности, с этим-то и будет главная проблема.

— Слушай, я изящную легенду с двойным дном для супостата породил, а уж гостайну защищать — ваше с Зубатовым дело, ОК?

— Защитим, не волнуйся… И сколько всего пушек ты планируешь для этих фортов?

— Всего для батарей Нарген — Поркалла-Уддского крепостного района на Наргене, Макилуото и Чухнине предполагается заказать двенадцать двухорудийных башен главного калибра. Которые могут быть использованы нами при «могамизации» первых линейных крейсеров, превращающей их в полноценные быстроходные линкоры. Кроме того, для бетонированных позиций шестидюймовок Канэ надлежит разработать специальные противошрапнельные бронеколпаки. Всего получается четырнадцать таких батарей: по четыре на Наргене и в Свеаборге, и по две на Чухнине, Поркалла-Удд и Сурропе. Вот тут пусть французы резвятся. Здесь они и Пермь вне конкуренции…

Подводя итоги. Как ты, Василий, любишь говорить, — чисто теоретически, в сочетании с активными действиями кораблей Балтфлота, включая торпедные катера и подлодки, с минными полями, минно-торпедной авиацией и железнодорожными батареями, эти три «непотопляемых сверхдредноута»: крепость «Нарген», форт «Чухнин» и форт «Император Николай I» на Макилуото, должны намертво перекрыть дорогу в Финский залив любому флоту вероятного противника, не исключая британский Гранд Флит. Да, и не шибко вероятного тоже, типа «Большого Белого», ибо доктрина Монро почила в бозе.

Но галлам и бриттам нужно намекнуть, что вся эта стройка века затевается нами для защиты от немцев. Ибо при всех наших целовашках-обнимашках, особого доверия к тевтонам царь не испытывает. Не говоря уже про царицу-мать. Чтобы давали деньги мусью и сэры, поменьше задавая неудобных вопросов. Ты сам посуди: сможет ли Российская империя в ближайшем будущем выступить против германцев в согласии с франко-русской конвенцией, не обеспечив оборону от растущего как на дрожжах кайзеровского флота собственной столицы должным образом? На дворе не 1893-й год. Уроки Токийской операции говорят о логичности и необходимости таких шагов со стороны нашего морского командования. Не так ли?

— И что эти самые галлы скажут на тему «дать денег», если большие пушки мы закажем у Круппа?

— Хороший вопрос. Господам с «Крезо» и «Шнейдера» даже конкурсную проработку проекта 50-калиберной 14-дюймовки давать нельзя ни в коем случае. Не говоря уж об орудии в металле.

— Надо делать это изделие самим. А немцев привлечь на подстраховку. Причем так, чтобы явно наших ушей поначалу не торчало. Типа, «ну, не шмогла…»

— И как ты себе это представляешь?

— Подумаем. Пока время есть.

Глава 7

Глава 7. Ключик к гайке на пупке

Литерный экспресс «Порт-Артур — Москва», 26–27 апреля 1905-го года

Провожая умиротворенным, бесстрастным взглядом полуприкрытых глаз плывущие в туманной дали за окном перелески, Тирпиц, казалось, задремал в уютном кресле за столом, с которого адъютант пока не решался убирать успевший остыть, едва пригубленный бокал со второй, дополнительной порцией утреннего кофе своего патрона. Но внешнее спокойствие шефа Маринеамт абсолютно не соответствовало внутреннему состоянию разума и души. Пытливый, цепкий ум немецкого адмирала со вчерашнего вечера, когда он, отложив цветные карандаши, убрал в ящик конторки лист бумаги со списком персоналий кают-компании «Варяга» на дату боя у Чемульпо, не ведал передышки.

В коротком перечне фамилий семь были подчеркнуты: обоих Рудневых — командира корабля и капеллана, а также Балка, Банщикова и Лейкова красной черточкой, а Беренса и Зарубаева синей. Но то была лишь первая прикидка, грубая наводка, так сказать. Для точной, позволяющей список «избранных» сократить или расширить, нужно было тщательно взвесить и сопоставить известные факты, связанные с деятельностью означенных лиц за истекший год с небольшим. Чем, пользуясь мнимой простудой, временно освободившей «главного архитектора» германской морской мощи от обязанности составлять компанию принцу Адальберту с его спутниками, он и занимался.

С момента последнего разговора с «русским Нельсоном» сомнения Тирпица в том, что одному лишь Рудневу были каким-то таинственным, сверхъестественным образом приоткрыты тайны будущего, постепенно переросли в уверенность. Но, судя по всему, Всеволод не был провидцем-одиночкой. Очевидно, что в борьбу за победу над самураями Микадо и грядущее обновление Российской империи вступила организованная группа единомышленников, четко знающих что, как, где и с помощью кого им необходимо предпринять. Поскольку представить, что усилия нескольких «варяжских» офицеров и их корабельного пастора после схватки с эскадрой Уриу у морских ворот Сеула регулярно направлялись и координировались их командиром, было трудно. Или, скорее, невозможно.

Во-первых, у Руднева вдосталь хватало кризисов и текучки на крейсерской эскадре, а позже и на флоте. С учетом того, что Тирпиц прекрасно представлял себе круг задач у начальника на столь ответственном посту, да еще и в военное время, возможностей для регулярной сверки часов с прочими «посвященными» у Всеволода попросту не было. Причем, как чисто физически, так и по причине того, что Банщиков, равно как однофамилец их командира корабельный капеллан, а также и лейтенант Балк, довольно быстро покинули «Варяг». Младший же лекарь крейсера, тот и вовсе уже через несколько часов после дела у Чемульпо.

«Короче, все как в том старом „адмиральском“ анекдоте: „- Почему ваш корабль прекратил стрельбу? — Во-первых, у нас кончились снаряды, сэр! А во-вторых… — Довольно, капитан, что "во-вторых“ уже не важно…» Хотя, во-вторых, будь даже все они тщательно проинструктированы Рудневым, но оставаясь лишь среднестатистическими офицерами Русского флота и представителем их ортодоксального духовенства, пусть и с предельно четко расписанными командиром инструкциями, столь впечатляющих успехов на своих направлениях они вряд ли бы добились. Между тем, информации к размышлению по результатам их бурной деятельности предостаточно. При том, что анализировать что-либо в отношении Руднева никакого смысла уже нет. По причине пусть и несколько завуалированного, но чистосердечного признания самого Всеволода.

Итак… Капеллан. Что мы смогли выяснить о его деяниях за время этой войны? Не проходит и суток после триумфального прихода «Варяга» во Владивосток, как он уже отправляется в столицу. Где встречается с самым уважаемым их пастырем Иоанном Кронштадтским, затем с главой Синода Победоносцевым и… И в тот же вечер получает аудиенцию у Государя! Затем он стремглав мчит обратно, на Дальний Восток, с полученной им из Киева особой иконой, которая должна охранить Порт-Артур и даровать России победу в войне.

А буквально через десять дней после его отбытия из Петербурга, в Казани филеры накрывают банду церковных воров, готовивших похищение и уничтожение главной воинской святыни России, чудотворного образа Казанской Богородицы. После чего икону эту тайно переправляют в столичный Казанский собор, где организуют ей строжайшую охрану. Главарь шайки, по слухам, позже признался в связях с разведками Австро-Венгрии и Болгарии. Деньги же на все это мутное дело ему, якобы, передали японцы. Через какого-то финна-авантюриста. Слухи — слухами, конечно. Но остается вопрос: что это? Совпадение, или?..

Тем временем, означенный господин священник чудесным образом успевает в Маньчжурии на последний вагон последнего поезда, сумевшего с боем прорваться в Порт-Артур. И это… бронепоезд Великого князя Михаила Александровича! Чьим духовником бывший корабельный ксендз вскоре и становится. Спрашивается: этого мало или достаточно, чтобы считать именно его источником откровений Руднева? Особенно с учетом всего того, что вскоре натворит его новообретенный духовный сын?.. А тут еще и внезапно вспыхнувший роман в переписке Великого князя Михаила с дочерью Экселенца, о чем Его величество сам мне доверительно сообщил недавно! Ставлю сто к одному, что это произошло по инициативе брата царя, который до войны думал об каких угодно юбках, но только не о вариантах выгодных своему отечеству и Фамилии в геральдическом плане.

Однако, остается одно «но». По окончании боевых действий наш шустрый падре не сопровождает Михаила Александровича в столицу, что было бы вполне логичным. Он остается в Порт-Артуре. Где истово занимается вопросами увековечивания памяти погибших воинов и возведением храма, а позже становится его настоятелем. Но если именно он способен черпать сведения о нашем будущем в пучинах своей религиозной экзальтации, если инициатива всех реформаторских подвижек исходит от него, то…

Нет… Слишком много невязок с последующими событиями. Здесь мы имеем, скорее, нечто напоминающее классическое «мавр сделал свое дело, мавр может уходить». Надо полагать, что капеллан несомненно одна из фигур, посвященных в тайну, но не сам он ее источник. И уж точно он не тот человек, кто является деятельной движущей силой этого бурного процесса. Сдается мне, на эту роль куда предпочтительнее смотрится другой кандидат. И… это снова не Руднев!

Тогда кто?.. Перед нами — Василий Александрович Балк. Фон Балк. Поистине, примечательная личность, даже отбрасывая в сторону многие обстоятельства, открытые мне Всеволодом. Достаточно проследить за его важнейшими достижениями и подвигами по ходу событий минувшей войны. Истинно воинскими подвигами, должен заметить. И задаться вопросом: не он ли является тем самым человеком, явившимся из будущего, которому суждено изменить наш мир? Поскольку личность с таким «замахом» скромными мелочами, вроде реформирования их местного, патриархального болота, удовлетворится вряд ли. Притом личность, вполне способная поставить с ног на голову всю нашу богадельню. Или я круто беру к повороту?.. Как знать, как знать… Ведь вот это все — за год с небольшим! Загибаем пальцы:

Первое. Организация абордажа двух броненосных крейсеров. Вдумайтесь: абордажа! В двадцатом-то веке… Пусть в кают-кампаниях и пылятся до сих пор по шкафам старые абордажные сабли, все это дань истории, не более того. Однако, Балк демонстрирует нам, что в бою рулят обстоятельства, а не традиции. Причем, при его личном командовании и участии в рукопашной схватке. Которая завершилась его победой над самураем в поединке на мечах. Но любого из нас, европейцев, японец скорее всего порубил бы на две половинки! Как бы не ерничали некоторые наши любители «позвенеть» гардой в гарду, мне давно известно, что самурайская техника фехтования убийственно эффективна. Тут же итог очевиден: азиат не просто повержен, но жив и пленен. Das ist fantastisch!

Второе. Его внезапно вспыхнувшая дружба с русским Кронпринцем. И где? Не на каком-нибудь официозе. Не в манеже, в ресторане или на бегах. В паровозном депо! Fili Dei, miserere mei… И внезапная ли? С учетом всего последующего, ну, очень хороший вопрос. Но нужно признать: для Михаила Александровича их встреча несомненно судьбоносна. Новый друг несколько раз спасал жизнь брата царя в бою, при этом отчаянно рискуя собственной. Согласитесь, это дорогого стоит.

Третье. Взрыв моста на железнодорожной коммуникации в Японии, приведший к серьезным транспортным проблемам у императорской армии. Кто командует? Ну, естественно, фон Балк! И оцените: не какой-то там бывалый армейский сапер, а юный флотский артиллерист. По идее, вышеозначенного уже более чем достаточно, чтобы задаться разными интересными вопросами. Но не торопитесь, все самое главное — впереди.

Четвертое. Строительство бронепоездов абсолютно нового типа по мощи вооружения и схеме защиты команды. Пока ни у англичан, ни у янки, ни у нас, до чего-либо подобного в комплексе не додумались. Причем, почему-то делается это все в какой-то безумной, немыслимой для России спешке. И… они-таки успевают! И пробиться к Порт-Артуру до перекрытия японцами перешейка, прихватив по пути вышеозначенного ксендза с его судьбоносной, чудотворной реликвией. И учинить обалдевшим самураям у Цзиньчжоу такой погром в живой силе и артиллерии, что русские смогли восстановить оборону на позиции, уже прорванной и тотально разбитой к тому моменту. Причем, заметьте: уже после полученного ранее приказа вышестоящего крепостного начальства всем войскам отходить к Волчьим горам.

Пятое. Расчистка прохода в гавань от утопленного в нем броненосца-брандера. При наличии в порту нескольких весьма профессиональных инженеров в чинах, все работы ведутся… под его руководством! И вдобавок, с полным карт-бланшем Макарова. Лейтенанту — права как минимум полковника, от комфлота⁉ Das ist fantastisch… два раза. Зато, каков результат! Тут вам и инженерный талант и высшей пробы профессионализм подрывника. Молчу про технику водолазных работ, а еще — про секретность исполнения операции. При этом держим в уме: перед нами артиллерист. Молчу и про утопленный из-за этого броненосец «Фудзи». Просто чудо, что тогда из своих линкоров Того потерял лишь один.

Далее. Шестое. Организация морской пехоты. По факту, десантно-штурмовых частей с какой-то прямо-таки невероятной, сумасшедшей тактикой и подготовкой каждого бойца. Плюс — закупленные у датчан ручные пулеметы по два на отделение или секцию. Такого нигде в мире пока нет, не говоря уже о проблемах их получения во время войны. А еще переделка Маузеров в ручные пулеметы. Как вам такое, вообще⁉ И это все — плутонговый командир шестидюймовок?

Ну и, наконец, самое интересное. Седьмое. Его скоропалительное послевоенное преображение в «правую руку» внезапно извлеченного царем из небытия наипервейшего недруга их министра внутренних дел Плеве, господина Зубатова. Который удивительно быстро создал и возглавил не абы что, а реинкарнацию печально знаменитого Секретного Приказа эпохи Петра Великого. Тайную политическую полицию, совершенно отделенную от структур МВД. С правами министра и личного доклада. И… О, чудо! Зубатов, едва стряхнув с пиджака нафталин, исхитрился буквально через месяц своей новой службы предотвратить мятеж гвардии и возможное убийство императора.

Но кто же возглавляет в этой структуре подразделение, очевидно заточенное на весьма деликатные миссии, в том числе и за рубежом? Точно! Он, наш юный друг, отчаянный сорвиголова из древнего и знатного рода ливонского ландмейстера Ордена Святой Девы Марии, бывший артиллерист с «Варяга»! Тотчас после победы над японцами переходящий с флота в полицейское формирование, что практически немыслимо для чрезвычайно щепетильных в вопросах чести русских морских офицеров, даже если эта ИССП — организация элитная, а ее кадры приравнены царем к гвардии в табеле о рангах. Das ist fantastisch! Три раза.

Этого вам довольно? Или еще вспомним про потрясающую метаморфозу с Великим князем Михаилом Александровичем, который из баловня-инфантила и тихушника, озабоченного выездкой, скачками и поиском партии в шаговой доступности, общаясь с Балком, внезапно переродился в реально крупную политическую фигуру? А в военном плане еще и выдал массу новаций для будущих полевых уставов пехоты и артиллерии всех армий мира. И это кто? Манежный гвардеец-кирасир, для которого при всем его внушительном экстерьере нет ничего страшнее нахмуренных бровей собственной матушки? Так то…

Казалось бы, главное действующее лицо всего спектакля мы определили. Но… лишь казалось бы. Почему? Если поставить себя на место человека, получающего из какого-то таинственного источника сверхзнания, или являющегося их носителем от природы, от бога ли, от сатаны ли… Несомненно, самое первое, что я сделаю, это постараюсь все устроить так, чтобы моя деятельность, связанная со столь чудесными успехами и преобразованиями, поменьше бросалась в глаза людям с логическим умом.

Но при данном условии, из «варяжских» героев нам необходимо обратить особое внимание не на Балка или Руднева. А на скромного младшего корабельного эскулапа, который через две недели после первого боя начавшейся войны был уже не на своем крейсере, а… в рабочем кабинете самодержца! Из которого он вышел как минимум весьма доверенным лицом Государя, а как максимум, его новым фаворитом. Некоторые считают, что к настоящему моменту почти всесильным.

Что, кстати, вполне возможно, если учесть его скоропалительную интрижку не с кем-то из юных дворцовых фрейлин, а с младшей сестрицей самого царя Николая. Конечно, может, все это досужие сплетни завистников, но… Но вдруг тут имеет место быть вовсе не мимолетное увлечение, а нечто, куда серьезнее? Wer nicht wagt, der nicht gewinnt… Или, как любит приговаривать мой Экселенц: «сладенько потянуло жареным…»

Но пока, к сожалению, далеко не все ясно по этому юноше-везунчику. В папке, переданной мне Пригером перед самым нашим вояжем в Россию, чего-либо ценного по господину Банщикову не почерпнешь. Получается, что данная персона не вызвала пристального внимания у нашего морского агента в русской столице. А жаль. Это явное упущение. И надо будет хорошенько накрутить хвоста обоим. Другое дело — проныра фон Гинце. Он с этим загадочным молодым человеком, по его же собственным утверждениям, давно «на короткой ноге». Сблизились они с того момента, когда царь дозволил своему «адъютанту от кайзера» присутствовать на заседаниях Особого комитета по военно-морским вопросам. Что само по себе вовсе не удивительно, в связи с множеством позиций и объемами нашей помощи русским в этой войне. Однако, ничего из ряда вон выходящего в поведении военно-морского секретаря Императора Пауль не подмечал.

Хм… И почему, спрашивается, сейчас я этому не верю? А?.. — Тирпиц нахмурил лоб, в задумчивости потирая пальцами переносицу — Или наш хитрый лис темнит? И ставит в известность лишь своего дружка Мюллера и Экселенца? Надо будет с этим разобраться: непорядок, если важная информация о происходящем в Петербурге и Царском Селе проходит мимо меня. Причем, разобраться не откладывая. Когда будем проезжать русскую столицу, запланирована пара приемов, момент улучить вполне возможно. Только бы Пауль не был в какой-нибудь отлучке. Хотя, это вряд ли…

Но. Есть еще одна «темная лошадка» в этой компании, пока привлекшая к себе внимание только узких специалистов. Наш четвертый персонаж. Инженер-механик Лейков. Тихий такой, незаметный служака-профессионал. Однако, как явствует из информации наших производителей радиотелеграфов, его помощь при создании и отработке станций с особо дальней приемопередачей оказалась поистине неоценимой. А наблюдатели на крейсерской эскадре отметили его выдающуюся роль при ремонтах и доведению до ума энергоустановок ряда Рудневских кораблей в первые месяцы войны. В том числе и двух его трофеев итальянской выделки. Весьма своеобразное сочетание: талантливый механик-машинист и гений радиотехники одновременно. При этом до войны ни в каких делах, связанных с радиосвязью, замечен он не был…

Когда я подумывал о том, как бы заполучить Руднева в личное, безраздельное пользование, приходилось учитывать его уже состоявшуюся, безусловную публичность. К тому же, если рассуждать с холодной головой, его удивительные и важные знания все-таки несут в себе некую концептуальность. На уровне общих направлений, если хотите… Банщиков? Этот по понятным причинам пока практически не досягаем. От Балка же без ума Экселенц, и любые попытки жестко сыграть с ним запросто могут выйти боком. Но главное: в отличие от них всех, в случае с инженер-механиком «Варяга» мы имеем прикладные технические и научные достижения. Причем, как представляется, отнюдь не только в тех сферах, где следы деятельности этого господина мы сподобились отслеживать.

Кто, например, додумался у них до переделки пистолета Маузера в ручной пулемет? И выдал фирме практически готовое техническое решение и эскизы? Пока нам это неизвестно… Ein Spatz in der Hand ist besser, als eine Taube auf dem Dach! Ах, как же мне хочется переговорить с этим замечательным человеком! Если бы только удалось заполучить его голову живой и здоровой… — шеф Маринеамт по-мальчишески, задиристо присвистнул — Сдается, многие были бы сильно удивлены. Очень сильно. И в первую очередь мой милый Всеволод.

Правда, есть одна проблема. До всего ценного, что в этой черепной коробке сокрыто, нужно еще добраться. И потребуется добрая воля ее хозяина. Но к сожалению, есть информация, что господин Лейков весьма пренебрежительно отзывается, и в профессиональном плане, и в человеческом, как об бриттах с галлами, так и о нас, немцах. Зато прямо-таки превозносит в частных беседах предприимчивость и научно-инженерные достижения янки. Что не очень понятно, кстати, ибо хлебнул он горюшка с машиной и котлами на крейсере североамериканской выделки преизрядно.

Однако, при таком отношении ожидать от него стопроцентной отдачи трудно. И, пожалуй, самым верным пока будет лишь тщательно отслеживать его новации, после чего мы сможем, ухватив самую их суть, постараться опередить русских на финишной прямой. Как верно подметил умница Бюркнер, по скорости освоения технологий и запуска новых производств московиты нам в данный момент не конкуренты. Но в любом случае, попробуем кого-нибудь из наших соотечественников в России подвести к нему поближе. Или соотечественниц. Пригеру на заметку этот вопрос… Хм. Кстати, о дамах… Смотрите-ка: а это у нас, что еще такое?"

Погруженный в свои размышления, Тирпиц не заметил, как их поезд, плавно замедляя ход, прокатился сквозь тянущие к серому небу дымки печей, уныло однообразные в своей бревенчато-одноэтажной архитектуре пригороды, и скрипнув буферами, встал у перрона Омского вокзала. И скорее всего, глава Маринеамт так и не удостоил бы вниманием обыденные сценки по-сибирски неторопливо чинной приездно-отъездной суеты за оконным стеклом, но внезапно его боковое зрение выделило из массовки знакомую фигуру в сверкающем золотом императорских вензелей на эполетах мундире со свитским аксельбантом. Фигура эта стремительно и неотвратимо, словно мина, пущенная дестроером, приближалась к двум весьма миловидным особам в шубках с муфточками и в шляпках по последней парижской моде. И к громоздящейся позади них внушительной коллекции чемоданов, саквояжей, коробок и прочей поклажи.

Из отсутствия возле дам прислуги или носильщиков, можно было сделать вывод, что очаровательные хозяйки объемного багажа помощников уже отпустили. Следовательно, иного варианта, как перемещение и самих юных путешественниц, и горы их имущества, в подошедший поезд… в его поезд, а точнее, в экспресс германского принца, не просматривалось.

«Какая прелесть! Тут у нас определенно что-то новенькое… Кто-то же и почему-то пропустил этих дамочек на платформу, сквозь двойное оцепление? Очень интересно… И куда так понесся наш „русский Нельсон“, позвольте полюбопытствовать? К своему новому Трафальгару, или?.. А губа-то у Всеволода не дура, приходится признать. Не так ли говорят наши русские друзья при подобных обстоятельствах?»

* * *

Слаб человек? По-видимому, да…

Каких-то десять минут назад Петровичу представлялось, что в мире нет и быть не может ничего прекраснее и желаннее молодой Грации, подобной распустившемуся во всей своей чарующей красе и неге цветку благоухающей, сортовой розы. Ласковой и покорной, но гордой и властной одновременно женщины, знающей цену себе, своим желаниям и цену риска своему положению в обществе, который несомненно таит в себе пылкий, так внезапно, с первого взгляда, вспыхнувший роман с совершенно незнакомым человеком. К тому же женатым. Но…

'Да, бес же мне в ребро!.. Ксюха! Как ты бесподобно хороша. И как изменилась всего за один год! Мила и прелестна, как и прежде, но какой неожиданный лоск и шик… Это вам уже не вчерашняя шебутная пацанка, а какая-то юная богиня любви с легким послевкусием утонченного разврата… Блин! Опасаюсь, спермотоксикоз может и до грехоупадения вас довести, господин граф…

Потрясающе, что ассигнации и жизненный опыт способны сделать со вчерашним несмышленышем. Правда, скорее всего, мою роль в столь разительных, произошедших в ней переменах, переоценивать не стоит. Ибо то, что я созерцаю сейчас перед собой, уже, скорее, результат ее собственных достоинств и талантов. А я?.. Я лишь подсадил малышку в седло, в некотором смысле сыграв для нее роль божественного провидения. Так получается? Или где-то, как-то?..

Когда стареющий, похотливый ловелас в поисках ППЖ выбирал ее себе в наложницы, а после сделал содержанкой, ни о каком дальнейшем участии в ее жизни он и не думал, понятное дело. Когда же Алексеев одним манием плеча приказал «Прекратить-с…», без особого сожаления отправил к папе с мамой. И через неделю-две уже и не вспоминал особо о ее прелестях и прорезавшихся разнообразных талантах, причем, не только по части памятных котлет «по-Полтавски»… А потом еще и радовался втихаря, что свалившийся, аки снег на голову, сыночка его с сей гарной дивчиной не застукал.

Нет. С понятием божественного провидения сие как-то не вяжется… И то сказать: «выбрал»… На самом-то деле, похоже, присмотрел ее для меня хитрый бес Василий, как не стыдно самому себе в этом признаваться. Был бы смысл Мадам Жужу мне врать потом… Но, хороша! Как же хороша, чертовка! Баронесса фон Гёц. А я-то представлял ее себе довольной тихой, провинциальной жизнью, малоросской мещаночкой. Ага! Щас-с…'

На ходу раскланиваясь с «комитетом по встрече», под изумленными взглядами лучших людей города, полицейских, служивых и праздных зевак, скучковавшихся на перроне с целью поглазеть на заезжих знаменитостей, адмирал Руднев решительно направился в сторону двух дам, скромно стоящих чуть поодаль на фоне внушительной кучи багажа.

Но поскольку все внимание встречающих тотчас переключилось на появившуюся в дверном проеме соседнего вагона фигуру молодого человека королевско-прусских кровей и выходящих из поезда размять ноги блестящих офицеров его свиты, перехватить красноречивые взгляды, которыми обменялся Петрович с одной из явно ожидавших именно его юных прелестниц, особо было и некому. За исключением одного зрителя, с интересом наблюдавшего сквозь вагонное стекло из полумрака своего салона за движем, происходящим на перроне.

* * *

То, что перед ним сейчас Окса, сомнений не вызывало. Но вот все остальное… Что прикид, так сказать, что ее общество. А рядом с Владивостокской подружкой Петровича стояла стройная, высокая девушка, как будто только-что сошедшая с полотна гениального Карла Брюллова. Само воплощение южнорусской или северо-средиземноморской красоты! Тяжелые, черные локоны почти в цвет воронова крыла тщательно уложены в высокую прическу. Брови вразлет, огромные, чуточку миндалевидные, карие глаза, столь мило потупленные в каком-то искренне-детском, отнюдь не напускном смущении…

«Однако, хватит уже пялиться! Нужно как-то разруливать некую неловкость ситуации. Люди-то смотрят…»

Но ничего подходящего моменту он придумать не успел: Ксюха решительно взяла «рога быка», то есть инициативу, в свои тонкие, но ловкие пальчики, на одном из которых таинственно поблескивало колечко с дивным изумрудом такого качества и размера, что несомненно могло быть предметом гордости не только какой-то баронессы среднего пошиба, но и высокого полета герцогини. И в пальчиках этих, словно из ниоткуда, как будто по волшебству, возник небольшой, голубой конверт, который с почтительным поклоном и таинственной улыбкой был вручен адресату. Слегка от такого начала обалдевшему, графу Владивостокскому.

Послание оказалось кратким и лаконичным. И в нем, до боли знакомым Петровичу почерком, было изложено следующее:

«Ваше сиятельство, любезнейший граф, Всеволод Федорович! Позвольте отрекомендовать Вам баронессу Эвелину фон Гёц и ее подругу Елизавету Николаевну Городенко. Памятуя о наших прежних с Вами договоренностях, прошу, если конечно сие Вас не затруднит, соблаговолить оказать возможное содействие в задуманном дамами замечательном предприятии. За сим остаюсь неизменно Вашим покорным слугою, Василий Балк».

«Вот так, вот. Картина Репина 'Не ждали». Куда нам без него… Сия малява от дражайшего куратора подтверждает, что, во-первых, он Ксюху прекрасно знает и помнит. Понятно, что мог с ней… возможно, еще до меня. Или даже параллельно… Я-то сутками в штабе и на кораблях, а он, типа, у себя в депо или в «Ласточке». Хрен ведь уследишь… Вот ведь, Васечка, устрица же ты и пройдоха!!

Однако, к лешему мелочную ревность. Ибо, во-вторых, условная форма обращения в адресной строке означает ни больше, ни меньше, а заинтересованность как его самого, в частности, так и их Конторы, в общем-целом, в данном вопросе. Что главное. Следовательно, «оказать содействие» в данной ситуации — вовсе не просьба. Это приказ. Получите, распишитесь, сударик… Ах, Окса, Окса… тихий ты омуток с большими чертями… Но, да, ладно. Посмотрим сперва, что им всем от меня требуется. И можно ли при таком раскладе соединить приятное с полезным. Живем один раз, в конце-то концов.

Короче, так: быстренько грузим обеих в мой вагон, благо там есть три свободных купе. Только, как «быстро», если к нашим внезапным попутчицам прилагается такая непотребная куча приданого? Таскать все ЭТО самому, или местного гауляйтера с его свитой припахать? Нет. Не комильфо-с… Эх, Тихона-то моего я уже отослал на камбуз за чем-нибудь сладеньким и кофием. Уж больно штрудель у немцев был замечательный.

Придется, пожалуй, моим орлам золотопогонным немножко поработать носильщиками. Честь свою офицерскую не уронят помощью женщинам. И будет повод всех быстро перезнакомить, дабы потом лишних вопросов и недоумений не возникло. Девицы будут у нас проходить по графе «знакомые Василия Балка, которым он попросил бывшего командира помочь». Понятно, отказать я не мог, ибо экипажное братство, товарищество и все такое. А традиции, господа офицеры, надобно чтить, уважать и по мере сил подпитывать…

Ха! Нет, вы только посмотрите, их, похоже, даже и звать не нужно. КрасавчеГи! Гревениц, вышедши подымить, усмотрел мою задумчивость подле двух красавиц и сего склада чемоданов, и поднял все общество «по авралу». Даже инвалидная команда поспешает: Костенко бежит со своей примотанной к торсу клешней. «На Колчаковских фронтах раненый». Ага… Кстати, по хитрой морде лица и усам «в струнку», понятно, что у барона нашего к дамам интересу куда больше, чем к их поклаже. Вот за это ему самый здоровый баул и причитается!"

* * *

Колеса ритмично стучали. Однообразно мелькала широкими полянами, тянущая куда-то в туманную даль редколесья тайга за окном. Вечерело… Петрович думал. Думал о странных превратностях бытия, о внезапных и непредсказуемых вводных по воле Небес или преисподней. Думал о великих и не очень шахматных партиях истории, о роли отдельных личностей в них, как правило безгласных пешек. И лишь иногда, опять же — по случаю, играющих фигур.

Рассказ его прежней Владивостокской пассии был одновременно и удивительным до какой-то волшебной сказочности от Шарля Перро, в которую сразу трудно поверить, и по-российски жизненным. Хотя, какая к едреням-феням, сказочность? Молодым и напористым должно везти, не так ли? Особенно, если юное дарование не обделено ни красотой, ни остротой ума, ни денежкой за корсетом? Вдобавок, если природная легкость и живость сего прелестного индивида в сочетании с некоей благоприобретенной (или не благо-, тут с какой стороны посмотреть) слабостью моральных тормозов, благодаря внутреннему стержню характера не выродились в банально-вульгарное, похотливое жеманство. Что случается довольно часто, к сожалению…

* * *

Когда поезд тронулся, а суматоха погрузки, знакомств и расселений вновь прибывших угомонилась, Тихон с выражением средней силы обалдения на физиономии организовал всем кофепитие с шикарными десертами «от герра Майера». Повар Гогенцоллернов как всегда оказался выше всяких похвал, и его кондитерские изыски пользовалась бешеным успехом. Однако очаровательная попутчица Ксюхи, ограничившись всего лишь одним пирожным, деликатно сказалась подуставшей с долгой дороги. После чего под сожалеюще-понимающие вздохи принимающей стороны отправившись к себе в купе. «Немножечко прилечь».

В тот самый момент, когда ее высокая, ладная фигурка с легким дуновением отдушки тончайшего парижского парфюма скользнула за дверь, Петрович совершенно случайно перехватил восторженный, полный восхищенного изумления взгляд, коим провожал Елизавету Николаевну ошалевший Костенко. И не без легкой иронии отметил про себя: 'Ничего себе у нас из дома пишут! Запал будущий генеральный конструктор, похоже? Хотя, это не удивительно. Девушка-то действительно приятная и скромная. Первое впечатление редко меня обманывает. Кстати, а ведь и она там, на платформе, смотрела на него как-то по-особенному… Ну, как же! «Раненый врагами герой войны», превозмогая боль, ее кофры таскает… Только что тут смешного, спрашивается? Ведь других адмирал Руднев с собой не возит. Не героев, в смысле…

Ну-с, славяне, восславим же Всевышнего за то, что черти с петлей для него малость просчитались. Вот только как эта милая скромница оказалась в компании с нашей оторвочкой «баронессой»? Надо будет поскорее прояснить этот вопрос. Ибо если я паче чаяния все-таки ошибся, и наши гостьи — два сапожка и пара, а «девица Лиза» просто гений женской мимикрии, не закончилось бы для Володи «пришествие богини» второй попыткой. И не превратилась бы в безумную явь моя вчерашняя ложь немцам «во спасение». Этого только не хватало…'

* * *

Но вот, наконец-то, их оставили вдвоем. Последним, почти незаметно, но весьма многозначительно усмехнувшись в усы, ретировался верный Тихон, аккуратно истребив на столе следы трапезы и забрав приборы.

«Такой ты догадливый, дружок мой любезный, панимаИшь… Да, похорошела Ксюха на диво. Не тот несмышленыш, сперва с несчастными, потом с влюбленными глазищами. Хотя, как раз глазища-то эти и сейчас 'ого-го»! Гормоны заиграли будто у молодого, с этим не поспоришь. Только ни черта ты не угадал, друг ситный. Как говорится, обстоятельства изменились. Именно они рулят миром и людьми, а вовсе не наши сиюминутные хотелки. Как бы мы не уверяли себя в обратном, разве не так?

Только как ей сказать? Что все в прошлом, и я люблю другую?.. Вот так вот, сразу и в лоб? Что считаю ее авантюристкой, выдающей себя за другого человека с непонятными для мне целями? Хотя, почему, собственно, с неясными? Или на лице все не написано? Если весь этот цирк с конями разыгран лишь для того, чтобы повиснуть у меня на шее, спровоцировать развод, и скоренько потащить под венец, то хрена с два ты угадала. Меня вашими классическими хохляцкими заходами покорительниц столиц так просто не возьмешь. Воробей уже стреляный. Причем еще в той жизни, лет так девяносто тому вперед.

Очень интересно только, при чем здесь Вася? Ну, не такую же банальщину он задумал, право слово? Что такого вдруг ему из-под меня потребовалось, применительно к госпоже «баронессе»? Ведь одно то, что человек присвоил себе чужое имя, а это для меня очевидно вполне, ничем хорошим не может закончиться. Причем, как для него самого, так и для всех, кто так или иначе с ним связан. Уж наш-то Базиль обязан это все понимать…'

И снова его опередили. Без прелюдий, околичностей и лишних экивоков. Сразу, и по существу. Именно так, как он когда-то учил ее подходить к разрешению серьезных вопросов.

— Вы ведь считаете меня лгуньей, Всеволод Федорович? — где-то в глубине ее огромных, лучистых глаз скакали игривые, насмешливые чертики.

— Во всяком случае, Оксаночка, пользоваться не принадлежащим Вам титулом и именем, это не есть комильфо-с. Мягко говоря. Согласись… Ты же понимаешь, что когда все откроется…

— И кто же Вам сказал, что это не настоящее мое имя и титул, Ваше сиятельство?

— Но…

— И кто же он такой, этот господин Но? Какой-нибудь китаец-портной с Мальцевской? Или, может быть, важный японский капитан, плененный Вами в бою у Шантунга?

— Оксана, давай серьезно, хорошо?

— Хорошо. Только тогда, позвольте, я Вам сначала расскажу обо всем, что со мной приключилось за все те долгие месяцы до нашей сегодняшней встречи, господин граф. За месяцы, иногда казавшиеся мне годами, но порою летевшие безумно стремительно…

— Конечно. Только без загадок. Договорились?

— Да. Как ТЫ и учил. Между нами никаких недомолвок.

Петрович с удивлением почувствовал в ее тихом, певучем голосе с едва заметным южнорусским акцентом какую-то для него совершенно незнакомую жесткость и решимость. Увы и ах, но сейчас перед ним сидела уже не та прежняя девушка провинциалка, с каким-то обреченным отчаянием поиска лучшей доли кинувшаяся в омут «прелестей» взрослой жизни. И из которого он ее великодушно вытащил, отогрел, как замерзающую пичугу в ладонях, вновь заставив поверить во что-то доброе и светлое. А затем в одночасье «рассчитал», как неизвестно чем проштрафившуюся домработницу. Без каких-либо внятных объяснений. Конечно, с удивительно щедрым выходным пособием. Но… как это: «поматросил и бросил»? Классика жанра.

«Вообще-то, заслужил… Нет, оно понятно: тебе же нужно было Родину спасать. Начальство не одобряло. И все такое… Но ведь, по сути, ты поступил по-свински с ней. Пускай и пестрит мировая история отношений мужчин и женщин примерами куда более отвратительными. Конечно, кто-то скривится, презрительно бросив через губу: мол, по отношению к девчонке „с пониженной социальной ответственностью“ и морали попроще. „Товар — деньги — товар“?.. Но все же. Все же… Не суди, да не судим будешь. Или как там? Про первого, кто бросит камень?»

* * *

Росла она во вполне благополучной и благопристойной полтавской семье, глава которой служил приказчиком у крупного сахарозаводчика. Человек по жизни решительный, хваткий, норовистый. Поначалу влюбленный в ее матушку страстно и нежно. С хозяином своим он был практически в дружеских отношениях, вхож в самый ближний, родственный круг. Мать Оксы — польских кровей. Православная. Миниатюрная, подвижная, до щепетильности хозяйственная: чистота, порядок, распорядок, гроссбух. В юности — девица необычайной красоты. Хотя и лишена начисто обычного, показного шляхетского гонора. Скромная, но внутренне гордая. Для будущего замужества с одним лишь недостатком, с малой дочкой на руках.

То, что Оксана была дочерью приемной, для нее открылось лишь в неполные семнадцать лет. Когда ее отец по какому-то малопонятному поводу закатил матери нешуточный скандал. Но, как оказалось, у этого скандала было имя «Татьяна Маврикиевна». И это было имя старшей, недавно разошедшейся с проворовавшемся мужем, дочери вышеупомянутого сахарозаводчика, когда-то воздыхавшей по отцу Оксы. Также, кстати, как и младший ее братец в последние несколько лет тайно сходивший с ума по самой Оксанке. Нудный, скучный мальчишка, похожий на вечно всеми обиженного Пьеро…

Уличив супруга в неверности и выслушав в ответ не только потоки пьяного, площадного хамства в присутствии детей, но и обвинение в распутстве и прижитой до брака дочери, мать тайком собрала чемодан и в тот же вечер ушла из дома. К кому и надолго ли, то Оксане было уже не ведомо. Потому, что потом…

Потом был побег. С практически случайной подружкой из соседнего двора. Куда, зачем? Что, кому доказывать? Рушащему их семью отцу? Не взявшей ее с собой матери? Юность не время обдуманных поступков и взвешенных решений. Но она — время открытий. И далеко не всегда приятных… И был бездушный холод казенного дома. И была дорога дальняя. На край Света. До Владивостока. Длиною почти в год. Кривая и скользкая. С массой грязных «полустанков» и голодных «тупиков». А потом… Потом была Мадам Жужу. И Адмирал…

И были три волшебных, почти нереальных месяца посреди зимы и войны. Их месяца. Под клекот альбатросов с залива, под перезвон склянок ЕГО красавцев-крейсеров и низкого тона гудки колющего лед «Надежного». Три месяца, будто со страниц старой сказки французской писательницы из любимой в детстве, потрепанной книжки, которую матушка читала ей «на сон грядущий». Вот только она была не так безупречна, как Белль. И он не столь «чудовищен». Но, к сожалению, совершенно не свободен. Во всех мыслимых и немыслимых смыслах.

А когда сказка закончилась, кроме привкуса внезапной, незаслуженной обиды и буквально вплавленной в память горькой фразы «Так надо», поезд уносил на запад вместе с ней не только скромные пожитки, поместившиеся в саквояже и паре узелков, но и тысячу рублей ассигнациями в потайном кармашке. Конечно, для содержанки из среднего сословия сумма под расчет сказочная. Этого должно было хватить и на домик в родной Малороссии, и на кое-что еще. Только деньги не грели ее в одночасье заледеневшую душу. Слишком прикипела Окса за эти несколько месяцев к своему Адмиралу. Но… видно, не судьба.

* * *

Как верно подмечено: беда никогда не ходит одна. В родной Полтаве ее никто не ждал. Кроме трех печальных известий. С матерью случился удар, она умерла еще полгода назад. Отчим женился и не желает даже слышать о приемной дочери. Сестра же вскоре после похорон матери уехала из города. По слухам, куда-то в Киев, где проживала их тетка.

Обо всем этом ей поведал Петруша, братец той самой разлучницы, что походя уложила в гроб маму. Отчим отправил его переговорить с Оксой, когда прознал, что бывшая падчерица объявилась в городе. И «посол» его оказался — что надо. За год, что они с Оксаной не виделись, он заматерел, обзавелся невестой, девкой с солидным приданым из купеческого сословия. Никаких прежних сердечных чувств к «беглой неврастеничке, пустившейся где-то на чужбине во все тяжкие» на его холеной физиономии не читалось, не было даже маломальского дружеского участия. Как говорится, с глаз долой, из сердца вон…

Из Полтавы она уехала вечером того же дня. Родной город опостылел сразу и навсегда. Уехала в Киев. Искать сестру. Задуманный на ее счет Петровичем проект «Домик в украинской провинции» закончился не начавшись. И начался проект новый. Её проект. «Светская дама» или «Вы меня еще попомните, „родственнички“ хреновы». Или, как вариант, «Я мстю, и мстя моя ужасна». Это уж, как кому больше нравится. И… о чудо! С этого самого вечера ей стало удивительным образом везти. То ли Ангел-хранитель взялся-таки за дело с должным рвением. Или наоборот, из ленивой полудремы погрузился в крепкий сон, дав свободу для инициативы кое-кому другому. Но, факт: как говорят игроки, «масть пошла».

Для начала ее попутчицей оказалась милая и разговорчивая киевлянка, которая не только знала ее тетушку, но и жила с нею на одной улице, практически в соседних домах. И проблема поиска сестры выродилась в одну поездку на извозчике. Следующей удачей стало то, что ее тетя, Аглая Георгиевна, была пианисткой-аккомпаниатором при Музучилище Русского Музыкального общества. И сразу же определила туда ее младшую сестру, чье контральто и безупречный слух покорили на прослушивании всю педагогическую братию во главе с самим Пухальским. Удачей для Оксы сей факт стал потому, что на очевидное музыкальное дарование сестренки у нее были самые серьезные планы. И даже готовность вложиться. Их же тетушка, сама того не подозревая, планы эти запустила «с низкого старта».

Ну, а третьим, главным подарком судьбы за время пребывания Оксаны в столице Малороссии, стало знакомство в сквере близ главного корпуса Киевского университета со своим будущим мужем. Вторым главным мужчиной на ее, пока еще таком коротком, жизненном пути. С мужчиной, который стал пусть хотя и не любовью, но некоей спасительной заплаткой на ее пораненном сердце. Тихой гаванью, так, порой, необходимой нам «в бурном море людей и событий»…

* * *

Оксана решила встретить Лизу с прослушивания, на которое по приглашению Пухальского обещал приехать его старый товарищ, композитор и ценитель романса Вильгельм Гартевельд. Только у маэстро что-то где-то не сложилось, поэтому музицирование с пением было решено перенести на следующий день. На улице ласково пригревало солнышко, воздух был наполнен ароматами отцветающих каштанов, и сразу отправляться домой им положительно не хотелось. Пройдясь по тенистым аллеям, сестры свернули в разбитый за кампусом сквер с роскошными цветниками…

Двух девушек, неторопливо прогуливающихся по присыпанным крупным днепровским песком дорожкам, длинноногий, худощавый человек с гордым, орлиным профилем поначалу даже не заметил. Слишком поглощен он был чтением какого-то фолианта, уткнувшись в который сидел на лавочке, смешно растопырив коленки и щурясь на страницы через толстую линзу монокля. Костюм с неряшливо заткнутым в кармашек носовым платком, определенно заскучавший по гладильной доске и утюгу, чем-то неуловимым выдавал в сидевшем студиозиуса, не успевшего к назначенному сроку подготовиться к сдаче экзамена. Правда, для студента был он, пожалуй, несколько староват. На взгляд: лет так двадцать семь, может, даже тридцать.

Обнаружил незнакомок Карл Робертович Гёц в тот миг, когда вытянув затекшую ногу в добротном английском ботинке, ощутил, что он, ботинок, внезапно ткнулся и запутался в чем-то мягком. И тотчас где-то рядом послышалось удивленно-испуганное «Ой!» Этим мягким оказался подол платья младшей из сестер. А репликой «Ой!» обозначила свое присутствие старшая. Молодой человек смущенно вскочил, начал сбивчиво извиняться, даже попытался стряхнуть с оборки Лизиного платья песчинки, но при этом смотрел во все свои подслеповатые глаза на Оксу. Смотрел ошалело, не замечая больше ничего и никого вокруг, как будто узрел перед собой божество или привидение.

«Какой же он смешной. И милый…» Внезапно что-то теплое шевельнулось в ее душе…

— Сударь, все-таки, Вам приличествует просить прощения за Вашу неловкость не у меня, а у моей сестры. Мне вы пока еще ничего дурного не сделали… Или, все-таки, намеревались? — и сама не зная зачем, рассмеялась тем самым смехом, который в два счета сводит мужчин с ума. Если им правильно и к месту пользоваться.

«Готов… Ну? И зачем ты это сделала, дрянь этакая?.. А! Пусть будет…»

* * *

Его отец, барон Роберт Петрович, был единственным отпрыском в семействе сына известного историка, литератора, а по роду службы — талантливого госадминистратора, носившего старинную, рыцарскую фамилию Гёц. Фон Гёц. С корнями из бывших владений Ордена Меченосцев в Эстляндии. Водя дружбу с всесильным графом Канкрином, на излете карьеры в минфине Петр Петрович фон Гёц дослужился до важного и уважаемого поста управляющего в комиссии по погашению государственных долгов.

Но в отличие от вхожего в Высший Свет деда, Роберт Петрович — отец Карла — тяготился столичных реалий, и большую часть жизни провел в Дерпте. Там он преподавал в местном университете естественные науки, получив должность приват-доцента, а также отметился рядом печатных трудов по истории Риги в эпоху крестоносцев и Ливонской войны. И вся его жизнь так и катилась бы спокойно и ровно, по педантично-остзейским «рельсам», если бы не излишне активный сынуля.

В юном Карле вдруг проснулся мятежный дух покорителя столиц, доставшийся ему, скорее всего, от покойной матери — бессарабской дворянки во втором поколении. Отец нехотя уступил, и в 1899-м талантливый молодой человек поступил в Императорский Московский университет на юрфак, где тотчас же окунулся, как в изучение проблем политэкономии и статистики, так и в постижение основ марксизма. А также в адреналин тайной кружковщины. Последнее — благодаря знакомству с одной не по годам активной курсисткой. Кстати, тоже дворянских кровей… Что делать! Запретные плоды всегда сладко манят юные неокрепшие души и сердца.

А дальше… Дальше почти по классике. Сходки, прокламации, митинги. Красные флаги, лозунги… «Свобода, равенство, братство!..» Арест… Новый жестокий удар: отказ от него отца. И перспективка: суд. В солдаты. В самом лучшем случае… Одиночка. Параша. Страх… И… знакомство с Сергеем Васильевичем Зубатовым. Чай с лимоном и монпансье вечером, у камина… Тот список… И вот он — «сотрудник». Это для Отделения. Или «провокатор». Это для его «товарищей».

Впрочем, товарищей бывших. Ибо живая логика матерого государственника в устах шефа московской охранки оказалась убедительнее печатных теорий сокрушителей основ, на практике способных привести к огромным жертвам и деградации державы до уровня чьего-то сырьевого придатка, как последствию ужаса братоубийственной гражданской войны. Или к воцарению случайного «русского Бонапарта», без долгих раздумий готового пролить реки крови не только внутри, но и вовне имперских границ, во имя своей непомерной гордыни, комплексов и амбиций.

Но самое главное: Зубатов прекрасно понимал, что без капитальной модернизации всего государственного здания, а не только наведения марафета на фасад, у России нет будущего. Вопрос лишь в методологии. Революции снизу он убежденно противопоставлял эволюцию и реформы сверху. Причем, он полагал, что при этом роль полиции, жандармерии и вообще секретных охранительных служб, становится ролью наиважнейшего локомотива всего процесса, а не только банальным средством пресечения агитации и террора «инакомыслящих» и «не согласных».

После были три года двойной жизни. Были трое «новообращенных», спасенных от каторги. И семеро в Сибирь уехавших. Включая проклявшую его бывшую пассию. И был надлом… Мысли о суициде… Грустная улыбка и спокойное понимание Зубатова. Выходное пособие, весьма солидное. И обещание непременно помочь в том случае, если «в свободной жизни» у бывшего сотрудника вдруг возникнут проблемы. После был его отъезд в Киев, а Зубатова в Санкт-Петербург.

А затем внезапное известие о катастрофе Сергея Васильевича на новом поприще. И через год, как гром среди ясного неба: война с японцами… Новая пассия его отца… Сердце. Болезнь… Неожиданная, последняя помощь от родителя: шанс поступления в Киевский универ! Два месяца бессонных ночей и бешеной зубрежки. Три вполне успешно сданных экзамена. Подготовка к четвертому, и если все выгорит, — сразу на третий семестр…

Шорох чьих-то шагов по песку… «Ой!»… И ЭТИ глаза под маленькой шляпкой…

* * *

И… Закрутило. Понесло! Через месяц они уже обосновались в Ревеле. Вместе с Лизой. Там счастливо и в достатке обитал друг детства Карла, по счастливому стечению обстоятельств не поехавший с ним в Первопрестольную и, соответственно, не вляпавшийся в «политику». Оказавшись наследником шикарного пианино с рояльным звучанием, а также дела geliebter Vater, он владел тремя весьма доходными и популярными в городе ресторанами, а также на правах доброго знакомого маэстро Тео Альтермана спонсировал певческо-хоровую труппу «Эстония».

Трезвый и расчетливый ум Оксы рассудил, что от добра добра не ищут, а на сцене в приличной ресторации губернского масштаба можно не только раскрутить молодое дарование, но и заработать неплохой стартовый капитал на будущее. Все-таки, Лизон чертовски талантлива, а удивительно мелодичные и задушевные романсы, что достались Оксане на память от ее Адмирала, делали их деловой дуэт весьма перспективным.

Конечно, при всем при этом оставался еще и влюбленный по уши Карл… Но, в конце концов, пусть и он будет при деле. Тем более, что ни в дурацких закидонах, ни в склонности к игре или алкоголю пока замечен не был. Да, и привязываться она к нему стала понемногу, что уж тут греха таить. В конце концов, если ваш мужчина не зануда по жизни и не импотент, все остальное можно аккуратно разрулить и устаканить. Перетерпеть, наконец…

Все шло прекрасно. И шло бы так дальше. Если бы не одна роковая случайность. Беда пришла, откуда не ждали. В один из вечеров Карла узнал кто-то из его бывших знакомых или друзей. Из той жизни в Москве, о которой он ей никогда не рассказывал. Потом ему была прислана с неизвестным мальчишкой посыльным короткая записочка в несколько слов. Она прочла ее, обнаружив на полу, возле тела лишившегося чувств любовника. Там было изложено следующее: «Мария погибла. Смертельно ранена жандармами во время нашего побега. Перед кончиной она попросила покарать тебя, если вдруг ты обнаружишься, подлый предатель. И, наконец-то, ты сыскался. Правосудие, да свершится! Жди же, и готовься. Дмитрий.»

Когда Карла удалось привести в чувство, задумчивый толстяк доктор Шталь определил роковую проблему с его сердцем. Так Оксана впервые в жизни столкнулась с тем, что медики называют «инфарктом миокарда». А Карл Робертович Гец второй раз за день узнал про свой смертный приговор. Правда, милейший фон Шталь давал ему отсрочку — несколько месяцев жизни в инвалидном кресле. Сколько давали товарищи карбонарии, оставалось лишь гадать.

Вот только выяснить это они так и не успели. Карлу день ото дня становилось хуже. Он начал задыхаться по ночам и терять силы. Окса с Лизой крутились не покладая рук в настойчивых попытках поставить его на ноги. Но, к сожалению, все было напрасно. Ни воздух взморья, ни микстуры, ни упражнения, ни растирания, ему не помогали. Прогноз доктора Шталя и консилиума троих его коллег, смотревших Карла Робертовича, неотвратимо сбывался. Да и сам он внутренне смирился с неизбежным. И вот однажды вечером, когда ему немного полегчало, Карл взял ее за руку и тихо сказал: «Милая. Пришло время нам с тобой серьезно поговорить…»

Через три дня она стала баронессой фон Гёц. Приняв при переходе в лютеранство имя Эвелина Робертовна. А еще через сутки его не стало. К утру Окса очнулась от рыданий молодой, девятнадцатилетней вдовой, обладательницей баронского титула, и пусть не то, чтобы вполне обеспеченной, но с талантливой сестрой и работающим бизнес-планом для них обеих в руках. Жизнь можно было начинать с чистого листа. И то, что на нем будет начертано, отныне зависело только от нее. Казалось бы.

Казалось бы… Поскольку в ящике секретера, в незапечатанном конверте со столичным адресом, лежало непрочитанное Оксой письмо, начинавшееся словами: «Милостивый государь, любезный Сергей Васильевич! Примите самые искренние мои поздравления по поводу окончания неправедной и горькой опалы, коей Вы подверглись два года назад. Всей душою счастлив тому, что справедливость и разум восторжествовали в вашем отношении. Но позвольте мне, бессовестному, вместо естественных, уместных поздравлений и здравиц, напомнить Вам о некоем Вашем обещании. На что толкают меня исключительно обстоятельства, для меня в данный момент окончательно катастрофические…»

Глава 8

Глава 8.

Was für ein hübsches, süßes Mädchen!

Литерный экспресс «Порт-Артур — Москва», 27–29 апреля 1905-го года

— Ну, вот. Думаю, все интересное, о том как и чем я жила это время, до второй встречи с Василием Александровичем, ты теперь знаешь, — Окса зябко повела плечами, оправляя запахнутую шаль, хотя в купе было тепло. Воспоминания вслух о потерях и мытарствах легко не даются, — Кстати, как и в первый раз, встречи совершенно случайной. Я ведь приехала в столицу чтобы встретиться с господином Зубатовым, и никак не ожидала столкнуться с Балком буквально нос к носу в их парадном подъезде. Правда и он, узрев мою ошарашенную мордашку, похоже, был удивлен не меньше… Стоп. По-моему, ты мне не веришь, так ведь?.. Не веришь!! Боже мой… Какая же я была дура! Неужели Ваше сиятельство — ревнивец⁇

— Оксаночка, не говори глупостей. Ведь я…

— Минуточку. Я просто хочу прояснить. Господин граф, неужели Вам, в Вашу умную голову взбрело приревновать меня к своему лейтенанту, и из-за этого сплавить из Владика? Какая-нибудь завистливая стервочка, или эта польско-еврейская гадюка Жужу оболгала меня? — лицо ее зарделось румянцем, а в глазах полыхнула такая нешуточная ярость, что Петрович смутился.

— Нет что-ты, что-ты… Какая ревность? Просто тогда…

— Только не лги мне, пожалуйста. По глазам же вижу.

— А даже если бы и так. Только наше расставание тогда было вызвано не какими-то пустяшными подозрениями, но прямым приказом Алексеева. На то у наместника были резоны. Дело обернулось так, что спорить было бесполезно. Наше военное положение тогда…

— Понятно. И не интересно… «Даже если бы и так…» Ну, что-ж, тогда про Василия Александровича я тебе все расскажу, как оно было. Дабы кое-кто ничего себе не выдумывал и никаких недомолвок на эту тему между нами не оставалось. Поэтому, как ты сам любишь говорить: «маленькое лирическое отступление».

Когда «Варяг» пришел во Владивосток, к нам в заведение заявились к вечеру несколько твоих офицеров. Балк был среди них. В салоне шли обычные шуры-муры с болтовней, подмигиваниями и возлияниями, кавалеры выбирали дам. А он тем временем скоренько отвел в сторонку нашу мадам и с ней пошушукался минут пятнадцать. Тогда я и поймала на себе его взгляд. Такой, что… что аж мурашки по спине у меня побежали. ТАК мужчина не смотрит на женщину, которую хочет… И вскоре Жужелица, судя по ее умильной физиономии вполне довольная итогами торга, подвела меня к нему и указала глазами на второй этаж.

Честно говоря, я была напугана. Он совершенно не походил на всех остальных. И что ему от меня надо я понять не могла. Особо искусной в любви я тогда не была, но для разных изысков Жужу предложила бы ему кого-нибудь из китаянок. А в номере он ни слова не говоря подвел меня к окну, отдернул штору и осмотрел меня внимательно со всех сторон, словно я скотина какая на торгу. Так оглядывал на фоне закатного солнышка, что у меня уже и душа в пятки провалилась: мало ли каких извергов на свете. Но тут он неожиданно улыбнулся. Как-то спокойно, по доброму. Ласково, так только дедушка мне когда-то улыбался. И говорит: «Знаешь, а ты хорошая девочка. Я так думаю…»

Тут я отчего-то вдруг смутилась, покраснела, отвернулась даже, уж очень человеческие нотки какие-то были у него в голосе. И приготовилась было уже раздеваться, как услышала:

— Вот в этом нет надобности, Оксаночка. У меня к тебе другой интерес. Но ты должна знать, что с завтрашнего дня у тебя будет только один посетитель. Конечно, он тебя много старше, но не обидит, не волнуйся. Сам собою не урод, увидишь. Ни рукой не обидит, ни денежкой. А ему от тебя не только то, что любому мужчине надо, но и душевное участие. Очень уж сейчас ему одиноко. Ты уж постарайся. Очень тебя прошу. С хозяйкой вашей дело это решено. Не обижайся, что за твоей спиной, но… сама все понимаешь. А если какие вопросы появятся, или кто попробует козни чинить, найдешь меня. Вот карточка… Кстати, ты котлеты готовить умеешь?

— Спрашиваете… Что по-Полтавски, что по-Киевски. И как китаянки здешние делают, тоже научилась. И еще рис по-ихнему жарить. Только у нас тут кухня общая, удобно ли? Отдельно печь топить никто не будет…

— Ну, вот и умничка, девочка, — тут он весело рассмеялся, — А с кухней — посмотрим, как дела пойдут. Да, кстати, это тебе за вечер, красавица. И за взаимопонимание. Только хозяйке, смотри, ничего не отдавай, эта жадная устрица свое получила. Не взыщи строго, что испугал, а теперь ступай отдыхать. Вниз тебе больше не надо…

Чмокнул после этого он меня в щечку и вышел. А на столе — пятидесятирублевка… Я тогда чуть в обморок не грохнулась… Проблем назавтра, как ты знаешь, не возникло. И потом котлетки ты кушал с аппетитом. Три месяца не было никаких проблем… — Оксана грустно улыбнулась, — а с Василием Александровичем после того разговора я виделась только у тебя. Обычно, когда на стол вам подавала, хотя кое-кто и предпочитал употреблять коньяк без закуски.

«Угу. Или я подозрительный мерзавец. Или „спала я с Вами, больше ни с кем“. Где-то я это уже слышал. Конечно, по части общения с дамами там, в нашем далеко-далёко, на памяти сплошные разочарования, но здесь как-то… А как, собственно? Да, вытащил Василий эту девочку из дерьма и подложил под меня. Аморально? Наверное. Причем, с какой стороны ни посмотреть. Но ведь тогда делу помогло, не так ли? Это только его и волновало. А сейчас? Сейчас другое дело. И кто скажет, что передо мной не „ключик к гайке на пупке“, за который поверни, жопа-то и отвалится? Но… Нет. Пожалуй, про Иркутск я ей ничего не расскажу»…

— Кстати, в новой черной форме, он был хорош необычайно, да и погоны… не тот лейтенантик, каким я его запомнила. Но взгляд… взгляд все тот же. Ну, оч-чень внимательный. Я опять даже испугалась маленько, когда он отвел меня в сторонку от дверей и потребовал изложить цель моего появления у них в «конторе» «ясно, кратко и по существу». Наверное, сам он куда-то торопился. Но когда я ему показала записку от мужа, он подумал несколько секунд и решил мной заняться. У них ведь очень серьезная охрана там устроена. На прием можно попасть только к дежурному офицеру в особом помещении недалеко от входа, а чтобы пройти внутрь, тем более попасть на прием в кабинет к самому Сергею Васильевичу, для незнакомого им человека это возможно только по предварительной записи, с получением разового пропуска. И, как я поняла, после личного досмотра.

Василий Александрович подошел к дежурному офицеру, тот быстро убежал куда-то наверх, а затем вернулся с маленьким кусочком картона, это был разовый пропуск на административный уровень, так там было написано. Мы прошли с Балком мимо откозырявшей охраны, причем один из дежурных тотчас куда-то доложил по телефону, и поднялись на третий этаж. И на каждой площадке нас встречал офицер на посту, также отдававший нам честь. Я, конечно, с каждым приветливо раскланивалась, а они все такие серьезные, нарядные, подтянутые, ремни скрипят… Красавцы, право слово…

— Баронесса, Вы специально проверяете мои рефлексы на ревность?

— Ой! Сработало! — Оксана-Эвелина весело рассмеялась, — А что, или не имею права? Ладно, «проехали». Понабралась я от Вас, Ваше сиятельство смешных словечек… Мы прошли по длинному коридору, миновав еще двух постовых, и уже в самом его конце Балк меня завел в кабинет, помог снять шубку, пристроил ее на вешалку, а сам повесил шинель в шкаф у входа. Думаю, это его личные апартаменты. В министерских никогда не бывала, но у нас в провинции, в Ревеле, такие, наверное, только у городского главы. Принесли чай, конфеты, выпечку. Вообще, организовал мне встречу Василий Александрович как своей давней подруге, а не как чьей-то брошенной содержанке. Так, за чаем, я ему и поведала все то, что ты уже слышал. Ну и еще про мою учебу иностранных языков обмолвилась, увидев у него на полке у стола стопку словарей и разговорников. Я ведь как-раз шведский тогда изучала, и один томик там меня просто пленил.

А Василий, можно я так его звать буду, не ревнуй только попусту, вот ведь умница, сразу мой интерес понял! И когда уже провожал именно этот-то разговорник и подарил… Так вот. За нашей болтовней он позвонил кому-то, и вскоре к нам присоединился еще один офицер, по фамилии Бойсман, кажется. Этот молодой человек буквально за пять минут учинил мне беглый экзамен по иностранным языкам. Мои немецкий и английский его, кажется, вполне удовлетворили, а говоря про французский он с улыбкой предложил мне взять у него на пару месяцев очень интересный самоучитель, а после этого обязательно пообщаться с «носителями живого языка», так он смешно выразился. Принес мне не книгу даже, а форменный фолиант и откланялся.

Когда он вышел, Балк опять так задумчиво на меня посмотрел, пальчиками постукивая по столешнице, и спрашивает: «Так, значит, вы с сестрицей задумали выступать с концертами… Стоящее дело, пожалуй, баронесса… — На титуле при этом он сделал особое ударение, — Возможно, с аудиторией и даже с репертуаром вам можно будет помочь.» Затем попросил меня подождать его минут пять и куда-то быстро ушел. А вернулся через четверть часа, причем через дверь в дальнем конце кабинета, и не один, а вдвоем. За ним вошел господин, на вид немного моложе пятидесяти, в штатском. Он был худощав, повыше Балка ростом, и тоже весьма недурен собой, кстати… Это и был их самый главный начальник, Сергей Васильевич Зубатов…

Ну, а про то, чем моя поездка в штаб-квартиру ИССП закончилась, и о чем тебя хочет попросить Василий Александрович, а это, как ты уже понял, Ваше сиятельство, касается наших с сестрой планов, расскажу тебе завтра. Прости, пожалуйста, но сегодня я очень устала, денек выдался сумасшедший. Пойду отдыхать. Если не возражаешь, конечно…

* * *

Чай остыл. В вагоне все затихло. И только мерный, убаюкивающий перестук колесных пар где-то внизу, заставлял мелко подрагивать в стакане таинственно поблескивающее жидкое зеркальце…

«Ах вокзалы, полустанки, полустаночки…» Петрович поймал себя на мысли, что в той, прежней своей жизни на стыке двадцатого и двадцать первого веков, он никогда столько времени не проводил в поезде. Что само по себе не было удивительным, там и скорости экспрессов были иными, «Сапсан» от Первопрестольной до Питера «шуршал» четыре часа, и конкурентов у железки развелось: и междугородние автобусы, и личные авто, и, конечно, его величество авиалайнер. Но на удивление в той, столь стремительной на темпы перемещения тушки в пространстве жизни, такого калейдоскопа событий и встреч, случайных или предопределенных ходом истории, с ним не случалось. Причем, если сравнивать всю его жизнь до «попадоса» и один лишь этот год. Хотя, если уж быть до конца честным, ТАМ Петрович всегда старался искать поменьше приключений на свою пятую точку. Правда, известная склонность к правдорубству в фейс начальству и играла с ним порой жестокие шутки. Но в этом он был неисправим. Хронически. Там… А здесь?

Поначалу в новой «шкурке», пожалуй, и максимализм, и нетерпимость к тому, что «плохо и не так», не взирая на чины или возраста, были у Петровича в наличии. Во всяком случае первые несколько недель. А вот позже… То ли сказалось наличие «глубинного Руднева», который хоть и в фоновом режиме, но из общей на них двоих черепушки никуда не испарился, то ли своевременные нравоучения Балка оказались доходчивыми, то ли осознание меры личной его ответственности за людские жизни, произвели в характере экс-Карпышева определенные перемены. Возможно, конечно, что просто постепенно начал воздействовать на психику возраст тела Руднева: с годами у большинства умственно здоровых людей рассудительность и осторожность берут верх над рефлекторными порывами молодости. Гормоналочка уже не та, да и жизненный опыт, опять же. Не зря ведь сказано, что за одного битого двух небитых дают.

А еще — с некоторых пор очевидные для него изменения в «женском» вопросе. Причем, идущие нарастающим темпом. Но, слава богу, вовсе не в плане угрозы надвигающейся импотенции. Просто «там» его интерес к партнершам сводился к постельной доминанте. То же, что у мадмуазель имеется в голове, да и есть ли там что-то вообще, его волновало едва ли не в самую последнюю очередь. Вот массо-габаритные параметры, степень ширины «диапазона приемлемости», скорость и качество оргазма — это да! И не исключено, что именно поэтому Петрович «там» не был женат, а попытки конструирования удобно-длительных отношений регулярно заканчивались пшиком. Тихим или громким, это уже смотря по темпераменту пассии. Умные девушки посылали его сами, остальных бросал он, несколько раз при этом цепляясь рогами за косяк двери на выходе.

Считал ли он тогда все эти периодические расставания чем-то трагичным? Да боже упаси! Тем более, что как правило к их моменту у него уже был готов «запасной аэродром». Что-что, а подход к дамам у него был поставлен на уровне интуиции, почему и количество афронтов было мизерным на общем фоне вереницы побед. Он просто «чуял» своих будущих подружек с первого взгляда, как легендарный герой анекдотов «поручЧик Ржевский». Но все эти «скачкИ по бабам» его не только не напрягали, они были в некотором смысле стилем жизни, в которой главное — никогда никому ничего не быть должным. Как говорится: «не бери кредитов, не кончай Унутрь, не имей траблов» или «постоянная женщина слишком дорого стОит».

Вопрос заведения собственных отпрысков-наследников для него, хронического бессеребренника по жизни, никогда не был актуальным. По правде говоря, «там» он вообще терпеть не мог детей. От них же сплошные проблемы, особенно если у любовницы что-то такое сидит в соседней комнате, требуя к себе ее постоянного внимания… И лишь однажды оброненная невзначай горькая фраза покойной бабушки как-то резанула больно и обидно: «Эх, пустоцвет ты, внучек, пустоцвет…»

Здесь он также сперва начал «строить жизнь» в привычном амплуа. И не обращая внимания на подкат Балка «послушай-ка, флотоводец озабоченный, хорош уже на сифилис нарываться. Я тут тебе одну гарну дивчину приглядел по сходной цене», покуролесил он у мадам Жужу и еще в паре подобных Владивостокских «институтах благородных девиц» от души. Однако Василий упорно гнул свою линию. И в конце концов перспектива домашних котлет по-Киевски с ежедневным юным ночным приложением взяли верх над принципом «на работе — ни-ни…»

Буквально на второй день их знакомства до Петровича дошло, что девочка оказалась ко всему прочему еще и умненькой. Еще через неделю он с удивлением обнаружил в ней личность «со стержнем». Пусть пока скромную и непритязательную, возможно из-за понимания уязвимости своего положения, но страстно желающую добиться в жизни чего-то большего. Причем отнюдь не «передком» и томным взглядом с поволокой. И наконец, еще через месяц, он неожиданно для себя открыл, что юное дарование не только ухитрилось растопить лед на его зачерствевшей душе, но и тихой сапой «обокрало» на изрядный кусок женской половины человечества, ибо прежний секс-идол «того» Карпышева — «хорошенькая глупышка» — тихо почил в бозе. Дамы такого склада больше были ему не интересны не только для выстраивания отношений, но и во всех смыслах.

Поначалу появление на постоянной основе Оксаны в гостиничной резиденции, служившей Петровичу одновременно берлогой и неформальной приемной начальника отряда крейсеров, его немного напрягало. Хотя явных косых взглядов и шушуканья за спиной не наблюдалось: в первые недели и месяцы его Владивостокских бдений шипеть на героя Чемульпо, «Ниссина» и «Кассуги», обласканного Государем, никому и в голову не приходило. Проходит девчонка для амуров адмирала Руднева по графе «прислуга/стряпуха», да и ладно. Но когда военные будни стали привычной рутиной, высадки японцев под крепостью перестали бояться, а новых успехов в войне на море кот наплакал, доброхоты в рясах ли, юбках ли, мундирах ли — не суть важно, закопошились. Тогда-то и состоялся памятный разговор с Алексеевым.

Понятно, что спорить с наместником в столь «мелком» вопросе было не резон. Слишком многое стояло на кону для хода и исхода войны, которая для него стала смыслом жизни, главным личным делом. Но впервые с памятного дня расставания с самой первой своей женщиной в месяц третьих «великих похорон», сиречь кончины генсека Черненко, Петрович испытал настоящую боль, глядя на красные огни поезда, уносящего в неизвестность Оксу. А дальше… дальше стало просто не до юбок, хотя разрываясь между палубами и штабом, разика три он ухитрился-таки забежать под знакомый красный фонарь стравить пары. Там угодливо-корыстная мадам Жужу специально для «нашего дорогого адмирала» держала на довольствии миниатюрную, кукольно-красивую китаяночку Куйфэн. Была в ней некая восточная тайна, но постичь ее он не стремился. Достаточно было и того, что шпионка «дедушки Ляо» со своими официальными штатными обязанностями справлялась на высшем профессиональном уровне.

От многочисленных приглашений местного бомонда на застолья и салонные посиделки Руднев категорически отказывался, так что дамам Владивостокского полусвета приходилось довольствоваться добычей помельче. Но, сами рассудите, какая полноценная личная жизнь при таких напрягах? Итоги схваток у Кадзимы и Элиотов Петрович счел провальными, в чем не признался даже Балку. Вторая попытка завершить войну на море, на этот раз в ходе одного генерального сражения, пусть и разнесенного по трем географическим точкам, окончилась пшиком. И хотя господин Того при этом потерял броненосец и первоклассный бронепалубный крейсер, до победы над его флотом Макарову и Рудневу оставалось примерно как до Луны на четвереньках. А еще Вирениус со товарищи упустили «Адзуму». И «на закуску» прибыл сынуля, со всеми вытекающими. И неважно чей он, Руднева ли, его ли, уже не все ли равно?

Полгода до боя у Шантунга стали для нервной системы Петровича если не форменным адом-кошмаром, то безжалостным испытанием на прочность. Раз умением и наскоком не получилось — первого не хватило, со вторым не повезло, оставалось лишь разыграть до верного карты нашего численного превосходства и экономической мощи. Для Тихоокеанского флота это означало задачу объединения эскадр Макарова, Руднева и Чухнина без критических потерь, для армии — вывод на полную мощность Транссиба и создание с его помощью минимум двукратного численного превосходства над японцами в Маньчжурии по штыкам и саблям. Со всем прилагающимся к этому артиллерийско-стрелковым богатством, боезапасом и прочими ништяками. Плюс нюансы в форме гвардии на трансатлантиках великого князя Александра Михайловича и всякое разное мелкое прогрессорство. Задачки те еще…

А после Шантуга у него не было не то чтобы свободной минутки, не было даже нормального сна, хотя бы по семь часов. Ибо ВСЕ должно было решиться в ближайшие несколько месяцев. И при этом он де факто комфлот. И вся ответственность за войну на море отныне на нем. Что это такое? Да то, хотя бы, что просто до сыта выкушать «Шустова» ему удалось лишь один раз. В тот памятный вечер, когда за кормой «Варяга» растворились в туманной дымке берега понужденной им к миру Японии… Нет, не им одним, конечно, но все-таки последние правки в мирный договор были внесены под его диктовку. Побежденные самураи проглотили все. А затем снова закрутило-понесло: собрания и празднества в свите наместника, когда шаг в сторону или прыжок на месте приравниваются к попытке побега. Срочный вызов в столицу. Рельсы-рельсы, шпалы-шпалы… И… И тут Случился Иркутск.

Любовь обрушилась на него внезапным водопадом какого-то сумасшедшего восторга, с могучей, бурной, дерзкой мощью всех нерастраченных чувств. Любовь не безответная, но в чем-то запретная, ибо его избранница была в силу жизненных обстоятельств не свободна. К тому же о перспективах брака с певицей родом из самых низов общества, его сиятельству, графу Владивостокскому, прекрасному семьянину и отцу троих замечательных сыновей, лучше было не думать. Тем более, если в голове у него зреют планы реформирования русского флота. Без погон, с полным «игнором» со стороны Зимнего и морской офицерской касты, его удел — писать мемуары, слушать дивное меццо-сопрано и со стороны тоскливо наблюдать, как Россия катится в бездну… Увы, в вопросах семьи и брака высших эшелонов дворянства, обычаи и нравы Российской империи начала двадцатого столетия серьезно отличались от таковых в России начала века двадцать первого.

Что ему теперь с этим делать? Вопрос риторический. Не знаешь, что делать — ничего не делай, вот единственный вариант, не ведущий к немедленному верному проигрышу. А дальше время и обстоятельства изменят ситуацию, вероятно открыв и новые «окна возможностей».

" Угу. Пора бы и баиньки тебе, теоретик лысеющий, блин… Какие еще «окна возможностей»? Скорее, по Насреддину: «кто-то сдохнет. Или шах, или ишак, или я…»

Но в этот момент снаружи тихонько постучали…

В длинном, в пол, ультрамариновом бархатном халате, с тонким, золотым обручем, перехватившим ее густые, непокорные локоны, Окса была прекрасна…

— Тс-с… — ее холодный пальчик нежно прижался к его губам, замершим в невысказанном вопросе, — Господин адмирал, я к Вам с важным, секретным донесением. Но сначала мне очень хочется узнать у Вас, мой дорогой, кто он, тот улыбчивый мальчик в мундире лейтенанта кайзеровского флота, что час назад назвал меня «хорошенькой, милой девочкой?..»

И с этими словами баронесса фон Гец, грациозно увернувшись от прочувствованного шлепка по попке, проскользнула внутрь купе.

* * *

Если судьба предоставляет тебе шанс, спеши им воспользоваться. Ибо в следующий раз он может не повториться. А уж если так случается, что тебе дали свыше… ну, или еще откуда, «добро» на вторую попытку, пренебречь ею способны лишь «язвенники и трезвенники», а также клинические идиоты. Петрович ни к одной из данных категорий Homo sapiens себя не относил. «И, в конце-то концов, две шикарные любовницы, это лучше чем одна, не так ли?» На том мораль тихо и тактично скончалась, за себя оставив лишь страсть и нежность. Но… не судите, да не судимы будете. И кто из вас без греха… не так ли было когда-то сказано. А лучше просто молча завидуйте, что герою — спасителю Отечества кое-что дозволено…

* * *

В дверь вновь осторожно постучали…

— Что? Опять?.. Милая, я столько не выдержу… — прошептал Петрович, медленно возвращаясь к реальности из объятий Морфея, хотя засыпал он в объятиях совсем других. Увы, но на память о них ему осталась лишь легкая отдушка дорогого парфюма на подушке.

Постучали еще раз… После чего дверь глухо пробубнила голосом его ординарца:

— Всеволод Федорович, Ваше сиятельство! Все ли в порядке у Вас? Можно ли кофий подавать?

— А! Тихон… Сколько времени-то, дружок дорогой?

— Дык, почитай без четверти к полудню уже.

— ЧТО⁈.. Это я столько продрых? Хотя с такими шторами и не мудрено… А что на палубе? Гостьи наши поднялись ли уже?

— Дык, значит… С одиннадцати часиков, почитай, и господа офицеры наши, и дамы, у германцев в вагон-ресторации. Их императорское высочество принц Адальберт с адмиралом Тирпицем просили всех на званный завтрак, нынче у кого-то из ихних офицеров день рождения. Но когда узнали, что вы еще не вставали, приказали Вас не беспокоить… Вот.

— Ясно… «Какой шустрый лейтенантик, однако… Так можно успеть к шапочному разбору…» Тащи скорей свой кофий! «Вот черти, бросить своего адмирала⁉ Как только шорох юбок услышали, так про всю субординацию забыли…» Тихон!! Погоди. «Шустова» принеси не початую. И не вскрывай.

— Сей секунд организуем, Ваше сиятельство!

— Задолбал. Коли нет никого вокруг, говорил же тебе, чтоб без сиятельств!

Петрович сладко потянулся, и дотянувшись до шнурка, раздвинул шторы. Яркий солнечный свет принес с собой какое-то дивное, почти летнее тепло, нежно припекая кожу. Мелькая за стеклом, подернутые светло-зеленым дымом березовые перелески будто кричали ему в след: «Зиме конец! Победа!..»

«Победа. Да… И жизнь-то налаживается, елы-палы! Только кто этот шустрый лейтенантик, пАнимаишь?.. Ладно, двинем разбираться, на кого там еще наша очаровательная баронесса напоролась за полночь. Как пить дать, мои орёлики кого-то из немчуры в гости затащили, подальше от тяжкой длани его шефа Альфреда. И за перекуром сей „гансик“ нашу красу-девицу и „срисовал“. Но… Дело-то молодое. А нам что остается? Нам остается на всякую ерунду не обращать внимания. Я ведь не ревнивец. Или где?..»

С Тирпицем Петрович практически столкнулся в переходе между вагоном прислуги немецкого принца и рестораном. Шеф маринеамт при этом звякнул всеми своими орденами, коими был увешан как рождественская елка игрушками.

— Не удивляйся, друг мой. Наш юноша попросил нас быть к завтраку при полном параде. Так что твоя молодежь в явном проигрыше с точки зрения блеска и хруста. Как сегодня спалось? — с добродушной ухмылкой отодвигая Руднева назад, в тамбур, осведомился Тирпиц.

— Спасибо. И тебе не болеть. А по какому поводу сегодня?

— Банкет, ты имеешь ввиду? А что остается делать, пока тянется эта ваша бесконечная Сибирь? Лес, лес, лес… Так и с ума со скуки сойти можно. Хотя, на самом деле, повод нашелся вполне благовидный. У Шмидта, крестника моего Герингена, день рождения. Уже двадцать два года парню натикало, а я помню его еще пешком под стол ходящим. Так что теперь наш принц официально остался самым молодым в нашей компании.

— Шмидт… Это тот улыбчивый лейтенант с моноклем и орлиным профилем, что возвращается с вами из Токио?

— Совершенно верно. Между прочим, он племянник фон Зенден-Бибрана, шефа морского кабинета Экселенца.

— Понятно. Юноша с родословной, стало быть… Кстати, у меня к нему есть интерес. Хотелось бы порасспросить его о том, что он знает об итогах нашей атаки в Сасебо, если с твоей стороны не будет возражений, конечно.

— Не у тебя одного оно возникло. Но, к сожалению, никакой неизвестной нам на данный момент конкретики по этому делу он мне не поведал. В посольстве сидел на шифровке-дешифровке нашей корреспонденции. По этой части, как и в области знания восточных языков — истинный талант. Но отозван он был из Японии еще до того, как что-то прояснилось про атаку ваших миноносок по линии нашего морского агента. Ты ведь в курсе, что после Шантунга японцы больше не давали нам, в отличие от янки и бриттов, возможности присутствия на их эскадрах?

— Жаль. Но бутылочку девятилетнего «Шустова» вручить имениннику есть смысл, как считаешь?

— Считаю, что нам не стоит мешать молодежи. Мы с Герингеном все приличествующие моменту речи сказали, и принц нас отпустил. Если не сказать — отправил. Их высочество, как мне представляется, решил гульнуть в более раскрепощенном молодежном кругу. Тем более, в нем появились две просто ослепительных красавицы, которых кое-кто от нас старательно скрывал. И поэтому: предложение. Запасы коньячка у тебя есть, я знаю. Так что презент свой ты вручишь или передашь малышу Йохану попозже. А под эту вот бутылочку мы с тобой спокойно, никуда не торопясь, потреплемся часок-другой. Хочешь у меня, или хочешь, пойдем к тебе. Появились тут некие интересные мыслишки, которые надо бы нам с тобой обсудить. Если не возражаешь, конечно. Кстати, кушать хочешь, успел позавтракать?

— Честно говоря, голодный как волк. От таких ароматов просто слюнки текут, — Петрович кивнул в направлении звенящего бокалами под очередной тост вагон-ресторана, — Но…

— Никаких «но»! Тогда — ко мне. Нам быстро принесут все что нужно. И закуски, и хорошенько поесть, с пылу с жару. Чтобы нам, как у вас в России говорят, еще разок не наступить на те же грабли.

— Альфред. Ты теперь всегда мне ТОТ случай поминать будешь?

— Не обижайся. Это я так, к слову. Но, между прочим, ТОТ «бланш» сходил три недели. И если бы Экселенцу не поплохело, за это время Его Величество Император и Король вогнал бы меня в гроб своими развеселыми подначками.

— Друг мой, какой же ты нудный! — Рассмеялся Руднев, — Ну, да. Ошибочка вышла, сказал петух слезая с утки…

— Короче. Посидим-ка мы с тобой у господина камердинера. Он славный малый и все организует. Купе там двойное, второе помещение пустует, так что для пошушукаться — местечко в самый раз. Да и не найдет нас там никто, если не припечет особо. Не хочу я почему-то тащиться в мой вагон через застолье и строй всех этих орденов, фужеров, усов и вилок. Усадят там тебя на место свадебного генерала… Ну как, согласен?

— Добро. Возражений не имеется.

— Вот и ладушки. Идем… Да, кстати, когда, ты говорил, наш «малаец» начнет строить свое чудо-юдо? Скоро уже?

— Что, припекает? Это хорошо… Думаю, мы даже до Питера всем нашим табором не докатимся, когда в Портсмуте выставят на стапель первые листы.

— Паршиво. Слов нет, как паршиво… И не припекает уже, Всеволод. А прижигает. Как каленым железом щипчиков палача-виртуоза за одно мягкое, интимное место.

— Не дрефьте, господин будущий гросс-адмирал. Прорвемся… Подначки-шуточки, говоришь? Подколочки это цветочки, мой дорогой. Безобидные цветочки. А вот когда по настоящему жареным запахнет, тогда-то ягодки и повылезут.

— Не понял. Это ты о чем сейчас?

— Не о чем, а о ком. Давно хотел по этому поводу кое-что с тобой «потереть». Но тема тем более не для коридора. Зови-ка, давай, своего принцева камердинера.

— Что-то ты пугаешь меня сегодня, Всеволод…

— "Это — птица попугай… Эта?.. Да. Ой! Что же Вы делаете⁉.. Что делаю? Башку ему сворачиваю. Я те попугаю…

* * *

— И как сия вкуснотища называлась?

— «Айсбайн Гогенцоллерн», мой дорогой.

— Шикарно. А по-русски это будет тушеная свиная рулька без косточки в… э… ну, с запеченной картошкой, короче.

— Если бы наш повар услышал такое варварство, он тотчас повесился бы от обиды. Или сперва прочел бы тебе лекцию про правила составления кисло-сладких соусов. Я на такое однажды нарвался, — добродушно усмехнулся Тирпиц, тщательно промокая салфеткой усы, — Но согласись, под «Шустова» шикарно? Может, повторить?

— Хочешь чтобы я лопнул?

— Ты не понял. Я про коньяк. На закуску-то нам и нарезки хватит. У меня созрел тост.

— Говори.

— Ну, за взаимопонимание!..

Всеволод, и что такого смешного ты услышал? По спинке не постучать?

— Извини… Извини, друг мой… Просто один генерал знакомый, однажды… И точно таким же тоном… — Петрович наконец откашлялся, — Дежавю, короче. А он был тот еще шутник.

— Понятно. Бывает…

— Ну, да… Так что ты хотел?

— Уточнить по бронированию. И на их новом линкоре, и на большом крейсере. Может быть, ты в чем-то ошибся? Или плохо запомнил я.

— Добро, давай повторим. Итак, линкор. В миллиметрах. Главный пояс, лоб башен, барбеты — 280. Верхний пояс — 203. Две бронепалубы, в районе цитадели 20 и 45, на скосе 50. Закалка Крупповская, естественно. Крейсер. Пояс — 152. Башни и барбеты — 178. Палуба — 40, скос и у погребов — 50. Но по линкору, точнее по линкорам — нюанс. В полном грузу главный пояс практически уйдет в воду полностью. Их проектировщики тоже могут ошибаться, не только наши с типом «Бородино».

— И как Джек будет с этим бороться?

— На головном — никак. На серийных уменьшит толщину главного пояса до десяти дюймов.

— А смысл?

— Никто не даст закладывать серийные корабли до окончания испытаний головного. Слишком уж революционный пароход. И когда они поймут беду с «нырком» главного пояса, чтобы не терять пару месяцев на переработку проекта, просто тупо облегчат поясное бронирование.

— Логично. Если не задумываться над тем, как и откуда ты можешь знать об этом ожидающем их казусе здесь и сейчас… Но ведь с учетом роста могущества главной артиллерии, десять дюймов это просто мизер?

— Да, не густо. Но сорокакалиберные орудия твоих «Дойчландов» на реальных боевых дистанциях его не пробьют. И если они перекочуют в проекты новой серии немецких линкоров, особо бояться англичанам нечего.

— Всеволод, я не тупой. Я не хуже тебя понимаю, что корабли строятся для пушек. Я уже наметил нравоучительную беседу с верхушкой Круппа. На новом корабле одиннадцатидюймовок не будет, и это будут длинные стволы. Я заставлю их начать работу над тем монстриком, о котором ты говорил. По легенде — для Гельголанда.

— О, наконец-то слова не мальчика, но мужа.

— Издеваешься?.. Ладно, если с кораблем мне все более-менее понятно, то что: этот его большой крейсер, он, получается, просто «шляпная картонка»?

— Да. Как-то так… Но и тут есть свои нюансы. Хитроумный Джекки задумал этот класс капитального корабля вовсе не для линейной баталии. Он видит его как сверхэффективного убийцу коммерц-рейдеров. Скоростной броненосный крейсер с линкорным главным калибром артиллерии, который, а точнее — которые, будут способны обнулить потуги крейсерской войны против Британии у любой комбинации ее противников. И максимум — за пару месяцев боевых действий.

— Хм. Может, для галлов, янки и даже для вас, это и опасно. Но с нашим крейсерским мизером, смотрится этот переросток как попытка стрельбы из пушек по воробьям. И я ставлю сотню марок против одной, что любой британский адмирал, имея такие большие крейсера под рукой в день генерального сражения, непременно поставит их в линию. Шесть дюймов брони против двенадцатидюймовых снарядов. И погреба, набитые кордитом… Это должно быть феерично. Согласен?

— Ну, да. Так как-то. Но во-первых, я ведь никогда не называл Фишера гением, не так ли? А во-вторых, поставь сам себя на его место. Чем он, как Первый морской лорд, должен защищать в океанах торговлю их империи от своры быстроходных крейсеров вероятных противников. К тому же он пока не верит в жизнеспособность их союза с Францией, как бы его друг Эдуард не убеждал его в обратном. И с очень серьезным подозрением смотрит на новые большие броненосные крейсера североамериканцев. А их, минуточку, должно быть двенадцать штук.

— Двенадцать или десять, только это все — британские проблемы. Главное для нас: поскольку Фишер ЭТО намерен строить, пользуясь фактом закладки в Англии таких больших крейсеров, можно выбить из Рейхстага несколько штук, так скажем, аналогичных. А по ходу дела создать нечто, вроде супер-«Якумо». Жаль, но раньше никак не получится…

— Вот! Зришь в корень. Ибо это шанс получить быстроходное крыло для твоего линейного флота, но с нормальной защитой. Ты ведь не забыл про нашу «крейсерскую резню» у Шантунга? Только учти, скорости все эти тонкокожие «кошки Фишера» будут иметь огромные, на короткое время даже до 28–29 узлов. И это не фантастика. Как и мощности их силовых установок под пятьдесят тысяч лошадок, а лет через пять и вдвое больше. Ясно, что на нефти, и никак иначе. Отсюда вывод: чтобы твои линейные крейсера, так их назовем, могли при достойной броне не сильно уступать Фишеровским по скорости и нести адекватную артиллерию, они должны быть больше линкора. И гораздо дороже. И кушать нашу нефть. Согласен с этим?

— Ну, это-то и так очевидно.

— Кому как.

— Экселенца я смогу убедить, не сомневайся. Как его кабинетских и генштаб.

— Угу. Как убедил уже в необходимости отказа от постройки последней пары морально устаревших «Дойчландов»? Что же до кабинета, то мне думается, что когда Зенден-Бибран узнает про английские чудеса, он первым воткнет тебе вилы в бок, ибо для него и Дидерихса появится шанс на реванш. Они будут убеждать Вильгельма плюнуть на «линкорные бредни» и начать строить кучу крейсеров, способных далеко ходить и быстро бегать. Что, конечно, гораздо дешевле, чем твои планы, неизбежно в себя включающие расширение и углубление Кильского канала.

— С этими кораблями придется смирится, к сожалению. Это заказы для Круппа и Шихау, причем выданные по высочайшему повелению. Они давно уже получили наши авансы и практически заканчивают заготовку материалов и полуфабрикатов. Штевни отлиты, машины и котлы в работе. Что ты предлагаешь делать с этим всем? Тем более, что с законодательно-плановой стороны к ним никак не придраться. Вот в проект пары больших крейсеров я еще смогу внести некоторые изменения, хотя бы доведя до уровня возможности залповой стрельбы из шести-восьми больших орудий. Пусть все равно получатся недомерки, хоть как школы для новых методов пристрелки поработают, а потом — в дальние моря, на замену стариков, вроде «Бисмарка» и «Аугусты»…

Кстати, броненосцы строятся этими частными заводами в том числе потому, что твой Государь хоть и обещал заказы для обеих фирм Экселенцу, в последний момент сдал назад. А по поводу «крейсерской банды» не волнуйся. Пока Император на моей стороне. И думаю, когда он поймет, как британцы задумали нокаутировать его, порушив наши планы, лишь азартнее и злее станет. Тем более это уникальный и реальный шанс на старт почти с одной линии с ними.

— Да ты, оптимист, как я посмотрю… «По высочайшему повелению». Ну-ну… И мы же еще кругом и виноваты. КрасавчеГ!… Скажи, Альфред, когда ты пришел прошлый раз меня покупать, ты думал, что единственное, что меня может остановить, это великоросский патриотизм и присяга моему императору, не так ли?

— А что еще?

— Ну, ты даешь! А причину, лежащую чуточку глубже поверхности, но от того не менее значимую, ты не заметил?

— Я неважно ныряю.

— Не смешно. Хотя и объясняет твой извечный скепсис по поводу подлодок. А причина эта, мой дорогой, именно в личности твоего «храброго труса», сиречь Экселенца.

— Всеволод. Не забывайся. Я бы попросил тебя…

— Стоп. Альфред, не вздумай корчить обиженную мину. Кто тебе еще скажет правду? ВСЮ правду? В том числе про этого расфуфыренного распальцовщика, который, как только дойдет до решительного дела, закроет твой флот в гаванях, дабы злые хулиганы не поломали его любимые игрушки? А всех тех, кто с этим попробует не согласится, вышвырнет в отставку, не сморгнув глазом. Или пример старика Бисмарка уже позабылся? Думаешь, ты для него незаменим? Бюлов ваш тоже так думает, пока. Как и «непотопляемый серый кардинал» Гольштейн. Как и педераст, интриган и наушник Филли Эйленбург…

И как только вы допустите до реальной власти кайзеровских однокашничков по Бонну, Бетман-Гольвега и Валентини, эти англофилы и подстилки Вены обведут вокруг пальца недалекого солдафона Мольтке-младшего. Тогда-то и придет звиздец вашему Рейху, окончательный и бесповоротный. А с ним и нашей империи, до кучи. Только перед этим немцы и русские поубивают друг друга в товарных количествах. Миллиончиков, так, пять-шесть… К вящей славе англосаксов, само собой. Ох-хренительная перспективка, согласись!

— Не горячись, пожалуйста. Или нас скоро начнут подслушивать. Стенки тут не каменные… Что ты предлагаешь?

— Или ты не понял?

— Пока нет. Ибо смещение кайзера, это…

— Нет. Об этом речи не идет. В данный момент твой усатый босс однозначно наша фигура на доске. Ибо при строительстве Германского флота он — главный локомотив, тебе не в обиду было сказано. А предлагаю… Предлагаю тебе Дело. На двоих. Ты на него уже намекал однажды, только в общем, обтекаемо. Но потом вознамерился взять меня в наемные работнички. Это мне не подходит. Устраивает только «Товарищество с полной ответственностью Всеволод и Альфред». Только ты и я. С равными правами и долями акционеров. Цель бизнеса: Союз Кита и Медведя. А конкретнее: Мировое господство Германии и России. Именно держав, их народов, а не их императоров, — говорящие головы на троне меня интересуют лишь постольку поскольку. Хотя слово господство, правильнее заменить на лидерство… Но дивиденд — поровну, и чтоб с этим без обмана.

— Вот уж не думал, что адмирал Руднев окажется таким мелким торгашом и прожженным циником.

— А что ты хотел, чтобы я тебя за советскую власть агитировал?

— Какую⁇

— Извини. Про эту фигню ты не знаешь, конечно. Расскажу, как-нибудь. Если договоримся. По справедливости…

Кстати, Альфред, это слово — справедливость — оно и лежит в основе произошедшего с нами, и того, чему еще предстоит случиться. Так я думаю. Полагаешь, цена назначена не справедливо? Только ведь не я один тебе делаю это предложение, друг мой…

Может быть, ты не согласен с тем, что раз за разом останавливая единоличных претендентов на мировое господство, Россия вступает с ними в схватку и рано или поздно побеждает отнюдь не только по удачному стечению обстоятельств? Ты не думаешь, что Покров Богородицы простерт над моей Родиной не по доброте Её, но частью договора: Её миссия — блюсти торжество Справедливости на Небесах, а России, Её именем, на Земле?

Будешь спорить? Или откроешь летописи, и увидишь, что лишь Россия объединяет народы в своей великодержавности, а не насилует, нещадно эксплуатируя их, стирая и линчуя их самобытность, веру, память о поколениях предков, культуру, язык, традиции? Россия несет им защиту и справедливость. А как поступают разнообразные просвещенные цивилизаторы? Не их ли лозунг: «Разделяй и властвуй»? Сравни, как вели себя в Пекине русские и немцы. Есть разница? А что творят твои соотечественники в Африке сейчас? Ты же понимаешь, что готтентоты и гереро вот-вот будут стерты с лица Земли…

Немцы — великий народ. И великий по праву. Но самоуверенность и заносчивость, вызванные головокружением от ваших успехов в последние три десятилетия могут обернуться трагедией. Как для вас, так и для многих других народов. Что НЕ справедливо. Равноправный союз с Россией предотвратит грехопадение и последующую катастрофу государственности Германии. И сохранит миллионы жизней. Это будет союз во имя справедливости и прогресса для всего человечества. Ибо только единственно он способен разрушить роковые планы молящихся сатане в облике Златого Тельца. Не сомневаюсь, ты понял намек… Но мудрые все понимали задолго до нас. Не Талейран ли сказал: «Когда Америка придет в Европу, мир и справедливость уйдут оттуда навсегда»? Но даже он не мог предвидеть тогда, что через сто лет после после Трафальгара Британия будет готова таскать каштаны из огня для своей бывшей колонии.

Грядущая схватка будет страшной. И будет она не Европейской, а Мировой. И каждому придется выбирать сторону. Свой выбор я сделал. А что скажешь ты? Может быть сочтешь меня сумасшедшим?..

Тирпиц сосредоточенно рассматривал капельку влаги, медленно ползущую вниз по стеклу внутри его рюмки. Донца она так и не достигла, остановилась. Коньяк был хорош… Молча налил себе грамм пятьдесят. Выпил. Выдохнул. И наконец, задумчиво глядя куда-то в даль за окном, размеренно роняя слова, заговорил:

— Когда Принц Генрих вернулся из Штатов, однажды вечером, в Киле, мы засиделись с ним за полночь у камина. Он тогда много чего у них посмотрел. Был даже у твоего обожаемого Крампа. И знаешь, что он сказал мне в ту ночь? Он невзначай, как бы, обронил одну фразу: «Я их боюсь, Альфред. Очень боюсь… Это сила Зверя. И рано или поздно она обрушится на нас, на Европу. Как бы Император не заигрывал с ними, рано или поздно они придут…» Эти его слова я запомнил навсегда.

Что я скажу⁉ — Внезапно глаза его яростно сверкнули, — Я не всесилен. И ты должен это понимать! И я могу ошибаться. Я простой моряк германского флота, дослужившийся до широких галунов верностью, прилежанием, трудом и собственным умом. Я люблю мою страну и мой народ, за них я готов положить и жизнь, и душу… И у меня нет пастыря свыше, как у некоторых. Но… Но, давай попробуем! Распишем эту партию на двоих…

* * *

"Итак, свершилось. Тирпиц готов играть по моим правилам. Ну, по нашим, так скажем… Хотя нагоняй от Василия я получу за самоуправство всенепременно. Но и то сказать: ему можно импровизировать по ситуации, а мне нет! Или кто-то далеко не глупый не сказал однажды, что на поле боя ситуация для лейтенанта в окопе яснее, чем для маршала за сотню верст от него? Жаль, про адмирала в окопе он ничего не сказал… То, что они зацепили свалившуюся на них как снег на голову Оксу на тройной крючок, это ведь тоже импровизация по обстоятельствам. Но то, как шустро они ее подпихнули немцам, да еще и под моим чутким приглядом, это уже мастерство. Похоже, Балк с Зубатовым сработались. И это здорово. Но мне все равно обидно. Я-то сперва подумал, что Васенька о моем психическо-сексуальном здоровье решил позаботиться лишь по доброте душевной… Ага. Щасс…

Ну, а молодое дарование прямо-таки упивается выпавшей на ее долю миссией. Похоже, мое предупреждение, что с этого крючка ей уже не соскочить никогда, ничуть ее не испугало. В «контору» вход — рубль, а выход не предусмотрен вовсе. Это особого рода корпорация, там бывших не бывает. Но, как не крути, это ее жизнь. Авантюрность в этой милой головке всегда сидела крепко, мне ли не знать. Слава богу, там еще и ума хватает, сестренку-то свою в это все она не впутала… И, в конце концов, мне ли копаться во всех их с Василием делишках, если ни теплом, ни нежностью, я сегодня ночью обделен не был? Конечно, никакой постоянной базы у таких отношений нет и быть не может, но, один черт, все равно приятно, когда кто-то, да еще с такой дивной попочкой, где-то про тебя помнит. И при случае не преминет на огонек заглянуть, заняться любовью или деньжат стрельнуть. Или, что вернее, и то, и другое в комплекте.

Ну, что-ж. Для баронессы фон Гец я отнюдь не Ясно Солнышко, а лишь одна из звездочек на ночном небосклоне. И, руку на сердце положа, это лучше, чем штатный «папик». Так что тушим по быстрому все ревнивые искорки и не мешаем нашей подруге выполнять установки «шефа». Кого там из фрицев наша девочка сегодня охомутает, именинника или кого-то еще, не важно. В окружение принца из семейки Гогенцоллернов она уже попала. При этом абсолютно без моей подачи, на что, ясное дело, Василий с Зубатовым изначально и рассчитывали. Вот же-ж юное дарование! Далеко пойдет малышка, если перетерпит эйфорию от успехов и не выскочит замуж слишком рано.

Но. Молодая, красивая, страстная любовница — это хорошо. Только это мое личное, извините господа в черных мундирах. А вот то, что шеф Маринеамт согласился работать со мной над одним интересным проектом, это уже НАШЕ. И не важно, как я этого добился, важно, что среди наших фигур влияния в Берлине появился если не ферзь, то точно полновесная тура. И я надеюсь, что по манере наносить удар не столь прямолинейная, как ее шахматный аналог. Не так-то он прост, наш друг Альфред. Ох, как не прост! И в связи с этим — вопрос. Могу ли я в полном объеме изложить ему то, как мне видится наше военно-морское строительство на ближайшие годы? И особенно — про подлодки и авиацию. Или попробовать разыграть его карту в темную? Что соблазнительно, конечно, да и рисков несет гораздо меньше. На первый взгляд… Только нутром чую, расколет он меня! Если поймает на явном обмане, рухнет вся конструкция. Врать, иль не врать? Вот в чем вопрос.

Но здесь есть некие предварительные соображения. Касающиеся граничных условий, или системы координат для принятия решений, это как вам удобнее. Если без лишних словесов, при планировании военного строительства в целом, а не только военно-морского, нужно учитывать следующее. Первое: как данность нужно принять, что Россия и Германия будут иметь в противниках все прочие крупные державы, а не только Британию и Америку. Второе: возможные, и что самое главное, реализуемые технические решения с учетом нашего прогрессорства и послезнания к началу Великой войны. Как на флоте, так и в армии. В промышленности тоже, само собой. Третье: определение срока наиболее вероятного начала схватки и принятия для расчетов означенной даты минус два года, для гарантии. И наконец, четвертое: «где деньги, Зин?» Иными словами, нужно понимать какими финансовыми возможностями мы точно обладаем, на что их хватает, как их не растерять и где «поднять» дополнительно.

Вот такое Прокрустово ложе получается. И оптимизировать в его тесных рамках наше военное строительство, не совершив грубых ошибок, значит победить. Но самая грубейшая из возможных ошибок — потеря времени. Чтобы выжать из ситуации по максимуму все возможное, нам надо начинать работать с немцами в тандеме уже с сегодняшнего дня. В конце концов, политически все уже решено у Готланда! Чтобы дойчи, как и мы, могли не тратить ресурсы, деньги и драгоценное время, размениваясь на хорошо известные мне тупиковые варианты конструкций, концепций, технических и организационных решений. Именно такие «тупики» во многом стали причинами их итогового поражениям на море, да и в войне в целом, в известной мне истории. Если, конечно, вынести за скобки политическую проблему неверного выбора союзника.

А поскольку единственный немец, выразивший желание работать со мной в тандеме, на данный момент Тирпиц, я должен рискнуть. Раскрыть перед шефом Маринеамт не только значительную часть моих планов строительства нашего флота, но и показать, как оптимально увязать их с интересами и возможностями Рейха. Поскольку нынешние кораблестроительные планы немцев объективно противоречат идее «сбалансированного флота на двоих», придется потребовать от Альфреда сделать все возможное, чтобы нивелировать эту «нестыковочку». Под любым соусом и «легендами», это уже его проблемы. Заговор, так заговор. И каждый из нас должен нести свою долю ответственности. Лишь бы к часу «Ч» у нас все было, и это все — крутилось правильно и эффективно.

Только пока я не пойму, что Альфред играет честно, Балку знать обо всем этом, так скажем, несколько преждевременно. На всякий случай. Во избежание… Как и Альфреду, кстати, о моих задумках относительно авиации. Страховочка, так сказать… Береженого бог бережет, а победителей не судят.

Но над всем великолепным громадьем моих планов нависает еще одна, если так можно выразится, системная угроза. Это проблема исполнителей. Проклятый человеческий фактор. Чтобы найти единственно верный путь в «стальном лабиринте», перед входом в который мы сейчас оказались, надо перехитрить, прибить или заставить работать на себя обитающих в нем минотавров. Или кто-то по наивности думал, что такой зверек там один?.. Эти представители местной разумной фауны не только нас азартно хотят поднять на рога и стоптать, но и периодически с азартом кушают друг друга… Ну, живут они там! Им там комфортно и сытно, и они совершенно не намерены давать кому-то навязывать им свою волю.

Понятно, что зверья этого водится в достатке в обеих наших столицах. Кому будет проще? Мне с поддержкой подельников и с царем, который ЗНАЕТ, или Альфреду в одиночку с персональной «информацией ДСП» и самодуром-кайзером, который НЕ ЗНАЕТ? На внезапные шараханья Тирпица от давно говоренных-переговоренных планов, он может запросто повертеть пальчиком у виска или даже сгоряча прогнать. Поэтому ответ очевиден. И просьба Альфреда ко мне обязательно побывать в Берлине этим летом и «взять часть огня на себя» не просто логична. Это абсолютно необходимый шаг. Тем более, что на мне до сих пор болтается ярлык «русского Нельсона», самим Вильгельмом навешенный. При первой встрече слушать меня и он, и его нукеры, будут очень внимательно.

Ехать надо. Даже если Василий будет категорически против. «Ты теперь невыездной», ага… Сложность же видится в том, что подыграть Тирпицу нужно тонко. Так, чтобы никто вокруг этих поддавков не просек. Кого же и почему мне придется там «валить», с Альфредом еще обсудим. Но представляется, что задача минимум, это расчистить путь к креслу главного конструктора их флота умнице доктору Бюркнеру. «Сумрачный тевтонский гений» мало того, что кораблестроитель от бога, и на данный момент один из лучших, если не самый лучший на всем Шарике, он еще и способен отстаивать свое мнение перед любым начальством. Даже перед самим «Усатым-полосатым»…

А колеса стучат. Питер все ближе и ближе. Ах, как же ясно и понятно все было в оставшиеся за кормой благословенные времена русско-японских «бродилок-стрелялок»!..

Глава 9

Глава 9.

Женский вопрос. Адмиральский ответ.

Литерный экспресс «Порт-Артур — Москва», Московский Курско-Нижегородский вокзал, усадьба Юсуповых Архангельское, 29 апреля — 3 мая 1905-го года

Расставшись с «другом Альфредом», который величественно, как трансокеанский лайнер Баллиновской ГАПАГ отчалил в направлении вагона-ресторана, посмотреть не переусердствовал ли его августейший подопечный в разного рода излишествах, Петрович в весьма приподнятом настроении двинулся к себе. За бортом — весна и небо голубое. На душе — гармония плюс двести пятьдесят граммов «Шустова». В пузе шикарный харч от одного из лучших поваров континента. Но главное: свою задачу максимум, которую поставил себе сразу, как только понял, что его путешествие на запад продолжится в компании главы Маринеамт, он выполнил. Причем, ради этого ему даже не пришлось «торгануть Родинкой». А еще — сладкие воспоминания о прошлой ночи… Короче, жизнь налаживалась.

И, как выяснилось, не у него одного. Не успев дотопать до своих люксовских апартаментов с честным намерением прилечь покимарить часика два, Петрович услышал где-то позади, в середине вагона, негромкий женский смех из-за двери.

«Ха! Как все занятно. Ну-с, и что тут у нас?.. А у нас тут интересно девки пляшут. Ибо сие одухотворенное хихиканье явно донеслось из купе нашего юного судостроительного дарования. Того, который неудавшийся суицидник. И поскольку Оксу можно из вариантов смело исключить, уж она то до полного завершения сабантуя у немцев оттуда не свалит, получается… Получается, что хохлушка хохла видит издалека? Так что ли? Ладно, проверим наши предположения…»

Ответом на его вкрадчивое «тук-тук-тук» сперва стало какое-то шуршание и перешептывание, в котором он уловил лишь «наверно, это ординарца нашего адмирала нечистая сила принесла», после чего дверь чуточку приоткрылась, и «раненый на Колчаковских фронтах» обнаружил прямо перед своим носом седеющую адмиральскую бороду.

— Э… Ваше сиять…

— Молчать… Почему Вы не на званном завтраке у германского принца?.. Я Вас спрашиваю, господин старший помощник судостроителя. Второй приказ отменяет предыдущий.

— Ой! Пожалуйста, пожалуйста! Не ругайте только Владимира Полиэвктовича… мне вдруг стало нехорошо, он только помог мне дойти до купе.

— М-да-с… Любезная моя, вообще-то я разговариваю с моим подчиненным. Который хоть и проглотил язык, но за свои дела отчитываться обязан. Тем более, если проводил Вас не в Ваше купе, а в свое.

— А он за разговорами обмолвился, что… что у него есть с собой томик Некрасова. По пути мне стало лучше, и я попросила дать мне его почитать… Вот. Вот он, на столике.

— И вы тут…?

— И мы тут его читали!

— И у Некрасова все стишки такие веселые?

— Н-нет…

— А румянец вам очень к лицу, милочка. Вам обоим… Ладно, бог с вами, молодые люди, читайте. Но, чтоб мне без хихонек-хахонек на полпоезда! Я хочу отдохнуть. Все уяснили, Володечка?

— Так точно!

— Ха! Заговорил… А я уж испугался, что Вы дара речи окончательно лишились, если за Вас даме заступаться приходится. Не смейте впредь поминать лукавого всуе!.. А с Вас, красавица моя, причитается. Персональный концерт мне и еще одному зрителю дадите. Что-нибудь клавишное я Вам через день-другой организую. Вопросы есть? Вопросов нет. Вот и ладушки. Да, кстати, как там завтрак протекает, в обстановке дружеского взаимопонимания, надеюсь?

— По-моему, Ваше сиятельство, этот завтрак скоро превратиться в обед. Кампания просто замечательная, только вот у меня голова вдруг разболелась…

— И как Вы сестрицу свою оставили одну, на растерзание этим молодым хищникам? Не страшно за нее?

— Нет. Скорее уж она их всех по тумбам рассадит и в горящий обруч скакать заставит. Когда она рядом, я вообще никого не боюсь…

— Да? А когда не рядом? Вы не смотрите, что кое-кто у нас пока однорукий… Ха! Точно вам румянец к лицу. Ладно, ухожу, ухожу… Но смотрите тут у меня… — на прощание сурово погрозив голубкам пальцем, Петрович отбыл к себе.

«По тумбам рассадит, значит?.. А ведь может, вертихвостка. Главное, чтобы потом никто ни с кем стреляться не задумал. А Костенко наш — парнишка не промах. Или это по нему не промахнулись, что вернее. Ишь, как защищать-то кинулась! Типа, "коня на скаку остановит, в горящую избу войдет…» Начитались… Да, хорошее это дело, быть молодым. Жаль только, что не безопасное, и слишком скоро заканчивается. Для одного, отдельно взятого, во всяком случае. Ладно, пойду, вздремну, пожалуй. На половину бессонная ночь в возрасте моей тушки требует добора релакс-тайма. А то, что там еще дальше нам светит — мало ли?..

Пока Хлодовский за порядком присматривает, можно не волноваться. Международного скандала не должно случиться, как бы Гревениц наш крылышками не трепыхал. Но, хоть и нравится мне этот потомок шляхты, отдавать Макарову придется. По существу вопроса, Осипыч прав, конечно. Но все равно, жаль… Привык я уже к его подковыркам. Кто теперь мне всеми ляпами и ошибками моими в нос тыкать будет? Война кончилась, в гору полезут льстецы, пройдохи и интриганы. А человек доверенный, умный и принципиальный мне рядом будет нужен. Свой в доску. Очень нужен…

Щеглов слишком себе на уме, карьеризмом заражен, опять же. Колчак? Боже упаси, там самомнения вагон плюс маленькая тележка, этого надо держать на действующем флоте, никаких паркетов. Нирод — хороший парнишка, но верхушечник, и со своими тараканами в голове. Так что пока, только палуба, для дошлифовочки. Да и всех остальных «птенцов» нужно для моря растить. Для моря! Мне же сейчас нужен будет помощник для кабинета и баталий совсем иного рода, чем на «Варяге» и «Громобое». Правда, есть две кандидатуры. Теоретически мне известные. Апостоли и Шершов. Жаль, выбрать придется только одного. Вот тоже ребус Вам, господин адмирал, на самое ближайшее будущее. А на настоящее… пожалуй, не нужно закрывать на ночь дверь на защелку.

* * *

Предчувствие в очередной раз его не обмануло. Небольшой дневной сон не просто пошел Петровичу на пользу, он был абсолютно необходим. Поскольку подробности «рассаживания по тумбам» были ему доложены между четырьмя ночи и пятью утра. Окса сыграла свою первую «немецкую» партию как по нотам. «Недомогание» сестрицы, как выяснилось, также было частью ее партитуры. В результате раненым в сердце оказался не только именинник, для которого год в японской столице был не богат на общение с европейскими девушками, если оставить за скобками жен представителей дипкорпуса и коммивояжеров, конечно. И посему — реакция вполне естественная.

Но вот второй «зацеп», это было что-то с чем-то! Хотя, возможно, хитроумный Василий Балк со своим шефом именно на такой вариант и рассчитывали. Окса не рассказала, как именно принц Адальберт сумел передать ей маленькую записочку, в которой просил о согласии баронессы фон Гец на встречу у рояля, конечно, если возможность для этого представится. Дабы они вместе смогли насладиться дивным пением ее младшей сестры. Послание было написано с умом и тактом, но Оксана не сомневалась, что предметом интереса для сынули германского императора стали не ее сестренка или романсы в ее исполнении, а именно она сама. В этих делах достаточно одного перехваченного взгляда. А взгляд был. И не один…

Так что вчерашнее обещание юному вокальному дарованию добыть клавиши превратилось из собственной мелкой прихоти в самую-таки насущную необходимость. И первое, что теперь предстоит сделать с утра, это отбить телеграммы городскому начальству в пару крупных городов на нашем пути. Что там у нас впереди, и чтобы не ночью? Уфа, Самара, Пенза? Рояль, конечно, блажь. А вот что-то клавишное поменьше поиметь было бы не плохо. Вдобавок решив, как затащить инструмент в салон. К сожалению, про столь полезную для путешествия через всю Россию вещицу первой необходимости, как средних размеров фортепиано, наместник Алексеев не подумал. Да и был ли сей девайс предусмотрен в его персональном поезде вообще? Или просто к составу, поданному для Тирпица и его офицеров, не прицепили музыкального салон-вагона? Кто знает, у всех свои вкусы на путешествия…

Однако, перечень жертв стрел гангстера Амура на этом не был исчерпан. Под раздачу попал и наш бедолага Гревениц. В руках себя Рудневский флагарт удержал, да и умница Хлодовский, вовремя шепнувший ему на ухо что-то вразумительное, оказался в нужном месте в нужное время. Конечно, у воюющих мужчин до женского тепла голод хронический. И вот война наконец-то сдохла. Хвала Всевышнему! Только как эти, конкретные, гормонально-эндорфинные дела будут раскручиваться здесь и сейчас? Вопрос, конечно, интересный… «Мой дорогой, тебе придется переговорить с бароном. Как бы не наделал каких-нибудь глупостей сгоряча. Ты же понимаешь, конечно, что я волнуюсь не за себя, а за бедняжку Йохана?..»

«Вот так, с рассветом на прощание к бочке меда — ложку дегтя. Начинается. Хотя и ожидаемо, на самом деле. Ах же-ж ты Лайза Минелли Полтавско-Владивостокского разлива, пАнимаИшь!.. Этот „бедняжка“ — племяш Зенден-Бибрана и крестник Герингена… Конечно, понимаю! Уж мне ли не понимать… А Гревениц, этот — да, может дров наломать. Достаточно сказать, что в „моей“ истории он не только изрядно покуролесил по женской части, но и в итоге умудрился из-за юбки пустить себе пулю в сердце, будучи к тому времени уже командиром линкора „Полтава“… Придется переговорить, куда теперь деваться, с подводной-то лодки. Только пострелушек двоих молодых идиотов мне не хватало в моем поезде. Какое счастье, все-таки, что у меня… ну, у Всеволода, то есть, одни сыновья! А была бы хоть одна вот такая вот оторвочка, помер бы, наверное, во цвете лет от гастрита-перитонита или инсульта…»

* * *

Человек предполагает, а Господь располагает. Или, если по-простому: рулят не твои хотелки, а обстоятельства. И у них, у этих обстоятельств, иногда бывают имена и фамилии. И иногда это ТАКИЕ фамилии, что пытаться попереть против — себе дороже…

С фортепиано у него вышел облом-тоталь. Во всяком случае, до Москвы. А в Златоглавой с идеей послушать романсы в исполнении очаровательной сестренки Балковской кандидатки на роль «Маты-Хари на максималках» Петровичу пришлось распрощаться… Нет, не то, чтобы столь пустяшный вопрос оказалось не по силам порешать нукерам генерал-губернатора Первопрестольной. У Сергея Александровича не забалуешь! И музыкальный салон-вагон к экспрессу принца Адальберта и его спутников, следующих до Питера, естественно, подцепили. Во время торжественных расшаркиваний и обнимашек-целовашек под бравурное, духовое военно-парадное музицирование на Курско-Нижегородском вокзале. Только остаться в том поезде адмиралу Рудневу, оказалось, не судьба.

Его задумка разобрать по косточкам и разложить по полочкам с Альфредом тему их будущей командной Большой Игры супротив «малайца» Джека с его Ройял Нэйви, накрылась медным тазом. Конечно, крушение столь далеко идущих планов стряслось не по вине Петровича, однако теперь путешествие в Фатерлянд ему предстояло однозначно, какие бы громы и молнии не метал Василий. Тем паче, на прощание приглашение прибыть ко Двору «адмирала Атлантического океана» «герр Руднефф цу ВладИвосток» публично получил не только от «друга Альфреда», но и от отпрыска самого кайзера.

Обычно несколько зажатый и внешне мало эмоциональный принц Адальберт во время расставания с Рудневым и его офицерами был весел и необычайно оживлен, чем поначалу Петровича немало удивил. Особенно контрастным настроение молодого Гогенцоллерна было на фоне явно недовольного новыми вводными Тирпица. Однако, когда обнаружилось, что баронесса фон Гёц любезно согласилась вместе с ее сестрицей продолжить вояж до столицы Российской Империи в компании с принцем и его офицерами, все стало на свои места. И тлеющие плохо скрываемой мукой глаза Гревеница, и мимолетные взгляды, которыми обменялись Окса и Адальберт, и задумчивая грусть Йохана Шмидта.

«Начинается. Слава Богу, парадные рога я позабыл в их поезде… На этот расклад мне уже не повлиять. Василий получил, что хотел, и слава Богу, два раза. А вот что за "приятная встреча» ожидает меня в Первопрестольной? Это неожиданно и… «чеГ-товски интересно!» Ага, именно так, с мимикой и грассированием нашего молодого Нирода. Как весьма интригующим является и тот факт, что первое частное послание в мой адрес, собственноручно написанное императрицей, вручил мне выступивший выразителем воли Рока адъютант «князя-кесаря» Москвы, Сергея Александровича, князь Феликс Феликсович Юсупов. Он же — граф Сумароков-Эльстон.

Эх, вот как узнал бы этот высокий, широкоплечий, добротно скроенный полковник с добродушной ухмылкой сытого царя зверей на фейсе, что его именем через сотню лет будет называться кошачий корм. Тогда бы и посмотрели на его мимику. Разулыбался тут, понимаешь!

«… Прошу Вас, любезный граф, не отказать, и принять искреннее гостеприимство МОИХ друзей, Феликса Феликсовича и Зинаиды Николаевны. Несомненно, прием Вам будет оказан достойный, а одна, неожиданная для Вас встреча, порадует… Будем иметь Большое Удовольствие позже принимать Вас лично…»

И т.д. и т. п… Короче, есть повод возгордиться, ибо ничем иным, как знаком пристального и благосклонного внимания со стороны Государыни, это послание быть не может. Ага… Муж — голова, жена — шея, так что ли?.. Или «минуй нас пуще всех на свете и царский гнев, и царская любовь»? Ладно, Гревениц и Хлодовский со мной. В случае чего будет кому задницу адмиральскую прикрыть на случай побега, если не пройду тест на корпоративную лояльность. А везунчик Костенко пусть отвезет под Шпиц мои извинения за задержку с прибытием. И сможет еще денек поворковать со своей новообретенной богиней, кстати. Заодно потом доложит все, что не укроется от его внимания на полтавско-потсдамском фронте.

Хм. Неожиданная встреча, которая меня порадует… Вряд ли царица намекает на Сергея Александровича. Да и Юсуповых, мне знавать не приходилось, память Руднева не даст соврать, это все птицы не его высоты полета. Тут не радоваться, а ушки востро держать надобно. «Встреча Вас порадует»… Нет, так можно выразиться лишь про человека мне знакомого, близкого. Из таковых в сферах у нас вращается только Вадик. Но у Юсуповых? С какого рожна? Думаю, это вряд ли…"

* * *

Первомай в Москве… Боже, какие воспоминания будоражили его память!.. Это и студенческие посиделки после отбытой нудной обязанности демонстрантов-транспорантоносцев, с пивом, воблой, шашлыками, венгерским черносливом и юными гетерами из Пищевого в Стрешневском парке. И прогулки до рассвета по наполненным ароматами пробуждающихся после зимних стуж деревьев скверам и бульварам ночной столицы. Тоже не в гордом одиночестве, естественно… Птичий гомон, рубиновые звезды башен Кремля на начинающем светлеть восточном небосклоне. Речные трамвайчики, дремлющие у дебаркадера с видом на Ленинские горы… И ее губы. Такие желанные, такие несмелые…

«Нет. Понятно, что ни кремлевских звезд, ни Сталинских высоток здесь я не увижу. И горы эти не Ленинские, а Воробьевы. И таковыми, вероятно, здесь и останутся. Зато и дурость росписи „по большой и чистой любви“, когда он был еще мальчик, а она девочка, тоже осталась ТАМ. Но… КАКАЯ же вокруг средневековая ГРЯЗИЩА!.. Хотя, может, всему виной ливни? Тут вчера, похоже, как из ведра поливало. И сейчас потихоньку еще накрапывает…»

А накрапывало между тем все чаще. Мелкие, летучие капельки дождя до блеска лакировали рельсы, шпалы и темно-синие крыши вагонов отошедшего экспресса наместника, скрывающиеся в густом, буром облаке паровозного дыма…

"Вот так. Как тогда, во Владике… Что поделать, женщины обычно ставят перед нами один и тот же вопрос самим фактом своего существования. И их к нам благосклонного внимания. Только каким должен быть мужской ответ? Адмиральский, в частности? Да, простым! Работать надо, черт подери! РАБОТАТЬ. СЛУЖИТЬ. А не перья распушать веером и с соперниками грудью в груди биться. Ум и Дело должны у мужчины всегда стоять впереди гормонов… Некогда грустить. Ну, разве, еще лишь одну минуточку…

Кстати, про «грудью в груди». Не забыть бы намекнуть кому надо, что в здешнем дуэльном кодексе порылся один, на мой взгляд, критический изъян. Надо бы, чтобы господа аристократы решали все споры относительно дам методом тесного общения на ринге при стечении всего полкового или корабельного бомонда. Нефиг нам сокращать офицерское поголовье в преддверии Великой войны из-за юбочных вопросов. Как только на суде чести всплывает шлейф женских духов в любых вариантах: битте, сударики мои, к мордобою. Никаких вам пистолей, шпаг и канделябров. А за вызовы под формальными предлогами, за чем те же юбки скрываются, деклассировать к чертовой бабушке! Хитреньких подлецов в сливках общества и без того хватает…"

* * *

Долго ностальгировать, печально глядя вслед поезду, вновь уносящему Оксу в неизвестность, Петровичу не пришлось. Как и насладиться вдосталь острым, щемящим ощущением дежавю не получилось: его уже заждались. Для перемещения в пространстве до Архангельского, князь Юсупов предпочел варианту «в коляске через Садовое, вкруг Кремля, до Поклонной и дальше, за Кунцево», вариант «паровозиком до Павшина». Так быстрее, теплее, суше и по дороге можно перекусить. Сплошные плюсы, короче. Причем, для всех очевидные. А для Петровича — еще и менее волнительно. Созерцание бытовых реалий Первопрестольной начала 20-го века душевного комфорта ему точно на добавило бы.

На его счастье, супруг сиятельной красавицы Зинаиды, которую в окружении Императрицы все так и звали — «Сияние», от идеи экипажно-гужевой экскурсии через весь город предусмотрительно отказался. Благо система передаточных железных дорог Москвы предлагала более быстрый и комфортный способ добраться до их родовой усадьбы. За что спасибо надо было сказать шефу Юсупова: добрая половина этих путей, связывающих вокзалы и подходящие к ним железнодорожные магистрали, была проложена совсем недавно, в бытность Сергея Александровича на Московском хозяйстве. Не Сталинское метро, конечно, но тоже сделано было с умом, «на вырост», так сказать…

Небольшой, ухоженный, сверкающий хромом и полированной медью локомотивчик был «запряжен» в пару темно-зеленых вагонов с имперскими орлами на дверях. Багаж Руднева и его спутников отправился в первый, где, судя по всему, были спальные места и помещения для прислуги. Второй, куда поднялись гости и сопровождающие — а таковых оказалось четверо: кроме самого Феликса Феликсовича еще два улыбчивых армейских офицера с аксельбантами и стройный, одетый с иголочки юноша в штатском — оказался салон-вагоном. На столах ожидало шампанское во льду, разнообразные закуски, а отдельная уютная курительная с двумя роскошными диванами, на случай необходимости кому-то с кем-то переговорить с глазу на глаз, давала возможность комфортного, приватного общения без помех для остальных пассажиров.

Подняв бокал-другой за встречу и знакомство, общество обменивалось последними новостями и шутками, когда Феликс Феликсович с извинениями перед офицерами пригласил Руднева «пошушукаться о делах наших грешных». И выразительно нахмурив брови, поманил за собой пока не известного Петровичу молодого человека, который присоединился к группе встречавших германского принца и его свиту позже момента официальных представлений.

Когда дверь конфиденс-купе бесшумно скользнув по роликам отделила их от остальной компании, князь Юсупов любезно пригласил Руднева присесть напротив него, у окна, а на долю загадочного юноши досталась лишь холодная фраза: «А ты постой пока…»

«Вот так вот. Интрига, однако… Только вряд ли перед нами сейчас кандидат на "неожиданную, радостную встречу».

— Любезный граф Всеволод Федорович, вижу, Вы несколько удивлены, не так ли? И я тоже удивлен. Необязательностью и безответственностью кое-кого… Увы, женщины обожают баловать своих чад и безрассудно ограничивать отцов в праве на правильное воспитание сыновей. Короче, разрешите мне представить Вам этого вот… этого… бессовестного лоботряса, — Юсупов, тяжело роняя слова, сурово сверкнул взглядом, но Петровичу уже было понятно, что разгневанность эта явно напускная, — моего старшего отпрыска. Своими театральными фортелями деятельно и старательно позорящего фамилию. Прошу любить и жаловать, как говорится… Николай Юсупов…

И не делай мне тут обиженные глаза, пожалуйста! Немцы — немцами, Бог бы и с ними. Но как ты сподобился опоздать на встречу графа Руднева-Владивостокского⁉ Нашего героя — спасителя Отечества! И где ты был с утра, вообще⁈ Или опять у коляски твоей все колеса внезапно поотлетали? Во времена твоего деда за такое с кучера шкуру бы спустили!

— Папа… Ну, ты же знаешь здешние московские брусчатки. А уж после таких дождей… и все остальное…

— Что «остальное»? Или хочешь сказать, что Сергей Александрович, и мы вместе с ним, не трудимся денно и нощно для того, чтобы из этого восточно-палестинского базара и его хаотичного человекосплетения сделать приличный Державный город с благоденствующим населением? И не из-за метаний ли по городу под этим потопом библейским он слег неделю назад с температурой под сорок?

— Великий князь, несомненно, подхватил эту мерзкую инфлюэнцу. Как я недавно в столице. Может, даже от вас с матушкой он и заразился, кстати. Вы ведь сами только недавно, как вполне от хвори оправились.

— Господи… Он еще и в медицине теперь разбирается! Николай, хватит перечить отцу во всем! Или не мы вместе с Сергеем Александровичем промокли до нитки, когда он лично помчался разбираться из-за чего встала главная насосная станция городской канализации в такой безумный ливень? Хотя, тебе ведь грешные и грязные дела земные не интересны, только Мельпомены да Талии всякие-разные. Эх, и когда же ты у меня повзрослеешь, наконец?..

— Но, папа, я же не свое мнение в данном случае высказал. Это Миша так полагает, поскольку все симптомы у Сергея Александровича он нашел позавчера те же самые, что и у меня были. А вы с матушкой просто переболели в легкой форме.

— Симптомы… Ты у меня так скоро и по латыни стрекотать начнешь. Как говорится: с кем поведешься, от того наберешься. И, кстати, не Миша, а Михаил Лаврентьевич. Ибо он не просто лекарь, хоть и прекрасный, а военно-морской адъютант Государя. Дружба дружбой, но уважение к должности — прежде всего, сколько раз я тебе говорил?

Эх, Николенька, ну почему всегда, всегда-то ты попереди паровоза? — сменив гнев на милость Юсупов тепло улыбнулся, и в этой сдержанной улыбке высветилась вся отеческая любовь и нежность к своему первенцу, — Взял и разболтал Всеволоду Федоровичу нашу секретную тайну, что его старый боевой товарищ у нас сейчас гостит… Думали, Вам, мой дорогой граф, приятным сюрпризом будет встреча с Вашим корабельным врачом, но, увы, веселой неожиданности теперь не получается, — Юсупов со вздохом развел руками, — Однако, надеюсь, что встречи с другими нашими гостями, и вообще, собравшееся общество, доставят Вам удовольствие в общении.

— А я, между прочим, и не говорил, что он у нас сейчас в Архангельском… — с притворным подобострастием потупив взор, в полголоса протянул самый богатый после малыша Алексея Николаевича наследник России.

— Что?.. Стало быть, это я сам проболтался? Так получается? — Юсупов старший озадаченно перевел удивленный взгляд с сына на улыбающегося Руднева, — Ну, да. Конфузия-с организовалась…

— Михаила Лаврентьевича мне, безусловно, приятно будет увидеть. Знаю, как высоко нынче взлетел наш бывший младший лекарь, но не сомневаюсь, все это — по заслугам. В бою он вел себя более чем достойно… Однако, Феликс Феликсович, раз уж сказали «А», будьте любезны говорить и «Б»: кого еще Вы собрали сегодня под Вашей гостеприимной крышей?

— Жаль, что не получилось приехать у Великого князя с Елисафетой Федоровной. Пока у него все еще скачет температура, а она у постели супруга почти неотлучно. Но, как Михаил Лаврентьевич нас клятвенно заверил, кризис в болезни миновал, и Сергей Александрович идет на поправку. У нас сейчас из гостей Великая княгиня Ольга Александровна, наши добрые и давние друзья граф Илларион Иванович Воронцов-Дашков с его сыном Илларионом, и главный инспектор кораблестроения Николай Евлампиевич Кутейников с помощником, Эрастом Евгеньевичем Гуляевым.

— Понятно. Стало быть, я угодил с корабля прямиком на бал… — весело усмехнулся Петрович, а у самого на душе скреблись все кошки мира. Ибо это был не «бал», а самая форменная «экзаменационная комиссия». Причем по двум дисциплинам. Типа, назовем их так: основ внутренней политики Российской империи и военно-морской и инженерной профпригодности.

«Понятно: „Священная дружина“ потребует немедленного ответа на свои предложения озвученные мне Безобразовым в Иркутске, а „старики“ из-под Шпица желают задать понятный вопрос: „ты каков будешь: с нами или против нас“? И само собой, оба деятеля в фаворе у Алексея Александровича. Веселуха начинается, короче. Не дали ведь даже до Питера добраться…»

— Увы, бала мы не планировали, только дружеские посиделки в узком кругу, — оценив шутку юмора развел руками Юсупов, — Кутейников с Гуляевым, кстати, Вас специально намеревались ожидать в Москве на вокзале. Но Банщиков позавчера в Кремле встретил Николая Евлампьевича в приемной Сергея Александровича, главный корабел намеревался представиться ему. Вот только с аудиенцией, увы, не получилось. Во-первых, Великий князь еще не встает, а во-вторых, как только Миша его увидел, тотчас же заставил измерить температуру. Врачебный глаз, он на хворобу наметан. У Кутейникова выяснилась легкая форма той же самой болячки, которая и у моей супруги была. Мы его сразу забрали к себе, так что теперь чихает и кашляет в отдельных апартаментах. Только Вам к нему без марлевой маски на носу вход будет воспрещен. Как и всем. Банщиков иначе не пустит.

— Хм. Не пустит… А если я ему прикажу, по старой памяти? — саркастически хмыкнул Петрович.

— Значит, мы все Вас не пустим, Вы нам здоровый и полный сил нужны. Эта дрянь тут за февраль и весну всех почти друзей и знакомых перебрала. Слава Богу и Михаилу Лаврентьевичу с его уколами, никто из ближнего круга не скончался, но приятного ничего в том, как из тебя с кашлем куски бронхов вылетают, нет-с… Да-с, знаете-ли.

— Не волнуйтесь. Конечно, врачебные предписания для меня закон. Да, и понятно все: зараза, она, и есть зараза. А меня в Кронштадте еще ждет семья, так что буду осторожен, не волнуйтесь… Кстати, Кутейников с Гуляевым не обмолвились, с каким именно вопросом или вопросами решили они меня в Москве перехватить, не дожидаясь, пока окажусь в Питере? Что за пожар такой под Шпицем нашим случился?

— Насколько я могу судить о ваших флотских делах, а Вы ведь у них на МТК Государем назначены, как я понял, их волнует Ваше непредвзятое мнение по новым военным судам, которые предлагает строить Степан Осипович Макаров. Там в них что-то прямо такое новое и удивительное, что всех в Адмиралтействе перевозбудило. Аж дым пошел… Но только точно я Вам все равно ничего не скажу, Всеволод Федорович, поскольку, чем броненосец от миноносца кроме размера отличается, особо не разбираюсь. Тут они Вам сами все пускай растолковывают и показывают, я в этих чертежах их все равно ничего не понял, как и Илларион Иванович. Мы ведь все больше по лошадкам… — беззаботно рассмеялся Юсупов.

* * *

«Макаровские прожекты, говоришь… Как знать, как знать. С этим как раз можно было и не торопится. Сдается мне, далеко не главная тема наше будущее "железо». И то, что старик Кутейников загрипповал, аж до постельного режима, с этим мне свезло. Потому как, в отличие от нашего главного строителя, его помощника Гуляева я знаю неплохо, альтер-эго соврать не даст. Не зря память услужливо подкидывает воспоминания про наши бдения на «Гангуте». В бытность мою, Всеволода то есть, старшим офицером на том, пардон, редкостном убожестве типа «одна пушка, одна труба, одно недоразумение» не раз общались в период приемо-сдаточных испытаний с его главным проектировщиком. Кем господин Гуляев и являлся.

Конечно, пароход тот был несуразен и ущербен. Но не тем он был плох, что потонул, чиркнув днищем о камень буквально ввиду берега. Здесь, на мой взгляд, к командиру, к офицерам больше вопросов, чем к корабелам. И, слава Богу, при том несчастье я не при делах, мой-то Всеволод в это время уже на «Гангуте» не служил. Редкостно несуразен же и ущербен кораблик этот был по самой своей природе, явившись ублюдочным порождением нашей столь любимой «экономии». Мысль о которой посещает высокие кабинеты Морведа в моменты, когда, например, становится ясно, что выделенных казной на три полноценных броненосца денюжек хватит ровно на два с половиной.

Ясное дело, вопрос встает не о том, как найти и покарать виновных в исчезновении шестой части общей сметы, а как за полцены сварганить третий броненосец для Царя-батюшки, чтоб не заругал любимого младшОго братца за… ма-сенький недосмотр, так скажем… Удивительно в данном случае другое. Как вообще исхитрился Гуляев вписать в прокрустово ложе шести с половиной тысяч тонн водоизмещения двенадцатидюймовку в бронебашне, да еще и главный пояс в шестнадцать дюймов, обеспечив это все еще и мощным тараном, скоростью при форсировке машин до четырнадцати узлов, и неплохой для таранного броненосца маневренностью⁈

Между прочим, как кораблестроитель Эраст Евгеньевич был талантлив и прозорлив. Это отмечал еще адмирал Попов, которому тот в свои молодые годы помогал проектировать и строить круглые броненосные батареи для защиты портов Черного моря. Да, да! Те самые, только ленивыми у нас не оплеванные «Поповки». При этом признанные британскими инженерами «умным и изящным решением», «практически идеальными орудийными платформами» и т.п. Кстати, в этих определениях от «патентованных» кораблестроителей не было ни капли сарказма. Ведь для предельно узкой задачи момента — охране от нападения турецких броненосцев рейдов Севастополя и Одессы — при весьма стесненных средствах на создание, ограниченных технических возможностях и предельно сжатых сроках постройки, эти боевые суда получились не только полностью соответствующими техзаданию, главное — они УСПЕЛИ к своей войне.

И пусть экстравагантные броненосцы береговой обороны адмирала Попова безнадежно устарели буквально через десять лет, свою роль они выполнили. Тому же, что боевое значение они утратили столь быстро, есть два объяснения: в первую очередь это произошло вследствие научно-технологической революции, а еще того, что русский Черноморский флот начал преобразовываться из прибрежного, оборонительного, в сугубо наступательный, с «прицелом» на Проливы. «Поповкам» в нем места уже не было. Однако-ж, в войну 1877-го года турецкая броненосная эскадра к нашим портам не сунулась. И не только Макарову с его «Константином» и минными катерами благодаря, но и двум парам способных пробить бронепояс любого выстроенного на английских верфях «турка», мощных самоходных пушек по имени «Новгород» и «Вице-адмирал Попов», бросивших якоря на Одесском рейде. Вот вам, джентльмены, концепция «флит ин бин» в оборонительном варианте на практике.

Нужно отметить, что Гуляев, как кораблестроитель, в принципе был мастером «впихивать невпихуемое». Сиречь мощные пушки и броню в мизерное водоизмещение. Потому и остался в истории в первую очередь как разработчик небольших, мелкосидящих броненосцев береговой обороны. Среди которых, кстати, были и бесспорно удачные корабли типа «Адмирал Ушаков». Но главное: он первым в мире предложил концепцию построения противоминной и противоторпедной защиты подводной части корабля в виде системы продольных переборок и ячеистых отсеков. Так что все созданные после этого конструкции ПТЗ были лишь той или иной модификацией идей Эраста Евгеньевича…

«Воспоминания воспоминаниями, а переговорить с Гуляевым приватно до посещения болящего Кутейникова необходимо. Если то, что о нем помнит Всеволод верно, человек он добродушный, говорливый и павлинистый. Разговорить его дело не хитрое, военные тайны "Двора Дяди Алеши» выложит как вскрытый флешь-рояль. И еще: он ведь у нас явный англофил. Водит давнюю дружескую переписку с господами Ридом, Барнаби и Уайтом. Причем, трио этих экс-директоров военного кораблестроения Британской империи между собой общается как кошки с собаками, поливая друг друга помоями через прессу или через кафедру Парламента, а с творцом русских броненедомерков они приятельствуют охотно. Доверительные отношения Гуляев поддерживает также с Альфредом Ярроу, с Джоном Торникрофтом и работающим у последнего сыном вышеупомянутого Натаниеля Барнаби, Сиднеем, специалистом в области расчета быстроходных гребных винтов.

Может, он просто человек такой хороший, компанейский и неконфликтный, познавший всю прелесть тонкого английского юмора во время двухгодичного обучения в Кенсингтоне? Или через него удобно нужную инфу из-под Шпица качать, а нам сюда дезу сливать? Кстати, нюансик. Василию на заметку… Правда, сегодня формально уже не при делах и Эдвард Рид, и старший Барнаби, и Уильям Уайт. Все трое. Но это не суть важно. Англия, она штучка такая… интересная. Особенно, если историю появления на свет наших «перекрейсеров-недоброненосцев» типа «Пересвет» держать в уме, к которой наш помощник Главного инспектора кораблестроения ручку-то свою приложил."

* * *

У чистенького, свежевыкрашенного в весенний, светло-зеленый тон дебаркадера станции Павшино, прибывших ожидала кавалькада транспортных средств, отражавшая своим неоднородным составом всю суть момента перелома эпох. Кроме двух запряженных великолепными четверками гнедых, массивных карет, готовых с высшим комфортом века ушедшего принять четверых пассажиров каждая, здесь же стояла пара длинных, поблескивающих хромом радиаторов и лаком кузовов-ландо авто, явно итальянского или французского происхождения. Как выяснилось через пару минут, это и были итальянцы: лишь слегка различающиеся между собой в незначительных деталях «Фиаты», сделанные по специальному заказу Юсуповых на базе знаменитой гоночной «Корсы».

Кожаный, складывающийся верх машин должен был довольно сносно защищать от непогоды оба их сиденья, что было весьма кстати, поскольку косой, проливной дождь зарядил с новой силой. Но боковых стекол до крыши у первых ласточек нового, «автомобильного» века предусмотрено не было. При езде с ветерком под таким ливнем с комфортом для шофера и пассажиров здесь было похуже, чем в наглухо укупоренных каретах. Однако гаражные Юсуповых были предусмотрительны и все «седоки» стальных коней еще в вестибюле станции были облачены в длинные дождевики с капюшонами. При этом Николай Феликсович получил от одного из встречавших шлем с очками, а также длинные краги — непременный атрибут водителей для быстрой езды.

— Ну, что, папА? Помчали?.. Только Вы с Всеволодом Федоровичем на заднее сиденье садитесь, а то снова скомандуешь как тогда: «Налево крути!» А пальцем в стекло ткнешь направо.

— Ты, смотри у меня, в канаву нас не опрокинь, шутник. И поспешай медленно, чтобы экипажи не отстали, не одни едем.

— Господа хорошие, не волнуйтесь, доставим вас в лучшем виде! За брызги грязные токмо уж не обессудьте: погода-с… Айн момент! Сей секунд и подъедем-с! — подражая приторно-подобострастному голосу столичного извозчика-лихача, задорно хохотнул молодой Юсупов. И перепрыгивая через лужи, резво поскакал к темно-серому «Фиату» с разделенным на семь полей гербом-щитом главы самого состоятельного семейства в России, после Романовых, конечно, на передней дверце. На нем теснились и всадник-степняк, и тугой татарский лук, и мусульманский полумесяц, и черный державный двуглавый орел Империи, и что-то еще, чего Петрович толком не успел рассмотреть, забираясь на высокий, чуть поскрипывающий пружинами диван за спиной щелкающего какими-то рычажками под рулем Николая…

* * *

Где-то впереди деловито, утробно урчал мотор. Кузов авто надежно покачивался на мощных рессорах. По сторонам дороги в туманной сетке дождя перемежались высокие стены роскошного леса, поля, луговины, какие-то длинные хозяйственные постройки, жилые избы. Несколько раз в просветах слева мелькала иссиня-серая водная поверхность Павшинской поймы. Младший Юсупов периодически цепляясь правым локтем за углы чемоданов, пристроенных рядом с ним на пассажирском месте, деловито крутил баранку, объезжая ямы и выбоины, образовавшиеся на дороге после зимы… А Петровича надирал вопрос. Который ему безумно хотелось задать Феликсу Феликсовичу едва ли не с первого момента их знакомства.

Безусловно, по логике, он его не должен был задавать. Вообще. Как в силу практической бессмысленности, так и ввиду его явной, незамутненной бестактности, предосудительной для кого угодно, а уж для новоиспеченного графа, тем более. Но… чертовски надирало! А когда у Карпышева случался зуд дурного любопытства под мантией, долго ему он сопротивляться не мог, хотя и честно пытался. Увы, случайно оброненная Гревеницем себе под нос фраза: «Вы только посмотрите, и сам хозяин садов Семирамиды в Архангельском стоит во первых рядах встречающих», засела на подкорочке как зловредный, вирусный спам на харде.

— Феликс Феликсович… Вы не оскорбитесь, если я задам Вам один очень личный, даже интимный вопрос?

— Интимный? Да, ради Бога! — Юсупов, чуть приподняв капюшон, сверкнул на Петровича добродушной улыбкой во все свои тридцать два великолепных зуба, — Какие могут быть обиды, и мы же тет-а-тет беседуем.

— Скажите, князь, а Вам НРАВИТСЯ быть хозяином Русского Версаля?

— Хм… А Вы действительно очень интересный человек, Всеволод Федорович. Очень… Знаете, я ведь сам себя не один раз спрашивал об этом. Но из всех моих друзей, знакомых и близких именно так, чтобы про НРАВИТСЯ ли, этот вопрос задали мне лишь Вы, — Юсупов задумчиво, изучающе посмотрел Рудневу прямо в глаза. И во взгляде этом Петрович почувствовал совсем не то, что обычно подходит под клише тупого солдафона-красавчика, которому в юности повезло охмурить на балу богатую наследницу. Рядом с ним сидел исполненный внутреннего такта человек недюженного и зрелого ума, прекрасно сознающий свое место в этой жизни, со всеми его сильными и слабыми сторонами, возможностями и уязвимостями, — Ну, что же. Значит, Вам первому и предстоит выслушать на него мой ответ. Не уверен только, успею ли до Архангельского, но вариант «Да» или «Нет» не устроит ни Вас, ни меня, не так ли?

Конечно, многим директорам музеев искренне и всецело нравится то, чем они заведуют. Но я не принадлежу к этой весьма достойной и уважаемой мною, кстати, породе. То, к чему лично у меня действительно лежит душа в Архангельском, это те несколько комнат на втором этаже, в которых мы с семьей живем, библиотека, сад яблоневый и театр Гонзага. Жаль, не все декорации от великого итальянца там сохранились, но мы с Николенькой подумываем о том, чтобы их восстановить. Что же касается картин, прочей скульптуры, лепнины и фонтанов… все-таки, это не мое. Более приземленный я человек, что ли — князь Феликс в сердцах вздохнул, — Истинное же мое сокровище, непреходящая ценность земная и небесная — моя обожаемая женушка и мои мальчишки. За них отдам не думая все, что имею. И жизнь, если судьба так вопрос поставит. Поставит так, что жить мне с ними в гарнизонной квартирке? Что-ж… тоже роптать не стану.

А если уж совсем на откровенность, за последний год, знаете, в чем я самое большое удовлетворение получил? В том, что мы из Москвы смогли так организовать дело охраны и порядка на Сибирском пути до Урала, что ничего близко подобного подлости поляков у Байкала в нашей зоне ответственности не стряслось. Вы знаете, что именно на Сергея Александровича Государь ответственность за эту часть магистрали возложил? Не слышали?.. Хотя, конечно, у Вас и своих забот на флоте было выше головы, не мудрено…

Худо ли, бедно ли, свою скромную лепту в победу на Дальнем Востоке мы с Великим князем внесли. Пришлось взнуздать некоторых ретивых, по железнодорожному ведомству. Без этого двадцати «длинных» пар в сутки минимально не было бы. Конечно, это все не сильно извиняет меня в глазах Ваших, что не пришлось мне прибыть в действующую армию лично… Но одних рапортов только… — Юсупов огорченно махнул рукой, — Лишь бумагу зря изводил. Не дозволил Государь. По уму-то, оно, понятно все, ведь у Сергея Александровича не лады со здоровьем: ногами, глазами и кулаком мне ему служить приходилось. От Москвы до Перми за военное время раз двенадцать мотался, если не больше. Но, все-таки, жаль…

Ну, вот мы уже почти и дома… Коля, погуди-ка, мой дорогой, погромче, пусть скорее отворяют, — Юсупов потеребил сына за плечо, и повысив голос до командирского, чтобы его можно было расслышать через громогласную какофонию кваканий и кряканий клаксона, обращаясь к Рудневу, добавил, — Раньше, Всеволод Федорович, главные подъездные ворота днем у нас всегда открыты были. Когда заварилась каша на Дальнем Востоке, и, вдобавок еще, террористы наши доморощенные закопошились, Государь разослал губернаторам циркуляр, крепко гайки затянувший и по охране, и по секретным всем делам. Когда же вы у Токио дела свои завершили, Сергей Александрович запросил отмену. Но в ответ из Питера пришла телеграмма с указанием: «режим сохраняется до особого распоряжения Председателя ИССП». Распоряжения такового до сих пор нет, так что про прежнюю вольницу пока лишь одни воспоминания.

— Но это вполне переносимые неудобства, надо думать?

— Конечно… Кстати, вот мы и подъезжаем. Рады приветствовать Вас и Ваших офицеров, как самых дорогих для нас гостей!

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Иркутск – Москва

Content

Иркутск — Москва

Аннотация, Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Nota bene